Мика Ртуть

Дети грозы. Книга 6. Бумажные крылья

Глава 1. Слуга мертвого бога

…вырастет из косточки дерево Силь, соединяющее землю и небо. И не приблизится к священному дереву неверный, упадет и не сможет идти — так узнаешь ты, кто любит меня, а кто таит зло и почитает ложных богов. Не примет земля воды лжеца, вора и убийцы, и так узнаешь ты виновного перед законом. Через девять дней зацветет дерево и принесет плоды. Дай один плод мальчику из семьи своей, и станет тот мальчик голосом моим. Береги его, слушай, что скажет он, и делай по слову его. А когда умрет он, принеси к дереву и закопай под корнями — возродится он в плодах Силь, и стану я снова говорить голосом его…

Последнее Слово Карума

617 год Исхода, середина лета. Полуденная Марка, остров Черепахи

Ниме сен Акану

— Прими молитвы мои, о Истинный! — срывающимся голосом попросил рыбак и наклонил кувшин над корнями мертвой груши.

Ниме Акану затаил дыхание вместе со всеми, кто наблюдал за древним ритуалом: Старейшим, тремя молодыми жрецами и полудюжиной простолюдинов с кувшинами.

Вода звонко ударилась о сухую землю и ручейком побежала прочь, за пределы обозначенного замшелыми камнями круга. Ветер, пахнущий морем и ладаном, насмешливо засвистел в голых ветвях. Простолюдины выдохнули — со страхом и облегчением.

— Я ни в чем не провинился перед тобой! — В глазах рыбака блеснули слезы, когда он обернулся к Старейшему. — Я не знал!

Старейший молчал, прикрыв выцветшие глаза и опираясь на посох, такой же черный и неподвижный, как священное дерево. Трое молодых жрецов схватили рыбака и поволокли к обрыву. Простолюдины, взошедшие на рассвете на гору Карум-де, благоговейно замерли: суд вершится. Кто-то прошептал, успокаивая себя:

— Божий суд справедлив…

— Смилуйся, Истинный! Я не винова-а!.. — причитания рыбака превратились в крик, и крик падал и падал, пока не оборвался далеко внизу ударом и плеском.

Вода из треснутого рыбацкого кувшина все лилась на землю у корней и стекала прочь — дерево Силь не приняло жертвы.

Чем провинился рыбак, Ниме Акану не знал: Старейший не счел нужным просветить своего верного шпиона. Зато не поленился напомнить, что бывает с теми, чья служба не угодна единственному живому богу Полуденной Марки: Старейшему жрецу Истинного.

Только когда кувшин рыбака опустел, Ниме оторвал взгляд от единственного бутона на обращенной к востоку ветви груши и повернулся к Старейшему. В нос снова ударило ладаном: за восемь лет отсутствия на островах он отвык от всепроникающего запаха, угодного Истинному. Тлен и ладан. Родина…

— Пора, сын мой. — По бледным губам Старейшего скользнула улыбка. — Истинный ждет.

На Старейшем был циу из козьей шерсти, воплощение скромности и благочестия, но — черного цвета, дозволенного лишь Высочайшим и жрецам. Его полы развевались вокруг худых ног и хлопали на ветру, как упущенный парус. Казалось, сухонького старичка сейчас унесет в небо, и лишь высокий посох, словно вросший в скалу, помогает ему удержаться на земле.

— Благодарю тебя, отец мой.

Ниме поклонился, проведя рукой по вышитому мечу на левой стороне циу. Его одеяние из шелка было самого темного цвета, почти как ночное небо, но не черным.

Старейший выглядел в точности как всегда — сколько Ниме себя помнил, он не менялся. Ничто не менялось здесь, в стране мертвого бога. Чайки над морем все плакали над судьбой рыбака. Старейший шептал благословение. Ниме почтительно внимал.

Дослушав, он выпрямился и неспешно приблизился к дереву. Все веточки были целы, ни одна не обломилась за тысячу лет. Ладан. Тяжелый и сладкий запах смерти. Блеск акульего клея — каждое полнолуние, когда ночью светло, жрецы покрывают дерево слоем прочным, как алмаз. Запаха клея не различить за ладаном, а блеск… что блеск, если людям нужно чудо? Никто не увидит, что бутон священного дерева Силь сделан из шелка, а увидит — промолчит. Обрыв над Красной бухтой вот он, рядом.

Сохраняя благочестивое выражение лица, Ниме обошел дерево и осторожно наклонил кувшин. Вода полилась тонкой струйкой, сразу впитываясь в землю. Ниме лил осторожно, чтобы не попасть на масляно отблескивающие участки, оставшиеся там, где земли коснулась вода из кувшина рыбака. Состава той жидкости, что жрецы капают в кувшины «виновным», он не знал, зато был уверен, что сегодня его вода чиста. Старейшему нет смысла вызывать его с континента, не дождавшись выполнения задания, чтобы убить. Нерационально. А Старейший никогда ничего не делает зря.

Последняя капля впиталась, Ниме выпрямился и глубоко вдохнул сладкий холодный воздух. Шпион еще нужен Старейшему, забери его Хисс. Хисс? Ниме спрятал усмешку. Полжизни на континенте не прошли даром.

— Ты нужен Истинному, — одними губами шепнул Старейший. Острые зубы сверкнули на смуглом, похожем на сушеный чернослив лице. — Идем, сын мой, тебе…

Старейший отвернулся, не окончив фразы, и направился к опоре канатной дороги. Мертвый бог требовал, чтобы каждый нес воду для полива священного дерева сам и поднимался на вершину своими ногами, но ничего не говорил о спуске.

Вслед за жрецом Ниме залез в гондолу, сел на низкую лавку и взялся за бортик. Привычный с детства пейзаж всякий раз заставлял его затаить дыхание. Мертвый бог выбрал для переселения с Дымной Горы самое красивое место в мире: спину Черепахи, центрального острова архипелага Акулий Плавник. Отсюда острова, разбросанные по синей глади, казались изумрудами причудливой формы, оправленными в золото пляжей и украшенными вкраплениями бирюзы — озерами и лагунами. Сотни кораблей-игрушек сновали по морскому шелку, на палубах суетились человечки. У подножия горы Карум-де пенились сливовым и абрикосовым цветом Потаенные Сады Владетеля. Благодать!

Ниме усмехнулся. Нарядна страна мертвого бога, но мало кто знает, что у неё внутри.

— …с водой неси молитвы твои, и услышу я, — размеренно шептал Старейший слова канона: он всегда с трудом переносил гондолу, но никогда не тратил лишних двух часов на спуск по тропе в носилках. — А когда падет под ударом лжи обитель моя, приду в новый дом к детям моим…

Шепот Ниме пропускал мимо ушей — канон каждый житель Марки знает наизусть, и он не был исключением, хоть и полжизни притворялся сашмирцем. Он пытался угадать, что же Старейший захочет от него в этот раз: завербовать главу Конвента? Принести голову хмирского Дракона? До сих пор все, что обыкновенному человеку показалось бы невыполнимым, Ниме удавалось. Но он не был обыкновенным. Старший сын Высокого рода — не какой-то рыбак. Гибкий ум, первая ступень воинского искусства, удача и доля драконьей крови, что еще нужно? Да, когда-то его мать была магом воздуха. До тех пор пока Охотники не взяли корабль, на котором она путешествовала, и не надели на нее рабский ошейник, отдавший творящую силу законному владельцу — мертвому богу Каруму. Или Старейшему… не просто так он живет уже две сотни лет. А сама сашмирская красавица приглянулась наследнику рода Акану и стала послушной женой. Только Высокий может себе позволить взять в жены чужеземку, и только Высокие знают, что дети от чужеземок рождаются куда крепче, умнее и удачливее прочих, пусть и не бывают магами: вся сила принадлежит богу. Или совету Девяти.

Взгляд Ниме сам собой обратился к Старейшему. Тот сидел с закрытыми глазами и беззвучно шевелил губами. Сухие руки вцепились в борта гондолы, словно он боялся. А может быть, и в самом деле боялся, но даже свой страх использовал рационально: слабость, показанная открыто — уже сила. В этом Ниме убедился еще давно, когда добывал для Старейшего записи шаманских ритуалов. То задание стоило ему седых волос и кошмарных снов, не говоря уже об остатках веры в истинность Карума. Не может быть истинным бог, дети которого — зурги. Но мертвый бог куда лучше живого: он не обвинит своих жрецов во лжи.

Тогда Старейший обещал сделать его род не десятым, а четвертым — и Акану войдут в совет Девяти: Владетель, четыре жреца, четыре воина. Мечта пятнадцати поколений: подняться до Высших, получить право на долгую жизнь и магию. Ниме делом доказал, что он достоин. Достойнее тех бездельников, что протирают задами кресла из слоновой кости.

Единственно, не успел найти Глаз Ургаша, но ведь почти вышел на след! И тут этот вызов на острова… что надо Старейшему?

— Не гадай попусту. — Старейший скрипуче рассмеялся, седые косицы с обеих сторон от морщинистого лица затряслись, и без того узкие глаза сощурились. — Все узнаешь в свое время. Кстати, у меня подрастает любимая внучка, истинный цветок персика. Я отдам ее главе рода Акану. Через год, как ей исполнится пятнадцать.

Ниме тяжело сглотнул. Год, всего год. Отцу семьдесят, он может прожить еще десяток лет. Но глава Высочайшего рода должен быть зрел и полон сил. Сорок шесть — это прекрасный возраст для того, чтобы сесть по правую руку от Владетеля.

Тросы над головой заскрипели, гондола замедлилась и повисла рядом с открытой площадкой на каменной башне. Под ногами буйствовала бело-розовая пена Потаенных Садов: канатная дорога предназначалась лишь для жрецов и приближенных Владетеля, прочие же, включая высокородных, шли обратно пешком или могли за плату прокатиться на ослике: носилки, как и черные шелка, разрешались только Высочайшим.

Выскочив первым, Ниме подал руку Старейшему. Тот выбрался и остановился, задрав голову.

— Наш бог велик, и когда-нибудь он вернется к нам, — звонко и четко сообщил он зеленой горе с плоской вершиной и редким облакам в небе.

Ниме также звонко повторил за ним формулу веры, про себя добавив вторую часть, формулу власти: «но мы не будем его торопить, ибо негоже смертным мешать бессмертным вкушать покой, а с делами земными справимся и сами».

— Нам туда, — спустившись по винтовой лестнице, Старейший кивнул на дорожку, ведущую обратно к горе, в противоположную от дворца Владетеля сторону.

Короткая прогулка по Потаенным Садам доставила Ниме истинное наслаждение. Деревья, горки и купы бамбука расположились в видимом беспорядке, но идеальной соразмерности. Извилистые тропинки напоминали о диком лесе, манили прохладой мшистые гроты, и журчали ручьи под горбатыми мостиками. Любопытные мордочки лис выглядывали из-за камней. Пели флейты и лютни, юные девы с расписными зонтиками прогуливались по галереям над лебедиными прудами. Этой гармонии и утонченности ему так не хватало на континенте! Высокомерные маги не умеют ценить хрупкой красоты, сделанной человеческими руками.

К беседке Ниме подошел умиротворенным и просветленным. Склонился перед жизнерадостным упитанным мужчиной лет тридцати, которому две юные девы массировали ступни. На гладком желтом черепе Владетеля был вытатуирован цветок груши. Ниме дождался, пока Владетель велит ему подняться и сесть на скамеечку, жестом отошлет дев…

— Благовоспитанный юноша, — хмыкнул Владетель. — Думаешь, он справится?

— Несомненно, — кивнул жрец. — Ниме сен Акану достоит стать первым сен-хо Акану.

— Что ж, юноша… — Владетель обратил на Ниме пронзительный взгляд. — Мы довольны тем, какого союзника вы нашли нашему государству. Одно это стоит нашего благоволения. Но чтобы этот союзник был нам верен, мы должны иметь то, чего он желает.

Ниме подобрался: привезти императорскую корону? Нет, это было бы слишком… бессмысленно. Но что еще он желает? Его душой владеет лишь одна страсть — и она зовется властью.

— Я вижу твое рвение, и это похвально. — Владетель кивнул и усмехнулся. — Ты привезешь ее сюда. Ко мне. А поможет тебе вот это.

В пухлой ладони сверкнуло кольцо, массивное, золотое, с алмазом чистой воды. Тлен и ладан. Ниме невольно передернулся: ему еще не приходилось встречать амулета такой силы. Он взял протянутое кольцо, вопросительно глянул на Старейшего.

— Ты прав, Ниме, — кивнул тот. — Это моя работа, и я ею горжусь. И это тоже.

Старейший подал ему мешочек на шнурке.

Упав в мешочек, кольцо перестало источать опасный аромат. Что ж, значит, имперские маги его тоже не почуют.

— И что я должен привезти?

Владетель и Старейший переглянулись, помолчали. Затем Владетель назвал имя — но лучше бы, право слово, он потребовал украсть у императора корону.

— Деньги, мандат Божьего Ока, все будет. Что и кому ты будешь врать, не имеет значения. У тебя год, Акану. Ни днем больше. — Из голоса Владетеля исчезло добродушие, и Ниме увидел того, кем и был Владетель на самом деле: древнюю кровожадную тварь, пожирающую души. — Истинный бог вернется. Это говорю я, голос его.

Дрожь пробрала Ниме, словно он оказался снова на вершине горы, на пронизывающем ветру. Облака под ногами лизали скалы, и мертвый бог снова был жив…

— …отпразднуем свадьбу. Акану? — скрипучий голос Старейшего вернул его из наваждения. — Ты выглядишь так, словно тебе явился Карум. Нельзя столько поститься. Молодому мужчине это вредно!

Старик рассмеялся.

— Да, наш дорогой наставник прав, — улыбаясь, кивнул Владетель. — Откушай с нами, сен-хо Акану.

Узкий луч солнца, протиснувшись сквозь крышу из бамбука, осветил цветок на лысине Владетеля: очередного безымянного мальчишки, опоенного дурманом и роскошью, бездумно послушного жрецу. С чего Ниме вдруг показалось, что он — тысячелетний упырь и воплощение мертвого бога? Чушь. Привидится же такое. А называться сен-хо, оказывается, очень приятно.

Глава 2. Убийство на улице Серебряного Ландыша

Подобает слугам Моим помнить, что Я берегу их, люблю и забочусь о них. Но так же подобает слугам Моим не зевать и действовать самим, ибо наградой за слабость и лень будет гнев Мой.

Канон Полуночи

2 день журавля. Суард

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Красивого полета из окна не получилось. Крылья растаяли на третьем же взмахе, и Стриж свалился в уже знакомые кусты хмирской айвы под окнами Шуалейды.

— Проклятье, — прошипел он, выдираясь из колючек.

У сюртука оторвался рукав, сорочка превратилась в лохмотья, неудобная туфля застряла где-то в гуще ветвей, а чтобы мало не показалось, пошел мелкий холодный дождь. Содрав вторую туфлю, Стриж запустил ее в стену башни и, поминая шиса, устремился прочь от дворца. Как ни странно, Лес Фей не стал водить его кругами и морочить голову. Тропа мягко стелилась под ноги, листья одобрительно шелестели, заглушая плач дождя.

Стряхнув с лица морось, Стриж только открыл рот, чтобы помянуть шисовы наваждения в сотый раз, как обнаружил, что тропа закончилась — прямо у порога Алью Хисс. Он оглянулся на пару стриженых олеандров посреди мощеной площади, передернул плечами: удивляться чудесам — в другой раз. Если жив будет.

Черная дверь гостеприимно приотворилась, бросая на ступени теплый свет фейских груш. Из храма послышалось тихое фальшивое пение на два голоса: служки мешали фривольные песенки с Полуночным каноном. Вдруг захотелось зайти в сухое нутро храма, найти Риллаха, попросить совета — наверняка же он знает…

«Знает, что делать с отступниками», — оборвал себя Стриж.

В спину дохнуло холодом, в шелесте дождя снова послышалось что-то…

— Хватит пугать! — выплюнул Стриж, резко разворачиваясь кругом.

Кошка с диким мявом порскнула из-под куста, служка в храме замолк на мгновенье и рассмеялся. А Стриж, в несчетный раз пожелав всем кошкам, служкам, фейским лесам и сумасшедшим магам провалиться к троллям в болото, направился в ближайший переулок. Он точно знал, что делать.

Пойти к Мастеру.

Пусть Мастер не хуже Риллаха знает, что делать с отступниками, но он велел Стрижу вернуться — и Стриж возвращается. Не исполнив контракта, не избавившись от заказчика и зная, что есть третья сторона, Мастер Ткач, Стриж идет к нему. Убить или быть убитым. На все воля Хисса, не так ли?

Какова она, эта воля, гадать бесполезно. Надо действовать. Как-нибудь. Все лучше, чем оставаться игрушкой в руках этих всех…

«Эти» вспомнились совсем некстати. Вкусом губ, теплом обвивающих его рук, шепотом «мой Тигренок». Захотелось то ли завыть, то ли плюнуть на все и вернуться, пока она не проснулась, и будь что будет. Опомниться Стрижу помог поток ледяной воды, низвергнувшийся с крыши прямо перед его носом.

Вздрогнув, Стриж огляделся. Хорош слуга Хисса, не понимает, где находится! Прав Мастер: влюбленный убийца — мертвый убийца.

До дома номер шесть по улице Серебряного Ландыша оставалось не больше ста шагов. Окно кабинета на втором этаже, завешенное зелеными шторами, светилось. Мастер не изменял привычке спать не больше пяти часов в сутки, а отдыхать за чтением =Хроник. Только бы Шороха не оказалось поблизости!

Представив брата, заставшего его над трупом отца, Стриж поежился и отогнал эту мысль прочь. Мысль-перевертыш — Мастера на трупом Стрижа, он прогнал к тем же шисам в болото. Что будет, то и будет. Лишь бы гильдия больше не трогала Шуалейду.

А Шороха их дела с Мастером не касаются. Шорох ни при чем.

«Ни при чем», — согласно шепнули ветви платана, приглашая его в Тень.

Проблеск надежды непонятно на что — ведь Хисс доволен, Хисс сам зовет его в Тень! — согрел и пропал, сменившись холодной сосредоточенностью. Игры кончились. Мастер — противник не менее опасный, чем Бастерхази. И, в отличие от придворного мага, Мастер знает своего ученика как облупленного.

— Вперед, — скомандовал себе Стриж…

Нет, уже не Стриж и не Тигренок. Тот мальчишка, что любил принцессу и был готов умереть за нее, остался где-то в Лесу Фей. В Тень ступил убийца, у которого вместо сердца — Канон Полуночи.

Заказ должен быть исполнен. Так или иначе. Если Хисс желает получить смерть, он получит смерть. И если Хисс оставил Стрижу выбор, то Стриж не станет проявлять неуважения и этим выбором воспользуется.

«…подобает слугам Моим не зевать и действовать самим, ибо наградой за слабость и лень будет гнев Мой», — как наяву прозвучал голос Риллаха Черного. Голос самого Брата.

Иногда Хисс выражается более чем ясно, и плох тот мастер теней, который не слушает своего бога.

В этот раз демонические крылья не подвели. Полет к окну не был красивым — призрачную тварь никто не видел. Зато сам Стриж прекрасно различал все заклинания и ловушки, позволяющие Мастеру в своем доме спать спокойно и не опасаться незваных гостей. Вот только Стриж не был незваным гостем.

— Свои, — шепнул он, просачиваясь сквозь окно.

Настороженные нити защиты, не дрогнув, пропустили его. Сыновья Мастеру не опасны.

Диего бие Морелле сидел в кресле у горящего камина, листая толстый манускрипт и попивая красное вино из хрустального бокала. Длинные волосы с проблесками седины стягивала на лбу выцветшая полоска ткани с рунами — знак Мастера Ткача. Он всегда носил ее дома, и никогда — при посторонних. Рядом с креслом на низком столике поблескивали темная бутыль и второй бокал, пустой. Странно и непривычно: Мастер никогда не пил вина при сыновьях.

— Сегодня можно, — сказал Мастер, не поднимая глаз от книги и словно бы продолжая доверительную беседу. — Садись, Себастьяно, выпей со мной.

От этой обыденности приемный отец казался еще опаснее, хотелось убить его немедля — и бежать отсюда. Правда, не очень понятно, куда.

— Успеешь, — хмыкнул Мастер. — Ты же не откажешь наставнику в разговоре напоследок? Да, насчет Ориса не волнуйся. Мастер наш Шорох не появится до утра, Устрица До об этом позаботится.

Наконец Мастер поднял голову от книги и взглянул на Стрижа… не совсем на Стрижа, чуть левее. Ошибся на пару ладоней, не больше.

Страх отступил. Наставник не видит его, не слышит мыслей. Просто изучил его слишком хорошо. Но он не может знать о…

— Знать не могу. — Мастер пожал плечами. — Ни о том, что ты влюбился в колдунью, ни о том, что удрал от придворного мага. Но догадываюсь.

— Вот только не надо мне говорить, что догадывались, как все повернется, — с трудом заставив измененное горло произносить слова, проскрипел Стриж.

Из Тени он не вышел: умирать все еще не хотелось.

— И не собираюсь. — Мастер снова пожал плечами и поднял бокал, разглядывая вино на просвет. — Ты садись, Себастьяно. Сегодня мы не будем драться.

— Да ну?

— Я иногда могу идти против воли Хисса, но не настолько же. Твое здоровье! — Мастер отпил из бокала. — Черное бастардо тринадцатого года, неплохо Орис разбирается в винах.

Кольнуло неправильностью происходящего. Наставник не может сдаться без боя и не может рассчитывать на пощаду после того, как продал его колдунье — значит, где-то тут подвох. Засада, яд? Нет, не то. Пахнет не так. Может, Орис? Но Мастер не соврал, брата не будет до утра. Что же?

— Не доверяешь старику, и правильно. Никому не доверяй, малыш. — Отложив книгу, Мастер налил вина в оба бокала, один поставил на дальний край столика, второй снова поднял, словно готовился сказать здравицу. Но вместо того вдруг попросил, тихо и серьезно: — Не бросай брата. Седой получит Гильдию, но не успокоится, пока Орис жив.

— Вряд ли мне удастся бегать дольше, чем до утра. — Стриж потер горло, сжатое фантомным ошейником. Почему-то он вдруг успокоился и перестал бояться. Ведь раз Мастер прощается так, словно собирается умереть сам, значит… Значит, все будет так, как должно быть. — Но, быть может, Хисс отпустит из Ургаша на час-другой. Я бы сказал Седому пару слов.

— Отпустит. У меня есть для тебя кое-что. Погоди, это еще не подвох. — Мастер улыбнулся и достал из-за пазухи серебряный круг Райны на шнурке: окантовка из черненых рун почти стерлась, солнце в центре было выполнено в непривычном стиле. — Это было на тебе шестнадцать лет назад. Может, пригодится.

Взгляд Стрижа, вопреки разуму, последовал за серебряным блеском. Светлый Круг у малыша, оставленного на пороге храма Темного? Ниточка к прошлому, тайная мечта, и так не вовремя. Или вовремя: отличный способ отвлечь противника, как раз в духе убийц.

Положив круг на стол, Мастер откинулся на спинку кресла с видом полностью исполнившего свой долг человека и замолчал. Несколько мгновений Стриж напряженно ждал, сдвинувшись с линии вероятной атаки — вот сейчас, сейчас! Ну, давай же, покажи, что ты Мастер!.. Ты же знаешь, что я пришел именно за этим. За смертью.

Но наставник неторопливо отхлебывал вино, чему-то улыбался и словно забыл об ученике.

«Хорош убийца, — усмехнулся про себя Стриж, поняв, что драться наставник и в самом деле не намерен. — Седой бы на твоем месте не ждал, пока дракон яйцо снесет. Заказ, помнишь? Ошейник, тюрьма…»

Убивать все равно не хотелось. Стриж знал, что будь у Мастера выбор, тот заказ не достался бы ему. И знал, что убить придется, и Орис завтра найдет отца здесь.

— Простите, наставник, — виновато пожал плечами Стриж, выходя из Тени и присаживаясь на табурет. — Дурное дворцовое воспитание.

— Покажи хоть, что такое Воплощенный, — усмехнулся Мастер, глядя на тающий абрис крыльев за спиной Стрижа. — Я всегда считал, что это легенды Мертвой войны.

Закусив губу, чтобы не ответить какую-нибудь виноватую глупость, Стриж перетек в демоническое обличье, сам задумчиво глянул на когти, больше похожие на выкидные бандитские ножи, облизнул неудобные клыки и со вздохом вернулся обратно. Шкура Воплощенного сидела как влитая, но своя под ней отчаянно чесалась.

— Впечатляет, — кивнул Мастер. — Твое здоровье.

— Ваше… — начал Стриж и осекся. — Мягкой травы, отец.

Он покинул дом на улице Серебряного Ландыша так же тихо, как проник в него. Мастер Ткач остался сидеть в кресле у камина, задумчиво глядя вдаль. Отложенная книга, недопитый бокал вина — словно почтенный бие Морелле сам не заметил, как отошел в Сады под конец мирного домашнего вечера.

Но он заметил и даже улыбнулся Стрижу, когда Хисс принял его душу. Легко и бескровно. Короткое нажатие на яремную вену, ледяное дуновение, мягкое одобрение Бездны… и все. Гильдия осталась без Мастера Ткача. А Стриж получил свободу. По закону тот, кто убил Мастера, может либо претендовать на звание Мастера сам, либо покинуть гильдию, либо вернуться к своим обычным обязанностям — но для этого ему следует заново вписать свое имя в Книгу Тени.

Дождь перестал. Зеленая кривая луна освещала пустые улицы, неподалеку пьяные горланили о веселой вдове. Тощая собака выскочила из подворотни, сжимая в зубах такую же тощую крысу, испуганно рыкнула на Стрижа и убралась обратно. Он ухмыльнулся, насильно растягивая губы. Задрал голову и…

Свобода! Свобода, шис бы ее подрал. Интересно, а демоны Ургаша воют на луну?

Глава 3. Братья

Праздник Согласия или Дружбы Нардов отмечается в Валанте с поистине королевским размахом и длится целый месяц. Начинается праздник Согласия в первый день журавля королевским Осенним балом и народными ярмарками и гуляниями. Именно к журавлю заканчивается сезон сбора летних сельхозкультур, а сбор осеннего урожая начинается лишь со следующего месяца. Поэтому практически весь журавль добрые валантцы гуляют и привечают туристов со всей империи.

Месяц журавля по праву считается в Валанте золотым. Мягкая, в основном солнечная погода с редкими освежающими дождями, потрясающее разнообразие цветущих и плодоносящих деревьев, а самое главное — праздничные гуляния с театрализованными представлениями и знаменитые на всю Твердь бычьи скачки.

По традиции, в месяц журавля все арены, ипподромы и даже некоторые городские улицы отдаются под скачки. Начинаются они на пятый день журавля, день Большой Охоты. Именно эта дата стоит под договором, подписанным более семи веков тому назад первым королем Валанты Эстебано Кровавым Кулаком со стороны людей, королевой истинных ире Мэтиэлле Зеленой и Сигурдом Иргвином Рыжим, Первым Старейшиной Дремстора — со стороны гномов.

Путеводитель по Южному побережью

2 день журавля. Суард

Орис бие Морелле, мастер Шорох

Только перед самым рассветом Орис осторожно отцепил от себя руки спящей девицы. Вытащил из беспорядочной груды одежды свою — по крайней мере, оно было без кружева и оборок — и, надев только штаны, тихонько вылез в окно. Этой ночью Устрица До была подозрительно неугомонна: обычно засыпала до первых петухов, а тут… нет, в своей неотразимости Орис не сомневался, но доверчивый убийца — мертвый убийца. И вообще, с тех пор как Мастер отправил брата на это шисом грызенное задание, сердце было не на месте.

Орис сам себе не хотел признаться, что впервые не верит отцу. Мастер не в первый раз поручал Стрижу заказ вне столицы, но даже когда брат шел к мятежникам, Орис боялся меньше. Может быть потому, что точно знал, куда и зачем брата посылают.

Шис. Как он сразу не понял!

Орис замер, не успев продеть в рукав вторую руку. Озарение настигло слишком поздно. Вот почему Устрица так липла! Отцу надо было удалить его из дома, чтобы не мешался под ногами, когда со своего таинственного задания вернется Стриж. Урожай на заговоры, что ли? А, плевать. Брат вернулся, все прочее — хлам.

На ходу поправляя рубаху и накидывая на плечи куртку, Орис спешил по едва освещенным усталыми фонарными жуками улицам домой. Записные гуляки, празднующие полмесяца без перерыва — с Осеннего бала и Большой Охоты до Королевской Драконьей Игры, — то и дело оглашали припортовые кварталы пьяными воплями. Какой-то косой матросик, заблудившийся между двух таверн, пристал к нему с требованием поставить на тараканьих бегах. От неприятностей матросика спасла толстая девица в неглиже: услыхав звон монет, утащила пьянчужку в ближний бордель.

До дома номер шесть по улице Серебряного Ландыша Орис добрался, когда небо над крышами приобрело цвет нижних юбок Устрицы: розовый с золотым кружевом облаков. Окно отцовского кабинета светилось. Поздновато, обычно в это время Мастер спит. Наверняка брат там. Вот же заговорщики!

Мысль о том, что у отца может быть вовсе не Стриж, Орис от себя гнал. Брату пора домой, за такой срок можно обернуться до Мадариса и обратно. Наверняка он!

Отворив дверь своим ключом, Орис взбежал на второй этаж, по привычке бесшумно. Остановился перед кабинетом, прислушался. Ни звука. Постучал. От прикосновения дверь с грохотом свалилась внутрь. Стол, стулья, шкафы — все было перевернуто, разломано и перепачкано влажно-красным. Над полем боя висел железистый запах, который не спутать ни с чем. А на заляпанном ковре валялась полоска ткани с рунами, знак Мастера Ткача.

Наверное, впервые Ориса затошнило от вида и запаха крови. Не надо было звать мага, чтобы понять, чья это кровь: отец никому и никогда бы не позволил устроить в своем кабинете такое, если бы был жив. Но почему дома тишина? Где мама?

Орис бросился по коридору к материнской спальне. Вокруг было чисто, тихо, словно ничего не случилось. И мать спала, подложив ладонь под щеку и чему-то улыбаясь. Отца, как Орис втайне от себя надеялся, рядом с ней не было — как не было нигде в доме. Набранные этим летом мальчишки-ученики спали как сурки, слегка попахивая гоблиновой травкой. Подземная галерея, ведущая в контору на улице Ткачей, была заперта на замок с этой стороны. И никаких следов: посторонних в доме не было по меньшей мере с середины дня, кровь — только в кабинете.

«Стриж? Нет, не может быть! Брат не мог. Может, Седой? Но как? И где тело? Багдыть!»

Орис бросился к двери: искать Стрижа, звать Махшура, хоть что-то делать, но вспомнил о матери. Нельзя, чтобы она это видела. Надо убрать… или нет, надо, чтобы Риллах Черный увидел как есть. А мама пусть спит пока.

Рюмку сонной настойки мама выпила, не задавая вопросов. Только глянула на сына, вздохнула — и уснула до вечера. А Орис на мгновенье застыл, решая, найти сначала Стрижа, Махшура или Риллаха? Однорукий бывший гробовщик, помощник отца, ближе. Всего лишь квартал по подземному ходу до конторы… Да. Сначала Махшур.

Махшур спал. Невинно, как младенец: услышал Ориса, лишь когда тот, под покровом Тени проникнув в комнату позади конторы, вежливо покашлял.

Шисом нюханный негодяй точно был ни при чем. Кривая рожа так просияла при известии о смерти Мастера, что Орис едва сдержался, чтобы тут же не свернуть Махшуру шею.

«Только дурак поддается на провокации», — вовремя вспомнились слова отца.

— Жаль, не мне удалось порвать ему глотку. — В глазах Махшура читалось искреннее сожаление, в том числе и тем, что Орис сдержался, а губы кривила мерзкая ухмылка.

— Сочувствую, — так же мерзко ухмыльнулся Орис, не подумав отвернуться, когда старый хрыч вылезал из постели и натягивал рубаху в чернильных пятнах.

— Доигрался твой папаша, — бормотал тот, рассовывая по местам арсенал и проверяя выкидные ножи в протезе левой руки. — Ставлю золотой против динга, твой братец расстарался. Мастером хочет стать. Хе. Семейка.

Черные глаза гробовщика обежали Ориса с головы до ног, узкие губы снова растянулись в ухмылке.

Злость поднялась щекотной волной: на Махшура, который что-то знал, на брата, который мог же, мог! Только он и мог справиться с Мастером Ткачом, демон Хиссов! На отца — доигрался же. Но с кем он играл? Кто бы знал…

— Не братец. — Орис пожал плечами и толкнул дверь. — Братец был со мной. Праздновали, как все честные подданные. Шис подери! Ты идешь или нет?

Он обернулся с порога и смерил Махшура коронным отцовским взглядом: так змея смотрит на лягушку, прежде чем проглотить. Гробовщик разглядывал его внимательно, словно пытался залезть в мозги. Слава Хиссу, ментального дара у убийцы не водилось и водиться не могло.

— Некуда уже спешить-то, — ровно ответил Махшур.

До самого кабинета молчали. В кабинете тоже. Махшур обнюхал все углы, вытащил откуда-то недопитую бутыль вина, осколок бокала, покачал головой, обернулся на Ориса, который стоял на пороге.

— Стриж. Некому больше.

Уверенность в тоне Махшура резанула по сердцу. Брат — нет, не мог он! Незачем Стрижу убивать Мастера. Не он!

— Риллах разберется, — бросил Орис и, развернувшись, вышел прочь.

Город просыпался. Раскрывались окна, над трубами поднимались дымки. Из пекарен доносился аромат свежего хлеба. По булыжникам бодро цокали ослики, катящие тележки молочниц, сами молочницы подмигивали и улыбались красивому парню, куда-то спешащему с утра пораньше.

Орис не видел ни улыбок, ни завлекательно покачивающихся плеч. Всю дорогу к дому маэстро Клайво он, как заклинание, твердил: не Стриж. Светлая, сделай так, чтобы это был не Стриж! Пусть его не будет дома, не будет в Суарде. Пусть он вернется завтра! Потерять в один день отца и брата — это слишком.

По запаху медовых оладий и счастливому лицу Сатифы, экономки маэстро, он сразу понял: не вышло. Не услышала Светлая молитв слуги Темного. Стриж дома.

— Где он? — вместо приветствия спросил он старуху.

— Светлого утра, бие Орис, — не замечая его грубости, радостно отозвалась она. — А я как раз оладий испекла.

— Кто там, Сатифа? — послышался из дома голос маэстро.

— Брат Себастьяно пришел, — отозвалась экономка.

— Так зови его завтракать!

— Где этот шисов дысс?

— Так спит же брат ваш, — отодвигаясь, вздохнула старуха. — Вернулся со вторыми петухами. Ох, молодость…

Не дослушав, Орис протиснулся мимо нее и взбежал на второй этаж.

Полуголый Стриж обернулся от умывальника к распахнувшейся двери, и Орис замер, словно наткнувшись на стену собственной боли. Никаких сомнений — виноватые глаза ублюдка не пытались лгать.

Не тратя времени на слова — к чему теперь слова? — Орис бросился на Стрижа. Несколько секунд они катались по полу, словно взбесившиеся коты. Трещала мебель, что-то внизу верещала Сатифа, но Орису было все равно. Он сосредоточился на одной мысли: убить! Но тело подводило, удары не достигали цели. Знакомый ритм дыхания, годами отработанные движения, даже запах соперника — привычный и родной — кричали: это не всерьез! И удары, что наносил в ответ Стриж, не отличались от сотен нанесенных раньше, когда они еще были братьями.

Бесплодную драку прервал свалившийся кувшин.

Грохот, брызги воды, летящие осколки, кровь на плече брата.

Оба вмиг вскочили — спина к спине, в поисках настоящего врага. И тут же отпрыгнули, никого постороннего не обнаружив.

— Ну? — спросил Орис, облизывая содранные костяшки пальцев.

— Что ну? Полегчало? — Стриж растянул разбитые в кровь губы.

— Почему? — Орис мягко, по-кошачьи, подступал к Стрижу.

— Надо было.

Оба хищно кружили по комнате, ни один не решался напасть.

— Ты не забыл, что он мой отец?

— Не забыл.

От холодного тона Стрижа вновь вспыхнула ярость.

— Ты… проклятый ублюдок! — выплюнул Орис и прыгнул, подминая Стрижа под себя и нанося быстрые сильные удары. Сквозь алую пелену он не сразу заметил, что брат не сопротивляется, только прикрывает локтем глаза и прячет кисти рук.

— Что не дерешься, шисов дысс? — отвесив последний удар, он отскочил на несколько шагов. — Трусишь?

— Угу. — Отняв от руку от лица, Стриж поморщился и сплюнул кровью. — Именно.

Он не спешил подниматься, словно предлагая Орису продолжить. А может быть, прийти в себя и полюбоваться на дело рук своих: на ребрах наливался синяк, ссадины на руках и груди кровоточили, волосы над левым виском слиплись и потемнели — кажется, Орис приложил братца о ножку табурета.

— Вставай, багдыр`ца.

— Хочешь добить? Давай. — Стриж поднялся и нехорошо ухмыльнулся. — Так пойдет, или ножик дать?

Он демонстративно медленно вытащил из-за спины нож — конечно, как можно было забыть, что безоружным Стриж не бывает никогда! — и метнул Орису под ноги. Доска завибрировала. Орис кинул взгляд вниз, на подрагивающую рукоять, потом на Стрижа… быстро выдернул нож, не отрывая глаз от… шисова ублюдка? Или все же брата?

— Ну? — Тот спокойно стоял напротив, опустив руки. — Или все же поговорим?

— Не о чем с тобой разговаривать.

Сжимая рукоять, Орис рассматривал Стрижа. Что-то с братом было не так. Чтобы он отказался подраться? И выглядит, как старик.

— Тебе видней.

— Ты шакалий сын. Ты убил моего отца. Ты покойник, — выговорил Орис простые и правильные слова. Но метнуть нож в беззащитное горло не мог. Ведь не увернется.

— Угу. — Стриж передернул плечами, словно в нетерпении.

— Дери тебя шис! — выдохнул Орис, бросая нож.

С чистым звоном лезвие вонзилось в стену позади Стрижа, смахнув по пути пару соломенных волосков. Как Орис и подозревал, шакалий сын и не пошевелился. Только грустно усмехнулся, напомнив шкодного мальчишку, которого за вечную улыбку до ушей дразнили лягухом.

— Будешь ты драться или нет?

— Не буду.

— Почему?

— Потому. — Отвернувшись от Ориса, Стриж намочил полотенце в умывальнике и приложил к разбитой голове. — Хочешь сдохнуть, пойди утопись. Я тебе в этом не помощник.

Орис опешил от такой наглости. Но в уголке сознания закопошилась здравая мысль: если брат справился с самим Мастером Ткачом, что для него он, Орис? На что он вообще рассчитывал, набрасываясь на Воплощенного? Не говоря уже о том, что подумать просто забыл. Видел бы отец…

— Да, наставник велел сказать, чтобы ты не вздумал перечить Седому. — Стриж продолжал промокать кровь с плеча.

— То есть?

— Он будет главой гильдии.

— Да пошел он! По закону новый Мастер — ты.

— Не выйдет. У меня… короче, сделаешь умное лицо и подтвердишь, что уважаешь выбор совета мастеров.

— Так они и поверили.

— Не твои беды.

— Ладно, с Седым разберемся потом… Стриж!

— Да?

Брат наконец обернулся, и Орис понял, что мстить больше не хочет. Дурь это, терять и отца, и брата. А вот выяснить, что же у них такое произошло, надо.

— Пойдем, что ли, завтракать? Сатифа оладий испекла. К твоему возвращению, шисов ты дысс.

Глава 4. А был ли Тигренок?

Одной из особенностей сильных шеров является непроизвольное влияние на погоду. Особенно это относится к шерам водной и воздушной стихий, принадлежащим к королевским семьям. Один из самых известных случаев такого влияния — семидневный дождь, накрывший всю территорию империи после победы над Школой Одноглазой Рыбы. Некоторые утверждают, что виной его была Ольберская королева Киллиана Стальная, ради мира в империи убившая своего возлюбленного, одного из личных учеников Ману.

Ученые отрицают возможность того, что причиной погодной аномалии послужила непосредственно смерть самого Ману, называющего себя сыном Синего Дракона.

«Общая теория стихийной магии», учебник для муниципальных школ

2 день журавля

Шуалейда шера Суардис

Она проснулась от холода. В окно задувал мокрый ветер, шуршал в ветвях каштана дождь. Остатки сна тоже были холодными и мокрыми: кривая зеленая луна, темные дома и страшная крылатая тварь, воющая посреди мостовой.

Шуалейда поежилась, не открывая глаз. Потянулась к любимому — и наткнулась на кусок металла на остывшей подушке. Не желая верить, зажмурилась. Позвала:

— Тигренок!

Никто не откликнулся, только ветер хлопнул рамой.

Шу открыла глаза, оглядела комнату, остановилась взглядом на паре вешалок: ее платье для сегодняшнего обеда висело на месте, одежда Тигренка исчезла. Под вешалкой валялись лишь шелковый платок и кружевные манжеты, оторванные от сорочки. Мальчишка… Истерический смех заворочался в груди, выплеснулся кашлем, отдался тошнотой и болью в висках. Игрушечная птичка, когда-то подаренная Даймом, разразилась щегловой трелью. Шу смахнула с лица дождевые капли и хотела улыбнуться его заботе, но губы не слушались, замерзли.

Подобрав одеяло и закутавшись, Шу сползла с кровати, подошла к вешалке, подняла оторванные манжеты, поднесла к лицу. Они пахли пылью, словно пролежали год в сундуке. Только пылью.

Она отбросила ненужную тряпку в камин, проследила, как кружева вспыхнули — веселыми желтыми бабочками. Снова оглядела комнату в поисках… чего? Она сама не знала, что ищет, пока не наткнулась на забытую в кресле гитару. Вдруг показалось, что не было никакого металла на подушке, что Тигренок где-то рядом — верно, он снова пошел за цветами? Не мог же он оставить свою любимую гитару!

Потеряв по дороге одеяло, Шу подскочила к окну, высунулась под дождь — теплый, чудный дождь! Дождь пах им, любимым, он был совсем рядом…

Туфли валялись под окном. Одна у самой стены, вторая — в поломанных кустах айвы шагах в десяти. На колючках болтался атласный рукав, трепыхались под дождем клочья батиста. По краю сознания скользнуло удивление: слишком далеко для прыжка из окна… и высоко, четвертый этаж. Он не сломал себе ничего? Может быть, ему больно и нужна помощь?

Не рассуждая о том, хочет ли он помощи от нее, Шу метнулась прочь из тела, искать его — по всему дворцу, по парку, по городским улицам…

Тигренок был на площади Единорога. В доме маэстро Клайво. И ему в самом деле было больно: треснувшее ребро, разбитый рот, рана на голове. Правда, это все не мешало ему уплетать оладьи в компании самого маэстро, какой-то старухи и парня лет двадцати. О чем они разговаривали, Шу не стала слушать. Ему весело, он дома, а злобная колдунья, которая держит менестрелей в рабстве, осталась далеко.

Не то кашель, не то смех заставил ее согнуться пополам и схватиться за подоконник, чтобы не вывалиться из окна. Дождь хлынул с новой силой, потемнело. Оторванный рукав на колючках хлопал на ветру, мечтая улететь в небо. Как сказал Дайм, ласточки не поют в неволе? Или стрижи не поют, какая разница. Пусть летит, подери его ширхаб. Прочь!

Не обращая внимания на сотрясающий ее кашель — нет, смех, это же так смешно, правда? — Шу выдернула из кустов все, что осталось от Тигренка. Туфли, рукав от камзола и клочья сорочки полетели в камин вслед за кружевами. Туда же чуть было не отправилась гитара, но в последний момент Шу остановилась. Гитара не виновата, что ее владелец — тупой троллий дысс. Менестрель нюханный.

Гитара с жалобным звоном упала обратно на кресло, а Шу — на постель. Под руку снова попался кусок мертвого металла с рунами. Мертвого и холодного. Как будет Тигренок завтра. Дурак. Какого демона он не бежит из города? Забыл, что Бастерхази положил на него глаз? Тупой троллий дысс!

Порыв вскочить, ураганом ворваться в теплую семейку маэстро и за шкирку оттащить Тигренка в безопасное место — в Хмирну? Или к себе в башню? — Шу подавила на корню. Сбежал? Ну и в болото его. Сам пусть заботится о своей безопасности, раз такой умник. А ей надо взять себя в руки и вспомнить о Дайме. Дайм… злые боги, за что ему-то досталась такая дурная возлюбленная…

Снова завернувшись в одеяло, Шу поплелась к зеркалу. Смотреть на себя она не собиралась — толку смотреть на бледное чучело? Надо сказать Дайму, что она сделала, как он велел. Или не сделала… а, неважно. Ласточка свободна, пусть себе поет.

— Светлого утра, — поздоровалась она, едва зеркало замерцало. — Дайм, забери этого дурня в Метропо…

Она осеклась, поняв, о чем просит, и одновременно — что Дайма нет. Есть лишь смятая постель, заговоренный сундук с бумагами, брошенная в кресло несвежая сорочка и записка на столе, придавленная алой розой. Записка?

Забрав ее прямо через зеркало, Шу прочитала:

«Буду через пару дней. Срочные дела. Люблю тебя, Дайм».

Уронив листок, Шу упала на козетку и закрыла лицо ладонями. Одна. Она осталась совсем одна. Тигренок сбежал, Дайм уехал, все ее бросили. И это правильно — ничего иного темная колдунья не заслуживает. С чего она взяла, что Тигренок позволит ей и дальше играть с ним? И с чего вдруг Дайм должен простить ей любовника? Он не обязан носиться с ней, вытирать сопельки и жалеть, когда она сломает очередную игрушку. Ему нужна взрослая женщина, верная и надежная.

Или не женщина. А взрослый мужчина. Темный шер, которого он любил, любит и будет любить, что бы там себе не выдумывала глупая девчонка.

И эта записка… с чего она взяла, что «люблю» — ей, а не Бастерхази? Наверняка именно ему.

Поэтому ей следует вернуть записку и розу на место, пусть забирает тот, кого Дайм на самом деле любит. А она… ей…

Вдоволь пострадать не позволила Бален. Вихрем ворвалась в спальню, захлопнула окна, содрала с Шу одеяло и бросила в нее платьем.

— Одевайтесь, ваше высочество. И прекратите сырость! Еще немного, и во дворце заведутся лягушки.

Ни слова не говоря, Шу поднялась, влезла в платье.

Баль выругалась вполголоса, взяла ее за плечо и усадила перед зеркалом.

— А теперь сделай из этого пугала принцессу.

Шу промолчала. Пугало в зеркале было именно таким, как надо — бледным, всклокоченным и страшным. В точности, как рисуют ведьм в детских книжках. Разве нос недостаточно острый и длинный…

— Прекрати. Немедленно, — приказала Баль.

Ее злость завивалась хризолитовыми спиралями, резала пальцы и скрипела на зубах. Баль снова выругалась, на этот раз длиннее и громче. Сунула Шу в руки кружку с чем-то мутным и горячим. Шу отпила, сморщилась: горько! Ласковая рука подруги погладила ее по волосам.

— Пей, надо.

Она послушно допила гадость. Что-то было в кружке знакомое, но что, вспомнить не получалось. Да и не нужно это.

Тем временем Баль что-то еще говорила. Ее голос журчал и переливался зеленью, листья шуршали на ветру, пахло мокрым лесом, вокруг танцевали стрекозы…

— …да проснись же! — пробился сквозь шепот ветвей базарный ор Бален. — Рано помирать! Просыпайся, багдыть твою… — От последующих ее слов Шу, прожившая среди солдат большую часть жизни, поморщилась. Увидев, что она пришла в себя, Баль оборвала тираду и продолжила нормальным тоном. — Давай быстро рассказывай, что случилось. И не вздумай тут…

— Он ушел, — не дослушав, отозвалась Шу.

— Ушел?.. — Баль глянула на дождь за окном, затем на полоску звездного серебра, брошенную на пол. — Ты отпустила?

— Ушел. Сам. — Шу пожала плечами. — Ласточки не поют в неволе.

— А… давно пора! — Баль усмехнулась. — И нечего страдать. Любит — вернется, не любит — пошел к зургам. Да, о зургах. Тебе сестра передала.

Перед глазами Шу очутилась надушенная вербеной записка со сломанной печатью. И буквы кто-то размазал… Откуда-то с потолка упала крупная капля, посадив на дорогой бумаге с монограммой мокрое пятно. За ней — вторая.

— Снова сырость, — проворчала Бален и отобрала записку. — Ладно, слушай. Наше высочество, тут ворох политесов, изволит… Высочество много чего изволит, жаль не провалиться в Ургаш, э… посвященный культуре дружественных ире музыкальный вечер и что-то там такое… Если по-человечески, твоя сестра изволит хотеть наложить лапу на твоего менестреля. Бастерхази он понравился. — Фыркнув, Бален бросила записку на столик. — Я отвечу, чтоб засунула себе свое хотение?..

— Как знаешь.

Шу пожала плечами. То есть хотела пожать, но получилось что-то не так: она снова закашлялась, в глазах защипало, словно туда насыпали соли.

— Ну и правильно. Туда ему, висельнику, и дорога. Отличный будет коврик у Бастерхази. Да, а ты свою шкатулку проверяла? — Баль перевернула шкатулку с повседневными украшениями, сверкающая горка рассыпалась по столу, что-то свалилось на пол. — Ну вот. Кольца с бриллиантами нет, подвесок нет, серег… — тоном казначея, у которого малолетний принц требует денег на фейерверки и живого слона, выговаривала она, перебирая украшения. — Точно, и серег с сапфирами нет! Скажи Бастерхази, пусть вытрясет…

От слов Баль стало совсем холодно. Сапфиры, бриллианты — острые камни падали, царапая что-то внутри. Неправильно, нет. Нельзя так.

— …вытрясет из воришки… — продолжала Бален.

— Не смей! — тяжелый ком, застрявший в горле, прорвался болью и гневом. — Он не вор! Никогда, слышишь, никогда не говори о нем так!

Подруга замолчала на полуслове, скептически подняла бровь.

— Он тебе надоел? И правильно. Эта падаль с виселицы не стоит и слова. А Бастерхази пусть все равно вернет сережки! Они шестьдесят золотых стоят.

— Я сказала, не смей! — крикнула Шу, вскочив на ноги. Разноцветные смерчи поднялись вместе с ней, зарычали… — Тигренок не падаль!

Дождь ударил в стекло, башня содрогнулась от близкого грозового разряда. Бален покачнулась, но устояла. А Шу наконец разглядела тени под глазами подруги.

— Падаль, — не сдавалась Бален. — Сама же знаешь, что с ним будет, едва Бастерхази до него доберется.

— Не доберется, — отрезала Шу. — Какого ширхаба? Я его отпустила — пусть катится, куда хочет. Но Бастерхази его не получит.

Подруга молча пожала плечами.

— Обойдется. Я не позволю!

— А стоит ли, Шу? — совсем иным голосом спросила Баль. — Ты не сможешь прятать его вечно. И не захочешь.

Шуалейда фыркнула и выставила подбородок. Думать о том, что будет завтра, она не желала — но сегодня проклятый темный шер Тигренка не получит. Ей же ничего не стоит потянуть время хотя бы до завтра. А там он, если не совсем тупой троллий дысс, сам найдет способ исчезнуть.

Время тянулось тяжело и медленно. Сначала Шу с Баль «делали из пугала принцессу» — румяна, гирлянда блестящей ерунды, завитые локоны и царственно задранный нос. Потом они чинно завтракали с королем и обсуждали первую для них Большую Охоту. За завтраком последовал визит портных и примерка костюмов для маскарада, посвященного все тому же Согласию Народов Тверди, что и Охота. Улыбаться и шутить с братом, выбирая для Тигренка старинный пиратский наряд, было больно и холодно. Но надо. Внимание Бастерхази то и дело скользило по ней, щекоча и оставляя на языке привкус гари.

Комедия удалась. Никто, даже Кай, не заподозрил обмана. Хотя брат не особенно обращал на нее внимание, занятый мыслями о Таис. Если б Шу могла, посочувствовала ему, а может, надавала по ушам, как дурному щенку: чем ревновать к проходимцу Торрелавьехе и страдать, послал бы невесте букет, спел бы серенаду под балконом. Не родилась еще такая девушка, которая устоит перед серенадой в исполнении короля.

С серенады мысли Шу снова перескочили на Тигренка. Представилось, как они вместе пробираются в сад Альгредо — словно дети, играющие в лесных духов, как Тигренок ласково касается струн Черной шеры…

— Ваше высочество изволит взять эту шляпу? — вырвал ее из грез удивленный голос мадам Антуанетты.

Шу глянула на комок фетра в своих руках, подняла глаза на Бален. Подруга уже нарядилась сашмирской одалиской и строила глазки купчине в безразмерном тюрбане и цветастых шальварах — купчиной был Энрике. С усами по восточному обычаю он выглядел глупо и удивительно мило. Зависть кольнула под ребра и засела там занозой: почему у нее нет любимого супруга, который понимает с полуслова, носит на руках и смотрит так… злые боги! Вот если бы Тигренок…

— Беру. — Шу швырнула шляпу на груду разноцветных тряпок. — К этой павлинье перо, к той — страусовое. И на рубаху добавьте кружев, что за пираты без кружев?

Мадам, громко подумав об «этих сумасшедших шерах, плюс семнадцать золотых», выдернула из рук помощника ослепительно лазурный камзол с разрезными рукавами, буфами и накладными плечами.

— К павлиньему перу, ваше высочество. — Она поклонилась, подавая камзол Шу. — Извольте примерить.

— О да, — отозвался Кай, обряженный в оранжевый колпак с меховой оторочкой, накладную бороду и расшитый жилет из змеиной кожи: парадный наряд гномьих старейшин, которые много веков назад подписывали союзный договор Дремстора с Суардисами. — В этом ты будешь неотразима. Ни одно зеркало не возьмется!

Шу старательно рассмеялась его натужной шутке. Она бы с удовольствием послала маскарад к ширхабу лысому и осталась дома, с книгами. Или отправилась бы куда-нибудь в Зуржьи пустоши, только бы не надо было снова улыбаться, интриговать и надеяться, что сейчас из-за маски блеснут синие глаза, а всего единожды слышанный баритон спросит: «Ты ждала меня, Шуалейда?»

— Зато ты с этой бородой — страшный ужас гор, — наморщила нос она. — От тебя все девушки разбегутся.

— Не разбегутся, — хмыкнул брат, но бороду сорвал. — А что наденет Таис? Поведай мне, о великий прорицатель! — затянул он дурашливо.

— Не надо быть менталистом, чтобы знать: шера Альгредо заказала костюм королевы фей, — вместо Шу отозвался Зако. — А вашему величеству отлично подойдет плащ Золотого Барда. Если, конечно, Шу не успеет первая.

— Фи, наряжать менестреля менестрелем — пошло. Мой Тигренок будет пиратом!

В дальнейшем споре о нарядах Шу принимала самое живое участие. Со стороны — особенно со стороны башни Рассвета — наверняка казалось, что вся компания искренне веселится. Вот только тянулось это веселье невыносимо долго. До самого обеда.

Запеченные на углях перепела и апельсиновое суфле не лезли в горло. Ардо казалось горьким, шоколад — соленым. А на десерт паж принес еще одно приглашение от Ристаны, теперь уже для всех. Похоже, Бастерхази надоело ждать, когда же Шуалейда поверит в его ложь и отдаст Тигренка сама.

— Мы предпочитаем собачьи бега, — ответил Кай и кивнул на Шу. — А вот их высочество придут послушать тенора.

— Непременно, — приторно улыбнулась Шуалейда. — Опера после обеда — это так свежо и изысканно. И передай ее высочеству, что мой менестрель сегодня петь не будет. Он не в голосе.

Глава 5. Об опере и касторке

Законом империи никогда не возбранялись эксперименты по перемещению души в другое тело, возвращению памяти прошлых воплощений и т. п. Все, что касается существования души, памяти и перерождения, всегда было и будет прерогативой Двуединых. Следовательно, успех либо неудача подобных опытов — всецело в их воле. Однако все, что касается жизни и безопасности граждан империи, было, есть и будет в ведении Магбезопасности. Следовательно, МБ обязана следить за тем, чтобы все подобные эксперименты проводились в рамках законности. То есть все участники данных экспериментов были либо совершеннолетними гражданами, выразившими нотариально заверенное согласие со всеми возможными последствиями, либо недееспособными (лишенными прав) гражданами, к примеру, приговоренными к смертной казни.

Методичка МБ

2 день журавля

Рональд шер Бастерхази

«Не в голосе!» — буркнул Роне под нос и отвернулся от зеркала.

Он был зол. На убийцу, сумевшего удрать. На Ристану, в упор отказывающуюся видеть идиотизм собственной идеи убить Шуалейду руками гильдии. На Шуалейду, глупую девчонку, то таскающую убийцу за собой на веревочке, то запершую его в башне именно тогда, когда он должен быть рядом с ней!

Роне искренне надеялся, что она приведет мастера теней в покои короля, и там можно будет до него добраться. Деликатничать, зная возможности Воплощенного, он не собирался. К тому же достаточно будет показать капитану Герашану кусочек вчерашних воспоминаний — и его помощь обеспечена.

Наверное.

Почему Дюбрайн не избавился от убийцы, Роне не понимал. Ведь он мог, совершенно точно мог. Вместо этого он оградил его барьером. Защитил от Роне.

Ну не бред ли?

Роне поморщился. Слишком много бреда для одних суток. Один только его сон чего стоит. Такой реальный, такой… Шис! Ведь Роне почти поверил, почти…

Треснув по зеркалу, в котором глупые детишки продолжали развлекаться яркими тряпками, он упал в кресло и зажмурился.

Дайм. Его голос. Его прикосновения. Его божественный свет. Этот свет до сих пор мерцал под закрытыми веками, дразнил и издевался. Как же хотелось поверить, что Дайм в самом деле приходил к нему ночью. Что ему не все равно.

Ведь мог же? Они уже встречались во сне, даже не вдвоем, а втроем. Только тогда все было иначе — Роне прекрасно знал, что это сон, и создавал его вместе с Даймом и Шуалейдой. И выходили они из сна вместе, осознанно, и никаких лакун в памяти, изменчивых картинок и потерянных слов…

Проклятье! В этом шисовом сне даже его сломанная лодыжка срослась так, будто ее лечил Дайм. И рана на плече, оставленная когтями Воплощенного, тоже. А еще перед глазами так и стояла невероятная картина: огненные отблески на коже обнаженного Дайма, на груди и внизу живота, на предплечьях и ногах, словно светлый шер почему-то захотел быть похожим на Роне и вырастил на теле волосы — чего, разумеется, ни один шер в здравом рассудке не сделает никогда. Остальное же содержание сна размывалось, плыло и ускользало. Именно так, как бывает с обычными снами.

Измученный болью и неопределенностью, Роне с утра даже прозеркалил Дайму. Но не застал в его комнате: пустой, словно нежилой — только груды отчетов на столе и… записка, придавленная алой розой!

Сердце замерло, словно боясь спугнуть надежду: ведь это ему, правда же? Дайм знал, что Роне не вытерпит, свяжется с ним, и написал для него…

«Буду через пару дней. Срочные дела. Люблю тебя, Дайм», — прочитал Роне, зажмурился… просто так, а не потому что глазам стало мокро от счастья, такого острого, что больше походило на боль. Просто так… так бумажка явственнее пахнет морской свежестью, соснами, и… розой. Алой.

Розой?

Дайм никогда не дарил ему розы, что за глупости, дарить темному шеру розы! Вот Шуалейде…

Записка выпорхнула из замерзших пальцев и спланировала на пол.

Нет, не на пол. Роне аккуратно поймал ее воздушным потоком и вернул на место. Вместе с проклятой розой. Шуалейда получит свою записку, и розу, и признание в любви. Роне не собирается вставать между Даймом и той, кого Дайм любит. Ему достаточно просто знать, что Дайм уехал по делам. Срочным. Таким срочным, что не успел даже пары слов сказать своему бывшему любовнику.

Ну и… ладно. Ничего неожиданного. Сны это сны, а реальность это реальность. В конце концов… может быть, Дайму в его делах нужна будет помощь полпреда Конвента? Они неплохо работали вместе.

Еще бы понять, куда светлый шер сорвался так срочно.

Поиск по всему Суарду тоже ничего не дал. Дайма просто не было. Либо он очень хорошо оградил себя непроницаемыми для связи барьерами, либо… да нет же, он не может быть у Шуалейды. Если Дайм ночевал у нее, и убийца у нее… По логике — после этого труп убийцы даже класть в траву бы не понадобилось. Нечего потому что класть. Но… Вот записка для Шуалейды, а вот сама Шуалейда. Выбирает для убийцы пиратский костюм и заявляет, мол, «менестрель не в голосе».

Проклятье! Почему гениальная идея попросить у нее прощения не пришла ему в голову на месяц раньше, а? Может быть, если бы он помирился с ней сразу… когда только вернулся из Хмирны… Может быть, ему показалось, что она была готова броситься ему на шею тогда, в парке… а может быть, и нет. Ну и дубина же он. Все, как Паук говорил. Тупая бесполезная дубина.

— Хватит страдать, Ястреб. Ты не в опере, — послышался недовольный голос Ману.

Роне встряхнулся и сжал виски пальцами. Действительно, хватит. Пользы от страданий ноль целых, ноль десятых.

— Это хуже, чем опера, — буркнул он. — Я не понимаю, что вообще происходит.

— Эка невидаль. Как будто ты вот прямо всегда все понимаешь, светоч ты мудрости. Пойди и разберись. С Дюбрайном поговори, Шуалейду спроси. В конце концов, потребуй отчета с Герашана. Мне тебя учить?

— Лучше ответь, что это было сегодня ночью?

— Мертвый его знает, — пожал Ману призрачными плечами и уселся в призрачное же кресло. — На твоем месте я бы радовался. Что бы это ни было — твои кости срослись, энергорезерв полон. Явно же ничего ужасного, а?

— Меня тошнит от твоего оптимизма.

— Выпей касторки, это тебя отвлечет, — хмыкнул Ману.

— Благодарю за отличный совет. — Роне снова прикрыл глаза. — Присмотри за этими идиотами.

Он едва успел расслабиться и напомнить себе, что Ману прав — фактически ничего ужасного не произошло. Пусть Дайм пока и не пожелал с ним говорить, но он же приехал. Он жив, здоров и даже стал генералом МБ. И Шуалейда пока жива, несмотря на рискованные игры с убийцей. А значит, все хорошо.

Да-да. Все хорошо. Несмотря на то, что Дайм сделал свой выбор не в его пользу. Несмотря на то, что теперь, когда Дайм рядом — и не желает видеть Роне — дышать стало гораздо больнее, чем когда была какая-то надежда.

На прощение. Пусть даже не любовь. Пусть только прощение и дружбу… ну… сотрудничество… главное, чтобы Дайм хотя бы начал разговаривать с ним…

— Шуалейда вышла из своих покоев, просыпайся, — напомнил о реальности Ману.

— С мальчишкой? — вскакивая, переспросил Роне, сморщился от боли в едва зажившей лодыжке и сел обратно.

— Одна.

— Дери ее!..

Глянув в зеркало, показывающее Шуалейду откуда-то сверху, — одну, без убийцы — он дотронулся до соседнего, нарисовал сложную руну. В зеркале заклубился туман, в котором едва-едва просматривался профиль Ристаны.

— Тайна, дорогая моя, — вкрадчиво шепнул он.

— Роне, какого еще шиса тебе нужно? Я не одна! — еле слышно ответила она.

— Я знаю, милая. Планы меняются. Она не взяла с собой убийцу, так что я не приду.

— И не приходи, видеть тебя не желаю.

— Желаешь, милая, — усмехнулся Роне. — И не только видеть. Но еще больше ты желаешь оставаться живой, здоровой и на свободе, не так ли, прелесть моя?

— Короче, Роне. Я очень занята.

— А я спасаю тебя от гнева МБ и, быть может, следующего императора.

Ристана тихо, но очень экспрессивно выругалась. Признавать свои ошибки она не любила — и не признавала. Никогда.

— Итак. Ты напросишься к Шуалейде и проверишь, у нее ли убийца.

— Что?! Нет! Никогда! Ты вообще чем думаешь?..

— Головой, в отличие от некоторых. Напомнить, что тебе грозит в случае смерти Шуалейды?

— Шисов ты дысс.

— Королевам не пристало так выражаться, милая. Ты хорошо меня поняла?

— Хорошо.

— Не слышу, милая.

— Хорошо! Я пойду и… чтоб ты сдох!

— Я тоже тебя люблю, моя прелесть. Не тяни, я жду.

Стерев одну руну, Роне тут же начертил другую. Односторонний вызов, даже Шуалейда не найдет связующих нитей и передатчика. Вот Дюбрайн бы мог. Он… он…

Проклятье. Не думать о светлом шере. Надо решать проблемы по одной, а не рваться на сотню частей. И не вспоминать обрывки сна. Ему и так хватает боли, лишняя ни к чему.

Следующие полчаса Роне обдумывал, как достать убийцу из башни, если он все же там, и наблюдал за сестрами. Ристана с Шуалейдой, по обыкновению, светски шипели друг на друга, но на сей раз младшая была злее обычного. Смотреть на это было скучно, все равно ничего нового не скажут, и наверняка Ристана струсит идти в башню колдуньи.

За размышлениями о способах выманивания убийцы Роне чуть не пропустил окончание представления.

— …мы все равно желаем посмотреть на диковину, — наступала Ристана. — Идемте, дорогая! От вашего менестреля не убудет.

— Завтра с превеликим удовольствием, дорогая, — не сдавалась Шуалейда. — Как только завершится мой эксперимент с громоотводом. Сегодня стихии могут попортить вам прическу.

В подтверждение ее слов за окнами сверкнуло, стекла задребезжали от грохота молнии. Но Ристана не сдалась, хоть и побледнела. Что ж, эксперименты Шуалейды, без сомнения, опасны и неприятны, но тут у Ристаны хотя бы есть шанс выжить. А перед разъяренным Дюбрайном — шансов нет. Какая досада, что до Ристаны это дошло только сейчас, а не перед тем, как она отправилась в гильдию нанимать убийц.

— Ради искусства мы готовы пожертвовать не только прической, — победительно усмехнулась Ристана в зеркале, кидая косой взгляд на обласканного и одаренного годовым ангажементом в столичной опере тенора. — Идемте, дорогая! Иначе мои гости подумают, что вы прячете менестреля в своей постели.

Шуалейда отреагировала очень странно: замолкла, порозовела, скользнула взглядом по тому же тенору. Проклятая кровь, что она опять задумала? Или сделала?

Девчонка не заставила себя ждать. Выдержав паузу, чтобы Ристана успела проникнуться серьезностью момента, задрала нос и заявила:

— Жаль, что вы не сказали о вашем желании получить Тигренка себе в любовники вчера, дорогая. Сегодня поздно, вряд ли вы настолько прониклись нездоровыми эротическими пристрастиями темного шера Бастерхази, чтобы тащить в постель мертвечину.

От неожиданности Роне рухнул в кресло, из которого только начал подниматься. Рухнул — и невольно хмыкнул. Девочка растет, определенно растет. Вон уже вполне по-взрослому кусается. Хотя, право слово, об настоящих пристрастиях Роне она знает куда больше, чем Ристана. Больше нее — только Дайм.

Так. Не время вспоминать то, что вспоминать вообще не стоит. Лучше сосредоточиться на текущей задаче. И разобраться, что творит эта мелкая идиотка. Где мастер теней?! Что-то не верится, что Шуалейда вняла голосу разума и его убила.

И где носит Дюбрайна, когда он так нужен?!

— Занят твой Дюбрайн, а чем — можешь спросить у Ристаны, — ответил на невысказанный вопрос Ману. — А Шуалейда, разумеется, врет.

— Надеюсь, ничего опасного? И откуда ты знаешь, камбала ты одноглазая?

— А, мы тут кое с кем беседуем время от времени, — отмахнулся Ману. — За Дюбрайна не волнуйся, выживет.

— Проклятье. Ты уверен, что ничего опасного? Может…

— Не может. Подробности — не ко мне, Ястреб.

Снова выругавшись под нос, Роне начертил на зеркале руну голосовой связи и шепнул в туман:

— Шуалейда врет. Ступай и найди убийцу, пока тобой не занялась МБ.

Ристана вздрогнула: подробные объяснения того, что с ней сделает Дюбрайн в случае смерти Шуалейды, не позабылись. И не позабудутся. Уж об этом Роне позаботился.

— Какие интересные подробности! — перехватила выпад сестры Ристана. Руки ее подрагивали от страха, но она продолжала наступление. — Не знала, что ваше высочество были так близки с Бастерхази. А еще говорят, что темные шеры не сходятся. Ерунда. Или вы меня обманываете? Нет, вы не могли убить столь милого юношу. Идемте сейчас же! Не поверю, пока своими глазами не увижу.

Последующие пререкания Роне не слушал. Вцепившись, Ристана никогда не выпустит добычу, а значит, она перероет всю башню Заката в поисках мальчишки. Но найдет ли?

— Ставлю Нинью, что его там нет, — задумчиво произнес Роне, проводив взглядом выходящих из покоев Ристаны сестер и стайку фрейлин.

— Ну так найди его, — пожал плечами Ману. — Иногда ты меня удивляешь, Ястреб. Вроде бы такой умный, а такой… И хватит уже страдать по Дюбрайну. Никуда он от тебя не денется. Конечно, если ты перестанешь вести себя как безмозглый идиот.

— Заткнись, сделай одолжение, — буркнул Роне и, положив руку на третье зеркало, сосредоточился на ауре убийцы.

Вчера Хиссова тварь была так близко, что при всем желании Роне не забыл бы этого запаха. След был на месте, у потайной двери в башню Рассвета, где убийца чуть не попался. Ниточка холодной миндальной горечи тянулась через Лес Фей в башню Заката, оттуда — в город, рассыпалась на десяток островков, разбросанных по всей столице. Площадь Близнецов, квартал оружейников, Гномий банк, доки, таверна у северных ворот, порт… Запах манил, обещал вот сейчас вывести на дичь…

Грохот, звон и ощущение горячего на руках выдернули Рональда из наваждения. Он разлепил глаза, с удивлением обнаружил, что горячее — это его собственная кровь, запятнавшая осколки зеркала.

— …ты! Куда тебя понесло, ворона щипаная? — мерцая от злости, ругался Ману. — Придурок! Немедленно спать! И не вздумай сдохнуть по великой дури, пока не обеспечишь меня нормальным телом! Слышишь? Эйты, тащи этого идиота в кровать и привяжи там, если будет брыкаться.

— Заткнись, думать мешаешь, — попытался отмахнуться Роне.

Не вышло. Эйты чхать хотел на его вялое сопротивление, веки снова слипались, ноги не держали, в ушах шумело. А перед глазами стоял след: прерывистая линия на карте столицы, петлями и зигзагами ведущая к порту. Конечно же, мальчишка сел на корабль, вот же он — идет вниз по течению, к Найриссе.

Надо же, сбежал. Или запутывает следы. Или сбежал…

Мысли не слушались, бежали по кругу, но это не помешало Роне уснуть с улыбкой: завтра он поймает тело своему старому другу и наконец-то не будет один.

Глава 6. Мышиный король

…придумано светлым шером Саймоном Гросселем в качестве шуточной мести кузену, магистру Конвента Дитриху Шторму Гросселю. Однако через несколько лет доработанное и усиленное проклятие «Мышиного короля» обрушилось на Дассельбург, у бургомистра которого случился конфликт с одним из учеников магистра Шторма. Проклятием был заряжен артефакт, преподнесенный бургомистру в качестве взятки. К моменту, когда отряд МБ прибыл в Дассельбург, погибло более двухсот человек (в том числе бургомистр с семьей), а проклятие распространилось на половину города. По счастью, проклятие было модифицировано не настолько серьезно, чтобы автор первой версии, Саймон Гроссель, не сумел быстро найти способ противодействия. Город был очищен от проклятия за двое суток, все зараженные люди были спасены усилиями офицеров МБ. Ученик магистра Шторма, наславший проклятие, был казнен по личному приговору императора. Проклятие «Мышиного короля» с тех пор (более тысячи лет) занесено в список запрещенных. Для нейтрализации проклятия требуется уровень мастера ритуалистики. Рекомендуется проводить зачистку группой не менее трех шеров категории терц-максимум, имеющей в своем составе квалифицированного целителя.

Т. ш. Колин Бастерхази «Редкие проклятия»

2 день журавля

Дайм шер Дюбрайн

«Буду через пару дней. Срочные дела. Люблю тебя…» — вывел Дайм вечным пером, когда в дверь постучали.

— Войдите, — отозвался он, дописал последнее слово и только тогда поднял глаза на дверь.

— Срочное донесение вашей светлости, — отчеканил гвардеец, кладя конверт на стол, рядом с недопитым шамьетом и надкусанной булочкой. Заспанного и неодетого вида генерала МБ он дисциплинированно не заметил.

— Благодарю. Свободен.

Отдав честь, гвардеец покинул покои. А Дайм зевнул — за окном розовел рассвет — выудил откуда-то из королевских оранжерей розу, придавил ею записку для Роне, сунул в рот булочку и принялся надевать свежую сорочку. Донесение он, наученный многолетним опытом, не открывал — к Шельме не ходи, что едва прочитав его, придется куда-то бежать. И, судя по кривой печати с кленовым листом и привкусу страха, дело серьезно. Не станет советник Седейра, исправно сотрудничающий с МБ не первый десяток лет, беспокоиться по пустякам.

Одеваясь и допивая шамьет, Дайм старательно отводил взгляд от зеркала. Слишком велико было искушение оказаться рядом с Шуалейдой, когда она обнаружит бегство Тигренка. Так просто утешить ее, убедить в том, что не нужен ей этот мальчишка! Было бы просто, если бы не шутка Двуединых: золотые нити истинной любви, связавшие принцессу и убийцу. Нити, в которых запутались сразу четверо.

И все это распутывать Дайму. Потому что остальные трое лишь запутывают еще сильнее. А времени — времени, как всегда, в обрез.

— Проклятье!

Грохнув пустой чашкой об стол, Дайм отвернулся от зеркала и помянул недобрым словом как вечные свары ирсидских герцогов, так и Светлейшего, несвоевременно свалившего МБ на Дайма. Через семь дней император ждет первого отчета из Ирсиды, и плевать ему на личные дела бастарда. А добираться до Ирсиды даже на «Семерочке» не меньше суток — и остается… пять дней на все? То есть придется уехать даже до Большой Охоты? Проклятье…

«Надо Шуалейде тоже написать… — мелькнула мысль, — прочитать, что там Седейра, и написать…»

Пристегнув шпагу, Дайм сорвал печать, вскрыл конверт и тут же забыл обо всем прочем. Граф Седейра не просто боялся, он паниковал.

«…вынужден немедленно покинуть Валанту. Прошу вашу светлость донести до сведения Конвента, что в сложившихся обстоятельствах…»

Написанные дрожащей рукой строчки Дайм дочитывать не стал. Он сорвался с места, на ходу сунул письмо в карман и распахнул окно.

— Шутник!

Снизу раздалось приветственное ржание. Не тратя времени на беготню по коридорам и лестницам, Дайм спрыгнул, смягчая полет воздушной волной, и приземлился на спину ирийской зверюге.

Зверюга всхрапнула, прижала уши — и понеслась напрямик через Лес Фей. И только на половине дороги Дайм сообразил, что записку Шуалейде так и не написал, а записку Роне — не отправил. Но, может быть, темный шер ее и так найдет? А Шуалейде Герашан расскажет, куда унесло Дайма. Или, если повезет, он сам с ней свяжется?

Шис подери эту спешку!

Солнце неспешно выкатилось на небо, запуталось в рваных облаках и зацепилось мохнатым розовым краем за шпиль Магистрата. Проснувшись, столица открывала окна и двери, вздыхала свежим ветерком с реки. Под птичий щебет, собачий лай, перестук колес по булыжнику и протяжные крики молочниц столица встречала второй день осени и готовилась ко всенародному празднику Большой Охоты, открывающему сезон бычьих гонок и прочих традиционных развлечений.

От графского дома в Верхнем Городе несло мышами, патокой и ужасом. Ни птичьего щебета, ни звона кастрюль или шварканья метлы — магнолии и платаны замерли, не смея шевелить листьями, особняки сливочного камня, украшенные мозаиками, колоннами и вычурными балкончиками, затаились и подглядывали из-под прикрытых ставен: кто посмел нарушить тишину?

Стук неподкованных копыт казался чуждым и неправильным, словно эста-ри-каста на кладбище. Даже привычный ко всему Шутник посреди улицы перешел с галопа на рысь, а за десяток шагов до приотворенных ворот — на шаг, и никакие понукания не могли заставить его двигаться быстрее. Но амулет в ладони, настроенный на темную магию, ничего не улавливал, как не чувствовал чужого дара сам Дайм. Даже крохотных искр условных шеров, даже бликов — словно драконья кровь разом ушла из Райхи.

За коваными воротами с монограммой и гербовой лисой притаилась тишина. Сладкая и тягучая, как патока, темная и мертвая, как ночь в Ургаше. Кипарисы и клены вдоль подъездной дорожки не шевелились, даже ветер не смел гонять по булыжнику первые осенние листья.

— Иди погуляй, — тихо велел Шутнику Дайм, спрыгнув на мостовую перед воротами.

Шутник попятился и фыркнул, мол, погулять — легко, а вот ближе к этому рассаднику зла не подойду даже ради тебя.

— Трусишка, — усмехнулся Дайм вслед зверюге, исчезающей в ближайшем кусте гортензий, и постучал в окошко привратницкой.

Никто не откликнулся. Дайм протиснулся в щель между створками — скрипнуть воротами было страшно, а к своим иррациональным страхам Дайм прислушивался очень внимательно. К дверям он крался тихо, словно вор, старательно не наступая на трещины между плитами. Перед ступенями остановился, принюхался: из приоткрытой двери несло затхлостью, старой патокой и острой звериной вонью.

— М-да. Дело ясное, что дело темное, — пробормотал он под нос и спросил чуть громче: — Есть кто дома?

Вместо ответа из-за дверей донесся мышиный писк и топоток лапок. И — ни малейшего движения эфира. Сердце зашлось на мгновение, в животе похолодело.

Темное, очень темное дело.

— Да будет свет, — шепнул Дайм и кинул в темноту за дверью серебряную монету.

Радужная вспышка, звон разбитого бокала, чувство падения… И все вдруг встало на место: мыши, патока, ужас, тишина и пленка, прикрывающая область проклятия. Давно забытого за сложностью и опасностью — в последний раз его применяли с сотню лет назад.

«Изготовлено темным как минимум дуо, — мельком подумал Дайм, оценив интенсивность ощущения, и сунул бесполезный амулет-регистратор в карман, все равно авторства проклятия он не покажет. — Слава Светлой, что не самим Пауком, а то быть Суарду городом мышей. Руки оборву идиоту, который балуется с запрещенной дрянью!»

— Светлый шер! — послышалось вместе со скрипом дверей. — Проходите, граф ждет!

Створки распахнулись, явив дюжего лакея. Бледного, перепуганного до дрожи в коленках, с оловянно-бессмысленными глазами. За его спиной, в тягучей темноте, слышались звуки спешных сборов: топот ног, грохот и скрип, отрывистая ругань. Где-то в глубине дома раздался тонкий женский визг. И все это тонуло в шелесте мышиных лапок и голодном писке — сверху, снизу, со всех сторон.

— Где граф? — с порога потребовал Дайм. — Быстро зови.

— Я тут, светлый шер. — Из темноты вынырнул советник в сбившейся набок шляпе и дорожной куртке, уронил что-то стеклянное и нервно сжал руки. — Что это? Как он посмел?..

Дайм поморщился на «он», подразумевающее «Бастерхази», но ничего говорить шеру Седейре не стал. Потом.

Седейра выглядел смешным и жалким, совсем на себя не похожим. Его правая рука побелела и отекла, следы мышиных зубов истекали призрачным гноем. Запах страха и патоки вился вокруг советника, туманными щупальцами полз по полу и пронизывал весь дом.

— Отставить панику! — рявкнул Дайм.

Граф и лакей дружно подпрыгнули и вытянулись во фрунт, в глазах обоих появилось осмысленное выражение. А Дайм продолжил — на тех, кто служил в армии, командирский голос действует безотказно:

— Рядовой, зажечь свет, собрать всех в холле, открыть окна! Шер Седейра, доложите обстановку.

— …дядюшка-то умер еще весной! — рассказывал чуть пришедший в себя граф. — Посылку я не трогал, велел отнести в магистрат на обследование. Посыльный сразу ушел, я проверил — ничего он не подбросил и не оставил. Легли спать как обычно. А среди ночи оно меня укусило!..

Старший Седейра показал отекшую руку и кивнул на жену, младшую дочь и слуг. Те сбились кучкой перед открытым окном, в самом светлом месте холла, и сонно хлопали глазами. После первых укусов прошло больше трех часов, и паника уже сменялась оцепенением.

— …уехать, но все лошади пали!

— Не пали, уснули, — прервал его Дайм. — На лошадей это действует быстрее.

— Так разбудите! — сорвался на крик советник

— Отставить панику! — снова рявкнул Дайм. — Где ваш младший сын?

— Эдуардо ночевал у этой, как ее, — шепнул граф, оглянувшись на дочь: даже сейчас он не мог назвать содержанку собственного сына по имени. — А сейчас уже в магистрате.

— Пошлите за ним. А сейчас мне нужен кот. Быстро. И кувшин с вином, молотый перец, имбирь…

Дальше все было просто, нудно и долго, как и всегда с ширхабом драной ритуальной магией.

Сначала Дайм готовил «эликсир», щедро сдабривая горячее вино пряностями и заклинаниями. Затем, напоив графских домочадцев, велел слугам выметать по всему дому мышиный помет и жечь во дворе. Зачаровал тень кота, чтобы охотилась на призрачных мышей, самого кота — чтобы приносил живых. Эдуардо, единственному из Седейра имеющему дар, приказал собирать мышей в мешок, графу — поить жену и дочь отваром и молиться Светлой, читай, не мешаться под ногами. А сам, от всего сердца желая поднять и заново придушить мерзавца, придумавшего «проклятье мышиного короля», обошел весь дом с трещоткой, кошачьим хвостом и детской песенкой про кота на крыше. Из каждой комнаты, из каждого чулана он вычищал тягучую патоку и страх: упаси Светлая упустить хоть уголок, и проклятье поползет дальше.

К счастью, мыши не успели разнести заразу по всей улице и Дайму не пришлось изображать шута балаганного по соседям. Ему вполне достало дома, кухонного флигеля и конюшни.

Лишь поздним вечером он вспомнил, что так толком и не позавтракал. Из столовой доносились вкусные запахи и тихие голоса: семейство графа ужинало. Сглотнув слюну, Дайм тщательно сжег ненужные больше трещотку и кошачий хвост в камине.

— Ваша светлость, не изволите ли к столу?.. — то ли в десятый, то ли в сотый раз тихо спросил с порога лакей.

— Изволим. — Дайм распрямился, потянулся и подмигнул лакею. — Надеюсь, на ужин не рагу из мышей?

Лакей передернулся, а Дайм усмехнулся. Три с половиной сотни горелых мышей, сорок одна песенка и восемьсот двадцать пассов трещоткой и хвостом от дохлой кошки — счет Ристаны растет. И плевать, что доказать ее причастность к «мышиному королю» невозможно. Умница сама себя переумничала в попытке отвлечь Дайма враждой с Бастерхази. Расчет был идеален во всем: Роне — единственный шер в Суарде, способный правильно сотворить эту гнусность, и после устроенной Люкресом показательной казни Дайм и Роне должны ненавидеть друг друга до белых глаз. Но мало ли, кто что должен? Как бы ни сквозило чердак у темного шера, он любит Дайма и не станет пакостить ни ему, ни его людям. Напротив, если бы Роне знал, что Ристана взяла из сокровищницы артефакт, заряженный проклятием, он бы предупредил. Как предупредил об убийце для Шуалейды.

И это все значит, что Ристана перестала доверять Роне и сочла возможным подставить его под гнев генерала МБ. Плохо. Очень плохо. Придется срочно что-то с этим делать. Как будто мало Дайму заботы с беглым Тигренком!

— Скажи, сейчас приду, — велел Дайм лакею и достал из кармана зеркальце.

— Шеф? — тут же отозвался Герашан, слегка обиженный тем, что его не позвали зачищать редкую гнусность.

— На твою долю осталась финальная чистка, капитан. Нанюхаешься этой дряни вволю прямо этой ночью. А пока быстренько расскажи мне, что поделывает наш полосатый друг.

Глава 7. Подрезанные крылья

При общении с гильдией следует помнить: гильдейские законы всегда подразумевают различные трактовки в зависимости от воли Хисса. Кто и каким образом будет трактовать эту волю, предсказать невозможно. Это дает некоторое пространство для маневра: возможно, Хиссу окажется угодна именно та трактовка, которая на данный момент полезна для безопасности империи.

Методичка МБ

2 день журавля. Суард

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Слава Двуединым, маэстро с экономкой не стали выяснять, отчего это братьям при встрече приспичило подраться. Маэстро лишь оглядел их, особое внимание уделив рукам Стрижа, покачал головой и велел садиться завтракать. Сатифа же буркнула под нос что-то о молодежи, которая совсем от рук отбилась, и принялась наливать всем чай.

Оладьи удались на славу. Пышные, политые медом — уплетать их Стрижу не мешали ни разбитая губа, ни треснувшее ребро. Он слушал рассказы Клайво о вчерашнем бале, скачках, очередной очаровательной баронессе, вставлял нужные реплики и чувствовал себя почти счастливым. В голове все вертелась песня Золотого Барда: есть только миг между прошлым и будущим…

О разговоре с братом и разбирательстве в Гильдии думать не хотелось. Думать о прошлом — тем более. Но прошлое, наплевав на желания, посреди веселой болтовни глянуло на него колдовскими сиреневыми глазами, обдало жаром не то боли, не то надежды, и растворилось в солнечном свете и праздничном гаме за окном.

«Почудилось, — убеждал сам себя Стриж. — Просто почудилось. Если бы Шуалейда нашла меня, все было бы иначе».

Как иначе, он старался не думать, чтобы не портить себе оставшиеся часы. Или минуты.

Звон дверного колокольчика возвестил окончание этих самых минут. Оборвав бородатый анекдот про мельничиху и водяного, Шорох обернулся к дверям столовой. И ровно через миг они открылись, снова впуская Сатифу. За её спиной переминался с ноги на ногу восьмилетний Хомяк, старший из новых учеников Мастера.

— Достопочтенный говорит, что вы срочно нужны в конторе. — В тоне экономки растерянность мешалась с обидой: только маэстро обрадовался возвращению ученика, как тот снова исчезает неизвестно на сколько. — А я приготовила на десерт ваше любимое желе…

— Пусть уж молодые люди дозавтракают, — нахмурив густые брови, отозвался Клайво.

Но Орис уже поднялся.

— Простите, маэстро, нам в самом деле надо спешить.

— Желе отлично пойдет к ужину. — Стриж подмигнул экономке, встав вслед за братом. — Прошу прощения.

До скромного особняка на улице Серебряного Ландыша шли быстро и молча. Хомяк держался в нескольких шагах позади, но разговаривать о деле при нем стал бы только безмозглый тролль. Ничего, не впервой импровизировать.

— Эспанадос! С пылу, с жару! — прорезал гомон толпы резкий голос торговки. — С бараниной, с зайчатиной, с потрошками и петушками!

Орис остановился, зашарил по карманам и разочарованно бросил на брусчатку оловянную пуговицу — единственное, что нашел.

— Вот же пройда эта Устрица, все выманила!

Стриж вместо ответа хмыкнул. Значит, брат ночью был у Устрицы — что ж, лучше знать хоть это, чем вообще ничего.

— Нас ждут, — поторопил догнавший их Хомяк.

— Ладно, в другой раз, — пожал плечами Орис.

Оставшиеся несколько минут пути Стриж пытался заставить себя подумать о том, что говорить Махшуру, Седому и прочим гильдийцам. Наверняка его обвинят в незаконном убийстве Мастера — к гадалке не ходи, в книге Тени его контракт значится исполненным, если вообще туда записан. Но вместо здравых мыслей его разбирал нервный смех: стоило сбегать от Шуалейды и Бастерхази, чтобы сдохнуть на алтаре Хисса от рук своих же интриганов?

Его ждали в подвале дома Мастера. В освещенном тремя десятками фейских груш тренировочном зале тихо переговаривались о чем-то своем старшина цеха контрабандистов, Седой Барсук, Махшур, Мастера Ткачи из Найриссы, Кардалоны и Мадариса. Чуть в стороне, рядом с пюпитром, стоял Безликий в черной рясе с капюшоном, скрывающем лицо. На пюпитре вместо привычного «Канона Полуночи» лежала раскрытая книга Тени.

«Фу-ты ну-ты, прям королевский суд», — подумал Стриж, окинув взглядом гильдийцев.

— Светлого дня, почтенные, — в один голос поздоровались Стриж и Орис.

— Все в сборе, — вместо приветствия произнес Махшур. — Не будем тянуть.

— Получив Заказ, Рука Бога должен исполнить его, — монотонно начал Безликий. Все собравшиеся терпеливо слушали давно выученные наизусть слова: раз жрец решил напомнить закон, так тому и быть. — Буде же Рука Бога не исполнит заказа в назначенный срок, Темный Брат заберет его душу немедля. Освободиться же от принятого заказа Рука Бога может, лишь отдав Брату другую сторону заказа и возместив троекратно всю сумму заказчику или его наследникам, и столько же отдав Храму. Буде Рука Бога, в освобождение от неисполнимого заказа, отдаст Темному Брату душу Мастера Ткача, он сам становится Мастером Ткачом. Любой же другой вред, причиненный Мастеру Ткачу, является преступлением против Брата и карается смертью.

Священник замолк. Гильдийцы уважительно помолчали, затем зашевелились, Махшур прокашлялся и продолжил:

— Итак, сегодня ночью был убит Мастер Ткач. По всем признакам, убил его мастер Стриж. Ты подтверждаешь?

Пять пар непроницаемых глаз обратились к Стрижу. Из-под капюшона темного священника тоже что-то блеснуло. Несколько мгновений в зале висела тишина, прерываемая лишь скрипом одинокого древоточца.

— Не подтверждаю, — не дождавшись больше ни от кого реплик, отозвался Стриж.

— Что ж, тогда продолжим. Охранные руны не сработали, в кабинет не входил никто посторонний. Справиться с Мастером мог лишь Рука Бога. В этот кабинет могли невозбранно зайти лишь мастера Стриж и Шорох. Учитывая особые отношения покойного Мастера Ткача и мастера Шороха, мы склонны считать убийцей мастера Стрижа.

Седой, старшина контрабандистов и оба Мастера Ткача согласно кивнули, а Стриж чуть не рассмеялся: боги, как напыщенно! И как предусмотрительно, пригласить сразу двух Мастеров, чтобы справиться с одним мальчишкой. Сознаться, что ли, и потребовать повязку себе? Тем временем Махшур продолжил:

— Так как ни одного неисполненного заказа за мастером Стрижом нет, то убийство незаконно. Готов ли ты, мастер Стриж, принять заслуженную кару?

В глазах старого мерзавца блеснула такая надежда на «нет», что Стриж чуть было не сказал «да» из чистого детского упрямства. Конечно, если он не сдастся, его будут брать силой, а попутно убьют Ориса, он же кинется защищать брата. Но если сказать да — что, позволит казнить? Да ни за что. Проклятье. Надо же так попасться…

— Какую еще кару, почтенные? — ровно, как на уроке арифметики, спросил Орис. — Ваши желания не есть истина. Истина же в том, что мастер Стриж не убивал Мастера Ткача, потому как не был этой ночью в доме. Я свидетельствую, что мастер Стриж всю эту ночь провел со мной.

Махшур с довольным видом покачал головой.

— Очень благородно, — усмехнулся он. — Но мы знаем, что эту ночь вы провели в таверне Устрицы До. Один, без мастера Стрижа. В это самое время мастер Стриж убивал вашего отца и прятал тело. — При этих словах Стриж еле подавил дрожь: зачем им понадобилось тело Мастера? Или оно само исчезло? Дело пахнет тиной. — Куда ты дел труп, Стриж?

— Пустые домыслы, — ответил Орис ровно.

— Ни в коем случае. У нас есть свидетель. — Махшур позвонил в колокольчик, и в раскрывшуюся дверь ввалилась растрепанная девица с завязанными куском нижней юбки глазами, остановилась на пороге и потянулась к повязке. — Мирабель бие До, прозванная Устрицей, иди сюда.

Девица сорвала повязку, оглядела собравшихся, охнула и бросилась к Орису. Тот поймал ее, развернул лицом к Махшуру и ободряюще погладил по голове.

— Говори правду и только правду, детка.

— Видела ли ты сегодня ночью этого юношу, дитя? — голосом доброго дядюшки спросил Махшур, указав на Ориса.

— Да, почтенный, — кротко отозвалась Устрица. — Он провел ночь у меня в комнате.

— Были ли вы наедине, дитя мое? — еще мягче спросил Махшур.

— Мы были не наедине, почтенный, — порозовев до самых ушей, тихо ответила Устрица и потупилась.

Махшур в удивлении запнулся, а Устрица продолжила, уже бойчее:

— А чего такого? Они оба такие милые, не могу же я приласкать одного и обидеть другого. Я честная девушка! Всем поровну, никто не обижен. — Она обернулась к Стрижу и игриво подмигнула. — Правда же, птенчик?

— От Устрицы До еще никто не уходил обиженным, — усмехнулся Стриж.

Запах тины креп, а уверенность в том, что Мастер мертв — таяла. Судя по прищуру брата, он тоже уверился в том, что не все так просто.

— Стриж не убивал Мастера Ткача. И я не убивал. Думаю, это сделал Седой Барсук с помощью Махшура, — перешел в наступление Орис. — Седой давно положил глаз на повязку Мастера, но сам бы никогда с ним не справился. Здесь имеет место быть заговор и обман.

— Заговор и обман определенно есть, — не сдавался Махшур. — Вы подкупили или запугали бедное дитя. Но теперь мы знаем, что вы убили Мастера вместе.

— Я говорил, что ни к чему хорошему нарушение Закона не приведет, — встрял Седой.

Мастера Найриссы, Кардалоны и Мадариса пробормотали что-то согласное, старшина контрабандистов попятился к двери, утирая блестящую лысину нечистым рукавом.

— Требую справедливости именем Хисса! — повысил голос Махшур.

Все мгновенно замолчали и обернулись на Безликого. Тот все так же тихо стоял в сторонке, наблюдая возню смертных из-под капюшона.

— Что молчишь, мальчишка? — усмехнулся Махшур, обратившись к Стрижу. — Боишься взгляда бога?

— Требую правды именем Хисса, — ровно отозвался Стриж и положил руку на локоть Орису, успокаивая и не давая ринуться в драку.

— Правда или справедливость? — насмешливо спросил жрец, скидывая капюшон.

Из тени показалось молодое лицо. Молодое — если судить по нежной юношеской коже и мягкому пушку бородки, но глаза принадлежали старику. Или вечности.

— Волчок? — одними губами прошептал Орис.

Бывший ученик Мастера услышал, приподнял губы в мертвой улыбке. Так мальчишка по прозванию Волчок, жалостливый плут, игрок и вор по призванию, не улыбался никогда. На миг Стрижу стало его жаль: разве это жизнь, быть вместилищем Тьмы, без чувств и воли? Но тут же вспомнились собственные призрачные крылья и легко, словно в спелую грушу, входящий в плоть Пророка коготь-кинжал.

— Сегодня — голос Брата, — так же тихо, но слышно всем, ответил Безликий и повернулся к Махшуру. — Ты хочешь правды или справедливости?

— Правды, — выдавил из себя однорукий гробовщик.

— А ты, Седой Барсук, правды или справедливости? — в тоне жреца скользнула тень злорадства, придав ему еще больше темноты.

— Правды, — отозвался Седой.

— Благословенное единодушие, — Безликий снова растянул губы в улыбке и посмотрел прямо Стрижу в глаза. — Получите же правду. Никто из присутствующих здесь не убивал Мастера Ткача. А теперь вы должны избрать нового Мастера.

С этими словами он накинул на голову капюшон, спрятал руки в рукава и застыл.

Застыли и все остальные, пытаясь понять, где в этой правде истина?

— Новым Мастером Ткачом будет Седой Барсук, — не дожидаясь, пока гильдийцы отомрут, громко сказал Стриж. — Наставник желал передать Гильдию ему. Я голосую за Седого.

— Воля наставника — закон. Я голосую за Седого, — поддержал его Орис и ухмыльнулся недоуменному взгляду Махшура.

— Седой.

— Седой.

— Седой.

Один за другим отзывались гильдийцы.

— Благословенное единодушие, — послышалось из-под капюшона. — Видят Двуединые, новый Мастер Ткач Суарда избран и с этого дня вступает в должность. — Из широкого рукава рясы показался свиток с печатями, на каких нотариусы пишут официальные документы вот уже два тысячелетия. — Как душеприказчик Диего бие Морелле, оглашаю порядок наследования.

Дальше Стриж почти не слушал, занятый одной лишь мыслью: если Мастер жив, то заказ никуда не делся. Стриж по-прежнему должен убить Шуалейду или Бастерхази. Или сдохнуть наконец сам.

— Посмотри свой заказ, — в паузе послышался шепот Тени… нет, не Тени — жреца.

Стриж еле заметно кивнул и стал подбираться к книге — пока Махшур с Седым ищут способ опротестовать завещание и получить не только три драгоценных фолианта с законами гильдии и выцветшую полоску ткани, но и особняк, контору и счет в банке. Все это Мастер, как выяснилось, заблаговременно подарил своей верной экономке Фаине.

Книга Тени так и лежала на пюпитре, открытая на последней заполненной странице. Текста на ней было две строчки: «Мастер Стриж доставлен в башню Заката и продан в собственность ее высочеству Шуалейде. Заказ исполнен».

Печать в виде терцанга чернела на последних словах, подтверждая, что Брат счел все обязательства по контракту выполненными.

Стрижа окатило волной холода. Получается, совсем не обязательно было убивать Мастера. И не надо было сбегать от Шуалейды. И… но ведь Хисс требовал ее крови! И может потребовать снова. Проклятье. Надо бежать прочь отсюда!

Но сбежать удалось лишь вечером. В отличие от первого разбирательства, скандал по поводу имущества Диего бие Морелле длился весь день и обещал продолжиться назавтра. Седого и Махшура не останавливало даже то, что последнюю волю Мастера огласил Безликий. Битва с удивительно спокойной Фаиной и нотариусом за каждый динг, за каждый лист в абрикосовом саду, за каждый гвоздь в доме кипела, пока Орис не пригрозил Махшуру снова воззвать к Темному — шепотом, чтобы нотариус в соседней комнате не услышал — но на сей раз использовать не служку его храма, а самого настоятеля Риллаха. В поддержку брату Стриж процитировал отрывок из «Канона Полуночи»:

— Нет для Руки Бога другой жены, кроме службы Брату, и нет другого сына, кроме приказа Брата. Нет для Руки Бога иного богатства, чем милость Брата, ибо придет душа его в Ургаш нагой.

Вместо ответа Махшур прошипел что-то малоприличное насчет того, чей бы ишак хрюкал о законе, и велел обоим исчезнуть с глаз долой.

— А как же тренировка учеников? — сделал наивное лицо Орис.

— Мальчишками будет заниматься Мастер, — буркнул Махшур и злорадно продолжил: — У вас будет достаточно дел и без них. Пора снизить цены и увеличить охват населения.

— Охват… — повторил за ним Стриж и выпустил один за другим когти на правой руке. — Что-то мне подсказывает, что вы пересмотрите ваши планы, достопочтенный. А то, знаете ли, я могу и передумать насчет повязки Мастера. Хлопотно, конечно, но не хлопотнее, чем воровать коз для населения.

Резкий запах пота и нарочито небрежная ухмылка Махшура согрели сердце: старый мерзавец испугался Воплощенного. Что ж, обещание Мастеру выполнено. Теперь Махшур раз сто подумает, помогать ли Седому в интригах против Ориса.

— Так мы пойдем ужинать, почтенный, — резко сменил тон Стриж. — А то, знаете ли, тяжелая была ночка.

Не дожидаясь ответа, оба развернулись и быстрым шагом направились прочь.

Остановились они только в таверне неподалеку от площади Магистрата. Взяли по кувшину вина, дюжину лепешек. Проулками и дворами добрались до задней стены Магистрата, забрались на крышу — и, устроившись на едва просохшей после дождя черепице рядом с Кукольными Часами, принялись за вино.

Здесь, в укромном уголке между часовой башней, резным парапетом и крутым скатом крыши, Стриж с Орисом прятались лет с пяти. Как говорил Мастер, «хочешь что-то скрыть, положи на самое видное место». Никто не будет искать убийц рядом с обителью прокуроров и судей, к тому же отсюда открывался изумительный вид на королевский парк и верхний этаж дворца. И башни, конечно же, башни, восточную и западную, мерцающие в темноте алым и синим.

— Выкладывай, братец, — расправившись со своей частью лепешек, потребовал Орис. — Что значит «продан в собственность ее высочеству»?

Стриж пожал плечами, не отрывая взгляда от синей башни с золотыми прорезями окон. Отсюда казалось, что в высоких окнах мелькают силуэты танцующих придворных, даже слышались задорные звуки эста-ри-касты. Наверное, Шу празднует возвращение своего Дюбрайна. Чтоб его зурги съели вместе с Махшуром, Седым и прочими.

— То и значит. Продан. — Стриж приложился к кувшину и повернулся наконец к брату. — Сам же видел книгу.

Брат молчал, только кивнул — продолжай, мол.

— Не надо тебе это все. Лучше будешь спать. И вообще, тебе пора сматываться из Суарда. Рядом со мной, знаешь ли, в последнее время опасно.

Хмыкнув, Стриж отставил кувшин и растянулся на крыше, глядя на россыпи крупных осенних звезд.

— Я сам решу, что мне надо и когда сматываться. — Голос брата был непривычно жестким. — Давай подробно. Что за контракт, почему ты убивал отца и почему не убил.

— Мне самому хочется знать, куда девался Мастер. И откуда он знал, что именно сегодня?.. — начал Стриж. И вдруг обнаружил, что хочет рассказать все брату. Все, начиная с ядовитого зелья, влитого в него Мастером, и заканчивая охотой на него придворного мага и бегством от колдуньи. Слова лились сами собой, а вместе с ними вытекала боль, словно из расколотого кувшина. — …Я оставил ошейник и пошел к Мастеру. Он ждал, точно ждал. Может, почувствовал, может, просто проверял, но назвал меня по имени. А потом дал это.

Вынув из-за пазухи серебряный круг на шнурке, Стриж снял его с шеи и протянул брату. Тот задумчиво повертел знак Райны в руках, принюхался, чуть не попробовал на зуб, и заключил:

— Только северяне рисуют руну «бельг» похожей на оленьи рога. Баронства или северный Ольбер.

— Наверное. — Повесив круг обратно на шею, Стриж снова глянул на парк: там, за деревьями, светилась синим башня Заката, подмигивала окнами. — Вряд ли я успею узнать это точно.

— Так какого шиса ты до сих пор здесь, вот я чего не понимаю, — пробормотал Орис и встряхнул кувшин. На дне булькнуло. — Дразнишь ее?

— Толку. Ей все равно. — Стриж выхватил у брата кувшин и влил в себя остатки вина. — Думаешь, если бы я был ей нужен, отпустила бы? Она наигралась. Проклятье.

Пустой кувшин полетел вниз и зазвенел черепками по булыжнику.

— Ненавижу эти игры! Какого ширхаба…

— Ты не рассказал, что было с Мастером, — прервал его Орис.

— Что… он попросил показать, что такое Воплощенный. Я показал. И убил — пережал яремную вену. Оставил его сидеть в кресле, сам ушел. Как раз выходил, часы пробили четыре.

— А душу? Ты отдал его душу Хиссу?

— Не думаю, что нужно было отдавать. — Стриж неожиданно для себя засмеялся. — Мы все давно его. Забавно, да? Душа принадлежит Темному, тело — колдунье, а я еще бегаю…

— Ты не бегаешь, а торчишь у нее на виду, как шисов дысс, — снова оборвал его брат.

— И ты торчишь рядом, — посерьезнел Стриж. — Тебе надо уехать, мастер Шорох, и увезти маму. Вряд ли Шуалейда или Бастерхази будут вас преследовать, но если попадетесь по дороге, не уцелеете. Рука Бога против темного мага — котенок против волкодава. Увези маму, пожалуйста. Пусть срывают досаду на Седом и Махшуре.

— Поехали вместе. Сейчас. — Орис вскочил и протянул руку Стрижу. — Давай, вставай!

— Я не… — Стриж кинул последний взгляд на дворцовые огни и поднялся. — Да, я тоже уеду. Но один. Один! — Он оттолкнул руку брата. — Пусть погоняется за мной, а вы успеете добраться до… нет, не вздумай говорить, куда вы отправляетесь. И сожги все мои вещи, которые остались дома. На всякий случай.

Орис покачал головой, хотел возразить — на его месте Стриж тоже не бросил бы брата одного, но, шис подери, он не понимает, с кем собирается связаться.

— Светлых дней, брат, — произнес он, расправляя призрачные крылья, и прыгнул с крыши.

В этот раз Хиссовы крылья не подвели. Пролетев несколько кварталов, он мягко спланировал на свой балкон. Не вылезая из шкуры Воплощенного, заглянул в комнату сквозь стекла в частом переплете — в комнате слабо пахло Седым, но никого не было. Стриж обернулся, осмотрел площадь Единорога и сделал неприличный жест в сторону нового Мастера Ткача, слившегося с тенями под ближним деревом.

— Ну, покарауль еще, — ухмыльнулся Стриж, шагая прямо через закрытое окно: оно пропустило Воплощенного и сомкнулось за его спиной, как поверхность озера.

На то, чтобы собрать запасную одежду, оружие и кошель в дорожную сумку, ушло не больше трех минут. Оставшиеся в комоде рубахи и прочую мелочь Стриж выгреб в камин, туда же полетели простыни и одеяла, табуретка, светильник, занавески, отломанные дверные ручки…

Когда все, чего он касался, оказалось в камине — а когда-то он считал большие камины ненужной роскошью! — Стриж облил кучу хлама гномьей можжевеловкой и поджег. Кувшин из-под самогона он на всякий случай бросил туда же.

Не прошло и мгновенья, как на балконе возник Седой, с разбегу высадил окно… И оказался в совершенно пустой комнате, наедине с весело полыхающим в камине голубым дымным пламенем. Воплощенного, выскользнувшего сквозь дверь внутрь дома, убийца не почуял.

Зато грохот и звон стекла услышал Клайво. Влетевший в его комнату Стриж застал учителя у самой двери, в ночной рубахе и со шпагой наголо. Даже спросонья маэстро выглядел опасным — для обыкновенных хулиганов.

— Тихо, спи, — шепнул Стриж и легко коснулся его шеи.

Клайво вздрогнул, начал оборачиваться — и обмяк.

— Утром бери Сатифу и поезжай на север, — велел спящему маэстро Стриж: он отчего-то был уверен, что тот послушается. — Сразу после завтрака. Оставайтесь там месяц. Об ученике забудь, он уехал в Метрополию вчера утром. Ты понял?

— Да, — не просыпаясь, ответил Клайво.

Уложив маэстро на кровать, Стриж покинул дом и, не оборачиваясь, зашагал по улице Трубадуров к королевскому парку. Там, в дупле дерева Баньши, можно спокойно переночевать — в Фельта Сейе его не найдет ни один темный. А с рассветом пора будет покинуть этот город. Навсегда.

Глава 8. Все дороги ведут в Ургаш

Умертвия, в отличие от упырей, зомби и прочей низшей нежити, целиком и полностью сохраняют самосознание, память и разум. Исходя из этого, логично было бы отнести умертвия к высшей нежити, вроде личей. Однако умертвия, в отличие от тех же личей, не имеют свободной воли, полностью и безусловно подчиняясь своему создателю.

Также важное отличие умертвий от личей — способ их создания. В обоих случаях исходным материалом служат живые люди. Однако если личем способен стать лишь темный шер категории не ниже терц максимум и лишь воплотив в реальность собственное волевое решение, то умертвие делается из любого человека, вне зависимости от степени одаренности. И, что самое важное, все необходимые для этого ритуалы проводятся не самим будущим умертвием, а сторонним шером. Создателем, а впоследствии хозяином умертвия. Согласие реципиента не является необходимым условием.

И самое важное отличие умертвия от высшей нежити в том, что пребывание в состоянии междужизни вполне способно благотворно сказаться на дальнейшем развитии личности, что совершенно невозможно при бытии личем и т. п.

Не имея никаких телесных потребностей, порождающих низменные страсти и не менее низменные страхи, умертвие лишается и большинства поводов для самооправдания. Будучи практически чистым разумом, вынужденным некоторое время подчиняться шеру-создателю, реципиент имеет уникальную возможность для наблюдения, анализа и переосмысления собственных поступков и их мотивов. Также процессу духовного саморазвития способствует понимание того факта, что длительность бытия умертвием напрямую зависит от скорости развития личности и способности данной личности осознать свою независимость как от низменных страстей, так и от материальной оболочки.

Проще говоря, как только реципиент действительно осознает себя чистым разумом, свободным от страха, горя, зависти, гнева, жадности, тщеславия и т. п., его связь с материальной оболочкой ослабевает, и реципиент уходит на перерождение в состоянии, гораздо более близком к свободе и гармонии, нежели до бытия умертвием.

Т. ш. Тхемши, учебник «Нежитиеведение» для 1 курса Магадемии

3 день журавля

Рональд шер Бастерхази

Роне снились корабли. Десятки кораблей, от великолепных имперских галеонов до юрких и опасных, как осы, пиратских укк. Они разбегались, как испуганные крысы, а он ловил их за мачты, поднимал над водой и вытряхивал из них мышей, сотни мышей, тонко и мерзко пищащих — искал среди них одну, особенную мышь, и не находил, и снова гонялся по колено в воде за корабликами… Пока один из них не вырвался из рук и не заявил удивительно знакомым голосом:

— Просыпайся, ворона щипаная! Мальчишка нашелся!

Роне подскочил на постели, свалив одеяло на пол, и бросился к Ману. Тот парил над расстеленной на столе картой Валанты, раскинув страницы наподобие крыльев. Лучи солнца из восточного окна золотили потертый переплет и плели вокруг фолианта радужную ауру мага-зеро.

— Фокусник ты балаганный, — хмыкнул Роне, чтобы не акцентироваться на странном ощущении в груди, подозрительно похожем на умиление. — Где он?

— Две лиги от города вниз по течению, — сказал Ману, отлетев на свой пюпитр и погасив сияние. — Торговая посудина.

— Точно он? — спросил Роне, проводя рукой над указанным местом.

— Пф! — откликнулся Ману, уже оставивший пыльную материальную оболочку и восседающий в призрачном кресле с чашкой призрачного молочного улуна.

Роне не обратил на фырканье внимания. Знакомый запах следа определенно указывал на реку.

— Эйты, завтрак! — велел Роне, со вкусом зевая и потягиваясь.

— Выпей чаю, Ястреб. Отличный сорт, только вчера доставили из Цуаня.

— Пф! Шамьет, исключительно шамьет!

— Эйты, неси то и другое, — велел Ману замершему на месте умертвию.

— Вот же настырная камбала, — буркнул Роне, совершенно не в силах спорить.

Да и было бы о чем! Может быть, уже сегодня Ману наконец-то сможет выпить настоящего чаю, а не его идеальную воображаемую модель. По такому случаю… По такому случаю стоило бы устроить всенародный праздник!

Ну, насчет всенародного он, конечно, слегка погорячился. Но вот отпраздновать прорыв в науке вместе с Даймом — стоит. Дайм поймет. И Ману ему наверняка понравится.

Предвкушая уютные посиделки втроем за бокалом кардалонского, Роне достал из сейфа амулет-личину. Ловить мастера теней отправится не придворный маг, слишком уж заметная фигура, а заурядный городской стражник. Так по крайней мере будет шанс, что Магбезопасность не узнает о том, что может Магбезопасности не понравиться.

Впрочем, Магбезопасности на данный момент все равно, где шатается темный шер Бастерхази, чем занят и не сдох ли случаем. Было бы иначе — уж нашел бы минуту, чтобы заглянуть на чашку шамьета. Или записку черкнуть. Да хоть что-нибудь.

Порт кипел и бурлил: грохотали телеги, орали люди, скрипели снасти — наверняка кто-то мог в этом сумбуре уловить смысл, но не Роне. Его сегодня не интересовали шелка и пряности, даже мимо складов торговой компании Альгредо он проехал равнодушно. На крики портовых стражников и грузчиков он не обращал внимания — пусть сами заботятся о том, чтобы не попасть под копыта химеры.

Около причалов Роне остановился в задумчивости. Баржи, бриги — не то. На разгон махины нужно слишком много энергии, а с этим нынче проблемы. Надо что-то скромнее, желательно с командой, нужно же будет кому-то тащить пойманную дичь.

Взгляд остановился на маленькой шхуне со спущенными парусами. С «Семерочки», в отличие от других судов, ничего не выгружали, а матросы мирно драили палубу. Роне чуть было не направил Нинью к ней, но уж слишком потрепано и неказисто она выглядела. Еще развалится на полпути.

Зато шлюп у дальнего пирса, с которого выгружали бочонки и тюки, показался вполне крепким и быстрым. Сопровождаемый руганью и грохотом, Роне добрался до нужного причала, пропустил груженую телегу и перегородил дорогу оборванцу, несущему на плечах бочонок. Пахло от него отличным кардалонским, а печать стояла, как на дешевой сангрии. Контрабандисты — то что надо.

— Эй, мне нужен шкипер этой посудины!

В ответ матрос разразился бранью, его поддержали еще двое с тюками. Чистая, незамутненная злость была так приятна на вкус, что Роне позволил оборванцам высказаться. Но едва первый из них попытался отпихнуть Нинью с дороги, Роне выхватил шпагу и хлестнул нахала плашмя, добавив легкий ментальный удар. Контрабандист заорал от боли и страха, выронил бочонок в реку и попятился.

— Я сказал, мне нужен шкипер, — тихо повторил Роне и улыбнулся.

Сладкий и терпкий страх, сдобренный недоумением, злостью и болью — неплохой завтрак. Пожалуй, стоит их всех взять с собой. Невеж надо учить.

— Чего надо, служивый? — послышалось со шлюпа.

Роне смерил взглядом рыжего коренастого детину в круглой моряцкой шапке и улыбнулся еще шире.

— Нанимаю твою посудину на сегодня.

— Мы не нанимаемся, служивый, — покачал головой детина и прикрикнул на матросов: — Что встали? Бочонок лови, тюлень, из жалованья вычту!

Матросы дернулись, но Роне остановил их одним движением руки.

— Груз на берег, паруса поднять, — распорядился он. — Через пять минут отходим.

Детина-шкипер, верно расценивший оцепенение матросов и фиолетовый огонь менталистики в глазах «стражника», выругался под нос и потребовал, просить как подобает он явно не умел:

— Оплатите груз, благородный шер. Сопрут же, как отвернешься, якорь им в зад.

— Пятьдесят золотых за все. — Роне подкинул на ладони кошель.

— Да у нас одного вина на все сто! — возмутился шкипер, но под насмешливым взглядом темного шера опустил глаза, кивнул и пробормотал что-то о согласии.

Матросы тем временем споро разгружали шлюп и складывали груз на причал. Неподалеку уже собирались портовые бездельники: таким не надо дара, чтобы унюхать, где плохо лежит. К концу выгрузки, на счастье шкипера, появились два местных стражника, один высоченный и худой, второй — обычный.

— Грот, твою налево! — радостно заорал шкипер. — Прими груз, с меня причитается!

Высокий стражник, пнув ближний тюк, высказался насчет обнаглевших речных крыс, которым следует выдрать рыжую бороду за неуважение к мундиру и какое-то там прошлогоднее пиво с тиной. Второй что-то начал говорить в поддержку, но Роне надоело слушать.

— Эй ты, — окликнул он высокого стражника.

Едва тот обернулся, Роне спрыгнул на причал и велел:

— Забудь, что ты меня видел. И пригляди за грузом.

Стражник растерянно кивнул и открыл рот, чтобы привычно нахамить, но ругань застряла у него в горле. Действительно, тут же нет никого — не ругаться же на пустое место.

Похлопав Нинью по крупу и разрешив ей уйти попастись в тенях, Роне взбежал на борт шлюпа и отпихнул рыжего от штурвала. Матросы уже торопливо отдавали швартовы и поднимали парус.

— Грот, слышь, головой отвечаешь за мой груз! — напоследок крикнул шкипер.

Роне против воли усмехнулся: вот сообразительный наглец, и не боится! Взять, что ли, в слуги — сколько ж можно жить среди мертвецов?

Подумал и тут же выкинул из головы. Пока у него другая задача.

В погоне за торговой посудиной не было ничего увлекательного. Обычная работа: наложить на шлюп полог невидимости, разогнать до сорока с лишним узлов и удерживать подальше от берегов, мелей и кишащих в Вали-Эр торговых и рыбацких посудин. Рутина. Которая давалась Роне неожиданно легко — словно воздушная стихия вдруг стала не едва проявленной третьей, а полноценной, равной его первородному огню. Как у Дюбрайна.

Роне почти ощутил его рядом. Почти услышал его запах. И пообещал себе непременно выбраться вместе с ним на море. Дайм наверняка любит море, не зря же он сам на него похож.

Правда, мысли о светлом шере не помешали Роне слегка нарушить закон. Совсем слегка. Чтобы не тратить собственный запас, он приспособил матросов под источник энергии: наложил на каждого простейший аркан гнева и медитировал под брань и звуки потасовок. Следить, чтобы матросы не покалечились до неспособности работать, он предоставил шкиперу — тот и без ментального воздействия проклинал «косоруких тюленей», а самого Роне мечтал сбросить за борт и скормить ракам. Что ж, беспомощная злость — неплохая приправа к основному блюду.

Посудина, на борту которой убийца понадеялся сбежать из столицы, показалась за час до полудня. Обшарпанная шхуна, груженая ольберской шерстью и кожами, шла довольно быстро для такой рухляди. Роне снял с матросов аркан, чтобы не передрались снова в самый неподходящий момент. Оборванцы тут же забились по углам, подальше от злого шкипера — благо от парусов Роне их попросту отогнал, чтобы не мешали воздушным потокам.

— Эй, ты! — крикнул шкиперу Роне, когда до шхуны оставалось не больше трех сотен локтей. — Быстро вооружай оборванцев и стройтесь на палубе. Пойдете со мной. Одного оставь за штурвалом.

Последние минуты перед абордажем он вслушивался в след и готовил ловчие сети. Мальчишка, похоже, спал — поисковая нить вела в каюту по правому борту. Матросы шхуны занимались кто парусами, кто мытьем палубы, кто-то просто сидел на бухте канатов и пялился на проплывающие мимо поля. Рулевой зевал около закрепленного штурвала: русло здесь было широким и прямым, как гномьи железные дороги.

— Как только скажу «пошли», прыгаете на борт шхуны, — скомандовал Роне контрабандистам. — Идите за мной, держите наготове веревки. Никого не убивать!

Последний приказ Роне добавил исключительно ради светлого шера. Почему-то не хотелось делать то, что ему не понравится, даже если Дайм никогда и не узнает о подробностях этого маленького приключения.

— А как же команда… — начал один из матросов.

— Цыц, — оборвал его шкипер. — Благородному шеру виднее.

Абордаж прошел на диво гладко. Шлюп нагнал шхуну, выровнял скорость и притерся к левому борту. Матросы на шхуне свалились сонными кулями, где стояли. Роне взлетел на высокую палубу, метнулся к нужной каюте, вышиб запертую дверь… и захохотал, как ненормальный.

На подвесной койке валялась кукла размером с ладонь, сделанная из тряпок, с нарисованными угольком глазами и желтыми нитками вместо волос. Одеждой ей служил обгорелый кусок атласа, приколотый иголкой из звездного серебра.

— Вот лихорадка, дери тебя семь екаев! — утерев выступившие на глазах слезы, пробормотал Роне, протягивая руку к кукле. — Лихорадка… — повторил он, когда при первом же касании его ауры кукла вспыхнула сине-лиловым пламенем и сгорела, оставив на засаленном матрасе лишь силуэт из сажи.

Позади послышалось недоуменное шуршание: рыжий шкипер, заглянувший в выломанную дверь, пытался понять, что тут происходит. Ничего объяснять ему Роне не собирался. Не признаваться же вслух, что девчонка его переиграла! Достойная, дери ее, ученица. Его ученица! Проклятье.

— Назад, в порт, — бросил он, разворачиваясь к шкиперу.

Тот попятился, раздвигая своих матросов, и, без лишних вопросов раздав им направляющие тычки, погнал обратно.

Больше на шхуне делать было нечего. Ни Стрижа, ни следа. Только потерянное время.

— Разворот, шисовы дети! — скомандовал шкипер, едва Роне спрыгнул на палубу шлюпа. — Полный вперед обратно, шевелись, якорь в глотку!

О команде оставленной шхуны контрабандист забыл, зато о них позаботился Роне. Короткий сон, полный кошмаров, закончился, а ведущие к магу нити остались: не пропадать же работе зря, тем более что обратный путь следует проделать как можно быстрее. Проклятый мальчишка наверняка где-то на половине дороги в Хмирну или Баронства. Если, конечно, не совсем дурак.

Вытащив из кармана френча карту и фиал карминного стекла, Роне расстелил пергамент прямо на палубе и сыпанул на бумагу горсть пепла из фиала. Пепел, не обращая внимания на ветер, на лету принял форму собаки. Поджарой, длинномордой и длинноногой гончей.

— Ищи, — приказал Роне.

Гончая заметалась по карте. То и дело она останавливалась на перекрестках, в тавернах и особняках, в доках и у Магистрата, принюхивалась и неслась дальше: кругами, петлями, без смысла и толку. Роне чувствовал запах, испятнавший всю карту. Тут и там в пригородах веяло миндалем, отдавали горечью Имперский и Кардалонский тракты. И нигде запах не становился гуще, нигде пепельная гончая не выла, напав на свежий след или обнаружив логово. Словно Воплощенный не ночевал в доме, не ел в таверне, не гулял по улицам. Словно он вылезал из Ургаша, лишь чтобы убивать.

Убивать? Дубина!

Отскочив от карты, Роне громко и заковыристо выругался. Какой же надо быть дубиной, чтобы не сообразить простейших вещей. Ведь кукла пахла не совсем как Воплощенный, за которым Роне охотился вчера. Кукла пахла, как Тигренок, стоявший за троном Шуалейды. Но и то, и другое — лишь части сути, а как пахнет человек, именно человек, а не мастер теней, не Тигренок, не Воплощенный, он понятия не имеет. Скорее всего, частица настоящего запаха была на сгоревшей кукле, тот атлас явно побывал в руках мальчишки. И теперь, чтобы его найти, надо сначала достать его вещь.

— Место, — велел Роне пепельной гончей.

Струйка пепла взлетела с карты и втянулась в фиал. Карта свернулась в тонкий свиток, прыгнула в руки и была убрана обратно в карман.

Не жалея дармовой энергии, Роне разогнал шлюп до шестидесяти узлов. Большей скорости посудина бы не выдержала, и так скрипела, стонала и грозила развалиться в любой момент. Но Роне было не до заботы о собственности ворья: он мысленно перебирал донесения, отчеты и слухи — все, что могло бы подсказать, где искать логово убийцы. Тщетно. Хисс хорошо позаботился о своих слугах: даже Роне, сто собак съевший на мнемотехниках, едва мог вспомнить лицо Мастера Ткача, что уж говорить о простых агентах. Разумеется, Темный Брат не понадеялся на одно лишь уважение к своей воле. Всех Посвященных, начиная с мальчишек-учеников, он оградил от излишнего рвения Конвента и стражи: все, что могло бы связать их с гильдией Ткачей, мгновенно стиралось из человеческой памяти, а любые записи, вещественные доказательства и прочее — таинственным образом портилось или пропадало. Вот если бы удалось сохранить это полезное свойство после переселения в тело убийцы души Ману!

«Поймай сначала, ворона щипаная», — как наяву, послышался насмешливый голос друга.

Встряхнув головой, чтобы избавиться от бесполезных мечтаний, Роне осмотрел шлюп. Увиденное ему не понравилось: матросы еле успевали откачивать воду из трюма, штурвал беспорядочно крутился — что-то там сломалось. А нить энергии истончилась, словно в задумчивости он вытянул из матросов и шкипера много больше, чем собирался. Вряд ли они в ближайшие годы будут способны испытывать гнев, ненависть, горе или страх. Но хотя бы не помрут, как если бы Роне использовал чуть более простую модификацию энергетической связи.

— Что ж, самое время кое-кому отринуть стяжательство и ступить на праведный путь. Можете помолиться за светлого шера Дюбрайна, везунчики, — подмигнул Роне покосившейся мачте и нашел взглядом рыжего шкипера: — Эй, ты! Захочешь сменить род деятельности, приходи. Для тебя найдется работа.

Шкипер вздрогнул, увидев истинный облик темного шера, и закивал.

Шлюп развалился, когда до порта оставалось всего ничего. Роне еле успел скинуть на воду какую-то доску и оттолкнуться от тонущих обломков. Его примеру последовали и шкипер, и равнодушные матросы, словно забывшие о том, что шлюп что-то для них значил. Эмоциональное выгорание, довольно забавные симптомы. Когда-нибудь Роне исследует это явление подробно и вдумчиво. Потом.

Стражник по прозванию Грот так и стоял, глядя на разваливающийся шлюп, около тюков с бочонками. И даже подал руку шкиперу, выбирающемуся на берег.

Но Роне это уже не интересовало. Он и так проявил какую-то невероятную заботу о бездарных людишках. Шутка ли, они все остались живы и даже забросят неправедную контрабанду! Магбезопасность может им гордиться.

Свистнув Нинье и тут же нежно погладив высунувшуюся из ближайшей тени бархатную морду, Роне взлетел ей на спину и велел: быстро, милая!

Коротко заржав, химера распласталась в воздухе и практически полетела — прочь из порта, в Верхний город… Впрочем, зачем так далеко? Безымянный тупик откроется где-нибудь здесь, да хоть между вон теми складами!

Роне срочно, немедленно нужен однорукий пират. Менсун, Масар… как его, проклятая кровь? Неважно. Помощник Мастера Ткача должен вывести на белобрысого убийцу, должен и выведет, даже если для этого придется вывернуть его мозги наизнанку!

Махшур — стоило увидеть обветренную рожу со шрамом, имя вспомнилось — был на месте, за конторкой, с неизменной толстой книгой.

— Где мальчишка? — с порога спросил Роне. Амулет-личину он снял за два шага до того.

— А шис его знает, — ответил Махшур, не отрываясь от записей.

— Махш-шур! — Роне позволил шипению пламени прорваться в голос и шагнул ближе к идиоту, не соображающему, с кем говорит.

Идиот резко поднял голову, выругался под нос и поклонился.

— Какая честь, темный шер. Какой мальчишка вас интересует?

— Белобрысый. Ну?! Или у вас много белобрысых Воплощенных?

Однорукий скривился, словно уксусу глотнул.

— Один, слава Брату. С последнего заказа в конторе не появлялся.

— Он мне нужен. Срочный заказ.

— Сожалею, но мастер Стриж заказов не берет, — с трудом выдавил из себя Махшур.

Он явно хотел сказать что-то другое, но не мог. От него несло ненавистью и страхом — но боялся и ненавидел он не Роне, как можно было бы ожидать, а белобрысого.

— Где он живет, адрес, — спокойно велел Роне.

Махшур попытался что-то сказать, сморщился, сплюнул… и также ровно ответил:

— Первый дом по улице Трубадуров. Не угодно ли вашей темности?..

— Угодно. Сделка. Рассказывай.

Роне бросил ему три золотых. Они исчезли, не успев коснуться конторки. Махшур ощерился, изображая любезность.

— Вчера около полуночи мастер Стриж заходил в дом по улице Трубадуров. Забрал вещи, что не забрал, сжег. Затем исчез. Где он сейчас, не знаю.

— Одежда, оружие, любая вещь, которой он касался.

Вместо ответа Махшур выложил на стол осколок бокала, завернутый в тряпицу, и кивнул. Вот как, подготовился? Снова гильдийские игры — а пусть играют. Лишь бы не мешали.

Проведя над осколком рукой, Роне принюхался. Миндальная горечь Воплощенного мешалась с хмирским сандалом — следом Мастера Ткача — и запахом нагретого солнцем чабреца. Светлый шер, откуда? Странно, привкус светлой магии и одновременно ледяное дыхание Ургаша… Надо будет разобраться, кто еще замешан в деле, очень интересная аура. Но потом. Сначала — Воплощенный.

— Годится. — Не касаясь самого осколка, Роне поднял его за тряпицу и убрал в карман. — Пойдешь со мной.

— Как прикажете, ваша темность, — склонил голову старый пират.

Смахнув с конторки книгу — пират поймал ее на лету и бережно положил в шкаф — Роне расстелил карту и пустил по ней пепельную гончую. На сей раз отчетливый след начинался от королевского парка, петлял по городу и…

— Вот ты где, малыш, — выдохнул Роне, когда гончая остановилась посреди квартала гончаров в северной части Суарда и завыла. — Коня, арбалет и вперед! — приказал он Махшуру.

Тот с каменной физиономией кивнул, но его радость от грядущей поимки Стрижа была так сильна, что Роне поморщился. Предательство всегда воняет.

Глава 9. О мечтах и шансах

…последние эксперименты показывают, что попытки вселения души в артефакт являются крайне пагубной практикой.

Даже относительно удачные попытки подселения умирающего человека в артефакт не увенчались полным успехом. Некая часть души все равно отделилась и растворилась в эфире. Невозможно с точностью сказать, какая именно часть и каким образом это повлияло на возможность дальнейшего перерождения души. Разумеется, через оговоренное время все души были освобождены из артефактов, а сами артефакты уничтожены. Но все беседы с духами, извлеченными из артефактов, показали, что при полном сохранении памяти последнего физического воплощения, реальные воспоминания бытия артефактом заменяются ложными. Содержание ложных воспоминаний варьируется в зависимости от психического состояния человека на момент смерти. Из всех восемнадцати испытуемых ни один не ощущал себя комфортно, будучи артефактом.

Также наблюдения за взаимодействием одухотворенного артефакта и живого человека, имевшего с артефактом длительный контакт, показали отрицательную динамику. То есть: галлюцинации, ложные цели, навязчивые идеи, фобии и прочие душевные расстройства.

Считаю, что данные эксперименты стоит прекратить.

Ману Бодхисаттва, из неопубликованного

3 день журавля

Морис шер Торрелавьеха

«Вечер маскарада — последний срок. Пять дней», — звучал в ушах голос секретаря Ристаны.

— Уже три с половиной, — уточнил сам себе Морис и отбросил прочь изорванный в клочья батистовый платок. — Ну, высунешься ты, наконец, сиятельная?

Конь под Морисом жалобно ржанул и переступил ногами.

— Потерпи еще немного, Бриз. — Морис погладил бархатную шею жеребца, глянул на ползущее к полудню солнце и спрыгнул на траву. — Досталось тебе вчера.

Вздохнув, жеребец ткнулся влажным носом в плечо, то ли посочувствовать, то ли снова пожаловаться на вчерашний бессмысленный бег под дождем. Морис бы и сам пожаловался, если б было кому.

Весь флер романтики испарился в ночь после бала, когда секретарь ее высочества явился прямо в его спальню, бросил на постель кошель с золотом, напомнил о сроке и для убедительности добавил, что смерть — это еще не худший вариант для тех, кто не угодит регентше. Бывает еще посмертная служба, и слуг таких зовут Эйты.

От воспоминания о пустых глазах краснокожего умертвия Мориса до сих пор продирала дрожь. Светлая, почему за пьянство и азарт отца, деда и прадеда должен отвечать он? Будь проклята девчонка, мечтающая стать королевой. Чем ей плох виконт Торрелавьеха — родовит, красив, умен, галантен, великолепен в постели? Но нет, ей подавай только короля. Зажмурившись, Морис отогнал видение короны с единорогом на своей голове. Это уже лишнее. Вполне достаточно приданого Таис, чтобы расплатиться с долгами, выкупить родовое поместье и восстановить столичный особняк, а все прочее — Хиссово искушение.

Все, включая бесплодное сочувствие Виоле Ландеха — которую граф немедленно после Осеннего бала отправил в родовое поместье под Кардалоной.

Хиссовым искушением был и вчерашний день. С самого утра Морис пытался поговорить с Таис, но не мог до нее добраться. Сначала она приняла его лилии, но не ответила на записку с просьбой о встрече. Потом вместе с отцом и братом обедала у Сальепуса, куда Морису вход был заказан с тех пор, как Алиена Седейра, племянница канцлера, разорвала помолвку с наследником разоренного игрока. А после обеда Альгредо поехали с визитами — и, шис задери ту сволочь, что заездила Бриза и продала за бесценок, Морис потерял их в сутолоке центральных улиц и не смог ни догнать, ни предугадать, где они появятся.

Сегодня Морис снова вышел на охоту. И вот уже полчаса сидит в засаде неподалеку от особняка Альгредо, дожидаясь, пока либо Таис отправится на прогулку, либо ее отец покинет дом. Тщетно.

— Поедешь ты кататься в парк, Ургаш тебя забери, или нет! — прошептал он под нос одновременно с девятым ударом Кукольных часов на башне магистрата.

Наверное, Двуединые услышали. В воротах с гербами-дельфинами отворилась калитка, и из нее выскользнула девичья фигурка, закутанная в шаль и с корзинкой в руках. Злость мгновенно сменилась азартом. Пусть это не Таис, зато шанс!

Девица — судя по платью, горничная — как раз пошла в его сторону. Морис накинул поводья на ветви ближней катальпы и шагнул ей навстречу.

— Светлого дня, милочка, — поздоровался он. — Куда направляешься?

— К шляпнику, светлый шер, — лукаво улыбнулась служанка, не забыв кокетливо повести плечом. — Госпожа послала.

Потребовалось немного очарования, несколько красивых слов о любви к сиятельной шере Таис, чуть страдания и таинственности, восхищенный взгляд на саму служанку и золотой, сунутый в ладошку. Глупая кокетка выложила все планы госпожи на ближайший месяц и предложила любую свою помощь, во славу чеканного императорского профиля. До планов на месяц и служанки Морису дела не было, а вот визит сиятельной шеры к портному через два часа после полудня его заинтересовал. Узнав адрес портного и велев молчать, Морис отпустил девицу и задумался — ну, повстречается он сегодня с Таис, а дальше? Замуж за него сиятельная шера не выйдет, в постель к нему сама не ляжет. Значит, придется идти другим путем.

— Навестим-ка мы с тобой старину Шампура, — прежде чем забраться в седло, поделился он с Бризом только что пришедшей в голову мыслью. — Если не выгорит дельце, хоть разомнемся и пообедаем.

Бриз фыркнул, выражая полное согласие с хозяином, и потрусил вдоль аллеи.

С тех пор как Сильво женился на старшей дочери графа Седейра, редкостной уродине, он стал добропорядочным занудой, забыл старых друзей и бросил азартные игры с дуэлями, зато открыл фехтовальную школу для шерских сынков. Самую дорогую школу в Суарде — золото всегда липло к Шампуру.

Школа с виду была неплоха. Запущенный сад, примыкающий к городской стене, большая конюшня, стриженая лужайка с манекенами для тренировок на воздухе. Яростный звон шпаг, перемежаемый возгласами «туше!», «багдыть твою!» и прочими родными словами, доносился из открытых окон одноэтажного флигеля.

— Вам назначено? — осведомился швейцар, больше похожий на трактирного вышибалу, заступая дорогу.

— Шампур меня ждет, — усмехнулся Морис, оценив выбор Сильво. — Коню овса.

Не дожидаясь ответа, он кинул швейцару поводья и спрыгнул на крыльцо. Пока вышибала пытался сообразить, что делать с гостем, который ведет себя как хозяин, Морис грохнул дверным кольцом, распахнул дверь и крикнул в темный холл:

— Эй, Шампур! Как встречаешь старого друга?!

Через мгновенье дверь из зала отворилась и на пороге показался Сильво с тренировочной шпагой в одной руке и маской в другой. Звон клинков за его спиной затих.

— Никак сам Джокер пожаловал, дери тебя Темный! — Сильво просиял улыбкой. — Ну заходи, заходи!

— Захожу, зазнайка ты этакий. Школа Шампура, бог ты мой! Слышал я, что ты забыл прекрасных дам, уволился со службы и стал добропорядочным горожанином, но не верил.

Аккуратно повесив единственный приличный плащ на оленьи рога, заменяющие вешалку, Морис шагнул в зал и огляделся. Зал был хорош — во весь дом, залитый светом из десятка окон, по пять с востока и запада. Удобный пол из ясеня, стойки с оружием и новомодными стальными доспехами, мальчишка-слуга с полотенцами в углу. Полдюжины юнцов, обряженных в нагрудники поверх сорочек и сетчатые маски, и один господин лет сорока, с честным лицом и повадками сержанта наемников, тренировались с утра пораньше. Благодать! Такая благодать, что воняет тиной за лигу.

— Как видишь, слухи не всегда врут. — Сильво обвел рукой благолепие и гордо выпятил грудь. — Подарок от моей возлюбленной супруги. Мечта! — И, обернувшись в зал, гаркнул: — Уснули? Продолжайте!

Господин с честным лицом кивнул Шампуру, словно отдал честь, и обернулся к партнеру, сразу в боевой стойке. Что-то в нем показалось знакомым.

— Лонс, мой помощник, — небрежно представил его Сильво. — Это сокровище я нашел сам. Помнишь, два года тому малость повздорили с одним северным оленем?

Морис кивнул: от той малости ему на память остался шрам на плече и долг лекарю, а малыш Гидальмо остался на поляне в Королевском парке кормить червей. Теперь же по словам Сильво выходило, что Лонс то ли рассорился с патроном, то ли терпеть не может узкоглазых, но со своим патроном в Цуань не поехал, а отправился путешествовать подальше от Метрополии. И занесло Лонса в Суард, где Шампур и встретил его — когда тот подрался с сержантом городской стражи в дешевой забегаловке.

— Находка, истинная находка! — хвастался Сильво. — До тебя ему далеко, но хорош, каналья.

Запах тины все усиливался — и особенно явственно несло подвохом от шеров, так и не снявших масок. В звоне клинков слышалось любопытство и настороженность, к тому же молодняк казался связанным не только общими тренировками, но и чем-то гораздо большим.

Сильво тем временем разливался соловьем: ах, как он счастлив в браке, ах, как неожиданно он нашел дело всей жизни — делиться тайнами мастерства с подрастающим поколением. И был бы еще счастливее, если бы старый друг почаще навещал его, а то бы оставил праздную жизнь и разделил с ним радости учительства.

Морис кивал, умеренно восторгался и задавал наводящие вопросы о ее высочестве Шуалейде и семействе Альгредо — но единственным, что получил в ответ, была свежая байка от знаменитого путешественника и великого враля Ниме Акану. Наверняка снова написал книгу, получил с Императорского Печатного Двора полновесным золотом и теперь склоняет всех встречных и поперечных пополнить его сказками библиотеку. Хотя сказка преинтересная — о краденом даре, заключенном в особых кристаллах, которые Мертвый бог-демон спрятал в степях Тмерла-хен. Если такой камень расколоть на алтаре Двуединых в ночь-между-годами и провести ритуал Великого Единения — с камнем! вот же горазд на выдумки! — то украденный демоном дар освободится и вольется в того шера, и станет он…

— …станет равным перворожденным Драконам, — пересказывал услышанную на балу байку Шампур. — Но мало найти камни, надо еще достать древние книги, в которых записан верный ритуал. Акану говорит, что Ману Одноглазый потому и погиб, что не сумел уговорить истинных ире показать ему первые Катрены Двуединства, написанные самим Золотым Бардом, а проводил ритуал по позднему списку.

Глаза Сильво горели, словно он в самом деле поверил пройдохе. Странно, никогда раньше Шампур не интересовался материями более сложными, чем особенности заточки шпаги и букет кардалонского. Хотя Акану умеет соврать так, что самая дикая чушь кажется откровением. А уж если он обещает обделенным богами шерам вернуть дар, да с такими подробностями, как же не поверить!

— Только не говори, что ты решился отправиться с ним в Тмерла-хен, — покачал головой Морис.

Сильво заразительно рассмеялся и хлопнул Мориса по плечу.

— Тмерла-хен! Скажешь тоже… — он утер выступившую от смеха слезу. — Вот мой дар и мое призвание. — Шампур кивнул на пропахший потом молодняк. — Но посмотреть, как Акану будет уговаривать остроухих снобов показать ему Катрены Барда, я хочу. Он же нарочно приехал к Большой Охоте, говорит, его еще покойный Тодор приглашал. Будет в ирийском лесу вместо мантикор и фениксов ловить зеленых… ох, сожри меня зурги, вот это будет зрелище! Ни за что не пропущу.

— Ты не пойдешь на прием к графу Ландеха? — с деланым удивлением спросил Морис. — Ее высочество не простит.

Сильво разом посерьезнел.

— Знаешь, друг, все это политические игры меня теперь не касаются. Я верный подданный Империи и моего короля, благослови нас всех Светлая.

Осенив лоб малым окружьем, Сильво мгновенье помолчал, словно молился, и, не глядя, следует ли Морис за ним, устремился к стойке с тренировочными шпагами. Бросил на пол свою маску, которую так и держал в руке, выхватил ближайшую шпагу и с разворота кинул гардой вперед.

— Ты пришел драться или разговоры разговаривать? Сегодня, Джокер, я тебя сделаю!

— Мечтай, — отозвался Морис, подкидывая пойманную шпагу: проверить балансировку.

Вместо ответа Шампур ухмыльнулся и содрал с себя тренировочный нагрудник.

Морис ухмыльнулся еще шире, снял камзол, затем рубаху, оставшись в одних облегающих бриджах. Кинул одежду ближайшему из учеников Сильво: юнцы опустили шпаги, сняли маски и сгрудились вокруг в предвкушении зрелища. Шампур последовал примеру Мориса — сорвал сорочку, бросил на пол. Выглядел старый приятель по-прежнему великолепно, ни динга лишнего жирка, одни мышцы и жилы.

— Во славу Светлой! — одновременно произнесли они, салютуя шпагами.

Кровь забурлила в предвкушении поединка, все постороннее забылось — остались Шампур и клинок, ставший продолжением руки.

— Туше! — прорезал густой воздух крик Сильво.

Морис отскочил, опустил шпагу и медленно выдохнул. Вокруг что-то возбужденно орали юнцы, барабанил по стеклам ливень, бухала в ушах кровь. Тело пело от наслаждения схваткой и победой. Из тумана проступали радостные, раскрасневшиеся лица — почти все знакомые по балам и клубам.

— Четыре из пяти, браво, Джокер, — сипло пробормотал Лонс, поднимаясь с пола. — Признаю, тогда мне просто повезло.

Морис потер старый шрам на плече, ухмыльнулся и протянул северянину руку.

— Для меня честь драться с таким противником.

Но не настолько честь, чтобы по древней шерской традиции закончить поединок сексом. Не с Лонсом. И не с Сильво. Ни с кем из присутствующих. И вообще Морису, едва получившему третью нижнюю категорию, можно на древние традиции наплевать, тем более что учебный поединок это вовсе не настоящая дуэль.

— Научите? — спросил Лонс, пожимая Морису руку.

— Да хоть завтра. — По толпе юнцов пронесся разочарованный вздох: поединок закончился не так, как они втайне надеялись. — На сегодня мне хватит.

— А ты изменил манеру, — вмешался Сильво.

— Всего лишь выучил пару новых финтов, — пожал плечами Морис и оглядел зал в поисках своей одежды: жар схватки отступил, стало холодно и промозгло.

На плечи ему тут же лег бархатный халат, в руках очутился стакан с лимонадом. Мальчишка-слуга одарил его восторженным взглядом и снова исчез в уголке.

— Все, представление окончено. — Сильво отмахнулся от учеников. — Пошли, пропустим по рюмке чая. Не знаю как ты, а я бы сейчас быка съел.

Лонс остался в зале, провожать юнцов и раздавать им напутствия, а Морис последовал за Шампуром в курительную, приспособленную под столовую.

— Тесновато, — пожал плечами Шампур, указывая на кресло около низкого столика, уже накрытого к обеду. — Но мне много не надо. Зато зал хорош, а?

— Отличный зал. А мальчишки смотрят тебе в рот. — Морис откинулся на спинку и расслабился. — Я смотрю, ты доволен. Кто бы мог подумать, что неугомонный Шампур затеет возиться с детьми…

— Я и сам не ожидал, — открыто улыбнулся Сильво. — Наверное, повзрослел. Знаешь, когда Бастерхази заставил меня жениться на Дарине, я клял его последними словами. А теперь благодарю. Вот ты. — Сильво подался вперед. — Ты не устал, Морис?

— Помилуй Светлая, ты заговорил, как старик, — через силу усмехнулся Морис. — Надо жить, пока живется! Драки, игра, прекрасные дамы, что еще надо человеку?

— Тепла и покоя, быть может. Попробуй барашка, пока не остыл.

Повисло молчание. Морис занялся жарким, не забывая не только работать челюстями, но и шевелить мозгами.

Благолепие в исполнении Шампура ему решительно не нравилось. Уж слишком все это было правильно, слишком напоказ. И сам Шампур слишком правильный и холодный. Вот точно, холодный! Словно погас тот шальной огонь, на который слетались женщины и к которому яростно ревновали мужчины. А его страсть к Ристане, куда она делась? Сколько раз Шампур клялся, что умрет раньше, чем его любовь, и никому не приходило в голову сомневаться. Нет, не мог он настолько измениться. Что-то тут не так. Еще бы понять, что — и какую пользу это все может принести.

— Джокер, — неожиданно резко прозвучал голос Шампура, как только Морис покончил с жарким. — Давай начистоту.

Морис отложил вилку, промокнул губы салфеткой и поднял взгляд на друга. Тот смотрел на него прямо и серьезно, между бровей обозначилась складка. Казалось, он постарел разом лет на десять.

— Давай начистоту, — отозвался Морис.

— Я не помогу тебе с девочкой Альгредо. Это дурная затея. И миллионов я тебе не предложу. Но мне нужен второй учитель в школе. Лонс хорош, но он слуга. А мне нужен партнер. Ты.

С каждым словом Сильво становилось все холоднее и холоднее, а внутри рос болезненный ком, готовый прорваться наружу и разнести все вокруг, а прежде всего — проклятого Шампура. Где он был месяц назад? Всего месяц… проклятье…

— …которому я смогу доверять. Школа приносит достаточно денег, чтобы хватило обоим. Я выплачу тебе аванс, ты скажи, сколько тебе надо…

— Стой, Шампур! — Морис поднял открытые ладони и весело рассмеялся. — Шис подери, я сейчас заплачу от твоего благородства!

— Джокер… — попробовал вставить слово Сильво.

— Я ценю, забери меня Ургаш! Честно. — Морис пожал плечами. — Но твоя разведка никуда не годится. Ты не слышал, моя троюродная тетушка Тильда скончалась и оставила неплохое наследство. Так что да здравствует свободная жизнь! Никакой женитьбы, упаси меня Сестра, никакой службы. Я слишком молод, чтобы вешать на себя цепи. — Морис схватил бутылку и налил два бокала, один протянул Шампуру, второй взял себе. — Выпьем за свободу, Шампур!

— За свободу, Джокер, — с улыбкой отозвался Сильво, словно не было никакого разговора.

Осушив бокал, Морис встал. Сильво — следом.

— Рад был увидеться.

— Я тоже. Не забывай старых друзей.

— Не провожай.

Обменявшись с Сильво полупоклонами, Морис покинул курительную. Выйдя за порог, щелкнул пальцами — мальчишка подбежал с его одеждой в охапке.

— Умыться.

— Извольте туда, светлый шер. — Мальчишка указал на дверь рядом с курительной.

В умывальной — с горячей водой из крана, как во дворце — Морис на миг позволил себе отпустить лицо. Растер сведенные от улыбок щеки, ополоснулся до пояса, оделся. Глянул в зеркало: оттуда смотрел старик, усталый и потухший. «Что тебе стоило зайти к Шампуру месяц назад?» — спрашивали его больные глаза.

— Ложь, — беззвучно прошипел Морис. — Хисс знает, что ему надо, но все это одна большая ложь.

Старик пожал плечами и исчез, оставив Мориса яростно тереть скулы, чтобы вернуть здоровый румянец, и проклинать Сильво, Альгредо, Ристану и Двуединых. Лишь убедившись, что снова может работать лицом, Морис шагнул в зал. Несколько богатеньких юнцов отсалютовали шпагами, он ответил тем же, оделил беззаботной улыбкой всех сразу — и поймал вопросительный взгляд Лонса. Кивнул, еле скрывая радость: клюнула не та рыба, на которую ставились сети, но оно, может, и к лучшему.

Северянин, велев подопечным продолжать, устремился Морису наперерез. Поравнялся, подстроился к его шагу.

— Пожалуй, стоит поймать вас на слове. Этот ваш фамильный удар не дает мне покоя.

— Завтра я занят, послезавтра, — ответил Морис и добавил тише: — Десять, Хромая Кобыла.

Лонс искоса глянул на занятых тренировками юнцов и еще понизил голос:

— Вы не будете на Большой Охоте?

— Нет.

— Договорились.

Почтительно отворив перед Морисом дверь, Лонс подмигнул и поклонился. Морис в ответ улыбнулся одной половиной рта и вышел. Дверь за ним закрылась, отсекая жизнерадостный гомон и звон. На миг показалось, что навсегда — но Морис отогнал неуместный укол сожаления и принялся искать на вешалке свой плащ: вполне добротный и модный, но куда дешевле одежек всех этих мальчишек, которые знать не знают, что такое добывать себе кусок хлеба. Им боги подали все на золотой тарелке…

Морис уже вытаскивал свой плащ из-под чужого, когда что-то с глухим стуком упало на пол. Он глянул вниз — под ногами валялась застежка. Всего лишь оторванная застежка от чужого плаща. Кусок металла и несколько цветных кристаллов стоимостью в три месяца сытой жизни.

Не успев подумать о том, что кто-то может связать пропажу с его визитом, Морис подхватил застежку и сунул в карман плаща. И только потом сообразил — не с чего им думать на него. Есть же вышибала, подлый простолюдин и вор. Вот он и взял.

Выходил из дверей школы Морис с высоко поднятой головой, как и положено благородному шеру. И, как положено благородному шеру, кинул швейцару монету. Целую сестрицу.

Глава 10. Слуга трех господ

…за тысячелетия правления потомков Драконов привычка бездарных подчиняться истинным шерам перешла на уровень инстинктов. Поэтому приказы, отданные вышестоящими условными шерами, зачастую трактуются весьма вольно или вовсе игнорируются, если вступают в противоречие с пожеланиями нижестоящих истинных шеров. Причем подобное обращение с приказами условных шеров свойственно как простолюдинам, занимающим нижние должностные позиции, так и истинным шерам любого служебного положения.

При назначении на должности следует учитывать данную психологическую особенность и расставлять сотрудников таким образом, чтобы истинные шеры не подчинялись условным. Применение воспитательных мер, направленных на изменение ситуации, не рекомендуется в силу полной бесполезности и несоответствия данных мер замыслу Двуединых. Также не рекомендуется озвучивать эти данные в качестве причины отказа условным шерам в должности, подразумевающей командование истинными шерами, чтобы не потерять их лояльность.

Секретный циркуляр по кадровой политике

3 день журавля

Энрике шер Герашан

Стук в дверь раздался в самый неподходящий момент: когда Энрике, прихватив отчеты наблюдателей, собрался к Бертрану — обсудить кое-что перед тем, как докладывать королю. Обернувшись к двери, Энрике застыл на миг, усмехнулся и отступил в нишу за шкафом с бумагами.

— Капитан, открывайте! — потребовал резкий тенор.

Энрике промолчал.

Дверь распахнулась, словно от пинка, и на порог шагнул адъютант советника Гильермо, нынешнего начальника Тихой гвардии, назначенного регентшей вместо Альгредо.

— Извольте немедленно явиться к советнику, капитан, — отчеканил напомаженный хлыщ и оглядел скромный кабинет. Потом оглядел еще раз, подошел к столу, зачем-то переставил с места на место стакан с вечными перьями. — Капитан, бросайте эти ваши штучки, я знаю, что вы здесь!

Подавив рвущийся наружу нервный смешок, Энрике выскользнул из ниши, едва не задев неимоверной ширины эполеты адъютанта. Тот, почувствовав движение воздуха за спиной, резко обернулся и захлопнул дверь — но Энрике уже покинул кабинет, оставив порученца своего непосредственного начальника сыпать проклятиями в адрес «этих шисовых шеров». Четверо гвардейцев, выстроившиеся поперек коридора, бесшумно расступились, позволяя невидимке пройти, и сомкнули ряд за мгновение до того, как адъютант выскочил из кабинета.

— Вы его видели? — наверное, что-то в честных лицах гвардейцев показалось ему подозрительным.

— Никак нет, сиятельный шер! — ответили они в один голос чистую правду.

Энрике покачал головой и прибавил шагу. Если бы подобные танцы не повторялись с регулярностью и настойчивостью, достойной лучшего применения, он бы ни за что не поверил, что шер, докарабкавшийся по карьерной лестнице до порученца советника по внутренней безопасности, может быть таким дурнем. Но, слава Светлой, до сих пор слуге трех господ удавалось избегать встречи с советником Гильермо.

Много лет Энрике не смущало наличие сразу трех начальников. Генерал Тихой гвардии Альгредо и полковник лейб-гвардии Альбарра не спорили, а делали дело, как две руки одного короля. Дюбрайн же, его учитель и непосредственный начальник из МБ, и вовсе не вмешивался, лишь читал отчеты, давал советы и исправно выписывал жалованье. По возвращении в Суард Энрике получил к званию капитана МБ еще и звание капитана Тихой гвардии Валанты, а в придачу весь оперативный отдел. Однако старого приказа о подчинении полковнику лейб-гвардии Альбарра, а не главе Тихой гвардии Дюбрайн не отменял — и, как оказалось, не зря. Благодаря этому приказу большая часть Тихой гвардии осталась в распоряжении короля Каетано, а не регентши. Но такое положение дел не может продолжаться вечно, рано или поздно придется встретиться с советником Гильермо, передать все дела и агентурную сеть… или не передать. Ведь Энрике по-прежнему глава Валантского отделения МБ, пусть и состоящего всего из пяти человек, включая его самого и Бален.

— Снова играешь в прятки, — вместо приветствия сказал Бертран, не поднимаясь из-за стола, заваленного бумагами. — Дождешься, что Гильермо плюнет на свою пылкую любовь к полпреду Конвента и привлечет к твоей поимке его.

— И признается регентше, что его должность начальника Тихой гвардии не стоит той бумаги, на которой написан приказ? — Энрике положил поверх самой внушительной стопки свою папку. — В крайнем случае, подпишу все прошения об отставке от личного состава Тихой гвардии и следом подам в отставку сам. Заодно пополню отделение МБ парой десятков проверенных ребят. У нас там традиционно нехватка кадров.

Бертран скептически хмыкнул и взял папку.

— Здесь есть что-то не терпящее отлагательства?

— Мой агент не нашел ничего. Вообще ничего подозрительного.

— Ничего… — задумчиво повторил Бертран, открывая папку и листая бумаги. — Сильво в роли честного учителя молодежи. Не верю.

Энрике пожал плечами. Будь на месте Шампура любой другой — он бы сказал, что Шуалейде померещилось, но любовника Ристаны и своего бывшего сослуживца по Тихой гвардии он знал слишком хорошо, чтобы поверить в его внезапно проснувшуюся добропорядочность.

— Зато сегодня утром к Шампуру наведался некий Джокер, он же виконт Торрелавьеха. Агент слышал их разговор и уверяет, что они встретились впервые после женитьбы Сильво. Шампур звал Торрелавьеху учителем в школу.

— Согласился?

— К тому моменту, как агент отправил последний отчет, Сильво с Торрелавьехой закрылись в курительной и беседовали.

Полковник кивнул, пролистнул отчеты и закрыл папку.

— Привлеки к этому делу Шуалейду. Если она почуяла подвох, она же и найдет причину.

При упоминании колдуньи Энрике поморщился. Ее помешательство на мастере теней грозило в ближайшее время перейти в буйную стадию: начиная со вчерашнего утра башня Заката дрожала, ворчала и плевалась клоками искаженного эфира, словно вулкан перед извержением, а заодно приманивала всевозможную нежить. Двуединые зло подшутили над светлым шером, определив его в гильдию ткачей, и еще злее — над Шуалейдой, связав ее истинной любовью с убийцей.

— Ее менестрель сбежал, — пояснил он в ответ на удивленный взгляд Бертрана.

Тот поднял бровь, не веря, что кто-то может сбежать от Шу, потом пожал плечами, мол, самому Хиссу не понять этих женщин. И встал из-за стола.

— Идем. Урмано уже у короля.

Каетано при полном параде вышагивал вдоль окон, комкая кружевные манжеты и не глядя на Зако и герцога Альгредо. Младший Альбарра, облокотившись на буфет, сосредоточенно разделывал яблоко на сто двадцать восемь аккуратных долек. Герцог развалился в кресле у камина и невозмутимо раскуривал трубку. Накрытый на пять персон стол был нетронут, хотя обед его величеству с гостями подали полчаса назад.

— Где она? — спросил Кай, едва Энрике с Бертраном вошли.

— Кто? — не разобравшись сразу в сумбуре королевских чувств, переспросил Энрике и тут же поправился: — Ее высочество у себя.

— У себя, значит… — протянул Кай. — Наслаждается песнями менестреля… Она обещала пригласить Таис! Из-за нее…

— Хватит уже, — тихо произнес Закариас, втыкая нож в буфет.

Каетано обернулся, обвел взглядом всех четверых и, ни в ком не найдя сочувствия, отвернулся к окну.

— Ты мог сам пригласить шеру Альгредо, — так же тихо продолжил Зако. — И, если бы на минуту перестал страдать, знал бы, что менестрель сбежал еще вчера.

Обиженно поднятые плечи короля дрогнули, но он не обернулся. А Энрике в который раз за последние два месяца подумал, что после смерти отца Кая словно подменили. Никогда он не был таким злобным дитятей. Впрочем, всего лишь неделю назад, на разбирательстве, он проявил себя как старый политик, что тоже ему не свойственно. То ли вот так странно взрослеет, то ли Шуалейда права, и кто-то его (не будем тыкать пальцами в темных шеров) сглазил.

Тем временем молчание в столовой тяжелело. Поза Альгредо становилась все более расслабленной, кольца дыма все более причудливыми. Закариас, расчленив яблоко, принялся за убийство апельсина. Бертран закаменел около двери.

— Ты прав. Я должен сам ей написать и… — Кай резко развернулся, оглядел столовую и велел: — Энрике, бумагу!

Послушные жесту капитана, лист гербовой бумаги и вечное перо легли на скатерть. С грохотом отодвинув стул, Кай сел и принялся быстро писать. Лишь поставив последнюю завитушку и запечатав конверт королевской печаткой, он отодвинулся, вздохнул и обернулся к Альгредо.

— Пожалуйста, Урмано, передайте это Таис. Я надеюсь, еще не поздно.

— Посмотрим, — ответил Альгредо, но глаза его потеплели.

— А теперь обед и дела, — велел совсем другой Кай, уже похожий на короля. — Прошу к столу.

Дождавшись, пока все займут места (Бертрану и Энрике достались те, что были приготовлены для неявившихся дам), Кай снова обратился к Альгредо:

— Вы что-то хотели сказать насчет советника Седейра, Урмано.

— Не только. Пока Ристана готовит почву для продления срока регентства, у нас есть некоторая свобода маневра… — начал Альгредо.

Пока он посвящал короля в последние изменения в расстановке сил, Энрике прислушивался к эфиру. Башня Заката бурлила и забивала помехами все, что только возможно, но все равно в кабинете чувствовалось что-то странное, словно чужой взгляд. Нет, не чужой… и бляха МБ покалывала.

«Наконец, — едва Энрике сжал бляху и сосредоточился на чужом присутствии, послышался слабый, тонущий в гуле крови в ушах, голос Дюбрайна. — Что у вас происходит? Я не узнаю Кая».

«Понятия не имею. Он со смерти отца такой», — мысленно ответил Энрике.

«Ты проверял на проклятие болотного огня?»

«Нет, конечно. Его не используют уже лет триста».

«Мышиного короля тоже. Тем не менее, ты этой ночью собственноручно дочищал его последствия».

Последующие мысли Энрике старался думать тише по причине их нецензурности, но Дюбрайн все равно услышал и согласился.

«Именно что Ристане чердак совсем продуло. Кстати, Шуалейда вообще думает возвращать своего менестреля?»

Энрике сжал губы: вот чего он никак не хотел, так это вмешиваться в любовный треугольник, ширхаб его нюхай! Но на прямой вопрос хочешь не хочешь, а отвечать надо.

«Баль сказала, что не собирается. Мол, раз сбежал, пусть его».

«Зря. Не думаю, что Бастерхази ищет мальчишку, чтобы подарить ей», — в тоне Дюбрайна невозможно было разобрать ни сожаления, ни гнева, положенного отвергнутому любовнику. Хотя Шуалейда вроде его не отвергала, несмотря на юного любовника-убийцу, а темный шер… Ширхаб ногу сломает в хитросплетениях их то ли ненависти, то ли любви! Пусть сами разбираются, дело Энрике — поддерживать начальство и не соваться, куда не просят. Психика не казенная.

Навязшее в зубах имя отвлекло Энрике от разговора с начальством. Не его одного: Дюбрайн тоже прислушался к происходящему в комнате. Его, Энрике, ушами.

— …Сильво ничего подозрительного. Возможно, Шуалейда ошиблась и граф в самом деле чист, — докладывал Бертран.

— А может быть, и не ошиблась, — продолжил Альгредо. — Слишком вовремя к нему явился Торрелавьеха.

— Урмано, зачем вы позволяете ему увиваться вокруг Таис? — нахмурившись, спросил Кай. — Она же не может всерьез увлечься этим пройдохой?

— Пусть сама поймет, что он такое, — усмехнулся Альгредо. — Так будет лучше. И не беспокойся, Кай. Торрелавьеха не сможет причинить ей вреда.

— Надеюсь. Так что с Сильво?

— Чтобы понять, что с Сильво, нужна Шуалейда, — отозвался Энрике. — Моих умений тут недостаточно. Но она пока… э…

— Что она?

— Ее высочество пока не в состоянии нам помочь.

— А если без дипломатических увиливаний?

— Боюсь, Шу временно невменяема, — пожал плечами Энрике. — И сколько это продлится, я не берусь предсказать.

«Пока не явится этот ее мальчишка», — на этот раз мысль Дюбрайна явственно отдавала грустью.

— Ширхаб, — резюмировал Кай. — Почему, если она так страдает из-за своего менестреля, не вернет его?!

Никто не ответил, да вопрос и не требовал ответа. Воистину королевское упрямство Суардисов уже под тысячу лет служило неиссякаемой темой народному творчеству.

— Ослица, — пробормотал Кай, отвечая сам себе. — Энрике! Ты знаешь, где он?

«Знаешь», — усмехнулся Дюбрайн так, словно только этого и дожидался. Впрочем, примерно это Энрике и подозревал, когда по его поручению посылал своих лучших людей выслеживать мастера теней.

— Да, — озвучил он.

— Так пойди и приведи его!

— Так точно, ваше величество. — Капитан склонил голову.

— Ширхаб нюхай эти все… — еще тише буркнул Каетано.

«Старый город, таверна «Полтора порося», и поспеши, Бастерхази уже знает, где мальчишка. А мне не хотелось бы вмешиваться самому».

— Разрешите исполнять?

Альгредо с Бертраном вскинулись на его тон, полковник хотел что-то спросить, но не успел. Расценив моргание короля как разрешение, Энрике уже помчался в конюшню, на бегу выслушивая инструкции от Дюбрайна: как всегда, Длинные Уши императора имели свой план, и как всегда, Энрике с удовольствием участвовал в игре. В опасной игре. Но что за жизнь без азарта?

Глава 11. Особенности ловли стрижей

Исследования, направленные на обретение физического бессмертия отдельно от достижения духовного совершенства, определяемого как категория зеро, велись на протяжении тысячелетий. В основном обрести физическое бессмертие стремились бездарные либо слабо одаренные, завидующие силе и долголетию шеров прим и зеро, но не способные понять неразрывную зависимость между силой духа, силой магии и долголетием.

Как следствие, данные исследования не приносили сколько-нибудь значительных плодов, если не считать нескольких видов волшебных существ, самыми жизнеспособными и широко известными из которых являются вампиры. Будучи магомодифицированными потомками темных шеров, вампиры сохранили отдельные их способности. Так то: возможность подпитки эмоциями нижнего спектра, способность ментального влияния на людей и животных, способность становиться невидимыми. Также вампирам свойственна усиленная регенерация, чрезвычайно долгий срок существования, ночное зрение и способность частичной трансформации: выращивание третьей пары конечностей (крыльев) на физическом уровне.

Тем не менее вампиры потеряли право называться людьми, шерами либо ире, так как за физическую силу, регенерацию и прочие способности заплатили возможностью естественного размножения, человеческим разумом и духовным бессмертием. Для продолжения рода вампирам требуются человеческие либо ирийские женщины, непременно одаренные, и множество малоаппетитных ритуалов. Отчасти их способ размножения схож со способом химер, когда живая кобыла вынашивает единственного жеребенка от кошмара, отдавая ему все жизненные силы. Сам вампир тоже отчасти схож с химерой: наполовину метафизическое существо, мыслящее совершенно иначе, нежели человек, и подчиняющееся ровно двум чувствам. Голоду и страху.

Т. ш. Лалинь Тхемши, «Нежитиеведение», учебник для 2-го курса Магадемии

3 день журавля

Рональд шер Бастерхази

Прохожие шарахались из-под копыт. Вслед двум ненормальным, несущимся во весь опор, летели проклятия. В крови Роне бурлило предвкушение, запах добычи уже щекотал ноздри. Только бы успеть, обогнать сегодняшнее невезение, поймать Хиссово отродье. Но Двуединым не надоело шутить: от таверны «Полтора порося» за квартал разило тоской и Драконьей кровью. Какой-то светлый шер немалой категории, шис знает откуда взявшийся в Суарде, изволил предаваться печали под песни менестрелей: проникновенный баритон и гитарные переборы слышны были из открытой двери.

Пел наверняка мастер теней: пепельная гончая подвывала в своем фиале, чуя дичь так близко. Какого шиса мальчишка, вместо того чтобы бежать к хмирской границе, распевает баллады по дешевым харчевням, Роне пока не интересовало. Сначала — поймать и доставить в лабораторию.

— Стой! — велел Роне однорукому убийце за два дома до цели и указал на подворотню.

Тот повиновался, не задавая лишних вопросов. А сам Роне сосредоточился на таверне: незнакомый дом, незнакомые люди, ни одного зеркала… Что ж, стеклянная бутыль тоже может послужить магистру. Был бы трактирщик не таким неряхой, она бы послужила куда лучше. Пока же Роне пытался настроиться на подобие зеркала и невольно слушал песню.

Пыльная бутыль не поддавалась — мешал незнакомый шер со своей светлой тоской. Вот же принес его Хисс! Придется одновременно ловить убийцу и стирать память горе-путешественнику, не позволять же ему разносить по всей империи слухи о странных занятиях темного шера Бастерхази. Мысль о том, чтобы дождаться, пока или светлый шер натоскуется и покинет таверну, или менестрель получит свои монеты и окажется от шера подальше, Роне отбросил. Нет ничего бесполезнее ожидания. Надо брать дичь, пока не сбежала!

«Или пока не нашлись иные охотники», — шепнуло чувство опасности, выдирая его из таверны и возвращая в подворотню.

К таверне приближался еще один светлый, на сей раз хорошо знакомый.

Роне выругался под нос. Умеют же некоторые совершенно не вовремя пылать служебным рвением! Наверняка по собственному почину, ведь Роне ясно выразился в записке Дюбрайну: о мастере теней он позаботится сам.

— Светлого дня, темный шер, — жизнерадостно, на всю улицу, поздоровался капитан, поравнявшись с подворотней. — Странное место вы выбрали для свидания… О нет, не может быть! Неужели в Суарде мало сговорчивых девиц, что вы любезничаете с этим плешивым… плешивым…

Щенок засмеялся, отпустив поводья и откинувшись в седле.

От такой наглости и несуразности Роне на полмгновения опешил, но тут же вся досада, накопившаяся за этот проклятый богами день, вскипела и выметнулась к потерявшему всякую осторожность щенку стаей призрачных грифов — и… растворилась, не долетев до цели пары локтей.

Как бы Роне не относился к Герашану — лишать Дайма доверенного подчиненного он не станет. Хоть тот подчиненный и нарывается изо всех сил.

— И вам светлого дня, капитан. — Роне растянул губы в улыбке, представляя, как живьем сдирает с наглеца кожу. — Вас не касается, с кем я любезничаю вне службы Конвенту и короне. Лучше передавайте мой поклон вашему начальству.

Не то чтобы Роне был против того, чтобы начальство явилось лично. Прямо сюда, прямо сейчас. И объяснило, за каким дыссом ему понадобился сбежавший от Шуалейды мастер теней. Но светлый шер Дюбрайн, генерал драной екаями МБ, не соизволил не то что явиться, но даже записки прислать.

Что опять же возвращало Роне к самой логичной версии: самодеятельности Герашана.

— Всенепременно, темный шер, всенепременно. — Капитан поклонился, издевательски помахав шляпой с пером. — Если позволите, я закончу свое небольшое дельце.

— Какое совпадение, капитан. У меня тоже есть дельце неподалеку. Вы здесь по поручению генерала Дюбрайна? — на всякий случай уточнил Роне.

— Вас это не касается, темный шер, — не преминул нахамить щенок.

Роне пожал плечами. Раз не касается — значит, самодеятельность. Будь эта операция по поручению Дайма, он бы предупредил. Ведь МБ и Конвент должны действовать заодно. А блюсти интересы капитана Герашана, не связанные со службой, Роне не нанимался. Опять же, оставался крохотный шанс на то, что Герашан пришел не ради мастера теней, а ради незнакомого светлого шера. Тогда они вполне себе разойдутся полюбовно. Ну, если мастер теней не перепугается и не нападет на капитана МБ. Тогда Роне со всем удовольствием капитана спасет.

Старый пират рядом с Роне бурлил негодованием, разочарованием и желанием вцепиться в глотку помехе. Внешне это не сказывалось: физиономия его оставалась такой же унылой и скучной, как всегда.

— Смотри за улицей, — бросил Роне и забыл о нем.

Куда больше его интересовало происходящее в таверне. Открыто драться с капитаном МБ Роне не собирался, как и ссориться с Даймом по пустякам… Ладно. Ссориться — это слишком громкое слово для тех, кто за полгода обменялся парой фраз. Вот что стоило Дайму хотя бы записку написать? Не говоря уж о том, что мог бы и заглянуть в башню Рассвета…

Боль, сжавшую сердце — которого нет, а все равно болит, проклятое! — Роне запихал куда подальше. Нет, он не будет вспоминать о сне, который оказался всего лишь сном, а не ментальным контактом. И обижаться на Дайма не будет. В конце концов, Дайм ему ничего не обещал. И ни о чем не спрашивал. Просто сделал вид, что Роне не существует.

Вот если бы Дюбрайн спросил — Роне бы сказал ему, что Стриж не просто так мастер теней, а редчайшая птичка под названием «Воплощенный», и пытаться взять его силами одного шера третьей категории суть идиотизм. Но… проклятые но.

Мог бы и сам прийти, в конце-то концов. А раз не пришел — значит, ему Стриж не нужен.

Роне тронул вниманием бутыль за стойкой, готовый при малейшей оплошности Герашана, незнакомого светлого шера или Стрижа открыть портал в таверну, отправить Герашана к шису под хвост (в безопасное место) и заполучить наконец свой материал. Тем временем из-за угла вынырнула дюжина конных гвардейцев. Один из них вел в поводу оседланного мерина.

Шанс на мирное решение конфликта стремительно таял. И что-то подсказывало Роне, что если он ненароком пришибет Герашана — Дайму это не понравится.

Мысленно пообещав капитану приложить все силы, чтобы ему не навредить, Роне наконец пробился в таверну и глянул сквозь зеленое стекло. Глаза тут же обожгло: таверна бурлила светлым колдовством. Ворожил потомок Золотого Дракона: не вырожденец вроде Клайво, а настоящий, полный сил бард. На миг зажмурившись, Роне глубоко вздохнул и снова нырнул в пламя враждебной стихии, вгляделся в ее источник — и проклял собственную осторожность. Бардом оказался убийца. Никакого постороннего шера в зале не было, лишь полдюжины мастеровых, менестрелька с та-думом, Стриж и его песня, рвущая и перекручивающая реальность.

Вот это удача! Воплощенный — и к тому же светлый шер! Это тело определенно подойдет для Ману!

Захлопнувшейся двери и упавшего засова мальчишка не заметил, полностью погруженный в собственную музыку.

«Пой, птичка, пой! — усмехнулся Роне, пробиваясь сквозь его тоску и мечты. — Глухарь мой жирный».

Золотой эфир жег, выталкивал прочь, но Роне скользил вдоль потоков, словно отравленная игла. Он не думал уже ни о Герашане у дверей таверны, ни о семью екаями драном Дюбрайне, который продолжает его игнорировать.

Дичь пахла так вкусно, что утерпеть было невозможно. Последний рывок, набросить сеть, спеленать, пока мальчишка ничего не понял — и нырнуть вместе с ним в портал до башни Рассвета!

Вспышка зеленого света ослепила Роне за мгновение до того, как он прошел в портал, скрутила и вывернула наизнанку, разметав клоками по нестабильному пространству. В панике Роне пытался схватиться хоть за что-нибудь, подпитать утекающую жизнь хоть чем-то — и сумел уцепить какие-то тусклые огоньки, выпить их, вымостить чужими силами узенькую тропинку над Бездной…

Держась за эту соломинку, он проваливался в тягучее болото боли, зловонное и жгучее, полное голодных пиявок — они грызли кожу, внутренности, пили его мозг и растворяли кости. Над болотом безумствовал зеленый фонарь, заливая расплавленным оловом глаза, раздирая воем уши. Через вечность или две глаза сгорели, барабанные перепонки лопнули — и на Роне снизошла благословенная, безмолвная тьма.

— …дыши, ворона ты щипанная, — прошелестела тьма.

Дуновение прохлады, вода в израненное и пересохшее горло…

— …вот так, осторожно, не торопись… да дыши же, Ястребы не сдаются!

Легкие разрываются, вместо тишины — сотни безумных дятлов клюют темя, шелестят крылья все новых голодных тварей… нет, не крылья — бумаги. Приговор. За убийство капитана МБ — эшафот, свист кнута, ослепительная боль — и драгоценная волшебная кровь из открывшихся ран стекает в колбы… А где-то рядом светлый шер укоризненно хмурится: ты разочаровал меня, мой темный шер. Ты никому не нужен, ты проклят, твое место в Бездне… Он не слышит, как Роне зовет его: Дайм, мой свет, пощади, помоги мне, я не хотел, я никогда не хотел причинить тебе боль, я бы отдал тебе свое сердце, но у меня больше нет сердца… Дайм!.. Прошу тебя!..

«Сдохни, проклятая тварь!» — бросает ему в лицо Дайм, но почему-то голос не его, а давным-давно забытый, вырванный и стертый из памяти, ненавистный голос того, кто бы старшим учеником Паука. Раньше, до Дубины. Того, кого Дубина убил собственными руками. И вот снова — он насмехается над бессильным мальчишкой, заставляет его наслаждаться болью и унижением, просить еще, пресмыкаться — и ненавидеть себя, грязную тварь, не годную ни на что, кроме как отдать жалкие крохи силы тому, кто действительно достоин, кто может взять…

Свист кнута.

Боль.

Вина.

Он, только он сам виноват — не смог, не достоин, не уберег…

Поток холодной воды в лицо вырвал Роне из бредового сна. Задыхаясь и отплевываясь, он подскочил — то есть попытался подскочить. Новая вспышка боли заставила его зажмуриться. Теперь он садился очень медленно и осторожно, стараясь меньше тревожить снова открывшиеся раны. Из вертикального разреза на груди капало нечто липкое и вязкое, больше похожее на смолу, чем на кровь.

Артефактное сердце размеренно сокращалось.

Внутри выла голодная пустота.

Но, по крайней мере, теперь Роне сознавал, где находится и что произошло. От понимания собственных глупых ошибок хотелось провалиться обратно в Ургаш.

Как бабка была права, называя Роне дубиной! Не признать Драконьей крови, гоняться за куклой и доверять МБ может только полная бездарность. Говорила бабка, голова нужна или думать, или получать шишки, третьего не дано. И, если судить по той дряни, которая сейчас у него вместо сердца и крови, думать Рональд шер Бастерхази не умеет вообще!

От призрачного зеленого света по-прежнему резало глаза, но куда сильнее была тянущая боль в груди. Фантомная боль практически мертвого тела.

И мертвого мозга.

Кто сказал ему, идиоту, что генерал МБ не видит, кем он стал? Что генерал МБ позволит ему, разумной нежити, продолжать свое противоестественное существование? Его долг — избавить мир от опасной твари.

Что он и сделал. Почти сделал. Роне просто оказался еще опаснее и сильнее, чем предполагала МБ. Так что в следующий раз генерал не станет поручать его уничтожение какому-то капитану, а сделает это сам.

Просто скажет: сдохни. И Роне сдохнет. Сам. Ведь он поклялся — сделать все, что Дайм попросит. По первому же слову.

Непонятно только, зачем Дюбрайн заморачивался с какими-то ловушками? Когда достаточно было даже не сказать. Хватило бы записки, написанной его рукой.

Сдохни.

Дыхание перехватило, артефактное сердце замерло, перестав гонять по телу псевдожизнь. По всему телу разлилась слабость — обжигающая, словно тысячи ледяных игл, словно кислота, словно…

Дайм хочет, чтобы его больше не было.

Значит…

Но почему? Почему он не сказал сам? Он бы не стал вот так, исподтишка, словно Роне не обещал ему — что угодно, по первому же слову. Почему не было его, слова? Может быть… Может быть, на самом деле Дайм тут ни при чем? Может быть, это Герашан? Самодеятельность?

Но Герашан не посмел бы. Полпреда Конвента, без четкого приказа сверху…

Значит, приказ все ж был…

Или не было…

Дюбрайн, шисов ты дысс, ну что тебе стоит сказать все самому, а? Ты же знаешь — я послушаюсь. Даже не потому, что клялся жизнью и даром. А потому что…

Потому что без тебя все это не имеет смысла.

Никакого.

Никогда не имело, просто кто-то здесь — придурок, обманывающий сам себя…

— Ястреб, багдыть твою налево, кончай ныть! — раздался над ухом голос с очень знакомыми интонациями.

От удивления Роне открыл глаза — и тут же утонул в мельтешении цветных теней, среди которых померещился одинокий густо-синий глаз, глядящий словно бы внутрь него. Через несколько мгновений остатки наваждения рассеялись, и он наконец оказался в знакомой до последней пылинки лаборатории башни Рассвета, в окружении пустоглазого умертвия, сердитого Ману и подпрыгивающей от любопытства гоблинонежити. Чудная компания, достойная высшего лича, или кто он теперь есть.

— Собери мысли в кучку и рассказывай, — приказал Ману. — Ну, давай, не тяни дракона за усы!

— На, смотри сам, — устало пробормотал Роне и выплеснул воспоминания о последних шести часах, начиная с погони за куклой.

Почему-то от этого полегчало. И даже мысли прояснились.

Пока Ману бултыхался в болоте боли, — маленькая месть подняла Роне настроение до здоровой злости — он заново оценивал произошедшее и приходил к выводу, что все не так уж безнадежно. Хоть Стрижа и минул лабораторный стол, но это только пока. Для чего бы Герашан ни ловил мальчишку, убивать наверняка не будет. По крайней мере, сразу. И наверняка Герашан не настолько дурак, чтобы возвращать мастера теней Шуалейде. Так что Роне вполне успеет либо выкрасть мальчишку, либо убедить Дюбрайна его отдать. В конце концов, может, Дюбрайн еще не понял, чем стал Роне — иначе не стал бы тянуть, а убил бы сразу. Инструкции МБ в вопросах общения с нежитью не допускают двойного толкования.

Итак, теперь первым делом — привести себя в порядок и внести изменения в формулы. Светлый дар у Воплощенного изменит всю структуру ритуала, усложнит настройки, зато какие перспективы!..

Пожалуй, эти перспективы стоят всей этой боли. Может быть, Роне даже успеет опубликовать диссертацию до того, как МБ его упокоит.

Будет первая в истории диссертация, написанная нежитью.

— Тюф, шприц, — потребовал Роне.

Ввел в вену порцию псевдожизни. Переработал фантомную боль в энергию. Мысленно сделал пометку к будущей диссертации: четкое понимание собственной сути кардинально меняет восприятие, в том числе собственных эмоций, и открывает совершенно новые возможности для трансформации эфира. Пока он считал себя живым и пытался действовать как живой, ему было больно. Как только он осознал, что давно мертв — боль стала лишь еще одним источником энергии.

Потому что мертвому умирать не страшно.

Ману все еще просматривал воспоминания: воронка образов крутилась над ним, острым концом впиваясь в раскрытые страницы его временного физического вместилища. С довольным чавканьем он поглощал сумбур из городских звуков, запахов, обрывков света и цвета. Наконец маленький смерч истаял, фолиант в последний раз чавкнул, захлопнулся и упал на пюпитр.

— Редкий экземпляр, — прокомментировал Роне. — Слепок ауры снял? Думаю, дня за два мы управимся с расчетами.

Вместо ответа призрачный Ману сыто икнул, замерцал и рухнул в призрачное же кресло.

— Проклятая кровь, да ты пьян! — Роне рассмеялся. — Никак от счастья. Получить такое тело… интересно, как поведет себя драконья кровь при переселении души?..

Все те неудобства, которые могло бы испытывать его тело, будучи живым — отступили и стали неважными. Мертвым не больно, если только они сами того не хотят.

Роне не хотел.

Его охватил азарт. Яркий, горячий азарт исследователя. Как удобно быть нежитью, оказывается! Если ты при жизни был менталистом и умеешь обращаться с ментальными слепками, то никаких проблем с эмоциями и ощущениями! Совершенно как настоящие, но — вполне контролируемые.

Бормоча под нос обрывки мыслей, чтобы не забыть и не утонуть в половодье новых идей, Роне устремился к письменному столу — новые формулы так и просились на бумагу.

— Вас спрашивает ее высочество Ристана, — прорвался сквозь разноцветье символов и структур скрипучий голос Эйты.

Несколько мгновений Роне пытался понять, что такое Ристана и где ее место в прекрасной системе эфирных потоков и взаимодействий. Места не нашлось. Влияние на систему стремилось к нулю.

— Скажи, меня нет и не будет до завтра, — велел Роне. — Ерунда всякая подождет… — пробормотал он под нос и нырнул обратно, в завораживающую красоту вероятностной модели.

Глава 12. На живца

Ввиду невозможности научных наблюдений процесса перемещения как такового, все изучение порталов сводится к наблюдению условий их создания и отношения вложенной энергии к расстоянию и перемещаемой массе. Еще три с лишним тысячи лет назад Ци Рахманом была выведена формула, известная всем шерам: Е = мс2, где Е — это энергия, м — масса и с — скорость мысли, стремящаяся к бесконечности. Исходя из этой формулы, дальность перемещения материального объекта, обладающего массой более нуля, стремится к минус бесконечности. На практике же портальное перемещение не только возможно, но и используется повсеместно, так как в действие вступает магический коэффициент. Усовершенствованная формула Ци Рахмана вам тоже известна: Е = мс2/k, где k — личный коэффициент силы шера, имеющий значение от нуля (условные шеры) до 1*R8, «разумно-ограниченной бесконечности» (шер-зеро).

Т. ш. Бриан Гроссель, «Магофизика пространства»

3 день журавля

Энрике шер Герашан

Золотое сияние Стрижиной песни лилось из раскрытой двери, пробивалось сквозь щели в окнах, звало лететь или умереть без крыльев. От его прекрасной тоски хотелось самому заплакать, но Энрике не мог себе позволить ни оценить по достоинству голос и стихи, ни посочувствовать дурному мальчишке. Все его внимание было занято темным шером: при ловле на живца чуть зазеваешься — съедят.

Объект охоты не зевал: первый капкан он распознал на полмгновения раньше, чем рассчитывал Энрике. Судя по высокомерному прищуру, Бастерхази и не думал отступать, едва не угодив в ловушку. О нет, он с грацией носорога ломанулся прямо в следующую. А Энрике порадовался, что прислушался к собственной чуйке и не ошибся. Бастерхази явился ловить Стрижа, зачем — неважно, но это отличный шанс избавить генерала Дюбрайна от пиявки. Не то чтобы Энрике не доверял собственному начальнику и учителю, но даже лучше из лучших могут ошибаться. И погибать из-за своих ошибок.

Кто угодно, только не Дюбрайн!

Энрике более чем хватило того, что он видел около башни Рассвета. Еще раз тащить полумертвое тело Дюбрайна и молиться Светлой, чтобы только он выжил? А если Энрике не окажется рядом? Если темный шер выжрет светлого досуха? Если соблазнит на запрещенные ритуалы и превратит в куклу?

Нет и еще раз нет.

Лучше пусть Бастерхази сдохнет по собственной неосторожности, и желательно — в тот момент, когда будет действовать наперекор интересам Дюбрайна. Так будет проще.

Энрике ударил коня каблуками: быстрее! Наведенная на Стрижа защита продержится не больше двух минут — надо успеть до того, как Бастерхази или доберется до мальчишки, или поймет, что его опять ловят на живца.

Сердце бухало в груди, отсчитывая мгновения в такт гитарным переборам: двадцать ударов до таверны, на тринадцатом захлопнулась дверь; два — спрыгнуть с коня на крыльцо. Еще три — выбить засов вместе с дверью, шагнуть внутрь и активировать Фонарь Истинного Света вместе с полудюжиной мозголомных заклинаний из арсенала МБ.

До того как все закончилось, Энрике успел бросить всего один взгляд внутрь: черно-алые змеи танцуют в золотом самуме вокруг столба света, вот на что это было похоже для истинного шера. А потом был просто темный зал, мальчишка-менестрель с гитарой и десяток посетителей, непонятно отчего разом упавших, где сидели. И никаких следов темного шера: то ли Фонарь отправил его в Ургаш, то ли выбросил прочь из таверны, неизвестно только, живого или мертвого. Оставалось надеяться, что все сработало как надо и в Валанту вскоре пришлют нового полпреда.

Расследования Энрике не боялся. Во-первых, проводить его будет он сам. А во-вторых — Фонарь выжег все следы заклинаний.

— Король желает тебя видеть, Стриж.

Мальчишка обвел ошарашенным взглядом мертвецов за столами — Бастерхази заплатил их жизнями за свой портал — остановился на Фонаре в руке Энрике. В глазах его отразилось узнавание: уйти в Тень рядом с Фонарем — значит никогда не вернуться. Стриж хотел что-то сказать, но лишь снова глянул на высохшую девицу-менестрельку у ног, помотал головой и попятился к кухне.

— Не советую. — Энрике сунул Фонарь в карман. — Рано или поздно темный шер тебя найдет.

— Зачем?

Вместо ответа Энрике пожал плечами и едва успел увернуться от ножей. Следующие несколько мгновений утонули в яростном грохоте крови в ушах. Стриж дрался отчаянно, но неправильно — словно стремился не убить, а…

— Хватит дергаться, шисов дысс! — прижав мальчишку коленями к полу и завернув ему руки за спину, прошипел Энрике. — Даже и не надейся, что я тебя убью.

Стриж буркнул что-то оскорбительное, попытался извернуться, но только вывихнул плечо и снова уперся носом в пол.

— Успокоился? — спросил Энрике. — Предлагаю два варианта: или ты идешь сам, или едешь поперек седла. В любом случае я доставлю тебя к его величеству.

— Сам, — с плохо скрытым облегчением прохрипел Стриж.

— Вот и молодец.

Связав Стрижу руки за спиной, Энрике встал и позволил мальчишке подняться. Тот вскочил, злобно сверкнул глазами из-под спутанных волос и замер. Набросив на него свой плащ с капюшоном, Энрике открыл перед ним дверь и насмешливо поклонился.

— Извольте вперед, светлый шер. Вас ждут.

Насмехаться и издеваться не хотелось, а хотелось пожалеть птенца, залатать самим же порезанный бок, утешить и сказать, что не он один нынче сходит с ума от «несчастной» любви. Но пусть разбираются сами. После игры в домашнего тигренка Шуалейда заслуживает по крайней мере увидеть последствия.

Обратный путь проделали без приключений, если не считать того, что всю дорогу вокруг них кружила голодная тварь бездны по имени Махшур. От него так разило ненавистью и разочарованием, что стало страшно любопытно: чем Стриж умудрился так не угодить помощнику главы Гильдии? Энрике чуть было не спросил Стрижа, но вовремя себя одернул: рано еще показывать ему, что все, в общем-то, хорошо, а капитан МБ свой парень, такой же светлый…

Ширхаб. Снять бы шкуру с того, кто все это заварил!

Каетано снова что-то писал. Судя по скомканным листам на полу и изгрызенному вечному перу — стихи. А судя по сочувственно-злорадной физиономии Закариаса, прикрывающегося пухлой папкой с отчетами — долго и безуспешно. Появлению Энрике король обрадовался, бросил перо на стол, вскочил:

— Ну?

— Объект доставлен, ваше величество! — сержантским голосом отрапортовал Энрике и посторонился, пропуская в двери Стрижа в сопровождении двух гвардейцев.

Кай тут же сделал королевское лицо, смерил пленника взглядом — Стриж стряхнул с головы капюшон и нагло уставился на короля — и велел:

— Идем!

О стихах Кай радостно забыл, хотя Энрике готов был ручаться, что, вернувшись от сестры, снова за них возьмется и будет грызть перо до тех пор, пока не вымучает нечто пригодное. Зато король не забыл сделать условный жест «прикрой от любопытных глаз», и Энрике снова накрыл Стрижа пологом невидимости.

В том, что сделано это было правильно и вовремя, капитан убедился, едва покинув королевские покои. В приемной, среди десятка просителей, устроил засаду на неуловимого подчиненного советник Гильермо, рядом маялся адъютант. На всякий случай Энрике совершил стратегический маневр: переместился за королевскую спину.

— Советник Гильермо по мою душу, — шепнул он.

Кай, не оборачиваясь, буркнул «угу».

— Ваше величество! — нескладный дылда поклонился вместе со всеми.

Не обратив внимания на кучку шеров, среди которых и в самом деле не было никого с важным делом, Кай шагнул к советнику.

— А, шер Гильермо! — «обрадовался» Кай, с лучезарной улыбкой похлопал его по плечу и продолжил путь, поманив советника за собой. — Вы пришли доложить об организации нашей охраны на послезавтрашней охоте? Похвально, похвально… надеюсь, вы не забыли согласовать все с Высоким домом Лиаме-иль-Сё. Ире придают так много значения мелочам! Альгредо всегда…

Бред, который нес Кай, мог бы послужить образцом дипломатических увиливаний. Советник Гильермо, как полагается по этикету, шел на полшага позади короля, кивал, бледнел от унижения, натужно улыбался и снова кивал, не успевая вставить ни слова. Адъютант семенил позади, оглядывался на шестерку гвардейцев, окруживших невидимого Стрижа, и бросал на Энрике полные подозрения взгляды. Кучка просителей тянулась за королем в надежде на миг высочайшего внимания. Кай же не забывал на ходу милостиво кивать встречным придворным, раздавать комплименты дамам и даже осведомился у барона Уго покоев о здоровье — все это, разумеется, не отпуская советника Гильермо, у которого то и дело спрашивал очередную чушь и перебивал на втором же слове чушью следующей. Свита Кая все росла: придворные присоединялись к шествию, дабы лишний раз попасться на глаза монарху.

Для завершающего штриха Каетано выбрал галерею Масок. Он резко остановился — так, что советник споткнулся и только чудом сумел не налететь на монарха — и очень заботливо спросил:

— Вы так бледны, шер Гильермо! Наверное, денно и нощно беспокоитесь о нашем благополучии, поспать не успеваете?

Среди придворных послышались сдавленные смешки: советника Гильермо не боялись и не уважали. Неудивительно. При Альгредо шер Гильермо служил хоть и долго, но как-то совершенно невыразительно, и его считали чем-то вроде мальчишки на побегушках.

Сам советник тяжело сглотнул и растянул губы в фальшивой улыбке, хотел что-то ответить, но Кай снова его перебил:

— Ничего, скоро отдохнете. А пока займитесь графом Сильво и виконтом Торрелавьеха. Нам синичка на хвосте принесла, что сии благородные шеры замышляют против нашей возлюбленной сестры Ристаны. Мы желаем, чтобы вы провели с ними беседу сегодня же. Ступайте, и пока не раскроете заговор, мне на глаза не попадайтесь!

Одарив взбешенного шера Гильермо сияющей улыбкой, Кай повелительно махнул рукой. Советнику ничего не оставалось, как поклониться и ретироваться. Вслед за ним, послушные тому же мановению царственной длани и сурово нахмуренным бровям Энрике, рассеялись и прочие придворные.

Только тогда Кай перестал изображать взбалмошного недоросля, вздохнул и буркнул:

— Разгневаться и сослать тебя на границу с зургами, что ли…

— До маскарада продержусь, а там — вполне может быть.

— Ладно, придумаем что-нибудь.

Западное крыло словно вымерло: ни слуг, ни пажей, ни гвардейцев у дверей Шуалейды. Их Энрике отозвал еще вчера вечером, только увидев бушующий Источник. Зато все потусторонние сущности Риль Суардиса собрались у башни Заката. Хорошо, что Каетано не могла навредить толпа привидений, неприкаянных душ и экзотических тварей вроде плакальщиц и сонников, прозрачными медузами висящих в воздухе. Вся эта пакость колыхалась не в такт, стонала, подвывала и скрипела за пределами слышимости, вызывая зубную боль, и тянулась к живым людям — то ли поговорить, то ли покушать.

Чтобы очистить дорогу от раскормленной нежити, потребовалось три полноценных экзорцизма. И то твари лишь отступили и попрятались в стены, чтобы вновь вылезти, едва светлые шеры уйдут.

— Что это за дрянь, Энрике? — шепотом спросил Кай, морщась.

— Сюда вылезло все, что пряталось по подвалам дворца. Лучше бы нам закончить поскорее.

Кай кивнул, расправил плечи — как всегда, когда хотел съежиться и спрятаться — и подошел к дверям.

— Жди тут, — бросил он, толкнул створку и вошел.

Энрике хватило одного взгляда через плечо Кая, чтобы возблагодарить Двуединых и Дюбрайна за то, что Стриж не попал в руки Бастерхази. Происходящее в башне больше всего напоминало времена, когда Шу и Кай едва вернулись в Суард из Сойки, и мертвая королева отдала дочери ее сумасшедшее и непредсказуемое наследство. Только в этот раз Шуалейда и Линза были единым целым, и башня плакала вместо нее — сотни глаз по стенам лили разноцветные слезы, бумажные ласточки носились под потолком и щебетали что-то, не предназначенное для посторонних ушей, а за роялем в гостиной сидел белобрысый призрак и перебирал клавиши, звучащие гитарными переборами.

Все это исчезло, едва Каетано переступил порог — и слава Светлой. Не надо ему видеть сестру такой.

— Здравствуй, Кай.

Шуалейда подняла взгляд от книги, которую читала, устроившись на диване в гостиной. Выглядела она спокойной, даже улыбалась почти естественно.

— Мы так и не дождались тебя к обеду. — Голос Кая был также ровен.

— Прости, нет аппетита.

— Ты его отпустила или он сам сбежал? — не меняя тона, спросил Кай.

Шу вскочила, одним прыжком оказалась рядом с братом: волосы шипят змеями, с рук течет вьюга. Стены башни засветились мертвенно-синим и поплыли, сотни глаз уставились на Кая, сорвались со стен смерчами, завыли тонко и протяжно…

Все, конец?!

Энрике не успел испугаться, как все утихло. Башня погасла, а взбесившиеся потоки улеглись рычащими химерами у ног хозяйки.

— Не твое дело, — ответила она.

— Ладно. Не мое, — кивнул Кай. — Разбирайся со своим имуществом сама.

Надежда, боль, вина, страх и ширхаб знает что еще окатило Энрике… и снова наступила дрожащая, как цирковой канат, тишина. Не дожидаясь приказа, он сорвал со Стрижа плащ, отворил двери и толкнул мальчишку в спину. Тот упал — правильно упал, на колени прямо к ногам Шу, задев ее туфли спутанными волосами.

Шуалейда замерла. На сей раз она очень хорошо контролировала и себя, и Источник: никаких смерчей, сияния и прочих страшилок. Башня притворилась каменной, даже почти не подсматривала — только один оранжевый глаз таращился из-за занавесок.

— Я тебя не просила, — процедила Шу.

— Не стоит благодарности, — усмехнулся Кай, выдерживая взгляд колдуньи миг, второй, третий… — Жду тебя завтра. К завтраку.

Не дожидаясь ответа, Кай развернулся и неспешно вышел. Даже сумел сдержать облегченный вздох — до тех пор, пока за ним не затворилась дверь. А Энрике остался, то ли из любопытства, то ли из опасения, то ли просто забыл, что надо идти.

— В круг его, — ледяным тоном приказала Шу и отвернулась.

Энрике бы тоже отвернулся. И не смотрел бы ни на нее, ни на мальчишку. Не слушал бы их общей тоски и отчаяния. Но дело нужно закончить.

Он помог Стрижу подняться, проводил в лабораторию — мальчишка шел сам, гордо задрав нос, и не смотрел по сторонам… почти не смотрел. Кинул всего один взгляд на черную гитару, забытую на кровати, и задрал нос еще выше. Энрике указал ему на опалово мерцающий круг, разрезал веревку на руках, закрепил цепи. Про себя помолился Светлой, покровительнице сумасшедших, пьяных и влюбленных. Сбежал вниз и, не попрощавшись, захлопнул за собой дверь.

— Все, — устало выдохнул он в ответ на вопросительный взгляд Кая.

Тот кивнул: мы сделали, что могли.

Глава 13. Отражения

Поиск истинной пары для шера сродни азартной игре: ставки неограниченно высоки, риск неограниченно велик, но и возможный выигрыш — бесконечное счастье и могущество. Сказка, да и только!

Но мы с вами живем в реальном мире, а не в сказке, где все дается даром, а истинная пара — всегда истинная пара и никуда от нас не денется, что бы мы ни творили.

Увы. Искать свою пару можно до позеленения, а найдя — получить неприятие, ненависть или хуже того, равнодушие. Почему, спросите вы? Ответ прост. Мы получаем ровно то, что готовы отдать. Способны и готовы любить — значит, способны и принять любовь. Способны понять, принять, взять на себя ответственность — и получим именно это. Если же мы живем как бедненькие уточки, которым все должны просто по факту их существования, то и от истинной пары получим то же самое.

Потому что истинная пара — это не более чем зеркальное отражение нас сами. Не более, но и не менеe!

С. ш. Бруно Майнер, из лекции для широкой публики

3 день журавля

Шуалейда шера Суардис

Двери за Энрике закрылись, а Шу не могла сдвинуться с места. Вокруг бушевал ураган, рвал на части.

Убить! Растерзать, содрать кожу — до крови, до кости! Чтобы орал, срывая голос, и молил о пощаде. Переломать пальцы, один за другим, напиться его болью и отчаянием. Продержать его сутки без воды, чтобы потом, стоя на коленях, лакал из ладоней…

…чтобы пил из ладоней, собирал капли губами. Нежными, горячими… А потом запустить руки ему в волосы, взглянуть в глаза. Спросить — зачем? Зачем ты ушел? И услышать в ответ — я же вернулся…

Целовать рот, глаза, залечивать переломанные пальцы, поить из губ в губы вином…

Проклятье! Он не вернулся. Он бы не вернулся сам — как бы ни саднил осколок мечты глубоко внутри. Нет больше ласкового, страстного Тигренка — и не было никогда. Там, наверху, незнакомец. Пленник. Истинный шер — даже отсюда видно, как бушуют протуберанцы расплавленного золота.

Что же делать? Убить? Молить о прощении? Или выпить досуха, чтобы никому не достался?

«Нет. Не надо торопиться! — уговаривала себя Шу. — Может быть…»

Что может быть, она не знала. Нити вероятностей сгорели.

«Иди! Ну же, иди! Может быть, это последний раз, когда ты увидишь его. Ты знаешь, что сделаешь. Не притворяйся перед самой собой, маг разума. Маг правды…»

Шу коротко засмеялась и пошла наверх.

В лаборатории ничего не изменилось: те же свитки и шкатулки на столе, развешанные в простенке экспонаты из Гнилого Мешка вперемешку с оружием, полные книг шкафы. Только посреди комнаты, над опаловым озером, сияет пойманное солнце — слепит, заставляет жмуриться. Вокруг него вьются цветные струи, не то лаская, не то пытаясь утянуть в глубину.

Сморгнув видение вместе со злой слезой, Шу взглянула не на мага, а на человека: беспомощен, распят между столбов, ранен, но спина напряжена, весь натянут — дотронься, и зазвенит. Дотронуться… слизать засохшую кровь с раны на боку, провести руками по плечам. Прижаться, чтобы стало тепло. Чтобы он расслабился и застонал…

Прекрати. Сейчас же!

«Нож!» — позвала мысленно.

Поймав слетевшее со стены оружие, Шу подошла к пленнику. Отвела влажные пряди — он замер, не дыша, когда ее пальцы коснулись шеи — и вспорола рубашку. Рука дрогнула: острие оцарапало спину. Он дернулся и напрягся еще сильнее. Мускулы взбугрились, словно он пытался порвать цепи.

Еще два взмаха, и Шу отбросила негодные тряпки. Провела ладонями вдоль рук и ребер — только не коснуться! Злые боги, только не коснуться… — исцелила порезы и кровоподтеки.

Тигренок коротко вздохнул и снова замер.

Шагнула назад, сглотнула горький ком в горле, кинула нож обратно — лезвие просвистело в ладони от его уха, но он не шевельнулся. Обошла круг, прислушиваясь… но лишь скулил за окном ветер, стучался в стекло дождь да трещало пламя в камине.

Тигренок молчал. Спутанные волосы прятали лицо. На обнаженной груди блестел серебряный круг — раньше его не было. Огненные блики играли прядями, дразнили: дотронься!

«Ну же, посмотри на меня! Скажи — здравствуй, Шуалейда! Скажи — хоть что-нибудь!.. Пожалуйста…»

Проглотив крик вместе со слезами, она закусила губу и успокоила рвущиеся в буран потоки магии. Обернулась ими, как коконом: спрятать страх, спрятать надежду и боль. Ни к чему сейчас… и потом тоже ни к чему.

Осторожно приподняла его голову за подбородок.

Закушенная губа, расширенные зрачки, и демоны пляшут в синих омутах… упрямство, злость, презрение…

Проклятье!

Хлесткий звон выдернул Шу из зеркальных омутов ярости: ладонь горела, на щеке Тигренка алело пятно. Буран распирал изнутри, выл: крови! Мести!

— Ты посмел! — Пощечина. — Оставить! — Еще пощечина: его голова моталась из стороны в сторону, нижняя губа треснула. — Меня!

В ответ он глянул на нее: прямо, глаза в глаза. Яростное пламя метнулось к Шу, обожгло, отбросило.

— Зачем? Разве я обижала тебя? — горечь душила ее. — Как ты посмел сбежать?! Ты предал меня!

Убить! Сейчас же! Бить, пока не погаснет боль, пока не признает: да, предал! Но — пощади!.. Шу устремилась к нему, сжала слетевшую в руку плеть. Замахнулась — и налетела на стену. На хриплый, словно шершавые слова раздирают горло, шепот:

— Предал? Разве может предать раб, бессловесная тварь?

— Неправда!

— Не ты сделала меня домашней зверушкой? Надела ошейник?

— Ты мог снять его когда угодно! И ты знал это!

— Откуда? Разве ты говорила со мной? Ты хоть знаешь мое имя?

— Имя? Я купила тебя с виселицы!

— О, да. За десяток золотых. Ваше высочество удивительно щедры!

Шу отвернулась: не видеть, не слышать. Слишком горька правда. Раб? Она с самого начала знала, что это ложь. Не было ни раба, ни Тигренка. Лишь сумасшедшая мечта и страх: узнать, кто он — и потерять. Но хватит. Чего теперь бояться? Вот он, перед ней. Уже потерян. Беззащитный пленник?.. Светлый шер?.. Любовник, имени которого не знаешь? Спроси, наконец!

— Как тебя зовут? — тихо, не поднимая глаз.

— Зачем тебе имя мертвеца? Ты играла с Тигренком, не спрашивая имени, так зачем сейчас?

Тонкая пленка смирения и благоразумия снова лопнула:

— Затем, что я так хочу!

— Хочешь, ну да, — усмехнулся он горячо и горько.

— Соскучился по плетке?

— Твой единственный довод.

Приблизившись, Шу провела рукой по тяжело вздымающейся груди. Тигренок молчал, только буравил её взглядом. Быстрые, сильные толчки сердца под ладонью отдавались волнами желания: прижаться, дотянуться до рта…

Шис! Почему нет?

Она стерла кровь с треснувшей губы — обветренной, сладкой. В животе задрожало, голодно и жадно: возьми немедленно! Чего ждешь? Он твой, весь!

«Мой?» — она вгляделась в любимые глаза, провела по щеке.

— Как твое имя? — шепнула, потянулась к нему…

— Себастьяно, — процедил он и отшатнулся, насколько позволила цепь.

Лед. Острым льдом рассыпалась нечаянная надежда. Просто показалось… С чего она взяла, что его жар и страсть были настоящими? Золотой шер всего лишь хотел жить.

Шу отступила. Осторожно, чтоб осколки не разлетелись, не изрезали непрочную оболочку слез.

— Себастьяно… — повторила она холодно. — С чего ты взял, что от меня можно сбежать?

— Зачем я тебе? — сипло, чуть слышно. — Ты не наигралась?

— Нет, я не…

— Ты не отпускала меня? Конечно! Твои желания. Твое имущество, — он шептал сбивчиво и горько. — Мне было что терять? Сколько мне еще оставалось? Одна ночь?

Зима, повсюду зима. Стылый буран снаружи, черная вода отчаяния внутри — плещется маслянисто и тяжело. Душит, давит… не вздохнуть, не пошевелиться. Вынырнуть бы из самой себя, вспомнить, как это: дышать?

— Ты… — замерзшие губы не желали слушаться. — Ты… из страха?

— Нет. Я не боюсь.

— Почему, Себастьяно?..

— Ты. Хотела.

Его губы искривились улыбкой, словно они одни жили на лице — снежной маске, из прорезей которой глядело бездонное синее небо. И там, в этом небе, снова рождался ураган. Он звал, манил — лети со мной! Легко, свободно, лети! Снеси все, что держит, забудь о цепях и обещаниях! Вдохни меня — ненависть! Выпей меня — ярость! Будь мной — вольным ветром, свободным от надежд и иллюзий. Только правда, нагая и мертвая правда.

— Знаешь, что делают с беглыми рабами?

Шу взлетала мыльным пузырьком, красивым и бессмысленным, и слушала далекие голоса: мальчик и девочка спорят, чей мячик. Смешно! Ведь это не мячик, это она, Шуалейда… а может, он — Себастьяно…

— Нет. — Взлетел еще один шарик. — Покончи с этим. Скорее.

Еще шарик, и еще…

— Просишь легкой смерти?

— Нет. Не прошу. Все равно.

— Если все равно, зачем ты сбежал?

— Отдать долг.

— Долг, как глупо.

Все застыло: демоны скалились, простирая крылья в снежных узорах, вьюга замерла на последней, самой высокой ноте, готовая обрушиться и завершить погребальную песнь серебряным гонгом. Юноша — совсем близко, но не дотянуться через Бездну — казался статуей изо льда, прекрасной и хрупкой.

Гонг — зазвенели упавшие с его рук оковы.

— Уходи.

Себастьяно пошатнулся. Замер. Медленно поднял руки, осмотрел ободранные запястья. Перевел непонимающий взгляд на нее.

— Уходить?

— Да. Ты свободен. — Внутри было легко и пусто. — Иди.

— Но…

— Энрике проводит тебя до Метрополии. — Быстрым жестом подняв с пола целые рубаху и куртку, Шу кинула их в руки Стрижу, следом отправила черную гитару: он поймал, прижал инструмент к себе. — Поступишь в Магадемию или наймешься на службу к императору, тогда Бастерхази не посмеет…

— Не надо, Лея, — он перебил на полуслове. — Я никуда не пойду.

— Ты не можешь остаться в Суарде. Роне не даст тебе…

— Я. Никуда. Отсюда. Не. Пойду.

Его слова настырно пробивали корку льда. Здесь, в глубине, было так хорошо. Спокойно. Пусто. А слова мешали, кололи и толкали — куда? Зачем?

— Что тебе еще? Извинений? Хорошо. Прости. Я была не права. Все. Уходи, — попросила она, удивившись, как хрупко звучит голос.

Размытый силуэт покачал головой, не давая соскользнуть в тишину. Упали на пол рубаха и куртка, зазвенела брошенная гитара.

— Почему? — Себастьяно шагнул к ней. — Почему ты прогоняешь меня?

Она удивленно сморгнула дождевые капли. Разве она сказала…

— Прогоняю? Я отпускаю тебя! Ты же хотел свободы.

— Нет. Не свободы. — Сильные руки обняли ее, хрустнул ледяной панцирь, впиваясь осколками в кожу. — Тебя.

Шу замерла, не веря: после всего, что она сделала — он здесь? И этот запах, пыли и пота, солнца и желания — не мерещится? И руки, ласкающие спину и затылок, настоящие, и бесшабашное счастье в синих глазах, и солнечное тепло его тела и дара…

— Любить, так принцессу, — шепнул Себастьяно ей в губы.

Кажется, она хотела что-то ответить. Или что-то сделать. Но смогла только вцепиться в его плечи, чтобы не упасть — потому что пол провалился под ногами, а стены закружились красковоротом, и обезумевший поток смел ее, растрепал и растворил в себе.

Себастьяно бие Морелле, Стриж

— …мы с братом нашли лисенка, — бездумно рассказывал Стриж. — Он сворачивался клубком, когда спал. Совсем как ты. Моя нежная Лея…

— Мой, — сонно шепнула она и провела ладонью по его бедру.

— …шелковая шерстка, черная с белыми подпалинами, а глаза желтые, как мед. Мама сказала, северная серебряная лиса. — Стриж перебирал ее волосы, пропускал между пальцев. — Красивая. Ты красивая, как облака в реке, Лея, грозная колдунья. Лисичка…

Он понял, что сказал что-то не то, лишь когда она вздрогнула и уткнулась носом ему в плечо. Тупой шисов дысс, думать надо, что несешь!

— Эй, ты чего? Не прячься.

— Я не… — она провела пальцем по давно исцеленному следу от плети и взглянула ему в глаза, снова дерзкая и колючая. — Я темная колдунья, Тано. Не боишься?

Он рассмеялся, сгреб ее в охапку, но Шу вырвалась, оттолкнула его.

— Себастьяно!

— Моя госпожа Лисичка.

От воспоминания о хризантеме и плетке обдало жарким азартом: подергать стихию за усы, а потом поймать руками разъяренную молнию и целовать, пока она не станет нежной и покорной…

— А ты знаешь, что когда сердишься, похожа на грозу и смерч? Самая красивая на свете гроза. Моя. И не вздумай извиняться. — Он поймал ее руку, потерся о ладонь щекой и подмигнул. — Мне почти стыдно, что я тебя дразнил.

Она вырвала руки и отскочила.

— Ты смеешься надо мной!

Стриж потянулся, перекатился на спину, закинув руки за голову, и огладил ее с ног до головы взглядом — тонкая, гибкая, упрямая, брызгается искрами, чудо как хороша! Как такую не дразнить?

— Ну, смеюсь. Ты так прелестно злишься.

— Прелестно?! Ненормальный.

— Сама такая.

Он поймал губами ее смех: хватит разговоров, еще немножко тишины и покоя, прошу тебя, Светлая! Не думать, не возвращаться из грезы. Пожалуйста!

Светлая не услышала. Через несколько мгновений Лея снова вырвалась и попросила:

— Себастьяно… Тано… останься со мной.

Такое сладкое слово — останься. Два дня назад он бы отдал за него все. Пока было, что отдавать.

Насмешливо дохнула льдом Бездна: ты был готов умереть, но готов ли жить?

Стриж не хотел отвечать на этот вопрос. Остаться, зная, что в любой миг Хисс может потребовать ее душу, а гильдия — ее смерти? Или отказаться от мечты, когда она уже в руках, податливая и до головокружения прекрасная? Будь проклято все! Что стоило Герашану свернуть ему шею там, в таверне!

Стриж заставил себя успокоиться и начать думать здраво. О том, как теперь выбираться. Шис. Сказать — не люблю? Не поверит. Сказать правду? Толку от той правды. Придется снова сбежать. Будь проклят этот выбор!

— Если ваше высочество предлагает мне должность домашнего тигренка… — беззаботно начал он.

— Ты… не хочешь?

— Хочу, — он посерьезнел, — я люблю тебя.

— В самом деле хочешь? — Она заглянула ему в глаза.

Проклятье. Не верит. Ну же, играй лучше, шисов дысс, перед тобой маг разума, а не деревенская дурочка.

— Да, — он отвечал чистую правду, искренне и убежденно. — Больше всего на свете, Лея, я хочу остаться с тобой. Тигренком, горничной, все равно кем, лишь бы с тобой.

— Неправда. Тебе не все равно.

Слава Светлой, она увидела ложь, но не там. Если б можно было в самом деле остаться! Да хоть в ошейнике, плевать, лишь бы не бояться за нее.

— Ладно, не все равно. Горничной не хочу, корсажи завязывать не умею, — он пожал плечами. — А принцем — рожей не вышел. Так что Тигренком самое то… — Стриж запнулся, не понимая, что делать дальше?

Лея прижалась к нему, обхватила руками.

— Не смей уходить. Пожалуйста.

— Куда ж я от тебя денусь. — Он обнял ее, вдохнул такой родной запах кувшинок и грозы, коснулся губами виска. В последний раз? Или все же попробовать?.. Он набрал воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду. — Лея. А если я одержимый убийца…

— Чушь! — Шуалейда зажала ему рот ладонью. Глаза ее горели отчаянным нежеланием знать правду. — Ты светлый шер. Светлые не бывают убийцами!

От ее доверия было больно и сладко, и самому так хотелось поверить в чушь: светлые не бывают убийцами. Но по сравнению с некоторыми «безобидными» светлыми мастер Стриж, Рука Бога, сущий щенок. Во что его сегодня и ткнули. Носом.

Стриж фыркнул, вспомнив занозистый и грязный пол таверны.

— Мне все равно, кто ты, — продолжала Шуалейда. — Мне плевать, за что тебя приговорили к рудникам, даже если ты в самом деле убил кого-то, если твой приговор не был ошибкой, я все равно…

Он отвел ее руку, сжал. Идея еще не успела оформиться, но он уже торопился сказать:

— Не было никакой ошибки, Лея. Но я никогда не причиню вреда тебе или твоему брату. Моя жизнь, моя душа и верность принадлежат тебе, видят Двуединые.

Мгновенье ослепительного света и ледяной тьмы: клятва принята. Но поможет ли?

Шуалейда вздрогнула, ощутив присутствие Брата и Сестры, прижалась к нему, горячечно зашептала:

— Ни к чему, Тано, я верю и без…

— Я и без клятв принадлежу тебе. — Стриж не дал ей договорить, подмял под себя. Тратить драгоценные мгновения на разговоры? Нет уж. — Не потому что ты меня купила, а потому что я тебя люблю.

Последние слова он сказал ей в губы, не видя и не слыша ничего вокруг. Моя. Только моя!

Где-то рядом раздалось тихое хмыканье. Стриж подскочил: опасность! Никто не посмеет тронуть Лею! Но никого не было. Вокруг по-прежнему танцевали потоки эфира, заставляя сомневаться в том, что они — в покоях принцессы, а не внутри смерча.

— Кто?.. — начала Шуалейда и умолкла, порозовела от смущения и злости.

— Простите, что нарушаю ваше уединение, — послышалось сразу со всех сторон. — Ваше высочество наконец позволит мне войти?

Проклятья рвались с языка. Так скоро! Почему счастье всегда заканчивается, едва успеешь в него поверить?

Шу потянулась за простыней, но не нашла ничего, кроме мягкого опала — постелью притворялся ее магический круг. Фыркнула, обернулась синим мерцанием, как королевской мантией.

— Я всегда рада видеть вас, мой светлый шер, — задрав нос, отозвалась она.

Глава 14. Двойная игра

Запрет на азартные игры перестает действовать в месяц журавля. Империя традиционно руководствуется принципом разумной достаточности и уважения к народным традициям. Именно поэтому Валанта так популярна осенью: игроки стекаются со всей империи, чтобы принять участие в Большом Королевском Тотализаторе, где победителю достается не только значительный денежный приз, но и почетный кубок Ирийской Удачи из рук самого короля.

Также азартных игроков привлекают традиционные бычьи скачки, петушиные бои, турниры кошачьих серенад и прочие самобытные, характерные лишь для Валанты развлечения.

Кроме азартных игроков и туристов-простолюдинов осенняя Валанта привлекает аристократию со всей империи. Приглашения на Осенний бал и бал-маскарад, посвященный очередному юбилею Согласия Народов Тверди, рассылаются королевским секретариатом за полгода до самого события. Считается, что посещение бал-маскарада и даже просто Леса Фей в этот день дарует здоровье и удачу на целый год. Особенно удачу в финансовых и любовных делах.

Путеводитель по Южному побережью

3 день журавля

Дамиен шер Дюбрайн

— Извольте вперед, светлый шер. Вас ждут, — поклонился капитан Герашан и пропустил Стрижа в дверь.

Дайм зажмурился и прервал контакт. Он устал, как ездовая собака, и совершенно перестал понимать, что и зачем делает. И он сам, и Роне.

Особенно Роне.

Ладно, Дайм заботится о сохранности психики Шуалейды, когда потрошил разум нового Мастера Ткача — который в подметки не годился Диего бие Морелле — и практически своими руками возвращал ей беглого любовника. Хотя чисто теоретически Дайм вполне мог бы позволить ему исчезнуть, а Шуалейду бы утешил сам. В конце концов, он сильный и опытный менталист, за несколько месяцев привел бы ее в порядок. Безо всяких посторонних мальчишек в ее постели. Но вот так распорядиться ее чувствами и жизнью? Чем он тогда лучше Люкреса?

А ничем. И такой же дурак. Совершенно не нужно ни от кого избавляться. Шуалейда любит своего мальчишку? Да на здоровье. Главное, чтобы при этом она не переставала любить самого Дайма. Но этого не случится, если Дайм поведет себя правильно.

Вот с Роне намного сложнее.

То, что Дайм только что видел собственными глазами — причиняло нешуточную боль. И недоумение. Дайм не мог понять, зачем темный шер вмешался? Да еще так! Он явно охотился за Стрижом, хотя Дайм на балу ясно дал понять, что Стрижа трогать не стоит. Да что там, неужели Роне сам не видел золотые нити любви, связывающей мальчишку и Шуалейду?

Или же видел, и потому охотился? Отомстить? Отобрать у нее возлюбленного — потому что ревнует? Злые, злые боги. А ведь Дайм так надеялся, что после их встречи во сне Роне уверился в том, что нужен и любим! Надеялся, что Роне успокоится, перестанет так отчаянно ненавидеть Шуалейду…

Не вернется к старым привычкам.

Вот это, наверное, задело сильнее всего. Десять человек, умерших в таверне. Выпитых досуха. Хотелось думать, что Роне ничего такого не планировал и горожане стали лишь случайными жертвами неправильного заклинания. Очень хотелось. Но получалось плохо. Роне — шисов гений, у него не бывает неправильных заклинаний. И еще у темных шеров второй категории недостаточно сил, чтобы перейти порталом на такое расстояние. То есть у Роне-то достаточно, после их общего сна в башне Рассвета он бы и в Сашмир мог пройти, не слишком напрягаясь.

Короче говоря, обвинять его в намеренном убийстве горожан Дайм не спешил. А вот задать несколько неприятных вопросов — задаст. И будет надеяться, что Роне ответит. Правду. Какой бы та правда ни была.

Пока же следовало оторваться от зеркала, выдохнуть — и закончить то, что начал. Сыграть роль доброго дядюшки, умилиться, пожелать деткам счастья и сделать маленький подарок.

«Светлая голубка, а не генерал МБ, — положив замерзшие пальцы на больные глаза, усмехнулся Дайм. — Ун даст ар`дысс!»

Видимо, зеркало приняло на свой счет непереводимую с зуржьего идиому, потому как с жалобным звяком упало на стол. Хорошо, что Дайм плюнул на экономию казенных средств и купил дорогущее серебряное вместо обычного, отказавшегося работать в нечеловеческих условиях. Вот бы и самому выйти на пенсию, прикупить маленькое поместье где-нибудь на Бресконских озерах и выращивать орхидеи в тишине и покое… Мечты, мечты.

— Не желает ли ваша светлость отобедать? — раздался тихий голос лакея.

— Желает, — отозвался Дайм, не открывая глаз. — Неси.

Лакей поклонился и осторожно затворил за собой дверь: после вчерашнего прислуга графа Седейра ходила вокруг Великого Волшебника на цыпочках и не знала, чем угодить. А все потому, что вместе с проклятием Мышиного Короля он выжег из дома все накопившиеся лет за сто сглазы и бытовые проклятия, шкафных шебуршунов, забываек, присонников и прочую дрянь — вплоть до поварихиного заикания и кошачьей почесухи. Разве что проклятия со старшей графской дочери, ныне супруги Сильво, не снял — но лишь потому, что сиятельная жила в доме мужа.

Не прошло и минуты, как тот же лакей неслышно возник в дверях, нагруженный подносом. Чудный запах печеной дичи, сливочного соуса, свежей зелени и мятного чая заставил Дайма сглотнуть слюну и открыть глаза. Лакей просиял, увидев столь явную похвалу кухаркиным стараниям, и принялся споро выставлять кушанья на стол, бормоча что-то о счастье исполнить любые пожелания светлого шера. Единственным пожеланием Дайма на сей момент было остаться наедине с куропаткой, что он и выказал небрежным взмахом руки.

Но долго наслаждаться хрустящей корочкой и сочным мясом в одиночестве ему, разумеется, не удалось. Едва Дайм утолил первый голод, в дверь постучался Эдуардо, сын графа.

Видеть своего бывшего любовника, который все еще лелеет надежду стать настоящим, не хотелось совершенно. Не то чтобы Эдуардо был Дайму неприятен или они как-то нехорошо расстались. Ничего подобного. Просто… ну зачем ему, скажите на милость, кто-то еще, кроме Роне и Шуалейды? Правильно. Абсолютно незачем.

— Входи, — разрешил Дайм.

— Приятного аппетита, светлый шер. — Эдуардо поклонился и сразу показал папку. — Все бумаги в целости, запись в Магистратском архиве сделана и заверена.

— Благодарю, дорогой друг, — улыбнулся Дайм.

Взгляд его прикипел к папке: хоть бы Темный Брат не счел это дело покушением на неприкосновенность собственной гильдии! Досадно было бы обнаружить вместо документов из Гнилого Мешка купчую на отару овец или десятилетней давности приговор какому-нибудь карманнику.

— Все, как вы сказали, мой светлый шер. — Эдуардо передал папку в руки Дайму и усмехнулся. — Кастелян просил передать, что счастлив услужить.

— Угу… — рассеяно кивнул Дайм, открывая папку, и облегченно вздохнул: на месте! — Твоя помощь просто неоценима! А ваша кухарка выше всяческих похвал.

Эдуардо просиял, как незадолго до него лакей. Похоже, визит Великого Волшебника-с-кошачьим-хвостом войдет в семейные предания — в отличие от того некрасивого дела с разорванной помолвкой младшей Седейра с виконтом Торрелавьеха, после которого Эдуардо Седейра оставил армию, стал тайным агентом МБ и почти на год уехал в Сашмир. И правильно: для преданий лучше красивая сказка, чем сомнительная правда. Седейра-старший тоже наверняка врет сыновьям, что работает на МБ исключительно из любви к отчизне, а назначение его главой Торговой Палаты — совсем другая история.

— Могу я что-то еще сделать для вас, мой светлый шер? Может быть…

Дайм покачал головой, не позволяя Эдуардо довести свое предложение до конца.

— Отправь мой багаж на «Семерочку», вели готовиться к отплытию завтра вечером. И расскажи о Пророке и мятеже. Правду, слухи, домыслы, все.

Эдуардо позволил себе лишь мгновение разочарования и грусти, и то скорее из вежливости. Любви в их отношениях не было, лишь честное взаимное желание и симпатия. Вот пусть симпатия и остается. МБ нужны исполнительные и адекватные сотрудники, а Эдуардо нужна карьера и покровительство. Все просто, честно и прозрачно.

От подобной честности и простоты Дайм не отказался бы и в отношениях с Роне. Мечты, мечты.

Эдуардо тем временем начал рассказывать. Все больше о слухах и домыслах, но и полезной информации он выдал немало. Пожалуй, намного больше, чем догадывался сам.

Под его доклад Дайм прикончил обед, пару раз глянул в зеркало на капитана Герашана и Стрижа — просто на всякий случай. Сделал себе заметку позаботиться о том, чтобы советнику Гильермо было некогда домогаться капитана и Тихой гвардии. Пусть это и не пойдет на пользу репутации Тихой гвардии, но когда Альгредо вернется на свою должность — все восстановит.

— …невеста генерала Альбарра исчезла через неделю после радостной вести, — продолжал Эдуардо. — По делам Магистрата я нередко имею дело с бургомистром Мадариса, и могу сказать, что он не озабочен пропажей дочери так, как должен был быть. Ничего узнать толком мне не удалось, но если надо…

— Будешь в Мадарисе, узнай. Но нарочно не стоит. Меня больше интересуют шеры, которые во время мятежа покидали столицу. Имена, даты, куда и зачем ездили.

Эдуардо отвел глаза, словно не мог решить, то ли говорить что-то, то ли умолчать.

— Слушаюсь, — после мгновенной заминки ответил он.

— Узнай, кто поставлял мятежникам оружие и припасы, — продолжил Дайм, словно ничего не заметил. — Все докладывай капитану Герашану. Еще он даст имена: нужны все подробности, даже самые незначительные. Расходы, само собой, за счет МБ, но в пределах разумного.

Эдуардо снова кивнул.

— И найди мне того, кто был в лагере и видел… — Дайм запнулся, увидев радостную улыбку, вопросительно поднял бровь.

— Сивуш, грузчик в доках. Был помощником деревенского кузнеца, у Пророка служил во втором кругу охраны, потому как туп и силен. Набожен без меры, пьет тоже без меры, но лишь по вечерам. Если желаете, доставлю сюда.

— Пожалуй, не стоит. Я и так злоупотребил гостеприимством вашего отца.

— Что вы, светлый шер!..

Эдуардо рассыпался в заверениях в вечной преданности, благодарности и любви к отчизне. Дайм же благосклонно все это выслушал, пообещал непременно заходить в гости, как будет в Суарде, и распрощался. А для себя пометил: поручить Герашану в ближайшие же дни вынуть из Эдуардо то, что он прикрывает непомерной сладостью. Хорошо, если он всего лишь до сих пор чувствует себя виноватым за то, что дневники Андераса достались Бастерхази. Но может быть и что-то куда серьезнее. Мелкие недомолвки, если дать им накопиться, имеют свойство вырастать в крупное предательство, ширхаб бы подрал полгода отсутствия! Агенты требуют постоянного внимания, что твои орхидеи…

Размышления о запущенной агентурной сети, новых планах братца Люкреса, истоках диких слухов о сошествии Хисса, самолично забравшего лжепророка в Ургаш, и прочих очень важных делах помогали Дайму не задумываться о том, что же он застанет в башне Заката. Всю дорогу его тянуло то снова заглянуть через зеркало к Шу, то проверить папку с бумагами, то развернуться и отправиться прямиком в Ирсиду. Дайм обзывал себя безмозглым троллем в сезон случки, отдергивал руку от седельной сумки и успокаивал недоумевающего Шутника: тот не привык, что Дайм в один миг хочет мчаться во дворец, а в следующий — прочь из Суарда.

«Все, пострадал — и хватит! — одернул себя Дайм в воротах. — Дело делать пора».

Во дворец он, против обыкновения, явился через парадный подъезд, с торжественным объявлением мажордома, сияющего так, словно новое звание Дюбрайна было его личной заслугой.

— Генерал Магбезопасности, его светлость маркиз Рузиньен к советнику Гильермо!

«Полный дворцовый протокол — невероятно забавная вещь», — думал Дайм, вышагивая за мажордомом и наслаждаясь оттенками эха: боевой клич «к советнику Гильермо!» катился впереди, пробуждая в сердцах придворных и челяди жгучее любопытство. Эмоций самого советника он прочитать не мог, тот обвесился кроме штатных амулетов защиты еще и полудюжиной собственных, среди которых, увы, затесался один, изготовленный в Марке и совершенно не поддающийся никаким хитростям. Зато Дайм легко считал из памяти одного из лакеев устроенный Каетано балаган с советником Гильермо в роли коверного шута. Шут из советника вышел преотличный, и слух о его унижении сегодня же пойдет гулять по столице.

Тихое ведомство, в отличие от Казначейства, Торговой и Геральдической палат, Мерного приказа и прочих, располагалось прямо во дворце, занимая часть восточного флигеля, рядом с казармами лейб-гвардии. Крытая галерея соединяла флигель с основным зданием, а тайный ход — кабинет советника с королевским. Именно из этого хода и вышел советник Гильермо за несколько мгновений до того, как разряженный павлином адъютант отворил дверь перед Даймом: едва заметный запах рыжего мха, неизменного обитателя всех тайных и темных коридоров, витал вокруг советника. Сам же советник старательно лучился любезностью и довольством, хотя Дайм мог бы поклясться, что ничего приятного ему регентша не сказала.

— Чему обязан высокой честью? — встречая Дайма на полпути и делая приглашающий жест в сторону гостевого кресла около письменного стола, осведомился советник.

— А, оставьте, мой светлый шер, — отмахнулся Дайм, одаривая советника милостивой улыбкой. — Обойдемся без формальностей. Считайте, что я всего лишь заглянул к вам на чашечку чаю, поболтать о том о сем.

— Цуаньский с лотосом, — велел советник торчащему у дверей адъютанту и вернулся на свое место за столом.

Дайм кивнул и улыбнулся еще слаще, мол, как приятно, что вы помните мои привычки, дорогой советник. На что советник ответил совсем уж приторной улыбкой, мол, как же не помнить, драгоценный вы наш куратор, если семь лет сам подавал вам этот чай, пока вы изволили секретничать с герцогом Альгредо.

— Ну, рассказывайте, советник, рассказывайте. — Дайм откинулся на спинку кресла, с интересом глянул в окно, где подметал плац одинокий гвардеец, затем на рисованную карту Суарда, занимающую половину стены по правую руку от советника. — Какие новости, что говорят в народе…

— В Суарде все спокойно, слава его всемогуществу и Двуединым. — Советник осенил лоб малым окружьем и продолжил тоном светской беседы: — Народ дружно празднует Осеннее Согласие, печалится о безвременно покинувшем нас короле Тодоре, радуется отменному урожаю, притоку туристов и снижению налога на хмель. Ставки на проявление дара у следующего императорского ребенка идут один к двенадцати, на смену фаворитки в этом месяце — два к одному. Фаворит бычьих скачек тот же, что и в прошлом году, на него ставят один к двадцати. На вашем возвращении из Хмирны генералом МБ букмекеры изрядно погорели, так что нынче весьма осмотрительны. Зато надеются свести дебет с кредитом после королевской свадьбы.

— А каковы ставки на удачное покушение до окончания срока регентства?

— Один к пяти, — пожал плечами советник. — Боюсь, что тут букмекеры снова прогадают. У них неверная информация о составе участников.

Дверь в кабинет отворилась, пропуская адъютанта с подносом. Советник замолк, указал ему жестом на свой рабочий стол. Лишь когда адъютант, расставив чашки, вазочки и корзиночки, покинул кабинет, Дайм продолжил.

— И каковы ваши прогнозы, шер Гильермо?

— Вы же не осудите, светлый шер, мое скромное желание несколько поправить финансовое положение, — пожал плечами советник. — Я поставил трехмесячное жалованье на то, что его величество в день своего совершеннолетия получит Большую печать. Учитывая, что ставка один к девяти, пожалуй, я повторю.

— Весьма остроумно, — кивнул Дайм. — Не за эту ли ставку ее высочество на вас прогневались? Ристана никогда не одобряла азартных игр, даже в дни Осеннего Согласия.

— О нет, мелкие слабости подданных, не мешающие делу, ее высочество не заботят. Изволите печенье?

— Благодарствую. Вы продолжайте, советник. Так приятно после долгого отсутствия приехать в благословенный Суард и увидеть, что ничего не изменилось. Все те же сплетни в газетах, все те же подпольные тотализаторы… чудный чай, да. Но это не тот сорт. Куда делся поставщик?

— Дела достопочтенного пошатнулись во время мятежа, и он покинул провинцию. Теперь лучшие чаи поставляет с востока торговый дом герцога Аба-Саул.

— Надеюсь, вас не затруднит к завтрашнему утру подготовить сводку по всем купцам, дела которых пошатнулись или поправились за счет мятежа. И сводку по агентурной работе в освобожденных от мятежников городах. Наш пресветлый император желает знать подробности, вы же понимаете. Такие странные слухи! — Дайм покачал головой. — А отчеты от вашего ведомства в последнее время столь скудны…

— Разумеется, все, что угодно его всемогуществу.

Шер Гильермо снова благочестиво осенил лоб. Держался он превосходно, ни разу не сбился с тона, не позволил себе ни единого жеста, способного выдать досаду, ни единой слишком сладкой улыбки. Вся поза его, тон, взгляд, все дышало искренним желанием сотрудничества и взаимопонимания на благо Империи. Но вот незадача, Дайм все равно не доверял бледному верзиле ни на динг: шер Гильермо может быть верен лишь Ристане, а может — Люкресу или самому Мертвому богу. Не зря же носит его амулет-блокатор.

— Вы так любезны, советник. Но это не все… я не надоел еще своими просьбами?

— Что вы, светлый шер. Для меня честь служить империи!

— Так вот, советник. — Дайм резко подобрался и сменил тон. — Капитан Герашан — мой сотрудник. Извольте не мешаться у него под ногами и не отвлекать от дел. У вас нет шанса удержаться на посту главы Тихой гвардии после отставки регентши, но есть шанс сохранить жизнь и здоровье. Воспользуйтесь им. Империи нужны верные слуги.

Пока он говорил, маска любезности на лице советника Гильермо перетекла в искреннюю настороженность и неприязнь. Ни страха, ни досады — и ничего, за что можно было бы уцепиться и докопаться до его связи с Люкресом или кому там он служит на самом деле.

«Параноик ты, Дюбрайн», — обругал себя Дайм, но недоверие к советнику сменилось уверенностью в его двойной игре.

— Благодарю за совет, светлый шер. — Советник на миг склонил голову. — Вам угодно что-то еще?

— Чтобы вы выполняли приказы короля. Все, которых регентша не отменила официально.

— Разумеется, светлый шер.

— О беседе с Сильво… — В руке Дайма возникло очиненное гусиное перо, из старых запасов Альгредо; перо метнулось к карте и вонзилось с особняк Седейра, где сейчас пил вечерний чай с тестем граф Сильво, разминувшийся с Даймом на какую-то четверть часа. — И Торрелавьеха… — Второе перо воткнулось где-то около главной торговой улицы. — Доложите письменно к завтрашнему утру. — Дайм легко вскочил с кресла, подмигнул советнику. — И найдите нового поставщика чая. Герцог Аба-Саул так любит золото, что его чай отдает кха-бришем.

Вместо ответа советник встал и поклонился.

Дайм усмехнулся, кивнул и покинул кабинет, чуть не отдавив ногу любопытному адъютанту. Хмыкнул, окинул его пренебрежительным взглядом и быстро зашагал прочь, в западное крыло. Время отсрочек закончилось.

Быстрого шага, как и уверенности в собственном самообладании, хватило аккурат до безлюдной галереи Масок. Чем ближе было к башне Заката, тем ярче Дайм ощущал все, что в ней происходит, и впервые проклинал свою кровную связь с Линзой. Никакой возможности солгать себе, не знать, чем Шуалейда занимается с мальчишкой и как счастливы оба. Если бы Дайм мог нырнуть в это их счастье, захлебнуться и не думать о том, что он сейчас — просто друг. Защитник. Лишний.

От того, что он помнил — как это, быть с ней единым целым, быть любимым, быть осью ее мира — сейчас становилось лишь горше. Потому что как бы ни хотелось закрыть глаза и не видеть, он не мог.

Видел.

Знал.

Мальчишка — ее судьба. Та, которую довольно лишь раз встретить, и все. Не уйти. Не спрятаться. Не изменить.

Он просто не успел. Упустил свой шанс. Доверился темному шеру…

Душная, тяжелая волна разочарования и злости пополам с болью поднялась, захлестнула его с головой, выбила из груди дыхание. Почему так? Почему? Разве он так много хотел? Всего лишь любви, доверия и свободы для них троих…

Шисов Бастерхази! Насколько проще было бы ненавидеть его, а не любить! Обвинять его, его паранойю, его ошибки, его темную суть — а не себя, идиота, не сумевшего просчитать, убедить, удержать… Идиота, который даже от печати избавиться не может, потому что врос в нее — или она в него, какая уже разница, если он, Дайм Дюбрайн, редкостно бесполезное и бестолковое дерьмо! Ему следовало сдохнуть еще на эшафоте, под кнутом.

Маски вокруг кружились и плыли, тошный привкус собственной крови на губах переворачивал внутренности, а порванная на лоскуты спина горела от фантомной боли, обещая снова взбугриться воспаленными шрамами. Лишь лоб упирался во что-то твердое, холодное и шершавое. Реальное. Что-то, за что можно ухватиться — и выбраться из этой проклятой боли, накатившей так некстати. Всегда некстати.

Прав был Дракон, рано он покинул Хмирну. Но оставаться под крылом Дракона в тишине и покое, когда тут — Шуалейда, тут — Роне, и они опять едва не поубивали друг друга? Нет. Он все сделал правильно. А со всякой ерундой вроде собственной боли он справится. Он привык.

Сделав несколько глубоких вдохов, Дайм нащупал на полу папку, поднялся с колен и криво улыбнулся портрету, около которого столь некуртуазно упал. Тодор и Зефрида танцевали бесконечную вельсу, не видя никого, кроме друг друга.

Дайм сжал обеими руками папку и тихо позвал:

— Ваше величество, вы здесь?

По галерее пронесся насмешливый шелест шелка, простучали каблучки, и ледяной голос шепнул со всех сторон сразу:

— Ее величество давно уже не здесь. Потанцуй со мной, благородный шер, одной грустно!

Дайм резко обернулся и встретился взглядом с бездонными провалами на сотканном из тумана лице. Из провалов капали слезы, оставляя блестящие дорожки на туманных щеках и пятная струящийся дым платья. Плакальщица жеманно улыбнулась и потянулась к Дайму…

— Свет с тобою! — Он шагнул назад и поднял руку. Подаренный Ци Веем браслет блеснул рубиновыми глазами, зашипел на голодную нежить. Плакальщица растаяла, не дожидаясь благословения.

— Никто меня не любит… — простонала она издалека и тут же засмеялась: — Злой шер, все равно скоро умрешь и будешь танцевать со мной!

Прошептав обережную молитву, Дайм снова обернулся к портрету. Нарисованная королева, так похожая на Шуалейду, улыбалась нарисованному королю. Ей дела не было ни до светлых, ни до темных шеров с их глупой любовью.

— Ты знала, что она предназначена не мне? Знала. — Дайм покачал головой и коснулся пальцами соединенных рук на холсте. — И все еще хочешь, чтобы я хранил ее.

Мертвая королева не отвечала, да ответа и не требовалось. Как не требовалось никаких клятв, чтобы хранить и оберегать Шуалейду. Единственную женщину, любившую его таким, какой он есть.

— Хватит! — чужой и ломкий голос потерялся среди статуй, зеркал и масок. — Еще поплачьте, светлый шер, над своей печальной судьбой, как оперная прима! Хватит, я сказал.

Снова зашелестело, засмеялось туманное нечто, но в этом смехе слышалось сочувствие: та, что убила себя из-за несчастной любви и стала плакальщицей, понимала его, звала, обещала выслушать и пожалеть, утешить надорванное сердце ледяными поцелуями.

Стряхнув наваждение, Дайм осенил лоб малым окружьем. Подползший к самым ногам белесый туман отступил, где-то вдали обиженно всхлипнуло. За спиной скрипнула дверь. Застучали шаги — мужские, уверенные.

— Что вы тут забыли, капитан? — не оборачиваясь, спросил Дайм.

— Слишком много нежити, генерал, — ровно ответил Энрике, чуть не впервые обратившись к нему по званию. — Прошу вашей помощи в зачистке.

Дайм усмехнулся. Нежити в Риль Суардисе и впрямь развелось многовато — начать бы зачистку с Ристаны и ее слуг.

— Вы правы, капитан. Хорошая уборка не помешает.

Вдвоем они расправились с обнаглевшей нежитью за считанные минуты. Башня Заката приманивала сущности, она же помогала с ними расправляться: дармовая энергия сочилась из всех щелей, заливала дворцовые подвалы, впитывалась в стены и растекалась лужами по драгоценному паркету. Вот будет радость газетам и головная боль Геральдической Палате, когда у дворцовой челяди начнут рождаться одаренные менталисты и стихийники. Быть может, счастье достанется и кому-то из придворных дам. Интересно, какой дар будет у ребенка Шуалейды?

Дайму так явственно представился белобрысый младенец с сиреневыми глазами, что он чуть не выругался вслух. Злые боги, что за помешательство!

— Ты уверен, что стоит?.. — озабоченно спросил Энрике, кладя руку ему на плечо.

— Уверен, — сглотнув ставшее комом в горле желание отдать папку капитану, а самому сбежать к ширхабу на рога, ответит Дайм. — Ты просветил Кая и Бертрана, что за птичку поймала Шу?

Энрике покачал головой.

— Пора. С завтрашнего дня эта птичка поступает под твое начало. Нет, не благодари, — усмехнулся он одними губами на попытку Энрике возразить. — Удачи, капитан.

— И тебе, генерал.

Открывая дверь в Закатную башню, Дайм чувствовал спиной взгляд Энрике, его беспокойство и желание помочь. И под этим взглядом никак нельзя было ни остановиться, ни отступить. Только идти вперед, и будь что будет.

Глава 15. Сладкая жизнь

Ирсида, что в переводе с древнеирсидского означает «Южная жемчужина», славится не только редкими специями, самобытной кухней и необыкновенно красочными традиционными нарядами, но и весьма отличной от имперской культурой. В частности, в Ирсиде вот уже четыре века как возрожден древний обычай многоженства.

В дошерские времена данный обычай был обусловлен сложностью выживания в пустынном жарком климате и необходимостью одному мужчине заботиться сразу о нескольких женщинах, так как довольно большое количество мужчин погибало, не успев обзавестись потомством или же потомство вырастить. Бремя заботы о вдовах и сиротах брали на себя ближайшие родичи — в основном братья, вдова с детьми входила в новую семью, и редко кто из зрелых, способных прокормить семью мужчин в итоге имел менее двух-трех жен. Иногда количество жен доходило до десяти. Со временем количество жен стало показателем богатства и статуса мужчины. Сами женщины при этом практически являлись собственностью мужчины и не имели большинства гражданских прав.

Во времена расцвета Ирсиды под рукой истинных шеров данный обычай остался лишь среди простолюдинов, так как шеры не признают ущемления гражданских прав по половому либо имущественному признаку. Экономическая же и демографическая ситуация в Ирсиде во времена расцвета выправилась, и количество дееспособных мужчин стало примерно равным количеству дееспособных женщин, что позволило первому королю Мехшади ввести целый ряд законов, дарующих женщинам гражданские права, равные правам мужчин. В частности, право на многомужество.

С уходом Драконьей крови и наступлением Багряных Песков Ирсида в значительной степени вернулась к древним, дошерским традициям, во многом сходным с традициями карумитов. Надо сказать, данное сходство категорически отрицается самими ирсидцами, которые считают карумитов дикими и нецивилизованными пиратами.

Путеводитель по Южному побережью

3 день журавля

Морис шер Торрелавьеха

Около лавки шляпника коляски Альгредо не было. Зато сверкал начищенными ободами и новеньким лаком экипаж семьи Седейра. Разглядев герб, Морис чуть было не развернул коня — но, увы, поздно. Дверь лавки отворилась, зазвенел колокольчик, и на пороге показался Эдуардо Седейра, вслед за ним обе сестры. Шисов сын, из-за которого Алиена разорвала помолвку, разумеется, заметил его, а отступать на глазах неприятеля Морис не привык. Пришлось кланяться, преодолевая тошноту, оделять дежурными любезностями обеих сестер: беременную супругу Сильво и собственную бывшую невесту.

— Очень мило, Морис, — задрала носик-кнопку Алиена Седейра. — Но не пора ли тебе оставить меня в покое? Твои преследования, право слово, неуместны.

— Алиена, перестань, — вмешался Эдуардо.

— Ваше появление некстати, виконт, — поддержала сестру графиня Сильво.

От злости Морис несколько мгновений не мог ничего ответить — то, что рвалось с языка, послужило бы поводом для немедленной дуэли, а убивать сволочь Эдуардо посреди улицы, когда это может увидеть Таис? Нет уж.

— Пойдите прочь, Торрелавьеха. Вы мешаете нам, — продолжила брызгать ядом Алиена.

— Ваше самомнение, сиятельная, достойно восхищения, — процедил Морис, наконец справившись с желанием придушить некогда любимую змею. Он хотел было продолжить о том, что остальных достоинств, видимо, оказалось недостаточно для ирсидского бея, раз он бросил свое золото под ноги девице Наммус, а не Алиене, но рокот колес за спиной и мелькнувшее в витрине отражение заставили его мгновенно сменить тон: — Но ваша красота затмевает все прочее. Не сердитесь, что в столь ненастный день луч вашей прелести разогнал тучи на моей душе.

Алиена опешила, глянула на Мориса. В ее глазах читалось: «Неужели он все еще влюблен? Как же я хороша!»

— Прошу вас, Алиена, забудем прошлое. Встреча с вами — нежданная милость Светлой, так пусть она благословит и вас. Я уверен, вы скоро найдете свое счастье, как нашла ваша сестра. — Оделив Алиену всепрощающей светлой улыбкой, Морис обратился к старшей сестре: — Графиня, увидев вас, я лишний раз убедился в том, как повезло графу Сильво с супругой. Всецело разделяю его восторг. Если не ошибаюсь, вы ожидаете прибавления семейства в начале весны? Смею надеяться, всплеск одаренности у новорожденных коснется и вашей семьи. Говорят, этот год еще более благоприятен для рождения истинных шеров, чем предыдущий.

Рассыпаясь в комплиментах — и не стесняясь своего звучного голоса — Морис прислушивался к звукам за спиной и поглядывал в витрину. Таис, к счастью, приехала одна, без отца и братьев. Служанку, кучера и двоих верховых можно было не брать в расчет, они не посмеют вмешаться.

Комплиментов как раз хватило до того момента, как Таис ступила из коляски на тротуар и Эдуардо Седейра прервал Мориса:

— Шера Альгредо, светлого дня!

— Таис! Шера Альгредо, какая приятная неожиданность, — обернулся к ней Морис. — Вы к Бонпансье? У него чудные эклеры.

Забыв про семейство Седейра, Морис шагнул к ней, подал руку.

— Светлого дня, — кивнула сразу всем девочка и виновато улыбнулась Морису. — Нет, я к шляпнику.

— О, конечно, маскарад… Вы, наверное, не любите эклеры.

— Отчего же?

— Тогда позвольте угостить вас. Поверьте, таких пирожных, как у Бонпансье, нет даже в Метрополии.

— Но…

— Разумеется, я подожду вас, — Морис коротко глянул вверх, на готовые пролиться дождем облака. — Если не возражаете, прямо в кондитерской.

— Конечно, Морис. Я скоро.

Таис позволила ему поцеловать свою руку, ласково улыбнулась и умчалась в лавку, к шляпкам. Позади тронулась коляска Седейры — о, как сладко было просто отвернуться от Алиены к другой! И не просто к другой, а от дочери графа — к дочери герцога, от приданого в двадцать тысяч империалов — к приданому в семьдесят тысяч. Да и внешне, стоило признать, девочка Альгредо определенно выигрывала. Через год-два она станет первой красавицей Суарда, тогда как Алиене уже двадцать три, и ирсидских беев на ее горизонте больше не появляется.

В радужном настроении Морис зашел в кондитерскую, что по соседству со шляпником. Занял угловой столик, отделенный от зала стойкой с вьющимися цветами. Велел, как только к нему присоединится дама, подать чай со сливочным ликером, мороженое, эклеры, буши с земляничной начинкой и засахаренные фиалки: девочки любят сладкое. И немедленно — бокал легкого саверне. В сладостях Морис разбирался ничуть не хуже дам, но в кондитерской Бонпансье бывал много реже, чем хотелось бы: самый центр столицы, и единственное пирожное здесь стоит, как полный обед где-нибудь у Северных ворот.

«Скоро» растянулось почти на три четверти часа, так что к первому бокалу красного добавился второй. Зато девочка пришла сияющая, в новой шляпке и готовая скушать не только пирожные, но и всю ту тину, что Морис собрался навешать ей на уши.

Визит к Сильво определенно пошел на пользу: Таис заслушалась байкой о таинственном кристалле Мертвого бога, который делает любого бездарного шера магом-зеро, и поверила, что Морис на днях отбывает в экспедицию вместе с шером Акану. Глазки ее загорелись, в хорошенькой головке закопошилась надежда урвать кусочек сказки и себе. Мало того, она так сочувственно выспрашивала его о подробностях разорванной помолвки с Алиеной, что сладкие и благородные речи полились сами собой, даже — о чудо! — почти без тошноты.

— …как жаль, что тогда рядом не было столь понимающего и доброго друга, как вы, Таис! Лишь сейчас, встретив вас, я сознаю всю глубину ошибки. — Морис тяжко и очень искренне вздохнул, глядя, как пятое пирожное ценой в хороший обед исчезает с блюда. — Если бы у меня тогда хватило сил простить Эдуардо и отойти в сторону, возможно, Алиена не возненавидела бы меня.

— Ах, мне так жаль, Морис! Я понимаю, как это горько, видеть рядом с любимым другую. — От полноты чувств Таис всхлипнула.

— Не переживайте, Таис. Что ни делают Двуединые, все к лучшему. Теперь я понимаю, что за свое счастье надо бороться, а не сетовать на судьбу, и не упущу следующего шанса. Знаете, я восхищаюсь вами. Несмотря на немилость регентши и все эти отвратительные сплетни, вы не сдались. Вы очень смелая девушка, раз вернулись в Суард и явились на Осенний бал. Я уверен, ваши смелость и упорство будут вознаграждены.

— Думаете? — Она отвлеклась от несчастной фиалки, уже раздерганной на мелкие крошки. — Но Каетано не замечает меня. Даже теперь, когда его помолвка с Ландеха расторгнута…

— Значит надо сделать так, чтобы заметил.

— Но как?

— Ох, Таис… — Морис снисходительно улыбнулся. — У вас четверо братьев, вы наверняка знаете, как задеть мужчину за живое.

Девочка всерьез задумалась: жертвой задумчивости послужили вторая фиалка, разделанная на лепестки, и закушенная чуть не до крови губка. Надо признаться, думала девочка быстро. Морис едва успел отпить чаю, как она отодвинула тарелку и глянула на него прямо и серьезно.

— Морис, вы поможете мне? Как друг.

— Разумеется.

— Тогда приходите к нам на прием. Как мой кавалер. Пусть он увидит меня с вами. Не боитесь королевской немилости?

— Не думаю, что в степях Тмерла-хен мне будет важна милость нашего светлейшего короля, — усмехнулся Морис. — Но потом, когда я вернусь, а вы уже будете королевой, я надеюсь на вас, Таис.

Девочка оглядела его, как заправский делец, и кивнула. Помощь сейчас в обмен на будущую королевскую милость — обычная сделка.

— Я пришлю вам приглашение, как только вернусь домой.

Морис сделал вид, что не услышал, задумавшись о чем-то своем и глядя в окно. Таис проследила за его взглядом, но ничего интересного в пелене дождя не обнаружила.

— Вам не кажется, милая Таис, что вокруг его величества происходит много странного? — шепотом спросил Морис, кинув еще один настороженный взгляд за окно.

— О чем вы? — Таис забеспокоилась.

— Помните Харрераса?

Она кивнула.

— Так вот, вчера я узнал некоторые подробности. И, Таис, его величеству следует быть настороже. Если мои подозрения верны, то опасность зреет совсем не там, где ее ждут.

— Морис, вы пугаете меня. Кто?

— Пока не могу сказать, увы. Слишком мало данных. Но завтра я наверняка буду знать больше… да, завтра! Думаю, у вас будет отличный повод обратить на себя внимание короля. — Он азартно усмехнулся. — Вы предостережете его, спасете от заговора.

— Вы не шутите?

— Это слишком серьезно, чтобы шутить, Таис. Я лишь надеюсь, что опасность не грозит вам. — Он на мгновенье замолчал, нахмурившись, и, словно мысль только что пришла ему в голову, воскликнул: — Вот почему, как я не догадался! Послушайте, Таис. Я понял, все сложилось. — Он подался вперед и совсем понизил голос. — Король догадывается об опасности, потому и держит вас на расстоянии. Чтобы уберечь. Дай Светлая, чтобы он не ошибался…

— Но что же мне делать, Морис? — так же тихо спросила она.

— То, что задумали. Наша завтрашняя игра подействует в любом случае. И… пожалуй, я попрошу Акану отложить отъезд на день или два. Я должен разузнать все подробно, теперь это мой долг, как вашего друга.

— Вы так добры…

— Чш. Таис. Не оборачивайтесь. Те двое, на другой стороне улицы. Помните, смотрели на вас, когда вы заходили в лавку? Только осторожно, не надо чтобы они видели, что вы их заметили. Вот, смотрите в отражение.

Морис протянул ей плоское серебряное блюдце из-под чайника. Таис с фальшивой улыбкой глянула в него, напряглась: два неблагонадежного вида молодчика, завсегдатаи заведения Буркало, и вправду торчали под магнолией и что-то высматривали.

— Кто это? — шепнула она.

— Не знаю, Таис. Но, мне кажется, позавчера я видел одного из них около вашего дома. Прошу вас, скажите отцу, пусть его люди найдут и проверят их.

Девочка кивнула и снова глянула в блюдце. Очень удачно: к молодчикам присоединился третий, такой же подозрительной внешности, и все трое направились через улицу к кондитерской. Третий остановился около коляски Таис, о чем-то спросил одного из охранников, указал куда-то в конец улицы. Первые два обернулись к нему, что-то сказали — и вдруг накинулись на него. Закипела драка, в нее тут же ввязался один из охранников и кто-то из прохожих…

— Шис подери! — вполголоса выругался Морис. — Где ваша охрана, Таис?

Испуганная до меловой бледности девочка обернулась к окну, отшатнулась: один из ее охранников упал прямо под копыта коня.

— Вот…

— Проклятье! Какой я дурак! — панически прошептал Морис. — Идемте скорее. Вам нельзя тут оставаться! Только тихо. Улыбайтесь, Таис, все в порядке.

Пока девочка не опомнилась, он дернул ее за руку, заставляя подняться, кинул на столик империал — втрое больше, чем следовало — и повел ее к укромной дверце на кухню.

— Простите, светлые шеры, — заступил им дорогу официант.

— Не стоит беспокоиться, — улыбнулся Морис, одновременно вкладывая в протянутую руку монету и мысленно приказывая: «Уйди, а то убью!»

Официант вздрогнул и посторонился — не надо быть магом, чтобы напугать простолюдина. Морис втолкнул Таис в кухонную дверь, захлопнул ее, приложил палец к губам — и потянул девочку по темному коридору, пахнущему ванилью, корицей, мускатом и полусотней неизвестных Морису специй, направо, прочь от зала и кухни. На встреченного по дороге поваренка он шикнул так, что тот прижался к стенке.

— Быстрее, Таис, ради Света, быстрее! Как я мог так недооценить опасность!

Девочка послушно бежала за ним, не пытаясь вырвать холодной и дрожащей руки.

— Стойте, тихо! — велел он, упершись в заднюю дверь кондитерской. — Надеюсь, здесь их нет.

Морис нащупал засов, поднял, выглянул за дверь — в переулке было тихо и пусто.

— Так. Надевайте. — Он помог ей надеть плащ, опустить капюшон. — Попробуем добраться до соседней улицы и нанять коляску. И, Света ради, молчите, что бы ни случилось, Таис.

— Хорошо, — шепнула она.

— Пошли! — велел Морис и, распахнув дверь, потащил Таис за собой.

Они не успели пробежать и половины переулка, как позади послышались шаги нескольких человек. Таис вздрогнула и припустила еще быстрее, а Морис проклял сложные планы: что-то пошло не так. Но что?

— Шер Торрелавьеха, стойте! — послышалось позади. — Да стойте же! Тихая гвардия!

Таис снова вздрогнула: узнала голос бывшего отцовского подчиненного. Морис тоже узнал и проклял уже советника Гильермо. Какого шиса ему понадобилось вмешиваться в планы своей патронессы и посылать сюда сержанта?

Он резко остановился, поймал Таис, развернулся и облегченно выдохнул.

— Не бойтесь, Таис. Теперь все хорошо, — шепнул ей на ухо и продолжил громче: — Наконец-то! Сержант, вы должны доставить шеру Альгредо домой. Немедленно. Головой отвечаете!

— Что случилось, шер Торрелавьеха? — отдав честь, спросил сержант.

Еще двое гвардейцев молча стояли в шаге позади, около узкого прохода между домами, соединяющего торговую улицу с переулком.

— Это я у вас хочу спросить, сержант. Что творится у вас под носом? — Морис шагнул к нему, рубанул ладонью воздух. — Все, не смейте больше волновать шеру Таис. Быстро наведите порядок у кондитерской и отвезите светлую шеру домой, ясно?

— Так точно, шер. Советник Гильермо желает…

— Очень вовремя, — хмыкнул Морис. — Я немедленно еду к советнику. А вы — смотреть в оба! Если хоть волос!..

— Никак нет, шер.

Проклиная про себя нового главу Тихой гвардии, расторопного сержанта и девочек, которые готовы торчать у шляпника целый день, Морис проводил Таис к коляске — не через кондитерскую, а по узкой дорожке между домами. Драка перед кондитерской уже утихла, злоумышленники разбежались. У коляски топтался кучер, разглядывая что-то в витрине кондитерской, из коляски слышались причитания служанки.

Морис глянул за стекло: там охранники Таис выспрашивали официанта, куда делась их госпожа, а тот мялся, делал круглые глаза и наконец указал на дверь.

— И этим людям доверили беречь сокровище, — пробормотал Морис так, чтобы Таис услышала. — Сержант, объясните им, что к чему.

— Морис, что им было нужно? — уже ступив на подножку коляски, спросила Таис.

— Пока не знаю. Но завтра, обещаю вам, я узнаю. Вы только не волнуйтесь. И… Таис… — он склонился к ее руке и шепнул: — Умоляю, не говорите отцу про заговор. Боюсь, в нем замешан кто-то слишком близкий ему или королю. Я все узнаю и сразу, немедленно, вам расскажу! Будьте осторожны.

Девочка кивнула, шепнула: «Благослови вас Светлая, Морис» — и забралась в коляску. А Морис, помахав ей рукой — с тревожным и благородно-тупым видом — вернулся к коновязи, где тосковал над полупустыми яслями Бриз. Похлопал коня по холке, пообещал ему, что скоро все закончится, и отправился в Риль Суардис, обеспечивать советнику Гильермо, шис его задери, веселую жизнь. Это же надо, умудриться сорвать игру, когда девочка уже была в руках!

Глава 16. Братья и сестры

Любовь — это не ограничения, а свобода. Она не убывает, когда ты ее даришь, и одна любовь не противоречит другой.

Дамиен шер Дюбрайн, из неопубликованного

3 день журавля

Себастьяно бие Морелле, Стриж

— Я всегда рада видеть вас, — задрав нос, отозвалась Лея и закуталась в лоскут синего мерцания.

Синего мерцания Стрижу не досталось, так что пришлось делать вид, что вот именно так, нагишом в постели принцессы, он всегда и разговаривает с генералом МБ — кто ж еще посмеет заявиться к Шуалейде в покои. Зато шисову генералу придется признать, что больше места в постели принцессы ему нет. И не будет.

Про собственное намерение сбежать и где-нибудь быстрее сгинуть, чтобы уберечь Лею от внимания Хисса и интриг нового Мастера Ткача, Стриж вмиг забыл. О нет, оставить ее — это одно. А отдать — совсем другое. Ни. За. Что. Была бы у него шерсть на загривке, сейчас стояла бы дыбом, как и положено злому, очень злому тигру, у которого какой-то проходимец собирается отнять тигрицу.

Шуалейда тоже злилась. Такие знакомые молнии пробегали по растрепанным волосам, свивались змеиными кольцами, готовые ужалить. Правда, где-то под злостью пряталось что-то совсем иное — быть может, вина или опасение, Стриж пока не научился как следует читать цвета ее ауры.

— Светлого вечера, ваше высочество, — как ни в чем не бывало приветствовал ее Дюбрайн. Стрижу он едва кивнул. — Сожалею, что вчера пришлось спешно покинуть дворец, дела.

Небрежным жестом генерал свернул эфир в кресло, уселся, положив на колени папку. Разговор начинать он не торопился, разглядывал Шуалейду и Стрижа, словно лакомую добычу — видимо, давал сопернику осознать безнадежность сопротивления. Ага, сейчас.

Лея молчала и, похоже, успокаивалась. Стриж тоже молчал — а что он мог сказать, не выставив себя малолетним придурком? — и разглядывал Дюбрайна. Невозмутим. Красив — как красив кугуар в засаде. Черный мундир наглажен и сверкает серебряным позументом, бляха Конвента опасно мерцает, словно настороженный капкан. Кольца и странный браслет-змея выглядят не украшением, а оружием. Руки расслаблены, аура ровно переливается и пахнет небесной голубизной, лиловыми ирисами, пламенем камина и теплым молоком, словно плевать генерал хотел на соперника в постели любимой.

При всем уважении к гильдии следовало признать, что этот светлый шер — игрок куда опаснее Мастера Ткача. Особенно нынешнего, Седого Барсука. И что женщины должны слетаться на него, что осы на мед, на одну лишь силу. Неудивительно, что весь Суард считает их с Шуалейдой любовниками, несмотря на ее скандально прерванную свадьбу с кронпринцем Люкресом. Дюбрайн единственный, кроме Бастерхази, кто не выглядит рядом с ней сухой травой. Странно, почему? По слухам, Длинноухий предпочитает юношей… Нет, чушь, только слепой не заметит, что он влюблен в Лею. И она… тоже? В Дюбрайна?! Шис подери! Почему сейчас ее дар тянется не к Стрижу, а к незваному гостю? И что это за золотое мерцание, соединяющее их?

Размышлять дольше нескольких мгновений ему не позволили. Дюбрайну надоело держать паузу: смутить мастера Стрижа каким-то там разглядыванием пока еще никому не удалось. Усмехнувшись, Дюбрайн открыл папку и подал Шуалейде несколько исписанных листов гербовой бумаги. Верхний — украшен полудюжиной печатей. Купчая. Несложно догадаться, на кого. А под ней наверняка приговор и дело какого-то бандита. То ли Соверне, то ли Сомбра, шис его упомнит.

Лея взяла — царственно равнодушно! Прочитала. Подняла взгляд на Дюбрайна. Приподняла бровь. Все это — без единого колыхания ауры. Правда, счастливой и пьяной она уже не выглядела, а синее мерцание стало просто платьем. Стриж украдкой глянул на себя — надо же, и не заметил, что снова одет. Драконьи дети!

Тем временем игра в гляделки продолжалась. Стриж готов был поклясться, что никаких штучек вроде мысленных разговоров они не вели. О нет, игра шла всерьез, и ставкой в этой игре был… если бы он! Кого интересует мелочь вроде подобранного с помойки мальчишки! Ставкой было что-то, о чем простому мастеру теней лучше не задумываться. Чтобы спалось крепче.

Молчание затягивалось, сгущалось — и, кажется, темнело не только за окном. Оба были слишком упрямы, чтобы начать разговор, и слишком горды, чтобы отвести взгляд. Даже выпестованное под присмотром Мастера спокойствие трескалось под тяжестью этого молчания, хотелось одновременно сбежать и вцепиться Дюбрайну в глотку: никто не смеет обижать Лею! Но спина Шуалейды оставалась такой же прямой, улыбка — непринужденной, а тонкие пальцы без единого перстня — мягкими и неподвижными. Королевское, шис дери, самообладание!

— Не пора ли вашему высочеству представить мне этого очаровательного юношу? — мягко и насмешливо осведомился Дюбрайн. — Или для него постель не повод для знакомства?

Стриж выдохнул — Тень отступила, а на шпильки плевать. Лея пожала плечами.

— Здесь написано имя. Его зовут Себастьяно.

— А дальше?

— Себастьяно бие Морелле, ваша светлость, — ответил вместо нее Стриж, так же мягко и вкрадчиво. — Мастер Стриж.

Он слегка склонил голову, продолжая глядеть Дюбрайну в глаза и не упуская Шу из внимания. Ее высочество снова сделала вид, что так и надо — хотя наверняка прекрасно знала, кто носит имя Стриж, гильдия не скрывает от Магбезопасности имен своих мастеров.

— Забавно. — Дюбрайн склонил голову набок. — Светлый шер, клятва верности… Ты думаешь, этого достаточно?

— Да, — ответила Лея.

— А я думаю, что нет, — отрезал он.

Шуалейда, до того неподвижная, обернулась к Стрижу — и ему нестерпимо захотелось провалиться в Ургаш. Немедленно.

— Шу, я вижу, что ты любишь мальчика и доверяешь ему. — Голос Дюбрайна дрогнул, хотя лицо осталось невозмутимым. — Но ты хоть понимаешь, что он только чудом не убил тебя?

Как бы Стрижу ни хотелось возразить, но возразить было нечего. Хисс едва не забрал ее душу его руками, несмотря на то, что заказа на ее смерть не было. Что Хиссу до каких-то заказов, когда ему приходит охота поиграть.

— Одержимый убийца, — одними губами шепнул Стриж, напоминая ей: он именно о гильдии и говорил.

— Мастер Стриж… — так же тихо шепнула она, не слыша ни его слов, ни слов Дюбрайна, и вглядываясь куда-то в самую глубину Стрижа. — Ласточка. Правильно было, говоришь? — она вдруг ожила, рассмеялась, взяла Стрижа за руку и обернулась к Дюбрайну. — Ладно. Выкладывай, великий интриган, что ты задумал и зачем принес эти бумажки.

Тот покачал головой, улыбнулся — странно, но почему-то очень хотелось поверить теплу этой улыбки — и снова сунул бумаги Шуалейде.

— Посмотри на печать крови.

Она послушно взяла — одной рукой, не выпуская ладони Стрижа — и вгляделась в сложный, радужно мерцающий символ, связывающий документ с единственным человеком. Печать, которую нельзя подделать и нельзя обмануть: если капнуть на нее кровью того, на кого печать настроена, она засветится, если чужой — почернеет. Стриж тоже вгляделся в документ, слишком похожий на настоящий. Догадка мелькнула — в книге заказа было написано «продан», а не «доставлен в нужное место», но не может же быть такого! Гильдия не продает своих мастеров.

— Настоящая печать крови. Документы в порядке, — сказала Шуалейда, все еще не понимая, в чем суть.

— Именно! Я же говорю, чудо. — Дюбрайн глянул на Стрижа, усмехнулся. — Ты знаешь, что Мастер Ткач с позволения Хисса продал тебя по-настоящему? Ты, птичка, на самом деле теперь принадлежишь ее высочеству. С потрохами. Хисс слишком уважает свои же законы, чтобы предъявлять на тебя права, пока ты принадлежишь кому-то другому.

Все еще не верилось. Продал, как личную собственность, и не по чужим документам?! Никогда такого не было, чтобы Мастер Ткач дал убийце шанс освободиться от гильдии. Слишком ценное оружие, слишком опасное, чтобы рисковать выпустить его из рук. Получается, отец все рассчитал заранее, приготовил Стрижу лазейку: документы, фальшивая смерть, показания Устрицы — никто, кроме Мастера, не мог знать, что Стрижу понадобится ее свидетельство.

У Стрижа кружилась голова: его мир снова разбился на кусочки, и теперь из них складывался новый, обещал что-то невероятное. Нет, это слишком хорошо, чтобы быть правдой!

— Погоди, рано радуешься, — подтвердил его опасения Дюбрайн. — Пока ты носишь фамилию Морелле, подлинность купчей можно опротестовать в суде. И ты ничего не узнаешь, пока тебе не придет очередной заказ. Например, на меня, что с нынешними порядками в гильдии вполне реально.

— Не придет, — заявила Шуалейда и сжала руку Стрижа. — Ты сделал документы на новую фамилию?

— Разумеется. — Дюбрайн снова открыл ту же папку. — Датировано днем раньше, чем купчая, зарегистрировано в архиве Магистрата. Небольшой подлог, но у нас есть еще одна бумажка, чтобы прикрыться. Если, конечно, мастер Стриж не откажется служить в Магбезопасности.

Из папки выпорхнули два листа и зависли перед Стрижом. Первый — подписанное и заверенное в Магистрате заявление на смену фамилии. Второе — контракт с МБ, без срока и без имени, с пустой печатью, еще не попробовавшей крови.

— Дайм, ты уверен, что это необходимо? — Лея крепче сжала руку Стрижа. — Полевой агент, это не слишком ли?

— Это лучше, чем гильдия. А ты как думаешь, мастер Стриж?

— Я думаю, что вы слишком добры, светлый шер, давая мне выбор между Ургашем и Бездной. — Стриж осторожно отнял руку, взял обе бумаги. — Себастьяно шер Сомбра. Что ж, бывает и хуже. В чем будут заключаться обязанности?

— Охрана важной персоны. Помимо того, будешь учиться владеть даром, писать гору отчетов, носить мундир и подчиняться капитану Герашану.

— И выполнять все приказы главы МБ, — продолжил за ним Стриж.

— Само собой. В гильдии сложилась весьма интересная и многообещающая ситуация. Думаю, в твоих интересах помочь брату выбраться из нее живым.

— Дайм, обещай мне, что… — начала Лея.

— Обещаю, — не дал ей договорить генерал. — Если это будет зависеть от меня, твой птенчик останется с тобой.

— Решай, Стриж. — Шуалейда сунула ему в руку вечное перо. — Если ты готов, подписывай. Если нет, предложение о Хмирне в силе. Под крылом Дракона тебя никакая гильдия не достанет. — Она обожгла Дюбрайна отчаянным взглядом. — Никто не достанет.

— Не люблю рис, — фыркнул Стриж.

Он поставил две размашистые подписи и приложил палец к печати на контракте. Оба листа замерцали, подернулись дымкой, и на контракте появилось имя: Себастьяно шер Сомбра. Ну вот, теперь он лейтенант МБ, и слава Двуединым. Стоило признаться себе: он понятия не имеет, что делать со свободой. Этому ткачей не учат.

— Почему здесь написано «шер»? — спросил он о самой большой странности.

— Потому что Цветную грамоту получишь завтра, пока третьей категории, — ответил его новый Мастер, забирая документы и укладывая в папку. Вместо них он достал так хорошо знакомую Стрижу серебряную бляху с перекрещенными мечом и пером, оплетенную мерцающей паутиной заклятий. — Не держи на виду, но постарайся с ней не расставаться.

Только взяв знак МБ в руки, Стриж поверил, что все это ему не снится. И то не до конца: не может быть такого, чтобы два интригана, Мастер Ткач и Дюбрайн, освободили его от службы Хиссу. Словно в подтверждение его сомнений из окна дохнуло холодом, где-то вдалеке засмеялся и заухал филин.

«Хлам! Все получится. Уже получилось!» — загнав опасения поглубже, он повесил бляху на грудь, рядом со Светлым кругом, последним подарком отца.

Что было потом, Стриж не запомнил. Кажется, они ужинали втроем — в гостиной Шуалейды, с лакеями и дюжиной перемен блюд. Разговаривали о какой-то ерунде. Шутили. Пили вино. Потом он пел, а Шуалейда танцевала, босиком и с бубном, как бродячая гадалка, и Дайм смотрел на нее так, словно видит в последний раз, и улыбался, когда она смотрела на него. А потом они наконец остались одни — у Дюбрайна, кто бы сомневался, оказалось сто неотложных дел — и снова говорили, о чем-то очень важном, из детства, и целовались, и спорили о том, как правильно печь на костре мидий, и снова целовались, и… уснули. Потому что это был очень длинный и очень странный день.

Ночь получилась не менее странной. Стриж бежал, не понимая от кого, искал, сам не зная что, и прятался от стаи хищных птиц в говорящем лесу. Старый граб, найдя собеседника, не желал его отпускать, хватал ветвями и читал скверно срифмованную балладу о Мертвом боге, требовал остерегаться южного ветра и идти по голубым овцам. Месяц тыкался острым носом в руки и фыркал, покусывал за пальцы, звал бежать и играть, и узнать что-то очень важное, скорее, немедленно! Стриж оторвал от себя ветви болтливого дерева, рванулся вслед за месяцем — и чуть не упал с кровати. Месяц стучал в окно, заговорщически подмигивал, и теперь Стриж отлично понимал, куда и зачем тот зовет. Слишком много тумана, пора кое-что прояснить.

Осторожно поправив Лее одеяло, Стриж прислушался: дышит ровно, спит. Или притворяется спящей, чтобы не мешать ему сделать что должно.

Рубаха, штаны, пояс… Рука потянулась за ножами раньше, чем Стриж вспомнил, что ножей у него нет, да и не стоит идти туда, куда зовет месяц, вооруженным. А вот бляха и Светлый круг пусть будут.

Он накрыл ладонью два кусочка серебра, чтобы не звякнули, оглядел пол в поисках туфель, вспомнил, что они валяются внизу, в гостиной, там же, где и сюртук. Усмехнулся. И тише тени выскользнул из спальни.

Месяц не обманул. Из-за двери, несмотря на третий час ночи, пробивался луч.

— Заходи, мастер теней, — послышался тихий голос, едва Стриж потянулся к дверной ручке.

В последний раз проснулся здравый смысл: куда ты лезешь, мастер Стриж? Даешь сопернику отличную возможность тебя придушить и сказать, что так и было! Напомнив здравому смыслу, что возможностей придушить у соперника было больше, чем листьев в Лесу Фей, Стриж толкнул дверь и остановился на пороге. Шершавый привкус пыли царапал язык, горчил одиночеством, словно в гостинице без постояльцев.

— Что, не спится? — Дайм оторвался от бумаги, на которой что-то писал, с хрустом потянулся и указал взглядом на диван. — Сейчас, закончу твою грамоту.

Стриж послушно уселся, усмехнулся про себя: знакомы без году месяц, а Дюбрайн уже стал для него Даймом и на ты. Отложив и эту странность к прочим, Стриж принялся рассматривать полутемную комнату. Кровать с балдахином застелена свежим бельем, гардероб на львиных лапах, книжный шкаф, низкий столик около дивана, старинная конторка в пятне света — вот и вся дворцовая роскошь. В раскрытое окно заглядывает остроносый месяц, Лес Фей шепчет на разные голоса скверно зарифмованную балладу о Мертвом боге. Генерал МБ сидит в одной сорочке, тщательно выводит завитушки. Его френч и перчатки валяются на кровати, поверх них перевязь со шпагой. Сейчас он не кажется опасным, как не казался опасным Мастер за своим томом «Хроник».

— Себастьяно шер Сомбра, искусство, свет, третья категория, — вполголоса прочитал Дайм, поставив последнюю завитушку. — Забавно. Истинный бард в гильдии…

Стриж вскочил, не дав ему договорить, в один длинный шаг достиг конторки и навис над Дюбрайном.

— Зачем все это?

Не отвечая, Дайм откинулся на стуле, прикрыл глаза и потер виски. Вздохнул. Снова потянулся плечами, в спине у него хрустнуло.

— Что именно ты хочешь знать, светлый шер? — устало спросил он и еще раз хрустнул спиной.

— Зачем я вам… тебе нужен.

Дайм встал, оказавшись вровень со Стрижом. Глядя ему в глаза, развязал сорочку, скинул на пол, оставшись в одних штанах. Стриж невольно покосился вниз, но ничего подозрительного, кроме рыжеватой поросли на груди, не увидел.

— На кровати нам будет удобнее, — тон Дайма был совершенно серьезен, лишь уголки губ чуть подрагивали. — Иди сюда.

Стриж застыл, не понимая, какого шиса он тут делает и что вообще происходит. Недвусмысленные намеки и шаг к кровати никак не вязались с уверенностью в том, что Дюбрайн не собирается использовать нового агента в качестве постельного развлечения. Откуда такая уверенность, Стриж тоже не особо понимал, но знал совершенно точно, что Дайм чувствует сейчас: усталость мешалась с надеждой и болью, отдавала обреченностью, упрямством, любопытством и азартом, и сквозь это все пробивалось тепло симпатии и жалости… А еще почему-то казалось, что Дайм доверяет ему много больше, чем привык доверять подчиненным, не говоря уже о любовниках.

Пока Стриж пытался разобраться в собственных бредовых ощущениях, Дайм лег на живот, положив голову на руки, и кинул на Стрижа косой взгляд.

— Надеюсь, Мастер научил вас хотя бы основам. — Он пошевелил плечами и поморщился. — Ширхаб нюхай эти бумажки. Чего стоишь? Работай, полевой агент.

В руки Стрижу упал флакон, пахнущий грецким орехом, мелиссой, бадьяном и полудюжиной знакомых травок: расслабляющее и согревающее. Стриж усмехнулся, налил в ладони немного масла, растер — и оседлал бедра Дайма. Закрыв глаза, он провел пальцами вдоль позвоночника, затем ладонями по напряженным мышцам, прислушался к непривычным ощущениям. Тело светлого шера сильно отличалось от изученного вдоль и поперек тела брата. В привычные токи жизненной силы вплетались волокна голубого, красного и лилового, а поверх всего этого едва уловимо пульсировало нечто чужеродное, одновременно опасное и полезное, словно живущая на деревьях дождевая лилия. Чем-то этот паразит напоминал каменные жилы Гномьего банка, чем-то — сплетенную для Стрижа ловушку Бастерхази.

Пока Стриж размышлял, руки сами разминали, вправляли на место позвонки, перенаправляли заблудившиеся токи. Мышцы и связки Дайма откликались волнами удовольствия, оно растекалось от рук по всему телу, грело и наполняло силой. Только сейчас Стрижу пришло в голову, что всемогущий генерал МБ беззащитен перед ним, и в любой момент мастер Стриж может убить его — так, что смерть соперника будет казаться случайной. Но стоило представить себе бездыханное тело, взглянуть в глаза Шуалейды, потерявшей друга и возлюбленного… Нет, так нельзя. Убить того, кто дорог любимой — не любовь, а рабовладение, и неважно на кого там купчая.

Стриж напоследок огладил горячую и расслабленную спину, поймал себя на том, что трогать светлого шера до неприличия приятно — стихии щекочут и пьянят, сладко будоражат что-то внутри и одновременно успокаивают. Вот оно, драконово искушение.

— Массажистом ты, мой светлый шер, получал бы куда больше, чем мастером теней, — расслабленно протянул Дайм и перекатился на спину. Повинуясь мановению его руки, единственная лампа у конторки погасла. — Увижу Диего, посоветую открыть новую школу.

— Ты тоже думаешь, что Мастер не умер?

Помявшись мгновенье, Стриж растянулся рядом: разводить политесы после такого — дурь, да и вообще никто не видит. Темно же.

— Если припомнишь хоть одну могилу Мастера Ткача, дам пряник, — усмехнулся Дайм. — Что, никак?

— У нас не часто остается, что хоронить. Но ты прав, в стене Алью Хисс замуровано семьдесят две урны, и ни на одной не написано «Мастер Ткач». Никогда об этом не задумывался.

— Спорим, ты много о чем не задумывался. Например, зачем Брату разбрасываться столь ценными слугами. Говорят, Мастера Ткачи слышат его волю лучше, чем самих себя. А ты как слышишь Брата? Диего говорил, ты стал Рукой Его до испытаний.

Стриж пожал плечами. Вспоминать Бездну было еще страшнее, чем быть ею, а от произнесенного походя имени приемного отца накатила тоска.

— Да, стал. Ты знал, кто я, до того как увидел. Почему не сказал Лее?

Теперь пожал плечами Дайм.

— Она сделала все, чтобы не знать. Кто я такой, чтобы мешать шеру правды себя обманывать? — Он усмехнулся и продолжил: — Не все в нашей власти, но все к лучшему.

В тоне его явственно звучало желание убедить самого себя. Но кто такой Стриж, чтобы мешать магу правды рассказывать себе сказки.

— Ты спрашивал, что мне от тебя надо. А сам как думаешь, многомудрый мастер Стриж?

— Шис вас, шеров, разберет.

— Нас, шеров, — поправил его Дайм. — Ты подумай, дело полезное, хоть и непривычное.

— Думать, мой светлый шер, дело начальства. А мы люди маленькие, — тон-в-тон ответил Стриж и поймал себя на том, что губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Маленький невинный птенчик. — Дайм хмыкнул. — Давай, напряги мозги и ответь себе: все еще хочешь меня придушить?

— Хотел бы, придушил.

— Да-да, непременно. — Дайм хмыкнул громче. — Ну?

— Не нукай, не запрягал. Не знаю я, какого шиса… — Стриж вздохнул. — Ты ей нужен. Нельзя убивать друга того, кого любишь.

— Уже ближе. Только не ври себе насчет друга.

— У вас, шеров, все не как у людей, — хотел было разозлиться Стриж, но не вышло: смысла злиться он не нашел. — Почему ты уступил Лею брату, а не женился сам?

— Уж не потому, что не хочу. — Дайм сел, нависнув над Стрижом. В темноте аура его виделась особенно ясно, и чужеродные нити сплетались в замысловатую вязь, в которой Стриж ничегошеньки не понимал. — Видишь ее, да? Это печать верности. Сейчас я хотя бы не умру, рассказав о ней. Но снять ее не смог даже Светлейший, хоть именно он ее и наложил. Поверь, мастер Стриж, твоя купчая — цветочки. Даже Хисс позволяет своим рабам больше, чем всемогущий наш император…

Стриж слушал о големах лейб-гвардии и «свободе» генерала МБ, вглядывался в затаившихся магических змей и сжимал кулаки. Сделать такое с собственными сыновьями!

— Печать это не только верность, малыш, — Дайм взял Стрижа за руку, коснулся его пальцами радужно мерцающих нитей. Боль, как от огня, чуть не заставила Стрижа вскрикнуть: он не ожидал такого. — Это касание женщины, — едва слышно сказал Дайм. — Любой. Кроме Шуалейды.

Он отпустил Стрижа, упал обратно на кровать. Рассмеялся, горько и фальшиво.

— Зачем ты все это мне рассказываешь? — через несколько мгновений спросил Стриж. — Если я кому-то…

Дайм оборвал смех и резко посерьезнел.

— Ты никому не расскажешь. Потому что предать меня — это предать Шуалейду. Ты веришь в предназначение?

— Теперь я верю во что угодно.

— А я не верю, я знаю. И знаю, что будет с Шуалейдой, если тебя не станет.

Дайм замолчал, давая Стрижу возможность переварить свои слова. Переваривались они плохо. Предназначение? Старая легенда, которой никто не видел. Что-то из времен Школы Одноглазой Рыбы и становления Империи, когда темные шеры поверили в еретическую чушь Ману Одноглазого и все искали предназначенных им светлых, чтобы вместе обрести бессмертие. Правда, получалось у них не бессмертие, а безумие.

— Королева Зефрида была предназначена Тодору. Моя мать — моему приемному отцу, барону Маргрейту. Вы с Шуалейдой связаны волей Двуединых, и это видно любому шеру. Конечно, если он готов видеть правду, а не собственные иллюзии. — Дайм вздохнул с горечью, явно думая о чем-то своем, Стрижу недоступном. — Так что, мастер Стриж, я тебе не соперник. Как и ты мне.

— Я ни шиса не понял, — признался Стриж. — Предназначение… я ничего такого не вижу. И Хисс. Он требовал ее крови.

Это сказать было труднее всего, но и нужнее.

— Тебе показалось, — отмахнулся Дайм. — Если бы требовал — получил. Не все, что нам кажется божьей волей, ею является.

— Ты же сам говоришь: связь волей Двуединых. Я запутался.

— Связь, предназначение, идеальная совместимость дара, называй как угодно. Это как Хисс и Райна, две половинки целого, которые могут существовать по отдельности, но в то же время не существуют друг без друга. Парадокс такой.

— Это не парадокс, это любовь, — упрямо возразил Стриж. — Я люблю Шуалейду и умру за нее.

— Живи для нее, глупый мальчишка. — Дайм снова хмыкнул. — Видишь ли, предназначение это больше, чем любовь. Это в потенциале абсолютное понимание, принятие и доверие. Оно же противоположность ревности. Ты будешь принимать ее, свою половинку, как самого себя, а она — тебя. Ты будешь любить то, что любит она, а она — то, что любишь ты. Это… поверь мне, это самое лучшее, что только бывает с шерами.

— Звучит как-то странно.

— Ты разберешься. Главное, не пытайся втиснуться в рамки обыденной морали.

— А при чем тут? — насторожился Стриж.

— При том, что любовь — это не ограничения, а свобода. Она не убывает, когда ты ее даришь, и одна любовь не противоречит другой. Вот ты же, полюбив Шуалейду, не перестал любить брата, отца и мать. Так же и Шу не перестала любить меня.

— Это совсем не одно и то же, — попытался протестовать Стриж.

— Конечно. Ты не хочешь в постель с отцом, хоть и любишь. А Шу это совсем другое. Вообще между истинными шерами все несколько иначе, ты не заметил? Дети Драконов похожи на своих прародителей. Все дети Драконов — братья и сестры. Как Хисс и Райна.

Стриж помотал головой, не понимая, к чему ведет Дайм. То есть не желая понимать.

— Придется понять и принять, — не обращая внимания на то, что Стриж и не думал озвучивать свои мысли, ответил Дайм. — Ты шер, истинный бард. Драконий сын. А Драконы могут быть и мужчинами, и женщинами, как захочется. Драконам плевать на мораль, ее придумали бездарные люди. Драконы меняют мир под себя, играют с миром и друг с другом. Как Хисс и Райна. И в каждом из нас есть кровь Хисса и кровь Райны, светлый шер. От этого никуда не деться.

— Ты делаешь из меня неблагонадежного подданного, — фыркнул Стриж: смешно же, неблагонадежная Рука Бога.

— Нет. Пытаюсь заставить думать головой, а не цитатами из благоугодных толкований.

— Ты первый, кто назвал Канон Полуночи благоугодным. Но в постель к тебе я не пойду.

Миг Дайм молчал, затем рассмеялся, на сей раз весело и заразительно.

— Да-да! Зачем идти туда, где ты и так есть?

Стриж вскочил, сжал кулаки — и тоже рассмеялся. Боги, ну и чушь! Истинно, бред и наваждение.

— Ты, мастер Стриж, очень красивый мальчик, и поешь ты здорово, и рукам твоим цены нет. Но думать ты пока не умеешь. Все, иди отсюда, я спать хочу. — Дайм зевнул, завернулся в простыню и отвернулся. — Брысь, говорю.

— Сладких снов, светлый шер. — Стриж поклонился, зевнул сам…

И обнаружил себя на кровати, рядом с разметавшейся во сне Шуалейдой. В окно заглядывал месяц, по подоконнику стучали редкие капли начинающегося дождя. Тяжелая голова клонилась к подушке, не желая больше ни о чем думать.

— Сладких снов, светлый шер, — шепнули ветви за окном голосом Дайма, нового друга и брата — ведь все дети Драконов братья.

Глава 17. Бойтесь карумитов, дары приносящих

«Я родила детей от светлого и темного шеров! Прекрасные одаренные двойняшки, благословенные Двуедиными!» — заявила хозяйка таверны «Полкабана», что в Тавоссе, Валанта. Дети действительно родились с даром, правда, пока не очень ясно, светлым или темным: возможно, их дар будет сумрачным, как у ее высочества Шуалейды Суардис?

Как уже писала наша газета, в Валанте зафиксирован уже второй всплеск одаренности среди новорожденных. Первый произошел сразу после победы над ордой зургов, за которую добрые подданные империи не устают благодарить славного генерала с. ш. Альбарру Медного (о его таинственном исчезновении читайте на стр.3) и ее сумрачное высочество Шуалейду Суардис, невесту нашего августейшего принца. По внезапно открывшимся данным, к всплеску одаренности и рождаемости также причастны т. ш. Бастерхази, полпред Конвента в Валанте, и один из одаренных принцев. Кто же, спросите вы, его высочество с. ш. Люкрес Брайнон или же генерал с. ш. Дамиен Дюбрайн? Но ведь ни один из них по официальным данным не присутствовал в Валанте в нужное время! Возможно ли, что его императорское высочество посещал Валанту инкогнито, чтобы в непростой час поддержать свою августейшую невесту? Или же бие Консепсьон приняла за кронпринца его незаконнорожденного брата, генерала Дюбрайна? Тогда возникает вопрос, что же Имперский Палач делал в Валанте намного раньше, нежели явился туда официально, и не причастен ли он к скандальному прерыванию свадьбы кронпринца с ее сумрачным высочеством?

(Подробности скандала читайте на стр.6.)

«В ту ночь, — говорит бие Консепсьон, — Двуединые явили чудо! Два шера, светлый и темный, посетили мое скромное заведение. И, во исполнение древней традиции, подарили мне детей. Я никак не ожидала увидеть самого принца империи, дружески беседующего с темным шером Бастерхази! Я не смела и надеяться, что два столь высокопоставленных лица обратят внимание на меня, скромную содержательницу лучшей на всем Южном побережье таверны «Полкабана»! Кстати, оба благородных шера заявили, что нигде больше не пробовали таких прекрасных вин, как у нас».

К нашему удивлению, сам т. ш. Бастерхази отрицает факт дарения потомства бие Консепсьон и отказывается от комментариев. Однако светлый принц Люкрес непременно ответит на ваши вопросы, наши дорогие читатели.

Ожидайте интервью с его императорским высочеством в ближайших выпусках!

Спец. корр. «Вечернего Герольда» с. ш. Р. Скитье

3 день Журавля

Ристана шера Суардис

— Его темности не будет до завтра, — проскрипел Эйты и захлопнул дверь.

Несколько мгновений Ристана в замешательстве смотрела на закрытые двери. Потом оглянулась: не видел ли кто? Нет, рядом с башней Рассвета, как всегда, было пусто. И только потом коротко выдохнула:

— Мерзавец.

Нацепив на лицо снисходительную улыбку, она загнала непрошеную боль как можно глубже, успокоила дыхание, подумала: «мальчишка!» и спокойным шагом, как подобает королеве, направилась в свой кабинет. Злиться на мелкого пакостника под запертой дверью? Обойдется без такого удовольствия. Не достоин.

Толпу прихлебателей и просителей в приемной она, как обычно, удостоила ровно одним взглядом: никого важного, а с мелочью разберется секретарь. Жаль, нельзя поручить ему всю ту гору законопроектов и переписки, что выросла с позавчерашнего дня. И оставить нельзя, дипломатия не терпит промедления.

Только Ристана успела добраться сквозь витийства ирсидского канцлера до сути предложения, как на пороге возник тощий, бесцветно-смазливый шер.

— Шер Гильермо просит аудиенции вашего высочества, — дождавшись, пока Ристана поднимет взгляд от письма, доложил секретарь.

— Напиши Раджубею, что мы согласимся на общий Рыночный остров, если он даст подряд на строительство верфи Ландехе, а не Альгредо. И зови советника.

Секретарь согласно склонил прилизанную голову и отворил одну створку до половины. Полной створки шер Гильермо, выскочка без капитала и поместий, не достоин. Он и должность получил, лишь чтобы Ландеха не воображал о себе слишком много: а то подайте ему Тихую гвардию и сокровища Сирены в придачу.

— Я назначила вас главой Тихой гвардии, а не шутом. Еще одно подобное представление, и можете присматривать полосатый фургон, — не дожидаясь, пока шер Гильермо станцует положенные поклоны, сказала Ристана и взялась за следующее письмо.

На угловатом и невыразительном лице советника не отразилось ничего. Он снова поклонился и принялся молча ждать, пока Ристана прочитает милый светский щебет герцогини Флатт, провинциальные сплетни и несколько строк о странных разбойниках в лесах близ Мадариса. Кто-то весьма деятельный собрал вокруг себя остатки армии Пророка и планомерно превращает в серьезную силу. Вот только чего он хочет? К сожалению, герцогине не удалось ничего толком выяснить. С этим Пророком даже после того, как его демоны утащили в Ургаш, сплошная головная боль. И вообще зря она выпустила из рук семейный артефакт. Совершенно непонятно, как теперь возвращать его назад, если даже Сильво не сумел найти никаких его следов. Не Магбезопасность же просить.

— Что у вас? — спросила Ристана, черкая на письме герцогини «продолжать поиски».

— Позвольте уточнить, ваше высочество. Виконт Торрелавьеха и граф Сильво выполняют ваше поручение?

Ристана поморщилась. Сильво, снова Сильво! И зачем только она допустила его до постели? Оставался бы слугой — и все. Но нет, она поверила красивым словам:

«Я умру раньше, чем моя любовь к тебе, моя Тайна!»

И что? Не прошло и года, как он женился на уродливой дочери графа Седейра и тут же заделал ей ребенка!

Ребенка…

За одно это она готова была растерзать негодяйку, его жену! Она получила то, о чем Ристана может только мечтать. Полноправная правительница королевства, самая прекрасная и желанная шера империи — и… бесплодна. Лучшие целители, даже сам шер Майнер, только качают головами: вы совершенно здоровы, никаких видимых причин нет. Но и детей нет. За что?!

Ведь она бы любила свое дитя, она дала бы ему все, что только может дать мать и королева, она…

Она столько раз пыталась зачать! Может быть, просто надо было лучше соблазнять Дюбрайна, императорская кровь очень сильна… Вон, всего пара месяцев в Хмирне, и уже будущий Отец Неба, проклятый ублюдок…

Нет. Она не будет об этом думать. И о мерзавце Сильво, который через несколько месяцев станет отцом, тоже. Граф — всего лишь лучший ее агент. Слуга. И ничего больше.

— Вас это не касается, советник, — ровно сказала Ристана, отложила письмо в стопку для ответов и потянулась за следующим. — Если у вас что-то важное, говорите.

— Если вашему высочеству безразлично, останутся виконт Торрелавьеха и граф Сильво на свободе или займут камеры в Гнилом Мешке по обвинению в заговоре против короны, то не смею больше отвлекать ваше высочество.

— Вы бредите, какой заговор? — Ристана бросила нетронутое письмо. — Ваш балаган заходит слишком далеко, шер Гильермо. Не смейте трогать ни Торрелавьеху, ни Сильво.

— Соблаговолите письменный приказ, ваше высочество. — Советник поклонился. — Тридцать первый параграф, пункт два, как вы помните.

Ристана передернула плечами. Что Длинноухому ублюдку в Хмирне не сиделось? Явился, влез с ногами куда не просили — и доволен.

Советник правильно истолковал жест и положил на стол уже готовую бумагу. Глянув две обтекаемые строчки, Ристана поставила подпись и махнула рукой: прочь. На неуклюжие поклоны советника она уже не смотрела — груда бумаг на столе требовала внимания.

Но прочитать неотложную корреспонденцию не удалось. Когда перед Ристаной оставалось всего два письма, за дверью послышался спор. Она прислушалась: еще один наглец, не многовато ли на сегодня?

— …приходить в любое время. Дело не терпит отлагательства! — убеждал секретаря знакомый голос.

Секретарь холодно посылал великого писателя к зургам, тот не унимался — а губы Ристаны сами собой растягивались в улыбке. Вчера она сказала Акану, что будет рада видеть его всегда: простая вежливость. И он пришел сам, без приглашения. Наглец. Но до чего интригующий наглец!

Ристана нажала на кнопку колокольчика.

— Зови, — бросила тут же возникшему на пороге секретарю.

— Светлого вечера, ваше высочество, — проникновенно, как и положено обольстителю, поздоровался Акану и оглядел аккуратную стопку бумаг. — Позвольте выразить восхищение! Столь блестящий ум в столь прекрасной оболочке — поистине редчайший бриллиант…

Пока шпион и бумагомаратель рассыпался в комплиментах, Ристана кивала и рассматривала его: одет со вкусом, хорошо тренированное тело, но этот длинный нос и вислые усы в сочетании с сашмирскими глазами навыкате и желтой кожей — ужас, выглядит как больная борзая. Даже странно, отчего Акану имеет столь оглушительный успех у женщин. Разве что их привлекают экзотика и слава? После вчерашнего вечера Ристана чуть не сделала ставку у подпольного букмекера: три к одному, что Акану не дотерпит до бала-маскарада и найдет способ добраться до нее раньше. Разумеется, она оказалась права. Что-то этому усатому надо, и надо срочно.

— …преподнести вам скромный подарок. Сущая безделица, — наконец перешел он к делу. В его руках появилась изящная шкатулка слоновой кости.

— Как мило с вашей стороны, — улыбнулась Ристана.

— Соблаговолите примерить, ваше высочество.

Акану раскрыл шкатулку и вынул золотое колечко-змейку. На миг Ристана опешила: вот уж скромный подарок, ничего не скажешь! И лишь взяв его в руки, разглядела изнутри гравировку, трилистник с перечеркнутой ножкой. Знак Мертвого бога.

— Что это, любезный друг?

— Всего лишь безделица, ваше высочество, — тоном легкого светского флирта сказал он и, взяв ее руку, вложил колечко в ладонь. — Выза. Амулет высшей защиты. С ним ни один темный, — он акцентировал слово «темный» многозначительной улыбкой, — и ни один светлый не смогут ни прочитать вас, ни как-либо на вас воздействовать.

Первой реакцией было: наконец-то! Наконец-то у нее будет защита от проклятых шеров, мнящих себя хозяевами мира! Теперь даже Роне, обожаемая и ненавистная сволочь, не сможет ее читать и ею манипулировать!

Второй же мыслью было: кольцо отравлено. Кто-то из ее врагов не в силах больше терпеть. Однако какой тупой и прямолинейный способ! Неужели кто-то мог подумать, что она наденет подарок без тщательной проверки придворным магом?! Пусть она и Роне доверяет с оглядкой, но уж отравленное кольцо он никак не пропустит, клятвы Конвенту не позволят.

А с другой стороны… глупо же вот так подставляться. Сейчас она позовет Роне, тот найдет отраву или заклинание, и Акану отправится в застенки МБ. Акану не может думать, что будет как-то иначе. Он явно не дурак.

А если он не дурак…

И если это настоящая выза, Бастерхази ее отберет под любым дурацким предлогом… Хиссово отродье, он совершенно ее не уважает, ему плевать на ее интересы, как она могла так ошибиться! Единственный раз в жизни доверилась, полюбила, а ведь знала же — доверять нельзя никому. Когда даже собственный отец предал…

Рискнуть или не рискнуть? О вызе она мечтала очень и очень давно. Но купить вызу нельзя, не продается. Отобрать — тоже нельзя: снятый с хозяина насильно артефакт портится. Единственный вариант — получить в подарок.

Ристана невольно сжала кулак. Не в правилах Суардисов подписывать контракты не читая. И принимать дары, не зная, чем придется отдариваться. Слишком много вокруг тех, кто притворяется другом, но блюдет только собственные интересы.

Даже Сильво женился…

Рискнуть! Такой шанс выпадает нечасто.

А Роне… что Роне? Она не виновата, что он — Хиссово отродье себе на уме, ей нужно хоть как-то защититься от него, от своей любви, своего сердца… если бы он был верен, если бы любил ее по-настоящему, разве бы она стала? Это только его вина, что ей приходится самой о себе заботиться…

— Выза, прелестно, — кивнула Ристана, все еще не давая согласия.

Доверять Акану она не собиралась. Ни в коем случае.

— Ваше высочество не затруднит ее активировать? — как ни в чем не бывало продолжил Акану. — Выза должна признать хозяина.

— Активировать? — переспросила Ристана, не в силах решить: послать Акану с его топорной вербовкой в тину или все же расспросить об интересах Марки.

Впрочем, о чем тут думать? Разумеется, расспросить.

— Достаточно лизнуть и подышать на него, — пояснил Акану.

— Как удобно, — кивнула она. — И что взамен, благородный шер? Что Совет старейшин хочет от меня и Валанты?

— Ничего. Совет не знает, кому теперь принадлежит выза. Это подарок лично от меня, ваше высочество. — Акану обжег ее жадным и восхищенным взглядом, склонил голову. — И, поверьте, это просто подарок чудесной, прекраснейшей женщине и мудрому властителю.

Как сладко поет. Но светлый шер Дюбрайн пел куда слаще, и все равно предал. Впрочем, она с самого начала знала, что и светлому шеру доверять нельзя. Не то чтобы она не хотела. Хотела. Очень. Намного больше, чем быть реалисткой. Только доверчивые наивные принцессы не выживают.

— И в чем же наши интересы совпадают, дорогой мой Акану?

— Просто Ниме, если будет угодно вашему высочеству.

Ристана кивнула и указала гостю — союзнику? хитрому врагу? стороннему игроку? — на кресла. Присела сама, налила из графина легкого вина в два бокала, улыбнулась.

— Слушаю вас, Ниме.

— Как вы, несомненно, знаете, я выполняю некоторые особо конфиденциальные поручения Старейших. — Акану отсалютовал бокалом и пригубил вино. — Нынешнее непосредственно касается Валанты и вашей сестры, сумрачной шеры Шуалейды.

Он сделал паузу, снова пригубил вино. Ристана молчала: пусть говорит сам.

— Вы слышали про артефакт Мертвого, — начал он издалека. — Про то, что с помощью этого артефакта можно любому шеру вернуть изначальный дар, про особые ритуалы, про то, что таких артефактов было всего три, и один сохранился в степях Тмерла-хен. Так вот, это отчасти правда. Артефакты существуют, но не в Тмерла-хен, а в Марке, и подчиняются только Владетелю, в котором течет кровь Карума. С помощью артефакта возможно передать дар от одного шера к другому, разумеется, с некоторыми издержками. Но если материалом послужит шер-дуо, то реципиент получит дар, приблизительно равный верхней категории терц. Что, согласитесь, весьма немало. Правда, дар этот умрет вместе с первоначальным носителем, потому материал после передачи дара необходимо содержать живым и здоровым.

Ристана слушала и не могла поверить. Этот наглец предлагает отдать ему принцессу Валанты как дойную корову для какого-то узкоглазого? Но… с другой стороны… избавиться от Шуалейды — давно пора. Тем более избавиться чужими руками.

— …само собой, все будет выглядеть более чем пристойно. Ее высочество выйдет замуж за персону, не уступающую ей ни высотой титула, ни древностью рода. Церемония будет проведена по всем правилам, брак будет иметь законную силу как в Марке, так и в Империи. Уверяю вас, этот брак не нанесет репутации королевского дома Валанты ни малейшего ущерба. Напротив, ваша сестра сделает прекрасную партию. Согласитесь, что ради сближения наших народов она должна принести небольшую жертву.

— Ваше предложение весьма интересно, Ниме, и я готова его обдумать. Но не стоит забывать, что ее высочество уже получила Цветную грамоту категории дуо, и по законам империи никто, даже император, не может ее принудить вступить в брак против желания.

— О, не стоит беспокоиться. По законам Марки достаточно согласия опекуна девицы, то есть вашего. — Акану усмехнулся. — Бракосочетание состоится на территории Марки. И не стоит беспокоиться о том, как ее высочество попадет на острова. Если вы дадите соизволение, все прочее я беру на себя, в том числе урегулирование спорных моментов с Конвентом и МБ. Вам даже не придется объяснять ее высочеству, в чем состоит ее долг.

— То есть вы желаете, чтобы ее высочество до последнего не подозревала об этом долге, — кивнула Ристана. — Что ж. Пока я не вижу никаких особых выгод для государства, которые были бы соизмеримы с потерей столь сильного мага, как принцесса Шуалейда. Также существенным недостатком предложенной вами партии является обострение отношений с МБ.

— Никакого обострения, что вы! — Акану подался вперед и заговорил жарко и убедительно. — Никто и не узнает, что ваше высочество одобрили брак. Мы все организуем так, что ее высочество поедет в Марку сама. И, если вам будет угодно, чуть позже вы навестите сестру, убедитесь, что она довольна новым положением. Думаю, Владетель будет рад вашему визиту. Особенно если вас будет сопровождать маг… допустим, категории терц. С вызой даже Конвент не сможет определить уровень вашего дара…

Обещания Акану вливались нежным ядом, растекались по телу жаром мечты. Дар. Свой. Невероятное — возможно? Или снова красивая ложь?

— …вы ничего не теряете. Право, ваше высочество, дар вашей сестры слишком нестабилен, не говоря уже о психике сумрачных. Наверняка вы сами задумывались о том, чтобы отослать ее в монастырь…

— Достаточно, Ниме. — Ристана поставила нетронутый бокал на стол. — Вы искушаете, как истинный темный. Мне нужно подумать.

— Конечно же, прекраснейшая. Я уверен в вашей мудрости и любви к отчизне. Как и в надежности вашей разведывательной службы.

Акану сказал это так проникновенно, что Ристана невольно рассмеялась. Кажется, она начинала понимать, что в этой больной борзой находят женщины.

— Кстати о любви к отчизне. Вы часто упоминаете Светлую, разве ваша религия этого не запрещает? — спросила Ристана, послав Акану обещающий взгляд и удобнее устраиваясь в кресле.

— О, религия это очень тонкий вопрос, — покачал головой он. — Пожалуй, я не смог бы теперь жить на островах, слишком привык к континенту. Здесь все иначе…

— Кто-то из ваших родителей родом из Сашмира или Ирсиды, не так ли, Ниме?

Акану на миг замялся, потом как-то бесшабашно улыбнулся и поднял бокал.

— Выпьем за доверие, ваше высочество?

«За ложь, в которой будет хоть немного правды», — подумала Ристана и подняла бокал в ответ:

— За доверие, Ниме.

— Тогда, может, вы все же примерите подарок, прекраснейшая? — спросил Акану, отпив вина.

— Почему бы и нет, — пожала плечами Ристана, глядя на кольцо в своей ладони. — Лизнуть, говорите…

Выполнив требуемое и надев вызу на средний палец, Ристана снова глянула на сокровище. Тонкий ободок потерялся рядом с парадными перстнями, не грел и не холодил, словно его и не было. Подумалось: а ведь если у кого-то из придворных есть такой, никак не догадаться, если нет дара. Надо будет спросить у Роне… И только подумав о темном шере, Ристана осознала, что теперь она свободна! Теперь Хиссово отродье никак не залезет ей в голову! Спасибо тебе, Светлая!

— Вам невероятно идет счастье, моя прекраснейшая шера. А мне приятно быть его причиной.

Ристана лишь усмехнулась. Что ж. Она рискнула. И — выиграет. Наконец-то она выиграет у Тальге, отнявших у нее все! Все и всех, даже некогда безумно влюбленного в нее Дюбрайна! Даже Бастерхази, который никогда не любил ее по-настоящему, но которого до сих пор любит она сама.

И его она тоже получит обратно. Чего бы это ни стоило.

— А теперь, Ниме, я хочу послушать вашу историю. Настоящую.

Акану тонко улыбнулся и, склонившись к руке Ристаны, поцеловал ее пальцы.

— С этими настоящими историями, моя королева, все не так увлекательно, как с выдуманными. Однако раз вам интересно, почту за честь. Моя мать была из древней сашмирской семьи…

Глава 18. Жить и нежить

…за случайное убийство шером простолюдина полагается шеру выплатить виру крови наследникам погибшего либо, за неимением оных, в казну. Определить же, было убийство намеренным или нет, и угрожала ли шеру смертельная опасность, должен королевский суд. Буде же суд определит, что убийство простолюдина было злонамеренным или произведено не стихийным, а физическим образом (как то путем нанесения телесных повреждений оружием либо иным физическим предметом), надлежит шеру не только выплатить виру крови, но и понести наказание, соразмерное нанесенному ущербу, вплоть до смерти телесного сосуда, если убийство простолюдинов было не единичным и определенно злонамеренным.

Шерское уложение

3 день журавля, Риль Суардис

Рональд шер Бастерхази

С моделью Роне закончил намного раньше, чем ожидал. Всего-то за пару часов до рассвета.

— Просто и изящно, не так ли, Ману? — потребовал он похвалы, откинувшись на спинку стула.

— Вполне, — отозвался тот, но как-то без особого восторга.

И ладно. Нежити восторг ни к чему. Он, в отличие от страха и боли, плохо перерабатывается в энергию.

— А теперь пора уладить все с Дюбрайном и забрать материал. Ты уверен, что хочешь именно живое тело? С ним столько мороки! И почему я раньше так цеплялся за эту глупость? Быть нежитью — просто замечательно. Ничего лишнего.

— Угу, особенно лишних мозгов. Действительно, зачем они тебе, — проворчал Ману. — Нежить, это ж надо…

— Модель безупречна, — спокойно возразил Роне.

— И слух тоже потерян, — вздохнул Ману. — Ты воистину совершенство, Ястреб. Совершенный идиот.

— Хм… если я что-то упустил, ты можешь просто об этом сказать.

— Ладно. Говорю. Никакая ты не нежить. И вообще с чего ты это взял, объясни мне, скудоумному.

— С того, что моя трансформация завершилась. Думаю, когда я вынул сердце Дайма и заменил его на артефактное. Ты просто посмотри на меня: все признаки нежити налицо. Сердце не бьется, вместо крови — экстракт псевдожизни, магия вся заемная и переработанная, эмоции и ощущения — смоделированные. Иначе бы мне не удалось их так просто отключить.

— Ястреб, скажи мне, ты хоть раз видел высшую нежить ближе, чем за лигу?

— Разумеется. Я не раз ловил и препарировал личей. Да и… Эйты, иди сюда.

Умертвие послушно притопало и встало, тараща на Роне мутные глаза.

— Это не высшая нежить. Ястреб… — в тоне Ману послышалось откровенное страдание.

— Само собой. Однако посмотри, структура ауры почти идентична, тот же микростазис, останавливающий распад клеток… Кстати, и мозговые функции практически идентичны прижизненным, и душа на месте.

— М-да. Если Ястреб что-то вбил себе в голову, это безнадежно, — вздохнул Ману. — Ладно, как ни назовись… Иди-ка ты спать.

— Не вижу смысла терять время, — пожал плечами Роне. — Лучше схожу и раздобуду материал. Ночь, друг мой — самое время для темных дел.

— Ну-ну. Сходи. Куда, кстати? Не к Дюбрайну ли?

— А сейчас поглядим.

Призвав пыльную гончую, Роне снова пустил ее на карту, но не города, а Риль Суардиса. И практически без удивления обнаружил мастера теней в покоях Дюбрайна.

— Твоя интуиция безупречна. Как всегда. Так что да, к Дюбрайну.

— Если ты — нежить, Ястреб, то он тебя упокоит.

— Не сегодня. Я же не собираюсь вступать с ним в научные диспуты. Заберу потихоньку мальчишку — и дело с концом.

Ману отозвался короткой, но емкой фразой на смеси старосашмирского и зуржьего. Роне даже не понял, что именно он имел в виду. Наверное, одобрил простой и логичный план действий.

— Не волнуйся, я скоро вернусь. К утру у тебя будет отличное живое тело, камбала ты дохлая.

К покоям Дюбрайна Роне шел, тихонько напевая. Для маскировки. Ни в одном учебнике, ни в одном трактате не упоминалось о поющей нежити — а значит, вкупе с иллюзиями это отличный способ отвести от себя подозрения.

Неудобно, что с Дюбрайном не сработало.

Но Роне не обижался и даже не досадовал. Нежить не испытывает таких глупых эмоций. Просто… если Дайм считает его опасным — придется как-то решить эту проблему. Скорее всего, просто уехать. На север, к Лерду. Он вполне может прикинуться не личем, а умертвием-слугой при возрожденном Ману. А Дайму он напишет и объяснит, что волноваться не о чем и упокаивать его не нужно, тем более что Дайму наверняка будет неприятно это делать, все же… все же Дайм когда-то его любил.

Так что все не так уж плохо. Став личем, Роне не сошел с ума и вполне способен контролировать голод. И фантомную боль — тоже. Вот прямо сейчас. Контролировать и трансформировать в энергию. Удачно, что их связь с Даймом так и осталась односторонней. Так Дайм точно не пострадает, что бы с Роне дальше ни происходило.

По дороге он практически никого не встретил. Дворец спал. Можно было надеяться, что и Дюбрайн тоже спит, как и всякий нормальный живой человек. Но…

Из-под его двери выбивался свет.

То есть не совсем свет, а Свет.

Сразу две активные ауры. В плотном взаимодействии. Эмоциональный спектр в верхней части шкалы: радость, интерес, удовольствие…

Шис.

Размеренно дыша и преобразовывая фантомную боль в отсутствующем сердце в энергию, Роне приблизился к двери. Прислушался.

— …А при чем тут? — донесся голос мастера теней.

Вполне себе живой, немного удивленный и довольный.

— При том, что любовь — это не ограничения, а свобода, — ответил Дайм. — Она не убывает, когда ты ее даришь…

Роне окатило запахом солнечных ромашек. Сладким, чарующе-нежным, манящим запахом любви. Предложенной ему — и отвергнутой. Из страха.

Боги, каким же он был идиотом! Почему, почему он испугался? Почему не рискнул довериться?

«Любовь — это свобода»…

В ушах звучал голос Дайма, а перед глазами стояли солнечные ромашки на подоконнике таверны где-то неподалеку от Суарда. Шестнадцать лет назад.

Что, если бы тогда Роне не струсил? Ответил светлому шеру, позвал его? Достаточно было лишь шепнуть в звездное небо за окном: «Дайм!» — и он бы пришел. Он ждал. Не шестнадцать лет, намного больше. Он любил.

Любил трусливого идиота, до которого только сейчас дошло, что можно.

Можно любить.

Можно доверять.

Что любовь — это свобода, а не клетка. Сила, а не слабость.

Почему до него дошло так поздно? Когда он испортил все, что только можно было испортить. Оттолкнул. Убил.

Даже не на эшафоте, нет. Раньше. Перед Линзой. Когда Дайм предложил ему единение. Здесь и сейчас. Без сомнений и колебаний. А Роне — ударил. Подло. Через тридцать секунд после того как Дайм сказал «я люблю тебя».

Струсил, поверил в самое худшее, поддался старой привычке — бить на упреждение. Насмерть бить. Чтобы никто больше никогда больше не посмел нагнуть, унизить, вытереть ноги, использовать…

Какая глупость!

Отказаться от счастья и свободы, когда их предлагали — просто так, в подарок, потому что любят и доверяют. Ему. Проклятому темному, который не умеет любить и давать — только брать и ненавидеть, потому что ему всегда мало. Всегда недодали. Всегда обманули. Обидели. Унизили.

Какой же идиот…

Почему ты думал, Бастерхази, что можно искупить убийство? Вымолить прощение за предательство? Что твой больной, сумасшедший голод кто-то может принять за любовь и простить? Тебя-то. Темную тварь. Скверну. Ложь на лжи, предательство на предательстве. Ты даже клятву, данную перед Двуедиными, умудрился не исполнить. Дайм просил тебя: помириться, забыть ненависть, хранить и оберегать — ту, которую вы оба любили…

Нет. Дайм любил, а ты? Ты — хотел использовать. Ведь тебе можно, да? Раз использовали тебя, то теперь твоя очередь… ты же так радовался, что теперь — сильный, хитрый, все в твоих руках, ты получишь и силу, и свободу, и безраздельную власть, самую сладкую, подаренную добровольно.

Безмозглый придурок. Зачем она, власть? Над чем — власть? Когда ты даже собственную дурь укротить не можешь.

Вот и получай, что заслужил.

Одиночество.

Равнодушие.

Ты видел кругом врагов, когда тебя любили и тебе верили. Так получай теперь то, что искал. Можешь снова поныть и пожаловаться, что тебя обманули, тобой попользовались, но ты-то знаешь, Роне шер Бастерхази, как все на самом деле.

Кто виноват.

Кто искал ненависть — тот нашел, сам ее вырастил. Сам…

Наслаждайся теперь свободой, нежить. Проклятая, бессмертная, никому не нужная тварь.

Роне отшатнулся от двери, на подгибающихся ногах отошел. Оперся спиной о противоположную стену. Заткнул уши. Закрыл глаза.

Он не хотел ни видеть, ни слышать того, что там происходит. Не хотел знать, что Дюбрайн уже нашел ему замену… или — хотел?

Ну же, Бастерхази. Сколько раз ты говорил, что хочешь Дайму счастья? Так вот оно — его счастье. С Шуалейдой и ее мальчишкой, светлым шером. Мастером теней. Смешно, да? Мастер теней, Воплощенный — лучше тебя. Адекватнее. Безопаснее. Он не ударит в спину, не станет лгать, интриговать и прикрываться иллюзиями.

Роне провел ладонью по лицу. Гладкому и молодому. Чужому лицу. Потому что свое — спрятано. Даже от себя. Прежде всего от себя. Кто же захочет видеть в зеркале морщинистую, седую тварь, больше похожую на мумию, чем на человека? О нет. Только не Роне Бастерхази, сама честность и прямота…

Он не сразу понял, что хриплый лающий звук, рассыпавшийся по безлюдному коридору — это смех. Его собственный.

Резко замолкнув, Роне опустил взгляд на свои ладони.

Пустые. Никаких, дери их, солнечных ромашек.

Никогда больше.

Ты упустил свой шанс. Давным-давно упустил. Хватит врать себе. Что бы ты сейчас ни сделал — Дайм не вернется к тебе.

Ни-ког-да.

Ты должен был понять это сразу, как только он прошел мимо. Когда целовал руки Шуалейде — а тебя не оделил даже взглядом…

Нет. Раньше. Ты должен был понять это, когда отвез его в Хмирну — и получил свой лотос. Должен был понять и смириться, а не придумывать тысячу оправданий тому, что Дайм не зеркалит. Не пишет. Не хочет больше тебя знать.

Потому что ты — не достоин.

Он прав.

Он совершенно прав.

И если… нет, когда он скажет: «Сдохни наконец», — ты пойдешь, ляжешь в траву и сдохнешь, лич ты или кто там еще. Неважно.

Совершенно неважно.

Все, кроме… ну, ты можешь хотя бы попросить прощения, Бастерхази. Вряд ли Дайму это нужно, но когда-то ты обещал ему измениться. Оставить позади ложь и ненависть. Научиться доверять.

Ты, который требовал доверия — и предал.

Требовал правды — и врал.

Жаждал любви, но сам-то? Что ты дал ему сам?

Ни-че-го.

Ты так и не узнал, какое это счастье — не брать, а давать. Не наполнил свою жизнь настоящим смыслом. Что ж… у тебя одна попытка. Последняя.

Глубоко вдохнув призрачный запах солнечных ромашек, Роне мысленно потянулся в Лес Фей, к раскрывшимся под ночным небом цветам. И ощутил их в ладонях. Целую охапку прохладных, влажных от росы, пахнущих миндальной горечью и манящей звездной пылью фиалок. С лепестками темными, как ночь, и обсыпанными крупной светящейся пыльцой — как звезды.

«Прости меня, Дайм. Я в самом деле хочу, чтобы ты был счастливы. Со мной или без меня, просто счастлив. Я не стану мешать тебе», — шепнул он в ворох цветов и отпустил их в полет. К чужому порогу. К порогу, за которым его больше не ждут.

Не глядя на то, как звездные фиалки опускаются на пол, Роне развернулся и пошел прочь. Куда-нибудь подальше. Где он сможет привести себя в порядок. А потом — придумать новый план. Ману получит свое тело. Не может же быть, чтобы Роне оказался бесполезен даже для него! Он сможет.

Обязательно сможет.

Он должен. Он обещал Дайму… нет, не Дайму — он себе обещал стать достойным любви. Тем, кого стоит помнить. Даже когда он уйдет в Ургаш, что случится совсем скоро. Потому что… потому что единственный смысл, который у него остался — это Ману. Его последний друг. Тот, кого он еще не успел обмануть и предать. В конце концов, на Стриже ветра не встали, найдется и другой вариант.

Роне так тщательно отключился от внешнего мира, что не сразу услышал голос за спиной. Лишь когда наткнулся на невидимую стену приказа:

— Стой.

Первой мыслью было — не успел. Подвел Ману.

А второй была радость. Наконец-то Дайму что-то от него понадобилось. Жизнь, смерть — что угодно.

Роне обернулся, слыша шаги за спиной — быстрые, словно Дайм опасался не успеть. Глупость какая. Уж что-что, а сбегать Роне не собирается. Не в этот раз. Обернулся — и его чуть не снесло волной радости пополам со страхом.

— Бастерхази? — спросил Дайм, словно не узнал его, или не верил своим глазам, или… или он спросил о звездных фиалках, которые держал в руках. — Спасибо.

И улыбнулся так светло и беззащитно, что у Роне перехватило дыхание.

Дайм. Улыбается. Ему.

Идет к нему.

Касается ладонью щеки, гладит — тихо-тихо просит:

— Не прячься от меня больше. Пожалуйста.

— Я не… — Роне покачал головой и поймал ладонью руку Дайма, прижал к своему лицу теснее, вдохнул сумасшедше прекрасный запах мокрых сосен, моря, ветра и звездных фиалок… — Дайм, ты не…

Закончить фразу он не успел, потому что Дайм притянул его к себе и поцеловал. Так горячо, так жадно, так… что Роне забыл напрочь, что хотел сказать. Глупость какую-то. Почему-то у него постоянно получаются глупости. Наверное, лучше молчать.

И обнимать горячее твердое тело, ощущать ладонями, как бьется под ребрами сердце. Его. Их сердце. А потом, когда Дайм оторвался от его губ — позволить ему взять себя за руку и отвести в комнату. В постель.

Без единого слова.

Почти не дыша.

Молясь Двуединым, чтобы это не оказалось сном. Еще одним сном, после которого ему окончательно продует чердак.

И даже если этот не сон — все равно продует. Уже. Иначе в голове не было бы так пусто и звонко. Ни единой мысли. Только имя: Дайм.

— Дайм, пожалуйста, — прошептал Роне, стаскивая с любовника рубашку и вжимаясь лицом в соленую горячую кожу, впитывая его запах, ощущение влажного шелка под губами, подаваясь головой под руку, которую Дайм запустил ему в волосы.

Сжал.

Сильно. До боли. До сладкого стона, родившегося где-то в груди и выплеснувшегося сквозь горящие от соли и жажды губы.

— Мой свет, мой све-е-ет… — горячечно шептал Роне, целуя ключицы, ловя ртом рыжие волоски вокруг сосков, путаясь пальцами в застежке своих брюк, падая на спину и утягивая свой свет за собой, на себя, чтобы быть близко-близко, единым целым — и закричать в голос, когда тяжелое тело прижало его к простыням и над ним распахнулись огромные крылья, сотканные из света и немножко из тьмы и огня.

— Ты так прекрасен, мой темный шер, — голодно и восторженно шепнул Дайм, глядя ему в глаза: близко-близко, и с таким счастьем, что Роне чуть не задохнулся.

Как? Почему? Неужели он нужен Дайму? Не может быть, нет, не может быть, чтобы… Дайм все еще его любит? Наверное, это сон…

И пусть, и Мертвый с ним, пусть сон, пусть наваждение и галлюцинации, неважно, он возьмет даже этот крохотный кусочек счастья с благодарностью.

— Спасибо, мой свет, — получилось хрипло и ломко, а, плевать, пока он может это сказать, он скажет. Столько, сколько успеет. — Я люблю тебя. Я так сильно люблю…

Дайм засиял еще ярче, так ярко, что Роне почти ослеп. И поцеловал его. Снова. Так нежно, и жадно, и почему-то солоно, и… первая судорога наслаждения прошила Роне насквозь, скрутила все мышцы, вышибла воздух из легких. А ведь он даже раздеться не успел! Точно мальчишка, впервые дорвавшийся до… о боги, каким идиотом он был, мальчишкой-то, даже не представлял — как это может быть прекрасно: отдаваться тому, кого любишь больше жизни, тому, кто и есть твоя жизнь, твое сердце и твой свет.

Как это сладко: позволить ему стянуть с тебя штаны, оглаживая бедра — худые, угловатые, некрасивые — словно драгоценный сашмирский мрамор. Раздвинуть колени под его весом, обнимая и открываясь для него. Впиться в мощные плечи пальцами и зубами, впуская его в себя — и стонать, кричать в голос его имя, когда божественный, такой необходимый свет заполняет целиком, растворяет в себе, и не нужно ничего больше — только быть с ним, быть единым целым, отдать ему все — и сердце, и дыхание, и память, и… все, что он захочет. Все, о чем он только может подумать.

Своих мыслей у Роне не осталось — и они были не нужны. Ему хватало ощущений, общего движения, общего дыхания, и хриплого, удовлетворенного:

— Мой темный шер, — вместе с прижимающимся к нему обнаженным телом, не желающими отпускать его руками.

Волна наслаждения накрыла их одновременно. Вместе. И вместе с ней — бесконечное доверие, нужность счастье, благодарность…

И страх. Что он исчезнет, растворится, что это все — снова сон, сладкий безумный сон… и объятия Дайма, и сладкая тяжесть его тела, и шелковые фиалки, запутавшиеся в его волосах — словно он ни за что не желал с ними расставаться, словно для него было очень важно — что Роне подарил ему эти фиалки…

Дурак, столько раз мог бы это сделать, и не додумался за целый год! Тупой, эгоистичный дурак, смотри теперь сны о счастье и радуйся, что у тебя осталась хотя бы память…

— Нет уж, — пробормотал Дайм, так и не выпустивший Роне из объятий, даже не вышедший из него. — Никаких к ширхабу снов, ты нужен мне настоящим.

И прикусил — больно, по-настоящему больно и безумно сладко от этой боли — мочку его уха.

— Как скажешь, мой свет, — чувствуя, как неудержимо расплывается в улыбке, согласился Роне.

Он с чем угодно бы согласился. Лишь бы Дайма это порадовало.

Дайм. Свет. Счастье, которого Роне не заслуживает.

— Так и… — Дайм зевнул, пряча лицо на плече у Роне, — …и скажу. Все по-настоящему, зря я, что ли… — Он снова зевнул, потерся о щеку Роне своей и еле слышно добавил: — Не смей больше от меня запираться. Не хочу больше спать под твоей дверью, Хиссов ты…

С каждым словом все тише, все невнятнее. И не договорил. Уснул. Тело на Роне потяжелело, расслабилось. Дыхание выровнялось. А самого Роне окатило какой-то сумасшедшей нежностью и пониманием: светлый шер устал. Вымотался, как последняя собака. Потому что трое суток, как приехал в Суард, улаживал всю ту дрянь и дурь, которую Роне наворотил. Вместо того чтобы сделать то, о чем его просили.

Придурок ты неблагодарный, темный шер Бастерхази.

Идиот.

Моллюск безмозглый.

И трус высшей пробы.

Потому что светлый шер уснул перед твоей запертой дверью. Из чистой трусости запертой, чтобы не прислушиваться к шагам, которых не будет. К голосу, который не прозвучит. К каждому проклятому шороху — потому что не верил, что есть кому шуршать в твоей берлоге, кроме крыс и парочки умертвий. А Дайм не просто уснул у твоего порога — пришел в сон к тебе. Потому что достучаться так и не смог. И вылечил, напоил светом, щедро отдал столько любви, что… что даже такой болван, как ты, должен был понять: все по-настоящему, никакой то был не сон. И «люблю тебя» было настоящим.

Это некоторые идиоты, не умеющие доверять, снова решили, что так хорошо быть не может.

Осторожно, чтобы не разбудить Дайма, Роне призвал одеяло и укрыл их обоих. Сам он не рискнул пошевелиться: сон светлого шера был неглубок и чуток, и он едва заметно вздрагивал и вздыхал, видя что-то не слишком-то приятное. И жался к Роне в поисках тепла. И поддержки. Заботы. Любви.

Ты вообще подумал хоть раз, когда завидовал везучему светлому ублюдку, любит ли его кто-то по-настоящему? Просто так, ради него самого, а не потому, что он влиятельная персона, приближенная к императору? Не потому, что надо из-под него должностей, доходов, авторитета, защиты и еще тысячи всевозможных благ. Ты сам, дубина сучковатая, видел в нем только светлого принца, которому все дается даром, по праву рождения.

Придурок.

Предатель.

Тебе верили даже после того, как ты дважды почти убил. Дважды! У тебя перед носом истинное чудо было, а ты?

Заперся. Чтобы, упаси боги, тебя снова не обидели, маленького бедненького дубинушку. Ну не мерзость ли?

Мерзость. И никакие звездные фиалки этого не прикроют. А Дайм все равно тебя хочет. Ты ему по-прежнему нужен. Несмотря на всю твою гнусность, нежить проклятая. Так радуйся и думай, чем ты можешь Дайму помочь, а не как бы еще обидеться и пострадать. Как будто ему и без тебя не хватает страдающих придурков.

Тихонько, чтобы не потревожить, Роне повернул голову и коснулся губами рыжих, с запутавшимися в них фиалками, прядей, пахнущих светом и счастьем. Горьким, раненым счастьем.

Все еще возможным…

Дайм вздохнул, нахмурился и еле слышно прошептал:

— Роне…

Словно молния прошила. Насквозь. Так сладко и больно, так… отчаянно нежно… доверчиво…

Боги, как же хочется верить, что счастье все еще возможно! Несмотря на то, что замена-то вот она, совсем рядом, мастер теней никуда не делся. Но как бы ни было Дайму хорошо с ним, с золотым шером, он все равно отправил его прочь и догнал тебя. Привел к себе. Любил. Уснул с тобой рядом. Потому что ты по-прежнему нужен. Потому что Дайм любит. Все еще любит…

И только от тебя, шисов ты хвост, зависит — сохранить эту любовь или убить, уж в третий-то раз надежно и окончательно. С гарантией.

— Нет! Не надо… — пробормотал Дайм, вздрогнул и болезненно скривился.

— Чш-ш-ш, все хорошо, мой свет. — Роне обнял его крепче, закутал всем собой, словно в кокон из темных крыльев. — Спи, все хорошо.

И Дайм расслабился, светло и как-то по-детски улыбнулся, вызвав в Роне новый прилив острой до агонии нежности и потребности сберечь, защитить, укрыть собой от всего мира.

Ведь он же может. Точно может. Не зря же столько лет учился, исследовал и экспериментировал, две шисовы докторские написал, должно же оно пригодиться. Просто нужно быть рядом и не дурить, не сомневаться в Дайме, а помогать. Встать плечом к плечу. Вместе. И все будет хорошо.

Роне даже с Шуалейдой помирится. Да что там, он даже любить ее готов вместе со всеми ее детскими выкрутасами. Лишь бы Дайму было хорошо, лишь бы он вот так засыпал рядом, в спокойствии и безопасности…

— Нет! Стой! Нет, Роне-е-е!

С хриплым криком Дайм подскочил, дико озираясь, наткнулся взглядом на тоже подскочившего Роне… и прижал к себе, уткнулся со всхлипом, повторяя неразборчиво:

— Не смей умирать, не смей, не смей…

Роне чуть не снесло ураганом его эмоций. Столько боли, ужаса, отчаяния и вины, что не вздохнуть, не пошевелиться. И к эмоциям — картинки, пронзительно ясные и невыносимо детальные, накладывающиеся одна на другую, рвущие сознание на части.

Голова Роне под ногами.

Стриж, в полете отрастивший крылья и выпустивший загнутые когти-ножи.

Влажный хруст костей.

Пронзительный женский вопль.

Ледяное дыхание Ургаша.

Мирно уснувший — мертвый — убийца головой на коленях у Шуалейды.

Морщинистое, иссохшее лицо с мертвенно-лиловыми глазами и потоки тьмы, завивающиеся вихрем.

И снова — чисто срезанная голова под ногами, тело на ступенях трона, и лужа неправдоподобно яркой крови под ним.

Отчаяние.

Вина.

Отчаяние.

Боль.

Невозможность жить — с тем, что наделал. Без Роне. Без половины сердца и души.

— …все хорошо, мой свет, все хорошо, — шептал Роне, вбирая в себя весь ужас и боль Дайма, ведь не зря же он темный шер, он может, для него это раз плюнуть, забрать чужую боль, — это просто сон, все хорошо, ну же, посмотри на меня, ничего этого не было, Дайм…

Дайм крупно дрожал и цеплялся за Роне — со всей силы, оставляя кровоподтеки. Но вроде слышал. И даже пытался разжать пальцы.

— …пожалуйста, не оставляй… Роне… — тяжело, надрывно и хрипло, давясь сухими рыданиями.

— Не оставлю, я обещаю тебе, Дайм. Ну же, мой свет, отдай мне этот кошмар. Просто отдай, тебе не нужно…

— Не кошмар, это… — Дайм сглотнул насухую и, чуть ослабив хватку на плечах Роне, поднял голову.

Взгляд у него был диким и потерянным, и на дне взбаламученной бирюзы снова вихрились потоки боли и вины.

— Прекрати. Слышишь, хватит обвинять себя. Дайм. Все живы, ты все сделал как надо. Забудь этот проклятый сон…

— Не сон. Это был не сон, Роне, — совсем тихо сказал Дайм, продолжая крупно дрожать, и снова уткнулся лбом в плечо Роне.

Не сон? Значит — видение? Какое-то поганое видение, слишком реалистичное.

— Ты видишь это не в первый раз, да?

— Не в первый, — поежился Дайм и судорожно вздохнул. — Извини, я сделал тебе больно, ты… спасибо…

— Все в порядке, правда. — Роне, одной рукой удерживая его за плечи, другой погладил по волосам, коснулся губами виска. — Ты же знаешь, не все видения сбываются. Это точно не сбудется. Все будет хорошо, мой свет.

— Я знаю. Роне… это… Я умер там, вместе с тобой… пожалуйста, не надо так больше… прошу тебя…

Новая волна боли и страха окатила Роне — вместе с собственной болезненной, неправильной радостью: я ему нужен. Я нужен ему. Дайм любит меня. Боится за меня.

Добрые боги, он боится за меня!

Если бы у Роне было живое сердце, оно бы сейчас разорвалось. И от счастья, и от стыда — за это самое счастье, ведь Дайму больно, а он, мерзавец, радуется.

— Конечно. Конечно, я не умру. Дайм, сердце мое, ну что ты…

— Обещай. — Дайм поднял голову, чуть отстранившись, и сжал плечи Роне.

— Все, что ты хочешь, мой свет, — кивнул Роне, стараясь не морщиться и вообще не выпустить наружу ни отголоска боли.

Похоже, не только синяки, но и трещины в костях. Физической силы у светлого шера слегка побольше, чем у медведя. Или не слегка. По дыссу. Вылечит потом, когда успокоится. Нельзя прямо сейчас добавлять ему чувства вины. Боги, ну с чего Дайм считает себя виноватым-то? Ведь ничего же не было!

— Обещай, что не станешь больше драться с Себастьяно, — потребовал Дайм. — Вам нечего делить.

«Себастьяно». И так… естественно. Почти. Теперь Роне отчетливо ощущал страх Дайма перед мастером теней, и страх этот был не за себя. А за Роне и Шуалейду.

Проклятый мальчишка. Вот почему, если Дайм видит в нем опасность, попросту не убьет? Не может же быть, чтобы Дайм в него влюбился, а Роне этого не ощутил и не увидел? Нет, не может. А значит и в самом деле нечего делить. Наверное.

— Конечно же, нечего. И драться с ним я не стану. Обещаю. Хотя и не понимаю, почему ты его сразу не…

— Роне. — Дайм нахмурился. — Не вздумай. Себастьяно нужен мне живым.

— Ну, если он нужен тебе, значит, будет живым.

Роне постарался улыбнуться как можно мягче. Ради Дайма он лично будет хранить и оберегать мальчишку. Если это в самом деле то, что Дайму нужно.

— И не вздумай ревновать. Я люблю тебя, и никто этого не изменит. Ты же веришь мне, мой темный шер?

— Да, — ответил Роне чистую правду. — Безоговорочно. Знаешь, мне давно пора было научиться этой сложной науке.

— Ну, лучше сейчас. — Дайм наконец-то хоть слабо, но улыбнулся. Правда, тут же снова погрустнел. — Ты же сам видел, что будет с Шу, если мальчишка умрет. Сумасшедшая темная Шуалейда — это же вовсе не то, чего ты хочешь, Роне.

— Главное, чего хочешь ты, мой свет.

— Знаешь, мой темный шер… — на этот раз улыбка осветила его лицо, затронув и глаза. — Если так подумать, я везучий счастливчик.

Роне невольно улыбнулся в ответ. Оптимизм светлого шера ужасно заразителен. Так и хочется вместе с ним поверить, что все в самом деле хорошо.

Еще бы Дайм верил в это сам!

— Определенно счастливчик.

— Ведь у меня есть все, чего я хочу, — продолжил Дайм. — Даже чуть-чуть больше. Император почти снял с меня печать, разрешил жениться на ком вздумается…

— Почти? — насторожился Роне.

— Она вернулась. Сама. — Дайм небрежно пожал плечами, словно говорил о сущей безделице. — Представь, взяла и вернулась. Парьен говорит, проросла. И теперь ее смогу снять только я сам. Правда, не знаю, как это сделать. Зато я могу о ней говорить. Уже, знаешь, как-то проще стало.

Роне слушал Дайма, улыбался — и где-то внутри себя скулил. Или выл. От боли, от стыда, от невозможности изменить прошлое, хоть что-то сделать, хоть как-то помочь. С языка так и рвалось: единение, мой свет, тебе просто нужно принять мой дар и…

Вот на этом-то слова и застревали в горле.

На «довериться».

На «подарить себя».

Кому, трусу и предателю? Нет и еще раз нет. Дайм совершенно прав, что больше не хочет единения. Связывать себя с Роне — чистейшее безумие. К тому же Дайм всегда хотел единения на троих, а Шуалейда…

Может быть, она по-прежнему любит Дайма. Может быть.

Но она любит и мастера теней, своего Себастьяно, будь он проклят.

И ненавидит Роне.

Правильно, в общем-то, ненавидит. Он тоже. В смысле, себя ненавидит, а не Шуалейду. Ее-то за что. Она не виновата, что кое-кто обосрался от страха и чуть не убил всех троих, а заодно и половину Суарда.

— Я рад, мой свет, — вложив в свои слова максимум любви к Дайму и счастья от того, что он жив и он здесь, рядом, сказал Роне. Все прочее он засунул куда подальше. Не нужно сейчас добавлять Дайму расстройства и проблем. Помирится Роне с Шуалейдой, куда ж он денется. И способ снять печать, не связывая Дайма с Роне, тоже найдется. — Все получится, я обещаю.

Дайм снова просиял. Ему, Роне.

— Я же говорю, везунчик. У меня есть ты, мой темный шер. Твоя любовь, твоя поддержка и понимание. Твое доверие.

— Есть, — кивнул Роне и прикусил губу, чтобы позорно не разреветься. От стыда.

Доверие и поддержка. Какой ж ты оптимист, светлый шер. То есть, конечно же, да. Есть. Сейчас. И будет дальше. Всегда. Столько, сколько потребуется. Но… проклятье. Какой же он был дрянью.

— Я благодарен Двуединым за такой подарок. И тебе. За то, что пришел сегодня, когда ты мне так сильно нужен. И… — он поднял с постели звездную фиалку, коснулся лепестков губами, — я возьму их с собой. Что-то мне подсказывает, что они не завянут.

— Не завянут, — хрипло отозвался Роне, давя неуместные, застрявшие в горле слезы. — Ты… мог бы взять с собой и меня. Если хочешь.

— Хочу. Больше всего на свете хочу. Роне… — Дайм потянулся к нему, прислонился лбом ко лбу, — я бы взял тебя с собой в Ирсиду, с тобой вместе все это было бы куда проще и приятнее. Знаешь, даже просто засыпать с тобой рядом…

— Так почему нет? Не думаю, что Конвент станет возражать против моей отлучки. Тем более ради помощи Магбезопасности.

— Конвент — нет. Но мне придется уехать завтра, на крайний случай послезавтра. Кто присмотрит за Шуалейдой и Каетано? А за Ристаной? У нее окончательно продуло чердак, Роне. Такое впечатление, что ее прокляли.

— Не проклинал ее никто, все сама, только сама.

— Вот и я думаю, что сама. Наверняка она примется за старое, едва я отойду на полшага. На носу Большая Охота, самое время для очередной дури. Тебе придется как-то ее останавливать, Роне. И не допустить, чтобы она навредила Каю, Шу и Себастьяно.

— Опять Себастьяно… Он не беспомощный птенчик. Ты вообще в курсе, что мальчик — Воплощенный?

— Ага. Диего сказал. Вот еще, гильдия… шис. Держи руку на пульсе, Роне. В гильдии вообще дерьмо какое-то творится, а я понятия не имею, какое и чем это грозит. Узнаешь? Новый мастер там… тоже дерьмо то еще, а тебя они боятся.

Когда Дайм сказал про гильдию, Роне замер. Последний раз, когда он взаимодействовал с гильдией (о как сказал-то, опыт канцелярщины не пропьешь), его чуть не убила ловушка Герашана, а он сам выпил досуха человек шесть или семь. Сознательно. В трезвом уме и здравой памяти, отлично понимая, что и зачем делает: меняет их жизни на свою. И как только Герашан доложит об этом Дайму, все его доверие закончится. Так толком и не начавшись. Нельзя этого допустить, никак нельзя! Пусть лучше…

— Роне? — Дайм взял его обеими руками за щеки, заглянул в глаза. — Ты чего?

— Я… Герашан же тебе доложил, что я тоже пытался поймать Стрижа? Шесть или семь человек. Я их убил.

— Ох… — облегченно выдохнул Дайм. — Доложил, конечно. Даже показал, что видел. Не знаю, что точно там произошло, все следы выгорели к шисам собачьим, но ты не виноват.

От затопившего его облегчения Роне чуть не упал прямо тут же, на смятую постель. Но нельзя. Надо прояснить все до конца. Чтобы потом не оказалось, что кто-то что-то понял не так.

— Еще как виноват. Я не хочу тебе врать, Дайм.

— Ты и не врешь. Роне, я знаю, ты не хотел никому вредить. Ты бы не стал вот так запросто убивать каких-то незнакомых посетителей таверны. Конечно, ты зря полез ловить Себастьяно, Герашан бы отлично справился сам, но ты не виноват. Ты спасал свою жизнь.

— Дайм, я…

— Замолчи и дослушай, ладно? Да, убийство противозаконно. Но только если оно злонамеренно. Истинный шер далеко не всегда контролирует свои инстинкты. Чтобы не сдохнуть, все мы хватаемся за соломинку. Ты думаешь, я никогда не убивал вот так, случайно? За полвека службы в МБ?

— Понятия не имею. Дайм, я сожалею.

— Я знаю. Мне тоже жаль, что так получилось. Но когда сталкиваются истинные шеры, простолюдины иногда страдают. Стихии далеко не всегда предсказуемы. Давай остановимся на том, что тебе не нужно себя грызть за случайности. А в официальных отчетах ты вообще не фигурируешь за неимением отчетов. Там вообще ни тебя, ни Герашана, ни Себастьяно не было, а люди погибли из-за взорвавшегося артефакта неизвестного происхождения. Можешь внести виру крови в казну, семьям пострадавших ее уже выплатили. Из казны, как за общешерскую ответственность.

— Магбезопасность, — хотелось сказать ехидно, а получилось умиленно.

— Она самая. Ты не представляешь, как я устал, Роне. Мне хоть разорвись на сотню маленьких полковников.

— Генералов. Очень больших и важных генералов.

— Ехидна ты темная. Приедешь ко мне в Ирсиду после Большой Охоты и маскарада? Есть же шанс, что здесь все будет спокойно. Например, если ты совершенно случайно усыпишь Ристану на месяц-другой. О, как она будет прекрасна в хрустальном стазис-саркофаге! Воплощение чистой красоты.

— Только я ее целовать не буду, — фыркнул Роне.

— И не надо. Поцелуй лучше меня, мой темный шер.

— Только поцеловать?

— Ехидна… не только. Можешь еще пожелать спокойной ночи.

Ну как можно отказать светлому шеру, когда он так просит? Правильно, совершенно никак. Так что Роне и поцеловал, и пожелал спокойной ночи — через час. Или полтора. Да кто их считает, эти демоновы часы, которых всегда так мало!

Глава 19. Еще раз о благих намерениях

…бывает сложно допустить, что открытое проявление любви на самом деле не делает человека слабым и уязвимым. Человек, пострадавший от психической травмы, связанной с насилием, предательством и т. п., проецирует поведение агрессора из прошлого на своего партнера в настоящем и пытается защититься от будущих травм «другим» поведением. В частности демонстрацией собственной независимости, готовности ответить ударом на удар, недоверия и т. п. Тем самым человек провоцирует непонимание и конфликты, а в перспективе и последующие травмы.

Даже при невозможности терапии есть довольно простые способы минимизировать последствия травм путем элементарного анализа своего поведения, рассмотрения мотивов и страхов с последующим переосмыслением уровня и причины опасности. Таковой причиной чаще всего будет являться не открытое выражение привязанности, не нежность и забота, а либо неверный выбор партнера (склонного к агрессии, лжи и т. п.), либо неверные и противоречивые сигналы, подаваемые самим человеком.

Практика показывает, что даже бездарный человек получает в отношениях именно то, чему придает наибольшую важность. И если человек постоянно ожидает подвоха, насилия, предательства, унижения и т. п., то он будет подсознательно провоцировать своего партнера именно на такое поведение, искать признаки ожидаемой агрессии в каждом слове и поступке, и в результате потеряет доверие и симпатию партнера.

С. ш. Бруно Майнер, «Свобода быть собой».

4 день журавля. Риль Суардис

Рональд шер Бастерхази

Пахло шамьетом, свежей выпечкой, морем, соснами и миндально-нежной горечью звездных фиалок. Не открывая глаз, Роне поглубже вдохнул запах счастья, потянулся… и замер на полувдохе. Его поцеловали. Легко, тепло, словно невзначай. Словно целовали так тысячу раз прежде и поцелуют тысячу раз после. Завтра. Через месяц. Через сто лет — его так же разбудят поцелуем, запахом шамьета и слегка ворчливым:

— Горазд ты дрыхнуть, мой темный шер.

«Остановись, мгновенье. Ты прекрасно», — что-то такое недавно цитировал Ману. Очень подходило к случаю.

— А ты, как всегда, вскочил ни свет ни заря и куда-то бежишь, мой свет, — хотелось сказать так же ворчливо, а получилось восторженно и счастливо.

Ну и ладно.

Можно себе позволить.

— Хотел бы я сказать, что ты не прав, но не выйдет, — вздохнул Дайм. — Нужно прямо с утра сделать одно важное дело… ты вставать собираешься, Роне?

— А что? — Роне открыл глаза и еще раз потянулся, наслаждаясь свободным течением жизни в теле. Никакой, дери ее семь екаев, боли. Ни следа. И сердце бьется, как родное. — Ты собираешься предложить мне шамьет в постель?

Дайм, одетый лишь в распахнутую сорочку, отпил шамьета из большой чашки и оценивающе оглядел Роне. По-прежнему голого. Темная суть радостно откликнулась на касание света, в паху стало горячо и тяжело, а потребность дотронуться, слиться, впустить в себя живой перламутр и бирюзу стала нестерпимой.

— Не шамьет. Или ты сейчас встаешь, одеваешься и прекращаешь меня дразнить, или…

— …Или ты меня трахнешь вместо завтрака? — усмехнулся Роне, окончательно скидывая одеяло, и без того практически ничего не прикрывавшее, и бесстыдно подставляясь жадному взгляду и не менее жадным потокам светлого дара.

— Вместо завтрака, — кивнул Дайм, поставил чашку на стол, заваленный бумагами, и шагнул к постели. — Кис-кис.

Он сказал это так… так… Роне почти задохнулся от предвкушения, сладкого почти как сам секс. Встав на четвереньки, он прогнулся в спине и голодно, бесстыдно протянул:

— Мя-ау, мой светлый шер.

— Хиссов ты сын, — хрипло от возбуждения сказал Дайм и накрыл его собой: крыльями из света и тьмы, из воздуха и пламени, из мечты и счастья…

На самом деле было совершенно неважно, какие движения совершали их тела. То есть это тоже было хорошо, безумно хорошо и правильно, но… Неважно. Приближение физического оргазма совершенно терялось в буйстве стихийных потоков, в слиянии сути — слой за слоем, от поверхностных эмоций вглубь, к самым потаенным уголкам души, к тому, что Роне прятал даже от самого себя, но тут открывал, впускал туда свет, отдавал самое дорогое и самое постыдное, самое уязвимое и нежное, самое… себя. Целиком. И брал — так же, целиком, до самого донышка пил, впитывал в себя прекрасный свет…

Наверное, он орал от силы ощущений. По крайней мере, колени у него точно разъехались, а локти подломились. А может быть, это постель под ним превратилась в зыбкий кисель. Или весь мир вокруг.

По дыссу.

Он был Даймом, Дайм был им, а все прочее могло катиться в болото. Правда, болото почему-то пахло гарью. Точнее, паленой бумагой.

— Дыссак отчетам, — пафосным шепотом сообщил Дайм куда-то Роне в затылок и рассмеялся. Легко, счастливо. Как мальчишка.

— Туда им и дорога, — не открывая глаз, согласился Роне, постепенно возвращаясь в реальность.

Очень постепенно. И только потому, что в реальности был Дайм. Тяжелый, горячий, с мокрой от пота кожей… и не только от пота… и не только кожей… А его запах! Плотный и терпкий запах удовлетворенного мужчины. Зрелого. Сильного. Вот так лежал бы под ним целый день, наслаждаясь близостью и полной открытостью.

Отчеты только потушить. Чтоб не перебивали запаха. Правда, получилось это довольно странным способом. Вместо погорелых отчетов на письменном столе оказался целых ворох звездных фиалок. Кажется, они там просто выросли.

А Дайм обрадовался. Роне буквально окатило его счастьем, и нежностью, и благодарностью, и любовью.

Кто бы мог подумать, что это так просто, порадовать генерала МБ, светлого шера-дуо Дамиена Дюбрайна, прозванного Имперским Палачом. Тьфу. Отвратительное прозвище. Совершенно Дайму не подходит.

— Ты — ходячее искушение, мой темный шер, — с восхищением, смешанным с сожалением, сказал Дайм и неохотно скатился с него. — Вот вернусь из Ирсиды, и устроим себе выходные. На полмесяца. Нет, на месяц! Удерем на море, только мы с тобой…

— Сам-то себе веришь? Ты через два дня сорвешься к своей Шуалейде.

Роне усмехнулся почти без печали. Он же не ждал, что вот сейчас светлый шер скажет: я дарю тебе мое сердце… Нет, конечно же нет. Не после того, как Роне отказал ему. И не просто словами, а подлым ударом в сердце. Это же психическая травма на всех слоях подсознания, вплоть до самого глубокого. И даже после работы Дракона она осталась. Где-то там, в самом дальнем углу, и наверняка Дайму даже подумать о единении с Роне больно. Какое уж тут абсолютное доверие и принятие.

То, что Дайм сумел преодолеть страх, простил Роне и любит после такого — уже чудо, о котором и мечтать-то было слишком большой наглостью. А единение… Это необязательно. Можно быть вместе и любить друг друга и без него. Им и так хорошо.

— Ты прав, — кивнул Дайм. — Но знаешь что, мой темный шер? Мы просто возьмем ее… то есть их обоих, с собой.

Роне сделал вид, что не почувствовал горечи Дайма. Обоих, да? Только ты не уверен, что они — оба — захотят. С нами. С тобой.

И еще тебе не идет смирение, мой свет. Вот так отдать женщину, которую любишь, какому-то мальчишке и покорно принимать ее невнимание и нелюбовь — не похоже на тебя.

— Ладно, уговорил, — загнав никому сейчас не нужное понимание подальше, улыбнулся Роне. — Спорим, если ты потратишь целых десять минут на завтрак, мир не рухнет?

— Ладно, уговорил, — подмигнул ему Дайм. — Мне нравится, как ты обо мне заботишься. Так тепло.

«Ты первый и единственный, кто это делает».

«Я буду делать это всегда. Забота о тебе позволяет мне чувствовать себя нужным».

— Значит все же шамьет в постель. Что-то мне подсказывает, что на кухне нас дожидаются свежие буши с… мм-м… о! Маринованная форель! С лучком, зеленью и корнишонами.

Выудив нужный поднос, Роне с ним подсел к Дайму.

— Как пахнет! Я голоден, как лич. Как сто личей! — В подтверждение своих слов Дайм остро сверкнул глазами и откусил сразу половину буша, начиненного форелью.

За десять минут они успели и прикончить завтрак, и обсудить ближайшие планы. Удобно быть менталистами: можно есть и разговаривать мысленно, не опасаясь подавиться. Вообще не опасаясь. Новый, прекрасный опыт!

Роне пообещал себе, что сделает все возможное и невозможное, чтобы новый опыт стал обычным. Чтобы надоесть успел. Лет так через двести. Или в следующей жизни.

— Итак, я присматриваю за Ристаной, Сильво и Торрелавьехой, вникаю в планы борзописца Акану… что-то я не уверен, что он поспешит ими делиться с истинным шером. Мне вообще не нравится, что он сюда заявился.

— Мне тоже. Я бы предпочел выдворить его из Валанты к шисам лысым.

— Я тоже. Уверен, повод найдется, — кивнул Роне.

— И гильдия. Я постараюсь заняться этим сам, но с двух сторон надежнее.

— Я буду рад тебе помочь. — Роне взял Дайма за руку, сжал. — Мы вместе.

Дайм посмотрел на него так счастливо и доверчиво, что сердце замерло, а потом затрепыхалось где-то в горле. То ли от щемящей нежности, то ли от страха потерять это все — новое, прекрасное, до дрожи желанное.

Ну нет. Вот этого точно не будет. Роне сделает все, и возможное, и невозможное, чтобы Дайм любил его. Доверял. И был счастлив.

И он уже знает, что для этого нужно.

Перед походом в гильдию Роне заглянул в собственную башню. Хоть Ману и тот еще пройдоха, но стоит все же лично сказать ему, что все в порядке. Никто никого не упокоил, и вообще…

— Ты был прав, одноглазая ты камбала. Никакая я к екаям не нежить, — заявил Роне, сбрасывая сорочку за пару шагов до зеркала.

— Кто бы сомневался. — Ману соткался из света, падающего в восточное окно спальни. Сразу вместе с ушастым креслом, книгой и чашкой хмирского чая с жасмином. — Какие еще гениальные идеи тебя осенили, Ястреб? Выкладывай. Я ко всему готов.

— Это хорошо, что ко всему, — кивнул Роне, проводя пальцем по гладкой и здоровой груди.

Шрамов не было. Ни на груди, ни на спине. Ну, примерно это Роне и предполагал утром — по отсутствию реакции на них Дайма, да и по общему состоянию организма. Идеальному. Даже ни одного седого волоска не осталось.

— Так-так. Утро перестает быть томным. — В тоне Ману слышалось азартное предвкушение. — Ну? Я весь внимание.

— Скажи-ка мне, великий и мудрый, останется ли тебе память бывшего владельца тела?

— Если мне того захочется, то да. Но зачем она мне? — Ману заинтересованно подался вперед, даже книгу свою закрыл.

— Надо. А дар? Видишь ли, я кое-что обещал Дайму.

— Что именно, Ястреб?

— Что мальчишка останется с Шуалейдой. Дайм боится, что если мальчишку убить, она окончательно сойдет с ума.

— Ну почему бы и нет. Технически мальчишка останется жив, память и аура сохранятся… С душой, конечно, слегка сложнее, но и это можно устроить. Ему не привыкать уступать место сильнейшему. Знаешь, мне не сложно некоторое время пожить чужой жизнью. Дети так непостоянны, сегодня влюбились в одного, завтра в другого. Там же нет истинной любви?

— В этом и дело. Она есть — у Шуалейды с Даймом. Мальчишку она использовала, чтобы отстраниться от чувства вины. Ну, сам понимаешь, все эти психологические травмы, кнут как фетиш, попытки вернуть себе контроль… Девочка влипла по самые ушки с клятвой Люкресу, она же сама сейчас почти на положении рабыни этого мерзавца…

— Браво! Ястреб, что такое сделал с тобой Дюбрайн, что ты наконец-то начал здраво мыслить? Неужели выпорол?

Роне на мгновение дар речи потерял. От возмущения! И жаркая судорога предвкушения, прокатившаяся по позвоночнику и тяжело осевшая в паху, тут совершенно ни при чем. Вовсе он не хочет, чтобы Дайм его выпорол. То есть раздел, связал и выпорол.

Злые боги.

Что за непристойные картинки с позорным столбом, наручниками и Даймом — в черном мундире, приспущенных штанах, вбивающимся в обнаженного Роне сзади… на виду у целой толпы…

Злые, злые боги, да что с ним такое? Никогда он себе не позволял… даже в мечтах… проклятье!

— О… твой способ проработки травмы великолепен, Ястреб. Ты всегда отличался… э… огненным темпераментом.

— Да иди ты, — буркнул Роне, пытаясь дышать размеренно и думать о чем-то постороннем. Не о Дайме с плетью, не о своей абсолютной беспомощности и открытости. Не об искуплении… шис!

— Рекомендую сбросить напряжение более простым и естественным способом. А вечерком рассказать Дюбрайну об этой маленькой фантазии. Вдруг ваши способы проработки травмы совпадут, а? Истинная любовь, она такая.

— Хватит надо мной ржать, ставрида ты сушеная!

— Ну прости, Ястреб. Должны же и у меня быть маленькие радости, раз с крупными без тела как-то не очень.

— Ты не представляешь, с каким удовольствием я от тебя избавлюсь. Нет, лучше. Я буду наслаждаться тем, как ты издеваешься над глупой девчонкой. Будешь с ней травмы прорабатывать. Кстати, любишь, чтобы тебя пороли?

— Озабоченный Ястреб. Какая прелесть. Впервые вижу, чтобы пубертатный период наступал на десятом десятке.

— Да иди ты, — буркнул Роне, завернулся в халат по самый нос и ушел в душ.

Холодный.

Никакой у него не пубертат, это Ману издевается. Просто… просто… он наконец-то позволил себе не бояться и не прятаться хотя бы от самого себя. Ведь если Дайм его в самом деле любит, это же все меняет. Вообще все. И… наверное, стоит с ним поговорить и об этом тоже. О кнуте и проклятом искуплении. Вряд ли Дайм захочет это сделать, у него травма будет посерьезнее, чем у Роне. Но знать ему нужно. Потому что Роне обещал сам себе: честность, всегда только честность.

Разве что за исключением момента со Стрижом и Ману. Но это Роне тоже расскажет Дайму. Просто чуть позже. Когда все получится и Дайму уже не о чем будет волноваться. Ведь с Шуалейдой все будет в порядке. Ее мальчишка просто немного изменится, мягко отдалится, слегка подтолкнет ее обратно к Дайму, и все будет отлично. К тому моменту как Дайм вернется из Ирсиды, все будет просто идеально!

Выйдя из ванной уже при полном параде, Роне сообщил в пустоту собственной спальни:

— Прогуляюсь-ка я в город. Погоды стоят дивные. — Кинув взгляд в окно, он улыбнулся барабанящему в стекло дождю. — Волшебные просто погоды. Не хочешь ли со мной в Безымянный тупик?

Ману что-то невнятно пробурчал на тему «иди ты… к Хиссу… один», так и не показавшись.

— Ну и ладно. Ну и пойду. Проведаю старого приятеля Махшура, узнаю, не сдох ли.

И, насвистывая, сбежал вниз по лестнице, к выходу в парк. Приятно окунуться в дождь — будет повод вспомнить, как красовался полуголый Дайм, подставляясь острым струям где-то рядом с Тавоссой, и как Роне обещал уложить его прямо на тракт безо всякой магии. Прекрасный был вечер! А сегодняшнее утро еще лучше.

И дождь теперь Роне любит.

Прекрасный, чудесный дождь, пахнущий морем, соснами, разгоряченным мужчиной и капельку оружейным маслом.

Даймом.

Глава 20. Полет Стрижа

Бояться своих желаний глупо. Все равно догонят и наподдадут.

С. ш. Себастьяно Сомбра

4 день журавля. Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис

Утро было чудесным. В окно барабанил короткий летний еще дождь, внизу, в гостиной, шуршала горничная. А рядом разметалось во сне солнце, закинув одну руку на Шуалейду и улыбаясь чему-то.

Несколько мгновений она полюбовалась резко очерченными скулами, светлым пушком на щеках, тенью от ресниц… Потянулась было поцеловать приоткрытые губы, но вспомнила, что Себастьяно полночи не спал, разговаривал с Даймом «мужские разговоры». Усмехнулась, как наяву увидев растерянное лицо, когда Дайм вернул его в кровать. И осторожно выбралась из-под руки.

Пробурчав что-то недовольное, Себастьяно свернулся клубком и подгреб под себя подушку, а Шуалейда пошла в ванную — через час надо быть у Каетано.

Принимая душ, она пыталась сообразить, что важного пропустила во время любовного помешательства. Таис и виконта? Нет, с этой проблемой Кай должен справиться сам. Очередное бурление в Совете? Заговор? Интригу Марки? Может, снова где-то мятеж? Злые боги, как надоела политика! Вот если бы можно было оставить эти игры и хоть полмесяца не беспокоиться ни о чем, кроме сложности нового заклинания! На балах — танцевать, на обедах наслаждаться шедеврами повара и сплетничать об оперных примадоннах, с послами — кокетничать, вечерами слушать гитару, а ночью…

От мысли о том, чем можно теперь занять все ночи и не только ночи, по телу разлилась жаркая нега, а губы сами собой шепнули: «Мой Тигренок!»

— О чем вы думаете, ваше высочество? — встряхнув мокрыми волосами, строго спросила она у раскрасневшейся девчонки с глазами мартовской кошки, что мечтательно глядела из зеркала. — Через полчаса вы должны быть у короля и навешать тины на уши всему двору про офицера МБ! А вы?

Девчонка в зеркале не вняла строгости, легкомысленно пожала плечами и провела пальцем по зацелованным губам. Вздохнув, Шу обмоталась полотенцем и толкнула дверь. И застыла на пороге, заглядевшись.

Себастьяно танцевал с тенями. Нет, не Себастьяно — Стриж. Теперь Шу понимала, почему его зовут именно так и что такое мастер теней. Золотой свет, живой и стремительный, разил сотканных из мрака химер — легко, играючи и бесшумно. А в руках его словно сам по себе порхал клинок, отсекая химерам зубастые головы и хищные лапы.

Наверное, Шу могла бы бесконечно смотреть на Канон Полуночи. Смертельно прекрасный полет Стрижа притягивал ее, словно огонь — мотылька. Но последний взмах крыла-серпа скосил оставшихся химер, тени рассеялись, и на паркет приземлился Тано. Просто Тано — мокрый от пота, в одних подштанниках, босой, встрепанный, со смущенной улыбкой и руками за спиной. Секунду Шуалейда не могла понять, что он прячет. Кинжал? Нож?

Взгляд упал на туалетный столик, не нашел того, что там должно быть — и наконец она поняла, что мастер Стриж взял поиграть вместо клинка.

— Светлого утра, — улыбнулась она.

— Светлого утра. — Он шагнул к ней, провел ладонью по щеке. Вторая рука так и осталась за спиной. — Русалка.

— Стриж. Тебе идет.

Себастьяно наморщил нос и фыркнул.

— У тебя целый зверинец. Вот… — он вынул из-за спины погнутую полоску звездного серебра. — Он больше не светится. Почему?

— Он живет только на тебе. — Шу заставила себя взять бывший ошейник. — Пока он сам по себе, это просто кусок металла. Видишь, тут руны принадлежности и контакта.

— Именной защитный амулет, вот как. Забавно. — Он обласкал взглядом звездное серебро, словно дорогое оружие. — А что у нас на завтрак?

Тано провел по ее плечу рукой и явно собрался сорвать полотенце, но Шу уперлась ладонью ему в грудь, прямо в бляху МБ и серебряный круг — откуда у мастера теней знак Райны? Надо спросить, но потом.

— Завтракать будем у Каетано. Идите в душ, светлый шер, вы потный, как конь!

Снова фыркнув, Тано бросил полосу металла за спину — ошейник упал точно на то же место среди шкатулок, расчесок и прочих мелочей, откуда и был взят.

— Как прикажете, ваше высочество! — Он отвесил церемонный поклон, запечатлел на ее руке жаркий поцелуй и важной утиной походкой, в точности как советник Ландеха, направился в ванную. Падающих подштанников он, разумеется, «не заметил», даже когда они окончательно свалились прямо перед дверью.

— Шут ты балаганный, — вздохнула Шу и отвернулась.

Ей в ответ из ванной раздалось мурлыканье про веселую вдову и журчанье воды.

Искушение забыть про завтрак, брата и весь свет было слишком сильно. Но долг, как всегда, был сильнее. Лишь надев платье и соорудив с помощью двух гребней, дюжины шпилек и одного мудреного заклинания высокую прическу, Шу почувствовала в себе силы снова увидеть Себастьяно и не утащить его обратно под одеяло.

— Светлый шер, вы там не уснули?

Журчание и мурлыканье разом стихли, на пороге ванной появился Тано.

— Без вашего высочества нам не спится. — Он обвел Шуалейду восхищенным взглядом, шагнул вперед. — Ты прекрасна. Истинная принцесса.

— Перестань! — Шуалейда отступила. Щеки горели, колени дрожали, а необходимость явиться к брату уже не казалась такой уж необходимой. — Одевайтесь, светлый шер! Не заставляйте короля ждать.

Шу бросила Тано в руки мундир лейтенанта МБ: черные френч и брюки с узким серым кантом. Сверху добавила сорочку, белье и перевязь со шпагой. Облегчено выдохнула, когда он поймал одежду и опустил глаза. Пока он одевался — быстро, словно всю жизнь носил мундир — Шу мерила шагами спальню. Валяющийся на столике ошейник не давал покоя. Не просто так же она делала Себастьяно защиту! Да, он бывший ткач, опасная и хитрая тварь, но против Бастерхази все равно щенок. Мастера теней сильны там, где нет магии — не зря же именно они помогли Красному Дракону изгнать с континента бога-демона…

Схватив ошейник, она быстро, пока не передумала, велела:

— Иди сюда!

Себастьяно обернулся, перевел взгляд с ее лица на руки, горячо и предвкушающе улыбнулся. И, приблизившись к ней, опустился на колени, одновременно поднимая рукой волосы и обнажая шею.

Шуалейду окатило дикой смесью его эмоций, совершенно неправильных, непонятных… основной из которых было желание.

Тано хотел этот ошейник на себе. Ему нравилось. Он гордился им, чувствовал себя нужным, защищенным, полным и цельным — в ее руках, в ее власти, в ее любви и заботе, он хотел служить и защищать, нежить и заботиться, восхищаться и преклоняться…

Ох.

От сладости его чувств внутри поднялась волна ответного возбуждения, жажды и нежности… И стыда. Жгучего, ослепительного стыда. Что за ужас она сделала с Себастьяно? Неужели — сломала? Искалечила? Куда делась та ласточка, которая не поет в неволе?..

Вздрогнув, Шу выронила артефакт и отшатнулась.

— Вставай сейчас же. Я не буду… никогда…

Она не успела закончить. Тано вскочил, обнял ее, притиснул к себе.

— Ты чего? — Он заглянул ей в глаза. — Лисенок, Лея, что случилось? Почему тебе больно?

— Мне стыдно, — выдавила она, заставляя себя смотреть ему в глаза. — За ошейник. За молчание. За все, что я с тобой сделала. Это все неправильно! Ты не должен вот так…

Она тяжело сглотнула, не в силах сказать «хотеть снова надеть ошейник». Даже сама эта мысль резала по живому, а сказать…

Что она — темная, и как темная заставила его наслаждаться унижением и болью? Жаждать всего этого снова? Злые боги, она же сделала то, чего сама боялась до судорог.

Стала чудовищем.

— Лея, ну чего ты. Ну, ошейник, и что? Подумаешь. Я же мог его снять. И говорить я мог. И вообще… ну чего ты так переживаешь-то? Все хорошо.

— Плохо. Я… я сломала тебя. Ты же не хотел ошейник, я знаю, я видела! А теперь… — она всхлипнула, уткнувшись Себастьяно в грудь.

— Сломала? Ты это серьезно? Ох, Лисенок…

Тано засмеялся, напомнив этим Дайма. Тот тоже смеялся, когда Шу сказала, что любит Себастьяно и это ужасно.

— Не вижу ничего смешного.

— Да ну. Ты забыла, кто я есть. Или просто никогда не задумывалась, что такое мастер теней. — Он посерьезнел, поднял ее голову за подбородок и снова заглянул в глаза. — «Раб в воле твоей, перчатка на руке твоей», думаешь, это просто красивые слова?

Она покачала головой. Разумеется, не просто слова, но…

— Но при чем тут?..

— При том, что мне нравится принадлежать тебе. Мне нужно быть чьим-то. Я ушел из гильдии, не служу больше Хиссу, и там, где был он, теперь пустота. Мне не нравится пустота. Это неправильно. Быть твоим — правильно. Ты принцесса, я твой… ну, пусть рыцарь. Воин. Слуга.

— Возлюбленный! Ты — мой возлюбленный, а не слуга. И тем более не раб.

— Да по дыссу как называть. Звание или там ошейник не определяет, кто я есть. Это всего лишь слова и артефакты. Ну, еще игра. Ты говоришь, что тебе стыдно, но на самом деле тебе нравится. И мне нравится. Знаешь, ты играешь со мной намного нежнее, чем это делает Хисс. Ты не убиваешь моими руками.

Шу помотала головой, отказываясь понимать, при чем тут Хисс. И как это можно называть игрой. И вообще…

— Тебе не должно это нравиться. Это больно, унизительно и…

— Чушь. Больно — это когда надо убить собственного отца, потому что так хочет Хисс, и сколько бы я ни бегал кругами, я все равно делаю то, что он хочет. Ты же видела. Я продан тебе его волей.

— Плевать мне на «продан»! — разозлилась Шу. — Ты свободен. Никаких рабов, слуг…

— Ага, мы уже договорились. Рыцарь и возлюбленный.

— Именно! А… ты… то есть ты со мной — потому что это воля Хисса? И все это…

— Я с тобой, потому что я этого хочу. И ты этого хочешь. Нам просто повезло, что Хисс хочет того же самого… наверное…

Себастьяно опустил взгляд на ошейник, валяющийся на полу.

Шу — тоже.

— Я просто хотела дать тебе защиту. Дурацкая была идея. Извини.

— Отличная идея. Но если не ошейник, то что?

— Браслеты. Или, хочешь, серьги? Это все можно уменьшить и…

— Браслеты. И все равно, Лея, тебе не нужно извиняться. Ни за что из того, что ты сделала со мной. На самом деле ничего же страшного не было. И ничего, чего бы я на самом деле не хотел.

— Чушь. Я била тебя. Я изнасиловала тебя. Запретила тебе говорить. Ты же сам сказал, что тебе было обидно и больно!

— Ага. Сказал. — Тано поморщился. — Дурак потому что. Воспринимай это как… ну… любовную балладу. Я же менестрель, ты не забыла? Я иногда слегка преувеличиваю страдания. Чуть-чуть.

Он показал пальцами, насколько чуть-чуть, но так лукаво, что «с ноготок» виделось как «лига». И что-то внутри Шу откликнулось на это лукавство, расслабилось и потеплело. Поверило…

Менестрелю.

Который опаснее любого менталиста.

Она же сама видела, как он, даже не имея возможности говорить, заморочил голову девочке Ландеха.

О боги. Ну и дел она натворила! Вот уж точно чудовище. Натравила на бездарную девочку самую, наверное, опасную тварь во всем Суарде. Истинного барда, к тому же еще мастера теней. Что по сравнению с истинным бардом — так, цветочки. Ромашечки. И каким местом она думала, а? Нет, ну понятно — влюбилась, боялась за брата и все такое, но… оправдания на самом деле никого не оправдывают. В смысле, по-настоящему. И то, что сейчас Себастьяно оправдывает ее саму, это плохо.

Очень плохо.

Это значит, что здесь что-то не то. Не может он вот так резко изменить свое мнение обо всем, что между ними было, просто так. Что-то случилось. И нет, это не Дайм случился. Дайм не считает, что она была во всем права. Он-то как раз настаивал, чтобы она отпустила ласточку, и как всегда не ошибся.

А вот Себастьяно… ей кажется, или он чего-то боится? Где-то очень глубоко, прячет страх от самого себя и хочет… хм… чего? Может быть, она сможет ему дать?

— Ладно, может, и преувеличиваешь, — кивнула Шу. Чуть-чуть. — Просто скажи мне, чего ты хочешь на самом деле, Тано. Не тогда хотел, а прямо сейчас.

— Знаешь, Дайм мне кое-что объяснил. Наглядно. Он умный, как целый Конвент, твой Дайм.

— Теперь, видимо, наш Дайм. — Шу невольно улыбнулась тому, как Тано произносит это имя. С каким-то благоговением, что ли. Как имя… своего Мастера?

— Так вот, наш Дайм объяснил. Что бояться своих желаний глупо. Все равно догонят и наподдадут.

Шу фыркнула.

— Наподдадут! Мальчишка.

Хоть Дайм и прав. Бояться — глупо. Контролировать — необходимо.

— Ага, мальчишка. Уличный. И принцесса. Как в сказке. Я же мечтал о тебе с тех пор, как ты приехала в Суард. Как увидел впервые. Орис надо мной смеялся, а я верил, что буду с тобой, что судьба приведет меня в твою башню… ну… она и привела. Или Он. Он любит пошутить.

— Он?

— Брат. Темный Хисс. Я плохо умею длинные разговоры, наверное, совсем тебя запутал, но знаешь что? На самом деле твой хлыст это не больно и не унизительно. Я вообще не очень понимаю этого «унизительно». Дело ж только в отношении. Что я считаю унизительным, то и будет. А что нет — то и нет. Я сам решаю. И если мне нравится играть с тобой, то почему нет? Если ты наденешь на меня ошейник, это ничего по сути не изменит. Ну, кроме того, что это горячо. Очень-очень горячо. Принадлежать тебе, а не Хиссу… хотя что-то общее определенно есть.

Себастьяно довольно улыбнулся, а Шу очень постаралась не хмуриться. Куда-то рассуждения Тано идут не туда. То есть она понимает: он привык принадлежать Хиссу. А теперь, получается, собирается принадлежать ей. Как раб. Как перчатка на руке.

Зачем?!

Спорить с Тано она не стала. Не сейчас. Лучше сначала выяснить больше, а потом — спросить Дайма. Он опытный менталист, он поможет разобраться. Сама она, конечно, тоже кое-что может. Особенно если перечитать некоторые труды светлого шера Майнера.

— Общее между мной и Хиссом? Я такая страшная?

— Страшная? С чего ты?.. да нет же! Я про магию. Силу. Еще нужность, наверное. Когда я выполняю его волю, я знаю, что моя жизнь имеет смысл. Я рожден и воспитан для Хисса, я на самом деле не умею и не знаю, как иначе. И… это сладко.

Себастьяно порозовел скулами и отвел взгляд, словно чего-то стыдясь.

— Приятно? О чем ты?..

— Ну… исполнять его волю. Быть его рукой… впускать его в себя… всю эту божественную силу…

— О… — Шу тоже залилась жаром: возбуждение и удовольствие Тано передалось ей, ведь никаких ментальных щитов она не ставила.

Так. Опомнилась. Взяла себя в руки. Осознание, анализ, контроль. Ментальная гигиена тебе в помощь, Шуалейда Суардис. Раз уж ты взялась приручать не просто мастера теней, а истинного барда.

Ох, Дайм! Если бы я знала, во что ввязываюсь… Но Дайм понял все намного раньше.

— Знаешь, мастера теней охотно берутся за заказы не только потому, что за это хорошо платят, — продолжил Тано таким голосом, что все внутри просто плавилось и требовало сдаться ему, отдаться и сделать все-все-все, что он только захочет. Даже ошейник надеть. На него. — Я не сразу это понял… ну… оно странно и сладко. Очень. Его удовольствие от хорошо выполненного дела, оно такое… сильное. Горячее. Такое… нужное. И к этому легко привыкнуть. Если не бояться. И не думать. И…

— В смысле, тебе нравится…

— Нет. Мне не нравится убивать, — поморщился Себастьяно. — Я понимаю, что нужно, и Хисс был доволен, но… все равно. Лучше как-то иначе. Как с тобой, понимаешь? Это очень похоже. Твоя магия, твои желания, они откликаются, заполняют пустоту и… — Себастьяно сглотнул, раздул крылья носа. — Мне нравятся твои желания. Все, без исключения. И ошейник этот, он как знак принадлежности. Тебе. Ты же знаешь: я принадлежу тебе. Не потому что ты меня купила, не потому что Хисс этого хотел, а потому что я сам этого хочу. Я люблю тебя, Лея. Такую, какая ты есть.

Опять ошейник. Опять «принадлежу». Ох, как же легко поверить тебе, менестрель. Особенно когда ты сам себе веришь!

Но вот о пустоте… наверное, это главное? Пустота внутри, которую заполняет чужая воля. И это как-то связано с болью и желанием.

Ох, что же она наделала, а? Занять место Хисса в душе мастера теней, это же… это святотатство! Или нет? Или Хисс бы не позволил этому случиться, если бы сам этого не желал? Понимать бы!..

— Ты любишь чудовище, Себастьяно, — вздохнула она.

— А по мне, ты самая прекрасная девушка на свете, — мягко и тягуче сказал он, вжимаясь в нее бедрами.

Шу залилась жаром и фыркнула, стряхивая наваждение. Влюбленный менестрель — страшная сила!

— Ты же понимаешь, что я не о внешности, — попробовала она вернуться к теме разговора.

— Не-а. Не понимаю, что в тебе чудовищного.

— Зато я понимаю. Я поступила с тобой как настоящее чудовище. Мне нравится чужая боль, понимаешь? И я не могу с этим справиться, я пыталась, но не получается, все только хуже…

Ох. Теперь ее куда-то не туда уносит. С чего она вздумала жаловаться Тано? Не время, совершенно не время, она должна быть сильной и ответственной, она должна ему помочь, а не требовать помощи для себя!

— Чш-ш, Лисичка. Все у тебя получается. Ты же отпустила меня.

— Разумеется, отпустила! — Она все же разозлилась. — И не собираюсь никого держать в рабстве. Мы с тобой равны. Не принцесса и слуга, нет. Два истинных шера. Я не темная и не стану темной!

— Вот! Я же говорю: ты прекрасно справляешься со своей темной стороной, но это не значит, что тебе нужно от нее отказаться. Ты прекрасна такой, какая ты есть. Сумрачной.

— Да! — твердо глядя в глаза Тано, согласилась она. Потому что отказываться от части себя — глупо. И еще глупее будет не обсудить с Даймом то, что сейчас произошло, а самостоятельно наломать дров. — Я прекрасна, и я наполовину темная. Только наполовину.

— И эту половину я тоже люблю, Лея. Нет бездны без рая, нет света без тьмы… — все так же глядя ей в глаза, Себастьяно процитировал Катрены.

— Начала без края, без лета зимы, — продолжила Шуалейда. — Спасенья — без жертвы…

— Без боли — любви. — Себастьяно победительно улыбнулся. — Иди ко мне, маленькая упрямая Лисичка. Ты же знаешь, ради тебя я сделаю что угодно. Даже снова поспорю с Хиссом.

Шуалейда поцеловала его, и он ответил — все так же жарко и голодно, но…

Почему-то ей показалось, что Себастьяно не уверен, что в споре с Хиссом у него есть хоть какие-то шансы. Может быть, именно поэтому ему и нужно, чтобы кто-то заменил Хисса в его душе?

Глава 21. О тьме и зле

Герб королевского дома Суардисов — коронованный земляничными листьями единорог на синем поле. Сам единорог символизирует не дружбу с ире, как принято считать после заключения Эстебано Суардисом дружественного соглашения с ире, а божественную власть, право и уверенность в собственном пути. А вот земляничные листья в короне появились именно как результат соглашения с ире, как символ единения с природой. Королевская защита и забота о Лесе и всех его обитателях. Синее поле традиционно означает водную стихию и происхождение от Синего Дракона.

Герб герцога Фолькарей, наследника короны, представляет собой шестерку алых крылатых коней и малую корону на бело-золотом поле. Алые кони являются даром людям от Ире и символизируют верность и свободу. Белый цвет — принадлежность Свету, золотой — верность любви. Малая корона — герцогскую власть, расположение малой короны в правом верхнем углу герба — право наследования королевского трона.

Остальные члены августейшего семейства не имеют личных гербов, обозначающих их статус в семье. Однако могут добавлять к основному полю полосы личных стихий. Так, ее высочество Шуалейда имеет право на аметистовую и лазурную полосы в гербе.

Краткий геральдический справочник империи Фьонабер

4 день журавля. Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис

До королевской столовой они добрались без приключений, если не считать встречи с виконтом Торрелавьехой в Народном зале. Зачем ее понесло в Народный зал именно сейчас, Шу не очень-то понимала. Ну, рассказала она Себастьяно сказочку из тех, что бродят по дворцу. Ну, захотелось ему пощупать мраморного единорога и убедиться в том, что он волшебный. Вполне можно было сделать это в другой раз. Но…

Честно говоря, ей самой хотелось слегка отвлечься и проветриться перед встречей с Каем. И — самую капельку! — подразнить придворных новым, с иголочки, мундиром МБ на Тигренке.

Народного зала Шуалейда опасалась, сколько себя помнила. Еще до отъезда в Сойку она услышала шепот служанок, намывающих мозаичные полы: мол, огромный стеклянный купол, заменяющий центральной части дворца крышу, непременно рухнет, как только в королевской семье закончится магия, и перед тем единорог из фонтана посреди зала сбросит мраморную шкуру и сбежит в эльфийский лес. А пока нельзя приходить сюда по ночам, потому что статуи вдоль стен на самом деле не статуи, а окаменевшие древние шеры, и в лунном свете они оживают, бродят по дворцу и, вот тебе круг, среди них точно прячется сам Ману Одноглазый!

Собственно, это она Тано и пересказала. Хоть она сама в жуткие сказки давно не верила, но страх остался. Огромное пустое помещение, пропитанное многовековым колдовством, наводило на мысли о собственном ничтожестве и бренности бытия. Особенно когда видишь следы мощнейших плетений, намертво въевшиеся в камень, и понимаешь, что для того чтобы хотя бы приблизиться к такому уровню мастерства, придется учиться лет двести.

Едва Шуалейда в сопровождении красавца лейтенанта переступила порог, немногочисленные шеры их тех, что являются во дворец, как на службу, разом замолкли и обернулись. Клинки взглядов скрестились на ней и Тано: сегодня же по столице пойдет гулять очередная сплетня об убитом и поднятом колдуньей юноше, а то и о новой лейб-гвардии наподобие императорских големов.

Шеры кланялись, представляя себе восторг и зависть приятелей-сплетников. Лакеи по углам разрывались от желания первыми поделиться новостью в людской. Шуалейда милостиво кивала в ответ на приветствия. Себастьяно невозмутимо следовал за ней. Все как всегда. Правда, на этот раз Шу целенаправленно шла к фонтану — чем вселяла в сердца шеров предчувствие какой-то особенно интересной сплетни.

— Его надо погладить но носу и сказать волшебное слово, — тоном заговорщицы сказала она Себастьяно.

— Какое?

— Трумс-бумс-блямс, — очень-очень таинственно прошептала она.

И придворные, и лакеи навострили уши.

— Трумс-бумс-блямс, — с крайне серьезной миной истового служаки проговорил Себастьяно и вдумчиво погладил единорога по мраморному носу.

Шеры и лакеи чуть из штанов (или юбок) не повыпрыгивали от любопытства. Кто-то, не дожидаясь конца представления, кому-то шепнул: совсем ей чердак продуло, плохо дело…

Ага, плохо. Ну давай, Рожка! В детстве получалось, сейчас точно выйдет!

Послушный ее желанию, мраморный единорог фыркнул, потряс гривой и загарцевал. Вырывающиеся из-под его копыт струи воды окрасились во все оттенки сначала фиолетового, потом синего, голубого, зеленого….

— Ой, радуга!.. — первой заверещала какая-то служанка.

А радуга, повисшая над танцующим единорогом, поднялась и рассыпалась водяными брызгами. Прямо на Себастьяно, который таращился на чудо чудное с чистым детским восторгом. Брызги ничуть не испортили ему настроения, напротив — он поймал воду в ладони, дунул… и фонтан зазвенел, запел какую-то незнакомую чарующую мелодию.

— Благословение богов! — тут же зашушукались среди челяди.

Благородные шеры подхватили.

— Ты имеешь успех, — хихикнула Шу, беря Тано под локоть. — А теперь самое время стратегически отступить.

Тано хихикнул в ответ, кивнул самым любопытным шерам, послал воздушный поцелуй какой-то служанке, запрыгнувшей на табурет, чтобы лучше видеть чудо, и они сбежали.

Ну, почти сбежали.

Когда они были на половине дороги обратно, к дверям в западное крыло, дверь восточного отворилась. Шу обернулась на скрип и какое-то еще странное чувство…

Себастьяно — вместе с ней, резко и настороженно, готовый защищать от любой опасности.

— Надо же, Торрелавьеха, — прошипела Шуалейда, всей кожей чувствуя дух гоблинонежити, пропитавший виконта. — Интересно, что он забыл в башне Рассвета.

— Спросить? — едва слышно поинтересовался Себастьяно.

— Не стоит. Он сам сейчас подойдет.

Она и так, безо всяких вопросов, видела его страх и вину. Да у него на лбу было написано крупными буквами: заговор.

На лучезарную улыбку Шуалейды, обращенную лично к нему, виконт ответил поклоном с подметанием шляпой пола. Все взгляды тут же обратились на него. А Шу добавила жестом: подойдите, темный шер.

Сияя, как начищенный динг, Торрелавьеха поспешил к ней, хотя самым большим его желанием было бежать без оглядки. Причем даже не столько от Шуалейды, сколько от Бастерхази.

— Что-то вы, виконт, зачастили во дворец. Ищете благоволения придворного мага?

Торрелавьеху перекосило. Где-то внутри. Снаружи он все так же сиял галантнейшей из улыбок.

— Его темность изволили интересоваться судьбой одной шкатулки из коллекции покойного виконта, — соврал он.

— Ах, вечно их темность интересуется всякими сомнительными древностями. Надеюсь, в той шкатулке не было Мышиного короля или болотной лихорадки.

При упоминании забытого проклятия среди придворных послышалось хмыканье, пахнуло злым весельем и свежими сплетнями. Шуалейда сделала себе заметку: узнать потом, в чем дело. Газеты, может, почитать.

— Сожалею, но не могу знать, что находилось в той шкатулке, ваше высочество. Перед самой смертью виконта она была похищена из нашего дома, но Магбезопасность, — Торрелавьеха метнул на Себастьяно острый взгляд, — до сих пор не раскрыла преступления. Хотя я уверен, что безвременная смерть отца напрямую связана с потерей шкатулки.

Теперь уже злым весельем пахнуло от Тано: похоже, именно он ту шкатулку и украл. Шуалейда едва не рассмеялась. Злые боги, вот она, политика во всей красе! Придворный маг приторговывает амулетами и запрещенными зельями, обе принцессы — постоянные покупатели в лавке Ткачей, а в МБ служат воры и убийцы. О, высокая романтика!

Кстати, насчет смерти отца виконт мог быть прав. С одним только уточнением: его убила не потеря шкатулки, а сама шкатулка. Кто-то проклял род Торрелавьеха, давно, с полвека тому. А она нечаянно то проклятие уничтожила. Иногда так бывает: если человек и так на краю Бездны, любое изменение его подтолкнет. Но рассказывать это виконту она, разумеется, не собиралась. Ей вовсе не положено знать о содержимом шкатулки.

— Куда только смотрит советник Гильермо? — воскликнула она. — Право, мы поручим ему лично расследовать сей прискорбный случай. Какой позор, подумать только…

Она махнула рукой, отпуская виконта, и, не слушая выцеженных сквозь зубы благодарностей, прошествовала к дверям. Лишь только высокие створки закрылись за спиной, она обернулась к Себастьяно и вздернула бровь.

Он пожал плечами, потупился — чтобы спрятать злой прищур.

— Тано. Чем тебе не угодил Торрелавьеха? — спросила она, утягивая Себастьяно в ближайший уголок и накрывая их обоих пологом тишины и отвода внимания.

— Он? Ничем, — поднял честные глаза Тано.

— Тогда почему ты злишься?

— От него несет… — Себастьяно передернул плечами.

— Бастерхази?

Вместо ответа он фыркнул и скривился, всем видом показывая, что о такой дряни, как темный шер Бастерхази, даже говорить не хочет.

— Ты с ним знаком? В смысле, был знаком раньше?

— Он иногда делает заказы в на… в той лавке, — неохотно ответил Себастьяно. — Лично мы познакомились буквально на днях. Не могу сказать, что встреча была приятной.

— Ты его ненавидишь, — кивнула Шу. — Почему?

Себастьяно сверкнул глазами.

— Потому что он — зло.

— Ты же сам говорил: не все, что тьма, то зло.

— Ты сама его ненавидишь.

— Ну… наверное. Не уверена. Хотя у меня есть причина. Но на самом деле нет. То есть причина есть, а ненависть… — Она пожала плечами. Она не могла ненавидеть Бастерхази за то, что его любит Дайм. И за то, что сам Бастерхази выбрал Дайма, а не ее. Она бы сама выбрала Дайма, а не себя. А то, что было перед Линзой… Если Дайм простил его, своего палача и убийцу, кто такая она, чтобы продолжать ненавидеть? Она просто не хочет иметь с ним ничего общего. Спокойно. Без лишних эмоций. — А у тебя какая причина? Явно не встреча на днях. И не то, что Бастерхази заказал меня, потому что…

— …он тебя не заказывал, я знаю. Просто он — зло. — Себастьяно наконец-то глянул ей в глаза.

— Он — зло, потому что…

— Нельзя убивать детей. Тот, кто хладнокровно убивает детей и гордится этим — зло.

Шуалейда нахмурилась. Что-то здесь не сходилось. Дайм не стал бы защищать того, кто убивает детей. А Бастерхази не сумел бы от него это скрыть. Вообще что-то скрыть от Дайма — это сказки похлеще Ману Одноглазого, играющего в кости в Народном Зале.

— Ты сам видел? Расскажи мне.

— Не сам. Угорь рассказывал. — Себастьяно передернулся. — Бастерхази убил всю его семью.

— Подробности.

И Тано рассказал. О том, как подслушал разговор учеников Мастера, Угря и Ласки. Угорь, урожденный шер, попал к Мастеру Ткачу после того, как погибла вся его семья. От рук Бастерхази. Тот убил отца, мать и младшую сестренку Угря, сжег вместе с домом. Угря где-то носило, а когда пришел — нашел пепел и огненный знак Хисса на месте дома.

От его эмоций Шу саму бросило в дрожь. Столько боли, страха, отвращения, ненависти…

Уф.

Как удачно, что она наполовину темная и может все это забрать. Просто забрать, Себастьяно оно не нужно.

— Так… погоди… правда, что ли, терцанг? — мягко спросила она, отвлекая его от мыслей о маленькой девочке, сгоревшей в огне. Он так отчетливо представлял ее, словно сам видел.

Хотя на самом деле и Угорь тоже этого не видел. Он пришел на пепелище.

— Ага, полный жидкого огня. Он сказал, знак горел больше месяца. Бастерхази чихать хотел на закон! Он убил целую семьи и гордился этим! А весь город настолько его боялся, что никто даже в Магбезопасность не обратился. Хотя он оставил наглядное доказательство! Даже гнева Хисса не испугался, дрянь самонадеянная!

— Терцанг. Месяц. — Шу покачала головой. — Твой приятель Угорь полный придурок?

— Ну, во-первых, не приятель. Во-вторых, вроде не придурок, хотя с некоторых пор я в этом сомневаюсь.

— С каких?

— С весны, когда Угорь… короче, он в Ургаше. Волей Хисса.

— То есть он не мастер теней.

— Нет. Хиссу не нужны такие… — Себастьяно снова поморщился.

— Придурки, не способные отличить волю Хисса, когда видят ее перед носом, — кивнула Шу. — Тано… сколько тебе было лет, когда ты это услышал?

— Ну… семь. А что?

— Ты потом не задумывался об огненном терцанге?

— Нет. — Себастьяно снова поморщился. — Делать мне больше нечего. Честно, пока не услышал про него здесь, и не вспоминал. Но когда он… когда ты…

— Когда ты почувствовал мою ненависть, это стало поводом вспомнить, да?

— Точно. — Себастьяно улыбнулся. — Ты так здорово все понимаешь!

— Мне приятны комплименты, но ты не уходи от темы. Пожалуйста, это важно, Тано.

— Почему? По-моему, это нормально — не слишком-то любить всякую дрянь.

Шу покачала головой. В том и проблема, что Дайм любит. Доверяет. Не на пустом же месте! И ей не на пустом месте казалось, что Саламандра что-то не то говорит про семью…

— …Эспада. Фамилия Угря была Эспада?

— Ага. Откуда ты знаешь?

— Слышала об этой истории. Мне еще тогда казалось, что Саламандра о чем-то умолчала.

— О чем?

— О знаке Хисса. Огненный терцанг. Целый месяц. Тано, скажи мне, если бы ты сейчас увидел это… ну, допустим, на месте какой-то таверны. Что бы ты подумал?

— Ну… что хозяин таверны занимался какой-то особо пакостной дрянью и прогневил Брата… знаешь, в Книге Тени некоторые заказы появляются просто так. Потому что Брат так хочет… погоди… но Эспада — не работа гильдии!

— А дело рук шера Бастерхази. И терцанг рисовал он. Да?

— Да! Но…

— Но?..

— Хисс бы не позволил. Нарисовать-то всякий дурак может. А чтобы горел целый месяц… И чтобы тот дурак, который рисовал, не сломал шею на ровном месте… м-да… ты права. Я придурок.

— Скорее, Угорь придурок. Ты просто поверил ему, он же сам себе верил. Знаешь, эмоции… это очень сильное оружие. Ты же сам истинный бард. Это твое оружие.

— И меня им же… — Тано усмехнулся, но тут же посерьезнел. — Однако девочка-то в чем виновата? Ей было лет пять, если не меньше.

— Честно, я не знаю, что случилось с девочкой. Но вряд ли Роне стал бы ее убивать.

— Вряд ли… Роне? Погоди, ты кого сейчас назвала Роне?

— Бастерхази. Его зовут Роне. И я уверена, что девочку он не убивал. Тем более что Угорь-то остался жив, так?

— Ну да, но при чем… а, шис. Я точно придурок. Если бы Бастерхази хотел убить именно всю семью…

— То от Угря бы остался пепел. Темный шер может быть каким угодно мерзавцем, но он — не идиот. Знаешь, когда на Кая покушались, какой был самый весомый аргумент в пользу того, что заказывал не Бастерхази?

— Какой?

— Что покушение провалилось. Ширхаб… Я… кажется, я тоже немного…

Шу поморщилась, вспомнив другую интригу против Кая. Опять же провалившуюся. Ту, которую она лично провалила. Она, восемнадцатилетняя девчонка! Обхитрила темного шера почти ста лет от роду, того, кто морочил голову самому Пауку!

Так, может быть, на самом деле Роне и не хотел, чтобы интрига с помолвкой Кая и Виолы Ландеха удалась? Он мастер дымовых завес, обходных маневров и стоходовок с переподвывертом. Не даром же Дайм так его обожает.

Снова Дайм.

Ох, сколько же вопросов к нему накопилось!

— Ты немного что? Лея. О чем ты задумалась?

— О том, что если Роне убил семейство Эспада, а Хисс это одобрил — значит, семейству Эспада в Бездну и дорога. Ты знаешь, кстати, что один из Эспада был учеником Ману Одноглазого? А еще раньше один из Эспада предал Эстебано Суардиса, моего предка, и едва не разрушил королевство? У них скверная репутация.

— Угорь тоже предал своего Мастера. Ну… может, ты и права. Не такое уж Бастерхази зло… Если не считать, что он собирался меня поймать и убить.

— Тебя?! Когда? Тано… — паника затопила ее душной волной.

— А, я тоже его неплохо потрепал, — усмехнулся Себастьяно. — Чуть-чуть не достал. Он сильнее Пророка. И хитрее. И… он не был моим заказом.

Шу показалось, что Тано что-то не договорил. Что-то важное. И она обязательно узнает, что именно, но чуть позже. Ведь у них теперь куча времени! Целая жизнь! А Бастерхази…

О нем тоже можно будет подумать потом. Пока же…

— Тано, обещай мне, что ты не станешь нападать на Роне.

— Э-э-э… ну, не буду. Но почему? Тебя же корежит при одном его упоминании! Пусть нам пришлют другого полпреда, что у них, светлых шеров нет?

— Дело не во мне, Себастьяно. Дело в… — сглотнув и собравшись с духом, Шу выпалила: — Дайм любит его.

— Дайм что? — глаза Тано сделались круглыми. — Да ну, ты шутишь. Дайм и этот… это…

— Любит. Взаимно. И если с Бастерхази что-то случится, Дайму будет больно. Очень.

— Как у вас все сложно-то, у шеров, — покачал головой Себастьяно.

— У нас, у шеров, — поправила его Шу. — Идем, что ли. Позавтракаем по-простому, Кай ждет.

— Да-да, пойдем по-простому завтракать с королем, — пробормотал Себастьяно, послушно шагая рядом с ней. — Говорил мне братишка про любовь к принцессам…

— А ты, дурак, не слушал, — усмехнулась Шу, не сбавляя шага. — Еще не поздно убраться в Ледяные баронства.

— Ага. Щас. Чтобы все веселье без меня?

— Ты не представляешь, как меня радует твой оптимизм, мой светлый шер.

Глава 22. Свободное падение

Ни природа Тени, ни связь мастеров теней с Хиссом до сих по-настоящему не изучены. Во времена Мертвой войны ученым было не до исследований, а после гильдия Ткачей ушла в тень (и в этом каламбуре куда больше божественной воли, чем шутки) и не привлекала внимания. Даже то, что данная работа написана, суть исключение, подтверждающее правило. Потому что за три с лишним сотни лет, прошедших с Мертвой войны, эта работа — первая.

И состоит она по большей части из наблюдений и предположений, так как Хисс вовсе не стремится предоставить материал для исследований. Одно то, что Он позволил мне заинтересоваться феноменом Тени, уже сродни чуду…

…показывают, что Хисс дает своим слугам гораздо большую свободу выбора, чем они готовы признать, и трактовка Его воли всецело остается на их совести… …что в итоге все равно приводит к исполнению воли Его…

…в ходе эксперимента мастер теней, поверивший в существование Заказа, которого не было, так же в точности ощущал «волю Хисса» как внешнее побуждение к действию и Его «одобрение» по исполнении задания. Однако сложно сказать, было ли то ощущение ложным, или мастер теней действительно почувствовал удовлетворение Хисса от самого факта проведения одобренного Им исследования… …предположения скорее в области теоретической теологии, нежели твердой науки…

Т. ш. Хулио Наба, монография «Тень и ее свойства», 372 г. о. и.

4 день журавля, Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис

На завтрак они, как ни странно, пришли вовремя.

— Ее высочество Шуалейда шера Суардис-Тальге! Лейтенант Себастьяно шер Сомбра! — объявил мажордом.

— Светлого утра! — Бален покинула стайку фрейлин и подошла к Шу. — Наконец-то ты похожа на себя, а не на привидение, — добавила Баль тихо, оглядела Себастьяно с ног до головы и подмигнула. — И вам светлого утра, лейтенант.

— Светлого утра, шера Герашан. — Стриж склонился к ее руке. — Какие чудесные духи, словно рассвет в лесах Удолья.

— Вы бывали в Удолье?

— Довелось однажды.

Шуалейда кинула на Тано предостерегающий взгляд: не сболтни лишнего! Он лишь опустил ресницы, но отчего-то Шу показалось, что отдал честь и гаркнул: «Так точно, мой генерал!»

Оставив Стрижа вести с Бален беседу об эндемичной флоре Удолья, Шуалейда отвечала на приветствия и оглядывала поле боя. Судя по количеству приборов, к завтраку были приглашены только оба Альбарра, Герашаны и фрейлины с рыцарями.

— Светлого утра, ваше высочество. — Раздвинув молодежь, словно имперский фрегат рыбацкие лодочки, подошел Бертран, поклонился. — Счастлив видеть в добром здравии.

— Светлого, Бертран. Позвольте представить вам лейтенанта МБ Себастьяно шера Сомбра. — Шуалейда кивнула на Тано: тот, услышав, прервал любезничание с Баль и отдал честь полковнику.

— Лейтенанта? — в голосе Бертрана послышался медвежий рык.

— Так точно, — вмешался Энрике. — Лейтенант, светлый шер третьей категории. Прошу прощения, полковник, что до сего момента не поставил вас в известность. Подобности прежней службы шера Сомбра не подлежат разглашению. — Энрике коснулся приколотой к мундиру бляхи МБ. — Лейтенант только с сегодняшнего дня переходит в мое подчинение.

Оглядев невозмутимую Шуалейду, вытянувшегося во фрунт Тано и деловитого Герашана, Бертран хмыкнул в усы и кивнул.

— Вот и отлично. Опыт предыдущей службы лейтенанту пригодится. Кстати, ваше высочество видели газеты? Пишут, что набор в Магадемию сократился до четырех студентов…

Расслабиться на милой светском трепе Шу толком не успела.

— Его величество Каетано шер Суардис! Его светлость Дамиен шер Дюбрайн! Его светлость Закариас шер Альбарра!

Гости замолкли, мужчины поклонились, дамы присели в реверансах.

— Светлого утра. — Кай кивнул всем сразу и направился к столу.

Но Шу смотрела не на него, а на Дайма. А он — на нее.

«Здравствуй, моя Гроза. Я вижу, все хорошо?»

«Здравствуй, Дайм. Да. Я вижу, у тебя тоже. Бастерхази?..»

Дайм лишь улыбнулся.

Действительно, зачем спрашивать, все и так видно: огня и тьмы в его ауре стало еще больше. Теперь, наверное, это и Кай замечает, не говоря уж об Энрике и Баль. Что ж, генерал МБ может себе позволить любить темного шера открыто. Вряд ли кто-то посмеет хоть слово ему поперек сказать. И… это хорошо. Ей совершенно не нужно ревновать.

Ни Дайма к Роне, ни Роне к Дайму.

Это, дорогая моя принцесса, называется жадность. Сам не ам и другому не дам. Хватит с тебя Себастьяно… и Дайма. Да. Ты доверяешь ему, вот и доверяй во всем.

«Мне бы кое-что с тобой обсудить касательно Себастьяно. Я не очень понимаю, что делать…»

«С чем?»

«С тем, что он пытается поставить меня на место Хисса».

«Радоваться и поддерживать это прекрасное начинание».

«Ты уверен? Он хотел ошейник…»

«…который ты превратила в браслеты. Отличное решение. Не бойся, все будет хорошо, я над этим работаю».

«Как?»

«Вот сейчас и…»

Их диалог прервал Кай, остановившийся около стола, но не севший.

— Пожалуй, перед завтраком нам не помешает размяться, — заявил он с солнечной улыбкой и вопросительно глянул на Шу.

На панику мажордома, уже изготовившегося дирижировать лакеями с подносами, он не обратил внимания. Как и на разочарование собственной голодной свиты.

— Позвольте представить лейтенанта Сомбра, светлого шера третьей категории, — опомнилась она, не понимая, что затеяли Дайм с Каетано. — Лейтенант теперь служит под началом капитана Герашана.

— Счастлив служить Короне! — отдал честь Себастьяно.

— Мы тоже счастливы будем убедиться в надежности рук, которым доверяем нашу честь. — Кай кинул еще один выразительный взгляд на Шу и объявил: — Апельсиновый сок нам и нашим гостям.

Перед ним тут же завис поднос, дожидавшийся на буфете.

У мажордома сделалось такое лицо, словно его обидели в лучших чувствах, но он ни за что этого не покажет.

Зато юные рыцари и не менее юные фрейлины восхитились настоящим волшебством, а особо чувствительные даже ахнули. Восторженно.

Кай взял первый бокал и отправил поднос по кругу. Гости брали бокалы и благодарили: не часто король угощает свою свиту собственными… ну, не руками, конечно, а стихиями. Но так даже лучше: не только великая честь, но и замечательное развлечение.

Увы, среди рыцарей и фрейлин никто бы этого фокуса повторить не смог. Ни одного шера или шеры даже третьей нижней категории.

Пока гости разбирали бокалы, король разглядывал Себастьяно, а тот — короля.

Шуалейда же опять мысленно коснулась Дайма.

«Что вы задумали, мой светлый шер?»

«Не волнуйся, мы лишь немного подеремся. Надо показать лейтенанта в деле».

Вздохнув, Шу выпила свой сок и уже спокойно выслушала предложение короля остаться с фрейлинами завтракать, пока мужчины посетят тренировочный зал, и так же спокойно отказалась.

Фрейлинам и рыцарям возможности выбора не предоставили. Половину рыцарей оставили развлекать дам, половину Кай взял с собой. И среди этой половины очень не хватало Мануэля Наба.

За своим любовным помешательством Шу почти про него забыла, а ведь Мануэль, наверное, уже в Метрополии. Даже странно, что ни разу не написал с дороги. Надо будет написать самой. А лучше связаться напрямую. Да вот хоть после завтрака.

— А теперь расскажите, мой светлый шер, историю с проклятием, о которой гудит вся столица, — едва выйдя за двери, велел Кай.

— Право, история достойна романа, а то и оперы! — Дайм показал несколько картинок: перепуганного советника Седейра, себя с кошачьим хвостом и трещоткой, кота с пучком мышей в пасти, счастливую кухарку и обморочную графиню. — Надо сказать, советник проявил себя…

Над чудным анекдотом смеялись все, кроме Шуалейды и, как ни странно, Себастьяно.

Улучив момент, когда королевская свита смеялась особенно громко, Шу потянула его назад, чтобы отстать от толпы. Брат сделал вид, что не заметил их маневра.

— Откуда ты знаешь, что такое Мышиный король? — шепнула она.

— Мастер желал, чтобы мы знали историю, — так же тихо ответил Стриж. — А проклятия — это тайная страсть нашего с братом учителя по травам и зельям. Пока мы чистили котелки и мыли склянки в аптеке, он рассказывал много интересного.

— Хм… кажется, у нас был один и тот же учитель.

— В Суарде не так много аптекарей, — пожал плечами Стриж. — Надеюсь, дру не грозит обвинение в измене.

— Ссориться с гномами? Упаси Свет.

— Что король хочет от меня, Шу?

— Не знаю. Дайм говорит, посмотреть в деле. Будь осторожен, пожалуйста.

— Ваше высочество! — Кай наконец их «заметил». — О чем вы шепчетесь? Не вздумайте выдавать лейтенанту секретов боевой школы Барра-дор!

— Ни в коем случае, ваше величество. Мы всего лишь обсуждали приправы, — отозвалась Шу.

Больше пошептаться с Тано ей не удалось: едва войдя в зал, Кай велел рыцарям разбиться на пары и сам сбросил френч. Его примеру последовали все мужчины. Шуалейда же превратила свое платье в бриджи и сорочку, а туфли — в мягкие сапожки.

— Бертран, проверь, на что способен светлый шер Сомбра, — приказал Кай. — Мы пока разомнемся с Зако. Шу, дорогая моя, сегодня ты ведешь счет!

— Мне что, не дадут подраться? — возмутилась Шу под тихое хмыканье Себастьяно.

— В другой раз, сердце мое, — подойдя, Дайм поцеловал ей пальцы и подмигнул Тано. — Сегодня нам нужен строгий и беспристрастный судья.

— Раз такое дело, я останусь с тобой. Все равно тут и подраться-то не с кем, — заявила Бален, крутя в пальцах свои любимые ножики. В отличие от Шу переодеваться она не стала. Знала заранее, что бесполезно. — Мужчины, пф!

Невольно улыбнувшись — Бален в своем репертуаре! — Шу кивнула:

— Раз вы настаиваете, мой светлый шер…

— Я прошу. Доверься мне.

— Хорошо, — ответила Шу, садясь в легкое кресло у стены и невольно вспоминая другую разминку перед завтраком.

Ту, которая случилась сто лет назад в графстве Ландеха. Ту, где она почти убила Мануэля Наба.

Хорошо бы сегодня обошлось без крови…

Ширхаб, как же ей не хватает сейчас Маноло! Он бы сказал пару комплиментов, превратил все в шутку, и она бы успокоилась. Наверное, Маноло бы и с Тано подружился. Он такой. Легкий. Чудесный. Лишь бы целители в Метрополии ему помогли. Если повезет, за него возьмется сам шер Майнер. Надо будет и ему написать еще разок. На первое письмо он почему-то до сих пор не ответил.

Так. Хватит нервничать. Выдохни, Шуалейда. Дайм обещал, что все будет хорошо.

Она выдохнула. Глянула на Тано и Бертрана. Обозвала себя параноидальной идиоткой. Какая кровь? Мастер Стриж будет очень, очень осторожен. Он прекрасно умеет драться, не убивая и не раня.

За него Шу не боялась. Во всем Суарде для него есть разве что два, ну три… четыре достойных противника. И все они — здесь.

Дайм, Энрике, Бален и она сама.

М-да. Что-то от затеи Дайма мурашки по коже.

— Мне тоже не хватает Маноло, — шепнула Бален, с удобством устроившаяся в соседнем кресле. — Но тебе не о чем волноваться. Я говорила с ним вчера, он уже поселился в столичном доме Дюбрайна.

— Ты с ним?..

— Ага. Он просил передать тебе благодарность за письмо шеру Майнеру. Они уже приступили к лечению. Ну, и ты сама ему пока не пиши, ладно? Хоть он и рвется с тобой поговорить, пока нельзя. Я же вижу, как он реагирует.

— А… Майнер взялся? Точно?

— Точно. Он же тебе написал, разве нет?

— Наверное, я пропустила его письмо, — пожала плечами Шу: на самом деле она могла пропустить и явление Ману Одноглазого, не то что письмо от шера Майнера. — Найду и поблагодарю.

— Надеюсь, Маноло скоро вернется.

Тем временем Зако подал Каю тренировочный клинок с округлым набалдашником, а свою и его шпаги отдал дежурному гвардейцу.

— Ваша рапира, сир.

— Капитан, мы с вами снова в паре? — Дайм улыбнулся Энрике и обнажил шпагу: офицеры МБ не утруждались заменой боевых клинков на дубинки.

— Это судьба, ваша светлость, — Герашан отсалютовал ему и встал в позицию.

На Шуалейду и Бален никто не обращал внимания. По всему залу раздавался звон клинков и топот ног. То и дело кто-то вскрикивал: туше! Лишь они вдвоем сидели, словно изнеженные барышни. Бален жонглировала четырьмя ножами, а Шу обмахивалась веером и не могла оторвать взгляда от единственной пары: тонкого, хрупкого на вид Себастьяно и медноголового медведя Альбарра. Полковник возвышался над лейтенантом на полголовы, рапира в его руках казалась зубочисткой. Пока Альбарра лишь прощупывал новенького, и Себастьяно двигался сдержанно, почти лениво — ничего похожего на утренний полет Стрижа. Но движения их ускорялись, рапиры звенели все злее, а Шу сжимала веер: хоть ничего особенного не происходило, ей становилось все тревожней.

Похоже, не зря. Спустя каких-то пять минут на весь зал раздался рык Бертрана:

— Лейтенант, вы не на юной деве, чтобы осторожничать! Шевелитесь, дери вас Мертвый!

— Раз вы настаиваете, полковник… — засмеялся Тано.

Рука Бален легла поверх руки Шуалейды, когда несчастный веер жалобно затрещал, готовый сломаться.

Несколько голов повернулось к противникам, но Бертран бросил:

— Нечего пялиться, работайте!

Юные шеры снова занялись друг другом: пока в поединке не было ничего интересного. Подумаешь, Тигренок продержался против полковника несколько минут, он же светлый шер, ему положено.

Но Шу прекрасно видела, как Тано нарочито замедляет движения, позволяя Бертрану почти достать себя. А Бертран взвинчивает темп, все усложняя атаки, вкладывает в удары весь свой вес. Некоторых связок даже Шуалейда до сих пор не видела — не доросла, похоже. Но Тано словно не замечал силы и умения партнера. Он все порхал, вертелся и улыбался, не желая становиться мастером Стрижом — до тех пор, пока Бертран внезапно не ускорился так, что стало почти невозможно уследить за блеском рапиры…

Звон, визг металла, грохот!

Шуалейда вскочила в страхе, готовая бежать, лететь и спасать. Но спасать надо было разве что стойку с тренировочными доспехами, которую свалила выбитая из рук Бертрана рапира.

— А, проснулся, ширхаб тебя нюхай! — радостно взревел полковник, выхватил у подбежавшего гвардейца новую рапиру и бросился в атаку. — Защищайся!

Теперь уже на них смотрели все, даже Дайм с Энрике убрали шпаги. Два мастера кружили в завораживающем танце, мелькали клинки, в мертвой тишине слышался лишь топот, звон и взволнованное сопение зрителей. Но танец не продлился долго. Альбарра исполнил несколько незнакомых Шу фигур, Тано ответил связкой, похожей на «кобру с ветки» — и чуть не успел… или наоборот, успел подставиться. Клинок Бертрана достал его, оставив на ребрах синяк: Шуалейда вздрогнула от его боли.

— Туше! — Себастьяно отскочил и отсалютовал полковнику, как победителю.

Бертран нахмурился. Оглядел Тано, хмыкнул и рявкнул:

— Лентяй! Посмотрите на него, ваше величество, этот негодяй даже не вспотел, а уже сдается. Это не лейтенант гвардии, это фрейлина, позабывшая дома юбку!

— За фрейлину ответишь, медведь рыжий, — звонко выкрикнула Бален, вызвав среди юных рыцарей волну восторга, но ни капли не сбив Бертрану тренерский раж.

— Нехорошо, светлый шер. — Кай шагнул ближе, покачал головой. — Вы явно способны на большее. Шпагу!

— Кай! Ты с ума… — Шу рванулась к нему, но Баль удержала ее, шепнув:

— Кай не будет с ним драться. Не бойся.

Кай и в самом деле не собирался рисковать сам. Он всего лишь кинул поданную гвардейцем шпагу Бертрану и толкнул вперед Закариаса.

— Ставлю баронство Тольядос против собачьего ошейника, что Сомбра продержится против обоих Альбарра пять минут! — крикнул Кай и топнул ногой. — Не подведи своего короля, лейтенант! Энрике, время. Вперед!

Снова зазвенел металл, и теперь три фигуры завертелись бешеными волчками.

Шуалейда замерла, не в силах отвести глаз. Недоумение и злость сменились страхом. Только сейчас она осознала то, что должна была заметить сразу, но Кай удачно ее заболтал Мышиным королем. Сегодня у гвардейцев не было ни единого Фонаря, прогоняющего Тень. Злые боги, что они делают? Два Альбарра с боевыми шпагами против Себастьяно с тренировочной рапирой — это же верный способ загнать его в Тень! Он не справится с рефлексами, он же привык убивать, он же сам не заметит, как Хисс войдет в него в азарте боя, помилуй Светлая…

— Прекрати паниковать, — раздался над ухом шепот Дайма, сильные руки легли ей на плечи.

«Никто никого не убьет, — продолжил Дайм мысленно. — Он больше не принадлежит Хиссу и должен сам это понять».

«А если не сработало, Дайм? Если Хисс не отпустил его, что тогда?»

«Отпустил. Темный Брат уважает свои законы. Поверь, Шу, все будет хорошо».

«Ты так говоришь, словно это еще не все».

«Не все. Обещай мне, что не вмешаешься, что бы ни происходило».

«Если ты обещаешь, что ни с Себастьяно, ни с Каем ничего не случится».

«Все останутся живы. Видят Двуединые».

С последним словом Шуалейду ослепила вспышка Тьмы и Света: боги приняли клятву. И тут же Шу прерывисто вздохнула, почти всхлипнула: один из Альбарра достал Тано. Немножко, всего лишь плечо — но как же больно! И как страшно, Светлая, только бы…

— Обещай мне, Шу! — Дайм сжал ее плечи и коснулся уха губами. Привычная боль от прикосновения немного отрезвила Шуалейду. — Что бы ни случилось!

— Но…

— Ты мне веришь?

Шу кивнула: ей трудно было говорить, дыхание сбивалось.

— Клянись.

— Видят Двуединые. Я не вмешаюсь без твоего разрешения. — Новая вспышка подтвердила: клятва принята. — Что ты задумал, Дайм?

— Ничего опасного. Твоя ласточка к вечеру будет как новенькая.

Поцеловав Шу в висок, Дайм оставил ее с Бален и подошел к драке. Столпившиеся вокруг наперебой орали:

— Альбарра! Сомбра! Альбарра! Сомбра!

Даже Кай в азарте притопывал и что-то шептал.

— Светлая, помоги, прошу тебя! — глядя, как отец и сын Альбарра с двух сторон наседают на Тано, молилась Шу.

— Сохрани, — вторила Бален, не забывая сжимать ее руку.

— Время! — раздался громкий голос Герашана.

Бойцы отскочили друг от друга. Встрепанные, раскрасневшиеся. Рубаха на Себастьяно порвана в нескольких местах, левое плечо окрашено кровью. Глаза горят азартом — ни капли страха, слава тебе, Светлая!

— Поздравляю, лейтенант! Баронство Тольядос ваше! — звонко крикнул Кай.

— Служу короне! — Тано отсалютовал рапирой и поклонился.

— Бертран, Зако, вам придется или признать, что Барра-дор не самая лучшая боевая школа, или взять барона Тольядос в магистры, — продолжил Кай.

— В магистры? Шутите, ваше величество, — отозвался Бертран, щеголяющий рассеченной щекой и наливающимся синяком на ребрах: его рубаха тоже превратилась в рваную тряпку. — Какой же он магистр?

— Барон Тольядос, неплохо, неплохо! — Дайм протолкнулся вперед и прервал Бертрана. — Что надо для магистра Барра-дор, победить трех действующих магистров?

— Трех, и победить, а не продержаться каких-то пару минут.

— Учитывая, что вы были вдвоем, будем считать, что одного магистра он победил. Осталось двое. Энрике!

— Здесь! — капитан протиснулся сквозь толпу.

— Для начала подлечи нашего героя.

— Так точно. — Энрике подошел к Себастьяно, положил обе руки на рану и шепнул:

— Поздравляю, ты влип, птенчик.

Себастьяно лишь тяжело сглотнул, но не ответил. Азарт в его глазах угас, сменившись маской равнодушия, но под ней был страх — Шу не могла и не желала прерывать спонтанный контакт. Лучше бояться и умирать вместе с любимым, чем смотреть со стороны.

Дождавшись, пока Энрике отойдет от вылеченного Себастьяно, Дайм приказал:

— Капитан, шпага!

И вытянул из ножен свою. Они с Энрике одновременно отсалютовали Себастьяно.

— Лейтенант Сомбра, ваша жизнь против звания магистра школы Барра-дор, — не допускающим возражений тоном сказал Дайм.

На миг Шуалейда испугалась, столько в тоне Дайма было угрозы. Но она тут же напомнила себе: так надо. Он и хотел напугать, только не тебя. Дыши ровно, не поддавайся чужому страху.

— Все будет хорошо, Шу. Только молчи, — зашептала на ухо Бален.

— Не слишком ли высока честь, ваша светлость? — тем временем сделал попытку избежать неизбежного Себастьяно. — Я всего лишь лейтенант.

— Это тебе не помешало. — Дайм сощурился, смерил Тано презрительным взглядом и шепнул так, чтобы слышал только он: — А ты думал, я так просто ее отдам? Щенок. Дохлый щенок.

Шу инстинктивно дернулась, но Баль держала крепко.

— Помни о клятве.

— Я помню, — почти неслышно, но твердо ответила Шу.

Голос дрожал. Руки дрожали. Вся она была, как натянутая струна, готовая отозваться малейшему прикосновению… Тени? Хисса? Не зря же ни одного Фонаря…

— Трус не достоин принцессы, — добавил Дайм чуть громче, но снова только для Себастьяно.

— Я не буду с тобой драться. — Себастьяно бросил рапиру, зрители возмущенно затопали, Кай на них шикнул. — Хочешь меня убить — вперед.

— Будешь. — Дайм зло усмехнулся. — Это приказ.

Шу вздрогнула: Дайм сказал так, что ослушаться его было невозможно. Исполнить приказ надо было больше, чем дышать. Она едва успела удивиться, откуда эта потребность, как ее ожгло болью от бляхи Конвента на груди… на груди Себастьяно. Она была им, чувствовала его страх. Она глазами Тано видела перед собой незнакомые, жесткие лица Дайма и Энрике, ее слепил блеск их клинков. Она вместе с Тано судорожно искала пути к отступлению, потому что не оставалось ни единого шанса остаться здесь и не нарушить клятвы… Если только подыграть и позволить себя убить? Но как сдержаться и на пороге смерти не отдаться Хиссу, не стать вновь перчаткой на руке бога?.. Только умереть быстро.

Счастье заканчивается, как только в него поверишь. Аксиома.

— Ваша шпага, светлый шер, — ворвался в мысленный сумбур церемонный голос Герашана. Шпага прыгнула в руки. — Бой до победы, без магии!

— Ладно. До победы.

Тано сорвал с себя остатки рубахи, оглядел зрителей. Задержав взгляд на Шуалейде, громко подумал: «Я люблю тебя. Прости». Она подумала в ответ: «Люблю тебя!» — громко, так что Тано услышал и понял. А вот «Пожалуйста, не верь, Дайм не убьет тебя!», рвущееся с языка, оставила при себе. Дайм знает, что делает.

Взметнув шпагу, Себастьяно отдал салют королю и повернулся к противникам. Внутри уже звучала умна отрешения: прими свою судьбу. Пока есть силы — дерись. Закончатся — умри достойно. Человеком, а не перчаткой на руке бога.

— Начинайте! — скомандовал Кай.

На последнем слоге его голос дрогнул, но никто кроме Шу этого не заметил: бой начался. Время для нее остановилось, воздух превратился в патоку, а она — в муху. Она завязла в Себастьяно, не в силах ни помочь, ни выбраться, ни вздохнуть самостоятельно. Вокруг визжал метал и стонал воздух. Мышцы рвались от напряжения, кожу рассекали лезвия шпаг. Пот заливал глаза, мешал разглядеть свистящую опасность…

Себастьяно не думал. Его заполнила умна отрешения, дрожащая органными нотами в такт свисту клинков, в ритме прыжков и финтов. «Драться, но не убивать», — пели шпаги. «Не убивать!» — отдавалась боль пропущенных ударов и сорванных связок. «Ты — светлый шер, а не ткач!» — звенели размытые солнечные пятна в глазах.

Себастьяно дрался. Парировал, крутил финты, пропускал удары и падал, не обращая внимания на боль, снова поднимался — и снова атаковал и парировал, атаковал и…

Не успел. Упал на колени, алая полоса набухла поперек груди, боль пригвоздила к месту — Шуалейду. А Себастьяно вскочил, ухмыльнулся, снова бросился в драку, и через миг упал: Герашан подсек сухожилие под коленом, Дайм прижал к полу, вывернул руку со шпагой. Сустав хрустнул, раскаленные гвозди проткнули насквозь, из раненого плеча брызнула кровь. Смерть коснулась горла острием шпаги, шепнула:

— Передай привет Хиссу, щенок.

Себастьяно окончательно перестал понимать, где он и кто он. Остались лишь страх и боль, хотелось завыть, спрятаться в темную щель, но кругом был только свет, злой ослепительный свет, ни единой тени. Привычный шепот Бездны покинул его, не звал, не приглашал отдохнуть, не обещал убить всех врагов. На самом дне его души не было спасительной тьмы, зато была — свобода…

«Раб в воле его, перчатка на руке его, проводник душ его», — пепел ритуальных слов обжег душу пониманием: свободен! Я свободен!

Забыв о страхе, Себастьяно вскочил, сбрасывая с себя Дайма. Отсалютовал шпагой Шуалейде — пришлось поймать ее здоровой рукой. С размаху вонзил клинок в пол. Все. Хватит игр! Я свободен!

«Свободен!» — отозвалась его улыбка, и на Шу обрушилась темнота.

По его груди, по лицу течет кровь, безвольно болтается рука в серебряном браслете. Раненая нога горит, все кружится… Мелькает шпага Дайма. Все?

— Ты свободен, — шепнул Дайм, салютуя шпагой.

— Твоя победа, — подтвердил Энрике.

Второе колено не выдержало, с хрустом подломилось, и Себастьяно упал. У самого пола его поймал Дайм, уложил, прижал к себе. От него струилось тепло, обволакивало, затягивало свежие раны. Себастьяно видел, что Дайм отдает ему последние крохи собственной силы, но не мог даже протестовать — страх перед Ургашем и готовность умереть, лишь бы не стать снова рабом, выпили из него все, до капли. Из Шуалейды тоже: она лежала без сознания на руках у Бален, и Себастьяно ничем не мог помочь. Или нет, она была где-то здесь, в нем, вторым сердцем… или это казалось?..

— Живой, светлый мой шер? — спросил Дайм, склонившись над ним. — Все, теперь все будет хорошо. Спи.

Показалось или он коснулся губами губ? Нет, наверное, приснилось.

Глава 23. Дивные погоды

«Слеза сирены» входит в список запрещенных зелий четвертого уровня.

Оказывает на жертву опосредованное воздействие, которое невозможно отследить стандартными методами. При правильном применении чрезвычайно надежно.

После приема зелья перорально реципиент на некоторое время обретает «голос сирены», способный гипнотически воздействовать на единственную жертву, названную перед приемом зелья.

Жертва не понимает, что с ней происходит, никакие ментальные амулеты от воздействия «голоса сирены» не защищают. Воздействию подвержены даже шеры-менталисты любой категории, что и является основной причиной запрета.

Зелье имеет ряд побочных эффектов, в частности высокую токсичность (без противоядия бездарный, вздумавший его применить, погибнет, а истинный шер ощутит тошноту и несколько ночей будет видеть кошмары, в которых неким образом умирает в воде: тонет, подвергается нападению морских хищников и т. п.). Токсичность резко снижается, если незадолго до употребления зелья покормить рыбок, подарить русалкам ленты или каким-либо еще образом выказать уважение Царице Сирен. Если же перед использованием зелья употребить в пищу любую рыбу или морепродукты, бросить мусор в воду или неуважительно высказаться в адрес любого из водных обитателей, токсичность зелья резко повышается и оно может оказаться смертельным даже для светлого шера.

Данное зелье может быть изготовлено шером категории не ниже дуо, неважно, светлым или темным.

За изготовление, хранение и продажу «слезы сирены» полагается лишение лицензии на зельеварение, крупный штраф и исправительные работы сроком до года.

Краткий справочник запрещенных зелий

4 день журавля, Риль Суардис

Роне шер Бастерхази

Роне шел к конюшням, насвистывая мотивчик из свежей постановки Королевской оперы. Кажется, ариозо Великого Злодея Орландо из финала, то самое, где Злодей обнаружил, что влюблен в главную героиню, раскаялся и подался в садовники. За эту постановку Роне уже послал композитору и либреттисту по корзине черных роз, чеку на сотню империалов и визитку лучшей похоронной конторы с печатью Казначейства «оплачено» и надписью от руки «одна персона, по высшему разряду». Композитор пожелал неизвестному поклоннику Светлого благословения по самую маковку, империалы пропил вместе с труппой, розы передарил примадонне, а визитку — директору театра, после чего заперся в гримерке тенора наедине с роялем, нотной бумагой и последним ящиком кардалонского. Видимо, ваять следующий шедевр под названием «Черные розы, или Любовь во гробах» — по крайней мере, на свежих нотных листах можно было разобрать именно это название. Либреттист же, как человек благоразумный, подарил визитку теще, розы отдал кухарке — его теща очень уважает розовое варенье — и на сотню империалов купил путешествие по Ледяным баронствам для себя и супруги.

Лишь досвистев ариозо до конца и ни разу не сфальшивив, полюбовавшись вытаращенными глазами конюхов — что, не ожидали в темном шере таких талантов? — и выехав за ворота Королевского парка, Роне точно понял, что именно он скажет там, куда его толкнул порыв вдохновения.

— Ваш темность уверены, что именно этот?.. — В здоровой руке старый пират держал перо, а протезом прижимал лежащий поверх раскрытого гроссбуха листок с мерцающим желтым, черным и белым символом.

— Именно этот. Неважно, какое имя он носит, главное чтобы соответствовал Печати Крови. — Рональд кивнул на оттиск, полчаса назад снятый в Магистрате с фальсифицированного Дюбрайном заявления о смене фамилии.

— Как скажете.

Махшур склонил голову, но не сумел скрыть сомнения и страха.

Роне лишь хмыкнул: пусть боится сколько угодно. Выполнению заказа это никоим образом не помешает.

— Кому поручить заказ, думаю, вы уже решили.

Роне подмигнул Махшуру и вместо прощания снова засвистел ариозо. Так, насвистывая, он вспрыгнул на химеру и выехал из Безымянного тупика прямо на площадь Магистрата: сегодня дедушка Хисс, покровитель подвохов и махинаций, милостиво сократил ему путь, а не заставил поблуждать по закоулкам в поисках нужной подворотни.

«Ля-ля-ля-до-си-соль, соль-соль-соль-си-ля-фа…» — лились ноты под бодрый аккомпанемент дождя по брусчатке.

Удивительно, как поднимает настроение! Пожалуй, на следующую оперу этого забавного недошера тоже стоит сходить. Может быть, даже с Даймом, когда он вернется из Ирсиды. Давненько Роне не шокировал благородную публику, а что может шокировать ее сильнее, чем дружба между темным шером и генералом МБ? Правильно. Ни-че-го. Разве что явление Ману во плоти.

Интересно, Ману решится открыться Дайму? Хотелось бы. Скрывать от Дайма своего лучшего друга как-то не очень правильно, но без согласия Ману Роне никому о нем не расскажет. Пусть сам решает, это его безопасность.

— Фаворит у самого финиша забодал соперника! Магбезопасность на страже нашего покоя! Древнее проклятие больше не угрожает столице! Покупайте свежий «Герольд»! — вопли мальчишки в желтой жилетке и с желтым зонтом вплелись в финал ариозо.

— Эй, газету! — велел Роне, кидая мальчишке сестрицу.

Тот подбежал, поймал монету на лету и с поклоном подал пахнущий типографской краской листок. На первой странице красовалась дивная гравюра: офицер с подозрительно длинными ушами победно держал за хвосты дюжину дохлых мышей.

— Император заботится о нас! — продолжал орать на всю площадь газетчик. — Последний скандал в королевском дворце! Дочь советника Ландеха просит отправить ее в монастырь!

Дурочка Ландеха Роне не интересовала, а вот некто длинноухий с мышами — даже очень. Так что передовицу Роне прочел. Поморщился. Посмеялся. И пообещал себе, что в последний раз объяснит Ристане: нельзя шутить с проклятиями. Нельзя! Даже если очень хочется, все равно нельзя. Вот же дура! А если бы Седейра не сумел дозваться Дайма утром? Если бы промедлил несколько часов? Он наверняка, не застав Дайма, тянул бы до последнего, только чтоб не обращаться к Роне, и дотянул до заражения всего квартала.

Нет, все же бездарные правители это божеское наказание. Особенно те бездарные, у которых все кругом виноваты, все кругом злоумышляют и слушать никого нельзя. Только свою паранойю. Исключительно!

Мысль о том, что он сам вообще-то всегда именно так и поступал, Роне отогнал. Как несвоевременную. И вообще, он же научился? Научился. И слушать кого надо, и доверять, и вообще…

Еще одну мысль о том, что он так и не помирился с Шуалейдой, он тоже отложил. Как ценную, полезную, но опять же несвоевременную. Помирится он с девочкой, помирится. Признает ошибки, извинится — столько раз, сколько потребуется. А чтобы она уж точно простила и поверила вновь, он придумает, как нейтрализовать Люкреса. Они вместе придумают. С Ману. С Даймом.

Роне счастливо улыбнулся, подставляя лицо дождю.

У него целых два друга! С ума сойти! Если бы он знал, как это здорово, завел бы хоть одного куда раньше!

Газету с прочитанной передовицей он отряхнул от воды, подсушил и сунул какому-то нищему попрошайке вместе с монетой. Оказывается, быть добрым и щедрым тоже замечательно! И ведь так просто, а? О, как много он раньше не понимал! Как много проходило мимо! Пожалуй… пожалуй он даже Ристану не станет ругать. Хоть она и дурная курица, но и в ней есть много хорошего.

Кругом до шиса хорошего! Жизнь прекрасна и удивительна!

А будет еще лучше!

В лучезарном настроении, напевая очередную арию, Роне вернулся во дворец. Отпустил Нинью перед парадным подъездом — и, провожаемый удивленными взглядами, отправился к Ристане.

Ужасно забавно было видеть, как шевеление извилин проявляется морщинами на лбах придворных. Они судорожно просчитывали, какую-такую ужасную пакость задумал придворный маг, что аж напевает в предвкушении. И никто, ровным счетом никто из них не подумал, что он просто влюблен и счастлив.

Смешные, а?

С твердым намерением рассказать, какие кругом смешные люди и поделиться собственным счастьем, Роне поднялся на второй этаж восточного крыла. Как раз к завтраку: в воздухе витали заманчивые ароматы, в коридорах и галереях слышался звон посуды и топот слуг. В начале галереи, ведущей к покоям регентши, ему попалась служанка с подносом: закрытые серебряными крышками блюда, кувшинчик шамьета и свежая газета.

— Ее высочеству, — пискнула она в ответ на вопросительный взгляд.

Роне поднял крышку ближнего блюда. Пирог с румяной корочкой исходил паром, щекотал ноздри запахом специй и баранины. Рот наполнился слюной. Хоть секс с Даймом вместо завтрака прекрасен, но организм требует и кое-чего другого.

— Давай сюда.

Не обращая внимания на страх служанки, он вынул поднос из ее рук. Поднос покачнулся, мгновение повисел в воздухе и поплыл к дверям впереди Роне. Но за полшага до цели остановился. Поначалу Роне сам не понял, что ему помешало раскрыть дверь. Никого постороннего у Ристаны не было, чужих следов у дверей — тоже. Из-за двери доносились обыденные звуки: щебетали фрейлины, что-то такое о нарядах говорила сама регентша. Вот только Роне ее не чувствовал. Совсем. На месте Ристаны была черная дыра без малейшего проблеска жизни, эмоций и дара. Такая же дыра, как на месте шпиона Акану.

Жизнерадостное настроение испарилось. Поднос исчез, чтобы появиться на столе в башне Рассвета. А сам Роне, огородившись заклинанием отвода глаз, принялся искать следы: выза не поможет скрыть запахов, выпавших волос, ворсинок ткани. Не прав тот, кто думает, что истинный шер пользуется только даром, а не всеми подручными средствами. Прежде всего — собственными мозгами.

Жаль только, узнать, о чем они говорили, уже не выйдет: ни одного живого существа, способного воспроизводить звуки человеческой речи, в комнате на тот момент не было. Даже секретарь не подслушивал.

Через несколько минут Роне, взмокший и злой, вынырнул из транса. Не хотелось даже ругаться, только убить. Обоих: Акану и Ристану. Каким местом она думала, надевая амулет Мертвого?! Она что, не знала, что потеряет весь тот жалкий дар, что имеет? Последние капли драконьей крови ушли в закрома Мертвого, а ей и дела нет. Наверняка радуется, что теперь защищена ото всего на свете, только забыла подумать, что заклинания, ограждающие ее от физического воздействия вроде ядов, эта ее выза поглотит в первую очередь! Не говоря уже про следящие, про связь с Конвентом…

— Дура, какая же дура! Поверить выродку, мертвецу ходячему! Почему Двуединые вместе с даром забирают и разум?

Конечно, Роне несколько преувеличивал. Ристана не была совсем уж глупой, иначе бы не продержалась у власти так долго. Да и привкус мертвечины в ауре носящих вызу Роне смог почувствовать только недавно. Возможно, что-то почует Шуалейда, шис знает способности сумеречных. Наверняка — Тхемши и Парьен. Вероятно, Дайм. А все прочие увидят лишь отлично сработанную защиту. И вспомнят красивые сказки из тех, что на балу рассказывал Акану. Шис. Надо было предупредить, чтобы не вздумала принимать подарков от карумита, но кто ж знал, что она такая дура!

Гнев Роне несколько утих лишь на подходе к башне. Следовало подумать, что теперь делать? Потребовать, чтобы отдала вызу? Не факт, что это сработает, идиотка может упереться рогом. Оставить все как есть и проследить? Наверное, так будет лучше.

В любом случае, нужно рассказать Дайму. МБ должна быть в курсе. Карумиты за шестьсот лет после Мертвой войны не стали милыми безобидными чудаками. Учитывая, что за эти века Конвент раз двадцать пытался их выковырнуть с островов Полуденной Марки и завершить упокоение Мертвого, но ни разу флот не пробрался вглубь архипелага дальше, чем на две сотни локтей — недооценивать противника нельзя.

Категорически нельзя.

Что нужно Акану? Что он разнюхивает? Надо быстро выяснить и быстро выдворить его из Валанты. Желательно еще вчера.

За размышлениями Роне не заметил, как взялся за ручку собственной двери. И лишь зайдя в гостиную, понял, что подарки от Хисса на сегодня не закончились. В башне Рассвета был гость.

Несколько мгновений Роне стоял на пороге собственной гостиной, наслаждаясь зрелищем: юный красавчик с каплей темного дара, не смея ступить за пределы косого квадрата, очерченного падающим из окна солнечным светом, отбивался от гоблина. Тюф гремел костяными пятками по паркету, прыгал вокруг мальчишки и щелкал сотней акульих зубов в бесплодных попытках откусить кусочек живой плоти или хотя бы ауры. Мальчишка вертелся ужом, встречал каждый бросок заговоренным клинком и до сих пор оставался цел. Мало того, он скалил зубы, картинно отбрасывал вороные локоны со лба и подначивал Тюфа, словно обыкновенного щенка. За всем этим наблюдал Ману, возлежа на обеденном столе и прикидываясь просто книгой.

На скрип двери мальчишка отвлекся, глянул на Роне — и чуть не пропустил очередной прыжок: гоблин метил в горло. Но Тюфу не повезло. Когда похожие на медвежий капкан челюсти были в ладони от завязанного изящным «столичным» узлом шейного платка, клинок по-змеиному блеснул. Визг стали о кость слился с обиженным шипением нежити и грохотом опрокинутого стула: гоблин от удара отлетел на несколько шагов и утонул в полу.

— Приветствую, мой темный шер! — мальчишка отсалютовал клинком и поклонился.

Роне усмехнулся и бросил:

— Тюф, место!

Гоблин вынырнул из каменной стены в локте от мальчишки, протрещал нечто нецензурное, показал гостю шисовы хвосты и поковылял к хозяину. А Роне наконец кивнул в ответ на приветствие и направился к любимому креслу, на ходу сбрасывая плащ: Тюф поймал его на лету, ловко встряхнул, свернул — и плащ исчез где-то в гардеробной.

— Чему обязан, виконт? — спросил Роне, усевшись в кресло и протягивая гоблину ногу в сапоге.

Торрелавьеха вложил клинок в ножны и покинул пятно света.

— Говорят, вы знаете, где можно достать кое-какие артефакты. Те, которые не продаются в лавках.

Роне фыркнул.

— Торрелавьеха, не тяните гоблина за хвост. Что вам нужно?

— «Слезу сирены» и «покрывало тени».

— И вы явились за этой запрещенной дрянью к полпреду Конвента. Как мило.

Мальчишка закаменел лицом и прищурился:

— Я пришел к последнему из темного рода Бастерхази, герцогов Бастьер. — Он шагнул к Роне, не обращая внимания на ворчание Тюфа, обувающего хозяина в мягкие домашние туфли.

Роне чуть не рассмеялся. Не просто мило, а очаровательно! Мальчик что, всерьез считает, что темный темному — друг, товарищ и брат? Какая прелестная наивность! А сколько пафоса-то, пафоса! Еще немного, и начнет «Трактат о свободе» цитировать.

— Хм. Вижу, вы прямо специалист по древней истории, мой темный шер.

— Вы не очень-то похожи на древнюю окаменелость, мой темный шер, — светски улыбнулся мальчишка, довольно неплохо контролирующий свою злость.

Вкусную. Очень даже. Чистую такую, резкую и терпкую. Если бы Роне провел эту ночь иначе, сейчас мог бы неплохо пообедать. А заодно навесить на мальчишку таких долгов, что вовек не выпутается. Видно же, что ему до зарезу надо.

— Еще как похож, — так же светски ухмыльнулся Роне. — Весьма консервативную окаменелость, почитающую законы и традиции.

— Так законы или традиции, мой темный шер? — и не думал сдаваться мальчишка.

— Положим, традиции несколько древнее и почтеннее. — Роне не сдержался, подмигнул.

Мальчишка тоже еле сдержался — не заверещал от страха, но ужасом от него пахнуло просто чудесно. Тюф, притаившийся за креслом Роне, довольно заскрипел и тихо-тихо потянул к нему лапу.

На лапу Роне наступил и мягко так напомнил обнаглевшей нежити:

— У студентов Магадемии не хватает учебных пособий.

— Ай-ай-ай! Нельзя студентам, Тюф хороший! Тюф полезный! Дай, добрый хозяин? Кусочек!

— Ты произвел на моего питомца неизгладимое впечатление, — хмыкнул Роне.

Мальчишка, взяв себя в руки, снова сделал аристократически-вежливую морду.

— Видимо, ваш питомец тоже блюдет традиции, мой темный шер. Так что вы хотите за артефакты?

— Зависит от того, для чего они тебе нужны, мальчик. Удовлетвори любопытство старого, недоброго и немилого меня. Тогда я подумаю, стоит ли тебе помогать.

Сглотнув парочку дельных предложений, куда старый и недобрый темный шер может засунуть свое любопытство, виконт последовал некой старой и недоброй традиции темных шеров. А именно: сдал нанимателя.

— Выполнить некое поручение некой высокой особы.

Почти сдал. Недостаточно убедительно.

— Хм. Ты движешься в правильном направлении, — кивнул Роне. — Какой особы? Что за поручение?

— Мой темный шер, вы желаете знать слишком много. Я не вправе…

— Дверь — там. Тюф проводит.

— Добрый хозяин! Кусочек? Маленький! — тут же оживился гоблин.

— Ее высочество, — сделал еще один правильный шаг Торрелавьеха. — Мне сказали, вы поможете с необходимыми артефактами.

— А, сказа-а-али… — ехидно протянул Роне. — Тебя, никак, покойный папаша научил верить всему, что скажут. То-то его дела были так блестящи.

Оскорбление мальчишка тоже проглотил. Только зубы сжал. А Роне подумал, что хватит, пожалуй. Поставить щенка на колени — проще простого, но зачем? Не самое веселое развлечение, хоть сто раз традиционное.

— Так вы продадите артефакты, или для начала пожелаете канкан на столе? — процедил гордый, упрямый, не сломленный, но загнанный в угол мальчишка. Молодец. Отличная попытка отвлечь внимание от сути.

Роне рассмеялся.

— Прелестно! Право, мне трудно устоять перед таким искушением. А ты умеешь?

— Нет. Но вряд ли это помешает вам насладиться зрелищем.

— Какая досада, что мне сегодня недосуг. Итак, начал говорить — продолжай. Ее высочество поручила тебе… что?

— Вы же понимаете, мой темный шер, что этот увлекательный рассказ будет стоить мне жизни.

— Как будто это должно меня волновать, — отмахнулся Роне. — Ваша интрига и так прозрачна, как гоблинова совесть. Ты собираешься похитить девочку Альгредо. Можешь даже не моргать, я и так вижу, что угадал. Ну… если я скажу тебе бросить это гиблое дело, уехать в Сашмир и заняться там выращиванием мандаринов, ты послушаешь?

— Вы не угадали, мой темный шер, — прямо глядя Роне в глаза, соврал Торрелавьеха. — И не думаю, что вам имеет смысл гадать.

— Правда не угадал? Старею, старею… Ну ладно, будем считать, что «слеза сирены» и «полог тишины» нужны тебе исключительно для коллекции. От нее, кстати, хоть что-то осталось? Помнится, у виконта было несколько весьма занятных вещиц…

— Вряд ли вас заинтересует бумажный зонтик. Это последнее, что осталось.

— И что не взял даже старьевщик, — покивал Роне с сочувствием. — Что ж, и чем ты собираешься расплачиваться, раз даже канкан танцевать не умеешь?

— Деньгами, мой темный шер. Я получил небольшое наследство.

Роне снова покивал, на этот раз с восхищением. Каков наглец! Врет шеру правды в глаза, и врет так, что не распознать — потому что сам себе верит. Даже жаль, что такой экземпляр пропадет ни за динг. Или надеется на амулеты? Но вряд ли он забыл, что большую часть защитных амулетов делает придворный маг — а ни один амулет не защитит от своего мастера.

— Сорок пять империалов и двести пятьдесят дингов твоей крови.

Виконта перекосило. Где-то внутри. Снаружи он виду не подал, да и ментальные щиты почти не колыхнулись. Прямо удивительно хорош для своей третьей нижней. Если выживет, далеко пойдет.

Возможно, прямиком на эшафот.

М-да. Нелегка жизнь темных шеров.

Роне щелкнул пальцами, и перед Торрелавьехой завис поднос, накрытый крахмальной салфеткой, с бокалом и ланцетом.

— Вексель под поручительство ее высочества устроит вас, темный шер? Я не ношу с собой столько наличности. — Поднос он пока игнорировал, а улыбался еще уверенней.

— Нет.

Торрелавьеха на мгновение застыл вместе со своей нахальной улыбочкой. На Роне пахнуло злостью, искристой и тяжелой, истинно темной злостью дивно терпкого вкуса. Справившись с собой, красавчик небрежно бросил на поднос вынутую из кармана золотую застежку с крупными изумрудами. Ворованную.

— Тогда это. У Мьетто она стоит сто пятьдесят пять.

— Кровь, — напомнил Роне, небрежным взмахом руки отправляя застежку в полет на каминную полку.

Проследив взглядом за куском золота и полыхнув чудной, искренней жадностью пополам с завистью, Торрелавьеха достал из кармана маленькую плоскую фляжку, смочил платок в бренди, протер ланцет. Убрал фляжку, отвернул кружевной манжет, протер запястье. Аккуратно вскрыл вену над бокалом, сцедил ровно четверть буна, замотал рану все тем же платком, умело закрепил концы. И все это — ни разу не поморщившись. Хорош! Прямо хоть в ученики бери…

Тьфу ты, пакость. Зачем Роне ученик? Еще чего не хватало! Своих забот полно, еще со всякими идиотами возиться.

— Извольте, мой темный шер, — склонил голову виконт.

Из-под кресла, где прятался Тюф, послышался тонкий скулеж: от запаха шерской крови нежить теряла рассудок.

— Тюф, молчать, — тихо велел Роне.

Скулеж оборвался.

Встав с кресла, Роне забрал поднос и указал на стул около окна, того самого, где красавчик играл с Тюфом.

— Жди.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушел вниз, в лабораторию, по дороге прихватив сгорающего от желания высказаться Ману.

— Старый недобрый… ты зачем ребенка обижаешь?! Ворона щипаная, что за дыссню ты задумал? — шепотом напустился на него Ману, едва закрылась дверь лаборатории.

— Хочешь заботиться о детях, открой приют. Светлая сестра тут нашлась, — буркнул Роне, выбирая основу под «слезу сирены».

— Очень смешно. Ястреб, я серьезно. Ты вот так просто его отпустишь подыхать? Сам же видишь: мальчишку уже записали в расход.

— Да не отпущу я его подыхать, что ты привязался! Истинных темных и так мало осталось, чтобы еще и этим разбрасываться.

— Вот и я думаю, что ученик тебе не помешает, — довольно хмыкнул старый манипулятор.

— Мне? — Роне чуть не уронил склянку. — Еще чего! Пусть с тупицами возится тот, кто чувствует к этому делу непреодолимое влечение.

— Паук, что ли?

Роне передернулся. Нет-нет. Он не будет вспоминать полвека издевательств. Только не сейчас, когда он наконец-то счастлив.

— Ну ты за монстра-то меня не держи. Я Пауку не то что мальчишку, я ему крысу помоечную не отдам. Пусть с Торрелавьехой возится Дюбрайн. Спорим, мелкий придурок с детства мечтал служить в Магбезопасности? Мелкие придурки, они такие… мечтательные.

Торрелавьеха ждал на том же месте, где Роне его оставил. Эти полчаса он не скучал: ровно на границе светлого пятна сидел, свернувшись угловатым узлом, Тюф и просительно стрекотал. Виконт же отрывал от платка, которым была замотана рана, маленькие лоскутки и бросал гоблину — тот ловил на лету, заглатывал, довольно скрежетал и снова стрекотал. От гоблина к виконту тянулась еле заметная серая нить, крепнущая с каждым проглоченным лоскутком.

«Хм. Дайм будет доволен новым сотрудником. Заставить Тюфа поделиться гоблинской удачей не каждому дано».

— Пошел вон, — велел Роне гоблину и подошел к мальчишке.

Тот спрятал оставшийся от платка обрывок, встал навстречу, с любопытством глянул на разноцветный клубок и склянку с мутной жидкостью.

— Полог закроет вас от любого поиска на двое суток, — сказал Роне прежде, чем отдать клубок. — Кроме вас, еще до четырех человек. С каждым новым срок действия будет уменьшаться в два раза. И помните, от мага-зеро не поможет ни один амулет.

— Я знаю. — Торрелавьеха дернул углом рта, изображая улыбку.

— Превосходно. Слезам сирены перед тем, как выпить, скажите имя женщины. Для лучшего действия смочите ими любую принадлежащую ей вещь. И не ешьте ничего рыбного по крайней мере за шесть часов до использования и трое суток после.

— Благодарю, ваша темность.

— Что ж, не смею вас больше задерживать, виконт.

Усмехнувшись закрывшейся за темным шером двери, Роне подошел к зеркалу и позвал:

— Мой свет, ты не слишком занят? Есть новости.

Глава 24. О свободе и долге

…точно можно сказать, что совершенно особенное, доступное лишь мастерам тени подпространство существует, свойства же его варьируются в зависимости от множества факторов. В том числе способность мастера тени провести с собой через Тень живой объект в значительной степени зависит от убежденности самого мастера в возможности либо невозможности такового действия. Так, в шести случаях из семи животные, попавшие в Тень, вышли из нее совершенно живыми и здоровыми. Так же Тень не оказала никакого воздействия на детеныша гоблина обыкновенного — одной из самых распространенных магических тварей. Однако все двенадцать упырей и все три умертвия, проведенных в Тень, оттуда не вышли. По утверждению мастеров теней, участвующих в эксперименте, упыри и умертвия растворились в Тени мгновенно, но никакой ощутимой реакции на это Хисса не последовало. Внешне также не было зафиксировано никаких изменении.

Из вышесказанного можно заключить, что мнение о невозможности для истинных шеров передвигаться тропами Тени — ошибочно. Однако подтвердить или опровергнуть данное мнение экспериментально не удалось. Все мастера тени наотрез отказались вести на тропы как бездарного человека, так и истинного шера, мотивируя свой отказ «волей Хисса». Что, как мы понимаем, может оказаться как истинной волей Хисса, так и ложным представлением о нем самих мастеров…

Т. ш. Хулио Наба, монография «Тень и ее свойства», 372 г. о. и.

4 день журавля, Суард

Дайм шер Дюбрайн

В звоне клинков Стрижа и двоих Альбарра слышалась злость: пари превратило тренировку в арену, а придворных — в толпу опьяненных азартом зрителей, готовых радостно орать при виде чужой крови. Дайм тоже злился, прежде всего — на себя. Надо было придумать что-то менее унизительное для мальчика, чем избить его на глазах гвардии. Вот только время! До отъезда в Ирсиду нужно позаботиться, чтобы здесь никто никого не убил, не сошел с ума и не натворил дел. Хотя бы не убил и не сошел с ума.

Какое счастье, что Роне наконец-то доверился ему и успокоился. И что он сам наконец-то не воет от боли при одной только мысли о темном шере. Все встало на свои места… ну, почти. Еще бы как-то помирить Роне с Шуалейдой и Стрижом.

За сегодня и завтра.

И — можно спокойно отправляться по важным, дери их семь екаев, государственным делам.

Мечты, мечты.

Для начала неплохо бы, чтобы Стриж освободился от своего страха, а Шуалейда простила его публичное унижение.

— Время! — раздался голос Герашана.

Вторая схватка закончилась так, как и предполагалось: Стриж легко продержался против обоих Альбарра, даже не устал. Это с них текло, как с загнанных лошадей, а бледный до зелени Зако еще и хромал — надорвал икроножную мышцу.

— Полковник, Зако, вам придется… — продолжал игру Кай, вынужденный не замечать плачевного состояния лучшего друга.

— Активируй Око, Кай, — шепнул Дайм и протолкался вперед.

— В магистры? Шутите, ваше величество…

— Барон, весьма неплохо! — вступил в игру Дайм. — Бертран, что надо для магистра Барра-дор?..

Изображая ревнивую сволочь, Дайм прощупывал ауру Стрижа: если он ошибся, и Хисс не отпустил своего слугу, им всем тут придет конец. В лучшем случае Дайм сумеет убить Стрижа и закончит свои дни големом при папеньке, а в худшем… об этом не хотелось даже думать, чтобы не провоцировать Хисса.

Все. Пора.

Дайм поднял шпагу в салюте:

— Ваша жизнь против звания магистра школы Барра-дор.

Все дальнейшие действия Стрижа уже не имели значения. Дайм не мог позволить ему отступить с честью — Око Рахмана уже записывало доказательство для Конвента. Лишь бы только доказательство безопасности лейтенанта Сомбра, а не ошибки генерала Дюбрайна.

— Я не буду с тобой драться.

— Будешь. Это приказ.

— Бой до победы, без магии, — поставил точку Герашан.

Вмешивать Энрике в это сумасбродное предприятие Дайм тоже не хотел. Но без него силы были бы почти равны — а равного противника слишком трудно не убить, особенно если привык драться насмерть, а не танцевать ритуальные танцы.

— Ладно. До победы.

В глазах мальчишки отразилось столь сильное намерение умереть, что Дайм едва не выругался вслух. Что он делает, сумасшедший?! Нельзя так часто призывать смерть — она же придет.

«Сегодня никто не умрет. Все будет хорошо!» — в последний раз повторил Дайм и ринулся в бой. В издевательство.

Все, что он делал, было противно его натуре. Бить ребенка, будь он сто раз темным ткачом, нельзя! Бить любимого Шуалейды — тем более нельзя. Больно. Самому больнее…

Сжав зубы, Дайм заставлял себя наносить удары. Подлые, унизительные и болезненные, но неопасные: с точностью палача он тыкал в нервные узлы и резал мышцы. Стриж обливался кровью, спотыкался, уворачивался от превратившихся в хлысты шпаг, но отказывался убивать. Бояться и нырять в Тень — тоже отказывался. Упрямый ишак. Придется калечить.

«Капитан, бей!»

Одновременно с ударом Герашана по коленному сухожилию Дайм свалил мальчишку лицом в пол, выворачивая руку со шпагой. Сустав хрустнул: вывих и перелом. Дайма обдало болью так, что он сам чуть не заорал — от такого даже ткач потеряет разум. Но Дайм добавил пальцем в нервный узел на ключице, приставил острие к горлу — только бы не задеть артерию! — и прошипел:

— Передай привет Хиссу, щенок!

Только когда шпага надрезала кожу, Стриж поверил и испугался. Дайм тоже: вот он, момент истины. Если сейчас Хисс проснется в своем слуге…

Несколько мгновений он, не дыша, вместе со Стрижом метался в поисках темного убежища и ждал шепота: «Я здесь, Мой слуга, перчатка на руке Моей, проводник душ Моих». И там, где раньше был провал в Бездну, нашел лишь пепел и свободу.

Стриж взвился, перехватил шпагу: Дайм откатился, наплевав на правдоподобие. Мальчишка отсалютовал Шуалейде и вонзил клинок в пол. Убивайте.

«Придурок!» — хотел крикнуть Дайм, но вместо этого сказал:

— Ты свободен.

И еле успел поймать малолетнего самоубийцу у самого пола и зажать ему артерию. Все же задел, столько крови. Злые боги, теперь еще его лечить. Чем? Сам почти труп. Как же не хватает Роне рядом…

Проклятье, когда уже эти идиоты поймут, что им совершенно нечего делить!

— Живой, мой светлый шер? Все будет хорошо. Спи.

Он коснулся губами разбитых губ Стрижа, с дыханием вливая свет и жизнь. На косые взгляды придворных ему было наплевать: не их собачье дело личная жизнь истинных шеров. Сейчас бы дотащить мальчишку до башни, там Линза его вылечит за пару часов. И самому не помешало бы — только сейчас Дайм заметил, что левый глаз пульсирует болью и ничего не видит, руки и грудь располосованы, а левый локоть горит огнем, отбитый то ли об пол, то ли о чью-то дубовую голову.

Пока Дайм возвращал Стрижа с полпути в Ургаш, Энрике лечил Закариаса, Каетано разгонял придворных, а Бертран строил гвардейцев, чтобы несли Стрижа до башни Заката.

Шуалейда, едва придя в себя, подошла к Дайму, невесомо коснулась его плеча.

От потока целительного света он едва не застонал вслух, так это было хорошо и…

Ничего, кроме света. Холодного, острого, ослепительно-прекрасного и жизненно необходимого.

Ни единого слова. Ни единой эмоции. Глухой кокон из черно-лиловых потоков.

— Прости, Шу. Это был единственный способ… — шепнул он, обернувшись к ней и даже не пытаясь пробиться сквозь щиты.

Только взгляд. Только просьба о понимании и прощении.

Она не ответила, не позволила ему поймать свой взгляд. Убрала руки. Отвернулась.

— Шу…

Дайм не успел сказать больше ничего, как раздался голос Бертрана:

— Ты впереди, ты сзади. Осторожно!

Дайм посторонился, давая место гвардейцам с носилками. Хотелось вмешаться, самому уложить мальчика, не отпускать, но Дайм подавил порыв: сил и так нет, да и Шуалейда не поймет. Но он по крайней мере может их проводить, не оставлять одних… да кому он врет? Ему просто нужно поговорить с ней, объясниться…

Шис. Почему у него такое ощущение, что он только что потерял последний шанс на мечту?

— Капитан, останься с Альбарра, им твоя помощь нужнее, — велел Дайм.

Герашан лишь кивнул и вернулся к Зако — тот еще не мог толком стоять, но хотя бы стал нормального цвета.

До башни Заката шли в молчании. Шу с одной стороны носилок, Дайм с другой. Укладывали Стрижа в постель тоже в молчании. По совести, Дайму следовало уйти вместе с гвардейцами — здесь он был не нужен. Но не получалось. Не сейчас…

Она обернулась. Смерила Дайма нечитаемым взглядом, подошла, коснулась левой скулы. Холод от ее руки разлился по лицу, заморозил боль и стек ниже, в горло. Дышать стало трудно, а говорить невозможно. Шуалейда деловито провела руками вдоль его рук, задержалась у больного локтя. Еще одна волна холода — и Дайм был здоров. Наверное. Голос все равно не слушался, все оправдания застряли за грудиной и рвались наружу кашлем.

— Вам надо отдохнуть, светлый шер, — голосом таким же непроницаемым и гладким, как барьер вокруг ее чувств и мыслей, сказала Шуалейда.

— Вы правы, — на удивление ровно сумел ответить Дайм. — Благодарю за помощь.

Несколько мгновений он не мог пошевелиться, просто стоял и смотрел на нее. Чужую. Далекую. Настоящую принцессу и колдунью, одетую во вьюгу и ледяные шелка. Подумалось, что когда-нибудь ее будут звать Хозяйкой Ветров, и добираться до ее башни придется через заснеженные горы…

— Светлого дня, ваше высочество. — Вынырнув из стылой серости ее глаз, Дайм поклонился.

— Светлого, генерал, — пропела вьюга ему вслед.

Дверь захлопнулась, на мгновение повисла мертвая тишина — и послышалось глухое и отчаянное: «Дайм, Да-а-айм, не оставляй меня!..»

На мгновение Дайм остановился, сердце кольнуло надеждой… Шу? Она зовет?..

Где-то на грани восприятия угадывался шепот: «Прости меня, Дайм, пожалуйста, я люблю тебя, не уходи…»

Он почти развернулся, почти вернулся — к ней, к своей глупой маленькой Грозе, к своей прекрасной Аномалии, к половине своей души…

— Пожа-алуйста, останься со мной, — зашептало, запричитало со всех сторон, его щеки коснулась паутина призрачных волос.

Плакальщица. Всего лишь плакальщица.

Шуалейда шера Суардис

Дверь за Даймом захлопнулась.

Шу вздрогнула и медленно опустилась на пол.

Держись. Молчи. Молчи и держись. Ты должна. Должна! Ты — Суардис, ты должна думать не только о себе…

«Дайм… Дайм… прости меня, Дайм… пожалуйста, я люблю тебя, не уходи-и-и!.. Да-а-айм…» — остро и болезненно билось в горле, так близко, так сильно, что приходилось зажимать рот руками, чтобы ни звука. Чтобы…

Он должен поверить.

Должен.

Она отпустит его, чего бы ей это ни стоило. Она не повторит своей ошибки, только не с Даймом. Он заслуживает счастья — пусть это счастье будет не с ней, неважно, пусть он любит своего темного шера, пусть они будут вместе… Она не имеет права заставлять его рваться на части. Заставлять его выбирать между ней и Бастерхази.

Чтоб он… чтоб ему…

Шу прикусила палец, чтобы отвлечься, не думать так громко, чтобы не проклясть его, упаси боги.

Пусть они оба будут счастливы. Вдвоем. Может быть, когда-нибудь Дайм сможет стать ей другом. Потом. Может быть, потом она найдет в себе силы помириться с Бастерхази — ради Дайма. Может быть.

Не сейчас.

Не тогда, когда Дайм пахнет им. Когда вокруг него вьется огненная тьма, и в его волосах искры, и он не может не улыбаться, вспоминая…

«Не шамьет. Или ты сейчас встаешь, одеваешься и прекращаешь меня дразнить, или…»

«…Или ты меня трахнешь вместо завтрака?»

Проклятая связь! Дайм и не думал закрываться от нее. Не думал, что она услышит… почувствует кожей… ощутит вкус…

Чужого счастья.

Счастья, в котором ей нет места.

Неважно, что Дайм считает иначе. Он… он слишком светлый. Слишком доверчивый. Слишком хорошо думает о ней — и о Бастерхази тоже. Как объяснить ему, что они… нет, не враги. Нет. И ненависти тоже нет. Просто ничего. Ни-че-го. Ни доверия, ни радости, ни надежды. Пепел и пустота там, где когда-то была любовь.

Сейчас ночные фиалки не расцветут на ее балконе.

Огненная тьма не обнимет ее, не пророкочет: моя Гроза.

И она не ответит: мой темный шер, мое великолепное чудовище.

Она сделала свой выбор. У нее теперь другое чудовище. То, которое не предаст, не обманет, не променяет ее на власть и силу. Тот, кто выбрал ее и только ее, кто готов подарить ей сердце, жизнь и драконью кровь в своих жилах.

Просто не нужно вмешивать в это Дайма. Не нужно давать ему пустых надежд и заставлять его принять ее новую любовь. Он заслуживает своего счастья прямо сейчас. С тем, кого выбрал сам. Счастья и свободы. Единение с Бастерхази ему все это даст, и никакой больше Люкрес, никто, никогда больше не посмеет считать его цепным псом, решать за него…

…отнимать его дар, его кровь на эшафоте — ради прихоти…

Просто она должна пойти до конца. Не зря же она променяла свою свободу на его жизнь? И ни секунды об этом не жалеет!

Просто… нельзя, чтобы он оставался связанным проклятой печатью. Чтобы в любой момент настоящее бессердечное чудовище могло велеть ему умереть, и… все.

Так нельзя.

И она тоже будет счастлива. С Себастьяно. Своим золотым шером. Которого подарил ей Дайм.

Дайм.

Дайм…

Хватит. Хватит рыдать! Ты — принцесса Суардис! Суардисы не плачут… а если плачут — не показывают слез. Соберись, умойся и поблагодари Двуединых за то, что имеешь. Себастьяно не виноват, что ты хочешь невозможного. Он любит тебя, и если он увидит твои слезы — ему будет больно.

Не надо.

Не жалей о несбыточном.

Радуйся настоящему.

Это просто. Очень просто. Ты же веришь себе, маг разума?

Вот и верь. Тогда, быть может, тебе поверит кто-то еще.

Глава 25. О случайностях, которые не случайны

…фактически единственный, кроме службы в самом Конвенте, способ для темного шера сделать достойную карьеру. Широкой публике не сообщается, что не менее трети офицеров МБ — темные шеры, а в некоторых королевствах соотношение достигает 1:1. И хоть публичные должности главы МБ и зам. главы МБ всегда занимают светлые шеры, на настоящий момент из пятнадцати полковников МБ девять — темные шеры.

Также МБ приветствует совместную работу и партнерские отношения между темными и светлыми шерами, о чем также не сообщается широкой публике.

К сожалению, сложившееся после Черного Бунта негативное отношение к темным шерам не удалось изменить до сих пор. И во многом это вина самих темных шеров, слишком подверженных стереотипам. К примеру, значительная часть темных шеров даже не пытается поступить на службу в МБ, пребывая в уверенности, что темных в Магбезопасности не ждут. И вместо того чтобы служить отечеству, занимаются зачастую полукриминальными делами вроде изготовления и продажи запрещенных артефактов, поддержки торговцев кха-бришем и т. п.

Посему настоятельно рекомендую незамедлительно провести агитационную кампанию в прессе, побуждающую темных не скрываться, а идти на службу и зарабатывать себе репутацию благонадежных граждан. Также настоятельно рекомендую ввести квоты для темных шеров в министерствах и казенных ведомствах.

С. ш. Бруно Майнер, докладная записка для императора и Конвента

4 день журавля, Суард

Дамиен шер Дюбрайн

Как шел до своих покоев, Дайм не помнил. Как приводил себя в порядок, собирал бумаги в сундук и отдавал распоряжение лакею доставить их на шхуну — тоже. Он осознал себя только перед дверью башни Рассвета, той, что выходила в парк.

Мокрым насквозь: дождь лил как из ведра, а сплести «зонтик» Дайм забыл. И про торговую посудину герцога Аба-Саул, которая сегодня утром пришла из Полуденной Марки, забыл. И про агента с ценными сведениями — тоже. Обо всем на свете забыл, кроме Роне.

Как странно и прекрасно, когда есть к кому прийти. Когда точно знаешь, что тебя примут любым: мокрым, вымотанным, не способным двух слов связать…

Впрочем, не таким уж и вымотанным.

И не таким уж страдальцем несчастным.

Всего-то и надо было, что прийти сюда.

Дайм улыбнулся, задрав голову к небу, и поймал губами капли дождя. Почти как год назад, на тракте перед славным городком Тавосса. Только сейчас дождь пах не юной женщиной, а вполне зрелым темным шером. На вкус дождь был чуть солоноватым, как влажная после акта любви кожа, и немного терпким — как самый лучший на свете шамьет, которым поит его Роне.

Наверное, он дома. И Дайм может просто войти, наплевав на все запоры и защиты — для него башня Рассвета всегда открыта. Ведь Роне обещал.

Приложив ладонь к двери, Дайм на миг перестал дышать, впитывая встретившую его огненную тьму: она радовалась ему, грела, ластилась и ласкала. Иди ко мне, говорила тьма. Я люблю и жду тебя. Всегда. Твое ручное чудовище, твой огненный Ястреб, твой друг и возлюбленный.

Половина твоей души.

Дайм почти поддался искушению — толкнуть дверь, подняться в гостиную, еще на лестнице сбрасывая мокрый френч. Но…

Роне был не один. Его гость тоже был темным, и — знакомым Дайму. Не так чтобы близко, но опознать виконта Торрелавьеху было несложно.

Интересненько. Что за дела у него с Роне?

Искушению спросить прямо сейчас Дайм тоже не поддался. Не стоит вмешиваться в то, что делает Роне, если Роне не звал. Закончит — сам расскажет. И если нужна будет помощь — сам попросит. В нужное время.

В том, что расскажет и попросит, Дайм не сомневался ни мгновения.

Как и в том, что если помощь будет нужна ему, он ее получит. Тут же. Без сомнений и колебаний. Прямо как сейчас. Всего лишь бережное касание тьмы, всего лишь нежное тепло божественного огня, и этого достаточно, чтобы день стал светлым, несмотря на дождь.

— Шутник, — позвал Дайм, оторвав ладони от закрытой (но не запертой!) двери.

Белоснежная морда с хитрыми глазами тут же высунулась из ближайших олеандров, принюхалась и недовольно фыркнула. Погладив четвероного приятеля по носу, Дайм запрыгнул ему на спину и зарылся пальцами в шелковую гриву.

— Ну, здравствуй, дружище. Все-все, не ругайся. Минутка трагедии окончена, будем радоваться жизни, а не страдать из-за всякой дыссни. И вообще, работа сама себя не сделает.

Единорог согласно фыркнул и мотнул головой: мол, радоваться — хорошо и правильно, а ваших человеческих страданий нам, детям природы, не понять. Невкусные они, а значит и внимания на них обращать не стоит.

— Вперед, Шутник. — Дайм слегка сжал колени и сплел наконец зонтик. — Хватит мокнуть, шеры мы с тобой или кто?

Зверюга покосилась на хозяина, разве что у виска не покрутила. Ну и ладно. Разговаривать с собственным конем (ладно-ладно, не конем, а истинным ире, просто немного четвероногим) это не самая его большая странность. И вообще не странность, а легкая эксцентричность. Он маркиз, генерал МБ и вообще императорский сын, может себе позволить.

В промежутках между работой и работой. Если не он, то кто? Вон, не думал в сторону Ирсиды — и никто другой тоже не думал. Пока не загорелось. Что немудрено: за пять веков после Черного бунта ирсидцы благополучно забыли, что миром правят не только деньги и оружие, но и магия. Слишком редко Метрополия вмешивалась в дела полумертвой провинции, предоставляя горячим сынам некогда великой Ирсиды самим копошиться в песках, наступающих на некогда прекрасные города. Даже должность придворного мага в Ирсиде вот уже четыре сотни лет считается наказанием, и в ссылку попадают лишь бездельники и неудачливые интриганы.

Ну и зря.

Стоило бы даровать ирсидцам великую милость: темного шера Бастерхази в должности полпреда. Он бы нарушил все мыслимые и немыслимые инструкции, попрал писанные и неписанные законы, зато уж навел среди зарвавшихся контрабандистов шороху! Его бы боялись до дрожи в коленках и подумать не смели о такой чуши, как заговоры. Да что там! На Роне бы молились, как на воплощение Хисса… ну или молились бы, чтобы Роне о них забыл.

Прекрасное, великолепное чудовище! Как бы его помощь пригодилась Дайму в Ирсиде!

То есть — пригодится. Ведь Роне обещал приехать после Большой Охоты.

До портовых кварталов Дайм добрался в отличном настроении. Он любит, он любим, целая жизнь впереди, да какие к ширхабу лысому страдания! Подумаешь, Шуалейда обиделась. Как обиделась, так и простит. Ведь по большому счету им совершенно нечего делить. Он любит ее, она любит его, и золотой шер на самом деле вовсе не помеха, он отлично впишется в их маленькую компанию. Рано или поздно, так или иначе — никуда они оба от Дайма не денутся.

Близ порта Дайм зашел в одну из самых приличных таверн. На вывеске ее красовалась возлежащая в устричной раковине девица, а из дверей завлекательно пахло жареным, хорошо перченым мясом. Именно здесь всегда останавливался агент — что может понадобиться мужчине после долгого плавания, как не чистые, веселые и покладистые девицы?

Одна из них подбежала к Дайму, едва он переступил порог светлого зала, украшенного узкими зеркалами, бегониями в горшках и хмирскими свитками-картинами.

— Ваша милость изволит откушать? — Девица приспустила с плеча белоснежную блузку и выпятила грудь. — Или, быть может, комнату? У нас самые чистые комнаты, льняные простыни и самые лучшие девушки и юноши для вашей милости! Лицензия второго класса, — с гордостью добавила она.

— Сначала завтракать. — Дайм подмигнул девице и с интересом заглянул в низкий вырез: вывалится или удержится? — Отбивную с кровью, зеленый салат, много шамьета с медом и корицей, газету.

— Будет исполнено, ваша милость. — Девица сделала книксен, грудь колыхнулась, рванулась вперед — но не вывалилась. Дайм хмыкнул: мастерский трюк. Не зря агент так нахваливал девочек Устрицы До. — Столик или отдельный кабинет?

— Меня устроит тот. — Дайм указал на столик у окна с частым переплетом, выходящего на задний дворик.

Пока швейцар, он же вышибала, принимал плащ со шляпой, а девица бегала на кухню за заказом, Дайм разглядывал немногочисленных посетителей. По утреннему времени таверна Устрицы До была просто таверной, где можно вкусно и недорого поесть. Сцена в глубине зала терялась в полумраке — до тех пор, пока не соберется вечерняя публика, а девочки не скинут длинные юбки и не примутся танцевать. Дайму частенько приходилось бывать в подобных заведениях, и он мог с уверенностью сказать, что таверна Устрицы в самом деле стоит лицензии второго класса, не то что большинство портовых забегаловок.

Ждать пришлось не больше минуты. Та же девица прибежала, улыбнулась во все тридцать два зуба и составила на скатерть массивный керамический шамьетник, чашку, вазочку с медом и корзинку с бушами, а в завершение свернутую газету. В животе тут же забурчало: шутка ли, скоро полдень, а завтрака еще не было!

При мысли о том, что было вместо завтрака, Дайм невольно улыбнулся. Девица приняла это на свой счет, хихикнула и кокетливо повела плечом, так что блузка почти соскользнула.

— Сейчас подам отбивную, ваша милость.

— Две отбивные, — уточнил Дайм.

— У вашей милости отменный аппетит!

Дайм шлепнул девицу по заднице и подмигнул. Она, радостная, унеслась снова на кухню: то, что их милость изволили сесть за стол в перчатках, она списала на шерскую придурь. Подумаешь, перчатки! Зато какой красавчик, наверное, в постели хорош и золота не жалеет, вон как улыбается.

Проводив ее взглядом и отмахнувшись от случайно пойманных мыслей, Дайм принялся за шамьет: налить, добавить меду, отпить, почувствовать вкус…

Отличный вкус. Хотя тот, которым поит его Роне, гораздо лучше.

— У вас остановился почтенный Сельдук, помощник шкипера из Ирсиды? — спросил он девицу, как только она принесла отбивную.

— Да, ваша милость.

— Скажите ему, пусть спустится минут через двадцать.

Не скрывая разочарования, девица пошла к лестнице, звать почтенного, а Дайм отправил в рот первый кусок мяса и снова обвел взглядом мастеровых за столиком в углу, трех сонных девиц у стойки, опухшего матроса с бутылью рассола и одетого с иголочки шулера. Ничего интересного. Лучше почитать газету — художник, руки оборвать, не постеснялся пририсовать ему уши длиннее ирийских. Хорошо хоть не ослиные.

Только Дайм расправился с отбивной, зеркальце в кармане завибрировало и ощутимо пахнуло тьмой.

— Мой свет, ты не слишком занят? Есть новости.

Новости были — хоть стой хоть падай. Для начала Ристана. Эта идиотка не придумала ничего лучше, чем сговориться с Акану. О чем, Роне пока не знал, но обещал разведать. И в продолжение — тоже Ристана. Изящная комбинация с похищением Таис Альгредо и ее замужеством с Торрелавьехой.

— Она с ума сошла, — констатировал Дайм.

— Определенно.

— Ты ему выдал все, что он просил?

— С небольшими модификациями, — усмехнулся Роне. — Как полпред Конвента…

— Ты снабдил его следилкой, — закончил за него Дайм.

— Ты так хорошо меня знаешь.

— И о чем же ты хочешь попросить? Неужели ты хочешь его себе?

— Себе? — ужаснулся Роне. — Боже упаси. Тебе и только тебе. По мальчишке оперативная работа плачет. А ты недавно жаловался на нехватку толковых сотрудников.

— О, так это ты обо мне заботишься! Я тронут, мой темный шер.

— Тронут… хм… пожалуй, я предпочту трогать тебя несколько иначе, мой свет.

— Я расцениваю это как обещание.

Роне тихо, рокочуще рассмеялся, подмигнул Дайму и отключился. А Дайм сидел с совершенно идиотской счастливой улыбкой и едва сдерживался, чтобы не наплевать на доклад осведомителя и не рвануть обратно в Риль Суардис. Какая досада, что теперь у него даже начальства нет, чтобы отпроситься в отпуск! Нет предела коварству Светлейшего.

Когда отворилась входная дверь, Дайм прикидывал, как быстрее утихомирить ирсидских придурков, чтобы выгадать хоть дней десять мифического отпуска. Должен же он хоть когда-то узнать, что это за зверь такой и с чем его едят.

С кем — понятно. С Роне. Может быть, еще с Шу и Стрижом. К тому времени, как он закончит дела в Ирсиде, она успеет соскучиться.

Хотя, если совсем уж честно, Дайм бы с удовольствием их обоих тоже взял с собой. А то давненько горячие ирсидские парни не испытывали шока и трепета перед истинными шерами. С самого Черного бунта.

Пожалуй, их великолепный квартет навел бы шока и трепета не меньше, чем Ману со своей Школой…

Семью екаями драная Ристана! Если бы она не мутила воду, ничто бы не помешало Дайму устроить им четверым маленькое веселое приключение: с интригами, расследованиями, драками и поисками сокровищ. А отчеты поручить писать Герашану, его отчетам сам Ниме Акану обзавидуется!

Входная дверь таверны открылась, когда Дайм приканчивал шамьет. Он поднял взгляд от газеты, скользнул по новому посетителю: бездарный, лет двадцати, лицо обыкновенное, одет как купец средней руки. Неинтересно.

Взгляд снова упал в газету, но что-то кольнуло. Может быть то, что слишком обыкновенное лицо мгновенно стерлось из памяти? Дайм еще раз посмотрел на парня, заставил себя не отводить глаз — а хотелось, ой как хотелось! — и усмехнулся. Ну да, еще бы не хотелось. К Устрице пожаловал мастер Шорох собственной персоной, названный брат Стрижа и родной сын безвременно почившего Мастера Ткача. Вот так встреча — случайная? Или ткачу что-то понадобилось от МБ? В том, что мастер теней при желании сможет найти кого угодно, даже шера-зеро, Дайм не сомневался. Эти дети Хисса — не шеры, их способности не поддаются объяснению, но именно они сделали то, что не смогли все великие маги прошлого: разорили храмы Мертвого и заставили карумитов отступить.

Мастер теней почувствовал внимание, обернулся. Удивление мелькнуло в чуть раскосых, как у кочевников, глазах. Он едва заметно склонил голову: узнал, готов к разговору — и, дождавшись ответного кивка, отвернулся к подбежавшей девице. Судя по дорогому платью, мастеру Шороху повесилась на шею сама Устрица До. Что ж, если Двуединым вздумалось свести Дайма с будущим мастером Ткачом сейчас, не стоит отказываться. Но сначала он получит то, зачем пришел: как раз по лестнице спускался бритый наголо бородатый моряк.

С некоторых пор Дайм стал иначе смотреть на дикий ирсидский обычай не удалять растительность с лица и тела, как делают все цивилизованные люди. Все, кроме некоего темнейшего шера с его неизменной седой бороденкой и некоего ученика того же темнейшего шера — который тоже чхать хотел на шерские традиции…

Мм-м… а как черный мех на его груди прекрасно сочетается с «мяу» вместо завтрака…

Осведомителя Дайм встретил настолько довольной улыбкой, что тот не на шутку забеспокоился. И тем занятнее вышел разговор.

По словам помощника шкипера, Марка закупала металл, строила новые корабли и совершенно обнаглела: грабежи на море, нападения на побережье, похищение шеров и детей. Неужели карумиты усовершенствовали свои блокаторы магии настолько, чтобы снова покуситься на Скаленцу? Самый ближний к Марке полуостров с великолепным климатом, плодородными землями и удобными бухтами был, без сомнения, лакомым кусочком для вечно голодных обитателей Акульего плавника, но у побережья постоянно курсировал имперский флот, прямого столкновения с которым карумитские торговцы и пираты избегали всеми возможными способами.

К сожалению, ни флот, ни мастера дальнего боя не могли ничего сделать внутри архипелага, нашпигованного стационарными блокаторами. Все попытки империи выковырнуть карумитов из их последнего прибежища и окончательно упокоить Мертвого кончались одинаково: позорным бегством. В узких протоках крупные имперские корабли садились на мели и бились о рифы, становясь легкой добычей юрких карумитских укк-плоскодонок. Примерно так же, как укки ничего не могли противопоставить быстрым и мощным судам с истинными шерами на борту в открытом море. Ведь легкие блокаторы магии, которые помещаются на укку, действую лишь на десяток локтей — но никак не на тысячи бушей воды, рушащейся с неба, и не торнадо, запущенное с безопасного расстояния в четверть лиги. Даже против горящих птиц-умертвий, поджигающих паруса и палубу — ведь их нужно всего лишь доставить в точку над уккой, а падать птичьи трупы могут и совершено мертвыми и неуправляемыми.

В общем, вести были тревожные. Дело осложняло то, что горячие ирсидские парни, возомнившие себя самыми умными, договорились с карумитскими пиратами и работорговцами. Идиоты. Как будто их договоренности что-то значат для Мертвого! Как будто не Ирсида будет следующей жертвой после Скаленцы или вольных прибрежных раджанатов!

Особенно отличился герцог Аба-Саул, хозяин посудины, на которой ходил осведомитель.

По словам помощника шкипера, Аба-Саул собрал вокруг себя богатых, но нетитулованных ирсидцев, назвал партией «реалистов» и теперь проталкивает в диване поправки к имперским законам, окончательно превращающие шерское звание в пустой звук. Речь идет о том, чтобы отменить в Ирсиде Цветные грамоты и продавать шерские патенты, а с ними и прочие титулы.

Помощник шкипера не сомневался, что цель Аба-Саула — сместить старого немощного падишаха и умостить на трон собственный сиятельный зад, а дальше хоть море высохни.

Те же герцоги, что не сумели сохранить ничего, кроме громких имен и положенных по закону мест в диване, вводят новые поборы и ограничения на торговлю, лишающие простых людей последнего куска хлеба, громко обвиняя в этом Аба-Саула. Народ ропщет и не знает, кого проклинать громче.

Контрабанда процветает, в столице чуть не каждый второй приторговывает кха-бришем, чиновники требуют взяток за каждый чих, шехир-визирь вместо того чтобы доложить императору о безобразии — завел гарем из сотни наложниц и носу не кажет из своего дворца… Как жить простому моряку в этом кошмаре? Вся надежда только на мудрую имперскую власть в лице генерала Дюбрайна! На падишаха, да правит он тысячу лет, надежды нет, не слышит он своего народа, даже заседания дивана не посещает, доверяет главному визирю — а тот пятый дворец строит, на какие, спрашивается, доходы? И все они, что реалисты, что традиционалисты, что жадный визирь, все беды Ирсиды валят на империю: мол, и налоги-то непомерны, и вмешательство в древнюю культуру недопустимо, и всячески империя давит и угнетает гордый ирсидский народ. Одно только содержание никому не нужного имперского флота чего стоит!

Вот знайте, светлый шер, хоть наши визири и дерутся между собой, но в одном согласны: империя — суть зло и нечего Ирсиде под нее прогибаться.

Дайм слушал, кивал, сочувствовал и пытался понять, сколько в словах Сельдука правды, а сколько надежды разжалобить светлого шера и получить золота на бедность. Даже если правды меньше половины, все равно плохо дело. Этак Ирсида скоро провозгласит себя независимой и падет под ударом Марки. Уж карумитов не смутят поглотившие полстраны Багровые пески, их собственные острова немногим лучше.

Перспективы вырисовывались не слишком радужные. Учитывая, что Дайм поедет в Ирсиду один и помощи от тамошнего отдела МБ ждать не приходится, потому что некоторые истинные шеры тоже почему-то считают, что деньги не пахнут, а когда грянет кризис, они успеют с этими деньгами сбежать куда-нибудь в Сашмир или Цуань — придется влезть в ненавистную шкуру Имперского Палача.

Отвратительная перспектива.

Не то чтобы Дайм считал необходимым публичный суд над изменниками и заговорщиками. Нет. Те, кто готовит плацдарм для вторжения карумитов, однозначно приговорили себя сами. Но десятки показательных убийств собственными руками, чтобы оставшиеся в живых и думать не смели про заговоры и продажу империи оптом и в розницу…

Вот где пригодились бы профессиональные навыки мастера Стрижа!

И талант Роне вызывать ужас одним своим присутствием!

А уж если бы наводить страх взялись Роне вместе с Шуалейдой…

Дайм мог бы взять на себя роль светлого миротворца-защитника. Всех, кто вовремя раскается и сдастся. Он бы им, так уж и быть, обеспечил уютные и совершено безопасные одиночные камеры в Метрополии.

Впрочем, всегда остается гильдия Ткачей. Из Суарда стоило бы взять с собой мастера Шороха. Остальные — Махшур и Седой Барсук — как-то слишком свободно трактуют волю Хисса в свою пользу. Что ж. Можно считать, что визит мастера Шороха в таверну и есть недвусмысленное проявление этой самой воли. Ведь что бы себе ни думали простолюдины с короткой памятью, Хисс оставил гильдию не для того, чтобы помогать кому-то обделывать темные делишки. Ничего подобного. Мастера теней до сих пор охотятся на карумитских жрецов, если те осмеливаются высунуть нос с архипелага. Просто этого не случалось уже лет двести.

Распрощавшись с агентом и пообещав ему спокойное место в торговом флоте Империи, подальше от карумитов и Багровых песков, Дайм нестерпимо захотел выпить чего-то покрепче шамьета. Опять ему разгребать последствия чужих ошибок! И ведь никуда не деться. Потому что или он — или никто.

— Эй! — Дайм щелкнул пальцами, подзывая подавальщицу. — Есть у вас кардалонское?

— Разумеется, ваша светлость, — раздался мягкий тенор, и около стола возник мастер Шорох с бутылкой и двумя бокалами на подносе. — Подарок от заведения.

Дайм поднял взгляд, отметил умело спрятанное напряжение — но не от менталиста — и отзвук надежды. Интересно, чего боится и на что надеется мастер теней? И что знает?

— Почему бы и нет, — ответил Дайм и кивнул на стул напротив. — Выпить в хорошей компании — угодное Двуединым дело.

Глава 26. Печать крови

Если тебя нанимает светлый шер, поклонись, возьми с него вдвое и сделай, как хочет Брат в твоем сердце. Если тебя хочет нанять темный, поклонись еще глубже, возьми втрое и сделай, как велит Брат. Но если ты нужен Магбезопасности, не кланяйся, бери положенную плату и делай, что требует Магбезопасность, Брату нет пользы от мертвых ткачей.

Диего бие Морелле, Мастер Ткач

4 день журавля, Суард

Орис бие Морелле, мастер Шорох

Орис проснулся от тишины. Прислушался, пытаясь привычно поймать отзвуки кухонной стряпни, детские голоса, топот — но услышал лишь скрип древоточца, шорох дождя и далекий бой Кукольных часов. Без отца дом словно вымер. Даже обязательные разминка на полчаса, обливание ледяной водой из колодца и страница из Катренов Двуединства не смогли отогнать ощущение пустоты и ненужности.

Мама тоже мало походила на себя, обычную. Нет, она не плакала, не одевалась в траур — лишь вплела алую ленту в косу. Но она не пела, подкидывая блинчики на чугунной сковороде, и улыбалась сыну слишком ласково и грустно.

— Думаешь, он жив? — решился спросить Орис и тут же понял, что зря.

— Все в воле Двуединых. — Фаина пожала плечами. — Он долго был с нами, много дольше, чем мы могли бы мечтать, и ушел счастливым. Чаю?

— Да.

Спины коснулся лед: чужой взгляд. Орис обернулся к двери, нож сам собой скользнул в руку. Проем был пуст, освещенный фонарными жуками коридор — тоже. На миг показалось, что шевельнулись тени по углам, зашелестели страницы Хроник, и сейчас отец по обыкновению прочитает мудрое и малопонятное изречение… Но вместо этого раздался стук дверного молотка.

Орис вскочил, едва не расплескав чай, бросился к двери — словно в самом деле на пороге мог оказаться отец. Лишь в прихожей он заставил себя перейти на шаг, успокоить дыхание: негоже мастеру теней вести себя, как брошенному ребенку.

На крыльце топтался мальчишка в промокшей насквозь куртке.

— Светлого дня. — Хомяк поклонился.

— Светлого.

Орис отступил и пропустил мальчишку в дом. Тот вошел, закрыл дверь, миг помялся: с его волос капало, ботинки хлюпали и оставляли на вымытом до блеска плиточном полу бурые лужи.

— Вас ждут в конторе, мастер Шорох, — сказал он, не поднимая глаз, куда-то в сторону.

Выглядел мальчишка плохо. Всегда румяные пухлые щеки побледнели, проступили скулы, плечи напряглись, словно он каждый миг ожидал удара.

— Рассказывай, — приказал Орис. — С того момента, как новый Мастер вас забрал.

Мальчишка дернулся, поднял на него расширенные глаза, схватился обеими руками за рот. Пальцы его мелко дрожали.

— Умна отрешения, Хомяк, — ровно и тихо велел Орис.

Руки подмастерья расслабились, опустились. Глаза закрылись. Две ноты «умм-на-сонн» завибрировали в горле. Сопротивляться приказу своего мастера он не мог — даже если новый Мастер Ткач приказал молчать.

Орису невольно вспомнилось, как его самого учил отец. Его и Стрижа.

Темно. Холодно. Ссадины и ушибы горят, подвернутая нога при каждом шаге простреливает до самой макушки. Тихий голос Мастера:

— Направо. Сверху! Стой. Два шага назад. Вперед, быстро! Прыгай! Замри.

В ушах гудит кровь, но надо слушать очень внимательно и выполнять мгновенно, без размышлений. Каждая ошибка — боль: полоса препятствий сделана не для игры. В пять лет пройти ее сложно, а с завязанными глазами — почти невозможно. Только Мастер не знает слова «не могу».

— Слева! Сверху! — предупреждение тонет во вспышке боли, мокрые камни под спиной кажутся мягкими и уютными, только бы не вставать, не идти больше… но голос Мастера так же тих и ровен: — Поднимайся. Вперед. Пригнись, замри. Шаг назад, быстро вперед, бегом! Стой.

Вместо кубиков и лошадок у них были звездочки, ножи и спицы. Вместо сказок про русалок и добрых духов — хроники гильдии и Канон Полуночи. Вместо родителей, учителей и богов — Мастер. Хозяин. Отец. Бог. Только Мастер: ни один из старших учеников не допускался к тренировкам. «Ибо нет для ткача иного счастья, нежели исполнение воли Брата, и Мастер Ткач — уста Его».

— …переплывете реку, найдете на острове монету, вернетесь и отдадите мне, — объяснял задание Мастер, тщательно привязывая правую руку Ориса к левой Стрижа. — Веревку не рвать, вы одно целое. — Он повторил то же с ногами. — Вернется один — второго утоплю сам. Вперед!

К тому времени как в доме по улице Серебряного Ландыша появились новые приемные дети, Орис и Стриж умели многое, и прежде всего — доверять только друг другу и подчиняться только Мастеру. Оба твердо знали: то, что новенькие будут называться братьями, ничего не значит. Их всегда было двое и останется двое.

Первым Мастер привел семилетнего Ласку. Сын деревенского кузнеца потерял всю родню в пожаре и подался в город, где и попался на глаза Мастеру Ткачу. Он запер мальчишку в чулане и велел к чулану не подходить. Орис только и успел, что мельком глянуть на перепуганную и заплаканную физиономию.

«Познакомитесь, когда Хисс признает его», — сказал Мастер загадочные слова.

На следующий день в тот же чулан отправились еще двое сирот, шести и семи лет. А ночью пришел Риллах Черный и отвел их в храм. Ни Орису, ни Стрижу не удалось подсмотреть, что с ними там делали — Мастер приказал не покидать дом до рассвета, а ослушаться прямого приказа было невозможно.

Вернулся один Ласка. Такой же круглощекий, но не умеющий ни плакать, ни пугаться, ни смеяться по-настоящему. О том, что с ним было в храме, он не помнил совершенно, как не помнил чулана. Ему казалось, что он впервые пришел в этот дом.

Только с появлением последнего подмастерья, Угря, завеса тайны приоткрылась. Тогда Орису казалось, что он ловко подслушал разговор отца с настоятелем, это теперь он знал точно: ни один чих подмастерьев не проходит без ведома и согласия Мастера.

— …собираешься показать их Брату вместе с этим шерским сынком? — доносилось из щели в каминной трубе.

— Нет. Брат видел их достаточно часто за последние годы.

— Хм. В твоих словах есть резон, — в голосе настоятеля послышалась усмешка. — Я вижу, ты всерьез готовишь…

— …последний. Если не примет его, больше не буду…

— …покажи мальчику.

Дальше Орис не слышал, но что именно и кому Риллах велел показать, узнал очень скоро. Вместе с Угрем Мастер отвел в храм еще одного злобного волчонка из трущоб. Орис был уверен, что уж он-то вернется подмастерьем: от него разило тьмой. Но оказался не прав.

В этот раз Мастер взял его с собой. Одного, без брата. И велел ничего ему не рассказывать.

По дороге к площади Близнецов рассмотреть будущих подмастерьев Орис не сумел: лица прятались под капюшонами, а движения напоминали дерганье марионеток. Травкой от них не пахло, значит, Мастер ввел их в транс как-то иначе.

— Жди, в храм тебе заходить нельзя, — велел отец и скрылся за высокими черными дверьми.

Что ж, приказ был ясен как день. Ждать, не заходить, но смотреть в оба: в храме достаточно окон, пусть они и выше второго этажа. Но резьба и статуи вполне заменяют лестницу.

Орис успел забраться в нишу и заглянуть в узкое окно, как раз когда Мастер вытолкнул обоих мальчишек на середину храма и стянул с них плащи. Оба словно проснулись, начали озираться в страхе. Замерли, увидев выходящего из дальнего притвора настоятеля — белобородого старика в полотняной куртке, какие носят небогатые горожане, только черной и с хиссовым терцангом на груди.

Настоятель что-то сказал, Орис не смог разобрать слов, лишь гул, дробящийся в арках и колоннах. Мастер ответил, отошел. Мальчишки остались стоять, хотя видно было, что оба мечтают сбежать. Риллах снова что-то сказал, теперь уже будущим подмастерьям — и вдруг все огни в храме погасли, последние слова настоятеля превратились в завывание шторма, окно, к которому прислонился Орис, обожгло льдом. Узкий карниз под ним задрожал, словно расплылся, и Орис полетел вниз, на клумбу с хризантемами.

«Только бы не помять, Риллах шкуру спустит!» — подумал он, изворачиваясь на лету.

Слава Двуединым, он успел зацепиться за крыло каменного демона и приземлился на каменный откос у стены. Показалось, что демон ухмыльнулся во все свои акульи зубы. А ровно через мгновение двери храма отворились, выпустив Мастера.

— Шорох! Иди и убей то, что там осталось, — велел Мастер. — На алтаре.

Он вложил в руку Ориса трехгранный клинок милосердия и указал на приоткрытую дверь в храм. Закутанный в плащ мальчишка рядом с Мастером не пошевелился, даже его дыхания уловить было невозможно.

Скользнув в храм, Орис огляделся. Ничего не изменилось: все так же багрово светился терцанг над плоским камнем алтаря, так же прятались меж колонн тени. Только внутри знака Двуединства, вписанного в круг сдвоенного треугольника, металось похожее на большую ящерицу существо, разевало клыкастую пасть, выло, скулило, припадало на передние… руки?!

Орис крепче сжал нож, выдернул из штанов веревку — она притворялась частью пояса. Несомненно, он убьет это. А потом узнает, что это такое.

Стоило приблизиться к кругу, как это щелкнуло зубищами, а потом задрало чешуйчатую морду и завыло, заплакало: мау, ма-мау! От плача тошнило, хотелось, чтобы это скорее замолчало. Орис шепнул умну отрешения и прыгнул существу на холку. Оно неуклюже задергалось, попыталось достать его кривой рукой с острыми когтями, но нескладное тело не слушалось, а карие глаза с вертикальным зрачком плохо видели — это упало, проскользило по полу и врезалось головой в алтарь.

— Ма-мра-а-у… — не то скулило, не то рычало это, пока Орис затягивал петлю на лапах и запрокидывал на алтарь уродливую голову.

Скулеж прекратился, лишь когда Орис проткнул артерию и кровь вылилась на плоский камень.

— Свет к свету, тьма к тьме, — шепнул Орис положенное прощание, вытер нож об обрывки одежды на трупе и покинул храм. Не оглядываясь: Хисс не любит, когда его слуги оглядываются.

— Хисс принял его, но в нем была драконья кровь, — не дожидаясь вопросов, сказал Мастер. — Потомки Хисса могут выдержать Его взгляд лишь взрослыми. Не раньше шестнадцати.

Орис тяжело сглотнул. Вот, значит, почему отец не водил в храм Стрижа: в нем может быть драконья кровь. И самого Ориса, получается, не водил? Или он забыл, так же, как пятеро новых подмастерьев. А может быть, и Стрижа водил, и забыли оба.

Больше о первом испытании подмастерьев Мастер не говорил, а Орис не спрашивал. Все, что нужно, он уже знал, а большее…

— …станешь мастером, все узнаешь, — отвечал на лишние вопросы отец.

До этого случая Орис думал, что «мастер» — это мастер теней. Но, возможно, он думал неправильно.

С появлением новых учеников метода тренировок изменилась. Никого из них Мастер не учил работать в паре и доверять, напротив — все занятия строились на принципе «каждый за себя». Лишь для Ориса со Стрижом наставник делал исключение и старался, чтобы остальные ученики этих особых занятий не видели.

— Выдох, замри, — тихо приказывает Орис.

Стриж застывает, не дышит. Орис считает удары сердца: семь, восемь… двенадцать… Взгляд Мастера холодит затылок. Лицо брата краснеет, он качается — тридцать три, тридцать четыре… Хочется крикнуть: дыши! Но Орис продолжает считать: сорок один…

— Дыши! — приказывает он за миг до того, как брат потеряет сознание.

Стриж вдыхает со всхлипом, кашляет, падает на колени.

— Выдох, замри! — снова приказывает Орис: все в нем протестует, ведь брату больно и плохо — но Мастер велел, а Мастер лучше знает. Приказ Мастера — закон. И его приказ — закон для брата…

Отогнав воспоминания, Орис хмыкнул про себя: его приказ — закон не только для Стрижа. Для Хомяка и малышей тоже. Больше половины занятий с новыми подмастерьями вел он. И об этом узнал Седой.

— Что с Поплавком, Чудиком и Сундуком? — тем же тоном, что отдавал приказы, спросил Орис.

— Мастер велел говорить, что их отдали в приют, — мертвым голосом ответил Хомяк; на слове «Мастер» едва заметно запнулся. — Тела скормил псам.

Подмастерье замолк, глядя в пол. Со стороны кухни послышался вздох и шелест юбок: Фаина услышала, но не стала вмешиваться. Она никогда не вмешивалась — лишь недавно Орис понял, насколько редка среди женщин, да и мужчин, подобная мудрость. «Позволь реке течь, и река позволит тебе плыть». Придется и Орису позволить реке течь, хоть это и будет стоить жизни Хомяку — если только не удастся избавиться от Седого раньше, чем мальчишка пойдет на корм псам.

— Умна пустоты, — шепнул Орис, касаясь точки между бровей Хомяка: ему лучше забыть этот разговор.

Подмастерье послушно закрыл глаза, выдохнул «хии» и встрепенулся.

— Мастер Шорох, вас ждут в конторе.

Орис кивнул, продолжая размышлять о том, какой подвох приготовил ему Седой, развернулся и пошел на второй этаж, к кабинету отца: через тайную галерею ближе, чем по улице. Отворил дверь, встретился взглядом с «основателем компании» на портрете — удивительно напоминающим настоятеля Риллаха, только без бороды и в пурпурном бархатном камзоле с брыжами — и лишь тут сообразил, что раз Мастер больше не живет в этом доме, то и хода нет. Теперь галерея соединяет контору Ткачей с домом достопочтенного заводчика бойцовых псов. Но, словно желая убедиться в том, что Диего бие Морелле уже не Мастер Ткач, он захлопнул дверь перед носом Хомяка и толкнул раму портрета. Тот едва слышно скрипнул, повернулся на петлях…

На Ориса пахнуло затхлостью, рыжим мхом и грибами. Зачесался нос. Из-за поворота галереи, едва освещенной сиреневыми шляпками «светлячков», послышался шорох лапок и словно бы шум прибоя. Орис застыл, прислушиваясь и принюхиваясь: раньше галерея была прямой, и ни крыс, ни рыжего мха в ней не водилось. Отчаянно захотелось проверить, куда теперь ведет Хиссов ход — но за дверью ждал Хомяк. Надо ему что-то соврать… или нет. Не надо. Он сам придумает оправдание визиту Ориса в кабинет отца куда лучше.

Закрыв дверь-картину, Орис покинул кабинет и, не обращая внимания на Хомяка, быстрым шагом направился прочь к выходу. Не останавливаясь, прихватил с вешалки куртку, натянул поглубже капюшон, захлопнул за собой дверь и, все так же не глядя по сторонам, направился в ближайший тупик.

Глухая стена за сплетением глициний послушно открылась аркой, стоило Орису моргнуть. Безымянный тупик, как всегда, был пуст, сумрачен и запылен. Вросшая в землю телега без колес все так же тыкалась оглоблями в бессолнечное небо. Жестяные ножницы над конторой скрипели и угрожающе качались. Хомяк потерялся где-то по дороге, так что в контору Орис вошел один.

— Что-то вы не торопитесь, мастер Шорох, — встретил его кривой усмешкой Махшур. Встать из-за конторки он не потрудился.

Орис не ответил. Подойдя вплотную к конторке, остановился, в упор глянул на старого пирата. Тот медленно поднялся, нарочито охнул, мол, от дождя спину ломит. Поковылял к задней двери. Знакомая до последнего жеста реприза не предвещала ничего хорошего — впрочем, как и любая встреча с новым Мастером Ткачом.

Седой, которого язык не поворачивался назвать Мастером, сидел в точности в той же позе над раскрытой книгой, как встречал посетителей отец. Судя по тому, что Книга Тени его руках притворялась не Хрониками Мертвой войны, а богато иллюстрированным руководством по разведению кошек, Хисс был им недоволен. Подобные шутки были вполне в его духе — этак по-семейному, по-свойски подложить гоблина.

— Для тебя есть заказ, мастер Шорох, — без приветствия начал Седой.

На скользкой физиономии невозможно было различить чувств, но излишняя сухость тона выдавала злорадство.

Седой пододвинул Орису книгу. Изображение беременной кошки в разрезе расплылось, помутнело и сменилось отпечатком ладони: книга требовала подтверждения.

— В воле твоей, — ответил Орис положенной фразой и приложил руку к странице.

Книга на мгновение похолодела, ладонь закололо. Седой едва кивнул и забрал книгу, а вместо нее положил перед Орисом кусок пергамента.

— До последнего дня этого месяца ты должен найти, поймать и доставить по указанному адресу этого человека. Объект должен быть жив, здоров и сговорчив. Калечить нельзя. Сейчас объект находится в Суарде. Доставить в башню Рассвета.

— Кто объект? — он постарался спросить равнодушно, но, похоже, перестарался.

— Объект — тот, кто соответствует печати крови. — Седой кивнул на пергамент. — Имя, внешность и все прочее не важно.

Орис развернул пергамент, миг смотрел на переливающийся желтизной сложный знак. Единственное, что он мог из него понять — что объектом является истинный шер, бард.

— Я не умею читать печати. Я не шер.

— Проверять печать ты умеешь. И найти объект можешь. Этот заказ тебе по силам, мастер Шорох.

Седой замолчал, глянул в упор: тьма клубилась в его глазах, стелилась плащом, давила и морозила. Орис ответил таким же взглядом. Пугать мастера теней Ургашем все равно что осла — чертополохом. Седой должен выдать необходимые сведения, значит, скажет. Сам.

Позади него скрипнула дверь, просквозили шаги. Старый пират оставил балаганные ужимки за дверью и показывал, что, несмотря на протез, вполне еще может убить зарвавшегося юнца.

Оборачиваться Орис не стал, и так всем ясно, что расстановка сил не в его пользу. Был бы тут Стриж — тогда оба мерзавца дважды подумали, прежде чем нарываться.

— Сейчас бывший мастер Стриж находится в королевском дворце, — сказал Седой, откинувшись на спинку стула, и растянул губы в оскале. Не иначе, у своих псов научился.

Мгновение Орис не мог понять, о чем это он. Стриж во дворце, да. Но…

— Печать принадлежит ему. Дотронься.

Словно во сне, Орис коснулся знака. Снова холод, тьма. Внутри головы шепот: Себастьяно шер Сомбра, мастер Стриж.

— Обездвижить, доставить в башню Рассвета до последнего дня месяца, — почти таким же шепотом продолжил Седой.

— Я понял, — не отводя взгляда от Мастера Ткача, ответил Орис.

Тот молча ждал. Наверное, если бы он усмехнулся или сказал что-то, Орис бы сорвался. Тень манила, пахла кровью и железом, черная повязка на лбу Седого казалась трещиной — как от палаческого топора.

— В воле твоей, — выдавил Орис и склонил голову. — Мастер.

Коротко повеяло сквозняком, Орис отпрыгнул в сторону, оглядываясь в поисках противника, и никого не нашел. Комната была пуста, дверь в контору открыта, а со стола насмешливо подмигивала печать крови.

Таверна Устрицы До

Момент, чтобы познакомиться с главой МБ, был самый неподходящий. Смерть отца, Седой Барсук, заказ на брата — и еще императорский ублюдок. Орис готов был поставить Книгу Теней против вчерашней газеты, что от «случайной» встречи не получит ничего, кроме каравана неприятностей. На миг он даже подумал, не сбежать ли через черный ход, но отказался от глупой мысли. Если уж Длинноухий нашел его здесь, то найдет где угодно.

Орис вынул поднос с лучшим кардалонским из рук разохотившейся до богатенького шера девицы и подошел к столику сам.

— Подарок от заведения. — Орис поклонился.

— Почему бы и нет. — Дюбрайн кивнул на стул напротив. — Выпить в хорошей компании — угодное Двуединым дело.

Составив бутылку, пару бокалов и тарелку с сыром на стол, Орис сел, подождал, пока Дюбрайн полюбуется пыльной бутылью на просвет, нальет вина в пузатые бокалы на два пальца и поднимет свой.

— За приятные неожиданности. — Дюбрайн подмигнул.

— За приятные неожиданности, — повторил Орис, поднимая свой бокал.

Оба пригубили одновременно, наблюдая друг за другом искоса, одновременно поставили полные бокалы. Одновременно улыбнулись: с равной степенью понимания и уважения к противнику.

— Ты любишь брачные танцы кобр? — осведомился Дюбрайн.

— Нет.

— Тогда не будем их танцевать, а сразу перейдем ко второму акту.

Миг Орис недоуменно смотрел на веселую ухмылку Дюбрайна, потом усмехнулся сам и поднял бокал снова:

— За время, проведенное с пользой.

Дюбрайн кивнул.

На сей раз оба отпили по половине. Одновременно поставили, одновременно потянулись к сыру.

— Все больше убеждаюсь, что Диего отличный учитель, — прожевав ломтик сыра, словно невзначай сказал Дюбрайн. — Правда, обучение ваше несколько отличается от канонического.

Несмотря на «переход ко второму акту», брачные танцы кобр затянулись. Лишь через полчаса намеков и увиливаний Орис уяснил для себя, что насчет случайности встречи Длинноухий не врет, и что Стриж получил кроме шерского звания нового Мастера и чин лейтенанта — а сам Дюбрайн прекрасно понимает, что за оружие у него в руках. И, разумеется, его загребущие лапы уже тянутся к гильдии Ткачей…

— …волки без достойного вожака слишком быстро паршивеют и идут на шапки селянам… — рассуждал Дюбрайн на отвлеченные темы.

— Не всякий матерый зверь хороший вожак, но без поддержки стаи… — соглашался на авантюру Орис.

— Молодняк берет хитростью.

Хитростью. Шис бы драл эти хитрости, когда не знаешь, как спасти брата! И когда не можешь ничего сказать прямо: тайна Заказа неприкосновенна так же, как тайны гильдии. Приходится намеками, экивоками и притчами…

— …плохой лов, пора улетать на юг. Говорят, в Хмирне ласточки — священные птицы, их даже самый голодный бродяга не станет есть…

Еще полчаса рыбацких баек, цитат из Катренов и историй из жизни животных понадобилось, чтобы Длинноухий выяснил все, что хотел, и пообещал предупредить «ласточку». В обмен на слухи и новости из гильдии, разумеется.

— …также нужна информация о виконте Торрелавьеха. Срочно. Где он, чем занят, с кем встречается. Докладывай сразу же. Либо мне, либо Герашану, если я занят. Связь через зеркало, активируешь прикосновением. Дай руку, настрою.

Достав из кармана серебряное зеркальце в чехле, глава МБ уколол палец Ориса ножом, капнул на зеркальце кровью и что-то поколдовал.

— Готово. Если зазвенит или завибрирует — принимай вызов.

— Стриж тоже может со мной связаться?..

— Пока нет, — обломал крылышки его надежде Дюбрайн. — Твоя плата.

Дюбрайн положил на стол империал.

Орис кивнул, забрал монету. На него дохнуло холодом Ургаша: заказ одобрен.

— Сделка, — усмехнулся он.

Что ж, только что он взял контракт в обход Мастера (но не Хисса), пообещал императорскому бастарду альянс против кронпринца и шис знает что еще, и все это — в обмен жизнь брата. Достойная сделка.

Расстались, подсчитывая явные выгоды и скрытые подвохи, но довольные друг другом и случайностями, которые хоть изредка бывают счастливыми.

Выходя из таверны, Орис перепрыгнул порог на левой ноге, чтобы отогнать гоблинов: да, мастера теней суеверны. Зато живут долго.

Глава 27. Карьерный рост по-гильдейски

Позволь реке течь, и река позволит тебе плыть

Диего бие Морелле

4 день журавля, Суард

Орис бие Морелле, мастер Шорох

Следующие три часа Орис посвятил добыванию слухов и новостей. Наведался в «Хромую Кобылу», разговорил Буркало и мог бы сделать небольшое состояние на ближайших скачках — но ничего интересного рябой прохиндей не знал. Немножко побродил по порту, нашел боцмана со «Звезды Сауле», залил его пивом по самые глаза и выслушал слезные жалобы на обнаглевших таможенников, жизни не дающих честным контрабандистам. Второй помощник достопочтенного Родригеса, старшины контрабандистов Суарда, унюхав дармовое пиво, присоединился к плачу боцмана. Мол, пираты озверели, риски растут, прибыли падают, спрос на травку низок как никогда, а ирсидские коллеги по цеху кто сворачивает дела, а кто пускается в безумные авантюры. Все это было, несомненно, очень интересно и могло пригодиться Дюбрайну, но самому Орису не давало ровным счетом ничего, если не считать убийства времени. Но, наверное, это было самым ценным — потому что, стоило оставить контрабандистов ловить жемчуг по кружкам и выйти на улицу, как ноги сами понесли его к Риль Суардису.

«Надо самому предупредить брата. Может, помочь. Да просто увидеть. Я же ничего ему не сделаю сейчас, пока рядом с ним колдунья», — объяснял Орис сам себе, и сам себе почти верил. Где-то на дне сознания копошилось сомнение в том, что стоит приближаться к Стрижу, сколько бы колдуний ни было с ним рядом, но тревога за него все росла, гнала вперед, быстрее…

Заунывный вопль прорезал шелестящую листвой тишину. Орис остановился, глянул вокруг: шис дери, он успел добежать до дуба Баньши, что на полпути от опушки Королевского парка до дворца. Второй вопль, продолжившийся хныканьем и хлюпаньем, заставил его подскочить и схватиться за нож — тот, что поменьше, но с посеребренным лезвием и Светлым Окружьем на рукояти. Расщепленный дуб качнулся под порывом ветра, обдал Ориса водопадом с листьев, и снова застонал так, что в животе похолодело.

Выругавшись, Орис повернул обратно. Нечего ему делать во дворце, Дюбрайн обещал предупредить брата, значит, предупредит.

«А если нет? А если?..» — снова зашевелился подлый червяк тревоги.

— Лучше подумать, как добраться до Седого. От заказа не избавиться иначе, даже если брату хватит ума смотаться в Хмирну, — сказал сам себе Орис и глубоко вздохнул. Свежий лесной воздух слегка прояснил голову, и теперь он мог более здраво оценить перспективы. Нерадостные, стоило признать. — Но где наша не пропадала! Справимся!

Перебирая и отбрасывая один за другим способы выманить Седого из логова, — одного, без Махшура! — он дошел до сердца Высоких кварталов. Мимо проезжали кареты и открытые коляски, куда-то неслись всадники, обдавая прохожих брызгами грязной воды из-под копыт. В честь Алых Коней на воротах особняков были развешаны богатые седла, уздечки, стремена — и новые, и старые, и рассыпающиеся от древности. На каменных стенах алели конские силуэты, с балконов и заборов свисали штандарты с вышитыми карминными конями. Шеры праздновали Гонки и готовились к Большой Охоте.

Полюбоваться особо красочным штандартом не дал какой-то хлыщ на старом аштунце. Объезжая лужу, он направил коня прямо на Ориса.

— С дороги, отребье! — гаркнул он хорошо поставленным голосом.

Острое желание устроить наглецу гоблинову баню мгновенно истаяло, едва Орис узнал надменный профиль под шляпой с соколиным пером. Шисов красавчик скоро получит свое, раз им интересуется МБ. Пожалуй, стоит проследить за Торрелавьехой, раз попался под руку.

Все это Орис думал, уже преследуя хлыща. К счастью, тот очень волновался о сохранности платья, что немудрено при его полной финансовой несостоятельности, и потому ехал шагом, держась подальше от луж, колясок и не столь аккуратных всадников. Да и бежать за ним пришлось недалеко, всего лишь до ворот с дельфинами на гербах.

Именно там и начались интересности. Орису удалось подобраться достаточно близко, чтобы расслышать, как благородный шер невнятно бурчит чужое имя. При этом благородный шер прятал породистый нос в белоснежный платок и показательно чихал.

Но дальше ворот любопытного прохожего никто бы не пропустил. Простолюдины могут сколько угодно любоваться особняком в глубине парка и восхищаться редкостными гигантскими кипарисами на подъездной аллее. Могут трогать великолепные стремена с серебряной насечкой, которые подарил первому герцогу Альгредо первый король Суардис, и обсуждать количество колясок, ожидающих хозяев под длинным навесом слева от конюшен. Могут даже поболтать с важным швейцаром, пока ему не надо открывать ворота очередному гостю.

— …сам король! Вот увидишь, не пройдет и месяца, как он женится на шере Таис… — разливался тот соловьем перед какой-то девицей.

Долго разливаться ему не дали: к воротам подкатила карета. На гербы Орис уже не смотрел, его куда больше интересовала задняя часть. Запятки пустовали. Вспрыгнуть туда, ухватиться за кольцо, приделанное к крыше, и напустить на себя важный вид было делом мгновенья. Какой-то мальчишка заметил маневр, присвистнул и показал двумя пальцами круг, мол, благословенна Светом такая наглость. Швейцар же ничего не видел, занятый воротами и распусканием хвоста перед девицей.

Совсем уж наглеть и ехать на запятках до самого особняка Орис не стал. На повороте подъездной аллеи спрыгнул на клумбу с бархатцами и скользнул к каретному навесу: там ошивалось достаточно слуг, чтобы на еще одного никто не обратил внимания.

Дальнейший его взлет по карьерной лестнице был стремителен и неуловим глазу: от бездельника около кухни до открывальщика дверей перед важными, как индюки, ливрейными лакеями с подносами. Но и на этой высокой должности Орис не задержался: вовремя попался на глаза младшему помощнику дворецкого, гоняющему поломоек: их, как всегда, не хватало. Помощник дворецкого придирчиво оглядел широкие плечи, придурковатую физиономию и чистые руки «бездельника».

— Ты, да, ты! Откуда взялся?

— Так с поместья ж, вашмилсть.

— Хочешь служить в доме?

— Так точно, вашмилсть! — Орис просиял и неуклюже отдал честь.

— Бери веник, фартук и следи, чтоб около оранжереи было чисто. И чтоб сиятельные гости не рвали орхидеи, не лили в кадки вино! Справишься, возьму младшим лакеем.

— Ох, благослови Свет вашу доброту, вашмилсть! Не подведу, вот увидите, вашмилсть…

Многословных благодарностей помощник дворецкого дослушивать не стал, улыбнулся кисло, словно лимон откусил, махнул в сторону людской и, пытаясь сохранить важность, побежал на звук разгорающейся свары на кухне.

Нарядившись в фартук и вооружившись веником, Орис уже с полным осознанием своего права лезть во все пыльные щели принялся за поиски Торрелавьехи. Тот мелькал тут и там, по дальним комнатам, задним коридорам. Он явно старался не попадаться на глаза хозяевам дома и доверенным слугам, но в то же время кого-то искал или ждал. Ох, не зря им интересуется МБ! Орису и самому приходилось прятаться по углам, мести веником и изображать лакейское рвение, потому виконт то и дело выпадал из поля зрения. Но наконец Торрелавьеха перестал прятаться — нашел, кого хотел, и нашелся сам, аккурат на рабочем месте будущего младшего лакея, в оранжерее. И подлавливал он не кого-нибудь, а девочку Альгредо, на которой собирается жениться король. Вместе с кучкой молодых шеров они гуляли по аллеям, шутили, смеялись и рвали какие-то цветы — не иначе, те самые орхидеи. Виконт при этом пытался увести девочку в сторонку, к окруженному цветущими деревьями фонтанчику. Напялив шляпу с вислыми полями, которая валялась среди кадок с пальмами, и схватив забытую тут же лейку, Орис с очень занятым видом пошел прямиком к фонтанчику. В памяти шевелилось какое-то мудреное название и воспоминание о том, что из семян этих деревьев можно приготовить хитрый яд, но сейчас это все было не нужно. А вот что Торрелавьеха хочет от шеры Альгредо?..

— …цветут в степях Тмерла-хен… — вещал виконт, заводя девочку в самое укромное место оранжереи, подальше от прочих шеров.

На садовника, присевшего около кадки с деревом, он, конечно же, не обращал внимания: что слуги, что мебель. К сожалению, фонтанчик заглушал слова, и Орис слышал лишь обрывки беседы. Но их вполне хватило, чтобы понять: виконт вешает на уши девочке первосортную тину. Что-то о заговорах, слежке, засадах и врагах, поджидающих его, такого всего благородного и отважного, на каждом шагу. Чушь. Никакой слежки, кроме себя самого, Орис не приметил — а такие вещи он чуял не хуже ищеек Седого. Зато от виконта за лигу несло смертью, отчаянием и всем тем, чем обычно пахнет отмеченный Ургашем.

— …притягиваете опасность… покушение… тайные агенты… — доносилось до Ориса. — …уберечь короля, держаться от него подальше…

Девочка слушала и кивала, словно деревенская дурочка. Почему она верит всей чуши, что несет Торрелавьеха, Орис понял, когда виконт чуть не наступил ему на руку — похоже, принял спрятавшегося в Тени садовника за часть куста. К вниманию Хисса примешивался совсем тонкий аромат колдовства и мошенничества, что-то очень знакомое, но едва различимое даже для мастера теней на охоте. Что-то, связанное с морем… точно, «слеза сирены». Зелье это запрещенное, опасное, плохо обнаружимое и очень сильное. Дело плохо.

Тем временем обольщение королевской невесты шло полным ходом. Она совершено перестала отличать реальность от сказок, перепугалась за любимого короля до смерти и была уже готова на любую глупость, лишь бы «драгоценный друг Морис» помог короля спасти. Вплоть до того, что обещала сегодня же выйти за Торрелавьеху замуж, даже надела ему на палец какое-то из своих колец.

Орис никогда не считал себя оголтелым верноподданным и обожателем Суардисов, но тут его гордость за отчизну взыграла. А может, он вспомнил, с какой нежностью Стриж говорил о сумасшедшей принцессе, которая до умопомрачения любит брата? Как бы то ни было, он отлепился от кадки, неуклюже взмахнул лейкой и вылил подтухшую воду прямо на подол шере Альгредо.

— Ах! — только и смогла сказать она, глядя на расползающееся по незабудковому атласу пятно.

— Ах! — в тон ей воскликнул Орис и ломанулся прочь, сшибая по дороге горшки и кадки.

Позади творилось ужасное: девицы верещали, кавалеры ругались и утешали девиц, шера Альгредо призывала горничную, скорее, немедленно, сейчас же прибудет король!

«Вот так-то брать в младшие лакеи шис знает кого с конюшни», — хмыкнул он про себя, столкнувшись в дверях оранжереи с помощником дворецкого. Тот попытался ухватить нерадивого слугу, но поймал лишь фартук и вонючую лейку. Шляпу же садовника поймал герцог Альгредо собственной персоной, прибежавший на визг дочери.

Скрыться от преследователей в полном гостей особняке, да в такой суете было делом для сосунка. Но просто сбежать Орису не позволяла профессиональная гордость, сиречь любопытство. Что дальше будет делать Торрелавьеха?

Временным укрытием для несостоявшегося младшего лакея послужила гардеробная при вестибюле. Оттуда было не особо хорошо видно, но отлично все слышно: прихоть акустики или же задумка архитектора, не суть важно. Главное, по звукам можно было догадаться, что девочка убежала к себе, то ли сушиться, то ли переодеваться. Гости переполошились и по залам поползли слухи один нелепее другого — а герцогу и его сыновьям пришлось эти слухи тут же пресекать. Виконт Торрелавьеха сумел скрыться где-то в доме, и на его поиски герцог отрядил добрую половину личной охраны и слуг. Короля ждали с минуты на минуту, и потому все стекались поближе к вестибюлю. Последнее Орису совсем не нравилось: в этой гардеробной он оказался, как крыса в клетке. Одна дверь выходила в сам вестибюль, полный шеров и слуг, вторая — в одну из малых гостиных, облюбованную каким-то очень болтливым гостем. До Ориса то и дело доносились восторженные охи слушателей и тина сродни той, что вешал на уши девочке Торрелавьеха: снова упоминались степи Тмерла-хен, таинственные кристаллы, сокровища, приключения и прочие сказки.

Окно гардеробной выходило прямиком на подъездную аллею, вдоль которой уже выстроились лакеи с фонарями. Красивая традиция, шис ее дери, освещать дорогу коронованным особам даже при свете солнца!

«Нечего было лезть в ловушку. Знаешь же: если все идет слишком гладко — жди подвоха».

Но выедать себе сердце Орис не привык. Подумаешь, придется немного переждать среди плащей и шляп. Все равно никто не будет искать засады в гардеробной, слишком она неудобна. В Тени он прятаться тоже не станет, дураков нет, нарываться на Фонарь. А если кто его тут увидит, так он младший лакей, благо и фартук валяется в углу, и одежная щетка…

Не успел он додумать, как его величество изволили пожаловать. Распахнулись двери, пара лакеев под водительством дворецкого шустро раскатала по гравию ковровую дорожку, прямо к запряженной шестеркой гнедых коней карете, остановившейся перед крыльцом. К экипажу, ступая рядом с ковром, подошел сам герцог. И вот тут Орис понял, какой же он тупой троллий дысс. Потому что первым из королевской кареты выскочил белобрысый лейтенант, опустил подножку, подал руку королю — словно заправский телохранитель. Какого дысса он тут делает?!

Словно в насмешку, вспомнилось: Дюбрайн же говорил, что шер Сомбра теперь бережет покой королевских особ.

Дальше искушать судьбу Орис не стал, и так уже Хисс слишком близко подвел разиню к исполнению заказа. Пора сматываться, и быстрее!

Схватив чей-то плащ и щетку, Орис помчался через малую гостиную прочь, к людской и черному ходу. Разговорчивый шер, к счастью, тоже встречал короля, а челядь облепила окна, чтобы не пропустить ни единой подробности. Никто не полюбопытствовал, куда слуга тащит шерский плащ.

Где-то сбоку и впереди послышались звуки потасовки и ругань. Разумеется, следовало разузнать, по какому поводу. Орис метнулся в ближнюю открытую дверь, оказавшуюся кладовкой. Оттуда было видно кусок задней прихожей и черную дверь, так что трех дюжих парней в мундирах личной гвардии Альгредо и одного изрядно помятого виконта Орис сумел разглядеть во всех подробностях.

— Появишься рядом с шерой Альгредо, дысс отрежу, — прежде чем вышвырнуть виконта за дверь, пообещал один из гвардейцев: запрещенного зелья он не унюхал, а его слабенький амулет не среагировал, не то виконт не отделался бы так легко.

Торрелавьеха что-то пробурчал в ответ, схлопотал пинок и покатился по ступенькам. Дверь захлопнулась. Гвардейцы прошли мимо кладовки куда-то к парадным залам — оттуда уже доносилась музыка вперемешку с радостным гомоном.

Едва гвардейцы скрылись за поворотом, Орис метнулся через прихожую к двери, вылетел по темнеющее небо — дождь прекратился, тучи рассеялись. Шерский плащ он надел, свой-то остался в конюшнях, да и слишком хорошая для слуги куртка тоже.

Покидать дом Альгредо не хотелось просто отчаянно. Сто причин, чтобы вернуться, толкались в голове, оттесняя подальше здравые мысли. Орис не мог сделать с крыльца и шагу, все казалось, он упускает что-то жизненно важное, необходимое, как воздух… пока среди деревьев не мелькнула темная фигура.

«Вот ты где, красавчик, — радостно подумал Орис и устремился в погоню за виконтом. — Спасибо МБ, не оставляющей нас заказами. Первоочередными заказами! — напомнил он себе, когда взгляд сам собой скользнул к освещенным окнам бального зала и выхватил среди танцующих белобрысую макушку. — Работай, мастер Шорох, имперский, шис дери, верноподданный».

Ничего интересного мастер Шорох больше не выследил. Виконт не берег платье и пустил ветерана-аштунца полным аллюром, так что до берега Вали-Эр пришлось преследовать его тропами Тени. А потом — прятаться по щелям вдоль набережной, пока Торрелавьеха любовался темной рекой, сидя на высоком парапете, и прогуливался вдоль витрин и рестораций. Каждый раз, как шисов виконт раскланивался с такими же гуляющими бездельниками, Орис прислушивался, вглядывался — но ничего, кроме пустой светской любезности, не видел. На это бездарное дело Орис потратил два часа, и все их уговаривал себя: надо, заказ, подожди еще немного, непременно будет что-то интересное — хотя ему нестерпимо хотелось вернуться к дому Альгредо и еще разок заглянуть в окно.

Лишь когда Кукольные часы пробили одиннадцать, Торрелавьеха наконец повернул домой. Орис проводил его до порога, на всякий случай. Отчитался капитану Герашану по зеркальной связи (живут же шеры!) прямо из запущенного парка и собрался домой сам: право слово, надо хоть немного доверять партнеру по авантюре. Обещал предупредить Стрижа, предупредит. И нечего среди ночи порядочному ткачу делать во дворце, где на каждом углу Фонари. Ночью надо спать в тепле и безопасности собственного дома.

Глава 28. Себя не забыть

…оставил ножницы свои до времени, и должны ножницы Его быть всегда острыми. Ибо полотно, единожды прохудившееся, никогда не станет таким же, как сошло с ткацкого станка, и лишь ткачи смогут вернуть заблудшие нити на положенные им места… Мертвый демон не всегда будет мертв, и снова понадобятся Брату ножницы Его…

Канон Полуночи

4 день журавля

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Стрижа разбудил мясной запах и бурчание в животе. Прилипший к позвоночнику желудок требовал немедленно дать ему ту чудесную ароматную котлету.

— Котлета, котле-ета, ко-тле-та-та-та-та! — пропел Стриж на мотив модной арии и вскочил с кровати.

На всякий случай он прощупал подсеченное сухожилие, повертел рукой — словно новенький! И даже чистый, ни пота, ни крови, а свежая сорочка и такой же, как был, лейтенантский мундир дожидаются на вешалке. Шис, хорошо быть шером! Свободным светлым шером! Красота! Вот спасибо Дайму, если б не он, так бы и боялся каждой тени.

— Светлый шер Сомбра. Барон Тольядос, фаворит ее высочества, лейтенант гвардии, — натягивая сорочку, он покатал новые имена на языке. — Годится! Лишь бы кормили. Ах, котлета моя, ля-ля, ля, котле-е-е-е-та!

Не тратя времени на чулки и камзол, он босиком, в одних бриджах и сорочке, скатился с третьего этажа на первый. Его вел дивный запах жареной баранины. Этот же запах его и подвел, а может, ода котлете: за столом, кроме Шуалейды, сидел сам король и с детским любопытством смотрел на Стрижа. К щекам прилил жар, захотелось провалиться, а шисов желудок снова забурчал. Закариас шер Альбарра и двое Герашанов тоже смотрели на Стрижа, словно на подмостки балагана. Одна Лея ощупала его коротким взглядом, словно искала яд, удавку и ножи, не нашла, облегченно вздохнула и улыбнулась — одновременно приведя его одежду в порядок. Стриж вместе с ней обыскал сам себя: не вернулась ли Тень? Но нет, он по-прежнему был свободен.

— Э… светлого дня, ваше величество, — пробормотал Стриж и поклонился.

— Идите уже к столу, лейтенант, — засмеялся король. — Мужчину после хорошей драки надо хорошо кормить.

— Благодарю, ваше величество.

Стриж снова поклонился и постарался подойти к столу не слишком быстро, все же этикет. Но котлета пахла так завлекательно, что все мысли об этикете куда-то девались.

Обед прошел как во сне. Сначала Стриж был слишком голоден, чтобы замечать хоть что-то, кроме еды, потом — слишком сыт и счастлив. Где-то там, далеко, говорили про сегодняшний прием, про женитьбу, про шпиона из Марки и…

— Ты уверена, что лейтенант уже здоров, Шу? — спросил король. — Сегодня вы можете остаться дома.

— Здоров. — Шуалейда накрыла ладонью руку Стрижа, призывая молчать, и уверенно улыбнулась. — Мы едем с тобой. Кстати, я хочу, чтобы Таис помогла мне разговорить Акану. Вряд ли он будет опасаться такой милой невинной девушки…

— Только не сегодня! Сегодня Таис будет занята.

Шуалейда сделала удивленные глаза:

— Чем это?

— Шера Альгредо будет танцевать с нашим величеством, слушать комплименты, принимать подарки и примерять корону. Завтра я представлю ее столице как будущую королеву.

— Ты уверен, Кай, что после того безобразия, которое было на празднике, Таис вообще станет с тобой разговаривать? Мне казалось, она обиделась.

— Будет, — как-то слишком уверенно кивнул король. — Таис умница, она все отлично понимает. Да и не вижу никого, кто помешает мне извиниться перед ней.

— Ты же собирался петь ей серенаду под балконом, — усмехнулся Закариас.

— Серенады потом. Почему бы мне не спеть серенаду собственной жене? Это весьма оригинально.

— Золотая мысль! Жена не сбежит, даже если испугается дивного пения вашего величества! — поддержала Лея, и если бы Стриж не ощущал ее эмоции как свои, то поверил бы в ее беззаботную легкость.

Но Лея тревожилась за брата. А может быть, не только за брата. Наверное, если это важно — она все ему расскажет. Чуть позже.

— Мы, как истинный монарх… — тем временем напыщенно начал Каетано, но тут же хихикнул. — Не собираемся лично пугать кошек. Каждый должен заниматься своим делом, так что петь серенады будет барон Тольядос. Ты же не откажешь своему королю?

— Себастьяно? — Шуалейда перевела взгляд с довольного брата на смущенного Стрижа и рассмеялась. — О, мой свет! Нам не хватает еще одной очарованной дамы!

— Хорошо, пусть будет один очарованный король, — подмигнул ему Каетано. — Спой нам, мастер Стриж… э, то есть барон Тольядос.

С гитарой в руках Стриж ощутил себя целиком и полностью счастливым. Он видел только Лею — и когда она после ухода Кая и остальной компании учила его управлять эфирными потоками, и вечером, когда снова надел лейтенантский мундир и ехал с ней на прием к Альгредо.

Бал у Альгредо тоже казался сном. Блеск, роскошь, высокопарные речи и изысканные блюда, церемонные танцы и завистливые взгляды, ароматы благовоний и запахи разгоряченных тел с приправой из интриг, лести, шкурных интересов, ревности и похоти. Все это скользило по краю сознания, откладывалось на потом, чтобы в тишине и одиночестве Стриж мог обдумать, оценить и понять хоть что-то. А пока он держался за Шуалейду, как за единственную опору в этом безумии, отвечал на все вопросы загадочной улыбкой и наслаждался каждым мгновеньем покоя: прекрасные сны имеют обыкновение слишком быстро заканчиваться.

Последней Стрижу приснилась сарабанда. Чопорная, мучительно медленная. Он кружился и кланялся Шуалейде, скользил взглядом по затянутым в парчу бедрам, но не касался ее и кончиками пальцев — а она в ответ раздевала взглядом его. Словно бронзовые фигурки в Кукольных часах: век за веком кавалер кланяется даме, она приседает в реверансе, они делают три круга, снова кланяются — и, так и не коснувшись друг друга, расходятся прочь, чтобы через час вернуться и повторить все сначала. К концу сарабанды в ушах Стрижа часы отбивали полночь: пора, сейчас же пора унести ее отсюда, прочь из стройных рядов танцующих кукол, поверить в то, что она — живая, что они оба — живые, свободные. Не куклы.

Но едва музыка смолкла, около них очутился вислоусый шер.

— Право, ваше высочество так дивно танцует, — начал шер, тот самый, что на королевском балу очаровывал старшую принцессу, — что, будь я моложе, непременно вызвал бы лейтенанта на дуэль, чтобы снискать хоть единый шанс быть замеченным вами!

От замысловатых комплиментов пахнуло смутно знакомой опасностью. Сладкое наваждение схлынуло, оставив Стрижа словно голым на пронизывающим ветру. Все вокруг разом прояснилось, стало четким и ярким, слух обострился так, что он легко различил шепот Каетано: «…на свежий воздух, моя королева», приказ дворецкого оркестру играть вельсу громче, и где-то в дальнем конце зала тихий отчет гвардейцев Альгредо: «…садовника не нашли, кабинет проверили — следов взлома нет».

Собственно слов шера Акану Стриж почти не различал: его комплименты и намеки на удивительные тайны, кои он может открыть прекрасной Шуалейде, буде та соблаговолит осенить его милостью высочайшего внимания, сплетались в тонкую охотничью сеть. И пахло от этой сети смертью — не прозрачным льдом Ургаша, не кровью очищения, а чем-то чуждым, мертворожденным, краденым…

«…оставил ножницы свои до времени, и должны ножницы Его быть всегда острыми. Ибо полотно, единожды прохудившееся, никогда не станет таким же, как сошло с ткацкого станка, и лишь ткачи смогут вернуть заблудшие нити на положенные им места… Мертвый демон не всегда будет мертв, и снова понадобятся Брату ножницы Его…»

Голос Мастера вплелся в звуки скрипок и гобоев, словно бы насмехаясь: «Ты думал, что, покинув гильдию, забыл все, чему я учил тебя? Глупый мальчик. Собственную суть не забудешь».

«А я и не собирался», — соврал Стриж воспоминанию и окончательно понял, что свободен, жив, здоров и на своем месте: рядом с Шуалейдой, ее защитник и опора, а не сопливый тигренок с бантиком на одном месте.

Тем временем вокруг них стала собираться толпа — сети слуги Мертвого, хоть и не имели ничего общего с даром искусства, действовали безотказно. Пожалуй, стоит позаимствовать этот финт: три истории, одна в другой, и в последней прячется крючок.

— …ее высочество зовут Хозяйкой Ветров, приносят в жертву цапель и соколов, — продолжал Акану, с умеренной долей восторга глядя на Шуалейду. — Отколовшихся зургов пока не так много, но битва в Олойском ущелье слишком сильно проредила шаманов, древние устои ослаблены…

— Дикари! — громко шепнул какой-то молодой шер из-за спины сашмирского посла. — Давно пора выгнать их…

— Если бы Двуединые хотели отдать Пустоши нам, поселили бы зургов в ином месте, — оборвала его Шуалейда.

— Возможно, ваше высочество, через шесть веков после Мертвой войны настало время перемен? — мягко спросил сашмирский посол. — Если бы Двуединые желали отгородить зургов от людей, не оставили бы в Дремлинском хребте столь удобного ущелья.

— Поверьте, — так же мягко ответила Шуалейда. — Пустоши не стоят крови, которую придется пролить, приобщая дикарей к цивилизации.

— Право, ваше высочество слишком скромны! — Акану прижал руку к сердцу. — Одним ударом вы нанесли зургам самое сокрушительное поражение за последнюю тысячу лет, не потеряв при том и сотни солдат! Вас уже почитают как богиню, а при некотором старании, возможно, через несколько лет половина племен примет вас как законную правительницу…

Разговор свернул совсем не туда, куда желала Шуалейда — Стриж чувствовал ее досаду и напряжение, отзвуки болезненных воспоминаний. Но как помочь ей выпутаться, не знал: Мастер не учил ткачей придворным интригам. Вот если бы тут был Дайм, он бы…

«Он бы не стал сомневаться и прятаться за юбку! — мысленно фыркнул на себя Стриж. — Ты бард или тигренок с бантиком?!» — И, состроив сокрушенную мину, встрял в первую же паузу.

— Интересно, что скажет об этом генерал Альбарра, — сказал Стриж в точности тем же тоном, что Акану, даже скопировал его характерный жест левой рукой, привлекающий внимание блеском ярко-зеленого камня на кольце. Он вкрадчиво улыбнулся Акану и перевел взгляд на посла; сжавших веер пальцев Леи и тревожного синего всполоха ее ауры он «не заметил». — Согласитесь, для столь значительной кампании требуется серьезная подготовка и изрядное везение.

— Разве генерал Альбарра не погиб… э… в недавних учениях на севере? — посол вежливо обошел слово «мятеж».

Все взгляды устремились на Стрижа и Шуалейду: надо же, фаворит принцессы, оказывается, умеет говорить! Мало того, нагло лезет в беседу высоких особ. Вот сейчас ее высочество его осадит, как он того заслуживает!

Ее высочество улыбнулась, показывая, что слова фаворита — ее слова. А заодно просветила всех, не успевших поймать последнюю сплетню о его титуле:

— Барон?

«Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь», — поймал Стриж ее мысленный посыл и почтительно кивнул, мол, понимаю, не волнуйся.

— Когда я видел шера Альбарра в последний раз, — продолжил он, голосом обволакивая всех присутствующих, — он был тяжело ранен, но жизни его ничто не угрожало. С тех пор прошло около двух месяцев. Думаю, Медный вскоре даст о себе знать.

В глазах благородных шеров заблестело любопытство, Акану стал похож на борзую, сделавшую стойку на дичь: кажется, получилось, никто не заподозрил в простых сплетнях бардовского волшебства.

— Позвольте, но мы слышали, что генерал… э… исчез несколько раньше, — подал нужную реплику сашмирский посол.

— Слухи не всегда правдивы. — Стриж многозначительно улыбнулся и глянул ему прямо в глаза: как равный равному, но не как лейтенант послу соседнего королевства. — Наверное, вам стало известно, что генерал Альбарра переметнулся на сторону мятежников и стал чуть ли не правой рукой их предводителя?

Посол не менее многозначительно пожал плечами, отказываясь произносить крамольное слово, и парировал:

— А вы, шер Сомбра, имеете иные сведения из более заслуживающих доверия источников?

— Совершенно иные, — ответил Стриж и обернулся к Лее. — Если ваше высочество позволит…

— О, рассказывайте же. Право, мы крайне заинтересованы, не так ли, Урмано? — Лея улыбнулась хозяину дома, только что присоединившемуся к группе любопытных.

— Крайне заинтересованы. — В голосе Альгредо смешались угроза, любопытство и что-то похожее на восхищение наглостью щенка.

— Видите ли, мне довелось застать последние часы того мятежника, что называл себя Пророком… — начал Стриж, постепенно входя в ритм старинной баллады.

Без гитары получалось не так гениально, как хотелось бы. Когда-то маэстро рассказывал, как его предки использовали золотой дар, даже показывал модуляции и обертоны, но он помогал себе струнами — а Стрижу приходилось пользоваться только собственным голосом и телом: невербальные сигналы, как называет их маэстро, действуют на публику ничуть не хуже музыки. К тому моменту как он дошел до героического шага Альбарра навстречу демону Ургаша и чудесного спасения генерала первыми петухами, заоравшими как нельзя более вовремя, благородные шеры смотрели ему в рот и верили каждому слову. Про зургов и Шуалейду они забыли, очарованные новой сказкой — конечно же, Стриж выставил себя не более чем случайным свидетелем, самое большее — тайным агентом, которого опередила высшая воля. Он вообще опустил множество деталей, способных нарушить сказочную атмосферу.

— …ничего страшнее того демона, — голос Стрижа дрожал от переполняющих чувств (для публики) и страха пополам с восторгом (менестрели не так уж безобидны). — Слава Светлой, тварь бездны насытилась душами предателей и безумцев, оскверненных прикосновением лжепророка! Но, увы, в той сутолоке я потерял генерала, а наутро так и не нашел, хотя обыскал все. Я должен был ему помочь… — Стриж сокрушенно опустил голову, пряча блестящие азартом и эйфорией глаза. — Моя вина, что генерал до сих пор не с нами, если бы тогда…

Последние его слова потонули в ахах и охах. Публика восторгалась, страшилась и рукоплескала — ну, почти рукоплескала. Одобрение Шуалейды стоило оваций в Королевской Опере.

— Не стоит себя винить, шер Сомбра, — взволнованно, но достаточно громко, чтобы услышали все, сказала она. — Вы сделали все, что было в ваших силах. Все прочее в воле Двуединых.

Она благочестиво осенила лоб малым окружьем, гости повторили — все, даже Акану. Хотя ему Светлая не откликнулась.

— Мы благодарны вам, барон, за этот рассказ, — послышался властный, глубокий голос.

В первый миг Стрижу почудилось, что это сам покойный король Тодор, но голос был не так низок. А в следующий миг толпа расступилась, пропуская Каетано под руку с Таис. Король выглядел не слишком довольным, но крайне решительным. Таис же держалась с любезностью хозяйки приема, но не теплее. От нее едва заметно тянуло страхом, виной и еще чем-то неправильным, словно бы в душный, насыщенный благовониями зал случайно попали морские водоросли.

Стриж поклонился, подметя воображаемой шляпой пол: кажется, он уже научился различать, когда следует отдавать честь, а когда — танцевать поклоны.

— Право, нам очень не хватает нашего дорогого Фортунато, — продолжил король. — И мы уверены, что теперь ни у кого не осталось сомнений в верности и доблести генерала Альбарра. Даже перед лицом смерти, в стане коварного врага, он не уронил чести! И вы, лейтенант, подтвердите это перед Советом.

— Разумеется, ваше величество! — Стриж отдал честь, не обнажая шпаги, и поймал десяток жарких девичьих взглядов.

Общение со слугой Мертвого, слава Светлой, на этом закончилось. Пока. Стриж был уверен, что Акану только начал свою партию, но продолжит не сегодня. Зато странности с Таис заметил не только Стриж.

— Выясни все насчет Торрелавьехи, — шепнула ему Шуалейда, прежде чем увести Таис «немножко посекретничать о шляпках».

Выяснить насчет Торрелавьехи оказалось просто: один из гвардейцев Альгредо четко и подробно доложил все как есть. Проник под чужим именем, прятался по закоулкам, подстерег Таис, увлек в оранжерею и чуть не оскандалил, но какой-то слуга, только сегодня нанятый помощником дворецкого, поливая деревья в кадке, очень вовремя замочил подол шере Альгредо и помешал Торрелавьехе довести дело до конца. После чего слуга, видимо, испугавшись наказания за испорченное платье, сбежал, а виконта вышвырнули вон, когда их величество явились на прием. Помощник дворецкого все подтвердил, но не смог внятно описать слугу — только что тот был молод, силен, выглядел честным и очень хотел служить в доме. А внешность, что внешность? Да обыкновенный парень. Как все.

От этого дела изрядно пованивало тиной. Уж очень правильный момент выбрал садовник. И как-то же он подобрался к шере Таис, чтобы облить из лейки! Но зачем?

В отличие от Стрижа, Лея была озабочена не странным садовником, а самим Торрелавьехой. Она не ругалась вслух, но мысли ее громыхали не хуже весенней грозы на горизонте. И ничего хорошего эти мысли виконту не сулили.

Наконец длинный вечер длинного дня завершился. Король натанцевался, наобщался с невестой и будущим тестем, роздал достаточно обещаний и намеков, получил в ответ намеков с обещаниями вдвое больше и, слава Светлой, собрался домой. Лея тоже. По крайней мере, она распрощалась с Альгредо, расцеловалась с Таис, ответила на очередной замысловатый и фальшивый комплимент Акану не менее замысловатым и фальшивым пожеланием продолжить знакомство и даже позволила Стрижу усадить себя в карету и помечтать, что сейчас они будут дома…

Глава 29. Тени, кошки и месяц

4 день журавля

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Мечтал он минуты полторы, пока карета выезжала за ворота герцогского особняка.

— Идем, мастер Стриж. — Лея потянула его за рукав, на миг все подернулось туманом, лица Каетано и Закариаса, что сидели напротив, расплылись… И Стриж оказался посреди освещенной цветными фонарями улицы, рядом с полупрозрачным силуэтом колдуньи. Королевская карета удалялась, стуча колесами по булыжникам. — Ты же согласен, что нужно навестить Торрелавьеху?

— Согласен. — Стриж вздохнул, провожая взглядом карету.

— Это быстро. Правда, — шепнул туманный силуэт. — Тут рядом.

Пожав плечами, Стриж сделал несколько шагов и глянул вниз, на покрытую лужами дорогу — но вместо промокших бальных туфель увидел лишь легкое сгущение сумрака. Странное ощущение, идти, словно плыть. Совсем не похоже на тропы Тени, ведь мир вокруг не меняется, меняешься ты сам. На тропах все иначе: ты остаешься неизменным, но проваливаешься на изнанку полотна, словно игла, прокалываешь реальность.

— Расскажи, Стриж, — попросила Лея. Поймала его мысли? Наверное…

— О чем?

— Как все было на самом деле. И, ширхаб подери, такие вещи надо сначала рассказывать Энрике или мне, а не радовать новостями на глазах послов. Ты же понимаешь, что каждое твое слово будет переврано и использовано против нас.

Стриж отвел глаза, вздохнул. Хотелось спорить, доказывать, что нечего там использовать, и врал он хорошо и не могли они не поверить барду — неужели даже Шуалейда не поняла, что он сделал? — но сам же знал, что рискует больше необходимого.

— Прости. Я не подумал.

Лея шла молча, разглядывала его искоса: напряженно и словно бы с сомнением. Стриж не понимал, почему: он же осознал, извинился, и она знает, что больше такого не повторится. Что не так? Но Шуалейда потянула его прочь из очередной лужи, высушила его туфли замысловатым жестом и спросила:

— Что еще ты не рассказал, свет мой, о чем мне нужно знать?

— Ты слышала когда-нибудь о Воплощенных?

Она кивнула. Кажется, кивнула — дикость это, идти по улицам Суарда под руку с клоком вечернего сумрака. Зато никто не видит, не слышит… и не натыкается? Стриж посмотрел в упор на какого-то мастерового, идущего навстречу по обсаженной акациями дорожке; тот вздрогнул, отшатнулся в сторону, оглянулся — и, осеняя себя малым окружьем и бормоча что-то о гоблинах, чуть не бегом припустил дальше.

— Вот не знала, что Воплощенные — это такие мелкие гоблины, что пугают невинных прохожих, — усмехнулась Лее.

Она сделала быстрый жест вдогонку мастеровому. Вихрь желтых листьев взметнулся ему наперерез из-под ближней акации, облетел кругом и с шорохом опал, лишь один лист, мерцающий сиреневым, влетел Лее в руки. Она размяла его в пальцах, вдохнула фонтан лиловых искр — часть их брызнула Стрижу в лицо. Он чихнул: щекотно же! Тем временем мастеровой замедлил шаг и расправил плечи, словно сбросил тяжелый груз. Дальше он шел, фальшиво насвистывая песенку про мельника.

— Подданных надо беречь, — тоном, подозрительно похожим на дру Альгафа в назидательном настроении, сказала Лея и хихикнула.

— Надо, — согласился Стриж: и эта прогулка, и прием, и собственные страхи вдруг показались невероятно смешными. — Так вот. Воплощенные. Это такие крылатые мерзавцы, которые откусывают головы всяким пророкам. Такие, черные, э… как вороны. — Стриж растопырил руки, изображая крылья, каркнул и засмеялся.

Лея тоже засмеялась, закружилась вместе с ним… Так странно было танцевать посреди улицы, не видя даже собственных ног. Словно сумрак танцует с тенью, ветер играет на кларнете, а лошадиные копыта щелкают кастаньетами в такт шепоту акаций:

— …ходила на ручей, эй-лей, а кузнец за ней, эй-лей…

Забыв обо всем на свете, Стриж подхватил Лею на руки, нашел ее губы — целовать тень было неудобно, и он закрыл глаза…

— …той мельничихи милей, эй-лей! — вдруг гаркнуло басом.

Стриж обернулся, открывая глаза и ставя Шуалейду на землю. Она тоже обернулась.

— Эй-лей, полней налей! Не жалей, лей, хо! — отозвались три ломких юношеских голоса.

В конце улицы показалась компания подгулявших слуг. Стриж только сейчас понял, что они дошли почти до конца Высоких кварталов, и до дома Торрелавьехи остается всего ничего.

— Чтоб он провалился, — шепнула Лея в расстегнутый ворот его камзола.

— Он тебе очень нужен живой?

— Пока да, — отозвалась она, не скрывая сожаления. — Напугай немножко, чтобы год-другой не появлялся в Суарде, и хватит. Может, покажешь когти…

Она повернулась, коснувшись его бедром — дыхание застряло в горле, захотелось схватить ее, задрать платье и взять прямо здесь… но он лишь пожал плечами: опьянение спало, и возможная шутка с Воплощенным уже не казалась такой забавной.

— Не хочу выпускать демона посреди города.

— Но покажешь мне, потом? Где-нибудь в лесу.

— В лесу, договорились.

Стриж подмигнул и отстранился. Она тоже. В платье горожанки, мокром плаще, с мерцающими сине-лиловым глазами и жестко сжатыми губами Шуалейда была дивно хороша. Клинок, а не принцесса.

Оставшиеся до углового дома полквартала они прошли в настороженном молчании, прикрывшись какими-то заклинаниями явно защитного свойства, но сейчас у Шуалейды не было настроения все объяснять на пальцах, а у него — расспрашивать. Предприятие вдруг перестало казаться пустяковым, вспомнилось, как он вместе с Орисом крал у старого виконта шкатулку — для Шуалейды, сам того не зная — и чуть не влип в проклятие. Могли ли они с братом тогда предположить, что всего через полгода он, мастер теней, станет шером, бароном и лейтенантом МБ? Неисповедимы пути Двуединых. Но уехал ли брат из столицы? Только бы он послушался и увез маму подальше от Седого и Махшура! Мастер теней всегда найдет себе новое место: города растут, в Мадарисе уже давно пора завести лавку Ткачей, может быть, Риллах определит Ориса туда? Или подальше, в Ольбер, в Бресконь…

— Стой, — шепнула колдунья за шаг до угла: неподалеку стучали по брусчатке копыта.

Стриж и Шуалейда осторожно выглянули сквозь ветви олеандра, растущего на углу.

— Мы вовремя, — едва слышно усмехнулась Лея.

Виконт ехал медленно, берег коня. Шляпа с широкими полями и плащ скрывали лицо и фигуру, но красноватый отблеск ауры с характерным металлическим привкусом Стриж бы отличил и с закрытыми глазами. У ворот Торрелавьеха спешился, сам отпер замок, завел коня и запер ажурные, покрытые зеленоватым налетом створки. Едва он скрылся меж старых вязов, Лея сделала шаг вперед, но Стриж, сам толком не понимая, почему, удержал ее. И только когда она удивленно обернулась, сообразил: что-то не в порядке с тенью виконта. Словно она гуще, вещественнее, чем должна быть…

— Мр-рау! — раздалось от ворот, и черная как сажа кошка, задрав хвост, прошествовала к олеандровому кусту, за которым прятались Лея и Стриж.

Он облегченно выдохнул: всего лишь кошка.

— Вперед, лейтенант. Хватит прятаться, — скомандовала Шуалейда.

— Позвольте руку, ваше высочество. — Стриж шутливо поклонился, не выпуская из виду ворот.

Ничего подозрительно ни в воротах, которые отворились от первого же касания гнутой шпильки к замку, ни в самом особняке не было. Торрелавьеха уже завел жеребца в конюшню, в узких оконцах мелькал свет, слышалось лошадиное фырканье и ласковый голос. В людской на первом этаже мерцала жучиная лампа, это дворецкий ждал хозяина. Собак, которые были при старом виконте, молодой продал, и среди грабов, буков и эвкалиптов лениво шебуршали мыши, кто-то трещал, свистел и чирикал, а сквозь кроны проглядывал тонкий серп месяца. Как-то насмешливо проглядывал…

Стриж прыгнул, сбивая с ног Шуалейду и откатываясь с дорожки, вскочил со шпагой наголо, готовый встретить врага лицом к лицу, и только тогда сообразил, что ни удара, ни врага — нет, хотя должен же быть! Кинул короткий взгляд на Лею: она тоже вскочила, закутанная в грозовую синеву, и настороженно оглядывалась. Но вопросов не задавала и под руку не лезла, лишь накинула на него такой же синий кокон. Сразу видно, воспитывалась не среди жеманных барышень.

Птицы и мыши смолкли, лишь грабы шелестели по-прежнему беззаботно. Ни единого постороннего звука, ни дыхания, ничего. И Тени нет. Шис дери.

— Седой, выходи. — Стриж вложил в приказ максимум магической силы.

Парк молчал. Шуалейда молчала. Стриж начинал себя чувствовать дураком: хорош мастер теней, кошки испугался. Но нет, не мог он ошибиться два раза подряд!

Сунув левую руку за отворот френча, он нащупал метательные звездочки, шис знает зачем взятые на бал. Вгляделся в темные провалы меж стволов, в сплетения молодой поросли. Пожав плечами, начал опускать шпагу и оборачиваться к Шуалейде, словно уверившись в безопасности — и веером послал всю дюжину в кусты, туда, откуда бы нанес удар сам; пригнулся, отпрыгнул… Что-то свалилось с ветки. Стриж обернулся, шпага наготове. Рассмеялся, с трудом проталкивая смех сквозь сухое горло, и пнул ворону носком туфли.

— Похвальная меткость, не так ли? — спросил он, поймав тушку за крыло и показывая Шуалейде обезглавленную птицу.

— Удивительная меткость, — принужденно улыбнулась она, сбросила с себя часть защиты и шагнула на дорожку.

Но не успела поставить ногу на гравий, как Стриж развернулся, ударяя шпагой снизу вверх, ушел из-под чужого клинка, снова ударил — и еле остановил руку. Шпага Стрижа уперлась противнику под ребра, шпага противника — Стрижу в печень.

— Лея, стой! — заорал он, чувствуя, как острая синева льется из-за его спины. — Не надо, Шуалейда! — он вбросил шпагу в ножны, отвел неуверенно остановившиеся эфирные щупальца от закаменевшего лица брата и влепил ему оплеуху. — Сдурел, шисов дысс!

Он отскочил от опомнившегося Ориса к Шуалейде, загораживая брата собой. Синева все еще клубилась вокруг нее, сменяясь еще более опасным лиловым светом. Только б не убила этого багдыр`ца!

— Не трогай придурка. Ничего он нам не сделает.

— Ты уверен? — Шуалейда шагнула к Орису, оглядела его с ног до головы. Шпагу у него отнимать не стала, что ей шпага, что ей мастер теней — мышь, и та беззубая.

— Зря он уверен. — Орис дернул плечами и мерзостно ухмыльнулся, в глазах его полыхнула знакомая тьма. — Доверчивый мальчишка. Его прикончить, что топор утопить.

Стриж вздрогнул. За словами брата скрывалось что-то, что он не хотел слышать, не хотел понимать. Но Орис не отставал:

— Ваше высочество может, конечно, спрятать своего котенка в корзинку, но он же упрямый и глупый, все равно убежит. Кис-кис, полосатенький, тебя весь город уже знает, твоя кровь слишком вкусно пахнет.

Орис сделал движение пальцами, словно крошит птицам хлеб. В его ладони мелькнул желтый отблеск. Стриж, все еще не желая верить, подскочил, схватил его за руку, повернул ладонью вверх — и замер. Проклятье. Говорил же, беги отсюда, брат!

Все это Орис прочитал в его глазах, вместо ответа слегка пожал плечами, мол, дурак, не послушался, а как теперь выкручиваться — шис знает. Но вместе же придумаем, правда?

— Вот как, печать крови. — Тонкая рука в кружевной перчатке легла поверх их сплетенных рук. — Кто заказал, можно не спрашивать…

То, что Шуалейда добавила следом, она тоже выучила не за вышиванием.

— Нет, он не может отказаться. Только убить заказчика или нового Мастера Ткача, — ответил Стриж на невысказанный вопрос.

Он мог бы добавить, что брат уже избавился бы от Седого, если бы мог, но он, к сожалению, не Воплощенный, а Седой — не дурак.

— Кто он? — Она сжала руку Ориса, заглянула ему в глаза, и Стриж почувствовал, как его разум выворачивается наизнанку вместе с разумом брата. — Имя!

— Лея, тебе нельзя вмешиваться. — Стриж втиснулся между ней и братом. — Темный не любит, когда между Ним и Его ткачами встает кто-то еще. Кроме того, это нужно сделать самому, иначе заказ все равно придется выполнять.

— То есть твой брат теперь будет на тебя охотиться, а я должна стоять в стороне и смотреть. Прелестно.

— Ваше высочество может не стоять, а покинуть Суард, — проскрипел Орис: от злости Шуалейда сжала путы так, что ему стало трудно дышать.

— Заказ имеет срок давности?

Спрашивая, она ослабила натяжение нитей, но не сняла до конца. Мастер теней на охоте не властен над собой. Мастер теней — всего лишь рука бога, не имеющая собственной воли. Пока он связан, Тень отступила, не требует немедленно броситься в безнадежную драку и погибнуть. Темному не нужны мертвые руки.

— Да, — ответил Стриж и процитировал Канон: — Мастер тени, не исполнивший заказ в срок, предстает перед судом Хисса. Если он не приведет достаточно веских оснований, по которым заказ не мог быть выполнен, то теряет право назваться мастером и несет наказание.

— Четыре смерти на выбор. — Шуалейда осмотрела Стрижа и Ориса с ног до головы, покачала головой. — То есть на самом деле одна: Мастер Ткач.

Стриж хотел было сказать: две. Еще Рональд Бастерхази, заказчик.

Но вспомнил утренний разговор с Леей. Как она назвала Бастерхази «Роне» и сказала, что Дайм любит его. Как давно это было…

Вместо него что-то о башне Рассвета пробормотал Орис. И его тут же оборвала Лея:

— Нет, мастер Шорох. Ты не тронешь Бастерхази. Не потому что это верная смерть для тебя, а потому что его нельзя трогать. И заказчик не он.

— Ты же только что сказала, что заказчик — Бастерхази! — нахмурился Стриж. — Лея, я не понимаю…

— Я сказала, что заказчик — наверняка Ристана. В прошлый раз была она. В позапрошлый раз была она. И… знаешь что, мастер Шорох? Если ты решишь избавиться от нее, я возражать не стану. Я тебе даже путь к ее комнатам покажу.

От Шуалейды дохнуло злой ледяной тьмой — такой знакомой, такой… словно сам Хисс коснулся.

Стриж передернул плечами, отгоняя наваждение. Ему просто мерещится.

— Ваше высочество очень…

— …хочет, чтобы Ристана провалилась в Ургаш, — закончила за Ориса Лея. — Можно вместе с вашим новым Мастером Ткачом. Так что план за вами.

Стриж и Орис склонили головы, соглашаясь и пряча глаза. Ну… не то чтобы Стриж сомневался в ее силе. Шуалейда и Седой — это даже не смешно, от Седого мокрого места не останется. В прямом столкновении. Но идти против воли Хисса? Вмешивать во внутренние дела гильдии не кого-то постороннего и неважного, а Шуалейду? Нет. Он не может так рисковать. Они и так ходят по краю, Хисс только-только отпустил его на свободу… вроде отпустил…

Шисов дысс!

Теперь Лея сжала его руку, прося успокоиться.

— Мы можем сейчас просто вернуться домой, никого не убивая немедленно? — спросила она у тонкого серпа, запутавшегося в ветвях эвкалипта.

— Да, ваше высочество. — Орис, с трудом преодолевая сопротивление синих нитей, встал на колени перед ней. — Но у вас есть еще третий вариант.

Стриж еле удержался, чтобы не врезать придурку по тупой башке. Нашелся тут самопожертвователь!

— Боюсь, твой брат не готов принять в оплату за свою жизнь — твою, — кинув косой взгляд на Стрижа, покачала головой Шуалейда.

Стриж сглотнул горький комок в горле. Она понимает. Она сама бы не променяла свою жизнь на жизнь брата.

— У тебя есть еще несколько дней, — сказал Стриж и прислушался к отклику Тени. — Восемь, может, десять.

Орис промолчал, лишь чуть склонил голову, но по его напряжению было ясно: это меньше, чем поставленный заказчиком срок.

— Ты должен убить… — начала Шуалейда, подхватив его метод, и поправилась: — поймать? Доставить в башню Рассвета. — Ориса колотила дрожь, но Шуалейда не отступала. — Того, на кого указывает печать. — Орис склонился совсем низко, почти касаясь лбом носков ее туфель. — Я поняла. Иди, думай и не приближайся к брату. Придумаешь, пришли мне записку с любым слугой из дворца.

— Благодарю, ваше высочество.

Орис поднял голову, поцеловал протянутую руку и хотел сказать что-то еще, но Шуалейда не стала слушать. Покачала головой и повторила:

— Я буду ждать письма.

Отступив на шаг, она закружила вокруг себя и Стрижа разноцветный вихрь, что-то пропела — и земля провалилась, в животе что-то оборвалось, вихрь завыл высоко и жалобно, потемнело… и Стриж едва успел подхватить ее, бессильно повисшую на его руке. Вокруг шелестели деревья, в ветвях что-то прыгало, щелкало, стрекотало и мерцало, совсем не похоже на парк Торрелавьеха. А за деревьями мягко светились желтые и розоватые, как спелые груши, окна Риль Суардиса.

— Учись рассчитывать силы, светлый шер, — устало сказала Шуалейда. — А то будешь, как некоторые, прыгать выше головы и падать коленками о камень.

— Я не дам тебе упасть, — пообещал Стриж, подхватывая ее на руки, и зашагал к башне Заката.

Глава 30. О вторых шансах

4 день журавля

Дайм шер Дюбрайн

Она была легкой и горячей, даже сквозь десяток слоев ткани. Она умостилась, словно птичка в гнезде, и уютно дышала в шею, прямо в раскрытый ворот френча. Казалось, она уснула, и ей снится что-то летнее, пряное и терпкое, может быть, нагретые солнцем травы.

«Шуалейда, сердце мое». — Он коснулся губами соленого виска.

Он нес ее домой и был бесстыдно счастлив от того, что она — его. Где-то на дне сознания ворочалось сомнение, казалось, что-то не так, слишком уж хорошо, но он гнал тревогу прочь. Нет ничего, кроме них двоих. Даже дворца — нет, лишь полумрак без начала и конца мерцает разноцветными искрами, нитями и лепестками: кружатся, танцуют, составляют сложные фигуры и тут же рассыпаются. Наконец искры сложились в ленту, очертили контур дверей. Лиловый кант волновался, на нем проступали руны — золотые, голубые, синие и жемчужные. По сторонам входа странными куклами, небрежно свернутыми из кружев света и мрака, проступили фантомы гвардейцев, следом — стена. Она уходила в бесконечность — вверх, вниз, в стороны — и подмигивала мириадами глаз, больших и маленьких, человеческих, кошачьих, стрекозиных, птичьих… А пола и потолка не было. Небо начиналось прямо над макушкой, а под ногами, далеко внизу, светился расколотый на сотню ярких осколков месяц — Риль Суардис, с драгоценным топазом Народного зала посередине, с рубином и сапфиром башен на рожках.

— Мы пришли, — шепнул он. — Мастер иллюминаций.

Лея чуть повозилась, хихикнула — и двери отворились. Они были дома: длинный день закончился, протокол и этикет, шпионы и послы, наемные убийцы и друзья с обнаженными шпагами остались далеко. А здесь и сейчас он держал в руках ее, покорную стихию, готовую принять его в себя — сию секунду, немедленно.

— Мой, — выдохнула она ему в губы, скользя вниз и обнимая ногами. — Мой Тано.

Где-то захлопнулась дверь. Сладкая тяжесть в руках растаяла, сменившись резкой болью в паху и холодом сквозняка. Только в ушах все еще звучало: «Мой Тано», — а его вышвырнуло из наваждения, протащило сквозь время и вероятности, бросило здесь, в темной пустой гостиной.

Мгновенье Дайм сжимал и разжимал пустые руки, не желая верить: то был лишь сон. Но даже во сне Шуалейда звала не его. В реальности же — она зла. Всерьез на него зла…

Даже думать об этом было больно. Не потому что Шу не оценила его стараний спасти ее же любовника, а потому что… ладно. Ни к чему себе врать. Больно — потому что надежда на мир, согласие и любовь на троих растаяла. Теперь их четверо, и все куда сложнее, чем было до инициации Линзы.

Но отступать Дайм в любом случае не намерен. Шуалейде понадобится время, чтобы остыть, подумать и простить то, что Дайм сделал сегодня утром. И чтобы простить Роне. У нее получится. Обязательно. Просто не прямо сейчас.

О том, сколько времени ей понадобится, и что еще, кроме времени, Дайм даже думать не хотел. Надломленная мечта дергала и саднила где-то между ребрами, и милосерднее всего было бы вытащить ее и забыть. Но…

Опять но.

Любить Шуалейду он не перестанет. Хотя бы потому, что любовь к ней делает его чуть более человеком. Совсем не так, как сказочно-романтичная любовь к Ристане позволяла иногда забывать, что он — карающая рука императора. С Шуалейдой он не забывает, нет. Намного лучше. Он может быть собой. Любым собой. И палачом, и офицером МБ, и восторженным влюбленным — сразу. Одновременно. С ней и с Роне. И со Стрижом.

Поэтому — никакой глупой досады на Двуединых за отнятое счастье и никаких проклятий в адрес мальчишки. Наоборот. Дайм будет ценить дар богов. И возьмет все, что дают, с благодарностью.

Просто не сейчас.

Сейчас стоит радоваться тому, что башня Заката впустила его. Потому что хоть Шу и обижена, но не считает его врагом. Это уже много.

Сморгнув остатки сна, Дайм встретился взглядом с гигантским фиолетовым глазом: тот моргнул, сузил зрачок до вертикальной щели — а через мгновение растворился, оставив после себя лишь ровную стену. Правда, еще несколько глаз подглядывали украдкой из-за штор и листьев плюща, а один, самый смелый или любопытный, с подлокотника кресла, на котором Дайм сидел. Не только подглядывал, но и слегка щекотал ресницами край ладони.

Без перчатки.

Дайм сам не понимал толком, зачем их снял. Видимо, что-то нервное. Смешно. Менталист категории дуо, а дергается, словно подросток в ожидании ветреной возлюбленной.

Да уж. Ветреной. Ураганной. Грозы и шторма. Сумрачной шеры, прозванной Хозяйкой ветров и Зуржьей погибелью.

Дайм невольно улыбнулся, вспомнив их первую встречу в Тавоссе.

Втроем.

Он, Шуалейда и Роне.

«Я хочу обоих», — сказала она.

С тех пор она стала еще прекраснее. И они обязательно будут вместе: Дайм, Шуалейда, Роне и Стриж. Четверо ничуть не хуже, чем трое. Ни капельки. Просто немного сложнее.

Снова проявившийся на стене напротив фиолетовый глаз подмигнул Дайму, словно обещая: все будет хорошо, уж я-то знаю. И Дайм ему поверил. От всего сердца. Даже заноза, саднящая между ребер, растаяла, и он смог наконец-то вдохнуть полной грудью и дышать, пить запах грозы и шторма — прохладный, колкий и свежий, словно ардо с маленькими молниями вместо пузырьков…

От послышавшихся за дверью шагов Дайм вздрогнул.

— Мы пришли, мастер иллюзий, — прозвучал хриплый от желания баритон.

И дверь отворилась — а Дайм на мгновение зажмурился.

Вместе с Шуалейдой в башню вошло солнце. Ослепительно яркое и горячее, оно заполнило собой все, вытеснило мысли и чувства — все, кроме восторга и жажды коснуться, слиться с этим золотым светом…

Дайм не сразу осознал, что светится не Шуалейда. Не только Шуалейда. А оба. Шу и Стриж.

Мальчик нес ее на руках, они оба смеялись чему-то и целовались, не замечая ничего и никого вокруг.

Несколько мгновений Дайм не мог не то что слово сказать, он вдохнуть не мог. Завороженный. Ослепленный. Пронзенный насквозь их сумасшедшим счастьем и своей ненужностью.

Не трое, нет. Двое и один. Лишний.

Кажется, это была дурная идея, поговорить с Шу перед отъездом. Надо было написать ей и передать с Герашаном. Ведь все, что касается безопасности короля и заказа на мастера Стрижа, не обязательно говорить лично.

Не обязательно смотреть на чужое счастье, в котором третьему нет места.

И, возможно, не будет.

Слишком плотно, слишком правильно переплелись золото и синева, свет и сумрак, руки с руками, счастье с любовью.

Чужая, прекрасная до слез воплощенная мечта…

С трудом заставив себя отвести взгляд от Шуалейды, соскользнувшей на пол и теперь обнимающей своего Стрижа и телом, и даром, Дайм наконец-то вдохнул. И раскашлялся: воздух застрял в горле ядовитым морским ежом, из глаз брызнули слезы. Как глупо и неловко! Словно в самом деле подросток, а не генерал МБ, Имперский Палач и прочая, прочая.

Однако его не услышали. И не увидели. Слишком занятые собой, они остановились посреди гостиной, раздевая и лаская друг друга — стоны, поцелуи, скольжение обнаженной кожи, нетерпеливая дрожь желания, желания, желания… Оно сияло, вихрилось вокруг них, переливалось всеми цветами радуги, не просто ощутимое, а густое и сладкое — как медовое варенье из грезы, как…

Дайм зажмурился. Бессмысленно и безнадежно. Не видеть все равно не получилось. Чужая страсть обволакивала со всех сторон, втекала жидким медом в легкие, проникала под кожу острой, до судороги, сладостью. Не пускала. Не позволяла пошевелиться. Закрыть глаза… или он уже их закрыл?.. Толку-то! Даже под сомкнутыми веками он видел два силуэта, мужской и женский, сплетенные воедино, и чувствовал каждый их вздох, каждое движение и касание, за обоих, и за обоих задыхался на пике наслаждения — выплескиваясь вовне, из собственного тела, из сознания и памяти, и реальности куда-то…

Белый берег.

Черный песок.

Янтарное солнце.

Два рыжеволосых ребенка… или дракона… или две звезды, двойная звезда — золотая и сине-лиловая, единые и неделимые… и он — планетой на орбите вокруг них, не оторваться, не уйти, не жить без их тепла и света.

Дайма выбросило на берег — на все то же кресло все в той же гостиной? — мокрым и дрожащим, удовлетворенным и голодным от непереносимой пустоты и потери, одиноким и в то же время переполненным чужими взглядами, прикосновениями, цветами, словами, запахами и снова словами…

Слова. Да, слова. Нужно что-то сказать — или исчезнуть молча, пока его не замечают… Нет. Глупо делать вид, что его тут не было. Что он не видел… всего, что видел. И чувствовал. И… давай, светлый шер. Прыгай с обрыва и лети. Или разбивайся.

— Кажется, это становится традицией, — непослушными губами произнес Дайм.

По башне пронесся сквозняк, обиженно взвизгнул и обернул Шуалейду и Стрижа мертвенно-фиолетовым сиянием. Дайм от неожиданности задохнулся: как же больно терять даже иллюзию доверия!

— Прошу прощения, что отвлекаю, — сказал он, поднимаясь с кресла. — Но я ненадолго.

Уже одетая в парадное платье Шу соскользнула на пол и загородила спиной Стрижа. Словно Дайм — враг. Словно он может в самом деле причинить кому-то из них вред. Глупость какая… Он же…

Он не смог закончить даже мысленно. Застрявшее между ребер «люблю» шевельнулось, распухло и растопырилось, словно зазубренная зуржья стрела, разлилось пылающей отравой. Выдернуть, вырвать с кровью, с сердцем, с дыханием, чтобы не так больно, чтобы забыть, не быть вообще, чтобы не было никогда и ничего… Милосердные боги, какой же это великий дар, забвение!..

Взгляд Шуалейды был — холод. Металл. Опасность. Мерцающий узор заклятий, как вязь рун на клинке. Наверное, она сейчас видела то же — Дайм сам учил ее ментальным щитам, не думая, что так скоро наука обернется против него.

— Что угодно вашей светлости? — ровно спросила Шу.

Дайм сделал несколько шагов вперед, остановился, щелкнул пальцами. Фейские груши засветились желтым и розовым, гостиная перестала казаться склепом, а Шу — готовой к прыжку змеей, но сквозняк по-прежнему леденил кожу даже сквозь френч. При свете они выглядели иначе: злые, возбужденные — и лишь кисея воспитания прикрывает наготу чувств. Шисовы дети — как можно не любить их?!

Все. Хватит. Вы позволяете себе лишнее, шер ублюдок. Видите, как гневно горят сиреневые глаза? Вы опасны, вы оскорбили и унизили ее любовника, лучше бы вы не приходили больше. Лучше бы вы катились в Хмирну и остались там навсегда.

Растянув губы в улыбке, Дайм коротко сказал:

— Я уезжаю сегодня.

Шуалейда вздрогнула, плотнее обернулась ментальной защитой: глупышка, думает, ее мысли секрет для него, сколько бы непробиваемых щитов она не нацепила.

— Надеюсь, ваше высочество не будет сильно скучать ближайшие полгода, — продолжил Дайм, обходя ее по широкой дуге; Шу поворачивалась следом, как флюгер, оставаясь все время между ним и Стрижом. — Все распоряжения по делам МБ я оставил капитану. Если случится нечто непредвиденное, ваше высочество всегда может обратиться ко мне или к…

«К Роне», — чуть не сказал он. Привычно. Правильно. И совершенно невозможно.

Она не желает видеть их обоих. И если Дайм сейчас произнесет имя темного шера — Шуалейда ощетинится еще сильнее.

Куда уж сильнее-то…

— …к Конвенту, — закончил он и поклонился.

— Непременно, ваша светлость.

Шуалейда присела в реверансе. Изящно, издевательски. Как перед принцем. Чужим и незнакомым принцем.

До дрожи в коленях хотелось сделать шесть шагов, разделяющие их Дермлинским хребтом, проломить к шису ее щиты, слизнуть с губ эту клятую вежливую улыбку — но она уже выбрала. Не его.

«Умей держать удар, мальчик, — как наяву послышался голос Светлейшего. — Ты не всегда будешь выигрывать сразу. Не сразу — тоже не всегда».

Чтоб его зурги съели вместе со всемогущим императором, да живет он вечно! Ладно. Надо сделать то, зачем пришел. Кинуть везучему мальчишке веревку в третий раз. Последний!

— Вам просили передать, что мастер Шорох будет охотиться на лейтенанта Сомбра. — Дайм сделал паузу, оглядел обоих: никаких эмоций. Значит, уже знают. Ну и хорошо, меньше забот. — Заказ привязан к печати крови. Предмет заказа — доставка объекта в башню Рассвета.

— Благодарю за информацию, — кивнула Шу.

Зачем Роне понадобился мастер Стриж, один Мертвый знает. Не убивать же. Возможно, поговорить? Потому что добровольно ни Стриж, ни Шуалейда с темным шером разговаривать не станут…

Ладно, это можно выяснить у самого Роне. Потом. И попросить его отменить заказ. Лучше обойтись без разговоров, чем спровоцировать Шуалейду на драку.

Впрочем, прямо сейчас Шуалейда драться не собиралась. Ни с Даймом, ни с Роне. Просто смотрела с ничего не выражающей улыбкой и ждала, когда же Дайм уберется. Стриж рядом с ней чуть меньше походил на статую. Он едва заметно хмурился, переводя взгляд с одного на другого. Но не вмешивался.

Дайм прямо и холодно глянул Шуалейде в глаза. Последние слова стекали каплями клепсидры, отмеривая мгновения до расставания. Навсегда? Нет, вряд ли. Через полгода, через год он вернется и попробует еще раз. Она слишком умна, чтобы лишить себя такого союзника — особенно в свете ее клятвы выйти замуж за Люкреса… Проклятый братец. Не сумел убить Дайма, но мастерски сломал все, до чего дотянулся. Как велико искушение позволить-таки ему жениться на Шуалейде… и полюбоваться на то, что ее ручной Тигренок с ним сделает. Он-то Люкресу ничего не обещал…

Шис. Что за пакости приходят в голову.

Сглотнув горький комок в горле, Дайм улыбнулся Шуалейде одной стороной рта. Вторая как-то плоховато слушалась и улыбаться не желала.

— Извольте решить все недоразумения с гильдией без смертей среди должностных лиц Конвента, лейтенант Сомбра, — сказал он Стрижу. — Вашим непосредственным начальником с данного момента является капитан Герашан. Завтра явитесь к нему и получите инструкции. А вы, ваше высочество, попрактикуйтесь в дипломатии. Я надеюсь при следующем визите в Валанту застать Риль Суардис целым.

— Забота вашей светлости весьма трогательна. — Шу снова присела в реверансе, глядя сквозь Дайма. — Мы непременно прислушаемся к совету.

«Прислушаемся и сделаем по-своему. И провались, наконец!» — звучало в ее тоне.

— Светлых дней вашему высочеству. — Дайм поклонился, не делая попытки приблизиться.

— Да хранит Сестра ваш путь, — ровно, как механическая кукла, попрощалась Шуалейда.

Миг Дайм ласкал взглядом задранный подбородок, напряженные плечи — всю ее, упрямую девчонку. Ждал… чего, шер ублюдок, вы еще ждете? Убирайтесь в свою Ирсиду, вас ждут дела. Срочные.

Он пожал плечами, резко развернувшись, пошел прочь — и наткнулся на мальчишку. Когда и как он успел исчезнуть там и появиться здесь, один Хисс знает. Но сейчас мастер Стриж подпирал лопатками дверь, перегораживая выход.

Злость и обида поднялись мутной волной, смели к ширхабу все «надо» вместе с «нельзя» и выплеснулись в резком жесте кистью и приказе:

— Пошел вон.

Стриж не пошевелился, лишь сглотнул. Дайму в нос ударил запах нагретой солнцем полыни и пота.

— Не уходи, мой светлый шер.

— И как ты думаешь меня остановить?

Дайм оглядел его с ног до головы — и едва подавил головокружение. Бессовестно хорош, истинно драконий сын, будь он неладен.

Дождавшись, пока Дайм встретится с ним взглядом, Стриж покачал головой и медленно отстегнул перевязь, уронил на пол. Шпага в ножнах грохнулась об пол. Затем так же медленно раскрыл френч, обрывая пуговицы, и, передернув плечами, сбросил вместе со звездочками, дротиками и прочим арсеналом. За френчем последовали наручные ножны, по две штуки на руке, и пояс — при падении на пол он глухо звякнул. Но какую именно убийственную железку спрятал в него мастер теней, Дайм не понял — он не мог оторвать глаз от золотых потоков дара, свивающихся в змеиные узоры… Проклятье. Шуалейда!

Быстро обернувшись через плечо, — и рефлекторно ища пути бегства от разъяренной Грозы, — Дай поймал завороженный и недоуменный взгляд. Она так и стояла посреди гостиной, словно не решаясь пошевелиться и лишь кусая губу. Вокруг нее клубилась взбаламученная стихия, то тянулась к Дайму и Стрижу, то отдергивалась. А разноцветные глаза то открывались в самых неожиданных местах гостиной, то зажмуривались.

— Тано, — тихо позвала Шуалейда, — не вмешивайся.

Проигнорировав ее запоздалые слова, Стриж отлепился от двери и шагнул к Дайму.

— Ты не должен уходить, мой светлый шер. Это неправильно, — мягко, но уверенно сказал он.

Воздух застрял в горле комом, не позволяя ни выругаться, ни засмеяться. Неправильно! Если бы это были слова Шу! Но Стрижа? «Не должен», ширхаб его задери!

Еще как должен. Нужно, необходимо уйти. Сейчас, пока они с Шуалейдой не наговорили друг другу шис знает чего. Пока остается хоть крохотный шанс на примирение потом. Когда-нибудь.

— Прошу тебя. — Стриж взял его руку в ладони и сжал.

— Спасти твоего брата? — по инерции холодно переспросил Дайм и почувствовал себя настоящим ублюдком.

И придурком.

Потому что единственное, чего ему хотелось сейчас — это поверить в чудо. Дар богов. Тепло и желание — в синих глазах убийцы, светлого шера, нежданного возлюбленного… Но злость и обида Шуалейды толкали прочь, требовали: убирайся! Тебе нет здесь места!

— Нет. Я прошу тебя остаться с нами, мой светлый шер, — просто и прямо, глядя Дайму в глаза, сказал Стриж.

И требовательно прижался губами к его губам, скользнул пальцами в волосы, потерся всем телом. Напряженным. Горячим.

«Хочу-хочу-хочу! Мой-наш!» — плеснуло на Дайма ослепительно золотой волной эмоций.

— Тано… что ты… Тано! Отойди! — раздалось за спиной… злое? Или испуганное?

Дайм ментально оттолкнул Стрижа — потребность уйти стала почти нестерпимой! — и с удивлением понял, что его дар прошел насквозь, не задев, даже не покачнув.

— И не подумаю! — Мальчишка упрямо нахмурился, сжал плечи Дайма мертвой хваткой и через его плечо потребовал у Шу: — Что за дыссню вы оба творите? Лея! Какого?..

— Не вмешивайся, Тано, — треснувшим голосом велела Шуалейда. — Генерал Дюбрайн уходит.

Ее нежелание видеть Дайма било по нервам, рвало их в клочья, до темноты перед глазами. Уйти. Немедленно сбежать!

«Беги-беги-беги!» — стучало в горле, в висках, за глазами — больно, ослепительно больно!

— Никуда Дайм не уйдет, пока ты не объяснишь, что на тебя нашло.

Дайм попытался уже руками сбросить руки глупого мальчишки, но ни шиса у него не получилось. Тот словно приклеился. Всем телом. Вжался так, что Дайм сквозь мундир ощущал загнанное биение его сердца, в ритм своему — и тепло, нужное, желанное, необходимое тепло… в котором таяла боль, таяла потребность бежать без оглядки.

— Тано, не надо, не…

— Надо. Ты не хочешь, чтобы Дайм уходил.

Дайм вздрогнул. Не хочет? Разве?.. Но ведь она… Дайм совершенно ясно чувствовал ее злость и отторжение! Не могла же она обмануть его, менталиста-дуо… Или могла?

— Хочу! — в голосе Шуалейды звучало все упрямство Суардисов.

Почему-то именно это упрямство все изменило. Может быть, потому что упрямство было теплым и живым, а не ледяной вьюгой. Угловатой, неуклюжей, нарисованной вьюгой…

— Ладно, — в голосе Стрижа звучало оно же. Фамильное упрямство Суардисов. — Давай, скажи, что не любишь Дайма. Мне скажи, Лея.

На мгновение Дайм ощутил себя мячиком, из-за которого поспорили два ребенка. Брат и сестра. Или Брат и Сестра? Боги, что за мысли в голову лезут…

«Лучше хоть какие-то мысли, чем оперные страдания», — подумалось почему-то голосом Светлейшего.

— Ты обещал верить мне!

— Я обещал заботиться и защищать тебя, — покачал головой Стриж.

Дайма из объятий он так и не выпустил. Да и Дайм больше не пытался вырваться. Болезненная необходимость уйти притихла, ментальное давление ослабло. Все происходящее теперь казалось сном, очень странным — и безумно интересным. Важным сном. У истинных шеров других и не бывает. Интересно будет потом рассказать этот сон Роне и послушать, что он скажет.

— Тано… — голос Шуалейды стал жалобным и ломким, — Тано, пожалуйста… так надо…

— Просто скажи это, Лея. Скажи: я не люблю Дайма, и я поверю тебе. Обещаю.

За спиной Дайма повисло молчание. Хрупкое, прозрачное, как весенний лед — и такое же звонко-зябкое.

А Стриж легко потерся щекой о щеку Дайма, словно говоря: вот видишь, все хорошо, а ты боялся, мой светлый шер. И быстрым движением развернул его к Шуалейде лицом, встал рядом, теперь не обнимая, а просто держа за руку. Крепко и надежно.

Шуалейда — гроза, ураган и зуржья погибель — ежилась и куталась в лиловое мерцание, словно маленькая девочка на морозе. На ее ресницах сверкали слезы, губы дрожали, и ей очень-очень хотелось сказать «не люблю», потому что так было нужно…

Кому? Зачем? Что за безумный план родился в ее голове? Ради чьего — и какого — блага ей нужно, чтобы Дайм поверил в ее нелюбовь? И ведь поверил. Забыл, что менталистка-прим в сердце своей Линзы может заставить кого угодно поверить во что угодно. Особенно если есть за что зацепиться — к примеру, за чувство вины, которого в Дайме хоть отбавляй.

Но ты и сам, светлый шер Дюбрайн, менталист. Опытнее Шуалейды на полвека. Какого шиса ты сдаешься, страдаешь и позволяешь ей творить глупости?

— Моя Гроза, — тихо позвал Дайм и едва-едва улыбнулся, наконец-то понимая: никуда он от этих двоих не уйдет.

Ледяная корка, не позволявшая ему даже вздохнуть толком, с треском лопнула и осыпалась.

— Я не… — выдавила Шу, прямо глядя Дайму в глаза, всхлипнула, качнулась вперед… — Я не могу… Дайм!

И бросилась к нему — сумрачным лиловым вихрем, разворачивая крылья на лету, разгораясь все тем же волшебным золотом, ярким, ослепительно ярким, до слез. Налетев на Дайма, она обняла его за шею, уткнулась, вздрагивая всем телом и что-то шепча…

«Люблю, люблю, люблю, мой-наш!» — окатило Дайма ее мыслечувствами.

«Люблю, мой-наш!» — словно ее отражением, эхом окутал его Стриж: всем телом, всей своей золотой сутью…

Схватив за плечо, Дайм притянул его к себе, сжал обоих — сильно, Шу охнула и вцепилась в него еще крепче. Вдохнул живое тепло, пот и мускус возбуждения, все еще не веря: получилось! Не через полгода, а сейчас, вот прямо сейчас! Добрые боги, спасибо вам — и за Шу со Стрижом, и за Роне, и за надежду быть вместе, всем, вчетвером, спасибо!..

Отвлекаться на неуместные молитвы ему не дал Стриж. Передернул плечами, ослабляя объятия, выскользнул, заглянул в глаза — шальной, горит азартом, артист клятый! — и спросил счастливо и насмешливо:

— Чего ждешь, мой светлый шер?

Ответа дожидаться не стал, закрыл рот Дайма своим, рванул с плеч френч и толкнул на пол. Сквозь гул крови в ушах пробился тихий женский смех, легкая рука легла на глаза, и Дайм оказался на спине, во власти двух пар рук.

Счастье, боль, недоверие и наслаждение смешались сине-лилово-золотым клубком, он уже не различал, чьи руки избавляют его от сорочки. Вынырнул только, когда кто-то — Стриж, кто ж еще! — укусил его за живот и потянул прочь штаны…

Шисов дысс! Печать же, будь она проклята!

— Оставь.

Дайм схватился за расстегнутый пояс. От стыда захотелось провалиться. Открыл глаза: и правда, мальчишка. Пьяный в тину, в синих глазах ни единой мысли, кроме «хочу-мое».

— Ваша светлость внезапно стали поборником нравственности? — хрипло спросил Стриж, скользя голой грудью по его боку, положил ладонь на пах. Замер на мгновение, не понимая, почему у Дайма не стоит, и нахмурился. — Дайм, что?..

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, глаза в глаза. Где-то рядом кусала губы Шуалейда, проклиная императора и Конвент с их печатью верности: руки она отдернула, смотреть на нее Дайм не мог, но этого не требовалось, они снова были едины. Почти едины. Где-то далеко били полночь часы на башне Магистрата, напоминая: интриги, свары и заговоры ждут тебя, цепной ублюдок!

«Хоть какие-то мысли лучше, чем оперные страдания», — резким диссонансом прозвучал голос Светлейшего.

Дайм вздрогнул, словно его окатило ледяной водой.

Какого дысса он мается дурью, в самом-то деле? Вроде давно не подросток, чтобы упиваться возвышенными страданиями, обвиняя этот жестокий, жестокий мир. Да и совесть с честью у него есть свои, безо всякой печати верности. Так зачем он продолжает за нее цепляться, за эту проклятую печать? Разве что ради меркантильного оправдания собственной любви к Роне, ведь когда-то Дайм выбрал его исключительно потому, что не видел иного способа избавиться от печати, кроме единения.

Боги, какая же глупость! Просто феерическая глупость! Любить из корыстных соображений, надо ж такое придумать! Не тот глава Конвента называл своего ученика дубиной. На самом деле дубина — он, светлый шер Дюбрайн.

Был.

Потому что больше ему не нужны никакие оправдания и корыстные соображения, чтобы любить Роне. И чтобы любить Шуалейду и Стрижа — тоже не нужны. И чтобы быть верным Конвенту и империи — тоже печать не нужна, вполне хватит разума и чести.

— Ничего, глупости всякие, — усмехнулся Дайм прямо в синие глаза убийцы, накрыл своей ладонью его ладонь, позволяя ощутить всю твердость своих намерений, и позвал: — Моя Гроза, а не пойти ли нам в кровать?

— Отличная идея, — довольно улыбнулся Стриж и глянул на Шуалейду: — Ты не находишь?

— Нахожу, — недоверчиво кивнула она, протянула руку, почти касаясь Дайма, и замерла на мгновение в нерешительности.

Поймали ее вместе. Дайм и Стриж. Как отлично сработанный дуэт — поймали, обняли… и Дайм перенес их всех в спальню. Чуть-чуть, самую малость промахнулся, так что на кровать они упали с высоты в пару локтей. А через мгновение — смеялись, все трое, и так же, смеясь, раздевали друг друга.

— Ты оставил печать на память Дракону? — спросила Шу, в четыре руки со Стрижом победившая штаны Дайма.

— Ага. Послал почтой, — усмехнувшись, ответил он и…

И позволил себе быть счастливым. Здесь и сейчас, без сомнений и колебаний. Первый, самый важный шаг сделан, и хоть здесь и сейчас они втроем, а не вчетвером, завтра все будет иначе. Или послезавтра. Или через месяц. Рано или поздно, так или иначе, Шуалейда вспомнит, что любит Роне и простит его, а Стриж… ему и прощать-то нечего, так что… все будет хорошо.

Обязательно будет, теперь Дайм был совершенно в этом уверен.

Глава 31. Перед рассветом

…хранение и распространение запрещены. Принцип действия данных артефактов до конца не изучен, однако совершенно точно доказано, что ношение их наносит дару и душе непоправимый вред. К сожалению, с точностью определить, является ли артефакт индивидуальным блокатором магии или амулетом высшей защиты, способен лишь шер-зеро. Поэтому при подозрении на ношение кем-либо из граждан подобного амулета настоятельно рекомендуется известить об этом Магбезопасность.

Краткий справочник запрещенных артефактов

4 день журавля

Рональд шер Бастерхази

Вечер был прекрасен. Столичная прима блистала — в прямом смысле блистала, отсветы ее янтарного дара ложились на партер и отражались от позолоченных лож. Редчайшая редкость, истинная шера искусства! Пусть лишь третьей нижней категории, неважно. Слушать ее было истинным наслаждением.

Как-то давно Роне не позволял себе радоваться жизни. Почти забыл, каково это — искренне улыбаться.

— Ты выглядишь влюбленным идиотом, — процедила Ристана, которую Роне сопровождал в оперу.

— Благодарю, моя Тайна. Ты сегодня на диво наблюдательна и мила, — осиял ее улыбкой Роне и преподнес розу.

Шис знает, из чьего сада эта роза взялась. Неважно. Главное, что роза была свежа и благоуханна, прима — великолепна, сама опера неизменно гениальна и жизнь в целом прекрасна. И даже колючки Ристаны не портили картину. Правда, уговорить ее снять подарок Акану не удалось, но Роне не отчаивался. В конце концов, после оперы у него будет минимум половина ночи на это богоугодно дело… Ладно, не только богам, но и Магбезопасности угодное. Что где-то даже важнее. И ближе. И вообще, вторую половину ночи они с Даймом проведут вместе…

— Невыносимая скука. — Ристана зевнула, прикрывая рот веером. — Не понимаю, что все находят в этих кошачьих воплях. И название совершенно дурацкое, что за «Безумная ночь, или развод по-скаленски»? Бред. Вердье совершенно исписался!

От неожиданности Роне чуть не поперхнулся. Кошачьи вопли? Когда на сцене истинная шера, постановка гениальна, публика в полнейшем восторге… Да что там, Ристана всегда обожала оперу! Готова была слушать бесконечно, осыпала прим-теноров милостями, принимала директора оперного театра как друга, да и сама была не прочь что-нибудь спеть. Неплохо, кстати, спеть. А теперь — кошачьи вопли.

Странно.

Неужели проклятое кольцо Мертвого вместе с крохами дара лишило ее и способности наслаждаться музыкой? Или это личная неприязнь к примадонне?

— Хм… может быть, ты и права. Никогда не любил теноров, особенно этого хлыща из Императорской оперы. Какой-то он слишком сахарный. Надеюсь, сегодня ты не собираешься приглашать его к себе. И вообще, это моветон, петь свои арии, глядя на тебя, а не на партнершу по сцене.

Не то чтобы Роне в самом деле не нравился тенор. Напротив. Очень даже нравился. И пел прекрасно. И выглядел достойно. Ну, для почти бездарного. Но уж если Ристана и на своего любимца (которого сама же выписала из Метрополии со всей труппой!) скажет «кошачьи вопли», то…

— Он вообще на мужчину не похож. Локоны, пудра… У него что, подушка под камзолом или так растолстел? Отвратительно. И скучно.

М-да. Вот это эффект. Надо будет Дайму рассказать. Хотя наверняка в методичках МБ эта реакция на искусство описана, но вдруг нет? Да и вообще, повод что-то обсудить с Даймом лишним не бывает.

Интересно, удалось ли ему помирится с Шуалейдой? Жаль, что тут Роне пока ничем не может помочь. Ну, кроме как держаться подальше и не раздражать девочку еще сильнее. У нее и так пубертат и гормоны.

Пубертат и гормоны наблюдались, похоже, не только у Шуалейды, но и у самого Роне. К концу трагической арии, в которой тенор обещал утопиться, если возлюбленная не ответит на его чувство, Роне трижды смахнул слезу. И что-то в груди подозрительно щемило, словно на чувства не ответили самому Роне. Великая сила искусства!

В восхищении Роне поднялся с места и аплодировал стоя…

Но почему-то сердце все болело и болело, хоть ария и закончилась.

— Как бы тебя удар не хватил от восторга, мой темный шер. В твоем возрасте опасно…

Роне не дослушал, что именно опасно. Потому что до него дошло! Поздно, но дошло же! Что это — не его боль. А Дайма. Дайму сейчас плохо и больно, Дайм…

Он сам не понял, как оказался на улице, у театрального подъезда — и вскочил на спину Нинье, соткавшейся из теней.

Ей не пришлось ничего говорить. Они были вместе так давно, что прекрасно понимали друг друга безо всяких слов.

Нинья летела сгустком первозданной тьмы по улицам Суарда, не обходя препятствия, а скользя сквозь них — Роне отмечал это краем сознания. Как и несущиеся вслед проклятия: Нинья привычно ловила деликатесы хвостом и впитывала.

Пусть. Роне было все равно.

Там, в Риль Суардисе, Дайму было плохо — и Роне должен был ему помочь, спасти, не допустить, только не снова!..

Он едва не влетел в окно — самое ближайшее к Дайму, и плевать, что какой-то там этаж…

Его остановила Нинья. Уже подпрыгнув, уже поравнявшись с окном, она замерла прямо в воздухе, сердито заржала и буквально упала обратно, сбросив Роне и чуть не переломав ноги… Если химеры вообще способны что-то себе сломать… И только когда Нинья со злобным фырканьем замотала головой, объясняя, что туда она ни за что не сунется, ей еще жизнь дорога, и своему человеку не советует — он ей тоже дорог, а если его там съедят, то Нинье станет скучно, и вообще, лучше бы мы поохотиться пошли, а? Там, в лесу, что-то вкусное бегает, чуешь? Ну чуешь же? Идем, идем отсюда…

Роне отпихнул теплый бархатный нос, подталкивающий его в сторону леса — и подальше от башни Заката. Опасной. Хищной. Только и ждущей неосторожного шера, чтобы с хрустом сожрать и косточек не оставить. Ее, Ниньи, лично-собственного шера! Ручного! Разумного!

От абсурдности ситуации Роне рассмеялся. Правда, смех больше походил на лай. Или на кашель. Не суть. Но что он дурак — факт, сомнению не подлежащий. Куда он поперся? Дайм же ясно сказал: не лезь, мой темный шер. Не дразни гусей. Ты же доверяешь мне? Вот и доверяй.

— Ладно, девочка моя. Успокойся, не пойду я туда. Никто не съест твоего личного человека. Я же разумный.

Нинья недоверчиво фыркнула: может, и разумный, а от страшной хищной башни отойди. Подальше отойди! И вообще, я тут переживаю за тебя, глупого человека, а ты меня даже не чешешь! Займись лучше делом, чем носиться по городу почем зря, не давая бедной голодной химере даже кого-нибудь толком испугать. Чеши давай, что стоишь?

Роне почесал Нинью. Тщательно, обеими руками. И холку почесал, и щеки, и нос, и около ушей. Очень успокаивающее занятие. Самое то, чтобы пульс вернулся в норму, ладони перестали потеть, а колени дрожать. И чтобы напомнить себе еще раз: обещал доверять — доверяй. Светлый шер Дюбрайн давно уже не наивный мальчик, способный утопиться от несчастной любви. Да и был ли он наивным хоть когда-то, большой вопрос.

Так что иди-ка ты, темный шер, домой. Выпей шамьету. И отошли, что ли, примадонне корзину цветов, а тенору — бочонок хорошего вина. Раз уж не видать сегодня бедняге светлого лика принцессы и не петь серенады в интимной обстановке.

К моменту, когда Роне дошел до башни Рассвета, все органы вели себя прилично. Да и в голове прояснилось. Эмоциональная связь с Даймом все еще сохранялась, и Роне ощущал его тоску и боль, к которым примешивалось удивление… надежда… Надежда!

Роне на секунду остановился, такой острой она была, эта чужая-не-чужая эмоция. Почти до слез. И тут же — сомнение, горечь, и опять надежда, еще ярче, еще сильнее, почти счастье…

Так. Успокаиваемся и дышим, темный шер. Если ты войдешь в резонанс с эмоциями Дайма и вздумаешь раскачивать их еще сильнее, вы оба пойдете вразнос. Так что дышим. Ровно. Смотрим по сторонам, считаем ступеньки, дышим и аккуратно ставим щит. Не глухой, не надо резких движений. Мягкий щит. Подушку. Вот что тебе, дубине, надо было сразу делать. Подушку! А не психовать, как истеричному подростку. Только хуже сделал. Придурок. Давай-давай, дыши…

— Правильно, дыши-дыши, Ястреб. Это же ты, тебя не подменили? Не то что я против, разумным ты мне нравишься…

Роне облегченно выдохнул. Хоть Ману и язва…

— Двенадцатиперстной… — едва слышно прокомментировал дух мысли Роне.

— Хоть ты и язва, а своя язва, — закончил Роне вслух. И даже смог улыбнуться.

— Дай-ка я тебя пощупаю. Может, все-таки подменили… — задумчиво протянул Ману, обходя Роне по кругу и всматриваясь в него через большую лупу на деревянной рукоятке. — Какой-то ты подозрительно вменяемый. Неужели Брайнон нашел красную кнопку?

— Какую еще кнопку?

— Ну такую. С надписью «выкл». На нее надо нажать, чтобы ядерная боеголовка не взорвалась и не разнесла тут все к шисам лысым. Брайнону удалось. Талант. Признаю.

— То есть я, по-твоему, ядерная боеголовка? Что это вообще такое?

— Тебе лучше не знать. Крепче спать будешь.

— Ну ладно, — пожал плечами Роне. — Спасибо. Твоя метода отвлечения хоть и дурацкая, но работает отлично.

— Кто бы сомневался. Как опера?

— Великолепно. А вот Ристана — отвратительно. Ты знал, что использование вызы лишает шера не только дара, но и эстетического чувства?

— Ну-ка, подобнее! Я догадывался, но вот так наблюдать вблизи… Значит, Ристана?.. — Ману уселся на стул, перевернув его задом наперед и сложив руки на спинку, а подбородок — на руки.

— Разлюбила оперу.

— Может, просто постановка не понравилась.

— Да нет же! Отличная постановка! И музыка отличная, шер Вьерде плохой музыки не пишет. И тенор тот же самый, которого Ристана почти полгода держала при себе…

Роне осекся. Как-то слишком внимательно Ману слушал ерунду об опере.

— Не отвлекайся, рассказывай. С чего ты взял, что это именно выза?

— С того, — отмахнулся Роне, вслушиваясь в эфир и…

Как раз вовремя, чтобы поймать всплеск счастья. Даже не всплеск. А что-то такое… как ураган, только спокойный и уверенный. Такой… светлый. Очень светлый ураган. Несущий ровно одну мысль: свободен! Я — свободен!

Эта мысль содержала столько счастья, столько облегчения, столько силы — что Роне покачнулся. Упал в кресло, невесть как оказавшееся прямо за ним. И замер, пытаясь найти себя в водовороте чужих-не-чужих чувств.

Найти не получалось. А счастье Дайма становилось лишь острее, полнее, громче-ярче-насыщеннее, и Роне терялся в нем, растворялся в мысли: она любит меня, они оба любят, наконец-то все будет хорошо!

«Я дарю тебе мою жизнь, мое сердце и драконью кровь в моих жилах», — слышал Роне не своими ушами, ощущал не своей кожей, и без сомнений, без колебаний готов был принять и отдать свой… нет, не свой, в том-то и дело, что не свой дар! Это не его обнимали сумрак и свет, не его пронизывали потоки расплавленного золота, вихри небесной синевы и ослепительно яркого ультрафиолета, не ему два юных шера шептали: «Люблю тебя, мой свет». Не ему — и не он. Не он сейчас был в центре закручивающейся воронки, тянущейся к самому небу.

Не он, а Дайм. Без Роне. Свет без тьмы.

Свободен. Дайм свободен. Сейчас и всегда. Его мечта осуществилась.

Ты же этого хотел, темный шер Бастерхази? Ты хотел, чтобы Дайм был счастлив, так радуйся!

Радуйся, дери тебя семь екаев!..

Радоваться не получалось. А получалось… нет, не рыдать и не скулить! Не скулить, сказал! Улыбайся, шис тебя… улыбайся, темный шер! Не можешь? А надо. Ты знал, что будет именно так. Потому что иначе быть не могло. Не после того, что ты сделал.

От чужого счастья кружилась голова и темнело перед глазами. Чужое счастье кололо, резало до крови, рвало изнутри — словно кристаллы льда, в который превратилась некогда огненная кровь. Роне был бы рад замерзнуть. Ничего не чувствовать. Не думать.

Но…

Тело замерзло — но разум был ясен, как никогда. Кристально ясен. И Роне прекрасно видел все, что привело его сюда. Все, что он сделал. Каждый свой выбор. Каждое решение. Каждый момент, когда он лгал, боялся, оказывался доверять, сваливал вину на других и снова лгал.

Дайму.

Только ли Дайму? Чего уж там, прежде всего — себе.

Придумал любовь к светлому шеру, потому что увидел возможность сорвать куш. Получить разом и свободу, и силу, и политическую поддержку, и великолепный секс, и что там еще? Что может дать темному шеру глава МБ, императорский сын? Все. Все может дать, что только захочешь. Кто же тут откажется! Только не ученик Паука, прекрасно научившийся никогда не упускать шанса. А если получить это прекрасное «все» можно, только если любишь, то почему бы и нет? Назови вожделение любовью, поверь себе сам, и пожалуйста. Тебе верят даже боги.

Если бы Роне не замерз до полной неподвижности, он бы рассмеялся.

«Я люблю брата моего Дюбрайна, видят Двуединые», — сказал он Ристане и поверил сам.

Так удобно.

Я люблю Дюбрайна — значит, Дюбрайн мне должен. Не только любить, но и доверять. И защищать. И дать все-все-все…

Только тебе, темный шер, было мало. Все не так. Тебе единение предлагали? Предлагали. Дважды. А то и трижды. Помнишь те солнечные ромашки на подоконнике? В Тавоссе, темный шер. В той же проклятой таверне, где вы нашли Шуалейду, только на пятнадцать лет раньше. Помнишь, что ты ответил тогда еще майору Дюбрайну? То есть спросил.

«Всех ли темных шеров вы трахаете, прежде чем казнить, светлый шер?»

Помнишь его лицо, темный шер? Ты оправдал себя тем, что Имперский Палач отлично умеет притворяться. Изображает сначала симпатию, даже влюбленность, а потом — боль и разочарование. А на самом деле ты хотел сделать больно. Как можно сильнее. Потому что…

Трус потому что.

От одной только мысли довериться светлому шеру ты готов был обосраться. И сделал все, чтобы оттолкнуть. Чтобы у майора Дюбрайна даже мысли не возникло подойти к тебе еще раз вот так — открыто предлагая свое тепло, доверие и свет.

Если бы Роне мог, он бы завыл. Но — не мог. Даже дышать. Только смотреть будто со стороны на…

Труса. Омерзительно расчетливого, лживого труса.

Который врал себе, что любит. Что желает Дайму счастья. Дайму. Не себе. А на самом деле? Что ты дал ему, темный шер Бастерхази? Ты дважды предал его. И дважды почти убил.

Хочешь сказать, не убил, а спас, да, темный шер? Сотворил чудо, вернул душу Дайма с полпути в Светлые Сады, отдав собственное сердце, жизнь и дар? Да. Сотворил. И спас. Вот только если бы ты не бил насмерть, желая причинить самую сильную боль — потому что тебе же больно, тебя же обманули и предали, да? — то Дайма бы и спасать не пришлось. Сам убил, сам оживил, как благородно, с ума сойти. Теперь Дайм тебе за спасение должен… все. Ты ж пожертвовал собой ради него. Страдал. Мучился. Ожидая, нет, требуя — чтобы твое самопожертвование оценили. Потому что спасал не для него, а для себя.

«Не могу и не хочу жить без тебя, мой свет», — вот что ты думал, темный шер.

«Мой».

Всегда только «мой, мне, меня».

А когда «твоего» светлого шера пыталась вытащить с эшафота Шуалейда, как ты отреагировал, а? Возненавидел ее! Не потому что она маленькая дурочка и сделала все криво и косо, а потому что… ну, признайся сам себе! Ты же ревновал. Только ты имеешь право на Дайма. Убить или спасти, неважно. Он — твой. Он должен быть благодарен только тебе. Любить только тебя. Лишь ты имеешь право подарить ему весь мир. Все, что он захочет, но — только из твоих рук. Сначала отнять этот мир, а потом подарить. И требовать благодарности, восхищения и любви.

Мерзость, правда?

Полнейшая мерзость. Достойный последователь Файербаха.

Не кажется ли тебе, темный шер, что ты как был шлюхой, так шлюхой и остался? Просто сменил Файербаха сначала на Ристану, а потом — на великолепную, наивыгоднейшую партию. На светлого шера Дюбрайна. Потому что без него ты ноль. Не тот ноль, который шер-зеро, а тот, который — пустое место.

Тьфу. Гадость. Лучше бы ты сдох еще тогда, перед Линзой, а не морочил ему голову. Он-то считает тебя другом. Возлюбленным. Единомышленником. А ты его — билетом на дилижанс до Светлых Садов.

Гниль ты, темный шер Бастерхази. Ничуть не лучше Файербаха, прав он был, когда говорил, что ты — такой же, как он. Что все вы, темные шеры, одинаковые. Что его учеба тебе еще не раз пригодится, потому что это естественно для вас, темных — брать все, до чего можете дотянуться, и давать взамен только то, что из вас вытрясут насильно…

Поток ледяной воды, вылитой на голову, вышвырнул Роне в реальность и заставил судорожно хватать воздух открытым ртом. И, едва он успел разлепить глаза и увидеть над собой красную (и довольную) рожу умертвия, как на него вылилось второе ведро. Такой же холодной воды. Даже с колкими льдинками, провалившимися за шиворот.

— Ману, какого шиса?! — только-только вдохнув, рявкнул Роне.

— О, ты вернулся в мир живых. Поздравляю, Ястреб, ты — придурок.

— Какого к екаям!.. Ты… — Роне чихнул и помотал головой, отряхивая воду.

— Молока потребую. За вредность, — проворчал Ману что-то непонятное. — Мне надоело, Ястреб, что ты чуть что помираешь. Кто тебя этой дряни научил? Только не говори, что Магда! Она всегда была редкостно здравомыслящей особой, и вообще, тебе с ней повезло… Что смотришь, как на двухголовую собаку?

— Ты поставил щит.

— Не я. — Ману покачал полупрозрачной головой. — Линза закрылась. То ли сама, то ли Шуалейда ее закрыла. А тебе еще тренироваться и тренироваться. Малейший выплеск, и на твоем чердаке ураган с цунами.

— Не выплеск, Ману. Всего лишь понимание кое-чего.

— Пф! Подумаешь, немножко осознания собственной дури! Утешься, Ястреб, ты не один такой. Все мы придурки, если выражаться нежно.

— Уверен, что это должно меня утешить?

— А другого утешения не будет. Или ты принимаешь себя как есть, с дурью и дрянью, и что-то с этой дурью и дрянью делаешь, или не принимаешь — и тогда дурь и дрянь делают что-то с тобой. Это же элементарно, Ястреб. Контролировать ситуацию может лишь тот, кто имеет смелость за эту ситуацию отвечать. Обвиняя кого-то другого, ты отдаешь контроль в его руки. И все. Ты — в заднице, жалкая беспомощная жертва, упивающаяся собственной правотой и страданиями.

— Ты несешь чушь и сам себе противоречишь, — сморщился Роне.

— А, прости. Я слишком быстро повторяю прописные истины. Так вот, для особо одаренных: если решение, каким бы дерьмовым оно ни было, принимаешь ты, то ты можешь это решение изменить. Не в прошлом, а сейчас. И с последствиями своего решения ты что-то можешь сделать сейчас, а не в прошлом. А вот если ты был вынужден подчиниться, от тебя ничего не зависело, ты оказался жертвой гадких и нехороших решений гадких и нехороших других людей — то все. Придется наслаждаться тем, что ты хороший, добрый и правильный, не принимал никаких дерьмовых решений, и продолжать жить в том дерьме, в которое засунули тебя те гадкие, нехорошие люди. Можно даже этим гордиться. Больше тебе скажу. Можно даже революцию затеять, чтобы свергнуть гадких, нехороших угнетателей тебя, бедненького, маленького и очень-очень хорошего и правого. И всю ту дрянь, которую наворотишь в процессе революции, тоже списать на них. Нехороших. Сказать: это не я убивал, грабил и насиловал, а они! Моими руками! Я ни при чем, я хороший, это жизнь такая.

— Это ты сейчас про кого?

— Про себя, Ястреб. Только про себя. Тебе придется доходить до этого самому. Надеюсь только, в процессе не сдохнешь снова. А вообще… может, и стоит.

— Что стоит?

— Тупишь, Ястреб, тупишь. Сдохнуть стоит, что ж еще-то? Брайнон твой, конечно, поплачет. Ромашек на могилу принесет. Зато в следующий раз трижды подумает, с кем связывается и надо ли наступать на те же грабли. Может, найдет себе кого-то с крепким чердаком. Без привидений. Может, еще императором станет.

— Да иди ты, — без особой уверенности отмахнулся Роне. — Зачем ему…

— Вот и я думаю, что ему давно пора бы понять, что истеричный подросток девяноста лет от роду — не самый лучший вариант, чтобы влюбляться. Даже если Брайнон не против, чтобы его имели в мозг чайной ложечкой. Но тут уж как-то слишком. Так что, Ястреб, мой тебе совет: собирай компромат в чемодан — и бегом отсюда. Сделай для Брайнона доброе дело, освободи его от себя. Он достоин лучшего, чем вечно ноющее и страдающее дерьмо, не способное собрать себя в кучку и побыть человеком хотя бы сутки.

— Я способен! — возмутился Роне, с трудом вычленив из бессвязных и обидных слов Ману хоть что-то понятное.

— Да ну? Ты хоть слово понял из того, что я сказал, или опять заткнул уши? Избирательная глухота и слепота — то, в чем ты давно достиг мастерства.

— Ничего я не затыкал… Ману, какого шиса? Сколько со мной возился, чтобы теперь добить? Не вижу логики.

— А я решил закрыть проект. Как бесперспективный. Некоторые твердые головы не содержат в себе ничего, кроме чугуния, и пытаться в них вдолбить капельку ума — дело совершенно бесполезное. Так что я признаю поражение. Все. Отдам Пауку его честно выигранный ломаный динг и пойду на пенсию, орхидеи выращивать.

Роне сжал виски ладонями. Какие орхидеи? Какой ломаный динг? Ману сошел с ума.

— Возможно. Но мне хоть было с чего сходить. А вот тебе… Додумался! Шисов кривой дысс! Убиться после всего, что ты Дюбрайну наобещал! Нет-нет, это отличная идея — убиться сейчас, потому что дальше явно будет только хуже.

— Да не собирался я убиваться! — разозлился Роне. — Что за чушь!

— Значит, все еще хуже, — скорбно покачал головой Ману. — Ты еще и не контролируешь собственные действия. Приплыли.

— Просто отстань, а? У меня и так голова раскалывается, а тут еще ты со своими лекциями…

— …по ментальной гигиене. Первый курс Магадемии. Ты их проспал? Или решил, что к тебе, великому и ужасному Бастерхази, это не относится?

Роне остро захотелось провалиться. Куда-нибудь, хоть в Ургаш. Потому что клятый Ману оказался совершенно прав: даже убивая Файербаха сотоварищи, Роне твердо знал, что во всем виноваты именно они. Другие. А не он сам, жертва насилия и произвола. М-да. Как-то это все выглядело не так погано. Даже почти благородно и героически. Вон и Дайму понравилось…

Еще раз м-да. Стыдно-то как.

— Интересно, может ли огненный шер сгореть со стыда? — задумчиво глядя в окно, вопросил Ману. — Ты проверь, проверь. Этой дури ты еще не дурил. В этой жизни.

— Умеешь ты перевернуть все с ног на голову. Что, испытывать стыд за собственную дурь тоже плохо?

— Ну что ты, Ястреб. Прекрасно это, просто прекрасно! Особенно если стыд побуждает тебя сделать что-то, за что потом не будет мучительно больно. Но ведь страдать, сунув голову в задницу, намного проще… простите, благородней и возвышенней! И красивее. Прямо как в опере. Кстати, не хочешь сменить род деятельности? С твоим талантом к драме — ты станешь величайшим оперным артистом тысячелетия! Ты только представь: ты страдаешь, публика рыдает, а потом цветы, аплодисменты, поклонники и поклонницы толпами, и всем хочется хоть капельку твоего внимания, хоть взгляд! Импресарио будут за тебя драться, примадонны — топиться от зависти, а композиторы сочинять басовые партии специально для тебя. Если пожелаешь, Вьерде напишет оперу в трех актах «Звезда и жизнь Роне Бастерхази»…

К концу монолога Ману Роне ржал. Как конь. Но сквозь слезы. Уж очень картинка была реальная… И ведь семью екаями драный Ману прав, зараза такая! Драматический талант пропадает.

— Не, не пропадает. Цветет и пахнет. Ты ж, Ястреб, публику найдешь всегда и везде. Звезда!

— Не ругайся, я и так впечатлен.

— Вот и хорошо. Вот и славно. А я хочу наконец-то выпить свой чай в тишине и покое. Стоило умирать, чтобы очнуться в дурдоме одного актера.

— То есть теперь ты еще и выгоняешь меня из моей собственной гостиной. Прелестно.

— Крыша и свежий воздух в полном твоем распоряжении. Если, конечно, ты не надумал все же быстренько собрать компромат в чемодан и свалить на Потусторонний континент. Говорят, там отличный климат и великолепные пейзажи. Пришлешь мне открыточку.

— Да иди ты… — устало и безо всякого огонька повторил Роне в несчетный раз.

— Сам иди. В сад. — И Ману указал на окно.

— Ладно, — пожал плечами Роне. — Свежий воздух так свежий воздух. Надеюсь, мне позволено будет вернуться, о великий учитель?

— Может быть. Я подумаю, о ничтожный ученик.

Фыркнув, Роне завернулся в плащ и отправился на крышу. Подышать. Остыть. Выпить шамьету. Подумать о несправедливости жизни и коварстве древних духов. И о том, как прекрасно бы Ману смотрелся на заседании Девяти Мудрых Черепах, сиречь Конвента Магистров.

М-да. Провести туда Ману и послушать скандалище — вот это была бы славная проделка! Дайму бы точно понравилось.

Дайм…

Он любит Роне. Он придет. И на самом деле не нужен Роне никакой билет на дилижанс до Светлых Садов. Потому что ему хорошо здесь и сейчас. Надо просто ценить то, что имеешь.

Роне поймал себя на том, что улыбается.

Глава 32. Полуночные химеры

Будучи самой сильной из потомков Роланда Святого, Киллиана Ховард-Брайнон отказалась от короны империи, так как уже была правящей королевой Ольбера и последней из рода Ховардов. Ее отец, Джеймс Ховард, как и Роланд Святой, потерял почти всех своих детей и внуков в войне с Мертвым и ушел на перерождение вместе с любимой супругой, Габриэль Брайнон, оставив королевство единственной выжившей дочери: Киллиана родилась всего за 22 года до окончания Мертвой войны и почти не принимала участия в боевых действиях.

Трон империи после Роланда Святого отошел его правнуку Карлу Второму Миротворцу, на тот момент с. ш. 2 категории 66 лет от роду. Правление его было самым коротким за всю историю Фьоны, менее полувека. Карл Второй погиб при попытке переговоров с группой темных шеров, называющих себя последователями Ману Одноглазого. Его убийство послужило поводом для начала открытой охоты на темных шеров и фактического объявления их вне закона.

Остальные потомки Роланда Святого не поднимались выше 2 категории, трон всегда наследовал наиболее одаренный. Всего один раз корону империи надела женщина, Алиера Третья Ураганная, внучка Карла Миротворца. Именно она приняла закон об ограничении прав темных шеров. В архивах Совета Семи Корон хранятся записи ее дебатов с Киллианой Стальной, приложившей все силы для сохранения крови Хисса. Вероятно, если бы не поддержка Светлейшей главы Конвента Рогнеды Призрачной Брайнон (родной тети Киллианы), королеву Киллиану бы низложили по обвинению в интимной связи с темным шером. Однако так как в брак Киллиана не вступала, а ее единственный одаренный ребенок, Роланд Ховард, родился светлым шером, обвинения Алиеры Ураганной не нашли поддержки ни в Совете Семи Корон, ни в Конвенте Магистров.

Краткая история империи

4 день журавля

Дамиен шер Дюбрайн

К башне Рассвета Дайм шел, не замечая ничего вокруг. Он все еще бы в другой башне, со своими возлюбленными, купаясь в потоках любви и счастья. Сегодня казалось, что между двумя башнями совершенно ничтожное расстояние, всего-то десяток шагов. Даже меньше. Руку протянуть. Это же так просто, протянуть руку и…

Постучаться в дверь. Незапертую. И тут же шагнуть внутрь — потому что его ждали, ему открыли сразу же, встретили у порога.

Вот только не Роне.

Дайм не сразу понял, кто, и как радуга семи стихий из башни Заката оказалась тут, в башне Рассвета, ведь Роне еще не в единении. Значит, не Роне. И, когда Дайм вошел — некто сделал шаг назад, а не навстречу, не обнимая, а позволяя себя разглядеть.

Не только божественно прекрасную семицветную ауру шера-зеро, но и полупрозрачный силуэт, и смутно знакомую улыбку на столь же смутно знакомом смуглом, типично сашмирском лице. И — разные глаза: один ярко-лиловый, чуть более темного оттенка, чем у Шуалейды, а второй — полностью черный, без белка, похожий не на человеческий глаз, а на колодец в Ургаш.

— Ману? — не желая верить собственным глазам и не очень понимая, почему обращается к воплощению ужаса и кошмара так привычно-фамильярно, спросил-поздоровался Дайм.

— Я тоже рад тебя видеть, Киллиана. Говорил же, мы еще непременно встретимся. Не стой на пороге, проходи.

— Киллиана? — переспросил Дайм, не понимая вообще ничего.

— Хм… действительно, ты пока не вспомнил. Ну, оно и к лучшему.

Подмигнув левым, человеческим, глазом, Ману развернулся и пошел к креслам у камина. Дайм — за ним, отмечая, что Ману чувствует себя в гостиной Роне как дома. В подтверждение тот щелкнул пальцами, призывая Эйты, и велел подать светлому шеру Брайнону кардалонского из вон того шкафчика.

Дайм молча сел в кресло. Не то чтобы у него не было вопросов. Были. Просто их было так много, что он растерялся. И решил сначала послушать, что сам Ману скажет. Хоть бы про эту Киллиану…

— Киллиана Ховард-Брайнон, королева Ольбера. Историю становления империи ты наверняка изучал, светлый шер. Согласись, весьма забавно читать о себе в учебниках.

— Я бы без сомнений согласился, если бы помнил, — пожал плечами Дайм и уточнил: — Себя.

О королеве Киллиане Стальной он, разумеется, знал. Кто ж не знает единственную из царствующих особ первого имперского века, которая не обвиняла темных шеров во всех грехах мира и требовала оставить за ними все права, кроме наследования короны. Именно она встала плечом к плечу с Кхеном Луноликим Тхемши, Темнейшим главой Конвента, защищая всех, кто не был непосредственным участником Черного бунта. Именно в Ольбере темные шеры получали убежище, когда на них охотились, как на диких зверей. Она же настояла на том, чтобы полпредом Конвент в Ольбере был именно темный шер, сын Лалиня Луноликого — Чжан Ли Тхемши.

Ее политику согласия и равновесия продолжил ее сын, следующий король Ольбера. Поговаривали, что его отцом был темный шер. Кое-кто утверждал даже, что сам Ману. И что Киллиана помогала мятежникам, чуть ли не прятала их в собственной опочивальне.

Чушь, конечно же, собачья. Бунт на своей территории Киллиана подавляла так же жестко, как и Брайноны, и смертных приговоров подписала не одну сотню.

Однако по ее приказу останавливали самосуды над родней мятежников, а юных темных забирали в королевский университет, где они жили и учились до поступления в Магадемию либо на королевскую службу. В те времена две трети темных офицеров МБ были уроженцами Ольбера. Собственно, только благодаря упрямству Киллианы Стальной и ее близкой дружбе с Рогнедой Призрачной (родной теткой Киллианы) устав Магбезопасности и устав Магадемии остались неизменными.

Прожила Киллиана долгую и насыщенную жизнь, уйдя на перерождение в возрасте трехсот сорока лет, хотя как шера-прим могла бы прожить еще век-другой. В официальный брак она так и не вступила, от трона отказалась в пользу сына почти за полвека до смерти. Чем она занималась эти полвека, достоверно неизвестно. По некоторым данным, путешествовала и поддерживала молодых темных шеров: значительное количество темных поступало в Магадемию с рекомендательными письмами от Киллианы Ховард-Брайнон, причем были те темные шеры уроженцами самых разных мест…

— Ты его так и не нашла, — тихо прокомментировал Ману. — Как неудобно с родовыми окончаниями в едином языке! Вот некоторые, как приличные шеры, из жизни в жизнь рождаются одного пола, а некоторые…

— Не придают такого значения форме, — огрызнулся Дайм, словно продолжая давний спор.

— Да-да, именно это я и хотел сказать, — насмешливо покивал Ману. — Тебе идет это тело. Не зря же тебя называли Киллиана Стальные Яйца. Характером ты ничуть не изменилась. Э… не изменился, да.

Ману отсалютовал чашкой с белым чаем: Дайм уловил в его запахе нотки жасмина и шафрана. Любимый сорт Алого Дракона.

— Раз я не изменился, а ты так хорошо меня знаешь… кстати, ведь не ты же предок нынешнего короля Ольбера?

— Нет-нет, я никогда не претендовал на столь великую честь.

Ману замолк и неспешно отпил еще чаю. Дайм не стал его торопить, тем более что кардалонское «из вон того шкафчика» оказалось в самом деле превосходным, а каша в голове Дайма постепенно переставала кипеть и даже начала превращаться обратно в мозг.

— И ты даже не спросишь, кто это был? — не дождавшись реакции, спросил Ману.

— Роне, — ответил Дайм. Не совсем пальцем в небо, но ведь это логичное предположение. Особенно в свете его/ее поисков своего перерожденного возлюбленного и ухода в Сады намного раньше положенного срока. — Где он и почему ты тянешь время, Ману?

Было все еще немного странно называть величайшего после Мертвого злодея на ты и по имени, но с другой стороны — вполне логично. Раз уж Дайм решил принять за истину свое предыдущее имя, остальное естественно вытекало. И где-то даже кое-что объясняло. К примеру, выбор единственного кандидата для возможного единения из нескольких десятков темных шеров-терц и даже дуо. Большая часть из которых была куда ближе и доступнее — в силу их службы в МБ. Взять того же Вацлава Горецки, Паучьего ученика и ныне майора МБ: у них сложились вполне приятельские отношения, и силой Вацлава боги не обделили, не говоря уж о княжеском происхождении. Но всерьез, как постоянного партнера, Дайм его не рассматривал. И Ференца Файербаха, который увивался вокруг Дайма еще с лейтенантских времен — тоже. Не доверял ни на ломаный динг и был совершенно прав. Не прав оказался только в одном: надо было доверять собственной интуиции, а не маске законопослушного гражданина империи. Тогда бы издевательства над Роне прекратились намного раньше, и Роне не пришлось бы пачкать руки об эту дрянь.

М-да. До сих пор стыдно, что МБ прозевала под собственным носом целую шайку маньяков-извращенцев. И еще более стыдно от того, что он позволил Файербаху повлиять на свое мнение обо всех темных шерах, что в принципе понятно — Файербах был первым и самым ярким их представителем, с которым Дайм достаточно тесно общался. Но все равно стыдно и противно.

Дайм отпил еще кардалонского, чтобы заглушить горечь. И вопросительно глянул на Ману, не торопящегося отвечать на прямой вопрос.

— Давно не виделись, соскучился, — усмехнулся Ману. — Значит, пока не помнишь… Ничего, это ненадолго. Кстати, мои поздравления. Ты первый, кому они предложили единение.

Дайм лишь пожал плечами. Он не станет спрашивать, кто такие они и откуда Ману все это знает. Сейчас не это важно. Сейчас имеет значение Роне и только Роне.

Который умудрился подружиться с духом Ману Одноглазого и прятать его на самом видном месте. Шисов он дысс. Гений с продутым чердаком.

Мой Роне.

— Хм… ты уверен, Брайнон? — с недоверчивым ехидством переспросил Ману.

— Уверен. Ну так где он и какого шиса ты заговариваешь мне зубы?

— На крыше. Звезды, свежий воздух. Тут, в Валанте, отличный климат.

— Превосходный климат, — кивнул Дайм и поднялся. — Если не возражаешь, продолжим нашу познавательную беседу несколько позже.

— А что, если возражаю, это что-то изменит? — так же ехидно уточнил Ману.

— Разумеется, нет, — со светлой улыбкой ответил Дайм.

— Совершенно не изменилась, — вздохнул Ману и отсалютовал Дайму чашкой с чаем.

Подмигнув Ману — и отстраненно подумав, что обнаглел в корягу, подмигивать Самому Ужасному Чудовищу Всех Времен, — Дайм направился к лестнице наверх. К той, что вела сначала в спальню темного шера, а затем на крышу.

К Роне.

Голос Дайм услышал, поднимаясь по лестнице.

Столько в этом голосе было нежности и довольства, что Дайм невольно прикрыл глаза, вслушиваясь.

— …самая прекрасная на свете… Ай… не кусайся, злюка моя ненаглядная! Ревнивая злюка… Я люблю только тебя, моя красавица… — ворковал темный шер, а шелковые потоки его стихий ласкали, нежили, манили: запахом прогорающих яблоневых дров, ночной свежести и звездных фиалок, обещанием безопасности и любви.

Дайм невольно улыбнулся. Видеть Роне таким ему еще не доводилось, и это упущение нужно было исправить. Прямо сейчас, благо Роне еще его не заметил, спасибо сияющей башне Заката. Ну и немножко Ману.

Свернув собственные потоки, чтобы Роне не заметил его раньше времени, Дайм бесшумно поднялся на крышу. Под бархатное воркование, тихий смех и нежное фырканье.

Картина, открывшаяся ему, была чудесна. Во всех смыслах этого слова.

На фоне звездного неба, расцвеченного радужными всполохами башни Заката, освещенный собственным пламенем, Роне был прекрасен. Босой, в расстегнутой белой сорочке и узких бриджах, встрепанный и довольный, он стоял посреди плоской крыши, одной рукой обнимая за шею словно сотканную из звездного света химеру, а другой скармливая ей пирожные. Судя по запаху, с шоколадным кремом.

— …хорошая моя девочка, милая моя девочка, хочешь еще? — исполненным нежности голосом спросил Роне, когда Нинья слизнула с его пальцев остатки крема и принюхалась к самим пальцам.

Дайм бы тоже не отказался. Вдохнуть запах Роне, слизнуть крем с его пальцев, поцеловать узкое сильное запястье, прижаться губами к заполошно бьющейся под смуглой кожей вене — и услышать, как прерывается дыхание темного шера, как в его горле рождается низкий вибрирующий стон… Слушать стоны Роне и любоваться им Дайм мог бы бесконечно. Особенно таким, как сейчас: открытым, нежным, доверчивым и ждущим — его. Своего светлого шера.

Всегда светлого. Всегда — его. И совершенно неважно, как его зовут этот раз, Киллиана или Дамиен. Важно, что в этот раз он все сделает правильно. И ему больше не придется искать Роне шис знает сколько и шис знает где.

Химера заметила Дайма первым. Потянула бархатным носом, повернула морду — в темных влажных глазах блеснуло пламя — и еле слышно заржала.

Роне обернулся вместе с ней.

И только тогда Дайм сбросил пелену невидимости и шагнул к нему.

— А на мою долю пирожные найдутся? — мягко спросил он, взглядом обласкав сильные, по-мужски красивые руки с капельками шоколадного крема.

Роне просиял, сделал шаг навстречу — и Дайма окатило его радостью, нежностью, надеждой… желанием… С едва уловимой ноткой горечи. Едва-едва. Словно Роне сам себе в этой горечи ни за что бы не признался.

— Конечно, мой светлый шер. Нам сегодня есть что отпраздновать, не так ли?

— Без сомнения, — кивнул Дайм, призывая откуда-то из королевских погребов бутылку лучшего кардалонского и три бокала. Бутылка сама собой распечаталась и разлила вино по бокалам, зависшим в воздухе. — Удивительное событие, достойное запечатления в летописях.

Роне едва заметно вздрогнул и поежился, горечью дохнуло явственнее. А Дайм обругал себя придурком. Нашел время для юмора, тоже еще.

— Мои поздравления, — мгновенно взяв себя в руки, с улыбкой сказал Роне. — Я не сомневался, что у тебя все получится. Теперь ты наконец-то свободен и…

Договорить Роне не успел. С ревнивым фырканьем химера оттолкнула его головой и схрупала ближайший бокал кардалонского.

— Нинья!.. — нахмурился Роне.

А та, насмешливо покосившись на хозяина влажным глазом со зрачком-веретеном, слизнула оставшиеся два бокала, а следом и бутылку. И довольно улыбнулась во все сто зубов. Дайму. Мол, все правильно, празднуем великое событие, достойное запечатления в ваших дурацких летописях. Меня празднуем.

— Нинья, прекраснейшая, мои поздравления, — кивнул ей Дайм и предложил вторую бутылку целиком.

Бутылку тут же схрупали и требовательно воззрились на Дайма: «Хвали еще!»

— Э… мой свет? — От Роне так и разило недоумением.

— Да, ты прав, мой темный шер. Бутылка это как-то несерьезно. Прекраснейшая, извольте! — Перед химерой возник вскрытый бочонок вина, а Дайм пояснил для Роне: — Не стоит беспокоиться. В ее деликатном положении совершенно нормально есть всякую дря… э… Нинья!

От сотни острых зубов увернуться Дайм не успел. То есть сам Дайм успел, а его френч — нет. Его сдернули вместе с сорочкой и задумчиво сжевали. Даже пуговицы не выплюнули. А потом еще более задумчиво поглядели на Дайма и облизнулись. Мол, светлый шер — это тоже полезные для здоровья деликатесы.

Усмехнувшись, Дайм погладил бархатную морду. Умница, Нинья. Замечательно отвлекла темного шера от горечи, боли, сомнений и всего того, что тот старательно от себя прятал. Теперь во взгляде Роне была изумительная смесь растерянности и восторга, и вообще этот взгляд безнадежно прилип к голым плечам Дайма.

— В ее положении? — низко и хрипло спросил темный шер, быстро облизнул губы и сглотнул.

Дайму даже захотелось проверить, нет ли на нем самом шоколадного крема.

Нинья же, убедившись, что все идет как надо, опустила морду в бочонок и принялась пить кардалонское.

— Ну да, — кивнул Дайм. — Мы с тобой, мой темный шер, скоро станем в некотором роде дедушками. Кто бы мог подумать, что химера и единорог могут иметь общее потомство?

Не вынимая морды из бочонка с вином, Нинья насмешливо фыркнула. Мол, нет предела глупости человеческой. С чего бы двум во всех отношениях прекрасным и совершенным существам не обзавестись потомством? Раз хочется — значит, можется. А кто не согласен, тот — обед.

— Ты это серьезно? — переспросил Роне. У Ниньи, но не отрывая взгляда от Дайма. Задумчиво-мечтательного и немножко восхищенного. Как будто Нинья сделала то, о чем сам Роне только подумать успел, а сделать не решился.

Химера выразительно махнула хвостом, мол, дурацкий вопрос, не мешай наслаждаться кардалонским, пока не явился счастливый папаша и не пришлось с ним делиться.

Дайм даже не удивился тому, что теперь отлично ее понимает. Видимо, его приняли в семью. Не то чтобы Нинье особо был нужен светлый шер, но раз уж он прилагается к Шутнику, да и ее собственный человек его хочет — так уж и быть. Свой.

— Премного благодарен за доверие, прекраснейшая, — поклонился ей Дайм. — Уверен, ваш… э… благородный кавалер с удовольствием разделит с вами еще не один бочонок. Королевские подвалы для Шутника открыты. Императорские тоже.

Нинья заинтересовано на него глянула, вынув морду из опустевшего бочонка, еще раз улыбнулась во все сто зубов — и призывно заржала. Ей откликнулись откуда-то из-за спины Дайма.

Обернувшись, он увидел еще один сотканный из лунного света силуэт. Не совсем материальный, но, когда не нужно нести всадника, материальность для единорога совершенно необязательна. Опять же, так добираться до императорских винных подвалов куда сподручнее.

— Интересно, и как будет называться то, что у них родится? — задумчиво спросил Роне, провожая взглядом четвероногую пару, неспешно рысящую по верхушкам деревьев.

— Ты же у нас гений теории, тебе и классифицировать, мой темный шер, — усмехнулся Дайм, наконец-то обнимая Роне за плечи. — Уверен, Шутнику и Нинье на классификацию плевать. Ребенок и ребенок. Выпьем за пополнение в семействе?

— Выпьем.

На этот раз кардалонское доставал Роне. И на этот раз оно досталось шерам. Вместе с какими-то пирожками. Очень вкусными.

Наверное, с полчаса они с Роне просто сидели на крыше, прислонившись к балюстраде и прижавшись друг к другу плечами, ели пирожки, пили вино и перебрасывались ничего не значащими фразами. Не то чтобы Дайм ждал, пока Роне заговорит первым. И не то чтобы опасался начать сам. Нет. Просто это было так хорошо — звезды над головой, шепот ночного Леса Фей, ласковое тепло пламени. Ручного. Совсем-совсем ручного. Своего. Греясь в этом тепле, Дайм все отчетливее понимал: его решение — правильное. Единственно верное.

И когда Роне обернулся к нему, собираясь что-то спросить, Дайм приложил пальцы к его губам, а потом поцеловал. Медленно и вдумчиво. Так, что глаза Роне закрылись, а в горле зародился стон. Тот самый, низкий и сладкий вибрирующий стон, от которого по всему телу бегут мурашки и словно падаешь с самого высокого облака.

Целовать Роне, ощущать обнаженной кожей его горячую кожу — пусть и сквозь тонкий батист сорочки — было сумасшедше хорошо и правильно. Так, словно Дайм вернулся домой. Нашел своего темного шера и вернулся. Они вернулись. Вместе. И теперь…

— Дайм, ты… — С явным усилием оторвавшись от его губ, Роне отстранился. Сжал плечи Дайма, не позволяя вновь приникнуть. — У тебя же все получилось, да? Ты теперь… свободен.

«Я не так уж тебе и нужен», — прозвучало в его тоне.

— Свободен. Да. — Дайм провел ладонью по его щеке, разгладил напряженно-горькую морщинку около рта, обрисовал пальцем нижнюю губу. — Роне, мой…

— Я рад, — прервал его Роне с ломкой, хрупкой улыбкой. — Ты достоин самого…

— Роне! Погоди… послушай… Роне…

— Не стоит, — мотнул головой темный шер и заговорил сбивчиво, торопливо: — Я все понимаю, невозможно отказаться, когда… ты же любишь ее, я знаю… нет, ты не думай, я не ревную, я правда рад, что у тебя все получилось как ты хотел. Ведь для нас это ничего не меняет, мы… мы будем вместе, мой свет… я люблю тебя, всегда буду любить, что бы ты… с кем бы ты…

Голос темного шера сломался, а Дайм все не мог вдохнуть. Столько отчаянной мольбы обрушилось на него, столько жажды, столько любви — что в глазах и горле пекло, и сердце заходилось от нежности, и хотелось обнять Роне, вжаться всем телом, слиться целиком и полностью, так чтобы никогда, никогда больше не разделяться.

— С тобой, Роне. Я — с тобой, — едва сумев вдохнуть, зашептал прямо в горячие обкусанные губы: — Всегда, я больше не могу ждать. Не хочу ждать, Роне. Не хочу спрашивать и… Роне, просто дай мне сказать, ладно? Пожалуйста, Роне.

На миг зажмурившись, тот кивнул. Молча. И сильнее вцепился в плечи Дайма — тоже не желая отпускать. Никогда. Никогда больше.

— Я был трусом, мой темный шер, я только сегодня понял… Ужасным трусом. Но больше не буду. Я… я давно должен был это сделать, не ждать от тебя, понимаешь? Должен был сам, потому что я… это мне нужно, что бы ты ни ответил, даже если ты никогда не ответишь тем же, все равно… Я… — резко, почти со всхлипом вздохнув, Дайм прижался лбом ко лбу Роне, чтобы совсем близко, чтобы глаза в глаза и не струсить больше. Только не сейчас. — Я… дарю тебе мою жизнь, мое сердце и драконью кровь в моих жилах, Рональд шер Бастерхази, видят Двуединые, потому что я люблю тебя, всегда любил и буду… — выпалил он на одном дыхании, но запнулся на последнем слове: — любить. Буду. И тебе не нужно отвечать сейчас, тебе… ты…

Теперь сломался его голос, и дыхание кончилось, и показалось — ледяной ветер бьет в глаза и пронизывает насквозь, и он падает, падает в бесконечную воронку из света и тьмы, непроглядного света и ослепительно сияющей тьмы, и крылья из небесной лазури, солнечного ультрафиолета и вулканического пламени не могут сдержать его падения. В Бездну. Родную, правильную, уютную Бездну, где его давно ждут.

Где его, невесомого и свободного, обнимают сильные руки, и шершавые губы обжигающе шепчут н ухо:

— Мне не нужно отвечать. Я не буду отвечать… я… давно уже, Дайм… мое сердце — твое, и жизнь, и дар, все твое… Видят Двуединые, я люблю тебя. Я люблю тебя, Дамиен шер Дюбрайн, и всегда буду. Любить.

Последнее слово Дайм вдохнул — вместе с дыханием, вместе с поцелуем, с облегчением и недоверчивым счастьем, вместе со всполохами радужного сияния, пронизывающего насквозь их обоих.

Наконец-то — они с Роне. Вместе. Единое целое.

Наконец-то!

Если бы Дайм мог кричать — он бы орал, срывая горло, от всеобъемлющего, пьянящего восторга. От наслаждения острого, как смерть, и яркого, как рождение. От счастья — быть. Просто быть. Сейчас и всегда. Самим собой — и Роне, и Ману, и Ниньей, и Шуалейдой с Себастьяно, и Светлейшим Парьеном, и яблоней в Лощине Памяти, и фонтаном посреди Суарда, и шхуной у причала, и волнами Вали-Эр, вливающимися в море, и травой под чьими-то ногами, и звездами — бесконечно близкими звездами, греющими бесчисленное множество миров, которые есть он, Дайм, и Роне, и…

Он потерялся, растворился в бескрайнем мгновении единения, в непостижимости понимания всего и вся, в прошлом и будущем. Его. Их общем. Двух крохотных душ, на миг вместивших вселенную.

На миг ставших богами.

И навсегда оставшихся людьми.

Навсегда — вместе.

Дайм очнулся на полу, под звездным небом, нагим, как в миг рождения. И — не одиноким. Никогда больше.

Очнулся и рассмеялся. Просто так. От счастья и полноты жизни. От вкуса ночного воздуха. От ощущения твердого камня под спиной. От тепла близкого тела рядом. От звука чужого — родного! — дыхания. От крепкого пожатия ладони. От мысли: каким же придурком он был! Все боялся чего-то, ждал, метался… Чего ждал-то? Как будто он сразу, едва увидев Роне, не понял все про них обоих.

Понял. Испугался. И предпочел забыть. Ну не глупость ли?

— Ну и дураком я был, — поделился он великим открытием.

— Не ты один. И почему сразу «был»? — с совершенно новыми, волшебно уверенными интонациями отозвался Роне.

— Ладно, уговорил. Оба придурки. Были и остались.

— Два придурка лучше, чем один, — сказал Роне и рассмеялся.

Тепло. Прозрачно. Искристо и немножко щекотно.

Хорошо.

Вот так лежать, держась за руки, смотреть на звезды и смеяться тому, какие они оба придурки. Были, есть и будут. Просто теперь — счастливые придурки.

— А хорошо, наверное, что я не помнил, каково это, единение, — отсмеявшись, сказал Дайм.

— Почему? — спросил Роне, хотя прекрасно знал ответ. Просто иногда надо кое-что проговорить вслух. Обоим надо.

— Потому что если бы помнил, шиса с два бы отказался. Вдруг бы больше не предложили.

Они опять засмеялись. Вместе. Как же это было здорово — вместе смеяться над тем, что совсем недавно казалось безумно важным и серьезным, серьезнее не бывает. Ведь единение же! На троих! Мечта же! Как можно отказаться?

Никак, наверное.

Хотя Шуалейда знала, что он откажется. Теперь Дайм понимал это совершенно ясно. Еще до того, как Себастьяно спросил: ты любишь нас обоих, мой светлый шер?

Конечно. Какие могут быть сомнения? Он любит. Обоих. Потому что разделить их невозможно, и любить — или ненавидеть — можно только обоих. Вместе.

Без сомнений и колебаний, сказала Шуалейда. Мы оба любим тебя. Друг друга — и тебя, мой светлый шер. Ты хочешь? Сейчас? С нами? Мы — хотим.

Мы — хотим, повторил за ней Себастьяно. Оба. Любим и хотим. Сейчас. Без сомнений и колебаний.

Я дарю тебе мое сердце, мою жизнь и дар, Себастьяно шер Сомбра, мастер Стриж… какие бы имена ты ни носил, кем бы ты ни был, я люблю тебя, сказала Шуалейда.

И Себастьяно повторил за ней.

А Двуединые увидели и подтвердили.

Дайм до сих пор кожей ощущал тот пронзительный свет и перья, черные и белые перья, вихрем закружившиеся вокруг мальчика и девочки, которые точно знали — кто они и чего хотят.

А потом они повернулись к нему. Оба. Одновременно. Одинаковые, как солнечные блики, как Свет и Тьма, и спросили — одним голосом, проникающим в самое сердце.

Чего ты хочешь на самом деле, спросили они. Мы любим тебя и примем. Всегда. Сейчас. Хочешь?

Он хотел. Так хотел этого чуда, что дышать было больно, из груди рвалось: хочу, хочу, хочу!

Роне, сказал он мальчику и девочке с волосами рыжими, как солнце, и глазами мудрыми, как вечность.

Я хочу с вами. Сейчас. Всегда. С вами — и Роне. Только с Роне. Без него меня нет, это не я без него, а половина меня. Вы знаете. Вы понимаете.

Да, сказали они. Мы знаем. Мы всегда знали. Хорошо, что теперь знаешь и ты. Иди к нему и не оглядывайся, ты сделал свой выбор, и мы счастливы. Мы любим тебя. Любим вас обоих. Иди, Дамиен шер Дюбрайн. Сделай то, чего хочешь больше всего на свете.

— Больше всего на свете… — задумчиво сказал Роне, притягивая Дайма к себе и заглядывая ему в глаза, — я хочу поцеловать тебя, мой светлый шер.

— Кто бы мешал, — проворчал Дайм…

…и следующий час, или минуту, или половину вечности им было чем заняться кроме разговоров.

Глава 33. Некуртуазное наваждение

Праздник Большой Охоты отмечается в первой половине журавля, через несколько дней после дня Осени. Традиция восходит ко второму веку до основания империи, когда тогда еще молодой король Эстебано Кровавый Кулак заключил с истинными ире союзное соглашение, обеспечивающее ире неприкосновенность границ Даилла Сейе и свободную торговлю с людьми. Ире же со своей стороны выделяют квоту на отлов волшебных животных и сбор эндемичных растений в пограничной зоне Леса, а раз в год позволяют королю Валанты охотиться в пределах Леса.

День Большой Охоты символизирует собой дружбу и взаимопомощь между народом ире и людьми. По традиции, король с королевой и четверо самых приближенных шеров выезжают на Большую Охоту на алых крылатых конях, некогда подаренных ире в знак вечной дружбы. К сожалению, вдали от Даилла Сейе крылатые кони не размножаются, поэтому в настоящий момент их заменяют обыкновенные гнедые кони, поднимаемые в воздух посредством обыкновенной магии.

Также в знак вечной дружбы Суардисы выделили место близ королевского дворца для Леса Фей: в нем живут те виды ире, которым для комфортного существования требуется постоянное взаимодействие с людьми. О необыкновенных свойствах Фельта Сейе написано немало научных трудов, однако тайна пространственной магии, позволяющей Фельта Сейе быть внутри на порядок больше, нежели снаружи, доныне не разгадана.

Путеводитель по Южному побережью.

5 журавля. Суард

Морис шер Торрелавьеха

Морис ненавидел Большую Охоту с тех самых пор, как семейство Торрелавьеха перестало получать приглашения на гербовой бумаге с синими вензелями ТСВ: Тодор Суардис, король Валанты. Вот уже пять лет этот день преподносил гоблиновы подарки — то визит гномов из банка, то знакомство с новым женихом своей невесты. Сегодня день начался с больного горла.

— Остыл, — прохрипел Морис, отхлебнув пойло, и закашлялся. — Эй, шамьет холодный! — повторил он громче, схватился за шею и выругался про себя: вчерашние два часа под дождем были лишними.

Морис давно научился распознавать нежелательное внимание — слишком многие хотели бы натянуть на барабан шкуру Джокера. Вот и вчера, едва скатившись с заднего крыльца Альгредо, он почувствовал холодную щекотку между лопатками, словно его касался нож. Пришлось вместо того, чтобы пить глинтвейн у камина, шататься по городу в попытках выяснить, кому ж он срочно понадобился. Бесполезно. Либо следил мастер не хуже капитана Герашана, либо разыгралась паранойя — за два часа он не сумел обнаружить преследователя, а выигранный у Лонса амулет-ищейка молчал, как обыкновенная деревяшка. У дома тоже никто не поджидал, не требовал денег и не размахивал шпагой. Может быть, примерещилось? Сирены известные обманщицы, а слезы их не зря запретили к продаже.

В другой раз Морис бы плюнул на предчувствие — слежка и слежка, не впервой, но только не сейчас. Осталось всего два дня, и если Герашан сел ему на хвост…

Морис вскочил с кровати, швырнул чашку на столик — тонкий фарфор звякнул, стылый шамьет пролился на салфетку — и принялся натягивать непросохшую за ночь рубаху. Затем накинул халат и дернул за шнур. Прислушался: далеко в людской раздался звон, и дом снова погрузился в тишину. Пришлось самому идти на кухню.

— Хулио! Где мой завтрак? — спросил Морис, заглядывая в дверь, и чихнул: по кухне гулял сквозняк, на пустой плите сидела мышь. Рука сама цапнула что-то со стола, кажется, кусок плесневелого хлеба, и запустила в мышь: та порскнула прочь. — Выгоню, старый пень.

Морис снова чихнул, плотнее запахнулся в халат и пошел обратно. Искать еду смысла не было: у старика наверняка случилось очередное помутнение, и на все выданные ему деньги он накупил то ли пасты для чистки серебра, то ли чего-то не менее необходимого в хозяйстве. Ну и в тину его. Позавтракать можно у Буркало. Только убедиться, что слежки нет.

Бриз сегодня тоже был невесел. Хоть Морис вчера, не обращая внимания на озноб, как следует его вычистил, укрыл попоной и засыпал в ясли овса, шкура жеребца потускнела, а морковку он взял с ладони, словно сделал одолжение.

— Прости, Бриз, но придется еще поднапрячься. — Морис похлопал его по холке, прежде чем забраться в седло. — Зато дождя нет.

Жеребец фыркнул и послушно потрусил к воротам.

Четыре квартала до улицы Согласия Морис ехал неспешно, как и всякий из толпы беззаботных гуляк, стекающихся к дворцовой площади смотреть королевский выход. Несколько хитрых петель по закоулкам, одна неожиданная остановка и все тот же амулет-ищейка помогли убедиться: слежки нет. Пора было разворачиваться и ехать к Буркало, но площадь притягивала. Казалось, там сейчас произойдет что-то очень важное, что никак нельзя пропустить.

«Что ты там не видел? Крашеных лошадей с бумажными крыльями? Разворот, и к ипподрому!» — скомандовал он себе, но не успел натянуть поводья, как его окликнули:

— Торрелавьеха! Светлого дня!

Растянув губы в улыбку, Морис обернулся и помахал рукой компании шерского молодняка. Те что-то закричали наперебой, но Морис сделал вид, что не понимает призывов повеселиться вместе, и пустил коня быстрее — к площади. Ладно, можно будет постоять с краю, чтобы его увидели все кому надо.

Толпа на площади волновалась и бурлила красной пеной: сотни бумажных лошадок реяли над головами. Добропорядочные горожане вперемешку с торговцами и карманниками пялились на закрытые ворота… о нет, уже не закрытые. Ворота Риль Суардиса начали открываться — и толпа радостно загомонила. Морис тоже поднял шляпу на вытянутой руке и сделал глупое лицо: не стоит выделяться. Если бы еще можно было отвернуться и не смотреть, зажать уши и не слышать…

«Дурная кровь, — шипела сквозь ор толпы двоюродная тетка, та самая, что завещала все деньги приюту, и даже развалюху в глуши предпочла сжечь, лишь бы не досталась племяннику. — Ни одна шера хоть с каплей мозгов не выйдет за Хиссову отрыжку! А тебе лучше бы вовсе не рождаться!»

По традиции, первым из ворот выезжали король с королевой. В прошлом году это были Тодор и Ристана: старшая принцесса вот уже пятнадцать лет занимала место покойной мачехи. Сейчас же на крашеных кармином жеребцах красовались Каетано Суардис и Таис Альгредо. Та самая Таис, что вчера обещала стать виконтессой Торрелавьеха: грудь в пене кружев взволнованно вздымается, точеный носик вздернут, на алых губках торжествующая улыбка, пальчики — в королевской ладони, а в глазах — сапфиры и золото королевской короны.

— Слава нашему королю! Слава королеве! — восторженно взревела толпа новому развлечению.

Как водится, немедленно поползли слухи, один другого бредовее: вплоть до того, что старый король перед смертью тайно женил сына на шере Альгредо и вскоре она подарит Валанте наследника, мальчика с темным даром. Почему именно с темным, слухи умалчивали, но звучало очень скандально.

Морис сжал кулак: кольцо на мизинце, вчера надетое ему Таис в знак любви и верности, врезалось в кожу. Но это не помешало улыбаться и махать шляпой — добрые подданные должны радоваться за своего короля. Лишь сторонники старшей принцессы отказались от приглашения на Большую охоту и не явились на площадь. Новомодная «оппозиция» собралась у опального советника Ландеха: вельса вместо погони за фениксом или мантикорой, пирожные и суфле вместо жаренного на углях кабана, хмирские невольники вместо егерей и герольдов. И приглашения избранным на гербовой бумаге с синим вензелем РСВ: Ристана Суардис, регент Валанты.

На остальную процессию — гвардию и толпу придворных, не званых на саму охоту — Морис почти не смотрел. Лишь отметил, что среди Алых всадников появилась новая фигура: белобрысый мальчишка лет восемнадцати, смазливый, как шлюшки Лотти. Он ехал по левую руку от Шуалейды, перед Герашанами, и выглядел сообразно кукольному прозвищу «Тигренок».

— …барон Сомбра, фаворит ее высочества… — донесся завистливый шепот, а вместе с ним холодок пробежал по спине: слежка?!

Резко обернувшись, Морис встретился взглядом с пареньком лет тринадцати, одетым как слуга. В руках паренька мелькнул чей-то кошель, сам он ухмыльнулся и скрылся между всадницей в охотничьем костюме мужского покроя и компанией нетрезвого шерского молодняка. Морис лишь пожал плечами: к нему воришка не полезет, а благородные шеры пусть следят за своими монетами сами.

Тем временем шестерка алых коней расправила фальшивые крылья, отсвечивающие настоящим пламенем, и взлетела над площадью, чтобы сделать медленный круг и дать народу возможность рассмотреть августейшую семью во всем волшебном блеске. Бумажные лошадки взлетели следом, повинуясь воздушному потоку. Морис нашел взглядом темного шера Бастерхази. Тот стоял у ворот, за линией охраны, и всем своим видом показывал, что лишь исполняет долг полпреда Конвента: обеспечивает полет бумажных лошадок и прочие мелкие чудеса для народа. На саму Большую Охоту полпреда не звали — ире не любят темных шеров.

Хотя шеру Бастерхази на неприязнь ире глубоко начхать. Даже наоборот, меньше забот: обеспечивать безопасность короля в Лесу придется не ему, а с толпой горожан, у которых своя Большая охота на ипподроме, легко справится муниципальная стража.

Вот же везучий мерзавец этот Бастерхази! Полпред Конвента, фаворит старшей принцессы, да просто сильнейший шер Валанты… ну, может быть, ее высочество Шуалейда с ним сравнится. Потом. Лет через пятьдесят. Если доживет.

А учеников шер Бастерхази не берет — не то чтобы Морис просился, наглости не хватило, да и дар слабоват…

С сумрачной принцессы взгляд сам собой скользнул к кружащей над площадью на алом коне и машущей народу будущей королеве. К девчонке, одаренной богами сверх всякой меры. Счастливая и гордая, Таис была отчаянно хороша, так хороша, что он на миг пожалел о невозможности провести с ней брачную ночь, а то и…

Морис сжал колени, заставляя Бриза развернуться, и хлестнул поводьями. Жеребец жалобно заржал, не ожидал от доброго хозяина такого, но Морису было все равно. Ему хотелось взнуздать проклятую девчонку, содрать ультрамариновый бархат вместе с улыбкой, заставить ее стонать под ним, а потом… да. Убить. Чтобы все они, баловни богов, узнали, каково это — терять.

За спиной бушевала праздничная толпа, гуляки с проклятиями шарахались из-под копыт, а перед глазами Мориса трепетали алые полотна: крылья коней превращались в погребальные одежды, лживые клятвы омывались кровью, звенели клинки, славословия срывались в плач. И не хотелось думать о том, что будет завтра, и будет ли оно, это завтра — ежу понятно, что похищения невесты король не простит, и старшей принцессе свидетели не нужны…

Не думать, не думать об этом, его же не зря прозвали Джокером, у него всегда туз в рукаве, ему непременно повезет и все как-нибудь уладится…

Дверь в «Хромую кобылу» он распахнул пинком, прошагал к дальнему — единственному занятому — столу и, смахнув кружки, уставился на тройку оборванцев. Те, мгновенно оценив руку на эфесе и вызывающую ухмылку, прыснули в стороны и поспешили убраться. В темном зале, едва освещенным сквозь узкие мутные оконца, Морис остался наедине с Буркало. Тот продолжал царапать пером в засаленной книге, лежащей прямо на стойке, между пивной лужей и миской сушеной рыбной мелочи. На сбежавшую шваль он не повел и глазом — заплатили вперед, могут хоть сдохнуть.

— А, Джокер… Что, праздник не понравился? Есть портер и кальвадос. — Захлопнув книгу, трактирщик «заметил» Мориса.

— Гномьего самогона. — Морис сделал пару шагов к стойке. — И не вздумай разбавить.

— Э, да вы не в духе. А платить чем будете?

Морис швырнул сестрицу, метя в бутыль с бурым пойлом. Рябой трактирщик поймал серебрушку, попробовал на зуб, оглядел с сомнением. Морис усмехнулся и сделал еще шаг. Конечно, пришпилить трактирщика к стойке — не слишком полезно для репутации, а плевать. Но Буркало свое здоровье берег, и потому расплылся в щербатой ухмылке, сунул монету в карман и поднял толстый стакан.

— Двойную?

— Долго еще ждать?

— Сей момент.

Буркало достал из-под прилавка глиняный кувшин, набулькал в стакан до половины.

Морис осушил стакан, сморщился, сгреб горсть вяленой хамсы и закинул в рот. Стукнул стаканом:

— Еще.

— Как прикажете, вашмилсть. — Буркало снова набулькал до половины.

— Ага, снова вашмилсть.

— Так точно, вашмилсть. Может, ставочку сделать будет угодно? Имею точные сведения: Щербатый сегодня…

Морис внутренне передернулся: вот так, на бычьих гонках, его покойный папаша и просадил последнее. Поставил на «верняк». Не то чтобы Морис именно тогда возненавидел традиционное осеннее веселье, он и раньше не слишком-то любил беснующуюся толпу — что на гонках, что на ежегодных играх в драгонфлай. То ли дело честная дуэль…

От последней на память остался нехороший шрам поперек брюха и еще один долг: за проигрыш в дуэли никто не платит, а услуги лекарей стоят недешево. И плевать, что соперник явился на дуэль с тремя приятелями.

На все плевать. Кроме самогонки.

— В Ургаш! Никаких ставок. — Морис понюхал стакан, отпил обжигающей глотку дряни. — Пошли за Лонсом, скажи, Джокер ждет.

— Не знаю никакого…

— Цыц. — Морис схватил рябого за ворот и притянул поближе. — Я тебе не тихий, тину не вешай.

— Э… пустите, вашмилсть, — просипел Буркало.

Отбросив трактирщика, Морис отряхнул рукав и, взяв стакан и кувшин с остатками глоткодралки, ушел к дальнему столу.

— Сидра и ветчины мне, — бросил он через плечо. — Не из дохлой кобылы!

Час в компании кувшина и окорока не принес успокоения. Свернувшаяся в кишках змея продолжала скользко вертеться и жалить, разгоняя яд по венам. Трактир наполнялся разгоряченным народом: промочить горло перед очередным этапом бычьих гонок — дело, угодное Двуединым.

— …увидишь, Щербатый опять придет первым! Спорим? — донеслось от завалившейся в таверну компании мастеровых.

Что ответили азартному придурку, Морис не расслышал. Да его и не интересовало ничего, кроме беседы с кувшином.

— Нет в жизни справедливости, говоришь? — Кувшин отвратительно походил на двоюродную тетку, и так же брезгливо морщился и качался. — А шисов дысс тебе! Джокер я или где?

Морис уставился на зажатый в кулаке ломоть мяса, повертел и вцепился в него зубами, словно это было горло кредитора. Сквозь хмельной туман до него донеслись голоса:

— …за другой стол, — шепотом убеждал кого-то Буркало.

— Мож, нам тож с бла-а-ародным посидеть хоца? — Хриплый голос, по-воровски растягивающий слова, все повышался.

— Отвали, рябой, — вступил второй.

— Сказано, багдыр`ца, за другой, — прошипел трактирщик.

— Ты чо, пьяную свинью покрываешь? — Первый вор уже орал на весь трактир. — Ха, да я…

Длинную тираду, под кем и в какой позе он видал бла-а-ародного, Морис не дослушал.

Молча выхватив шпагу, он вскочил, отшвырнул ногой стул и пошел на оборванцев. Перед глазами плыло, но клинок тянул за собой, а на месте скользкой змеи теплело, обжигало жаждой. Трактирная пьянь притихла, любопытные взгляды щекотали и подзуживали: сделай из подлой твари кебаль на вертеле, Джокер!

— Вашмилсть! Да как же?! — Буркало кинулся наперерез, отпихивая ближайшего оборванца. — Присядьте, вашмилсть!.. Мы к вам со всем нашим уважением… А ну пошли вон, отребья!

Только что оравший про благородную свинью здоровяк растерялся, попытался отступить. Приятель здоровяка — такой же ободранный пропойца, только ростом поменьше и мордой потошнотнее — за рукав потащил его к выходу. Но жаждущая зрелища толпа не позволила жертвам удрать. Кто-то закрыл дверь, кто-то застучал кружкой по столу.

— Сестрицу на бла-а-ародного! — выкрикнул пьяный бас.

— Принято, — подхватил какой-то юнец.

— Шакалья ты требуха, — ласково сказал Морис здоровяку и махнул шпагой, требуя освободить место; Буркало отскочил, едва успев спасти ухо. — На кого пасть разеваешь?

В предвкушении хорошей драки, а может, и от хорошей порции лечебного самогона, даже простуженное горло прошло, а в крови заиграл веселый азарт. Шисов дысс им всем, а не дохлый Джокер! Он еще всем покажет!

Здоровяк вытащил нож, больше похожий на тесак, тошнотный вооружился табуреткой. В бегающем взгляде обоих ясно читалось желание свалить от бешеного шера со шпагой, но когда ж толпа отказывалась от бесплатного развлечения?

— Торре! Торре! — хрипло проорал кто-то из толпы.

Его вопль подхватили — и в таверне, и снаружи. А может, как раз начался новый забег на ипподроме.

Плевать.

— Делайте ваши ставки, господа! — рассмеялся Морис и сделал первый выпад.

Здоровяк принял удар на тесак, тошнотный скорчил зверскую рожу и попытался огреть табуретом: веселье началось. Хмельной туман рассеялся, тело танцевало само собой, а Морис словно смотрел со стороны. Ему наконец-то было хорошо.

Но недолго. Он едва успел оттяпать тошнотному половину уха и выбить у здоровяка тесак, как что-то свистнуло совсем рядом с его головой. Морис успел увернуться от летящей кружки, но на миг упустил из внимания одноухого, за что и поплатился: табуретка огрела его по плечу, вскользь, но правая рука онемела. Шпага перелетела в левую, веселье сменилось яростью. В углу, откуда бросили кружку, завязалась потасовка.

— … против правил! Ставка!.. — послышалось оттуда.

«Правило одно. Торрелавьеха не прощает ударов исподтишка!»

Подкованным каблуком он наступил на руку здоровяку, пытающемуся поднять свой тесак. Пальцы хрустнули, оборванец заорал. Второй тоже заорал, бросился на Мориса — и получил с разворота по яйцам, следом эфесом по шее. Заткнулся. Скорчившемуся на полу мерину Морис добавил носком сапога: в висок, слегка, только чтоб не вопил. Убивать безмозглую пьянь он не собирался. А вот любителя бросать кружки в спину…

Бородатый придурок со свежеразбитой мордой ничего не понял, когда Морис молча развернулся к нему и подмигнул. Зато поняли дружки. Двое докеров похватали табуретки, третий, похожий на пропившегося стражника, вытащил нож.

— Вашмилсть, не надо! — не вылезая из-за стойки, крикнул Буркало.

— Запиши на мой счет, — бросил, не оборачиваясь, Морис: там, за спиной, утренние пьяньчуги жались к стенам и торопливо делали новые ставки, но не расползались. Кружек-табуреток-ножей никто из них не хватал, и слава Свету.

Бородатый тем временем продолжал лупать глазами и ощупывать морду, дружки его напружинились, готовые к драке. Думают, бла-а-ародный не сделает их одной левой? Ха.

Сбоку заскрипела дверь, впуская рев толпы на ипподроме и новых пьянчуг: не городская стража, и по дыссу.

Быстро и молча Морис бросился в атаку: пнул табуретку — под ноги левому докеру; шпагой сделал обманный финт, вывернулся из-под ножа и всадил клинок в чье-то брюхо. Выдернул, развернулся к очередному оборванцу и шкурой почувствовал, как в общее развлечение включается еще один серьезный игрок.

— Слева, — предупредил тихий голос.

Морис пригнулся и отшатнулся, пропуская удар над головой, пырнул кого-то в бок, толкнул, перешагнул упавшего и оказался лицом к лицу с придурком-кружкометателем. Схватил его за бороду и за плечо, дернул, меняя с собой местами, поймал его грудью ножку от табуретки.

— Нельзя бить в спину, — шепнул в вонючее ухо и почти успел кастрировать чересчур ретивого бычка.

Почти.

Его опередила команда:

— Стоять! — От властного, отлично поставленного голоса вздрогнули и замерли все. Включая Мориса.

— Отпусти, Джокер. Это лишнее, — добавил некто гораздо тише.

Отшвыривая куда-то вниз чудом сохранившего яйца бычка, Морис оценил обстановку: мерин и одноухий так и валяются около стойки, за которой прячется Буркало, еще один докер отползает в угол, зажимая брюхо — царапина, жить будет. Пьянь удирает из таверны. А прямо над рухнувшим на колени придурком ухмыляется северянин, салютуя шпагой.

— Ты испортил мне веселье, Лонс.

Покачав головой, Морис глянул вниз, на обоссавшегося кружкометателя, слегка пнул его, чтобы тот ткнулся носом в пол, поднял глаза… и вздрогнул. Черты Лонса поплыли, полутемный зал заполнило радужное мерцание, пахнуло морем — и на Мориса глянули из-под сросшихся бровей светящиеся бирюзовым глаза.

«Лонс? Буркало? Кто настучал в МБ? Убью проклятую тварь!» — мелькнула мысль и сбежала, как не прочь был бы и сам Морис. Если б мог.

— Уверен, что драться весело, Джокер? — Полковник МБ сделал неуловимо-быстрый жест рукой в перчатке, вышвыривая из зала подраненный сброд вместе с трактирщиком, и подмигнул. — Тогда продолжим веселье.

— Продолжим, Длинноухий.

Морис перекинул шпагу в правую руку и, не отрывая взгляда от противника, выдернул из-за ножен на предплечье дагу. Драться против шера-дуо — извращенный способ самоубийства. Но не сдаваться же на милость Имперского Палача? Джокер сдохнет в бою, а не на эшафоте!

Дюбрайн улыбнулся и медленно обозначил первый выпад.

— Мне сказали, ты неплохо держишь шпагу, малыш.

— Соврали, — так же, одними губами, усмехнулся Морис, — я держу шпагу лучше всех в этом богами забытом городишке.

Парируя, он отступил и уперся спиной в неструганные доски: забыл о стене, придурок. И гномий самогон был лишним… Впрочем, шансов выйти из «Хромой кобылы» целым все равно исчезающе мало.

Зато — никаких больше кредиторов и пустого брюха. И никакого страха перед неизвестностью. Хорошо-то как!

— О, тебе неудобно. — Дюбрайн посторонился, приглашая Мориса на середину пустого зала: столы и табуретки разлетелись к стенам, послушные чужой магии. — Не стесняйся, малыш. Прошу.

Дюбрайн колдовал без заклинаний, рун и даже жестов. Хиссов сын. Что ему надо от Мориса?

Повеселиться. Сам же сказал: повеселиться. Шис бы его драл, ублюдка самовлюбленного!

От ехидной и бессовестно довольной ухмылки Дюбрайна хотелось рычать и кусаться. А может, от его запаха — море, сосны, секс. Много секса. Было недавно. Вот только что. Запах выветриться не успел.

Шис бы его драл!

И шис бы драл самого Мориса, то есть его дар, проклятую тьму — не годную ни на что, кроме как откликаться на свет и требовать: дай-дай-дай! Хочу!

Если полковник МБ что и даст Морису, так это добрый локоть стали под ребро. Удар милосердия.

— Вина? — В руках Дюбрайна появились два бокала, один он бросил Морису; не успев подумать, Морис отбил его шпагой: вино забрызгало сюртук и лицо, осколок хрусталя царапнул запястье. — Какой недоверчивый малыш. Ай-ай-ай.

Невидимая ладонь стерла капли вина со щеки. Тьма внутри замурлыкала: еще, дай кусочек света, дай!

Ага. Щас. Догонит и еще даст.

От злости потемнело в глазах, клинок потянул за собой — убить! Но удар прошел сквозь Дюбрайна, Морис покачнулся и чуть не наткнулся грудью на шпагу ублюдка — но тот задрожал и растаял. Сзади послышался смех, звон вина о бокал. Морис развернулся: где? Но таверна была пуста.

— А ты горячая штучка, Морис. — Голос Дюбрайна раздавался со всех сторон сразу, не давая возможности определить направление следующего удара. — Кое-кто был прав…

От Дюбрайна пахнуло таким довольством и сытостью, что Морису пришлось прикусить губу: боль отлично помогает не расслабляться. Не верить сытости и довольству кота, играющего с мышью.

— Обожжешься, — прошипел Морис, нащупывая эпицентр сытости: уж на это его дара хватит.

Нащупал. Ударил прямо в развороте: не думая, упаси Двуединые думать в поединке с менталистом, он же читает Мориса, несмотря на отличный амулет. Только рефлексы, их не прочитаешь!..

Ага. Щас.

— Выпьем, малыш. Ты слишком серьезен, — раздалось совершенно с другой стороны.

Хиссово отродье!

Развернувшись снова, Морис оказался лицом к лицу с полковником. То есть с бокалом отличного кардалонского, зависшего между ними.

— Не бойся, не отравлю, — подмигнул Дюбрайн, сидящий на краю стола.

Вальяжный. Расслабленный. Без френча и шпаги, в расстегнутой сверху сорочке. С бокалом в руке. И пахнущий отличным сексом. Шис! Сто шисов его дери! Наверняка трахался с Ристаной, все же знают, что Длинноухий ее любовник.

Или не с ней? Может, с ее высочеством Шуалейдой? Бездарная принцесса не так интересна светлому шеру, как сумрачная колдунья. А верность… что ему, императорскому ублюдку, верность какой-то бездарщине, когда есть шера-дуо! И на ее «Тигренка» он чхать хотел.

А может быть, и вовсе трахал полпреда Конвента. Или тот — его. На месте шера Бастерхази Морис бы точно не устоял, когда такой свет…

Шис! О чем он вообще думает? И чем? Идиот, он чуть не с поличными попался Магбезопасности, а его волнует, с кем полковник Дюбрайн трахается!

Хотя скорее это волнует полковника. Прямо сейчас. И куда сильнее, чем поимка какого-то почти бездарного идиота с его идиотскими заговорами.

Протягивая руку за бокалом — только дурак откажется от лучшего кардалонского из королевских подвалов, особенно когда оно может оказаться последней выпивкой в жизни — Морис встретился с полковником взглядом.

И тот подмигнул.

А Морис вспомнил: ну какой полковник, не смешите. Генерал. Шисом (Хиссом!) драный генерал МБ.

— Здоровье императора! — Морис поднял бокал.

— Да живет папенька вечно, — откликнулся Длинноухий и отпил. Медленно. Смакуя.

Ублюдок. Чем и гордится. У-у-у, сволочь!

— Отличное кардалонское, — вместо того чтобы вцепиться ублюдку в глотку (зубами!), светским тоном сказал Морис. — Удивительно богатый букет.

— Кое-кто… хм… разбирается в винах. — Дюбрайн закинул ногу на ногу, мечтательно глянул в потолок и улыбнулся так, что «кое-кого» захотелось придушить. Из зависти. Черной, как шисова задница. — Тебе надо попробовать хмирское сливовое. Божественный букет! А послевкусие… как поцелуй юной девы перед весенним дождем. Тебе доводилось целовать хмирскую деву?

— Ты пришел поговорить о вине и женщинах?

— Меня интересуешь ты, малыш. — Дюбрайн улыбнулся, как малолетний хулиган: перед такой улыбкой Морис бы не устоял, если б не «кое-кто».

Кое-кто темный. Огненный темный. Даже с тем крохотным огрызком дара, доставшимся Морису, его присутствие ощущалось пламенными отблесками в ауре Дюбрайна, нотками дымной горечи в его запахе, сгустившимися по углам таверны тенями. Даже не тенями. Тьмой. Изначальной божественной Тьмой, такой родной и правильной.

Проклятье.

Самое время мечтать, а, Джокер? Как в наивном и прекрасном детстве: об офицерских шевронах на черном мундире МБ, о приключениях и медали из рук самого императора, о гордом: «Я из рода Торрелавьеха, сир». Генералу МБ до утырки твои мечты, Джокер.

Глубоко вздохнув, Морис постарался успокоить стучащее в горле сердце. Он не понимал игры Длинноухого. Категорически. Если он знает о договоре с Ристаной, зачем тянет? Наказание за измену — смерть, так пусть бы и убивал уже.

А слухи о самом Длинноухом, едва не умершем на эшафоте под кнутом полпреда Конвента, Морис вспоминать не будет. Не будет, сказал. Лучше вспомнить о… о… вот! О Виоле Ландеха! Милой, нежной и прекрасной Виоле — которая просила за раба, за приговоренного к смерти, потому что ее большое доброе сердце не терпит жестокости…

Кто сдал Мориса? Кого проклясть напоследок? Какая сука…

— Какая разница кто? — тихо, почти сочувственно сказал Длинноухий и соскользнул со стола. — Проклятия ничего не решают, малыш. Но у тебя еще есть шанс попросить о снисхождении. Рассказать все, покаяться, пообещать больше так не делать. Ну?

— Рога гну, — откликнулся Морис, сам не понимая, какого шиса нарывается.

Ему же предложили… или не предложили? А просто развлекаются? Может, Длиноухому с утра пораньше хочется над кем-то поглумиться, просто баланса ради. Не все же трахаться.

А Длинноухий взял и рассмеялся. Вместо того чтобы разозлиться — заржал, как лошадь полковая.

От этого стало невыносимо обидно. Словно Морис — не лучший дуэлянт Суарда, а пацан из подворотни!

— Не думаю, что разница принципиальна, — подмигнул ему Дюбрайн. — Но раз ты настаиваешь, кто я такой, чтобы отказываться?

Отсалютовав невесть откуда взявшейся в правой руке шпагой (бокал кардалонского он перекинул в левую), ублюдок сделал изящный выпад.

Отступая, Морис облился остатками бренди.

Жаль. Вкусное было.

— Отличное! — кивнул Дюбрайн и одним глотком осушил свой бокал.

— Говори уже, какого шиса надо, и покончим с этим, — потребовал Морис, перетекая в боевую стойку.

— Все будет зависеть от твоего поведения. — Дюбрайн картинно перекинул шпагу в левую руку.

Невидимая ладонь похлопала Мориса по щеке. Он отшатнулся.

— Мертвый дери, ты играешь нечестно!

— Хорошо, когда все кругом честные, а ты один среди них шулер, не так ли, Джокер? Попробуй, каково это, на своей шкуре.

— Ублюдки, — сказал Морис очень нежно и проникновенно. — И ты, и твой Конвент.

Не дожидаясь ответа, он швырнул бокал в лицо Дюбрайну и атаковал.

Несколько мгновений они обменивались ударами, шпага против шпаги. Ублюдок скалился, вертел финты, прощупывал — словно нормальный человек. Морис почти понадеялся, что дело закончится честной дракой…

Клинок Дюбрайна чиркнул по рукаву, затем по второму, по груди — как и когда, Морис не успел даже увидеть. Разрезанный на части сюртук упал, располосованная сорочка осталась висеть клоками. Ублюдок отскочил, вспрыгнул на стол и засмеялся, глядя, как Морис сдирает с себя тряпку.

— Так-то лучше. Иди сюда, малыш. Что за веселье без танцев на столе!

Смех подействовал как красная тряпка.

Морис сам не понял, как вскинул шпагу и бросился в драку. Кровь гудела в ушах, перед глазами прыгали алые пятна, клинки пели погребальную песню — и ему было все равно, как быстро он сдохнет, лишь бы в бою!

Когда ублюдок скрутил его, выбив шпагу и завернув руки за спину, он зашипел и попытался лягнуть в голень. Не вышло. Тот держал крепко, не давая пошевелиться.

— Так-то лучше. — Ублюдок схватил его за волосы и потянул, заставляя запрокинуть голову.

Морис дернулся со всей силы. Бесполезно. Только еще сильнее выгнул шею, еще немного — и позвонки лопнут. Шис, убил бы сразу!

— Что, без кнута и жизнь не та? — просипел он.

На мгновение Дюбрайн замер, словно заледенел…

Морис только успел с отчаянием подумать: зачем я нарываюсь? Может, если б не нарывался — остался жив. Только самоубийцы дразнят Имперского Палача тем, что он — палач.

Но вместо того чтобы перерезать Морису глотку, Дюбрайн выдохнул. И усмехнулся:

— Хорошая попытка, малыш. Бурные аплодисменты.

В глазах у Мориса потемнело — то ли от невозможности дышать, то ли от ярости. Не обращая внимания на отчаянную боль в шее, он извернулся, ударил Дюбрайна коленом в пах и укусил за нос. То есть — почти укусил и почти ударил. Проклятье! Он снова не мог пошевелиться, не мог дышать, не мог моргнуть…

— Благородный шер, а дерется как уличная шпана, — фыркнул ублюдок неожиданно довольно.

А вывернутые руки Мориса внезапно оказались скованны в локтях, так что не пошевелить и пальцем. Под колени ударил сапог — и ноги подломились, Морис упал на пол.

— Какая честь, меня убьет сам Имперский Палач, — прошипел Морис, едва сдерживая слезы: проклятая простуда, как же не вовремя! — Или ограничишься поркой?

— Какие у тебя эротические фантазии, — хмыкнул Дюбрайн. — Даже жаль, что ты не в моем вкусе.

Потрепав Мориса по голове, словно собаку, ублюдок обошел его и сел на стул. Склонил голову набок, рассматривая и оценивая.

— А сколько было намеков, — нагло ухмыльнулся Морис, не обращая внимания на разбитые губы и саднящее горло. — Я-то уж было понадеялся на тесное знакомство.

Зачем он продолжает дразнить генерала МБ, Морис и сам не понимал. Наверное, от злости и отчаяния. Что еще он может против шера-дуо, к тому же наделенного абсолютной властью? Насчет обещанной Ристаной защиты он иллюзий не питал. Старшая принцесса может сколько угодно воображать себя правительницей Валанты, но против императорского ублюдка она — ничто. Единственный, кто мог бы заступиться… хотя бы попробовать заступиться, это полпред Конвента. Еще один облеченный властью ублюдок. Только темный.

Смешно. Чтобы один темный заступился за другого? Скорее Мертвый вернется.

Да и нет его рядом, темного ублюдка Бастерхази, а был бы, сделал бы невинные глаза: какие слезы сирены? Какие договоры? Вам все приснилось!

— Приснилось, говоришь… — протянул Дюбрайн, беззастенчиво разглядывающий Мориса.

— Ничего я не говорю. Молчу и внимаю, мой светлый ше-ер. Со всем почтением перед августейшей особой.

Злые боги. Ну кто, кто тянет его за язык? Еще бы в глаза ублюдком назвал, чтобы уж точно не выйти отсюда живым. Идиот.

— Похвальная самокритичность, — снова ответил на его мысли Дюбрайн и резко посерьезнел. — Что ж, шпагу ты в самом деле держишь неплохо, зачатки интеллекта вроде имеются. Жить-то хочешь, Торрелавьеха?

— Ну, допустим, хочу. — Морис прямо посмотрел в глаза Дюбрайну, хоть и пришлось для этого задирать голову. — Может, развяжешь? Раз уж я тебе нужен не только ради утреннего веселья.

Окатившую его радостную надежду — не убил! Торгуется! Поживем еще! — он задавил на корню. И очень постарался не чихнуть. По полу таверны дуло, в носу свербело, и вообще вид он сейчас имел крайне жалкий… а, плевать! Что бы ни хотел от него генерал МБ — это шанс прожить еще немного. А там, глядишь, и выкрутиться. Как-нибудь.

— Как-нибудь выкрутишься. Если повезет, — кивнул Дюбрайн. — И если хорошенько выучишь урок.

— Выучу, — проглотив рвущийся с языка ехидный (идиотский!) ответ, выдохнул Морис.

А Дюбрайн снова достал из воздуха шпагу, упер ее Морису под подбородок и велел:

— А теперь повторяй за мной, малыш, и запоминай хорошенько. Давай. Я не буду…

— Я не буду, — повторил Морис, ощущая холод клинка кожей.

— …красть королевскую невесту…

— …красть королевскую невесту.

— …без приказа непосредственного начальства, — закончил Дюбрайн и поднял бровь: — Ну?

— …без приказа непосредственного начальства, — ошалело пробормотал Морис: самые невероятные предположения метались в его голове, путаясь и заставляя надеяться на невозможное чудо.

— Хороший малыш. А теперь то же самое — сам, без подсказки. — Дюбрайн убрал шпагу от его горла и улыбнулся одной стороной рта, отчего Мориса продрало дрожью по самых пяток. Уж слишком ублюдок стал похож на те газетные оттиски, где его всемогущество пребывали в гневе.

— Я не буду красть королевскую невесту без приказа непосредственного начальства, — внятно повторил Морис и… чихнул. Совершенно позорно и неуместно. А потом, открыв глаза и увидев, что Дюбрайн все так же спокойно его разглядывает, спросил: — А начальство-то кто?

— Наконец ты ухватил суть, малыш, — кивнул Дюбрайн.

Морис ощутил, как его окутывает теплый поток света — яркого и желанного до слез божественного света, окрашенного во все семь цветов. Он задохнулся от удовольствия, пронизавшего все тело и смывшего горечь, усталость, боль — все лишнее. Включая совершенно ненужные домыслы и сомнения.

— Одевайся и садись, Торрелавьеха, — велел Дюбрайн, бросая ему целые и чистые сорочку с сюртуком. — Поговорим как шер с шером.

Интермедия

От созерцания радужного сияния на юго-западе его отвлек звон металла по камням.

— Твой ломаный динг, Жеже, — проворчали за спиной и присели рядом: плечо к плечу, свесив ноги с крыши.

— Вот радость-то, — так же ворчливо ответил он и протянул в сторону кулек с жареными фисташками: — Будешь, Ли?

— А то не радость, — отозвался собеседник, зачерпывая горсть орешков. — Два единения, целых четыре шера-зеро. Хотели возрождения магии, так кушайте, не обляпайтесь.

Несколько минут медитативное созерцание радужного сияния сопровождалось треском скорлупок.

— Умеешь ты добавить дегтя, Ли.

— Без моего дегтя у вас, мой светлейший шер, давно бы все слиплось.

— А, так это была такая забота, мой темнейший шер…

— Именно. Кто ж еще о тебе позаботится, старый ты пень.

— Уверен, что нам не стоит составить детям компанию? — исключительно для очистки совести спросил Светлейший: сомнений в ответе не было, но иногда просто хочется услышать подтверждение. Вслух.

Темнейший не разочаровал.

— Свое дело мы уже сделали. — На плечо легла горячая рука, даря немного покоя и уверенности. — Все, что было нам по силам.

— Не хочу даже думать, для чего Они готовят наших…

— Вот только не надо называть этих двоих детьми, Жеже. Сколько раз я тебе говорил, не привязывайся ты так к ученикам!

— Четверых, Ли, — покачал он головой, игнорируя фразу про учеников.

Что бы там Ли ни твердил, а Дайм был Светлейшему куда ближе, чем давно состарившиеся и ушедшие на перерождение собственные дети, внуки и правнуки. И, что немаловажно, Дайм не только понимал его куда лучше, но и имел все шансы прожить столько, сколько захочет сам, а не жалкую сотню лет.

Если захочет.

Если справится с тем, что доверили ему Они.

— Тем более четверых. — Темнейший вежливо сделал вид, что не слышит его мыслей. — Какие они, к шисам лысым, дети?

— Не уверен, что все четверо вспомнили, кто они есть. Сам же знаешь, аватары начинают с чистого…

— Кто есть, кто есть… — недовольно перебил его Чжан Ли. — Какая разница, Жеже? Не в именах суть…

— …а в поступках. Знаю. И все равно. Наверняка мы можем как-то еще помочь, Ли.

— Можем, — кивнул Ли. — Доверять Им и не лезть, куда не просят. Лично я ломаного динга не поставлю на… хм… против Них.

— Старый ты суеверный пень, — усмехнулся Светлейший. — Еще скажи «тот-кого-нельзя-называть, а то придет и укусит».

— Пф! Я не старый, я мудрый. И тебе того же желаю.

— А я не желаю. И вообще… — призвав честно выигранный в давно позабытом дурацком споре ломаный динг, Светлейший подкинул его на ладони.

Ли накрыл его ладонь своей и усмехнулся, впервые глянув в глаза.

— Ночь — время удачи, — сказал он.

Светлейший покачал головой:

— Солнце, мой темный шер. Если солнце, то все у них получится.

Темнейший лишь пожал плечами, соглашаясь — как всегда! — и убрал ладонь.

На монетку оба глянули одновременно.

И оба замерли не дыша.

Вместо круга Райны или терцанга Хисса, которые все монетные дворы империи чеканят на самой мелкой монетке, динг блестел идеально гладкой поверхностью.

С обеих сторон: едва справившись с удивлением от столь явного знака, Светлейший тут же перевернул динг и проверил.

— Доверять и не вмешиваться, говоришь? — спросил он скорее у самого себя, чем у Ли… впрочем, давно пора бы привыкнуть, что это одно и то же.

Чжан Ли бережно коснулся гладкой меди пальцем, а потом скользнул своей ладонью по ладони Светлейшего и переплел пальцы.

— Доверять, мой светлейший шер. А там видно будет.

Content

Мика Ртуть
Дети грозы. Книга 6. Бумажные крылья

Глава 1. Слуга мертвого бога

Глава 2. Убийство на улице Серебряного Ландыша

Глава 3. Братья

Глава 4. А был ли Тигренок?

Глава 5. Об опере и касторке

Глава 6. Мышиный король

Глава 7. Подрезанные крылья

Глава 8. Все дороги ведут в Ургаш

Глава 9. О мечтах и шансах

Глава 10. Слуга трех господ

Глава 11. Особенности ловли стрижей

Глава 12. На живца

Глава 13. Отражения

Глава 14. Двойная игра

Глава 15. Сладкая жизнь

Глава 16. Братья и сестры

Глава 17. Бойтесь карумитов, дары приносящих

Глава 18. Жить и нежить

Глава 19. Еще раз о благих намерениях

Глава 20. Полет Стрижа

Глава 21. О тьме и зле

Глава 22. Свободное падение

Глава 23. Дивные погоды

Глава 24. О свободе и долге

Глава 25. О случайностях, которые не случайны

Глава 26. Печать крови

Глава 27. Карьерный рост по-гильдейски

Глава 28. Себя не забыть

Глава 29. Тени, кошки и месяц

Глава 30. О вторых шансах

Глава 31. Перед рассветом

Глава 32. Полуночные химеры

Глава 33. Некуртуазное наваждение

Интермедия