Ю. П. НАСЕНКО

В СТОРОНЕ ОТ ТУРИСТСКИХ ДОРОГ

(ПО ИНДИИ)

*

М., Главная редакция восточной литературы

издательства «Наука», 1964

В КАШМИРСКОЙ ДОЛИНЕ

Мало мест на земле столь живописных, как Кашмир на севере Индии. Но более десятка лет он был почти недоступен для иностранных туристов: на въезд в Кашмир требовалось разрешение Министерства обороны Индии. Нам, небольшой группе советских индологов, пропуска были выданы, и вот мы на пути в Кашмир.

В разгар жаркого сезона, когда ртутный столбик на термометре Цельсия показывает сорок пять градусов, путешествие по Индии поездом, даже в отдельном вентилируемом купе, весьма изнурительно. Можно представить, какой ад в переполненных общих вагонах, которые штурмуются на каждой станции. От Патханкота, конечной станции железной дороги, нужно проехать более четырехсот километров автобусом до столицы Кашмира — города Сринагар. Только выехали — попали в пробку на пропускном пункте, где скопилось много паломников-индусов, идущих к «святым» местам в Кашмир или возвращающихся оттуда. До города Джамму — первая сотня километров пути — дорога была сравнительно пологой, а затем опа стала извиваться таким серпантином по горному кряжу Пир-Панджал, отделяющему Кашмир от остальной Индии, что можно было только удивляться шоферу: крутя баранку то до отказа вправо, то резко влево, он не закрывал рта — разговаривал или пел песни.

После дня утомительного пути прибыли в небольшой торный поселок Банихал. Наш беззаботный шофер предлагал ехать дальше, чтобы к середине ночи прибыть в Сринагар, но большинство пассажиров, заглянув с опаской в бездонное ущелье, по краю которого вилась дорога, предпочли дождаться утра. Ночь провели на постоялом дворе под многообещающим названием «Новый парижский национальный отель».

Почти сразу за Банихалом тоннель длиной около трех километров, строительство которого закончено недавно. Старый тоннель, построенный еще в 1920 году, был значительно короче, но вход в него находился гораздо выше, за снеговой линией, и единственная транспортная артерия, соединявшая Кашмир с остальной Индией, в зимние месяцы оказывалась отрезанной.

Тоннель кончился, и открылась изумительная панорама Кашмирской долины шириной более семидесяти километров и длиной около ста тридцати, окруженной со всех сторон высокими горами. На севере и востоке — снежные пики Гималаев, и среди них один из высочайших на земле — Нанга-Парбат («Голая гора») высотой 8126 метров. Утреннее солнце, поднимавшееся из-за горных вершин, увенчало одну из них золотым нимбом.

Спустившись в долину, автобус резво покатил по шоссе, обсаженному высокими тополями. До Сринагара пришлось ехать еще семьдесят километров, хотя сверху казалось рукой подать.

По обеим сторонам шоссе мелькали ниточки оросительных каналов, полоски полей риса, пшеницы, шафрана, поодаль виднелись утопавшие в садах деревни, иногда можно было различить домики, окруженные огородами. Все это напоминало сельский пейзаж из дореволюционной хрестоматии.

Прибыли на туристскую станцию — огромное запустелое здание в форме буквы «П». Пост роили его в годы второй мировой войны, когда был большой наплыв туристов. В справочнике «Ключи к Кашмиру», изданном в Сринагаре в 1957 году, сообщается, что «в один только год в долину устремилось по шоссейной дороге и по воздуху около 40 тыс. гостей, большей частью американских солдат, имевших массу средств на расходы. Клубы, дома-боты, отели были полны. Деньги текли рекой. Ремесленники работали сверхурочно: Кашмир никогда не знал прежде чего-либо подобного».

Во дворе туристской станции нас окружила шумная толпа владельцев лодок — домов-ботов. Каждый старался перекричать остальных, доказывая, что только на его лодке нас ждет «райская жизнь»; некоторые потихоньку порочили своих конкурентов. Один из лодочников подвел нас к большой доске на стене и просил удостовериться, что его имени там не значится. На доску заносился для всеобщего обозрения «черный список» с именами владельцев лавок, ремесленных мастерских и лодок, уличенных в мошенничестве. Последний довод лодочника возымел действие, мы остановили на нем свой выбор и не пожалели об этом: хозяин оказался исключительно честным. Так, хоть на короткое время, мы обрели «дом» в Сринагаре — трехкаютную лодку.

Место нашего жительства зависело только от нас: стоило лишь сказать слово, и наш дом бечевой был бы перетянут туда, куда нам бы вздумалось, — не нужно даже упаковывать, перевозить и раскладывать багаж. Но нас вполне устраивал канал под названием «Аллея чинар» (чинара здесь настолько распространена, что лист этого дерева считается эмблемой Кашмира), где бот стоял на приколе. К боту была пришвартована маленькая лодка с одной каюткой — в ней ютилась семья хозяина. И он считал, что ему очень повезло: к берегу жались сотни домов-ботов с самыми причудливыми названиями (наша лодка называлась «Цветок жасмина») и одинаковыми вывесками-объявлениями — «Сдается в наем». В Сринагаре две тысячи таких домов-ботов.

Устроившись на лодке, мы по совету хозяина отправились на холм Тахт-и-Сулейман («Трон Сулеймана»), возвышающийся на триста с лишним метров над городом. На вершине холма один из старейших индусских храмов — храм Шанкарачарья, построенный в VI веке. Когда-то сюда вела каменная лестница, но одному из правителей Кашмира понадобились каменные плиты для мечети, и лестницу разобрали. Подниматься было трудно, но зато мы увидели Сринагар с высоты птичьего полета и смогли разобраться в географии города. Это очень помогло потом в наших странствованиях по Сринагару.

Город состоит из трех частей: старой — с узенькими переулками и глухими стенами, скрывающими дворы и жизнь их обитателей; новой — с административными зданиями, пустующими гостиницами и магазинами без покупателей, и водной части. В Кашмирской долине немало населенных пунктов, где лодка — единственное средство сообщения. В Сринагаре, который иногда называют «Венецией Азии», очень много воды: река Джелам (девять деревянных мостов переброшено через нее), несколько озер и лабиринт каналов, соединяющих реку и озера. Значительная часть двухсоттысячного населения Сринагара живет на воде в лодках: там работают, едят и спят. Здесь можно увидеть и такое, чего, пожалуй, нигде больше не увидишь — плавучие огороды. На заросли водорослей, растущих со дна озер, набрасывают срезанные в других местах водоросли, насыпают землю и сажают бахчевые культуры — арбузы, дыни, огурцы, помидоры. Обрабатывают эти огороды и убирают урожай с лодок.

Острую нехватку земли в Кашмире не ликвидировала и аграрная реформа, более радикальная, чем в других штатах Индии. Законом 1950 года максимальный размер земельного владения установлен в 22,75 акра (более 9 гектаров). Излишки земли сверх этого «потолка» — общей площадью 230 тыс. акров (92 тыс. гектаров) — были изъяты у помещиков без выплаты компенсации и распределены между безземельными крестьянами.

Своего продовольствия в Кашмире не хватало. Его приходилось ввозить и выдавать по карточкам в специальных магазинах, получавших государственную дотацию. Карточная система, введенная в Кашмире еще в годы войны, действовала более пятнадцати лет, причем цены на рис и муку по карточкам были в полтора раза ниже рыночных. Основная пища кашмирцев — рис и овощи. Хотя в Кашмире даже высшие слои брахманов-священнослужителей, отступая от религиозных законов индуизма, едят баранину, мясо — роскошь, доступная кашмирцам только по большим праздникам. На сахар карточки не отоваривались. Правда, кашмирцы предпочитают чай с солью. Чаю здесь пьют много (большей частью зеленого), причем кипятят его в самоварах. Интересно, что кашмирский самовар сохранил не только полностью конструкцию тульского самовара, но и русское название.

Выдавались в Кашмире также карточки на дрова. В зимние месяцы, когда морозы достигают подчас шестнадцати градусов, правительственные учреждения переезжают в Джамму, а населению, остающемуся в долине, приходится очень туго. Недаром кашмирская пословица гласит: «Хима дари — хама дари» («Топливо в доме — все есть в доме»), Кашмир очень богат лесами. На склонах гор, окружающих долину, — заросли бука, дуба, клена, голубой и гималайской сосны, серебристой ели, березы, орешника и других пород. Но подвозить топливо не на чем, и его не хватает.

Выручает народная мудрость: кашмирцы изобрели маленькую «персональную» печку — кангри. Если взять две металлические консервные банки, вставить одну в другую и во внутреннюю насыпать разожженный древесный уголь, это и будет кангри. Внешний цилиндр этой своеобразной печки зачастую украшают красивым орнаментом или резьбой, и кангри считается одним из лучших подарков. В зимнее время кашмирцы никогда не расстаются с кангри: если сидят, — зажимают между коленями, если идут, — прячут под верхней одеждой.

Одеждой многим кашмирцам до сих пор служит фиран — балахон с пуговицами от горла до земли: зимой — шерстяной, летом — хлопчатобумажный, почти одинаковый у мужчин и женщин. Утверждают, что эти своего рода «смирительные рубашки» были навязаны кашмирцам столетия назад завоевателями. Сейчас время другое, и многие кашмирцы выступают против такой одежды.

Все путеводители пишут, что Кашмир — рай для туристов. И правда, здесь много «райских уголков». На озере Дал у летней дачи махараджи (великого князя) — огромное водное поле, усеянное изумительно красивыми цветами. Это короли цветов — лотосы, очень почитаемые индийцами. Короли же у них не в таком почете. В 195 году Учредительное собрание Кашмира решило ликвидировать монархическую форму правления, и махараджа живет в изгнании. Поэтому его дача пустует, а зимний дворец в Сринагаре он сдал по дешевке в аренду под гостиницу.

В нескольких километрах от Сринагара начинаются знаменитые Могольские сады. Первый из них — Насим-Багх («Сад утреннего ветерка») был заложен императором Акбаром Великим вскоре после завоевания им Кашмира, в 1587 году, и избрания Сринагара летней резиденцией. Затем члены династии Великих Моголов стали буквально состязаться в устройстве здесь красивых парков, благо строились они чужими руками. Сын Акбара Джахангир подарил своей жене Нур Джахан парк с четырьмя террасами и павильоном из черного мрамора и фонтанами, парк был назван Шаламар («Обитель любви»). Внук Акбара Шах Джахан заложил парк Чашма Шахи («Королевская весна»). Но превзошел всех брат императрицы Нур Джахан, разбивший парк Нишат-Багх («Сад удовольствий») на специально возведенных десяти террасах, причем с каждой из них низвергается каскад воды. Колоссальному труду строителей этих огромных террас перестаешь удивляться, когда вспоминаешь, что, по подсчетам придворного врача француза Бернье, при переезде императорского двора на «дачу» из Дели в Кашмир в 1665 году только одних носильщиков королевского багажа было тридцать тысяч.

Когда мы возвращались в автобусе из Могольских садов, наш шофер Абдул Салам извлек откуда-то табличку на английском языке: «Русская культурная делегация». Оказалось, что он возил советскую делегацию деятелей культуры и на память об этом уже два года хранил табличку.

В окрестностях Сринагара много чудесных мест. В сорока километрах к западу находится Гульмарг («Луг цветов»), откуда открывается великолепный вид на окружающие долину горные вершины и озера, на самое большое в Индии озеро Вулар, а вдали видна покрытая снегом громада хребта Каракорум. Из Гульмарга можно проехать несколько километров верхом, чтобы подняться еще выше в горы, в Кхиланмарг («Луг коз»). А если вы предпочитаете ездить на людях, как одна высокомерная английская леди, которую мы встретили в пути, то вас отнесут в Кхиланмарг на носилках, причем за ту же плату, какая берется за прокат лошади. В Кхиланмарге, на высоте почти трех с половиной километров, в разгар жаркого индийского лета можно покататься на лыжах или спуститься с горы на санках.

К юго-востоку от Сринагара — развалины храма Авантипур, воздвигнутого в IX веке: на сохранившихся колоннах изумительная резьба по камню. Дальше от Сринагара — Ачхабал — бывшая резиденция императрицы Нур Джахан, славящаяся целебными источниками и фонтанами, и рядом с ней Кокарнаг с красивыми водопадами.

В девяноста километрах к востоку от Сринагара находится Пахальгам. Отсюда тысячи паломников-индусов отправляются в августе (в другое время года горные тропы завалены снегом) в пещеру Амарнатх. Им приходится идти сорок километров пешком, взбираясь на высоту свыше пяти километров над уровнем моря. Идут сюда на поклонение линте (детородному члену) бога Шивы — сталагмиту, якобы исчезающему с наступлением полнолуния, а затем образующемуся вновь.

Самое живописное место живописного Кашмира — на северо-востоке от Сринагара. Это Сонамарг («Золотой луг»), откуда мы без труда добрались к окружающим его ледникам и даже к огромному леднику Харамукх, который дает начало большой реке Синдх.

В самом Сринагаре также немало мест, заманчивых для туриста: Пари-Махал («Убежище справедливости»), где помещалась школа астрономии, основанная в XVII веке, Патхар Масджид («Каменная мечеть»), построенная по приказу императрицы Нур Джахан (нам рассказывали, что многие правоверные не хотят молиться в этой мечети, поскольку она построена женщиной), краеведческий музей, в котором можно увидеть коллекцию оружия махараджей и сложенные навалом чучела обитающих в Кашмире зверей и птиц. Фауна Кашмира очень богата: здесь дикие козы и снежные леопарды, мускусные олени и черные и бурые медведи, дикие кабаны и волки, лисицы и другие животные. Чтобы показать всех четвероногих обитателей этого края, сринагарский музей нужно расширить в несколько раз.

…Каждое утро начиналось с того, что добрая дюжина торговцев окружала наш бот на маленьких лодках — шикарах. Гребут на шикарах одним веслом, которое имеет форму сердца с ручкой, пронзающей его, как стрела. Привозили на шикарах все, начиная от цветов, молока и овощей и кончая коврами и драгоценностями. Отбив атаку торговцев, бравших наш бот на абордаж, мы отправлялись осматривать Сринагар или его окрестности.

Возвращаясь после очередной экскурсии, мы всегда видели шикары торговцев и ремесленников, у которых хватало терпения ждать нас у дома-бота. Некоторые приезжали изо дня в день в надежде, что мы все же надумаем что-либо купить. Ведь туристов почти не было, хотя соблазнов для них в Кашмире бесчисленное множество, да и климат здесь благодатный: солнце никогда не бывает столь безжалостным, как в большей части Индии; нет лихорадки и мириадов москитов, обычно появляющихся в Индии в сезон дождей, чтобы «компенсировать» некоторый спад жары. Тысячам кашмирских ремесленников некому сбывать свою продукцию — знаменитые кашмирские шали, ковры, деревянные шкатулки с чудесной резьбой и другие изделия. Широко распространенные в Кашмире виды ремесел, а точнее, виды народного искусства бы ми занесены сюда в XIII–XIV веках (вместе с исламом) из Самарканда и Бухары — центров мусульманской культуры. Мы посетили несколько мастерских ремесленников. В каждой мастерской трудилась от зари до зари вся семья, использовался и наемный труд, в том числе детей семи-восьми лет, но свести концы с концами ремесленникам все же не удавалось.

Кризис сбыта изделий проявлялся на каждом шагу. Наш приход на огромный так называемый Правительственный рынок кашмирских кустарных изделий вызвал переполох среди владельцев магазинов, коротавших время за курением хумки (нечто вроде кальяна): мы оказались единственными покупателями.

Не удивительно, что при беседах с видными государственными чиновниками Кашмира каждый из них обязательно в той или иной форме спрашивал о перспективах приезда советских туристов.

Правительство Кашмира делает немало, чтобы облегчить положение масс. Кроме аграрной реформы проведена реформа образования — обучение во всех учебных заведениях, в том числе и в Сринагарском университете, бесплатное, чего еще нет в других штатах Индии. Развитие народного просвещения в Кашмире, где грамотных менее семи процентов, особенно необходимо. Но из-за материальных затруднений даже начальные классы школ, как сообщил нам директор департамента просвещения, посещают только восемнадцать процентов детей школьного возраста, и часть из них позже отсеивается.

Принимаются меры к развитию промышленности. Во время нашего пребывания в Сринагаре там было единственное крупное предприятие — государственная шелкоткацкая фабрика. На фабрике работали в две смены по семи часов, рабочие регулярно получали заработную плату и раз в год — двухнедельный оплаченный отпуск; если рабочий заболевал, место за ним сохранялось в течение двух недель. Таким образом, положение работающих на фабрике было намного лучше, чем в мастерской любого ремесленника, но такая фабрика была одна. В годы второго пятилетнего плана (завершенного 1 апреля 1961 года) производство электроэнергии увеличилось вдвое и введено в строй несколько новых предприятий: шерстяная фабрика, кожевенный завод, фабрика красок и др. Предполагают, что в штате богатые запасы полезных ископаемых, что открывает большие перспективы промышленного развития. Положение преобладающих пока в Кашмире ремесленных мастерских улучшилось благодаря отмене пропусков на въезд в Кашмир и росту числа туристов.

Более восьмидесяти пяти процентов населения штата занято в сельском хозяйстве. Первым и вторым пятилетними планами было предусмотрено строительство ирригационных сооружений. Почти во всех деревнях штата проводятся мероприятия по программам «Общинного развития» и «Содействия национальному развитию»: совершенствуются методы сельскохозяйственного производства, строятся дороги, улучшается санитарное состояние деревень и т. п.

Для развития экономики штата правительство Республики Индии оказывает ему большую финансовую помощь.

Создание национальной промышленности, аграрная реформа, введение бесплатного обучения и другие мероприятия правительства штата выбивают почву из-под ног империалистической агентуры и других антинародных элементов, пытающихся использовать любые трудности для осуществления давно задуманных планов отторжения Кашмира от Индии и превращения его территории в военную базу империалистов. Сначала в Кашмир была направлена комиссия ООН, а затем посылались различные посредники, стремившиеся организовать в Кашмире плебисцит под «наблюдением» иностранных войск. Однако эти планы были категорически отвергнуты индийским правительством.

За многолетнюю историю интриг вокруг «кашмирского вопроса» один раз счастье, казалось, улыбнулось американским империалистам. Это было в 1953 году, когда в Сринагар приезжал Эдлай Стивенсон, ныне постоянный представитель США в ООН, и вел беседы с глазу на глаз с премьер-министром Кашмира шейхом Абдуллой. Последняя из бесед продолжалась семь часов. В конце концов шейх Абдулла стал выступать в поддержку американского плана создания «независимого» Кашмира. Один из виднейших демократических деятелей Кашмира, бывший тогда председателем Учредительного собрания штата, Г. М. Саддык, заявил, что «независимый'' Кашмир всегда будет находиться под угрозой иностранного вторжения и станет объектом международных интриг». За участие в империалистическом заговоре шейх Абдулла 9 августа 1953 года был смещен с поста премьер-министра и арестован. Правительство возглавил один из лидеров партии Национальная конференция Кашмира — Бакши Гулям Мохаммед.

Но интриги империалистов не прекратились. В феврале 1957 года при обсуждении «кашмирского вопроса» на заседании Совета Безопасности западные державы вновь пытались протащить резолюцию о вводе на территорию Кашмира иностранных войск для «обеспечения плебисцита». Но советский представитель проголосовал против этой резолюции, и она не прошла. Во время пребывания в Кашмире нам не раз приходилось слышать слова благодарности Советскому Союзу, который «своим вето помешал империалистам захватить Кашмир». Многие кашмирцы вспоминали посещение Кашмира Н. С. Хрущевым в декабре 1955 года и его заявление о том, что так называемый кашмирский вопрос «возник не в народе. Определенным государствам выгодно разжигать враждебные настроения между народами стран, которые освобождаются от колониального гнета, сбрасывают со своих плеч вековую зависимость от чужеземных угнетателей. Монополисты преследуют в этом только свои цели. Они натравливают одну часть народов страны против другой части, чтобы еще более экономически подчинить себе эти страны, сделать их зависимыми от своей воли»[1].

Когда мы были в Кашмире, то могли убедиться в том, что народ поддерживает правящую партию Национальная конференция благодаря последовательно проводимому ей курсу на единство Кашмира с Индией. Такие же оппозиционные партии, как Политическая конференция Кашмира, Фронт плебисцита и другие, представляют собой жалкие группки политиканов и империалистической агентуры.

Этим партиям не помогает даже раздувание религиозной розни. Из четырехмиллионного населения Кашмира большинство — мусульмане, причем исторически сложилось так, что к ним относились низшие слои общества, прежде всего крестьяне, а помещики, князья и другие представители правящей верхушки были индусами. Таким образом, религиозные различия усиливались классовыми противоречиями. И несмотря на это, пропаганда религиозной ненависти не пользуется поддержкой кашмирцев, озабоченных тем, как сохранить завоеванную свободу и мир на своей земле.

В Кашмире мы на каждом шагу видели проявление исключительной веротерпимости. Особенно это почувствовалось во время мусульманского праздника Бакр Ид. Все население Сринагара устремилось на большую площадь на окраине города; даже на крышах автобусов, направлявшихся в ту сторону, яблоку негде было упасть. На площади, в первом ряду многотысячной толпы молящихся мусульман — премьер-министр Б. Г. Мохаммед. А индусы — некоторые правительственные чиновники и простые горожане — ожидали в сторонке, когда мусульмане закончат молитву и начнется общий праздник.

В религиозных обычаях мусульман и индусов в Кашмире много общего, хотя сами религиозные верования очень несхожи. Пожалуй, наибольшая разница проявляется в отношении родителей к рождению дочери: ведь в будущем при выдаче ее замуж для мусульман это означает получение выкупа за невесту, а для индусов — уплату выкупа за жениха.

В Кашмире еще немало трудностей. До сих пор не все беженцы из районов, отошедших к Пакистану, обеспечены работой и жильем; многое еще нужно сделать, чтобы улучшить положение многочисленных крестьян и ремесленников, ликвидировать неграмотность; сильны еще религиозные пережитки. Так, еще распространены старые обычаи — парда («затворничество женщин») и многоженство. В области Ладакх, на востоке штата, до сих пор бытуют пережитки многомужества: жена старшего брата становится женой и двух-трех младших. Этот древний обычай порожден не буддизмом, господствующим в этой области, а условиями жизни, при которых не каждый мужчина мог прокормить жену и создать свою семью.

В то же время на улицах Сринагара можно увидеть женщин в бурке (длинном балахоне, который носят мусульманские женщины в Кашмире и других районах Индии; у него есть капюшон с накидкой, закрывающей лицо), но с накидкой, отброшенной назад, и открытым лицом. И эти женщины в одежде, еще стесняющей движения, но уже открывшей лицо, олицетворяют идущий вперед народ Кашмира.

ПО СОСЕДСТВУ С ТИБЕТОМ

В столовой Бенаресского университета — объявление. Индийский совет по культурным связям с зарубежными странами организует в Дарджилинге лагерь для иностранных студентов. «Будут проводиться экскурсии, беседы на различные темы, концерты самодеятельности и т. и.» Совет по культурным связям довольно быстро ответил согласием на мой запрос, я перевел полагающийся денежный взнос и выехал в Дарджилинг.

И вот сутки пути позади. Станция Силигури у юго-восточных отрогов Гималайского хребта. Пересадка на «кукушку» на последние восемьдесят километров. Паровозик и пять вагончиков столь миниатюрны, что делается понятным определение путеводителя — «игрушечная железная дорога». Большинство моих попутчиков — состоятельные бенгальцы, вывозящие семьи из жаркой и влажной летней Калькутты в спасительную прохладу Дарджилинга. Километрах в десяти от Силигури начинается подъем в горы. Предстоит подняться на высоту более двух километров. Поезд взбирается наверх по головокружительным спиралям, и каждый поворот открывает все новые и новые изумительные горные пейзажи. Внизу видны два-три завитка пройденной части спирали. Но туда без привычки лучше не смотреть… Примерно на середине пути после очередного поворота перед нами вырастает снежная громада Канченджунги — третьей по высоте вершины в мире. С этого момента почти месяц я постоянно вижу ее. Меняется только окраска снежных склонов: розовая, золотистая или снежно-белая — в зависимости от времени дня и погоды.

Канченджунга (в переводе с тибетского «Пять снежных сокровищ») находится на территории соседнего государства Сикким, но культ этой горной вершины весьма распространен не только среди сиккимцев, но и среди других буддистских народов этого района. Нам часто приходилось видеть ритуальную маску Канченджунги — «защитницы Сиккима».

Но не будем опережать «кукушку». Ближе к Дарджилингу на километры тянутся плантации знаменитого дарджилингского чая. Сколько вложено труда, чтобы превратить склоны гор в террасы! И все для того, чтобы обеспечить сказочные доходы англичанам — владельцам плантаций.

Станция Гхум, по мнению путеводителя, который не скупится на превосходные степени сравнения, «высочайшая железнодорожная станция в мире». Проезжаем мимо знаменитого тибетского монастыря со статуей Будды, внутри нее — шестнадцать священных книг буддизма, а в основании, как говорят легенды, множество драгоценных камней. Последние восемь километров пути — спуск на триста метров к Дарджилингу, раскинувшемуся по склонам огромной котловины, и на самом дне ее железнодорожная станция.

«ОБЛАСТЬ МОЛКИЙ»

Прибытия поезда ждало несколько десятков коренастых женщин и девочек. Это были носильщицы. Они, как и мужчины — горные проводники, принадлежат к непальскому племени шерпа. Носильщицы взвалили на спину огромные жестяные сундуки и постельные тюки (без которых ни один уважающий себя бабу — «господин» не отправится в путешествие на поезде), подвязали груз ремнями, охватывающими лоб, и заспешили по тропинкам в горы. Подрядив в проводники быстроглазого мальчишку, отправляюсь разыскивать виллу «Чевремонт», где разместился студенческий лагерь. Несу чемодан сам, и это вызывает изумление встречных: здесь считается «неприличным» для европейца нести даже небольшой сверток. Но вот и цель путешествия — вилла на вершине горы над городом.

Появление в лагере советского человека вызвало сенсацию. Вопросы о нашей стране не иссякали. Среди них были такие, какие и не придумаешь, если не читать издания весьма активно действующей, особенно в университетских городах Индии, Службы информации США.

В лагере обитало шестьдесят пять студентов. Половина из них африканцы, обучающиеся в индийских университетах на стипендии правительства Индии. Остальные индийцы, выходцы из других стран, главным образом Африки. Был там один малаец и один американец.

Американец Стэн Местлер, парень лет двадцати семи, выделялся среди обитателей лагеря не только потому, что был единственным рыжим, но и потому, что вел себя довольно странно. Он сутками где-то пропадал, и повседневная жизнь студенческого лагеря его нисколько не интересовала. Местлер называл себя корреспондентом американской газеты, и было совершенно непонятно, какое он имеет отношение к университетам Индии и вообще к студентам. Только позже выяснилось, что привело Местлера в студенческий лагерь: более удобной и безопасной явочной квартиры вблизи Тибета не придумаешь, к тому же программой лагеря предусматривалась поездка в Сикким, почти к самой границе Тибета. Если бы не эта коллективная экскурсия, Местлеру пришлось бы оформлять пропуск в Сикким в Министерстве обороны Индии; там ему предстояло бы объяснять цели поездки и рисковать тем, что его доводы не сочтут достаточно убедительными.

Кроме этой экскурсии, о чем пойдет еще речь дальше, Местлер принял участие только в одном событии лагерной жизни. По инициативе студентов была устроена дискуссия на тему «Чей вклад в дело мира больше — СССР или США?». Дискуссия велась по всем правилам парламентской процедуры. Студент, избранный спикером, внушительно молчал; каждый из выступавших начинал свою речь традиционным: «Леди и джентльмены» — и заканчивал изъявлением благодарности «терпеливым слушателям». После дискуссии один студент из Кении спросил меня: «Вы заметили стенографистку, которую привел американец? Подобное заставляет некоторых говорить публично не то, что они думают». Действительно, Местлер пригласил на дискуссию, хотя это и не предусматривалось ее организаторами, стенографистку из города за свой счет. Однако во время открытого голосования более чем две трети студентов решили, что «вклад Советского Союза в дело мира больше».

За время моего пребывания в студенческом лагере много было интересных встреч и бесед, экскурсий по городу и окрестностям. Незабываемое впечатление оставила поездка на вершину Тигровой горы вблизи Дарджилинга Оттуда при восходе солнца в ясный день можно видеть Джомолунгму (Эверест), находящуюся на территории Непала, почти в двухстах километрах от Дарджилинга.

До 1841 года район нынешнего Дарджилинга принадлежал государству Сикким. Затем английский генерал Ллойд «уговорил» махараджу Сиккима «подарить» его Ост-Индской компании. Взамен махараджа стал ежегодно получать денежную компенсацию. Но это продолжалось недолго. В 1849 году в Сиккиме были задержаны два высокопоставленных английских путешественника, и, хотя их тут же освободили, махараджа понес наказание: выплата компенсации прекратилась. Скоро здесь вырос город Дарджилинг — летняя резиденция бенгальского правительства и место отдыха английских чиновников.

Сейчас Дарджилинг (в переводе с тибетского «Область молний») — город-курорт с многочисленными отелями и пансионами, роскошными магазинами, кинотеатром, в котором демонстрируются только английские и американские фильмы, и английским «Клубом плантаторов». В самом фешенебельном отеле «Гора Эверест» плата за номер в сутки равна месячному заработку рабочего на дарджилингских плантациях.

Большинство коренного населения Дарджилинга составляют непальцы и шерпа. Те и другие малорослы, но если шерпа медлительны и молчаливы, то непальцы народ говорливый и предприимчивый. Летом и осенью местные жители как бы растворяются в огромной массе приезжих.

В нижней части города, у буддийских храмов и на базаре, особенно по утрам, чувствуешь, что находишься у «ворот Тибета». На каждом шагу встречаются тибетцы, главным образом мужчины, очень рослые, в длинных темных халатах, волосы заплетены в две косички, уложенные на голове венчиком. У многих за поясом кривые кинжалы — кукри. Тут же можно увидеть и весьма колоритных представителей горных племен этого района Индии.

Совсем иные люди в верхней части города. На небольшой площади Чаураста, от которой расходится несколько дорог (ее название в переводе означает «Четыре дороги»), под вечер собираются «сливки курортного общества». Здесь слышится только английская речь. С важным видом прогуливаются владельцы английских фирм со своими сухопарыми супругами, детьми всех возрастов и собаками всех мастей, толстые бабу из Калькутты и их жены в расшитых золотом сари, стайками гуляют ученики старших классов местного миссионерского колледжа Святого Павла.

В Дарджилинге христианских миссий как нигде в Индии: шотландская, финская и два десятка американских. Невольно задумываешься: почему именно в этом районе Индии проявляется столь концентрированная забота американских миссионеров о спасении душ? Не потому ли, что отсюда так близко Тибет?

Дарджилинг не только высокогорный курорт, но и центр важного экономического района: здесь выращивается лучший в мире чай.

Мне довелось посетить с полдюжины чайных плантаций около Дарджилинга. Принадлежат они, как и прежде, большей частью англичанам. Когда мы приехали на плантацию Бадамантам («Ореховые листья»), километрах в пятнадцати от Дарджилинга, начался дождь, а в этих широтах если уж дождь, то льет как из ведра. Сборщики чан продолжали работать, причем каждый старался спрятаться от ливня под своеобразным зонтиком — навесом ив бамбуковых листьев, привязанным к спине.

На плантации работают тысяча четыреста сборщиков чая — женщин и детей. Если женщине удастся, работая от зари до зари, собрать 21 фунт чайного листа, ей выплачивают 1 рупию 5 анн: по 1 айна за фунт листа. Этих денег хватает только на еду. Детям платят еще меньше — 14 анн в день. Раньше дети, едва научившись ходить, уже начинали работать на плантациях. Теперь в независимой Индии разрешается нанимать детей только с четырнадцати лет. Правда, этот закон нередко обходят: мы видели на плантации Бадамантам детей семи-восьми лет. «Помогают матерям», — объявил, криво улыбаясь, владелец плантации англичанин Дьюи. У некоторых ребят за спиной был привязан младший братишка или сестренка.

После осмотра плантации нас пригласили на чай, сервированный на веранде прекрасного дома мистера Дьюи. Здесь же на веранде две собаки: сеттер и бульмастиф, огромный, ростом с теленка, но гораздо толще. Миссис Дьюи заметила, что билет для него на самолет из Лондона обошелся в две тысячи рупий.

Во время чая супруга Дьюи, направляя беседу, искренне возмущалась поведением американских миссионеров в Дарджилинге. Супруг же говорил только о чайном производстве. Единственным исключением была фраза о том, что их бульмастиф похож на Уинстона Черчилля. Рассказывая о своей плантации, мистер Дьюи сообщил, что ежегодно с каждого из 750 ее акров собирают 800 фунтов зеленого чайного листа, из которых выходит 200 фунтов готового чая. А это приносит мистеру Дьюи немалый доход. Рабочим же плантации приходится завидовать «собачьей жизни» хозяйского бульмастифа.

Посещение чайных плантаций завершало программу пребывания в Дарджилинге. Нам предстояла поездка в Сикким, а затем в город Калимпонг.

ГОСУДАРСТВО СИККИМ

К северу от Дарджилинга находится небольшое гималайское государство Сикким — протекторат Индии. Когда в 1947 году Англия была вынуждена признать политическую независимость Индии, к последней перешли и права протектората в Сиккиме, определенные договором 1861 года между махараджей Сиккима и англо-индийским правительством. Хотя вся территория Сиккима чуть больше семи тысяч квадратных километров и население 140 тысяч человек, он граничит с четырьмя государствами: на севере — с Китайской Народной Республикой (Тибетский район), на западе — с Непалом, на востоке — с Бутаном, на юге — с Индией. Большинство населения Сиккима составляют сравнительно недавно переселившиеся сюда непальцы; коренные обитатели Сиккима — ленча — исчисляются всего несколькими тысячами. Правящий класс состоит из пришельцев с севера, появившихся здесь несколько столетий назад.

Еще в Дарджилинге мы много слышали о Сиккиме. Гак, настоятель монастыря, жалуясь на упадок веры среди буддистов Дарджилинга и на то, что они соблазняются обещаниями американских миссионеров устроить их на работу и переходят в христианство, сказал: «То ли дело в Сиккиме, где 400 монастырей и им покровительствует сам махараджа». Сотрудники Дарджилингского ботанического сада рассказывали, что Сикким, расположенный на высоте от двухсот метров до четырех с лишним километров и прикрытый с севера высоким хребтом, представляет собой огромный естественный ботанический сад: одних орхидей в Сиккиме встречается более 320 разновидностей. Бывалые путешественники — глоб-троттерс («топтатели вселенной») — в один голос утверждали, что мало найдется уголков на земном шаре, которые могли бы соперничать по красоте с Сиккимом.

Понятно, с каким нетерпением студенты ждали поездки в Сикким и как все расстроились, когда услышали, что она, вероятно, не состоится, так как в Сиккиме эпидемия оспы. В конце концов все уладилось: каждому из участников поездки сделали еще одну прививку.

Рано утром на шоссе, под горой, на которой стоит вилла «Чевремонт», выстроился караван из одиннадцати джипов. Кроме личного багажа мы везли мешки с рисом и другие продукты на все время поездки. Хотя тибетское название государства Сикким — Денджонг означает в переводе «Страна риса», там существовала карточная система на рис.

До Гхумского монастыря шоссе шло вдоль знакомой железной дороги в Силигури, а затем свернуло в сторону. При спуске из прохлады Дарджилинга каждый из нас постепенно сбрасывал что-либо из одежды, но те, кто переусердствовал, были наказаны: тучи москитов облепили их. Пришлось смириться с прилипавшей к телу одеждой. Жара и влажность стали нестерпимыми, когда мы спустились в долину реки Тиста. По быстроте течения между каменных громад Тиста — горный поток, по ширине — большая река. Тиста вытекает из гималайских ледников, и вода в ней студеная, но даже на берегу реки не чувствуешь прохлады. Ощущение было такое, что за два часа пути мы перенеслись из холодильника в духовку.

У моста через Тисту пересели в ожидавшие нас автобусы из Калимпонга. Предстояло проехать семьдесят километров по шоссе, соединяющему этот индийский город со столицей Сиккима — Гангтоком. Шоссе идет сначала вдоль Тисты, а затем поворачивает в горы. В маленьком поселке Рангпо, у реки с тем же названием, нас попросили выйти из автобусов и пройти пешком по висячему мосту. Автобусы ехали за нами порожняком: водители опасались, что иначе мост не выдержит. За мостом начиналась территория Сиккима. Если бы нам не сказали, что здесь проходит граница, мы бы ее не заметили: ни пограничных знаков, ни проверки документов. Правда, мы видели одного сиккимского пограничника. Но он обратил на нас внимание лишь тогда (и посмотрел весьма неодобрительно), когда его стали фотографировать в упор.

За мостом несколько домов, и в одном из них винная лавка. Видимо, здесь нет «сухого закона», как в Индии. Следующая наша остановка была в городке Сингтаме — втором после Гангтока экономическом центре Сиккима. Сингтам почти не отличается от городов Индии. Единственное его своеобразие — двухэтажные деревянные дома с широкими балконами. Когда мы пытались фотографировать обитателей города, женщины стыдливо закрывали лица, а некоторые даже бросались бежать. Но сиккимские дети столь же бесстрашны, как и все дети.

Дорога за Сингтамом похожа на нашу Военно-Грузинскую где-либо в районе Пассанаури, но более крута и петлиста, глубже ущелья. Пересекли десятки горных потоков, низвергавшихся водопадами вблизи шоссе. Из ущелий поднимался туман и дождем падал на вершины окрестных гор, блиставших под лучами солнца. Дымка окутывала деревья и кусты и делала все, что мы видели чуть поодаль, каким-то призрачным. Склоны гор покрыты густой растительностью, особенно много было рододендронов — не маленьких кустиков, а высоких тонких деревьев, усыпанных в это время года розовыми, бледно-фиолетовыми или ярко-желтыми цветами.

Нам довольно часто встречались автобусы и грузовые машины, но больше всего караванов вьючных мулов, груженных товарами из Тибета. Движение на этой дороге довольно оживленное, да это и понятно, если учесть, что железных дорог в Сиккиме нет, автомобильных очень мало и главные пути сообщения — вьючные тропы. По двум из этих троп: от перевала Нату Ла в город Гангток и перевала Джелап Ла в город Риши — шла вся торговля с Тибетом. Шоссе содержится в идеальном порядке дорожными рабочими — женщинами.

Рододендроны на склонах гор сменились десятиметровой стеной зарослей бамбука, которым все чаще приходилось расступаться перед террасами полей риса и маиса. Изредка попадались домишки, крытые соломой или железом. Наконец показался Гангток — двухэтажные, квадратной формы домики, чаще деревянные, разбежавшиеся по склону горы. Здесь находятся обе средние школы Сиккима — мужская и женская, больница на 64 койки (а всего в больницах Сиккима 86 коек), единственная в Сиккиме электростанция, дававшая энергию всего несколько часов в сутки. На вершинах двух холмов, господствующих над городом, — дворец махараджи и резиденция политического советника индийского правительства.

Нас разместили в здании Технического института (так называются здесь показательные мастерские местной промышленности — ткацкая, ковровая, столярная и др.). Встретили нас учащиеся мужской средней школы, которых сопровождал рослый тибетец — советник махараджи по вопросам образования. Позже приехали индийский политический советник А. Пант, диван (главный министр махараджи) Растомджи и другие гости. Приятной неожиданностью была встреча с сотрудником Индийского статистического института господином Роем, приехавшим в Сикким в командировку. Мы с удовольствием поговорили о Москве, где Рой был на математической конференции.

После краткого приветственного митинга нам показали сиккимские хроникальные фильмы. Разговорившись с киномехаником, я узнал, что он сам снимал фильмы и что он представляет в своем лице всю сиккимскую кинопромышленность — съемку и прокат. «Майселф из филмс дивижен» («Я сам являюсь департаментом кинохроники»), — оказал он гордо.

Фильмы были цветные, но немые, поэтому показ их сопровождался громкими пояснениями Панта. Затем он уступил место дивану, которому объяснять было удобнее: он сам был на многих кинокадрах. Пояснения слышала, однако, только часть зрителей. Фильмы демонстрировались для нас во дворе института, но у забора собралось чуть не все население Гангтока. Всем хотелось увидеть редкое зрелище — ведь в Сиккиме нет ни одного кинотеатра.

В первом фильме показывались виды Сиккима, во втором — ритуальные танцы и предшествовавшая им религиозная процессия, во главе которой ламы-монахи несли «секретные книги буддизма». Несли их, привязав за спиной: каждая «книжечка» весит около двух пудов. Третий фильм был посвящен сельскохозяйственной выставке, организованной в Гангтоке. Демонстрировался на ней главным образом мелкий рогатый скот. Были на выставке и развлечения: для взрослых — ужение бутылок, для детей — «чертово колесо» — четыре клети, сколоченные из грубых досок, но ребятишки были в восторге. После закрытия выставки за лучшие показатели выдавались премии и состоялся парад батальона войск.

На другой день с утра мы были приняты махараджей Сиккима. Во дворце все тибетское: архитектура, язык обитателей, картины-вышивки на стенах с различными сценками из легенд о Будде (так называемые «Двенадцать сцен жизни»). Но в стране, что гораздо важнее, все индийское — торговля, финансы, политика. При махарадже был совет, избранный в 1953 году и имевший право законодательной инициативы, но окончательное решение принадлежало махарадже. Махараджа же ни по одному важному вопросу не принимает решения без индийского политического советника.

Мы гуськом подходили к маленькому худому старику в коричневом шелковом тибетском халате и черных бархатных монгольских туфлях. Начальник нашего лагеря Чаттерджи представлял каждого из нас и называл страну, из которой прибыл тот или иной студент. Когда дошла очередь до меня и махараджа услышал: «Из Советского Союза» — он бросил на меня быстрый взгляд через толстые стекла очков и медленно протянул руку. Пока махараджа беседовал с Чаттерджи, а остальные пили чай на веранде, я отправился осматривать дворцовый монастырь.

Моим гидом оказался девятилетний внук махараджи. Монастырь был трехэтажным: на первом этаже находился храм, на втором хозяйственные помещения — дюжина лам занималась там сушкой, размалыванием и смешиванием лекарственных трав (это большой прогресс: раньше ламы ничего не делали, даже не мылись), на третьем размещались кельи.

Из дворца махараджи мы отправились осматривать дом правительства. Там я задержался в типографии, очень примитивной, с ручным набором и прокаткой валиком. Но в ней печатались государственные документы на тибетском, непальском и английском языках. Один из наборщиков предложил набрать мое имя. Я попросил: «Лучше наберите имя моей страны — СССР».

Об этом узнали все рабочие, и в наборе четырех букв на двух языках приняла живейшее участие вся типография — эти люди впервые видели советского человека. И можно ли было уйти, не ответив на их вопросы о Советском Союзе?

Вечером — прием у политического советника Панта. Он когда-то был верховным комиссаром (послом) Индии в Восточной Африке и узнал некоторых студентов-африканцев, так как сам направлял их на учебу в Индию. Поздоровавшись со мной, Пант рассказал, что встречался с А. А. Громыко и Г. Н. Зарубиным, когда участвовал в сессиях Генеральной Ассамблеи ООН в составе индийской делегации. Беседуя со студентами, Пант объяснил, что сношения Сиккима с внешним миром осуществляются только через посредство индийского правительства. Затем Пант рассказал о помощи, которую оказывает Индия в претворении в жизнь плана развития Сиккима 1955–1961 годов, и пошутил, что раз этот план семилетний, он лучше пятилетнего плана Индии. Почти половина капиталовложений — 10,8 млн. рупий из 22,5 млн. — направлялась на развитие транспорта и коммуникаций.

На приеме у Панта я познакомился с индийским советником по вопросам культуры в Сиккиме господином Сина. Мы оказались коллегами — его специальностью также была история Индии, и у нас нашлось много общих интересных тем. Сина привел довольно грустные данные об уровне культуры в Сиккиме: в школах учится меньше десятой части детей школьного возраста: большинство школ ютится в жалких помещениях и не имеет элементарного оборудования; только пятьдесят учителей обладают минимальной педагогической подготовкой; в стране не издается ни одной газеты и т. п. По плану развития Сиккима предусматривалось изъять из частных рук 53 начальные школы и ввести в них бесплатное обучение, а также открыть 25 новых школ. Но даже эти скромные мероприятия осуществить нелегко.

На следующий день отдельные группы студентов были приглашены на завтрак к высшим правительственным чиновникам. Я присоединился к группе, приглашенной к индийскому советнику по вопросам сельского хозяйства, в надежде узнать от него, как обстоят дела с сельским хозяйством. Хотя в Сиккиме с 1875 года добывается в небольших количествах медь и имеются залежи каменного угля, графита, гипса и других полезных ископаемых, экономика государства полностью определяется сельским хозяйством-Экспорт в Индию кардамона, апельсинов, картофеля и яблок приносит Сиккиму каждый год соответственно 3 млн., 1 млн. 400 тыс. и 100 тыс. рупий. Все другие культуры выращиваются только для потребления внутри страны. Особенность сельской жизни в Сиккиме — расселение хуторами. Средний размер земельного владения, по официальным данным, 4 гектара земли. От советника по сельскому хозяйству Нарасимхана я узнал, что в Сиккиме принят закон, запрещающий дробить земельные владения до размеров, меньших, чем 2,4 гектара.

Нарасимхан, по национальности телугу, окончил университет в Агре, в Индии, а докторскую степень получил в США, в Мичиганском университете.

…Будучи в Сиккиме, Местлер не расставался с книгой Фоско Мараини «Таинственный Тибет», изданной в Лондоне в 1952 году. Но Местлер проявлял к Тибету не только литературный интерес. Он пытался получить в Сиккиме разрешение на поездку до перевала Нату Ла на границе с Тибетом, но ему ответили, что иностранцам выезжать далее чем на шестнадцать километров от Гангтока можно только по специальному разрешению из Дели. Тогда Местлер отказался от поездки и заявил, что он останется на несколько дней в Гангтоке, затем поедет в Калимпонг, а в Дарджилинг больше не вернется.

Приемы, посещение школ, учреждений и монастырей, поездки за город, где мы побывали на полях и в деревенских домиках, бедных, но довольно чистых, прогулки по городу заполняли все время, и очень быстро наступил день отъезда. Накануне в средней школе ученики старших классов организовали концерт. Юноши и девушки Гангтока познакомили нас с сиккимскими, тибетскими и непальскими песнями й танцами. Затем на импровизированную сцену поднялись пять студентов из Кении и исполнили песню своей страны. Аплодисменты долго не смолкали. Это побудило студентов и из других стран показать свое искусство. Очень поздно по неосвещенным дорогам Гангтока мы возвратились домой и сразу улеглись спать.

Я долго не мог уснуть и вдруг услышал далекий звук скрипки, исполнявшей «Песнь индийского гостя» из оперы «Садко». Это было столь невероятным, что я сначала подумал, не галлюцинирую ли. Затем встал и отправился на поиски. Из крайней комнаты здания, в которой жил начальник нашего лагеря, был виден свет, и оттуда доносились звуки скрипки. Оказалось, что поздно вечером к нашему Чаттерджи заехал главный министр — диван, прихватив скрипку. На звуки ее собралась небольшая группа студентов, и диван с увлечением играл. Арию из оперы Римского-Корсакова сменили мелодии Брамса, Дебюсси, Штрауса. Когда гость хотел уже прощаться, студентка Рошан попросила сыграть Чайковского. Ей отказать диван не мог: как и Рошан, диван был парсом из Бомбея, откуда и был приглашен на службу в Сикким своим другом наследным принцем. Полились чистые звуки Чайковского, и, хотя «Концерт для скрипки с оркестром» исполнялся без оркестра, никто не был в претензии. Этот необычный концерт произвел на всех огромное впечатление. На меня же просто незабываемое: услышать Чайковского в Сиккиме! Меня захлестнул поток чувств и мыслей, и, засыпая, я думал, что сейчас уже недалек тот день, когда лучшие произведения человеческой культуры станут доступными народу и этого затерянного среди Гималайских гор маленького государства.

«ГОРОД-БАЗАР»

Утро нашего отъезда из Гангтока. Несмотря на ранний час и сильный дождь, проводить нас пришли все ученики средней школы. Юноши не скрывали зависти к уезжающим в «большой мир», записывали «на всякий случай» адреса и долго-долго махали вслед, пока автобусы не скрылись за дальним поворотом дороги. Обмениваясь впечатлениями о Сиккиме, мы и не заметили, как доехали до Тисты. За мостом через реку две дороги: налево широкая — в Калимпонг, направо узкая и более крутая — в Дарджилинг. Мы повернули налево и через десяток километров были уже в Калимпонге.

Город Калимпонг (в переводе «Совет королевских министров») вытянулся шестикилометровой змеей по гребню невысокого горного кряжа Деоло-Ринкингпонг. Расположенный у перекрестка автомобильных дорог — в Дарджилинг, аэропорт Багдогра (откуда меньше трех летных часов до Калькутты) и за границу — в Сикким, Тибет, Непал и Бутан, — Калимпонг стал крупнейшим транзитным центром торговли в Северо-Восточной Индии.

Если судить о Калимпонге по тому, что увидишь здесь в базарный день — среду или субботу, его можно назвать городом, построенным вокруг базара. Большинство коренного населения непальцы, но сейчас Калимпонг считается «самым космополитическим городом в Гималаях». И действительно, кого здесь только не встретишь: монголов и бирманцев, афганцев и европейцев, лепча и бутанцев, бенгальцев и пенджабцев. У непривычного человека голова идет кругом от калейдоскопа красочных одежд, многоязычного говора, разнообразия товаров и цен, запрашиваемых с европейцев (в каждом из них торговцам мерещился богатый американский турист). Наш приезд привлек, однако, внимание даже видавших всякий пришлый люд калим-понгцев: африканцы не часто посещают Калимпонг.

Больше всего приезжало в Калимпонг тибетцев. Северная часть базара даже называлась тибетской. Нам говорили, что особенно много тибетцев бывало зимой, когда один за другим приходили из Тибета караваны с шерстью. Ведь в сезон дождей шерсть не повезешь: впитывая влагу, она становится тяжелой и недоброкачественной, а в жару тибетцы не ехали потому, что предпочитали холод.

Зимний сезон открывался большой ярмаркой, которую устраивали ежегодно в первую неделю декабря. В это время в Калимпонг собирались не только жители окрестных районов и приезжавшие издалека купцы, погонщики караванов и ремесленники из горных деревушек, но и европейцы — владельцы чайных плантаций Дарджилинга и района Доартс. Плантаторов привлекала так называемая европейская неделя, заполненная пикниками, концертами, танцами и спортивными развлечениями.

И в остальное время европейцев здесь много. Калимпонг славится своим климатом (чуть жарче, чем в Дарджилинге, зато не бывает сильных туманов), хорошей питьевой водой, красивыми окрестностями, тибетской и непальской экзотикой. Ну, а раз много европейцев и еще больше «коснеющих в невежестве туземцев», то дохжен же кто-нибудь позаботиться о спасении их душ? Этим занимаются христианские миссии, которых, правда, меньше, чем в Дарджилинге, но и сам Калимпонг меньше. Здешним миссионерам принадлежат не только церкви, госпиталь и школы, но и мастерские по производству ковров, кожаных изделий и вышивок. В мастерских работают те ремесленники, которые вступили в «лоно христианской церкви».

Наше пребывание в Калимпонге было довольно коротким, а впечатления столь разнообразны, что мы начали осмысливать их, когда город-базар остался уже позади. Расположенный у стыка нескольких государств, город Калимпонг привлекал не только торговый люд. Премьер-министр Джавахарлал Неру, выступая как-то в парламенте, заявил: «Калимпонг часто называют городом шпионов… Один человек, кое-что знающий об этом и бывавший в Калимпонге, сказал мне — хотя, конечно, это был всего лишь словесный оборот, — что, вероятно, в Калимпонге больше шпионов, чем остальных жителей, вместе взятых. Это преувеличение, но в последнее время, в особенности в последние семь-восемь лет, он стал таковым».

СНОВА В ДАРДЖИЛИНГЕ

Последние дни в студенческом лагере. Начинаем готовиться к отъезду. А я пока читаю «Таинственный Тибет», книгу, с которой не расставался в свое время Местлер. Он оставил ее Чаттерджи для возвращения владельцу, а Чаттерджи любезно дал ее почитать мне, но услуга за услугу — я должен был отнести книгу владельцу — господину Гьяло Тонтупу в «Гималайский отель». В гостинице мне указали подъезд, который вел в апартаменты, занимаемые этим господином. На стук долго никто не откликался. Наконец вышел слуга и, узнав, что я принес книгу, взятую у Тонтупа, сказал, что его хозяин сейчас в Калимпюнге, где он проводит половину своего времени, так как у него — брата далай-ламы — есть там важные дела.

Так мне пришлось еще раз встретиться если не с Местлером, то с его тенью, уже после того как он сам покинул студенческий лагерь. На обратном пути из «Гималайского отеля» я невольно задумался над вопросом: ограничивались ли отношения Местлера с братом далай-ламы только чисто книжным интересом к Тибету?

Но вернемся опять в студенческий лагерь. Там меня ждало радостное известие: в Дарджилинг приехала группа советских ученых, совершающих поездку по Индии, — профессор ботаники М. С. Яковлев и специалисты по чаю доктор наук М. А. Бокучава и кандидат наук В. Я. Попов, Впервые за месяц я услышал русскую речь. Когда я представил товарищей начальнику лагеря, он был столь любезен, что пригласил их в ресторан «Глэнари» на банкет по случаю закрытия лагеря. Это событие было обставлено так торжественно, что на банкет приехал из Дели бывший тогда вице-президентом Индийского совета по культурным связям Хумаюн Кабир (ныне министр нефти и химии), а также прибыли представители городских властей Дарджилинга. «Отцом города» оказалась совсем юная выпускница Делийского университета Рома Мазумдар — факт совершенно невероятный в старой Индии и не столь распространенный в новой. Мисс Рома не только занимала высокий пост, но и обладала столь привлекательной внешностью, что многие студенты тут же потеряли голову и все остальное утратило для них интерес. Это чуть не испортило всю торжественность момента.

После ужина состоялся концерт, в котором приняли участие почти все присутствовавшие. Даже Кабир прочел свои стихи, а Яковлев — два стихотворения Лермонтова.

Закрывая студенческий лагерь, Хумаюн Кабир сказал, что прогресс науки, который сократил расстояния настолько, что Москва стала соседкой Нью-Йорка, требует сохранения мира на земле. Предметом особой заботы правительств, заключил свою речь Кабир, должно стать не сохранение «баланса сил» великих держав, а поддержание баланса дружбы всех народов.

После банкета Кабир пригласил советских ученых на правительственную виллу и долго беседовал с ними. Его особенно интересовала система преподавания естественных наук в университетах Советского Союза, где он побывал во главе деятелей просвещения Индии.

Закончился последний день в студенческом лагере. Проводить нас приехали Кабир и секретарь Индийского совета по культурным связям с зарубежными странами господин Кхан. До самого отхода поезда они разговаривали со студентами, выслушивали их пожелания. Вагончики поезда кто-то разукрасил цветами и лентами, и они стали казаться от этого еще более игрушечными.

Прощальный гудок. Каждый из уезжавших испытывал благодарность к индийскому правительству за этот лагерь дружбы. Каждый думал о том, что именно в дружбе разных народов залог мира на земле и счастья людей.

ВСТРЕЧИ С «ТИГРОМ СНЕГОВ»

На банкете в честь иностранных студентов и ученых в Дарджилинге мы обратили внимание на человека лет сорока в простом черном свитере. Он был невысок и строен, но в нем угадывалась недюжинная физическая сила. Темные глаза смотрели серьезно, даже чуть-чуть грустно. Но выражение лица менялось, когда его озаряла белозубая улыбка, такая простая и заразительная, что невольно хотелось улыбнуться в ответ. Это был Тенцинг Норгей — победитель Джомолунгмы. Нас познакомили, мы разговорились, и Тенцинг пригласил нас побывать у него дома.

Как известно, Джомолунгма — самая высокая (8848 метров) и труднодоступная горная вершина на земном шаре. Начиная с 1921 года предпринималось много попыток покорить ее, снаряжались большие и малые экспедиции. Так, в экспедиции 1922 года участвовало 13 англичан, 6 непальцев, больше 100 тибетцев-носильщиков. Еще многочисленнее была экспедиция 1936 года. А вот англичанин Морис Уилсон попытался овладеть вершиной в одиночку. Это, вероятно, единственный случай «религиозного альпинизма». Уилсон был одержим идеей (сформировавшейся не без влияния индийской философии йога) подняться на вершину Джомолунгмы в состоянии религиозного аффекта. Уилсон считал, что после трехнедельной голодовки он достигнет такого состояния, при котором освободится от телесных и духовных недугов и сможет наслаждаться полнотой физических и духовных сил. Тогда он покорит Джомолунгму, его идея восторжествует и будет воспринята всем миром. Уилсон, разумеется, не имел никакой альпинистской подготовки. Нетрудно догадаться, чем могла кончиться и закончилась такая попытка восхождения — Уилсон умер в своей палатке в 1934 году, отойдя недалеко от подножия горы.

Уилсон был не единственной жертвой Джомолунгмы: во время экспедиции 1922 пода погибло семь носильщиков, в 1924 году — два английских альпиниста, в 1936 году — носильщик и т. д.

Сын бедного скотовода из непальского племени шерпа Тенцинг начиная с 1935 года был участником всех экспедиций на Джомолунгму. Европейцы-альпинисты охотно брали носильщиками представителей племени шерпа, которые славились тем, что карабкались в горы с грузом в 35–40 килограммов, умели находить тропы, выбирать место для привала. В обязанность носильщиков входило также приготовление пищи для господ альпинистов, наблюдение за их снаряжением, забота об их комфорте. Они должны были облегчать восхождение белых господ и, рискуя жизнью, обеспечивать их безопасность, в случае же успеха их имена даже не были бы упомянуты. Тенцинг считает большим завоеванием то, что Гималайский клуб, главная альпинистская организация в Индии, с 1938 года учредил звание «тигров» и стал выдавать медали тем проводникам, которые достигли наибольшей высоты. Тенцинг был в числе первой группы проводников, получивших звание «тигров».

С 1939 года Тенцинг стал выполнять в экспедициях обязанности сирдара (бригадира носильщиков). Тенцинг мог теперь носить меньше груза, но в остальном его положение ничем не отличалось от положения других носильщиков. И, конечно, нельзя было и мечтать о том, чтобы из носильщика, слуги, стать полноправным членом экспедиции.

Но вот весной 1952 года руководитель швейцарской экспедиции доктор Висс-Дюнан пригласил Тенцинга принять участие в экспедиции на Джомолунгму не только как самого опытного сирдара, но и в качестве члена экспедиции. Случай небывалый, и сам Тенцинг объяснял его демократичностью швейцарцев. В швейцарской экспедиции осенью 1952 года (в это время года экспедиция на Джомолунгму проводилась впервые) Тенцинг снова участвовал не только как сирдар, но и как полноправный член экспедиции.

В 1953 году Тенцинга пригласил руководитель английской экспедиции полковник Джон Хаит. Поскольку Тенцинг уже был членом двух швейцарских экспедиций, пришлось и на этот раз предоставить ему те же права. Тенцинг уже седьмой раз участвует в попытках покорить Джомолунгму.

Из последнего перед вершиной лагеря было решена послать на штурм ее две группы, причем ставка делалась на то, что достигнет вершины первая группа — англичане Бурдилон и Эванс. Они должны были водрузить британский флаг на Джомолунгме как раз в день коронации королевы Елизаветы. Англичане потерпели неудачу и возвратились в лагерь, и тогда была послана резервная группа, состоявшая из новозеландца Хилари и Тенцинга, и 29 мая 1953 года Джомолунгма была наконец покорена.

К Тенцингу пришла шумная слава. Его осаждали полчища репортеров, король Непала (на территории которого находится Джомолунгма) вручил ему высшую награду государства. Тенцингу и другим членам экспедиции была устроена триумфальная поездка в Лондон, где они были приняты королевой, награждены орденами и т. п.

Но вскоре Тенцинг познал и горечь славы: какие-то подозрительные люди уговаривали его выступить с заявлением, что он гражданин Непала, а не Индии, и достиг вершины Джомолунгмы раньше Хилари. Тенцинг отказался, но его не оставляли в покое, от уговоров перешли к угрозам и чуть не довели его до сумасшествия, подсовывая на подпись различные бумажки, которых Тенцинг не мог прочесть.

Но самую горькую горечь почувствовал Тенцинг, когда узнал, что его товарищ по штурму Джомолунгмы Хилари вопреки фактам стал утверждать в печати, что без его помощи Тенцинг не достиг бы вершины, что на последние полтора десятка метров Хилари чуть ли не втянул Тенцинга.

Ограбить товарища, присвоить его деньги (или славу) — обыденное явление в мире капиталистического чистогана, но Тенцинг был потрясен предательством Хилари сильнее, чем попытками буржуазных журналистов сделать сенсацию из того, что Тенцинг якобы не первый вступил на вершину. Ведь когда они с Хилари, связанные одной веревкой, поднимались на Джомолунгму и помогали друг другу, Тенцинг меньше всего думал о том, кто будет «первый», а кто «второй».

Узнав все это из рассказа самого Тенцинга, а также бесед с индийцами, которые знали его, я понял, почему глаза Тенцинга бывают такими грустными.

Принял нас Тенцинг очень радушно в своем домике на окраине Дарджилинга. Домик прилепился к высокой скале так, что склон горы как бы образует одну из стен дома. Для того чтобы попасть в него, надо подняться по крутой лестнице к площадке у входа в дом. На стене — крупными буквами надпись: «29 мая 1953 года», а ниже барельеф с силуэтом горной вершины и перекрещенными ледорубами. В доме масса фотографий и снаряжение различных экспедиций, в которых участвовал Тенцинг, и нам казалось, что мы в музее альпинизма.

Перед нашим уходом Тенцинг познакомил нас с женой, сфотографировался с нами на память и подарил свою книгу «Человек Эвереста. Автобиография Тенцинга» (в русском издании она называется «Тигр снегов»). Мы тепло попрощались с Тенцингом, пожелали от всей души счастья ему и его семье, а он попросил нас передать привет советским альпинистам.

И вот 26 февраля 1963 года Тенцинг Норгей приехал в Советский Союз. Ему стали показывать достопримечательности Москвы и других городов, но, когда он узнал, что советские альпинисты заслуженные мастера спорта И. Кахиани и М. Сергиани, мастер спорта Г. Аграновский и другие собираются подниматься на Эльбрус, Тенцинг загорелся желанием принять участие в этом восхождении. Участники экспедиции собрались в альпинистском лагере Адыл-Су. Тенцинг в течение двух дней присматривался к своим новым товарищам, а также знакомился с работой лагеря и детской горнолыжной школы, катался на лыжах. Стояла прекрасная погода, и восхождение на Эльбрус началось. Поднялись до «Приюта 11» (высота 4200 метров), где должны были переночевать, чтобы с раннего утра пойти на штурм вершины. Но здесь старый Эльбрус решил доказать, что, за исключением высоты, он ни в чем не уступит Джомолунгме: поднялся такой ураганный ветер, что было бы безумием начинать штурм. Тенцинг и его спутники ждали день, ночь, еще день и ночь, но ветер и не думал стихать. Альпинистам ничего не оставалось, как двинуться в обратный путь.

Перед отъездом на родину Тенцинг на один день — 17 марта — прилетел в Москву, и мы снова встретились, вспоминали наши встречи в Дарджилинге. Тенцинг рассказывал о своих впечатлениях от пребывания в СССР. Из городов, которые повидал Тенцинг, ему больше всего понравился Ленинград. «Ташкент тоже хорош, но там очень жарко», — пожаловался Тенцинг, как бы оправдывая свое второе имя — «тигр снегов». На вопрос об Анг Лахму (жене) он ответил, что она, конечно, будет очень рада его возвращению, даже без победы над Эльбрусом, обрадуется и подарку, который он ей везет, русскому самовару. Ну, а сам Тенцинг? — Разумеется, неудачей на Эльбрусе он расстроен, но не собирается сдаваться. «Ну что ж, — говорит он на прощание, — теперь есть веская причина снова приехать в Советский Союз, может быть, даже будущим летом».

ПЕШКОМ ПО ИНДИЙСКИМ ДЕРЕВНЯМ

Индийские газеты то и дело печатают сообщения об Ачарье Винобе Бхаве: всех интересует, что он говорит и даже что «думает» о том или ином вопросе, волнующем индийскую общественность. Газета «Хинду» как-то информировала читателей, что министр обороны Индии приезжал в Мангалор для встречи с Винобой и обсуждал с ним проблемы разоружения и мира. Вслед за ним Винобу посетил в Майсуре Джавахарлал Неру. Месяцем позже газета «Хиндустан тайме» сообщила, что президент Индии проехал на автомобиле более сорока километров, чтобы встретиться в Винобой, и беседовал с ним более двух часов. Другая газета опубликовала речь Винобы, в которой высказывалось требование о том, чтобы правительство Индии расследовало обвинение в коррупции, выдвинутое против некоторых министров.

Кто же такой Виноба, если с ним приезжают советоваться руководящие деятели Индии? Председатель правящей в Индии партии Национальный конгресс назвал его на конференции- в Канчипураме в числе трех величайших последователей Ганди. По словам председателя, Виноба «взял на себя задачу установления нового порядка в индийском обществе».

Некоторые иностранные наблюдатели считают, что в Индии только премьер-министр Джавахарлал Неру популярнее Винобы. И действительно, портреты Винобы висят в хижинах миллионов индийских крестьян рядом с изображениями наиболее почитаемых богов: Кришны, играющего на флейте, Ганеша — божества с головой слона и бога-обезьяны Ханумана.

Чем же Виноба завоевал такую популярность и почему многие индийские крестьяне уповают на него, как на бога?

Виноба — инициатор движения за добровольное пожертвование земель. Аграрный вопрос в Индии — одна из самых трудных и острых проблем, оставшихся в наследство от английских колонизаторов. С ней связаны судьбы сотен миллионов людей. Без ее решения невозможно обеспечить страну продовольствием и сельскохозяйственным сырьем, улучшить положение широких народных масс, развить промышленность, преодолеть культурную отсталость.

Вскоре после того как Индия завоевала политическую независимость, во всех штатах были разработаны, а к весне 1957 года и проведены аграрные реформы. Эти реформы укрепили экономические позиции зажиточных крестьян, ликвидировали многочисленных посредников в получении земельной ренты и облегчили развитие капитализма в сельском хозяйстве, но не решили вопроса о наделении землей безземельных и малоземельных крестьян. Земля продолжает концентрироваться в руках крупных владельцев. Напомним, что в 1951 году индийские помещики, составлявшие 2 процента сельского населения, владели 70 процентами всей обрабатываемой земли; в 1957 же году 5 процентам сельского населения принадлежало более трети земли, а двум третям крестьян — менее 15 процентов.

Вековечные чаяния крестьян о земле не сбылись. И вот, когда реформы еще только начали проводиться в жизнь, гандист Виноба выступив с призывом разрешить земельную проблему методами «ненасилия и умиротворения»; он начал уговаривать помещиков выделить часть земли в дар безземельным крестьянам, у которых стал собирать заявки на землю.

Виноба Бхаве (Ачарья — почетный титул, означающий «наставник») родился в 1895 году в деревне Ган-года в Западной Индии в семье маратхского брахмана, владельца красильной мастерской. После окончания технического колледжа в городе Ахмадабаде Виноба отправился изучать санскрит и теологию в город Бенарес. В 1916 году Виноба впервые встретился с М. К. Ганди, стал его верным учеником и последователем и вскоре вступил в созданную Ганди из его ближайших сподвижников трудовую общину. В 1932 году за участие в объявленной Ганди кампании «гражданского неповиновения» английским властям Виноба был арестован. Позже его арестовывали еще несколько раз, и он провел в тюрьмах около двух лет.

После завоевания Индией политической независимости Виноба сначала не играл видной роли в политической жизни страны. В апреле 1951 года он обратился к помещикам области Телингана княжества Хайдарабад, охваченного в то время крестьянским восстанием, с предложением пожертвовать часть земли безземельным крестьянам. Виноба обходил деревни Телинганы и убеждал помещиков выделить крестьянам землю: «иначе они сами ее отберут или это сделает правительство, проводя аграрные реформы». В короткий срок Виноба собрал 35 тыс. акров земли. Даже сам низам — хайдарабадский монарх, которого считали одним из самых богатых и в го же время самых скупых людей на свете, — выделил какое-то количество земли (ни низам, ни Виноба никому не говорили, сколько именно). Так зародилось движение бхудан (бхуми на хинди означает «земля», дан — «дар»). Виноба не скрывал, что он противопоставляет это движение революционным методам борьбы за землю.

Премьер-министр Неру, узнав об успешном начале движения бхудан, пригласил Винобу в Дели. Он предложил послать за Винобой самолет, но тот ответил, что пойдет в столицу, как всегда, пешком. Путь в Дели — около тысячи трехсот километров — занял у Винобы два месяца, причем этот пеший переход был организован как триумфальный марш. В каждой деревне воздвигались украшенные пальмовыми листьями арки, собирались толпы людей. В самом центре Дели для Винобы была построена бамбуковая хижина. Туда приезжали министры и глава правительства, лидеры всех политических партий и члены Национальной плановой комиссии и часами беседовали с Винобой. Тогдашний президент республики Р. Прасад предложил Винобе взять из его поместья в Бихаре столько земли, сколько он сочтет нужным.

После одиннадцати дней пребывания в Дели Виноба покинул столицу. С тех пор он ходит из деревни в деревню (а их в Индии более 550 тыс.), собирая земельные пожертвования. Сначала Виноба проходил в среднем 30 километров в день, а после малярии, перенесенной в 1953 году (у постели больного собрались лучшие врачи, посланные центральным правительством и правительствами шести штатов), сократил это расстояние вдвое. Сам Виноба считает, что, собрав 50 млн. акров земли, он сможет обеспечить каждого безземельного крестьянина. Как бы то ни было, во втором пятилетием плане Индии (апрель 1956 года — март 1961 года) признавалось, что за годы первого пятилетнего плана «мало было сделано в интересах безземельных сельскохозяйственных рабочих», подчеркивалось значение бхудан для наделения их землей и не намечалось каких-либо других мер.

Не удивительно, что, зная все это о движении бхудан и его вдохновителе Винобе, я загорелся желанием встретиться с Винобой, походить с ним по индийским деревням, узнать его как человека и политического деятеля, увидеть на практике методы и формы движения, расспросить, каковы его результаты и перспективы. Это желание усиленно подогревали и мои индийские друзья, многие из которых утверждали, что движение бхудан может решить проблему безземелья крестьян: «Вы не знаете Индии: сила религии и религиозного фанатизма здесь колоссальна, а ведь Виноба говорит с народом от имени бога».

Идея встречи с Винобой не выходила у меня из головы, но как ее осуществить? Попробуй встретиться с человеком, который ходит по деревням огромной страны, вдали от так называемых цивилизованных мест, причем если узнаешь из газет, где он был вчера, то только ему известно, где он будет завтра. Недели бежали за неделями, заканчивался октябрь, уже приближался день отъезда из Индии, а я так и не мог придумать, как же увидеться с Винобой.

И вдруг мне повезло. Одна из газет сообщила, что 29 октября в умкуре состоится конференция местного общества содействия распространению языка хинди, на которой будет председательствовать Виноба. Тумкур? На карте он не значился. Мне удалось установить, что этот городок находится где-то около Бангалура в штате Майсур. На рассвете следующего дня я прилетел в Бангалур, откуда местным поездом добрался до маленькой станции в нескольких километрах от районного центра Тумкура.

Хотя конференция должна была открыться вечером, во дворе женской средней школы, украшенной гирляндами зелени, с утра толпились люди. Говорили, что Виноба уже здесь и скоро будет беседовать с представителями местной интеллигенции. В самой большой комнате школы расселись на полу собравшиеся со всей округи учителя, врачи, адвокаты, торговцы. В конце комнаты — подмостки, обтянутые холстом.

Наконец появился Виноба — щупленький старичок с реденькой бородкой, в очках. На нем было покрывало из хлопчатобумажной ткани, на ногах сандалии. Сопровождавшие Винобу молодые люди помогли ему взобраться на подмостки и усадили на подушку. Виноба обвел собравшихся острым взглядом и начал речь на хинди. Для тех, кто не понимал этого языка (в штате Майсур распространен язык каннада), были розданы листовки с отпечатанным на ротаторе английским текстом. Говорил Виноба глуховатым ровным голосом, ни разу не повысив его на протяжении всей речи.

Смысл ее сводился к следующему: раньше он, Виноба, обращался только к сельским хозяевам, так как считал, что они «составляют позвоночный столб страны». Сейчас он осознал важную роль адвокатов, врачей и торговцев и хотел бы, чтобы и они поняли значение его движения и приняли в нем участие. «Из двадцати миллионов населения штата Майсур грамотных двадцать процентов, а для движения бхудан оказалось трудным найти хотя бы двести работников, которые полностью посвятили бы себя этой деятельности», — жаловался Виноба.

Речь была выслушана со вниманием, но вопросов и выступлений не последовало. Слушатели стали расходиться, а Виноба начал говорить о чем-то со своими секретарями. Через одного из них я передал Винобе просьбу уделить мне время для беседы. Оказалось, что в этот день, как и обычно, немало людей, приезжавших подчас издалека, жаждало говорить с Винобой.

Первым к нему обратился очень худой, интеллигентный на вид человек, еще молодой, но уже с сединой в черных как смоль волосах. Как выяснилось, это был секретарь Бангалурокого совета мира Н. С. Рананаван, который приехал, чтобы пригласить Винобу на конференцию сторонников мира штата Майсур. Затем учитель, создавший в деревне Нанда школу философии из двадцати пяти человек, обсуждал с Винобой возможность участия его школы в движении бхудан.

Потом бедно одетый человек со странным блеском в глазах (голод или безумие? — подумал я) обратился к Винобе с просьбой поддержать одно из его изобретений — шрифт, «который можно выучить за один час». Когда Виноба отказал в помощи, «изобретатель» прибег к крайнему средству — заявил, что он врач и его имя, Мурти, знают многие, так как он вылечил более двадцати человек, болевших проказой. Он стал просить Винобу поручить ему лечение его брата, болеющего, как он слышал, этой страшной болезнью. Виноба вышел из себя и уже без той кротости в голосе, с какой говорил до этого, отказался продолжать разговор.

Наступила моя очередь, причем в обстановке, не благоприятствовавшей задушевной беседе. Назвав себя, я попросил Винобу помочь мне понять некоторые вопросы движения бхудан. Прежде всего я поинтересовался, почему распределенной земли почти в пять раз меньше по- жертвованной. Виноба ответил, что распределение земли требует большой армии работников, собрать которых не так-то легко. Мне хотелось еще спросить, почему собирает земельные дары один Виноба, а для их распределения требуется «целая армия», кто пользуется землей, полученной в качестве пожертвований еще несколько лет назад и до сих пор не распределенной, и т. д. Но не успел я раскрыть рот, как Виноба заявил, что готов ответить на мои вопросы, но не намерен вступать в дискуссию по каждому из них.

Я спросил тогда, можно ли верить газетам, которые утверждают, что в первые годы движения бхудан во всех областях, за исключением Телинганы, землю жертвовали не помещики, а сами бедные крестьяне, помещики же начали пожертвования только тогда, когда им стали угрожать земельные реформы? Ответ Винобы был предельно лаконичным: «Те и другие».

После этого я попросил Винобу объяснить методы движения грамдан. Эта новая форма движения — передача земли во владение всей деревни — интересовала меня больше всего, так как в отличие от бхудан объективно подрывала частную собственность на землю. Вместо ответа Виноба велел секретарю принести его брошюру «От бхудан к грамдан» (она только что вышла из печати) и подарил ее мне.

Хотелось мне побеседовать с Винобой и о движении сампаттидан (денежных пожертвованиях, предназначенных на покупку инвентаря и семян для крестьян-бедняков) и многом, многом другом, но беседа как-то не клеилась. Может быть, Виноба еще не пришел в себя после разговора с Мурти (я заметил, что он посмотрел поверх очков на Мурти, как ни в чем не бывало усевшегося в сторонке), может, он устал или был нездоров, да мало ли что может быть! Поэтому я попросил разрешения принять участие в походе Винобы на следующий день, надеясь втайне, что, настроение его улучшится и он будет словоохотливее. Услышав эту просьбу, Виноба размяк и согласился.

К четырем часам дня двор школы был до отказа заполнен людьми, они сидели на земле вплотную друг к другу. Впереди было сооружено нечто вроде летней эстрады, увитой банановыми листьями, установлены два микрофона. Начались выступления местных поэтов. Один за другим они подходили к микрофону и пели свои стихи о бхудан и Винобе. В пять часов появился Виноба. Его усадили, обложили подушками, укутали ноги теплой кашмирской шалью, и он быстро, не тратя слов на поздравления, стал вручать грамоты за успехи в изучении хинди учащимся местной школы, сначала девочкам, затем мальчикам. В течение четверти часа процедура вручения наград была закончена, и Виноба начал речь. На этот раз переводчик, стоявший у микрофона, фразу за фразой переводил речь Винобы с хинди на каннада.

Виноба говорил, что земля дана богом, так же как воздух и вода, и никто не должен заявлять: «она моя». Земельную проблему, как и международные проблемы, надо решать на основе любви, а не страха. Виноба рассказал притчу о том, как один человек попросил бога дать такую силу его рукам, чтобы сгорало все, к чему бы они ни прикоснулись. Обретя такую силу, этот человек прикоснулся к дому своего соседа-врага и сжег его. Видя это, бог явился к человеку в образе столь прекрасной женщины, что тот немедленно в нее влюбился. Она же не разрешила дотрагиваться до себя, пока он не совершит омовения. Выкупавшись, он прикоснулся к своим волосам, чтобы стряхнуть воду, и тут же сгорел. Так и атомная война может принести победу, которой никто не сможет воспользоваться, так как вся жизнь на земле будет уничтожена. Политика на острие ножа чревата такой опасностью.

Затем Виноба остановился на пользе изучения языка хинди: знать родной язык и общеиндийский — хинди — это все равно что смотреть двумя глазами; тот, кто отказывается изучать хинди, предпочитает быть одноглазым. В заключение Виноба вернулся к вопросу о земле и сказал, что для ее перераспределения ему нужны работники.

Речь Винобы продолжалась около часа. Кончив говорить, Виноба спел стих молитвы, а затем предложил пять минут подумать молча. Воцарилось молчание.

После этого Виноба ушел, народ стал расходиться, но некоторые задержались, беседуя между собой. Я подошел к ближайшей группе. Все сочувственно слушали изможденного крестьянина в набедренной повязке. Смысл того, что он с жаром говорил, перевел мне учитель из Нанда, оказавшийся рядом: «В его деревне пожертвован один акр земли, а безземельных крестьян двадцать. Кому из них дать этот единственный акр?» Затем учитель стал расспрашивать меня о жизни в СССР и советских спутниках. Уже прощаясь, он пригласил приехать в Нанда: «Всем: очень интересно будет вас послушать, вы же познакомитесь с хорошими людьми».

Увлекшись беседой, я и не заметил, как наступила ночь. В одной из комнат школы устраивались на ночлег участники завтрашнего похода. Секретарь Винобы Гаруд Шарма дал Mine соломенную циновку и указал место на полу. Неподалеку укладывался японец, которого называли Гопал-бхаи (Гопал — индусское имя, бхаи — «брат»). Оказывается, он ходит с Винобой уже около четырех лет и сейчас ведет большую работу по сампаттидан. Шарма обратил мое внимание также на студента по имени Кути, который собрал к приходу Винобы в Тумкур около двух тысяч рупий пожертвований. О себе Шарма сказал, что он секретарь Винобы в его походе по штату Майсур, ходит с ним по штату уже два месяца, а предстоит ходить еще четыре. Шарма рассказал также, что у Винобы есть еще три секретаря по зонам: один — в Бенаресе, другой — в Ориссе, третий — в Южной Индии. Третьего секретаря зовут Вибаласвами, и он участвует в этом походе.

Изрядно померзнув и немало подивившись на соседей, которые спокойно спали, хотя и привыкли к жаре., я без труда проснулся в три часа ночи, когда все стали подниматься. Через полчаса участники похода собрались в комнате, где днем Виноба беседовал с тумкурской интеллигенцией. Сначала несколько человек вместе с Винобой читали нараспев молитвы. Затем все начали петь какой-то очень мелодичный гимн (как оказалось, девятнадцатую шлоку — двустишие из «Бхагавадгиты» — «Песни господней»), потом другой, в котором слышались маршевые нотки (в переводе с санскрита он называется примерно так: «Моление о всеобщем действии во спасение»). Это моление в полутемной комнате (единственная керосиновая лампа была завешена газетой) и хоровое пение создавали у собравшихся в поход соответствующее настроение.

Вещи участников похода незадолго до выхода были отправлены на грузовой машине, а имущество Винобы — на джипе (на машинах надпись большими белыми буквами по-английски: бхудан). Автомашины и микрофоны свидетельствовали о том, что Виноба не чурается техники.

Вышли ровно в четыре часа. Впереди шагал человек с фонарем. За ним, метрах в десяти, шел Виноба в сопровождении двух телохранителей и Махадеви Тай. В ее обязанность входит пробовать пищу, приготовленную для Винобы (у него язва желудка, он ест только молочную пищу, не употребляет соли и перца). Метрах в пяти сзади двигались остальные 29 участников похода и человек сорок представителей населения Тумкура, провожавших Винобу до ближайшего населенного пункта. Колонну замыкали трое полицейских, которые вели свои велосипеды.

Шли молча. Очень редко кто-либо перебрасывался словами с соседом, и то вполголоса. Это молчание в колон-гуе, уходящей в темную ночь, какие бывают только в тропиках, должно было вселить в участников похода и провожавших чувство отрешенности от всего земного. Примерно через час увидели на дороге толпу ожидавших людей — дошли до какой-то деревушки. Остановились на пять минут. Виноба произнес краткую речь о том, что земля должна принадлежать всем и каждая здешняя женщина обязана считать себя матерью всех детей деревни. Затем пошли дальше. Не знаю, почему Виноба не задержался в этой деревне: может, здесь не у кого было просить земельные пожертвования?

Скоро начало светать. Через час сделали привал и расселись на пригорке вблизи дороги. Виноба прочел молитву, а затем минут пятнадцать читал вслух стихи из книжки Пурондара Даса — поэта из народа каннада. Выяснилось, что Виноба не очень хорошо говорит на этом языке, но прекрасно читает и понимает. Как мне успел сообщить Гаруд Шарма (он называл меня «товарищ», видимо, он знал, что такое обращение принято в Советском Союзе), Виноба владеет многими языками: хинди, урду, маратхским, гуджерати, бенгали, телугу, малаялам, персидским, английским, немного знает китайский и японский.

Когда тронулись дальше, я обратился к Винобе с просьбой продолжить нашу беседу. Он кивнул головой, и я пошел рядом. И вот что рассказал Виноба. Поисками решения земельной проблемы он занимается с тех пор, когда работал среди беженцев из районов, отошедших к Пакистану. Это было в первые месяцы после расчленения Индии англичанами в 1947 году. Особенно бедствовали «неприкасаемые», хотя они и не потеряли, как другие, своих земель в Пакистане: им нечего было терять. Винобе удалось договориться с правительством провинции Пенджаб о наделении их какими-то участками земли, и он объявил об этом на большом молитвенном собрании. Но вскоре правительство отказалось от своего обещания, заявив, что не хватает земли даже для тех, кто имел земельные владения в Пакистане. Можно представить настроение людей, когда у них отняли единственное, что они имели, — право надеяться!. Они хотели выступить против правительства, но Виноба удержал их, пообещав найти другой выход. На идею бхудан навело Винобу крестьянское восстание в Телингане.

Виноба говорил, а мне ничего не оставалось, как почтительно слушать; тем более что я имел уже возможность убедиться, как ему надоело отвечать на вопросы. Этого нельзя сказать об отношении Винобы к самой идее: она давно захватила его полностью, ею он жил и о ней мог говорить бесконечно.

После Телинганы следующий шаг в развитии движения бхудан был сделан в штате Уттар-Прадеш, где Винобе удалось собрать полмиллиона акров земли. Затем Виноба поставил своей задачей получить шестую часть обрабатываемых земель в Бихаре, чтобы наделить здесь всех безземельных. И что же? Дарителей оказалось даже больше, чем он предполагал. Это вдохновило Винобу начать в Ориссе движение грамдан — убеждать людей, что частной собственности на землю не должно быть и земли хватит на всех.

«Это не я выдумал: так говорили все великие мыслители прошлого. Ваш Толстой, — напомнил Виноба, — более шестидесяти лет назад проповедовал, что собственность на землю аморальна».

«Если в каждой деревне поймут, что надо жить одной семьей, и каждый ее житель будет думать о благе остальных, если все будут трудиться сообща, как пять пальцев на руке, воцарятся равенство и счастье. Такая деревня, а затем уезд, округ станут ячейками «сарводайа (государства всеобщего благосостояния)», — чувствовалось, что Виноба одержим этой идеей.

Здесь мне впервые удалось вставить вопрос: «Может быть, более быстрый путь — установить законом максимальные размеры земельного владения с распределением излишков земли среди безземельных?» Виноба ответил, что, когда он соберет хотя бы половину намеченного им количества земли, возможно, возникнет благоприятная атмосфера для соответствующего законодательства; по его мнению, предложение о «потолке» земельных владений не может помочь решению проблемы и начинать надо с революции в умах и сердцах людей, а не в социально-экономических отношениях.

Впереди показалась деревня Голахари — цель похода в этот день. Перед зеленой аркой по обеим сторонам-дороги выстроились мальчики и девочки, а дальше толпились крестьяне, которых успел собрать секретарь Винобы Вибаласвами, выезжавший вперед на джипе с громкоговорителем. Виноба произнес трехминутную речь о принципах грамдан и призвал крестьян быть застрельщиками движения. Собравшиеся ответили троекратным возгласом: «Сант Виноба — джи ки джай!» («Да здравствует святой Виноба!»)

В восемь часов участников похода ждал завтрак — рисовый плов с топленым маслом на банановых листьях вместо тарелок и по стакану молока, в двенадцать дня и в шесть часов вечера для них были приготовлены обед и ужин — и все за счет деревни.

Распорядок дня был обычным. В десять утра чтение «Бхагавадгиты» (или «Рамаяны»), Все собрались в комнате Винобы. Он читал, сидя на подушке за низеньким столиком, стоявшим перед его кроватью. На столике кроме нескольких книг — вырезанные из слоновой кости фигурки трех обезьянок: одна закрывает рот, другая — уши, третья — глаза (фигурки олицетворяют индусский идеал поведения женщины — нема, глуха и слепа). После обеда отдых. С трех часов Виноба беседовал с представителями деревни (очевидно, обсуждались вопросы участия крестьян в движении), а остальные занимались ручным прядением. В пять началось собрание жителей деревни, на котором Виноба обратился к крестьянам с речью. Она была очень похожа на произнесенную на конференции, но на этот раз Виноба сделал упор на то, как должен относиться каждый житель деревни к своим ближним. Затем один из крестьян заявил, что все односельчане решили участвовать в движении и передать свои земли Винобе. Но как это было сказано! В каждом слове так и звучало: «Труднее, чем сейчас, наверное, не будет».

После собрания Виноба работал над предисловием к книге «Гита правачан» («Комментарии к Гите»), которая готовилась к изданию. Ко мне подошел Шарма и от имени Винобы предложил походить с ним несколько месяцев и помочь ему в изучении русского языка. Пришлось с сожалением отказаться, так как истекал срок моей командировки.

В три часа ночи все поднялись на молитву и через час вышли в следующую деревню — Малясандра. Этот день, как две капли воды, походил на предыдущий.

В конце дня я пришел к Винобе попрощаться, поблагодарил его за беседы и приглашение, объяснив еще раз причину отказа. Виноба сказал, что будет рад, если я снова приеду к нему, и подарил мне свою брошюру «Сарводайа и коммунизм». (В ней на том основании, что марксизм по-разному, в зависимости от конкретных условий, применялся в России и других странах, выражалась надежда, что индийские коммунисты учтут традиции своей страны, в том числе принцип ахимсы — «ненасилия», и тогда «коммунизм станет ненасильственным» и будет частью движения к сарводайа.)

Добираясь до ближайшей железнодорожной станции, я продолжал думать о Винобе и его движении. Преданность Винобы идее бхудан и его самопожертвование поразительны. И все же это движение не может помочь разрешению аграрного вопроса в Индии. После завершения аграрных реформ земельные пожертвования почти прекратились: если на 31 декабря 1956 года Виноба собрал, по официальным данным, 4265 тыс. акров земли, то к 30 ноября 1959 года количество собранной земли возросло лишь до 4410 тыс. акров.

Более того, земельные пожертвования, собранные Винобой, не смогли сколько-нибудь заметно облегчить положение многих миллионов безземельных крестьян — на 30 ноября 1959 года была распределена всего 841 тысяча акров. Бихарская газета «Раштрвачи» как-то писала: «С начала движения бхудан в Бихаре прошло около полутора лет. В течение этого периода Виноба-джи обошел почти все округа. Было объявлено, что он получил 1,8 млн. акров земли. Но она либо не является пахотной, либо пожертвована людьми, которые не имели на это законного права. Поэтому такая земля не может никоим образом помочь разрешению земельной проблемы».

Сам Виноба признавал, что ему известны многочисленные случаи даров несуществующих земель. Однажды работники бхудан отправились распределять участок земли в пятьсот акров, пожертвованный одним помещиком в Телингане, но не смогли найти и следа этой земли.

Не получило широкого развития и движение грамдан: к концу 1959 года деревень, жители которых согласились с принципом владения землей всей деревней, было 4565.

Именно бесперспективность движения бхудан побудила Винобу изобрести «новейшие» формы движения: сампаттидан, о которой уже упоминалось, буддхидан («пожертвование профессиональных знаний»), шрамадан («пожертвование труда»), дживандам («пожертвование жизни»).

Движение бхудан, не разрешая земельной проблемы, вселяет иллюзии в то, что сбудутся вековечные чаяния крестьян о земле, и отвлекает их от борьбы. Поэтому независимо от добрых намерений самого Винобы возглавляемое им движение объективно наносит вред индийскому народу.

ПЯТЬСОТ ЛЕТ СПУСТЯ

В 1466 году из Твери отплыл с товарами на Восток купец Афанасий Никитин. Мы не знаем, сколько ему было лет и была ли у него семья; не знаем и многого другого из биографии этого отважного человека. Но известно, что после ряда злоключений в пути (в низовьях Волги Никитина ограбили, на Каспии он едва избежал кораблекрушения и т. п.) он пересек весь Иран с севера на юг, на утлом суденышке переплыл Аравийское море и весной 1469 года достиг берегов Индии. Это случилось еще до того, как португальский мореплаватель Васко да Гама «открыл» морской путь в Индию[2], а генуэзец Колумб — Америку.

Первый индийский город, который увидел Никитин, был Камбай (ныне Камбей), в то время один из важнейших городов Гуджарата. Никитин так описывает этот город: «Камбай — пристань всему Индийскому (Аравийскому) морю, и товар в нем, все делают алачи (род ткани), да пестряди (ткань из пестрых ниток), да киндяки (набойчатая ткань), да делают краску индиго; в нем же родится лакх (лек), сердолик и соль».

Никитин поплыл вдоль побережья Индостана на юг, высадился в Чауле, отправился в глубь страны и в сентябре 1469 года добрался до Бидара — столицы государства Бахмамиев. После распада державы делийских султанов на рубеже XIV–XV веков оно было самым могущественным мусульманским государством Индии.

Бидар, по описанию Никитина, был великим городом, и людей в нем жило много. «В султанов дворец ведет семеро ворот, а в воротах сидит по сто сторожей, да по сто писцов — кафиров: одни записывают, кто войдет, другие — кто выйдет; чужестранцев же во дворец не пускают. А дворец его очень красив, всюду резьба да золото, и последний камень вырезан и очень красиво расписан золотом; да во дворце же резные сосуды». Но наблюдательный путешественник за этой восточной помпезностью сумел увидеть, в какой нищете живет простой народ, и отметил: «Земля весьма многолюдна: сельские люди очень бедны, а бояре богаты и роскошны».

Открытая русская душа и искренние симпатии к индийскому народу снискали Никитину дружбу многих индийцев. Они не стали «таиться ни в чем, ни в еде, ни в торговле, ни в молитве, ни в иных вещах, жен своих также не скрывали».

Афанасий Никитин оказался не только первым русским путешественником, который посетил Индию, но и первым европейцем, изучившим индийскую культуру и обычаи, описавшим Индию того времени и жизнь ее народа.

Из Бидара Никитин ездил в Парвату, Виджаянагар, Райчур и другие места Южной Индии. Он полюбил страну и ее народ, и все-таки его стала одолевать тоска по родине.

Пробыв в Бидаре около полутора лет, русский путешественник стал собираться в обратный путь (всего в Индии он провел почти три года). И снова начались тяготы долгого пути через моря, пустыни, горы и степи. В конце 1472 года, не дойдя до Смоленска. Никитин умер, так и не вернувшись в родную Тверь.

История смелых землепроходцев и открывателей новых земель мало знает столь великих научных подвигов, какой совершил Никитин «хожением за три моря».

Для изучающих историю Индии большой интерес представляют те записи Никитина, в которых он рассказал о войнах Бахманийского государства. Во время пребывания Никитина в Индии бахманийские армии предприняли три похода: на Конкан (в 1469 году), Виджаянагар (в 1470 году) и в Ориссу (в 1471 году). Никитин сообщает о том, что эти грабительские походы, обогащавшие мусульманских завоевателей, причиняли огромный урон — уничтожались сотни селений, вытаптывались посевы, разрушались оросительные каналы. Как известно, все это в конце XV века привело к распаду Бахманийского государства.

Проходили столетия — одних завоевателей сменяли другие, и не было, казалось, конца страданиям индийского народа. Доведенный до отчаяния, он не раз поднимался на борьбу против иностранных угнетателей, но только к середине нынешнего века — в 1947 году — добился политической независимости. Перед Индией наконец открылись пути к возрождению экономики и культуры.

Но у народа княжества Хайдарабад, на территории которого находился город Бидар, поначалу судьба складывалась иначе. Дело в том, что в Индии существовало 562 княжества разных размеров. Так, территория княжества Лава в Раджастане не насчитывала даже пятидесяти квадратных километров; самое же большое княжество Хайдарабад равнялось Италии. Различаясь по размерам и степени зависимости от Англии, каждое индийское княжество представляло пережиток самого мрачного средневековья и оплот британского господства над Индией. Занимая почти половину территории страны, княжества выглядели на карте, как пораженные проказой участки тела Индии.

Уходя из Индии, английские колонизаторы предоставили князьям право войти в состав Индийского Союза или Пакистана либо сохранить прежние отношения с Англией. Под давлением снизу (народа) и сверху (центрального индийского правительства) все княжества на территории Индийского Союза постепенно были ликвидированы. Бывшие князья превратились в пенсионеров, получающих, правда, тысячи и даже миллионы рупий в год.

В то же время низам (государь) Хайдарабада объявил о «независимости» княжества, причем получил солидную поддержку английских империалистов. Но планы превращения Хайдарабада в опорный пункт Англии в самом сердце Индии были сорваны. В результате крестьянского восстания в восточной части княжества, в области Телингана, возник «освобожденный район»: там были изгнаны помещики, уничтожена власть низама и созданы народные комитеты управления. Народная милиция отбивала атаки войск низама и мусульманских добровольцев — разакаров. Разакары у захваченных в плен повстанцев и даже подозреваемых в сочувствии к ним отрезали носы, выкалывали глаза, однако никакими жестокими мерами восстание подавить не удавалось.

Для «установления мира и порядка» в Хайдарабад в сентябре 1948 года были введены индийские войска, но партизанские бои в Телингане продолжались вплоть до осени 1951 года. Борьба против власти низама, за хлеб и землю переплеталась здесь с борьбой народа андхра за создание своего национального штата.

Смерть одного из старейших деятелей этого движения, Поти Срирамул}, в декабре 1952 года на пятьдесят восьмой день голодовки протеста побудила правительство создать комиссию по реорганизации административного деления Индии. В октябре 1956 года были созданы национальные штаты. Районы бывшего княжества Хайдарабад, населенные народами андхра, каннада и маратхами, влились в соответствующие национальные штаты, а город Хайдарабад стал столицей штата Андхра.

Так последние остатки прежнего деления на княжества были ликвидированы, и о них в Хайдарабаде напоминают только дворец низама и пышное здание верховного суда. Зато появилось немало ростков новой Индии. Низам, возводя здание университета «Османия», чтобы прослыть «просвещенным монархом», и предполагать не мог, что там будут готовить специалистов для демократической Индии и создадут отделение русского языка.

…Последние дни моего пребывания в Индии. На знакомство с Хайдарабадом остается ничтожно мало времени, хотя сон сведен к минимуму. Но как можно не побывать в Бидаре — всего в ста тридцати километрах к северо-западу от Хайдарабада, можно ли покинуть Индию, не увидев того места, где жил Афанасий Никитин?

Отправляюсь автобусом по шоссейной дороге, соединяющей Хайдарабад с Шолапуром — городом текстильщиков, вошедшим в историю после восстания в 1930 году. В тот год 8 мая полиция открыла огонь по участникам антианглийской демонстрации. Пятеро убитых, более ста раненых, в том числе много детей, — за этот «подвиг» полицейские удостоились поздравительной телеграммы английского вице-короля. Но на этот раз телеграмма не опоздала, как это чаще всего случается, а пришла преждевременно. Шолапурские рабочие подняли восстание и установили в городе революционную власть, которая продержалась неделю. Восстание было подавлено, но оно вызвало движение солидарности в различных районах Индии.

Коротаю время в пути, беседуя с. шофером. Он рассказывает, что 400 тыс. рабочих автодорожного транспорта — один из наиболее эксплуатируемых отрядов индийского рабочего класса. Рабочая неделя длится 54 часа, а зарплата — всего от 40 до 60 рупий. Эта сумма слишком мала, чтобы содержать семью. Нет никакой уверенности в завтрашнем дне, социальное страхование отсутствует, к тому же многие рабочие даже после десятка лет службы считаются «временными». Но сейчас организованность рабочих растет: созданы две национальные федерации моторного транспорта; одна объединяет работников частного, а вторая — государственного автотранспорта. Рост забастовочного движения уже заставил назначить несколько комиссий для обследования положения рабочих.

Но вот сотня километров позади. Проехали город Захирабад, похожий на сотни других индийских городов. С магистрального шоссе сворачиваем вправо. У поворота — барачного типа дом с вывеской «Королевский отель», но меня уже не удивляют пышные названия самых убогих индийских гостиниц.

Последние десятки километров напряженно жду, когда же покажется Бидар. Может быть, поэтому я и не заметил, как автобус въехал в улицу небольшого городка. Оказалось, что это и есть Бидар. На одной из улиц — здание медресе (духовного училища), которое считается индийскими историками самым значительным архитектурным сооружением султанской династии, правившей в то время, когда в Бидаре жил Афанасий Никитин, Строилось здание на средства Махмуд Гаван Мелик ат-Туджара (Никитин называет его «Меликтучар боярин») — первого сановника бахманийского султана. Он указывает, что во время только одного похода под предводительством Махмуд Гавана были взяты два города, пленены семь князей и разграблена их казна, «а другого товара его рать захватила без числа». Далее Никитин рассказывает, что три других военачальника взяли три больших города и «каменья всякого дорогого огромное количество, и все то каменье, да яхонты, да алмазы скупили для Меликтучара; он запретил мастерам продавать их купцам, которые пришли в Бидар…». Почему бы Махмуд Гавану, в руки которого попала такая добыча, и не воздвигнуть здание медресе для увековечения памяти о себе?

В трехэтажном здании медресе размещалась библиотека, содержавшая богатую коллекцию рукописей, лекционные залы и мечеть, а также жилые, помещения для преподавателей и студентов. Изящные минареты, из которых сохранился только один, были украшены великолепным орнаментом. Строительство медресе было закончено в 1472 году, т. е. в год отъезда Никитина из Индии.

После захвата Бидара войсками индусских князей здание медресе использовалось… под пороховой склад. Не удивительно, что большая часть его была разрушена при взрыве. Недавно были проведены восстановительные работы, и зданию постарались придать первоначальный вид.

Большое сходство медресе с обсерваторией Улуг Бека в узбекском городе Самарканде наводит на мысль, что медресе в Бидаре строилось также по проекту персидско-таджикских архитекторов.

На окраине Бидара — полуразрушенные крепостные стены, которые и сейчас производят внушительное впечатление. Река, омывающая подножие стен, делала их когда-то неприступными. На одной из стен крепости — огромная пушка, но, очевидно, во времена Никитина ее не было, так как пушки чугунного литья появились столетием позже. В восточную часть крепости, где был «султанов двор», ведут трое ворот (раньше их было семь), и там руины нескольких дворцов.

Сторож, охранявший эти памятники архитектуры, с удовольствием вооружился длинной пищалью времен Афанасия Никитина, встал у старых пушечных ядер и сфотографировался на фоне развалин дворца, поразившего своим великолепием Афанасия Никитина. Рядом с развалинами — колонны реставрированной мечети. Мечеть имеет девятнадцать арочных входов, внутри — восемьдесят круглых колонн, поддерживающих своды, а на крыше — восемьдесят четыре небольших купола.

Лучше других зданий в Бидарской крепости сохранился Цветной дворец, предназначенный для иностранных гостей и построенный шахом Али Баридом, правившим в Бидаре в 1542–1579 годах. Поражает своими размерами гробница этого шаха вблизи города.

Но самая большая и пышная из всех гробниц бахманийских султанов и членов их семей — гробница султана Ахмад Шаха, перенесшего в 1442 году столицу государства из Гульбарги в Бидар. Гробница расписана изнутри фресками в персидском стиле: на темно-синем и красном полях выделяются золотые буквы. Основная надпись в переводе с персидского звучит так:

Когда бы ни почувствовал сердечную боль.

Лекарство у меня такое:

Чаша игристого вина —

И упиваюсь по капле блаженством.

Уезжал я из Бидара по железной дороге. Насмотревшись на гробницы всех этих султанов и шахов, я сначала очень удивился тому, что никто из служащих маленькой станции Мохаммад-абад-Бидар — ни ее начальник, ни полицейский, ни носильщик — не знает об Афанасии Никитине. Но зато каждый из них, даже неграмотный носильщик, слышал о Бхилаи, о строящемся там с помощью СССР металлургическом комбинате. Бхилайский металлургический комбинат дает миллион тонн стали в год. Наряду с выпуском продукции ведутся работы по расширению завода в два с половиной раза.

И так не только в Бхилаи. Одним из ведущих промышленных центров становится Дургапур, где с помощью советских друзей строится государственный завод горношахтного оборудования. А всего несколько лет назад Дургапур был маленькой деревушкой, затерянной в джунглях в двухстах километрах к западу от Калькутты. Крупные электростанции в Нейвели и Бхакра, два больших нефтеперегонных завода — всего 32 промышленных объекта сооружаются в Индии с помощью Советского Союза.

Немало советских специалистов принимало участие в строительстве Бомбейского технологического института. Этот институт, расположенный на берегу живописного озера Поваи, вблизи Бомбея, — одно из крупнейших учебных заведений Индии. Сейчас там обучается свыше тысячи студентов, а скоро их-число возрастет вдвое. В оснащенных новейшим советским оборудованием лабораториях не только готовятся индийские инженеры, но и ведется научно-исследовательская работа, растут столь необходимые Индии научные кадры. В институте работает около двадцати советских профессоров и преподавателей.

Мы не знаем, с какими товарами отправился в далекую Индию Никитин, но в то время из Твери обычно вывозили пеньку, сало и меха. Сейчас из нашей страны в Индию направляется современное промышленное оборудование и другие машины. Вносят свою лепту и калининские труженики — потомки Никитина: вагоностроительный завод посылает концевые краны; механический завод — щипальные машины для шерстоткацкой промышленности, Кашинский завод — электроаппаратуру.

То, что ближайшая к Бхилаи железнодорожная станция называлась «Друг» еще задолго до того, как туда приехали советские друзья и стали выгружать привезенное в Индию оборудование, конечно, случайное созвучие индийского названия с русским словом. Но то, что сейчас, через пятьсот лет после того, как Афанасий Никитин завещал дружбу к индийскому народу, советские люди построили недалеко от Бидара первоклассное металлургическое предприятие, — не случайность.

Не случайно и то, что английская и западногерманские фирмы, строившие металлургические заводы в Дургапуре и Руркеле, по темпам и качеству работ намного отстали от советских строителей. Это подорвало монополию Запада на технический опыт и кредиты для экономического развития Индии и произвело такое впечатление на молодые страны Азии и Африки, что западногерманский журнал «Дер Шпигель» сравнил поражение в Руркеле с поражением германской армии в великой битве на Волге.

«Помощь», используемая США и другими западными странами для давления на индийское правительство в интересах Запада и экономического и политического проникновения в Индию, дорого обходится ее народу. Недавно индийский еженедельник «Блитц» писал: «К настоящему времени Советский Союз предоставил Индии на выгодных условиях помощь в размере 3800 млн. рупий из расчета 2–2,5 процента годовых. Разительным контрастом этому является помощь Запада, которая предоставляется из расчета 5–6 процентов годовых».

Значение дружеской помощи Советского Союза для укрепления экономической независимости страны все лучше понимают широкие массы индийского народа.

Сейчас носильщик со станции Бидар, наверняка не знающий, что первым индийским городом, который увидел Никитин, был Камбей, уже, вероятно, слышал об открытии там с помощью советских специалистов богатого месторождения нефти, о государственной показательной ферме в Суратгархе, о постройке завода тяжелого машиностроения в Ранчи и о других добрых делах советских друзей.

Все эти символы советской дружбы в Индии — маяки счастья ее народа.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Дома-боты в Сринагаре

Галантерейный магазин на лодке-шикаре

Леди предпочитает ездить на людях…

Студентки университета спешат на занятия

Житель Ладакха

Непалец из Дарджилинга

Кашмирская женщина, открывшая лицо

Носильщицы из племени шерпа

Сиккимский пограничник

Сборщица чая

Состоятельный сиккимец

У входа во дворец махараджи Сиккима

Министр Хумаюн Кабир беседует с группой студентов

Советские ученые в гостях у победителя Джомолунгмы Тенцинга

Виноба Бхаве за рабочим столом

«Королевский отель» по дороге в Бидар

Улица Бидара

Медресе (духовное училище), построенное в Бидаре в 1472 году

Бидарская крепость

На фоне развалин дворца в Бидаре…

Мавзолей Али Барид Шаха

Цветной дворец в Бидаре

Строительство металлургического завода в Бхилаи

INFO

Насенко, Юрий Петрович

В стороне от туристских дорог (По Индии)

М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1964. - 70 стр. с илл. («Путешествия по странам Востока»).

Юрий Петрович Насенко

В СТОРОНЕ ОТ ТУРИСТСКИХ ДОРОГ (по Индии)

Утверждено к печати

Редакционным советом востоковедной литературы

при Отделении исторические наук АН СССР

Редактор Т. М. Швецова

Художник И. Р. Бескин

Технический редактор Э. Ш. Я ловская

Корректоры Е. X. Мамиконян и Г. А. Невелева

Сдано в набор 22/II 1964 г. Подписано к печати 30/IV 1964 г. А-06528. Формат 81x108 1/32. Печ. Л. 1,75+0,75 вкл. Усл. печ. л. 4,1. Уч. изд. л. 3,82.

Тираж 40 000 экз. Зак. 421. Цена 18 коп.

Главная редакция восточной литературы

издательства «Наука»

Москва, Центр, Армянский пер., 2

Типография издательства «Наука».

Москва К-45, Б. Кисельный пер, 4.

…………………..

FB2 — mefysto, 2022

Примечания

1

«Миссия дружбы», вып. первый, М., 1956, стр. 157.

2

Известно, что экспедицию Васко да Гамы провел в Индию прославленный арабский лоцман Ахмад ибн Маджид, рекомендованный Васко да Гаме королем государства Маланди.

Content

Ю. П. НАСЕНКО
В СТОРОНЕ ОТ ТУРИСТСКИХ ДОРОГ
(ПО ИНДИИ)

В КАШМИРСКОЙ ДОЛИНЕ

ПО СОСЕДСТВУ С ТИБЕТОМ

ВСТРЕЧИ С «ТИГРОМ СНЕГОВ»

ПЕШКОМ ПО ИНДИЙСКИМ ДЕРЕВНЯМ

ПЯТЬСОТ ЛЕТ СПУСТЯ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

INFO

Примечания