И. КУРЕНКОВ

«Черная смерть»

*

Ответственный редактор

проф. Б. Д. Петров

Индекс 5–1/1057–65

М. ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА».

Главная редакция восточной литературы, 1965

ПРЕДИСЛОВИЕ

В 1910–1911 годах в Маньчжурии началась эпидемия страшной болезни — чумы, — унесшая до ста тысяч человеческих жизней. Она привела бы и к гораздо большему числу жертв. Население Маньчжурии, в особенности трудящиеся-китайцы, влачившие исключительно тяжелое существование, было по существу обречено на полное вымирание. Представители правящей маньчжурской династии отказались как либо помочь пострадавшим.

Трудно сказать, что могло случиться дальше. Но здесь на помощь пришли русские врачи. Известный русский эпидемиолог Даниил Кириллович Заболотный вместе с большим отрядом врачей и студентов-медиков отправился в Маньчжурию. Многие из них не вернулись. Они заразились чумой и погибли, отдав жизнь за дружественный народ.

К сожалению, об этом героическом подвиге русских врачей почти ничего не написано. И вот врач-эпидемиолог Иван Куренков, встретившись с одной из участниц борьбы с чумой, доктором Б. М. Паллон-Бутовсксй, заинтересовался этим эпизодом из жизни русских медиков. По рассказам Б. М. Паллон и материалам о противочумной экспедиции, обнаруженным им в архивах, он и написал настоящую книгу.

В книге показаны ход развития эпидемии, беспомощность властей и населения, огромная опасность распространения эпидемии, сложная обстановка, в которой приходилось действовать участникам этой героической борьбы. Профессор Заболотный и его помощники — русские врачи и студенты — выдержали суровый экзамен. Они не растерялись, не спасовали перед трудностями и сумели преградить путь чуме.

В эпилоге книги рассказывается о судьбе профессора Заболотного, который с первых же дней Великой Октябрьской социалистической революции стал на сторону Советской власти.

Читатель откроет для себя в этой книге малоизвестную страницу истории отечественной культуры и науки, узнает о бескорыстной помощи великого русского народа своим восточным соседям.

Проф. Б. Д. Петров

ОТ АВТОРА

В начале 1961 года я получил письмо, в котором сообщалось, что в Томске живет одна из участниц борьбы с тяжелейшей эпидемией чумы в Маньчжурии в 1910–1911 годах, Беатриса Михайловна Паллон-Бутовская.

Меня, как врача-эпидемиолога и журналиста, заинтересовало это письмо, и я пошел по его следам.

Беатриса Михайловна, несмотря на свои восемьдесят лет, ведет активную общественную работу в Томском доме ученых. Она охотно поделилась со мной своими воспоминаниями. Ее муж Михаил Константинович Бутовский, видный ученый, профессор Томского медицинского института, умер в 1939 году. Будучи студентом, он вместе со своими друзьями — студентами медицинского факультета Томского университета и студентом Новороссийского университета[1] Львом Васильевичем Громашевским — также участвовал в борьбе с эпидемией чумы. Руководил экспедицией знаменитый русский ученый Даниил Кириллович Заболотный.

Тяжелейшая эпидемия легочной чумы из Маньчжурии рвалась в Забайкалье, в Европу, но была остановлена в своем страшном шествии горсточкой самоотверженных людей, чьи имена здесь сохранены полностью.

Многочисленные беседы с Беатрисой Михайловной и материалы по маньчжурской эпидемии чумы, изученные мною в архивах и в Томской университетской библиотеке, легли в основу этой книги.

I

В один из сумрачных осенних дней 1910 года, когда ветер срывал с деревьев пожелтевшие листья, в город пришла тревожная весть: в Маньчжурии чума.

Студент медицинского факультета Томского императорского университета Михаил Бутовский узнал об этом, проходя но Почтамтской улице. Постояв в раздумье у собора, он торопливо зашагал к дому, в малонаселенную часть города, которая называлась Заистоком.

Бутовский вошел в ветхую избенку, где он и его сокурсники снимали комнату.

В доме никого не было. Только книги, разбросанные как попало, карандаши да развешанная на стульях одежда — обычный беспорядок мужской холостяцкой квартиры. Нет, сейчас невозможно оставаться одному, надо узнать все точно. И он отправился в университет.

Чума… Не раз приходилось Бутовскому слышать это короткое злое слово на профессорских лекциях, но сейчас оно приобрело какой-то особенный смысл. Правда, давно миновало время, когда «черная смерть» беспрепятственно бродила по земхе, но нет еще у человека полной власти над ней…

Бутовский пересек Московский тракт и, поднявшись на крутой холм, увидел университетскую рощу в поредевшем, но еще пестром лиственном наряде. В просветы меж деревьев виднелись метеорологические вышки, здание анатомического театра. Вот и оранжерея — место студенческих веселых прогулок. Но все это, такое знакомое, теперь не радовало его.

В большой аудитории факультетских клиник было необычно шумно. Студенты ожесточенно спорили.

— А если эго выдумка? Чья-то фантазия?

Бутовский узнал голос Льва Беляева. Этот молодой человек, всех заражавший своей веселой энергией, был его близким другом.

— Не может быть! — возражали ему. — Кухтеринский приказчик только что вернулся из Харбина. Он видел трупы.

— Ну и что? — настаивал Беляев. — Откуда он знает, что они чумные? Аможет, это какая-нибудь «бери-бери»?..

Появление профессора Курлова несколько охладило возбужденную молодежь.

Профессор быстро прошел к кафедре, поднялся на нее и поднял руку. Стало тихо.

— Господа!.. — начал Курлов. — Вероятно, вы уже слышали, что в Маньчжурии вспыхнула эпидемия легочной чумы. Нас ждут там. Я полагаю, что в скором времени туда направится профессор Даниил Кириллович Заболотный…

Профессор Л. К. Заболотный

Бутовский жадно ловил каждое слово. Ему казалось, что вот сейчас произойдет что-то очень важное. И он даже сам не заметил, как громко и отчетливо сказал.

— Я готов ехать!

Это прозвучало как сигнал. Со всех сторон поднялись руки.

— И я!

— Я тоже!

Курлов был растроган. Он верил этим юным сердцам Но в срочной телеграмме из Харбина было сказано: направить десять старшекурсников, а тут вот сколько желающих….

Решили провести жеребьевку. Бутовский тянул первым. На мгновение замерло сердце. И вот — желанное «да» на белом квадратике.

Беляев осторожно опустил руку в фуражку и вытянул «нет».

— Но я все равно поеду! — решительно заявил он.

Когда жеребьевка окончилась, Бутовский подошел к Курлову.

— У меня к вам один вопрос, профессор. Мне неясно, почему чума чаще всего вспыхивает именно на Востоке?

Курлов задумался.

— Да, неясно… Пока известно одно: переносчики чумы — крысы и блохи. А вот где таится чума в межэпидемический период, — неведомо. Даниил Кириллович Заболотный, о коем я говорил, еще несколько лет назад выдвинул гипотезу о связи «тарбаганьей» болезни на Дальнем Востоке с чумой, то есть как бы открыл чуму в природе. Однако другие полагают, что хранителями чумных бактерий в период между эпидемиями являются захороненные трупы. Ведь в Маньчжурии небольшие вспышки чумы повторяются довольно регулярно. Но все это еще неясно, многое неясно….

II

В далекое прошлое уходит история чумы.

Подобно урагану, проносилась она по странам Азии, Африки и Европы, опустошая города и села.

В VI веке чума приобрела пандемическое[2] распространение и длилась пятьдесят лет, поразив многие страны. В историю она вошла под названием «юстиниановой чумы», так как началась при императоре Юстиниане и особенно свирепствовала в Восточно-Римской (Византийской) империи.

Бесконечные походы варваров на Рим и борьба Восточно-Римской империи против отдельных княжеств на Западе создали невыносимо тяжелые экономические условия в этих странах и подготовили почву для распространения «моровой болезни».

Вторая пандемия чумы разразилась в XIV веке в Европе, Азии и на северном побережье Африки. Тогда и была она названа «черной смертью».

В конце XVIII столетия началась третья пандемия чумы.

В 1894 году на острове Гонконг японский врач-бактериолог Китазато и французский ученый, ассистент Пастера, Иерсен нашли и описали чумного микроба. Возбудитель чумы, был обнаружен в трупах крыс.

В начале XX века началась тяжелейшая эпидемия легочной чумы в Маньчжурии.

Эпидемии чумы вызывали вспышки массового религиозного фанатизма. Особенно ярко это проявлялось в Европе. В церковную казну рекой лились приношения. Средневековая инквизиция, проповедуя непротивление злу, извлекала из «черной смерти» политическую выгоду, стараясь укрепить свое уже начинавшее колебаться положение.

В Никоновской летописи об эпидемии чумы говорится: «Той зимы бысть мор велик в Пскове… и езди владыка Иван в Псков и молитвою его нереста мор».

Постепенно на Руси начали складываться методы активных действий против «моровой болезни». Уже в XIV столетии наряду с безотлагательной уборкой и захоронением трупов применялись такие защитительные меры, как карантины, заставы на дорогах. В 1566 году новгородцы плотным кольцом оцепили свой великий град, прервав всякие сношения с псковитянами, «а которые люди побегаша из града и тех людей беглецов имаша и жгоша».

В 1654 году «черная смерть» навестила Москву и скосила более половины ее населения. В Пскове, Глухове Белозерске, Смоленске, Новгороде и Киеве население вымерло почти полностью. «Только выйдоша из града Смоленска пять человек, град затвориша».

Крупные эпидемии и пандемии отображались в народном эпосе и фольклоре. О трагических бедствиях, постигших человечество, повествовал в поэме «О природе вещей» древнейший философ и поэт Лукреций Кар.

Ярко рассказал об эпидемии чумы Боккаччо в «Декамероне»:

«В лето от воплощения сына Божия тысяча триста сорок восьмое, в красе итальянских городов, славном городе Флоренции случился чумной мор. Народ бедный, да и среднего достатка, имел самую жалкую участь; заболевали они тысячами и почти все сплошь умирали… Их не сопровождали ни свечи, ни рыдания, ни люди, собравшиеся отдать последний долг усопшему. Дошло, наконец, до того, что мертвый человек стал пользоваться отнюдь не большим вниманием, чем издохшая коза. При громадном наплыве мертвых тел на церковных кладбищах стало не хватать земли, так что нечего было и думать, что по исконному обычаю каждый покойник имел особую могилу. Поэтому на переполненных кладбищах рыли огромные ямы, в которые и валили трупы целыми сотнями, как тюки товаров на торговом судне, пересыпая их землей, пока ямы не наполнялись до верха…»

«Черной смерти» посвятил гениальные строки А. С. Пушкин:

…Царица грозная, Чума,

Теперь идет на нас сама

И льстится жатвою богатой;

К нам в окошко день и ночь

Стучит могильною лопатой…

Что делать нам? и чем помочь?..

В 1784 году, за сто десять лет до того, как Китазато и Иерсен открыли возбудителя чумы, русский ученый Самойлович (Данила Самойлович Сущинский) — коллежский советник, доктор медицины, член многих иностранных академий — делал попытки проникнуть при помощи примитивного микроскопа в тайны «язвенного яду». Он был убежден, что чуму порождают какие-то не видимые глазу существа, а не «мистические миазмы», как утверждали западные схоласты.

Из-за несовершенства микроскопов того времени Самойловичу не удалось доказать, что чума вызывается «неким особливым и совсем отменным существом», но его предположения о живой природе чумной заразы полностью подтвердились позднее.

В мировой микробиологии в одном ряду с именами Луи Пастера и Роберта Коха стоит имя Ильи Ильича Мечникова. Лауреат Нобелевской премии, один из основоположников современной медицины, учитель многих поколений микробиологов, Мечников создал гениальное учение об иммунитете человека к инфекционным болезням.

Преследования царского правительства вынудили Мечникова уехать во Францию в Институт Пастера.

Нельзя забывать и о профессоре Григории Николаевиче Минхе, который установил, что бубонная и легочная чума — лишь разные формы одной болезни и что бубонная чума легко переходит в легочную, а последняя неизлечима и крайне заразна.

Велики заслуги и одного из учеников И. И. Мечникова — Владимира Аароновича Хавкина, воспитанника Новороссийского университета. На одной из улиц Бомбея помещается хорошо известный не только в Индии, но и далеко за ее пределами Бактериологический институт имени Владимира Хавкина. Этот институт сыграл огромную роль в научных изысканиях и практической борьбе с чумой в Индии.

Основатель и руководитель этого института доктор Хавкин, народоволец, изгнанный из пределов России, нашел противочумную вакцину и решил проверить, вызывает ли убитая вакцина иммунитет. Он испытал на себе действие чумного яда. Напрасно его ближайший помощник Сюрвайер предупреждал его о смертельном риске подобного опыта. Хавкин был непоколебим — ведь речь шла о создании вакцины для прививок миллионам людей.

Учеником Мечникова был также Даниил Кириллович Заболотный.

III

Весь город провожал студентов-добровольцев. Газеты пестрели напутствиями: «Счастливого пути, патриоты! Ждем вас победителями!». В уличных витринах были выставлены фотографии отъезжавших. На улице их узнавали прохожие, вездесущие мальчишки стайками гонялись за ними.

Перед самым отъездом в актовом зале университета собрались профессора и студенты. Собрание открыл Курлов. Он призвал студентов отдать все силы борьбе с «черной смертью» и остановить ее страшное шествие.

Добровольцы уезжали утром следующего дня. В разношерстной толпе провожавших то и дело мелькала курловская бородка. Профессор был обвешан свертками, словно рождественский дед.

— Я вам, господа, подарочки купил! На дорогу. Берегите, берегите себя! И помните: погибнуть — не доблесть, надо победить!

Раздался свисток. Заиграл духовой оркестр. Под звуки походного марша поезд медленно тронулся в путь.

Прощай, Томск!

Мерно стучат колеса. Каждый по-своему переживает отъезд: одни молчат, другие что-то насвистывают, третьи перекладывают вещи….

Стоя у окна, Бутовский смотрит, как навстречу бегут ели, кедры и пихты, припорошенные первым снежком.

В сутолоке сборов он забыл о своих близких, а теперь перед ним возникла опрятная комнатка матери, старинный киот, перед которым всегда теплился огонек лампады…

Бутовский родился в семье сельского священника. Он успешно закончил курс духовной семинарии, отлично сдал выпускные экзамены. Но никто не подозревал, что он знаком с трудами Чернышевского, Белинского, Герцена, Писарева, увлекается естественными науками. Нет, юношу не прельщала духовная академия, о которой мечтал отец.

Отвлеченной, далекой от действительности была семинарская наука. А за толстыми стенами семинарии кипела жизнь, никак не походившая на то, о чем говорилось в пожелтевших от времени богословских трактатах.

Миша твердо заявил отцу:

— Хочу в Томский университет. Не калечить людей, а лечить.

IV

Около Красноярска студенты увидели первый эшелон с беженцами из Маньчжурии. В Иркутске встретили второй. Перрон был заполнен людьми, вырвавшимися из когтей «черной смерти».

— Вы в Харбин?! Да ведь там чума!..

Ранним теплым утром первого декабря питомцы Томского университета прибыли в Харбин.

Выйдя на безлюдную привокзальную площадь, Бутовский сделал первую запись в карманной книжечке: «Не опасность пугает нас, — нет, а серьезность положения и недостаточность нашей подготовки: ведь мы еще не врачи…».

Студентов поселили в небольшом двухэтажном здании с протекающей крышей и выбитыми стеклами. Углы мрачных и холодных комнат были затканы паутиной.

— Средств нет, господа. Борьба с чумой находится еще в стадии организации… — оправдывался сопровождавший группу представитель Китайско-Восточной железной дороги. — Ежели вам не угодно тут, я доложу управляющему дороги…

— Да, да, сделайте одолжение! — оборвал его Бутовский и обернулся к товарищам. — А пока засучивайте рукава, будем наводить порядок!

Б. М. Паллон и М. К. Бутовский

В тот же день в их так называемой штаб-квартире появился неожиданный гость.

— Честь имею представиться! Доктор Михель, тоже сегодня приехал. Меня зовут Владимир Мартынович, — продолжал он, осматриваясь. — …Не очень уютно, но ничего. И я живу тут неподалеку. Вам, разумеется, интересно, что делается в городе? Вечером совещание, там все и узнаем. А пока, господа, предлагаю пройтись по улицам, посмотреть….

Харбин в то время был еще совсем молод. Центральную часть города занимал Новый Харбин, население которого составляли главным образом европейцы. Большие каменные дома принадлежали богатым купцам и чиновникам Китайско-Восточной железной дороги.

В китайской части Харбина — Городе-Пристани — поражала вопиющая нищета. Здесь в приземистых, саманного типа, постройках — фанзах — ютилась беднота, нещадно эксплуатируемая иностранными промышленниками. Почти все окна в фанзах были заклеены промасленной бумагой, сквозь которую едва пробивался свет. Еще более безотрадную картину представляла восточная часть города — Старый Харбин и пригород Модягоу. Слепленные из самана или дощатые мазанки жались одна к другой, образуя косые переулки.

Изредка встречались обитатели этих трущоб-китайцы — в изодранных халатах и матерчатых тапочках, пугливо поглядывавшие на студентов.

«Боятся, видимо, облавы, — подумал Бутовский. — Какая безысходная нищета!..»

Вечером студентов представили помощнику главного врача КВЖД доктору Хмара-Борщевскому и члену Противочумного бюро доктору Богуцкому.

От них студенты узнали, что город оцеплен солдатами карантинной стражи, повсюду создаются обсервационные пункты, но эпидемия тем не менее разрастается.

V

Из Петербурга ожидали профессора Даниила Кирилловича Заболотного. Особенно волновались студенты: еще бы, работать под руководством знаменитого ученого!

Рассказывали, что Заболотный родился в бедной крестьянской семье на Украине. Смышленого хлопца взял к себе на воспитание дядя по матери — Макар Суляк, который преподавал естествознание в одной из одесских гимназий. Он и обучил племянника грамоте, открыл перед ним удивительные тайны природы.

Блестяще окончив гимназию и два факультета — естественный в Новороссийском университете и медицинский в Киевском, — Даниил Кириллович в тридцать два года стал профессором и вскоре приобрел мировую известность.

Передовая часть русского общества того времени проявляла большой интерес к естествознанию. Именно в естественных науках прогрессивные ученые видели ту силу, которая способна в наибольшей степени содействовать воспитанию материалистического мировоззрения и тем самым помогать в борьбе за демократизацию России.

Микробиология в то время переживала период бурного расцвета. Благодаря классическим работам Пастера, Мечникова, Коха создавались научные основы борьбы с заразными болезнями. Рождалась новая наука — эпидемиология. Ее основоположник — профессор Заболотный.

Сколько дорог прошел Заболотный, исследуя чуму в Китае, Монголии, Индии, Аравии, Месопотамии!.. Русские экспедиции обычно бывали немногочисленны: три-четыре человека. Примитивное оборудование перевозилось караванными путями по диким степям и знойным пустыням.

В Харбин с Заболотным приехали всего несколько человек: царское правительство было не очень-то щедро.

Бутовский давно мечтал о встрече с прославленным ученым. И вот она наконец состоялась.

Подошел курьерский поезд, и из вагона, у которого собралась толпа встречающих, вышел высокий человек в простеньком пальто с начинающей седеть бородкой. Пробираясь сквозь толпу, Заболотный коротко и весело отвечал на приветствия.

Он обменялся крепким рукопожатием с Хмара-Борщевским, Богуцким и заведующим чумной больницей доктором Хавкиным (однофамильцем знаменитого ученого).

— Это — студенты Томского университета и Петербургской военно-медицинской академии, — представил Хмара-Борщевский. — Добровольцы!

— Да тут целая армия! — воскликнул профессор, с интересом разглядывая молодежь. Увидев студента в форме Военно-медицинской академии, Мамонтова, обрадовался.

— И вы здесь, Илюша? Ну, против таких хлопцев чуме никак не устоять!

Все улыбнулись этой веселой шутке.

— После обеда вместе со студентами ждите меня в противочумном пункте! — сказал он Богуцкому. Затем повернулся к Хмара-Борщевскому: — Я думаю, первый шаг навстречу «черной смерти» мы сделаем вместе со студентами.

— Я полагаю, что вы не ошибетесь, Даниил Кириллович, делая ставку на молодежь, на рядовых бойцов…

Окинув еще раз взглядом свое «войско», Заболотный вместе с Хмара-Борщевским направился в управление Китайско-Восточной железной дороги.

Едва они скрылись из виду, студенты обступили Мамонтова.

— Ты знаком с профессором?

— Да, знаком! Год назад я имел счастье работать с Заболотным на эпидемии холеры в Петербурге.

Бутовский с интересом посмотрел на него. Ему было известно, что Мамонтов родился в аристократической семье и воспитывался в Пажеском корпусе. Перед юношей открывалась блестящая карьера. Но он избрал другой путь. Тревожная весть о беде, постигшей Дальний Восток, застала Мамонтова на пятом курсе Военно-медицинской академии. Он, не раздумывая, подал рапорт и отправился в Маньчжурию.

Управляющий Китайско-Восточной железной дорогой генерал Хорват довольно сухо принял Заболотного. Он сказал, что еще не имеет высочайших указаний на финансирование противоэпидемических работ.

— Кое-что мы тут делаем, — добавил он, — но…

Заболотный сразу понял, с кем имеет дело. Он уже встречал подобных сановников и знал, что их трудно пробить. «Ничего, припрет чума к стене, тогда зашевелитесь, ваше превосходительство», — подумал он и, слегда поклонившись, поднялся с кресла:

— Честь имею!

После обеда он вместе с Хмара-Борщевским поехал на чумной пункт. Размышляя о встрече с Хорватом, профессор поинтересовался, какие отношения у главного врача КВЖД доктора Ясенского с управляющим дорогой.

— Кстати, Ясенского что-то не видно.

— Он в командировке и вернется к назначенному на завтра совещанию врачей. Вы спрашиваете, какие у него отношения с управляющим? Скажу прямо — не очень теплые.

— Ясно…

Ехали по узким улицам и кривым переулкам. Водосточные канавы были переполнены гниющими отбросами.

«Какая нищета!» — подумал Заболотный, угрюмо поглядывая по сторонам. Да разве она только здесь, в Маньчжурии? Он встречал ее всюду — на окраинах России, в Индии, в Аравии, — куда забрасывала его беспокойная судьба.

Экипаж нагнал группу китайцев, одетых в синие куртки. Это были водоносы. Согнувшись, они несли в четырехугольных банках из-под керосина воду из Сунгари в те кварталы, где не было даже колодцев.

— Да, — проговорил Хмара-Борщевский, — санитарное состояние ужасное. Недалеко городские свалки, многие жители занимаются тряпичным промыслом, стиркой белья, мелкой торговлей вразнос. А за тем пустырем, ниже по течению Сунгари, находится город Фудзядян. Там санитарное состояние еще хуже! Словом, эпидемии есть где разгуляться.

Хмара-Борщевский рассказал Заболотному, что первый больной чумой на территории КВЖД был обнаружен 12 октября на станции Маньчжурия. Затем эпидемия стала быстро распространяться, и к концу ноября было зарегистрировано триста девяносто смертельных случаев. 27 октября в Харбин прибыл со станции Маньчжурия китайский купец. Местный врач Петин застал его уже мертвым и установил, что он умер от чумы. Сразу же возник вопрос о необходимости оборудовать чумную больницу в бараках на Западном сортировочном пункте.

— Сейчас вы сами увидите, что это за бараки, — закончил Хмара-Борщевский, когда они подъехали К воротам чумного пункта.

VI

Доктор Богуцкий и студенты уже ожидали в просторном пропускнике.

Познакомившись с Петиным, Михелем и студентами, Заболотный приступил к делу. Прежде всего он показал им, как надо надевать и снимать противочумный костюм.

Надевая резиновые сапоги, комбинезоны и завязывая друг другу тесемки противочумных халатов, студенты молча поглядывали через окно на бараки, где лежали больные.

На огромном дворе сортировочного пункта, обнесенном высоким забором, раскинулись деревянные постройки. На трех железнодорожных ветках, заходивших во двор, разместилось около ста вагонов-теплушек, заменявших бараки, где находились лица, взятые под обсервационное наблюдение.

Расположение теплушек Заболотный одобрил, но, когда вошли в барак, отведенный для чумной больницы, он сразу помрачнел. Барак был ветхий, с земляным полом.

— Вот что, — строго сказал он заведующему больницей доктору Хавкину. — Это гнездо чумы надо немедленно сжечь. Не понимаю, как у вас язык поворачивался называть это больницей!

— У нас нет средств, профессор, — развел руками Хавкин. — Управляющий дорогой не очень-то раскошеливается.

— Я уже имел честь познакомиться с его превосходительством, — смягчился Заболотный. — Разве этого твердолобого прошибешь сразу! Так вот, коллеги, — помолчав, добавил он, — завтра с утра начнем своими силами оборудовать вон те бараки под чумную больницу с боксированной системой. — Он указал на казармы, оставшиеся после русско-японской войны.

— Простите, профессор, — возразил Хавкин, — казармы законсервированы Хорватом.

— Ничего! — отмахнулся Заболотный. — Повторяю завтра же с утра приступим к их оборудованию. Вот хлопцы, — кивнул он на студентов, — помогут. Ну, а теперь пойдем к больным!

В окна барака едва пробивался предвечерний свет. Зажгли фонари. Как ни страшен был барак, но благодаря стараниям санитаров, его удалось превратить в огромную палату, разделенную простынями на отдельные боксы.

Больных было много. Они кашляли, отхаркивали кровавую мокроту, облизывали белыми языками потрескавшиеся от жара губы и что-то бормотали.

Вглядываясь в лица больных и выслушивая их стетоскопом, Заболотный время от времени сообщал:

— В нижних и средних долях легкого обильные звонкие хрипы. Чумная пневмония.

Санитары то и дело выносили на носилках трупы. Каждый вершок здесь, захарканный кровавой мокротой, грозил опасностью.

Во время перерыва дежурный врач Петин, сняв маску, глубоко вдыхал воздух «чистой» половины больницы и рассказывал студентам о том, сколько поступает за сутки больных и сколько из них умирает.

— Собственно, умирают все! Противочумная сыворотка, привезенная в Харбин из форта «Александр I», которую мы широко применяем, совершенно неэффективна.

Вслушиваясь в горькие слова Петина, Заболотный вспомнил, как он, будучи на эпидемии чумы в Индии, успешно применял противочумную сыворотку. Но ведь там была бубонная форма чумы, при которой смертельный исход необязателен. А тут… Тут явная легочная чума, дающая стопроцентную смертность, значит сыворотка здесь бессильна. А будут ли эффективны прививки населению убитой противочумной вакциной, которую успешно применял в Индии доктор Хавкин при бубонной форме?..

Доктор Петин продолжал:

— В нашей больнице больные изолированы от здоровых. Это единственное, чего мы добились.

— Вот именно! — отозвался профессор, бросив взгляд на приунывших студентов. — Да вы не отчаивайтесь. Мы все-таки одолеем ее, проклятую. Главный удар мы направим непосредственно на чумные очаги. Только раннее выявление заболевших, немедленная их изоляция и госпитализация, а также дезинфекционные мероприятия дают эффект в борьбе с эпидемией. Кроме того, нужно широко провести прививки населению противочумной вакциной, и сделать это как можно скорее.

Студенты выходили из чумного пункта окрыленные надеждой. Они почувствовали и перспективу борьбы и, главное, увидели в лице Заболотного такого руководителя, который обязательно приведет их к победе.

На следующий день в большом помещении Противочумного бюро собрались врачи, студенты и представители администрации Китайско-Восточной железкой дороги.

Главный врач дороги Ясенский, худощавый старик с седой бородкой, только что вернувшийся из командировки, доложил Заболотному обстановку на линии КВЖД. Заболотный слушал его внимательно и время от времени задавал вопросы.

Затем он обратился к собравшимся:

— Я очень рад видеть здесь многих старых знакомых, а также, молодых коллег, с которыми мне предстоит работать. Хочу подчеркнуть, что обстановка очень сложная. Хотел бы верить, что это обстоятельство прибавит всем нам сил и энергии. Забота о каждом, подчеркиваю, о каждом, — наш девиз, а мужество и отвага должны сопутствовать нам повсюду. Разумеется, нужна осторожность. Она — не признак малодушия, но признак разумности.

Заболотный не заметил, как очутился в плотном кольце слушателей. Его расспрашивали наперебой, особенно много вопросов задавал Беляев. Профессор внимательно присматривался к нему.

— А что, если вот его — на самый боевой пост? Как вы думаете, коллеги? Лев Михайлович, — обратился он к Беляеву, — возьмете летучий отряд?

— Если доверяете….

Заболотный повернулся к Бутовскому.

— А вам я рекомендовал бы, Михаил Константинович, пока пропускной пункт, который стоит у городской черты, на главном въезде.

Другие студенты получили назначения на врачебные участки.

— А я буду работать в чумной больнице, — решительно заявил Мамонтов.

Заболотный в знак согласия кивнул головой.

VII

— Работай надо! Ходи надо!..

Бутовский с трудом открыл глаза. В пепельном рассвете перед ним возникло доброе лицо старого вахтера-китайца.

— Уже, Чэнь Сяо?

Стараясь не потревожить спящих, они вышли на улицу. Утро было ветреное, колкое, берега Сунгари затянуло зеркальной ледяной пленкой. Миновав последние кварталы, они оказались на пустыре. Ветер то утихал, то срывал с холма сухой снег, перемешанный с песком, и крутил его по дороге.

Чэнь Сяо шел впереди. Бот он остановился и показал на деревянное строение.

— Туда ходи.

Бутовский ускорил шаг, всматриваясь в пропускной пункт, размещенный в заброшенном сарае. Сегодня он впервые столкнулся вплотную с чумой, с «черной смертью».

У пропускного пункта было людно. Многие пришли сюда из Фудзядяна. Городок этот называли постоялым двором. Из центральных и южных провинций страны в Фудзядян стекался обездоленный люд, заполняя и без того набитые до отказа ночлежки, публичные дома и притоны, где можно было получить заветную трубочку с опием и забыться хоть на короткое время. Но наступало утро нового дня, такого же безрадостного и голодного, и они отправлялись в Харбин в надежде найти там хоть какую-нибудь работу. «Кто же из них разносчик чумы?» — в тревоге думал Бутовский, подходя к дверям.

Его уже поджидали два китайских студента, с которыми он познакомился на совещании. «Мало нас, ох, как мало!» — вздохнул он, оглядывая бесконечную очередь.

Облачившись в халаты и надев защитные маски, студенты начали осмотр. Эта процедура происходила в простом тесовом сарае, который еле обогревался железными времянками.

Очередь подвигалась медленно. Китайцы неохотно стаскивали с себя худую одежонку, опасливо поглядывая: вдруг не дадут заветный талончик? Тогда не пустят в город…

— Следующий! — повторял Бутовский. — Следующий!..

Внезапно перед ним возникла тщедушная фигурка: на ногах матерчатые тапочки, под стеганкой — голое тело.

Китаец всхлипнул и пошатнулся. Бутовский поддержал его за плечо.

— Успокойтесь, — проговорил он, чувствуя, как плечо уходит из-под его пальцев.

Китаец, судорожно кашляя, со стоном опустился на пол. Очередь отхлынула.

Бутовский склонился над ним. Щеки китайца были мертвенно серыми, из угла его рта текла струйка темноватой крови. «Вот почему народ прозвал чуму, черной смертью», — подумал студент и, словно спохватившись, поспешно поставил китайцу градусник.

Он успел осмотреть еще двоих и взглянул на термометр: сорок.

— Карету!

Помощники кинулись за носилками.

Бутовский продолжал вести осмотр. Человек двадцать он отправил на обсервацию.

Редко выпадала минута, когда можно было погреть застывшие руки около железной печурки. От нервного напряжения и усталости разболелась голова. Помощники-китайцы беззлобно посмеивались.

— Замерзай, Михай-ля? — спросил один из них. Его звали Ван Цзе-лином, а Бутовский называл его просто Ваней.

— Замерз, Ваня!.. Посмотри, что делается! — кивнул он на окно, за которым ветер по-прежнему швырял снег и песок.

— Твоя, Михай-ля, помогай наша, наша помогай твоя!

— Так ведь соседи мы, Ваня, как же иначе!..

После полудня приехал Заболотный. Он осмотрел пропускной пункт и остался доволен работой студентов.

— Молодцы, создали крепкий заслон!

Беляев, приняв летучий отряд, в тот же день приготовился к вылазке. Придирчиво проверив все ли на месте, он захватил халат, маску и, усевшись в карете, скомандовал кучеру Афанасию:

— Давай, братец, к баракам! Знаешь, около депо?

— Куды ж не знать! — отозвался забайкальский казак. Был он и кучером и по совместительству санитаром. — А как поедем, барин? С огоньком?

— Барин! — расхохотался Беляев. — Я, братец, всего без трех минут доктор… С огоньком, конечно!

В первом же бараке они нашли двух мертвых, а у остывшей печки, согнувшись, сидел на кучке дров китаец, что-то бормоча, словно в бреду.

— Мать честная!.. — Афанасий снял шапку.

Беляев медленно оглядел закопченный барак.

— Скверно!.. — сказал он сквозь марлевую маску. — Понимаешь, братец, чем это пахнет? Не может быть, чтобы в этой трущобе было всего трое жильцов. А где же остальные?.. Ну, вытаскивай пока трупы, а я займусь живым.

И Беляев решительно подошел к печке.

Многое повидал на своем веку забайкальский казак, но и он подивился спокойствию, с каким «без трех минут доктор» начал работу в чумном очаге.

Л. М. Беляев

VIII

Как-то вечером в Противочумном бюро собрался весь медицинский корпус. Ожидалось сообщение Заболотного.

Студенты почти не виделись в эти дни и теперь обрадовались встрече. Всех их интересовал один и тот же вопрос: откуда началась эпидемия? Что думает по этому поводу профессор Заболотный?

Еще в Индии Заболотный занялся изучением чумы. Он пришел к выводу, что главную роль в распространении чумы играет социальный фактор. Однако многое оставалось еще неясным, в частности, основные закономерности эпидемиологии чумы.

— Войдите в жилища индусов, в китайские мазанки, — говорил он, — и многое станет для вас понятным. Спят на полу или лежанках, занимающих половину лачуги. Больные и здоровые вместе… Улицы забиты людьми, пришедшими в город на заработки. Все это напоминает условия, которые создают для животных, когда помещают вместе больных и здоровых для наблюдения экспериментальной эпидемии…

Завершив поездку по Индии, Заболотный решил исследовать путь, которым паломники-мусульмане шли в священную Мекку и Медину. С этой целью он посетил Аравию, Месопотамию, Турецкую Армению и Персию.

Религиозные обряды совершались там в ужасающих, антисанитарных условиях. Паломники обходили карантины и обсервационные пункты и переносили чуму из одной страны в другую. Распространению эпидемий способствовал и морской транспорт. Морские суда завозили больных чумой крыс к побережью Каспийского моря и в устье Волги, и там время от времени наблюдались вспышки чумы.

— В восточной Монголии, — продолжал Заболотный, — и родилась моя гипотеза о том, что источником чумы на Дальнем Востоке являются не крысы, а степные грызуны — тарбаганы. Я натолкнулся на чуму в дикой природе и с тех пор убежден, что широко известная на Дальнем Востоке «тарбаганья болезнь» и есть чума… Правда, гипотеза моя пока не подтверждена бактериологическими исследованиями. Но позвольте спросить: почему первые чумные больные на станции Маньчжурия появились в октябре 1910 года среди охотников промышляющих именно тарбагана? Закончив промысел, они хлынули на Джалайнорские копи, в Харбин. Там они до отказа забили ночлежки, харчевни, курильни. Спят вповалку. Я не удивляюсь, что эти трущобы и стали очагами эпидемии.

Заболотный достал портсигар, подержал над спичкой мундштук папиросы и закурил.

— Это во-первых, а во-вторых, мы и крыс здесь проверили: эпизоотии[3] среди них нет. Почему именно крыс, спросите вы? Напомню: в прошлом году в Одессе была вспышка чумы. Наряду с ранним выявлением больных, быстрой госпитализацией мы исследовали тамошних и завезенных морем крыс, даже их блох, провели сплошную дератизацию[4], заставили благоустроить центральный рынок — место огромного скопления крыс — и — вспышку ликвидировали. А вот харбинские крысы здоровы, падежа среди них нет… Поэтому я намерен и впредь искать чуму в живой природе, у тарбаганов, — закончил Заболотный.

Однако эта смелая гипотеза русского ученого пришлась не по душе пушным предпринимателям. Она подсекла под корень спекуляцию русских, английских и немецких торгашей, которые за бесценок скупали шкурки тарбагана у местного населения. Поэтому предприниматели всячески стремились помешать Заболотному и опровергнуть его выводы.

IX

Бутовский отправился к себе переодеться и в дверях столкнулся с незнакомой девушкой.

— Осторожно, на мне чумные бактерии! — шутливо сказал он.

Девушка невольно отшатнулась.

Подошел Беляев.

— Вы кого-то ищете, сударыня?

— Ищу, но… Собственно, еще не знаю, к кому обратиться. Приехала на эпидемию. Моя фамилия Паллон.

Так состоялось знакомство с Беатрисой Михайловной Паллон.

Вечером, за чаем, она рассказала о себе. Родилась в Прибалтике, в семье учителя, окончила рижскую гимназию. Мечтала о Петербургском университете. «Вы хотите стать врачом? — усмехнулся чиновник. — Но это не так просто… Советую на курсы сестер милосердия или в гувернантки». Уехала в Швейцарию, поступила в Цюрихский университет. В Россию вернулась с дипломом врача. Услышала, что в Маньчжурии чума, и на поезд!..

Прошло несколько дней. Опасность быстро сблизила молодых людей. Отправляясь в Город-Пристань, где находился самый большой очаг эпидемии, они уже не чувствовали себя одиночками.

По Сунгари плыли фиолетовые льдины, похожие на маленькие островки. Заваленные снегом узкие улицы и переулки были пустынны. Прохожие, завидев студенческие шинели и черные папахи, торопливо скрывались: того и гляди, попадешь на осмотр.

На пороге грязной ночлежки студенты надели халаты и маски. Бутовский толкнул дверь и вошел в полумрак.

На длинном кане, покрытом циновками, сидели, поджав под себя ноги, китайцы в лохмотьях. Их было человек тридцать. Они ели чумизу из больших деревянных чашек. Увидев вошедших, несколько человек кинулись к двери, ню Беляев и Суворов преградили им путь.

— Чего испугались? — мягко сказал Бутовский. — Мы — доктора…

Услышав знакомое слово, китайцы переглянулись.

— Поставим градусники, и только!

Эта процедура заняла несколько минут. Больных оказалось только двое. Бутовский внимательно осмотрел их: возбужденные, густо-розовые лица и словно начищенные мелом языки.

— Понятно… Надо все тщательно осмотреть. Беатриса Михайловна, пройдемте на чердак!..

Там было совсем темно. Бутовский посветил фонариком и увидел пять неподвижно лежащих тел. У стены, поодаль от них, сидел какой-то человек.

Вытащив стетоскоп, Паллон опустилась на колени и долго выслушивала его.

— По-видимому, чума.

Бутовский помог впрыснуть камфару. Следя за ловкими, уверенными движениями девушки-врача, он невольно удивился: «Только что дрожала от испуга, а теперь смерть рядом и все страхи как рукой сняло. Вероятно, смерть страшна лишь издали…»

Больного осторожно перенесли с чердака и усадили в большую карету летучего отряда, ожидавшую на улице.

Студенты сняли маски и с наслаждением вдохнули свежий воздух.

X

В Харбине шли разговоры, будто владельцы предприятий, на которых обнаруживались трупы, тайком вывозили их в поле и бросали там без погребения. Заболотный понимал, что если это так — неизбежны конфликты.

Было решено осмотреть все окрестности. Создали группу, в которую вошли Паллон, Бутовский, Беляев, Суворов и товарищ Мамонтова по Петербургской военно-медицинской академии Исаев.

Ранним утром разведчики в халатах и масках отправились в путь. Они тщательно осматривали каждый бугорок, каждый кустик.

Вдруг с берега донесся голос Беляева:

— Братцы, сюда!

Он стоял у кромки темнеющей проруби.

— Видали?

Из проруби торчали чьи-то ноги, а рядом на снегу краснели пятна крови.

Бутовский мрачно посмотрел на Беляева.

— Не понимаю, зачем хозяйчики это делают? — пожал плечами Исаев.

— А тут и понимать нечего, — усмехнулся Бутовский. — Если обнаружат чумного на месте, лавочку закроют, — и погорел хозяйчик! А тут — концы в воду…

— Таких надо ловить за руку, — гневно отозвалась Паллон. — Идемте в город. Я предлагаю начать с пивного «короля» Врублевского. Тут недалеко его заводы, — кивнула она в сторону берега.

Однако не успели они дойти до берега, как снова наткнулись на закоченевший труп, затем обнаружили еще несколько, занесенных снегом.

— Веселая прогулочка! — процедил Беляев сквозь зубы.

Бутовский быстро шел вдоль берега к видневшемуся вдалеке длинному забору.

Два человека в лохматых шапках метнулись оттуда, волоча за собой какой-то тюк, обернутый рогожей.

— Стой!..

Китайцы, бросив ношу, застыли на месте.

Подойдя, Исаев строго спросил:

— Что у вас тут?

Китайцы молчали. Он отвернул край рогожи.

— Живой… Взгляните, господа!..

Человек еще дышал. Лицо у него было землистым, глаза полузакрыты. Ему сунули термометр. Вдруг он зевнул и блаженно заулыбался.

— Да он отравлен наркотиками, — сказал кто-то.

— Из курильни? — строго глянул Бутовский на китайцев.

— Гака, така, господина капитана! — заговорил один из них. — Мистера Смита. О… о! Там шибко много курят, а места мало. Мистер Смита приказал кидать Сунгари…

— И вы таскаете людей, словно щенят? — вспыхнул Беляев. — Негодяи!

— Оставь, Лева, разберемся.

Второй китаец приободрился.

— Мистер Смита нанимай меня и его, — указал он на своего напарника. — Деньги давай, трубка давай… Ой, танго трубка!.. — И его желтое лицо в оспинках расплылось в улыбке.

— Поэтому вы и бросаете своих братьев в прорубь?

— Работа нету. Плохо, плохо…

— Все ясно, — проговорил Бутовский. — Мы с Беатрисой Михайловной идем к этому самому мистеру Смиту, поглядим, что он за туз. Беляев и Исаев — на пивоваренный. Ну, а Сережа… — и он повернулся к Суворову, — в полицию.

— Ведите к хозяину, — скомандовал Бутовский носильщикам.

Те кинулись было по тропинке, но студенты тут же остановили их:

— Возьмите этого несчастного и отнесите обратно!

В полутемной и душной опиекурильне лежали на канах и на полу грязные оборванцы. Какие-то юркие личности сновали меж гостями и, взяв трубку у одного, тут же передавали ее другому, обтерев чубок грязным рукавом.

Хозяин сидел за перегородкой. Его лицо до глаз прикрывала марлевая повязка. На крошечных весах он развешивал наркотики.

— Вы Смит? — в упор спросил Бутовский.

Тот не спеша поднялся во весь свой огромный рост.

— Нельзя так кричать в моем заведении, господин доктор, — вежливо и неторопливо произнес он по-русски. — Тут спят, а вы…

— Вы же отравляете их!

— Ну, нет. Я даю возможность этим несчастным испытать чувство блаженства.

— Вы понимаете, что вы делаете? Вы разносите чуму! Грабите нищих!

Смит слегка улыбнулся.

— Однако вы не уважаете вашу даму, — сказал он < учтивым поклоном. — Так кричать в ее присутствии…

Только теперь Смит увидел полицейских.

Вечером на совещании Заболотный предложил обследовать проживающих в заводском районе.

На обсервацию взяли сразу около двух тысяч человек Среди них оказалось более сорока больных. По требованию Заболотного в этом районе закрыли все притоны и произвели тщательную дезинфекцию.

XI

От Фудзядяна до Харбина — всего версты полторы. Столь близкое соседство оказалось роковым: Фудзядян очень скоро стал сплошным очагом чумы.

Население покинуло город, и улицы будто вымерли Закрылись магазины, конторы, учреждения. Бойко торговали лишь гробовщики.

Врачи и студенты обследовали более ста покинутых фанз.

Бездомные направлялись в специально созданные ночлежно-питательные пункты. Здесь и проходила поголовная термометрия, позволяющая немедленно изолировать больных и тем — самым хоть как-то остановить дальнейшее распространение чумы.

Тяжелее всего приходилось персоналу на участках Врачи, студенты и санитары были в постоянном контакте с населением. Они буквально сбились с ног. Физическое и нервное истощение привело к тому, что начались заболевания среди членов отрядов.

Руководители экспедиции встревожились. На бой с «черной смертью» вышла, по сути дела, горсточка самоотверженных людей, вышла во имя высшей гуманности Но тем более следовало беречь силы, быть начеку.

Об этом и решил напомнить Заболотный в тот день, когда хоронили двух санитаров.

Он назвал этот случай чрезвычайным происшествием и не раз категорически потребовал, чтобы все безоговорочно соблюдали необходимые правила: хороший сон, режим питания, предосторожность.

— В нашем положении любая бравада бессмысленна. И все же я замечаю, что, посещая очаги, некоторые забывают о респираторах. Но мы не имеем права рисковать. — И, помолчав, добавил как бы вскользь: — Ведь ежели со мной что-нибудь случится и я умру, так я с собой кого-нибудь прихвачу для компании. Вот вы, коллега! — он остановил взгляд на Беляеве. — Отлично выполняете свои обязанности, отлично. Но ради чего, позвольте спросить, вы выезжаете в очаги по тридцать раз в сутки? Не могу признать сие рвение разумным, простите!

С большим теплом говорил Заболотный о работе самоотверженных женщин — Беатрисы Михайловны Пал, он и Марии Александровны Лебедевой. Их популярность среди обитателей трущоб росла с каждым днем. Все знали, что «мадама-доктор» может не только отогнать «черную смерть», но и помочь бедняку найти заработок.

Лебедева, по мнению Даниила Кирилловича, очень много сделала для укрепления авторитета русской экспедиции в Маньчжурии. В идеальном порядке находился и седьмой врачебный участок благодаря неустанным заботам Паллон. Там чуме был поставлен надежный заслон.

Слушая Заболотного, Бутовский вспомнил, как он познакомился с Лебедевой.

Однажды под вечер шумная ватага ввалилась в комнату, которую занимала Паллон. За чайным столом сидела незнакомая худощавая женщина.

— Позвольте представить, — сказала Паллон. — Женщина героическая, и тоже училась в Швейцарии. А затем… зарылась в далеких сибирских снегах, насколько я знаю.

В комнате стало тесно. Студенты наперебой пожимали маленькую руку Лебедевой. А она улыбалась, разглядывая пышущую весельем ватагу.

Сидя неподалеку от Лебедевой, Бутовский поглядывав на нее и старался представить себе, как в злую пургу эта хрупкая женщина бредет к одинокому, затерянному в белом безмолвии эвенкийскому чуму, чтобы дать бой смерти

XII

Харбинская электростанция в тот вечер долго не давала света. Наконец под потолком замерцали лампочки, скудно осветив огромное помещение театра Тифонтай, превращенного в ночлежку.

Пожилой переводчик объявил, что сейчас всем будут измерять температуру и предоставят бесплатный ужин. Китайцы по очереди получали из рук русских санитаров жестяные кружки с дымящимся чаем, сахар и хлеб. Хлеб! Невиданная роскошь для полуголодных людей!..

Весть о том, что в театре дают бесплатный приют и питание разлетелась по городу, и сотни сезонных рабочих охотников, бездомных бродяг потянулись на огонек.

Бутовский прислушивался к многоголосому шуму. Он знал, что эти люди приходили в город поодиночке, жили здесь недолго, а затем отправлялись в глубь страны. На смену им приходили другие, надеясь хоть немного заработать. Но все знали: стоит только столбику ртути подняться до красной метки 39–40, и они уже никогда не уйду, обратно.

Бутовский собирался идти домой, когда в ночлежкку вошел Заболотный. Они поздоровались.

«Пока не обойдет все объекты, до тех пор не ляжет спать», — подумал студент, глядя на профессора, которые слушал доклад дежурного фельдшера о том, что сегодня температура у всех обитателей ночлежки нормальная.

— А ведь у меня сегодня большой праздник, — весело сказал Заболотный, когда они вышли на улицу. — Получил письмо из Парижа от Мечникова.

— От самого Мечникова?!

— От него. Вы знаете, в Одессе лаборатория профессора Мечникова стала для меня вторым домом.

— Даниил Кириллович, расскажите мне о нем.

— Мечников, Мечников!.. — после некоторого молчания заговорил Заболотный. — Лишь благодаря его учению о защитных силах организма можно научно, с материалистических позиций объяснить развитие иммунологии. Но мне Илья Ильич дорог еще и потому, что он сыграл большую роль в моей судьбе. За участие в студенческой сходке меня исключили из университета и арестовали. Выйдя из тюрьмы, я сильно бедствовал. Мечников тогда еще жил в России. Он приютил меня на только что основанной им в Одессе бактериологической станции. Здесь и началась моя забота в области изучения микроорганизмов под руководством его помощника Николая Федоровича Гамалея. И только после упорных хлопот Мечникова мне, изгнанному студенту, разрешили сдать экстерном государственные «замены па естественном факультете Новороссийского университета. В том же году я поступил на медицинский факультет Киевского университета. Вот, собственно, и все. А сейчас спать! Уже глубокая ночь.

XIII

Заболотный всегда был заботливым педагогом. Заметив, что Бутовский тянется к знаниям, он убедил его в необходимости поработать в чумной больнице.

— Вы никогда не составите себе полного представления о чуме, пока не изучите основательно ее клинику, микробиологию, эпидемиологию. Вам необходимо ближе познакомиться с чумной больницей и с нашей лабораторией.

Спустя несколько дней Бутовский уже работал в чумной больнице. Под нее были приспособлены два барака Западного сортировочного пункта, находящиеся в небольшом поселке, на полпути между Фудзядяном и Харбином Здание больницы было обнесено высоким забором.

Конечно, многое выглядело здесь примитивно, но энергичные действия докторов Хавкина и Михеля помогли в конце концов создать более или менее удовлетворительную боксированную систему.

Больные все прибывали, и Бутовский с трудом привыкал к несмолкаемым стонам и жалобам, доносящимся из-за перегородок, за которыми лежали обреченные люди…

М. А. Лебедева

Доктор Михель, неутомимый, всюду поспевающий, казалось, нес в себе неистощимый заряд бодрости, хотя был уже далеко не молод. В противочумном костюме он совершал очередной обход. Его сопровождали сестра милосердия Снежкова и Мамонтов.

Мамонтов был близорук и рассеян, ему предлагали перейти из чумной больницы на участок, но он и слушать не хотел об этом.

Бутовский с трепетом открывал каждое утро дверь в палату, разделенную простынями на боксы, и прислушивался, дышит ли еще больной, которого вот уже несколько дней он курировал.

Но сегодня, увидев, как тот с усилием приподнял отяжелевшие веки и шевельнул запекшимися от жара губами. Бутовский обрадовался: кажется, ему удалось вырвать из лап «черной смерти» эту жизнь.

Однако на четвертый день его пациент умер. Тогда лечили только одним способом: вводили противочумную сыворотку, впрыскивали камфару, давали кислород.

Бутовский вошел в ординаторскую. Все ли было сделано? Все ли он предусмотрел в схватке с невидимым и могучим врагом? Кажется, все. Однако никогда еще не было так тягостно, и как ни гнал он от себя мрачные мысли, чувство какой-то вины душило его.

— Что ж… — вздохнул доктор Михель, осторожно освобождаясь от маски. — Пока мы бессильны. Ваш все же протянул почти четверо суток, а другие и дня не живут. Сыворотка, сыворотка… Что она значит при легочной форме! Даже в случае бубонной чумы она редко приносит успех, дорогой друг.

Бросив взгляд на Снежкову и Мамонтова, Бутовский с силой сжал кулаки.

— Но мы все-таки одолеем ее. Заболотный говорит, что главный бой надо вести непосредственно в чумных очагах.

Доктор Михель кивнул:

— Заболотный прав. Только раннее выявление заболевших, немедленная их изоляция и госпитализация дают эффект в борьбе с эпидемией.

— Именно так, — согласился Мамонтов. — Я был вместе с Даниилом Кирилловичем на эпидемии холеры в Петербурге и убедился, насколько он прозорлив. Он сразу взял курс на блокирование очагов и потушил вспышку.

Перенос больного из изолятора в чумной барак

XIV

Авторитет русской экспедиции возрастал не только среди харбинской бедноты.

Управляющий КВЖД генерал Хорват, который сначала стремился помешать начинаниям Заболотного, резко изменил свою тактику, как только чума переступила границы европейской части Харбина. Финансирование экспедиции постепенно нормализовалось, улучшилось и снабжение материалами.

«Его превосходительство изволили испугаться», — с удовлетворением подумал Заболотный.

Однако дня не проходило без какого-либо события. Однажды вечером в штаб-квартиру экспедиции ворвался перепуганный железнодорожный чиновник и умолял Бутовского немедленно сделать ему прививку.

Со страхом глядя на его мускулистые руки (не касались ли они часом чумного!), чиновник рассказал, что охотился на куропаток и неведомо как очутился около ограды, которой было обнесено здание чумной больницы. Он убежден, что заразился.

Бутовский с трудом успокоил чиновника: если не было контакта с больным, ему нечего опасаться.

Этот эпизод тотчас вызвал в памяти Бутовского образ его учителя. Вот, вероятно, сидит сейчас Заболотный у себя в лаборатории, на окраине города, который постигла беда, изучает свойства местного штамма чумных бактерий. Бутовскому даже представилось, как тоненькой платиновой петлей профессор вытягивает микробные колонии из пробирки и переносит в другую питательную среду. А завтра, после обхода в экспериментальной клинике, профессор в сопровождении ассистентов направится в чумной очаг, затем спустится в морг, а вечером выслушает оперативную сводку…

Заболотный покорял всех, кто с ним встречался. Бывало, перебросится с человеком всего-то несколькими словами, но скажет это так, что тому захочется сделать что-то хорошее.

Однажды Заболотный поручил Лебедевой и Паллон обойти дома, где жили служащие КВЖД, и прежде всего отыскать квартиру чиновника Краснодемского. Сам Краснодемский и его жена погибли, перепуганная прислуга разбежалась, и осталась только девочка пяти лет.

Ее застали у кровати, на которой лежало бездыханное тело еще молодой женщины.

Порывистым движением Паллон прижала к себе ребенка.

— Не надо плакать, деточка… Тебя как зовут?

— Наташа… А вы доктор?

— Доктор, Наташенька! Ты теперь будешь жить с нами…

— В маленькой комнатке и с няней, — добавила Лебедева.

Девочку увезли. Семь дней она находилась в изоляции под присмотром сестры Снежковой, которая раздобыла для ребенка массу игрушек и сладостей. Болезнь не проявлялась, и девочку отвезли в штаб-квартиру.

Поздно вечером, вернувшись с участков, все узнали, что в доме появился новый жилец. Стоя у кровати спящей девочки, они решали ее судьбу. Разговаривали тихо, чтобы ее не разбудить.

— Оставить ребенка у себя мы, конечно, не можем. — сказала Паллон.

— Разумеется! — согласилась Лебедева.

— Надо подыскать подходящее семейство среди русских служащих железной дороги, — предложил кто-то.

Судьба Наташи беспокоила всех обитателей штаб-квартиры. Они начали собирать точные сведения о семьях, же-хающих взять на воспитание ребенка.

И вот как-то вечером, когда все ужинали, в штаб-квартиру пришла жена инженера-путейца. Она развязала узелок. Там были теплые вещи.

«Кажется, это именно такая женщина, какую мы искали», — подумала Беатриса Михайловна и облегченно вздохнула.

XV

Заболотный ненадолго уехал в Петербург, надеясь до биться наконец ассигнований на снаряжение крупной науч ной противочумной экспедиции. Он припугнул именитых чиновников, что, если чума не будет остановлена на границе, кто знает, какие испытания придется пережить России.

Используя свои связи в научном и медицинском мире, взывая к чувству долга и человечности, Заболотный вербовал добровольцев. Он знал, что в Женском медицинском институте найдет хороших помощников не только среди приват-доцентов и ассистентов, но и среди студенток.

Заболотного любили в Институте. Он был одним из первых профессоров в России, отказавшихся от сухого систематического изложения предмета. Лекции читались им эпизодически, отражали его текущую научно-общественную работу и всегда собирали полную аудиторию.

Самоотверженность и безукоризненная честность в науке и жизни, общественной и личной, крайняя скромность и истинная гуманность делали его доступным для всякого, кто только ни пожелал бы обратиться к нему за советом И не случайно кафедра Забопотного была популярна не только среди слушателей Петербургского женского медицинского института, но постепенно превратилась в научный центр по борьбе с заразными болезнями, куда съезжались врачи со всех концов России.

Энергичные усилия Даниила Кирилловича увенчались успехом. Многие научные и медицинские работники изъявили желание поехать с ним на эпидемию чумы, в том числе приват-доцент С. И. Златогоров, Т. С. Кулеша, ассистенты М. А. Суражевская и А. А. Чурилина, студентки Л. Л. Степанова и А. С. Яльцева.

Заболотный возвратился в Харбин, преисполненный самых светлых надежд и с головой окунулся в работу.

Пополнение врачебного персонала и лабораторного имущества настолько усилило русскую экспедицию, что поз золило развернуть работы широким фронтом. Теперь уже очаги чумы были ликвидированы не только в самом Харбине, но и в Фудзядяне. Начался подворный обход строений и жилищ, занимаемых рабочими главных мастерских КВЖД. Оба дезинфекционных отряда имели в своем распоряжении пожарные насосы, гидропульты и другое не обходимое оборудование. Заболотный категорически требовал, чтобы вещи, обнаруженные в очагах заражений, не сжигали, а отправляли в дезинфекционные камеры.

Настойчиво блокируя очаг за очагом в самом городе Заболотный не упускал из-под своего контроля и многочисленные станции и полустанки железной дороги.

Узкие харбинские улочки уже не казались пустынными точно из-под земли, то там, то здесь вырастали люди в белых халатах и марлевых повязках; то и дело появлялись кареты летучего отряда, гулко тарахтя по застывшим глинистым дорогам. В воздухе стоял больничный запах — специальные команды поливали опасные очаги горячим раствором сулемы и карболки с мылом. И только над самыми окраинами подымалась к небу плотная дымовая завеса — там сжигали трупы.

Однажды, проводив профессора в очередной объезд линейных станций и полустанков КВЖД, Беляев направился в свой летучий отряд.

Когда подъехали к фанзам Модягоу, Беляев надел маску и, подав знак своим спутникам, шагнул в первую же дверь.

Захламленная фанза казалась необитаемой. Однако, осмотревшись внимательно, он заметил в темном углу еще один выход и вдруг сквозь маску почувствовал характерный запах.

— Зажечь свечи! — приказал Беляев санитарам, нащупывая ногами узенькие ступеньки.

Тусклый отсвет коснулся осклизлых стен подвала. Даже привыкшие ко всему санитары невольно застыли на месте, увидев распластанные на земле человеческие тела. Лежали все вперемешку, и живые и мертвые.

Санитары быстро вынесли трупы. Живые оказали неожиданное сопротивление. Они не давали даже прикоснуться к себе и что-то бормотали.

Мешкать было нельзя: каждая минута грозила новой жертвой. С трудом удалось вытащить наружу восьмерых — в запачканных кровавой мокротой лохмотьях — и при содействии кучера Афанасия водворить в карету.

С одним из них Беляеву пришлось особенно трудно, костлявый человек бился в его крепких руках, пронзительно вскрикивая и непрестанно отплевываясь.

Выйдя наконец на воздух, Беляев, едва дыша от усталости, снял маску, защищавшую нос и рот, и вытер марлей глаза, забрызганные мокротой больного.

Он не придал этому никакого значения. В это время считалось, что при первичной легочной чуме бактерии проникают в организм только через дыхательные пути. И лишь спустя четыре года после маньчжурской эпидемии профессор Заболотный сумел доказать, экспериментируя с подопытными морскими свинками, что первичная форма легочной чумы может передаваться человеку через слизистую оболочку глаз. И только тогда ему стало ясно, — что противочумный костюм необходимо дополнить предохранительными очками.

Через три дня после посещения Модягоу Беляев почувствовал легкое покалывание в левом боку. Вечером по обыкновению он заглянул в комнату, где Паллон угощала студентов чаем.

Она сразу же с тревогой заметила, что он плохо выглядит.

Беляев поежился:

— Меня немножко знобит и ко сну клонит. Это я вчера в баньке попарился, простыл вероятно… — Он повернулся к Бутовскому: — Будь другом: если ночью придется куда-нибудь выехать, подмени меня.

Бутовский кивнул головой, внимательно всматриваясь в осунувшееся лицо приятеля.

Наскоро выпив чашку чая, Беляев ушел, но вскоре вернулся. На лице его блуждала смущенная улыбка.

— Вот какое дело! — проговорил он, комкая в руках платок. — Не нравится мне моя мокрота.

С минуту все сидели молча, неотрывно глядя на его руки.

Утешительные и обязательные в таких случаях слова звучали не очень уверенно. Беляев решительно тряхнул головой:

— Нет, нужен анализ!

Отвернувшись, вынул из кармана бумажный листок и отхаркнул: в мокроте явственно различались ярко-красные прожилки.

Беляев отправился к себе, строго наказав не приходить к нему до получения результатов анализа.

Вечером его навестил Бутовский.

— Понимаешь, чумных бактерий бактериоскопически не найдено. Но… все-таки примесь крови в мокроте… Короче: ляг-ка в изолятор, Лева! — он попытался улыбнуться но улыбки не получилось.

Покидая свою комнату, где не так уж часто ему приходилось бывать, Беляев написал на стене; «Прошу после смерти уведомить мать и позаботиться о ней: товарищи прощайте!»

До последнего вздоха, находясь в больнице, он сохранял выдержку. Друзья заметили даже какую-то несвойственную ему стеснительность, словно человек в чем-то провинился.

В течение нескольких дней шла ожесточенная битва за его жизнь: ему вводили противочумную сыворотку, камфару, кислород, но силы покидали юношу. Однажды под утро Беляеву стало совсем плохо. Он силился разомкнуть запешкиеся губы, но они не поддавались.

Труп Беляева не был предан сожжению. Его похоронили в тот же метельный день капризной маньчужрской зимы.

Друзья долго молча стояли у гроба, облитого хлорной известью. Потом его опустили в могилу. Желто-серые комочки глины застучали по гробовой крышке…

Постепенно кладбище опустело, и только на свеже-оструганном кресте осталась металлическая дощечка «Пусть вечная память будет наградой за подвиги твои!»

XVI

Мария Александровна Лебедева заканчивала обход участка.

Вечерело… На угрюмой набережной Сунгари не видно было ни души.

Лебедева никогда не теряла хладнокровия, но сегодня она чувствовала себя скверно: побаливала голова, дрожали колени. Возможно, просто устала. Она прибавила шагу.

Повсюду лежал грязноватый снег. Проехал конный отряд карантинной службы, на обязанности которой была охрана городской границы.

На перекрестке, тускло освещенном одиноким фонарем она пережидала, пока проедут конные.

— Мадама… Доктор!.. — услышала она взволнованным лепет.

Из сумрака вынырнула согнутая фигура в наброшен ной на плечи стеганке.

— Мадама-доктор! — повторил китаец, указывая пальцем на ее чемоданчик. — Сюда ходи, сюда!.. Очень плохо… — Он тянул Лебедеву за рукав.

Семья Чжу Гуй-сяна прозябала в одном из бесчисленных узких закоулков. Внутри убогой фанзы еле теплилась свеча возле кана, и Лебедева не сразу разглядела на циновках, заваленных рухлядью, седую женщину. Рядом с женщиной лежала девочка лет пятнадцати.

Коснувшись ее ладони, Лебедева ощутила горячую сухую кожу.

— Тебе плохо? — спросила опа по-китайски.

Девочка на секунду открыла глаза, из ее груди вырвался стон.

— Там… еще… — Всхлипнув, Чжу Гуй-сян указал на дальний темный угол, где лежали еще четверо.

Выслушав мать и дочь, Лебедева открыла чемоданчик, достала спирт и кусочком ваты протерла резиновые перчатки, затем ввела обеим камфару.

Знаком показав на свечу, она направилась к дальнему углу. Китаец последовал за нею, шаркая туфлями.

Она опустилась на краешек кана. Здесь лежали четыре подростка, едва прикрытые каким-то тряпьем.

«Эта семья не уцелеет! — вздохнула Лебедева, приготовляя новую иглу. — Я решительно ничем не могу помочь…»

Через час Лебедева покидала фанзу. На улице было гуманно и холодно. Поеживаясь, Чжу Гуй-сян в немой тоске смотрел на врача.

— Вот что… Придется всех отправить в больницу Я пришлю карету и дезинфекторов. А вы пойдете на вокзал, в теплушку, под наблюдение. Там вас будут кормить.

Китаец покорно кивнул головой…

На следующий день профилактическому «прочесыванию» подвергся район Базарной улицы.

Суворов, работавший на одном участке с Лебедевой, увидел ее среди санитаров дезинфекционного отряда.

— Еле на ногах стою, — встретила она студента. — Одиннадцать тяжелобольных да еще три трупа. Они на чердаке. Надо разбирать крышу, иначе их не вытащить. Я и сама-то еле выбралась. — И она показала па халат, покрытый пылью и багровыми пятнами.

Санитары принесли лестницу. Орудуя ломами, они быстро разломали крышу и начали спускать оттуда больных и трупы.

Прошло три дня. В штаб-квартире, как всегда, в установленное время садились за обеденный стол. Паллон обратила внимание на необычное состояние своей подруги: она казалась не в меру возбужденной, лицо ее пылало, движения были порывисты. К еде она почти не притронулась.

Через некоторое время Лебедева поделилась с Паллон своими спасениями:

— Милая Бета, кажется, где-то я чуть-чуть ошиблась… Вам лучше уйти!..

В дверь постучали. Вошел Бутовский.

_ Что тут происходит? — весело спросил он и начал растеривать шинель. Лебедева остановила его:

— Не надо, Михаил Константинович, и… уведите ее, — она указала на Паллон. — Прошу вас…

Оставшись одна, Лебедева закрылась на ключ, достала тетрадь и долго собиралась с мыслями, прежде чем перо зашуршало по бумаге. Она не сразу услышала голос: «Откройте, Машенька!»

Пришли Богуцкий, Ясенский, Хавкин, Паллон и несколько студентов. Лебедева встретила их, прижимая платок к губам.

Напряженное молчание длилось с минуту. Невозможно было утешить человека, который знал, что легочная чума дает стопроцентную смертность.

Богуцкий мягко сказал:

— Надо в больницу, дорогая!..

— Как хотите! — тихо ответила Лебедева. — Только беспокоиться нужно не обо мне, а о других. Наши врачи и студенты могут заразиться и передать инфекцию дальше… Господин Ясенский, — обратилась она к главному врачу КВЖД, — вы должны настоять, чтобы нескольким семьям железнодорожных служащих разрешили уехать в Россию, а в их домах разместили бы медицинский персонал. Понимаете? Чтобы у каждого была отдельная комната…

Даже в объятиях смерти Мария Александровна Лебедева меньше всего заботилась о себе, все ее мысли были заняты судьбой товарищей!

Прежде чем лечь в больницу, Лебедева передала своему помощнику студенту Суворову материалы по обследованию участка, предварительно тщательно продезинфицировав их.

В больнице она отказалась от противочумной сыворотки, сказав, что лекарство пригодится для тех, у кого есть еще надежда остаться в живых. На второй день она очень ослабела и к вечеру умерла.

И вот еще один могильный холмик вырос в дальнем краю.

Вскоре после Лебедевой свалился и доктор Михель. Узнав о результатах бактериологического исследования, он держался так же мужественно и в полном спокойствии отдавал последние распоряжения по службе.

Через три дня его хоронили. Глядя на плывущий над ямой гроб, Бутовский вспомнил, как заботливо встретил их добрый доктор в день приезда в Харбин.

XVII

Облачным поздним утром Бутовский торопливо шагал за город: там был назначен сбор группы, которой предстояло обследовать окрестные деревни.

Снег на полях побурел, и, хотя по календарю стоял еще февраль, было похоже, что приближается весна.

Привычно засунув руки в карманы все той же томской студенческой шинели, Бутовский с досадой поглядывал на ноги: теперь бы в пору болотные сапоги, а не галоши, которые то и дело увязали в рыхлом снегу.

За чертой города начиналась зона оцепления, которая охватывала территорию в несколько десятков верст.

Участники экспедиции расположились у невысокого холма. Еще издали Бутовский увидел высокую фигуру Заболотного в капюшоне и охотничьих сапогах.

Заболотный лишь накануне возвратился из поездки по линейным станциям железной дороги, и весть о гибели Беляева, Лебедевой и Михеля обрушилась на него неожиданным ударом.

Теперь, когда предстояло обследование китайской деревни, почти лишенной врачебного контроля, Заболотный хотел еще раз изложить свою тактику наступления на чуму:

— Первое и самое важное — немедленно изолировать зараженного, учитывая, что при легочной чуме лечебный эффект сыворотки весьма невелик. Этого я требую категорически.

Решено было начать с ближайшего населенного пункта Ходягоу. Туда направлялись Бутовский, Паллан, Исаев, Суворов, Мамонтов и сестра милосердия Снежкова. Второй отряд должен был идти в район Кусьяньтун.

Все постепенно разошлись. Бутовский увел свою группу, а Заболотный в сопровождении приват-доцента Златогорова вернулся в штаб-квартиру экспедиции.

Златогоров приехал вместе с Заболотным из России и стал его ближайшим помощником Приват-доцент бесконечно любил и уважал своего руководителя.

Не только Златогорову, но и многим другим из славной когорты микробиологов был известен один эпизод, относящийся к студенческим годам профессора Заболотного.

Еще на четвертом курсе Киевского университета он и его товарищ студент Иван Савченко поставили очень смелый опыт.

За день до опыта они подвергли себя иммунизации, проглотив культуру умерщвленных холерных вибрионов, а затем после нейтрализации желудочного сока раствором соды (чтобы сделать сок безвредным для попавших в желудок возбудителей холеры) они в присутствии профессоров Подвысоцкого, Леша и других сотрудников лаборатории выпили однодневную бульонную культуру холерного вибриона. Чтобы не было сомнения в отношении болезнетворности вибриона, культура из той же пробирки была впрыснута двум кроликам. Кролики погибли. Студенты же чувствовали себя вполне удовлетворительно. Этим опытом отважные студенты доказали, что, принимая через рот убитых возбудителей холеры, можно предохранить себя от заболевания, го есть сделали шаг к пониманию так называемого местного иммунитета, обоснованного впоследствии знаменитым русским ученым Безредко.

Поставив этот беспримерный в те времена опыт, Заболотный сказал Савченко:

— Некоторые полагают, будто исследователи, решив стать подопытными, сознательно идут на смерть. А я убежден, что каждый медик, начиная эксперимент, непоколебимо верит в свою гипотезу, в действенность иммунитета!..

Таким Заболотный оставался всю жизнь: смелым экспериментатором, борцом.

Когда Бутовский привел свой маленький отряд в Ходягоу, его поразила тишина. Кое-где двери были распахнуты настежь: значит «черная смерть» уже побывала здесь. Как и в харбинских лачугах, во всех фанзах были земляные полы и каны, покрытые циновками.

В одном из дворов, где, по свидетельству старосты, «все перемерли», нашли труп, наполовину обглоданный собаками, а в разбросанном гаоляне наткнулись на тело женщины.

В одной фанзе энергично действовала сестра милосердия Аня Снежкова. Ей удалось взобраться на чердак. Через несколько минут она спустилась оттуда, ее халат был изорван и покрыт пылью, марлевая маска съехала набок.

— Если бы вы знали, что там делается!.. — чихая и кашляя проговорила девушка. — Все вперемешку!..

Мамонтов бросил на нее быстрый взгляд.

— Не волнуйтесь, Илюша, ничего со мной не случится!..

Однако на третий день Снежкова оказалась в чумной больнице.

Мамонтов делал все, что было возможно. Дни и ночи проводил он у постели больной со шприцем в руках и, словно заботливая мать, кормил девушку с ложечки горячим бульоном. Глаза у него слезились от бессонницы, но он категорически отвергал всякие попытки заменить его.

Пришлось вмешаться Заболотному.

— Илья Васильевич, — убеждал он, — вы поступаете опрометчиво, находясь в противочумном костюме столь длительное время. Вы же понимаете…

Аня Снежкова стала четвертой жертвой «черной смерти», и она уже стерегла следующую.

Через несколько дней Мамонтов ощутил характерную боль в груди, у него начался кашель, градусник показывал тридцать девять.

— Чего всполошились? — говорил он друзьям. — Это у меня остатки от Питера: там, на холере, я простудился, и с той поры — остаточные явления в легких…

Анализы мокроты один за другим давали отрицательный результат, и лишь десятый сказал: «да».

Перед смертью Мамонтов писал матери:

«Дорогая мама, заболел какой-то ерундой, но так как на чуме ничем, кроме чумы, не заболевают, то это, стало быть, чума. Милая мамочка, мне страшно обидно, что это принесет тебе горе, но ничего не поделаешь, я не виноват в этом, так как все меры, обещанные дома, я исполнял.

Честное слово, что с моей стороны не было нисколько желания порисоваться или порисковать. Наоборот, мне казалось, что нет ничего лучше жизни, но из желания сохранить ее я не мог бежать от опасности, которой подвержены все, и, стало быть, смерть моя будет лишь обетом исполнения служебного долга. И, как это тебе ни тяжело, нужно же признаться, что жизнь отдельного человека — ничто перед жизнью общественной, а для будущего счастья человечества ведь нужны же жертвы…»

Труп Мамонтова был сожжен в специальной печи, а урна с прахом, по просьбе матери, отправлена на его родину, в Петербург.

XVIII

В резиновых сапогах, в халате с капюшоном и респиратором Бутовский пришел в бактериологическую лабораторию экспедиции. Здесь находился центр научных изысканий.

Заболотный в полном защитном снаряжении готовился к опыту.

— Очень рад, проходите! — радушно встретил он Бутовского. — Что делается на вашем фронте?

— Привыкаем! Люди уже не чураются общественных ночлежек, идут к нам.

— Наслышан о ваших подвигах: дело обещающее! Это хорошо, что идут… Кстати, вот готовлюсь убить морскую свинку местным штаммом чумных бактерий, чтобы установить степень вирулентности[5]. Полагаю, вам небезынтересно будет?

Бутовский обрадовался: ведь до сих пор он изучал чуму только по учебникам, в университете, а вот сейчас увидит собственными глазами, как происходит заражение смертоносной болезнью.

Вошли ассистент Чурилина и студент Исаев; Исаев нес большую стеклянную банку с двумя пестрыми морскими свинками.

Он озорно подмигнул Бутовскому: гляди в оба!

— Так вот, — сказал Заболотный, беря стерильный шприц и наблюдая, как Чурилина выстригает шерсть на брюшке морской свинки. — Зараженные свинки уже через несколько суток перестанут резвиться и обнюхивать кормушки. Потом мы вскроем их трупы и будем выделять чистую культуру.

Ловким движением он извлек из пробирки ватную пробку, обжег края пробирки над горелкой, затем сунул в пробирку иглу и натянул поршнем в шприц мутноватую жидкость.

— Итак, в шприце сейчас заключены миллионы смертоносных чумных бактерий. Ими я произведу подкожное заражение путем инъекции в нижнюю часть живота подопытного животного.

Заболотный чуть повернулся к Чурилиной, которая крепко держала свинку. Оттянув кожу на ее брюшке, он уверенно ввел иглу. Свинка пискнула.

— Самое сложное, — пояснял между тем Заболотный, — безошибочно достигнуть иглой брюшины, а затем… — он надавил слегка на поршень шприца и ввел в тело всю порцию. — Вот, собственно, и все! В зависимости от дозы возбудителя чумы и ее вирулентности зараженная свинка погибает в срок от трех до одиннадцати суток. Это значит, не позднее, чем через одиннадцать суток мы должны дать окончательный ответ на чуму. Разумеется, в том случае, если бы мы заразили животное материалом, взятым от больного. В данном же случае наша цель узнать, в какой степени агрессивен именно этот штамм возбудителя. Чтобы бороться с врагом, надо знать его силу!..

Когда свинку снова водворили в стеклянную банку, профессор повел всех в другую комнату, где Злагогоров препарировал трупик только что погибшей от чумы свинки.

Златогоров провел предметным стеклом по разбухшей печени и селезенке и сделал волнистый мазок-отпечаток.

— Теперь посмотрите на наших врагов!..

Подойдя к столу, Бутовский осторожно нагнулся над микроскопом и увидел крошечные палочки, окрашенные биполярно, с закругленными концами и слегка раздутыми боками.

Вот они, бактерии чумы, всего несколько особей, которых достаточно, чтобы убить человека.

Заболотный продолжал развивать свои положения.

Вакцина, которая готовится сейчас в лаборатории из местного штамма чумных бактерий, призвана заменить прежнюю, доставленную из форта «Александр I» и оказавшуюся неэффективной. Однако Заболотный опасался, что и новая вакцина не даст желаемого результата. По его словам выходило, что убитая сухая противочумная вакцина вообще неэффективна.

— Правда, — подумав, добавил Заболотный, — доктору Хавкину удалось спасти в Индии от чумы много человеческих жизней. Он сделал прививку своей противочумной вакциной многим жителям Бикулла, Лановиля и других местностей, где были вспышки чумы. Тогда при бубонной чуме вакцина Хавкина дала очень хорошие результаты, но, к сожалению, она бессильна при легочной форме. Поэтому наша задача заключается в том, чтобы найти вакцину от легочной чумы. Но для этого надо получить такие «авирулентные формы» возбудителя, которые не вызовут заболевания, но заставят организм вырабатывать защитные против чумы вещества. Короче, надо создать живую противочумную вакцину. Однако сделать это весьма и весьма трудно, не только с биологической точки зрения, то есть вывести новую разновидность ослабленных чумных бактерий, которые потеряли бы способность заражения и могли бы вызвать иммунитет. Представляю себе, какой поднимет вой ученая братия, утверждающая неизменность органических видов в природе!.. Впрочем, все равно надо же в конце концов прокладывать дорогу смелым экспериментам, хотя бы для этого потребовались долгие годы!..

Посмотрев на Бутовского, он вдруг сказал:

— Судя по всему, вы собираетесь по окончании университета стать врачом-эпидемиологом? Если так, хотел бы видеть вас на своей кафедре в Петербургском женском медицинском институте.

Это было столь неожиданно, что Бутовский в первый момент растерялся.

— Мне очень лестно ваше внимание, профессор, — смущенно ответил он. — Но… меня привлекает хирургия…

— Ну что ж, по-моему, хирург из вас получится, — одобрил Заболотный. — Призвание — великая вещь, батенька!

XIX

Ян Гуй перед отъездом в Петербург

После того как маленькую Наташу отдали в семью инженера-путейца, прошло много трагических дней.

Но вот в штаб-квартире появился новый жилец — мальчик Ян Гуй, которого Паллон обнаружила в пригороде Харбина.

В землянке, в которую она вошла, справа от двери на циновках лежали двое и между ними — труп. Напротив двери — еще четыре трупа и один больной, а рядом сидел мальчик с косичкой. Его руки и кошелек, который он крепко держал, были в крови. Температура и пульс оказались нормальными.

Так же как в свое время Наташу, ребенка отправили в изолятор.

Спустя неделю в штаб-квартире появился чисто вымытый мальчик в новой матроске. Он с жадностью пил молоко и не обращал ни на кого внимания. Поставив стакан на стол, он поднял глубокие черные глаза, вытянул два пальца и, поднеся к своей косичке, показал, что ее надо остричь, поскольку у других таких косичек не было.

Паллон принесла ножницы, отрезала смоляную косичку и спрятала ее в шкатулку.

С этого дня Ян Гуй оказался в центре внимания всей экспедиции. Он чувствовал, что его любят, что ему рады. Старый Чэн Сяо объяснил ему, что его родителей унесла «черная смерть», а его спасли русские.

Мальчику было шесть лет.

К концу недели он уже знал несколько слов по-русски. С Беатрисой Михайловной Паллон у него завязалась тесная дружба, и ему порой казалось, что глаза девушки похожи на глаза его матери, такие же добрые и нежные.

Заболотный часто заходил в штаб-квартиру, всякий раз приносил с. собой леденцы и, угощая мальчика, долго и задумчиво смотрел на него.

— И Наташа, и Ян Гуй находились в тесном контакте с больными и трупами, но, как видите, не заболели, — сказал однажды профессор и добавил: — Их спас врожденный иммунитет.

Как-то вечером Заболотный пришел к Паллон.

— Отдадите мне хлопчика, доктор? Право, у нас ему будет неплохо…

Паллон вздохнула.

Вошел Бутовский и сразу догадался, о чем шла речь.

— Вы ненасытны, профессор! У вас и так их много — от гимназистов до студентов.

Заболотный рассмеялся:

— Ну, батенька, от одного у меня не прибавится и не убавится! Дети — моя слабость, а своих у нас нет.

— Что ж… — наконец проговорила Паллон. — В такой обстановке его нельзя держать. Мы рискуем…

«Если бы мы с Бетой не узнали от Златогорова о том, — писал впоследствии Бутовский, — что Даниил Кириллович со своей женой воспитывают нескольких сирот из деревни Чеботарки, то вряд ли бы мы отдали им Ян Гуя. Даниил Кириллович был необычайно обрадован и с нарочным отправил мальчика в Петербург с трогательным письмом к жене. Впрочем, что я пишу! Конечно, отдали бы ему мальчишку. Где же нам воспитывать: ведь мы еще не муж и не жена, а жених и невеста. Это во-первых; во-вторых, Заболотный, человек ярких и смелых мыслей, до страсти любящий детей, гораздо лучше нас с Бетой воспитает Ян Гуя. Бета согласна со мной. Прощай, Ян Гуй!..»

В день отъезда, прощаясь с Паллон, Ян Гуй гладил ее руку:

— Пасибо… мама… люблю…

Солнце все больше и больше пригревало, на полях уже почти не оставалось снега. На окраинах Харбина блестели лужи, грязь чавкала под ногами.

В один из воскресных вечеров Паллон ощутила покалывание в боку. Градусник показал тридцать девять. Исследование мокроты обнаружило чумные палочки.

Бутовский похолодел, узнав об этом.

— Это ошибка!..

— Не веришь? — словно угадав его мысли, спросила Паллон.

— Не верю!

— А палочки?

— Но ведь могут быть ошибки в анализах…

Через три дня температура спала. Бутовский воспрянул духом и помчался к Заболотному.

— При чуме ведь так не бывает, профессор?

Этот случай выздоровления после того, как были найдены чумные палочки в мокроте, так и остался неразгаданным. Однако отрицать в данном случае окончательно чуму даже сам Заболотный не решился.

XX

Приезжало пополнение из Томска, Киева, Одессы…

Среди новичков Заболотный обратил внимание на студента Льва Васильевича Громашевского.

На участке, где работал Громашевский, санитары — русские и китайцы — весьма педантично выполняли указания Заболотного. Обнаруженные на обсервационном пункте больные сразу же препровождались в больницу или в особый так называемый изоляционный барак. Тут же проводилась полная санитарная обработка одежды — после тщательной дезинфекции в специальной камере ее отправляли в стирку.

Громашевский с радостным волнением беседовал с Заболотным. Он знал, что профессор, как ученый с большим именем, занимал соответствующее положение в петербургском «высшем обществе», но относился к этому «обществу» с глубочайшим презрением. Громашевский уважал Заболотного, верил ему и рассказал все о себе.

Громашевский принимал активное участие в революционном движении. В 1908 году, будучи студентом медицинского факультета Новороссийского императорского университета, он был арестован при выполнении задания РСДРП, а затем выслан из Одессы в административном порядке. По истечении срока ссылки он продолжал занятия в университете вплоть до 1910 года, когда был арестован вновь.

После освобождения Громашевский по заданию партии выехал в Петербург. Там его арестовали в третий раз и приговорили к ссылке на три года в Архангельскую губернию.

— Ну, а я попросился сюда! — заключил он свой рассказ. — Горжусь, что работаю под вашим руководством. Правда, эпидемия резко пошла на убыль, но…

Заболотный рассмеялся:

— Сожалеете, что приехали поздно? Не отчаивайтесь, хлипче, на вас еще хватит этой хворобы!

Довольные друг другом, они расстались только поздней ночью.

Очаги эпидемии постепенно затухали. Население, пережившее панический страх, суровую зиму и голод, все смелее покидало темные фанзы, радуясь первым солнечным дням.

Однако экспедиция продолжала бдительно нести свою трудную вахту. Ночлежников по-прежнему собирали в помещении китайского театра на врачебный осмотр. Такой же осмотр проводился в специально оборудованных бараках Главных железнодорожных мастерских и паровозного депо. Только после этого осмотра можно было получить талончик с разрешением работать, и тут Заболотный не допускал никаких послаблений. Многие предприниматели пытались обойти это правило, считая, что главная опасность уже миновала, но Даниил Кириллович знал, что только так можно заставить чуму отступить.

Как-то утром, направляясь в сторону Модягоу, Бутовский очутился на Базарной улице, где когда-то заразилась Лебедева. «В Маньчжурии заболело и погибло около ста тысяч человек, — припомнились ему слова Заболотного. — Сто тысяч!.. А эпидемия все-таки остановлена, она не перекинулась в Забайкалье, Сибирь, Европу…»

Китайская часть Харбина была пустынной, на дверях фанз белели меловые знаки — кружок означал, что здесь больные; кружок, перечеркнутый крестом, возвещал о смерти; фанза, с которой была снята кровля, говорила о том, что оставшийся в живых хозяин ждет, не проникнет ли солнечный луч в сырые углы, чтобы убить еще гнездящуюся здесь заразу.

За городом собирали трупы. И, видимо, туда держали путь всадники, неожиданно показавшиеся за поворотом. Бутовский узнал Заболотного и Громашевского. Они мерно покачивались из стороны в сторону на лохматых «монголках».

— Что вы здесь делаете? — удивился Заболотный, увидев Бутовского. Он придержал лошадь. — А мы вот со Львом Васильевичем организуем уборку трупов.

И, желая, вероятно, пояснить какую-то увлекшую его мысль, тяжело слез с седла. Громашевский последовал его примеру.

— Известно, — сказал Заболотный, — что заражение первичной легочной чумой происходит воздушно-капельным путем от больных легочной же чумой. Короче: первичная легочная чума проникает в организм через дыхательные пути с воздухом, зараженным чумными бактериями. Однако мы должны помнить о том, что чумные- трупы некоторое время тоже заразны. Наиболее быстрым способом их устранения является массовое сжигание.

— Простите, профессор, у меня есть вопрос, — обратился к нему Бутовский.

— Да, пожалуйста…

— Несколько лет назад вы выдвинули гипотезу о связи «тарбаганьей болезни» на Дальнем Востоке с чумой, которой болеет человек, то есть вы предполагаете, что чумные бактерии в межэпидемический период в Маньчжурии, Монголии и Забайкалье сохраняются в дикой природе — у Грызунов. А некоторые ученые полагают, что хранителями чумы в период между эпидемиями являются захороненные трупы.

— Сейчас я вам это разъясню, — сказал профессор.

Он начал с того, что у него пока еще нет бактериологических доказательств его гипотезы, но он убежден, что другая гипотеза — «труп между эпидемиями» — покоится на весьма зыбком основании. Сторонники этой гипотезы, выдвигая аргумент о возможных контактах роющих грызунов с чумным трупом, не учитывают одного немаловажного обстоятельства: в зимнее время грызуны обычно прекращают активную деятельность, а леюм трупы довольно быстро становятся свободными от чумных микробов. Кроме того, как известно, тарбаганы роют весьма глубокие норы, но они питаются только травой и зерном, поэтому этих грызунов не привлекают ни трупы человека, ни трупы животных. Таким образом, возможность сохранения чумных бактерий в период между эпидемиями в захороненных трупах практически не подтверждается, так как в естественной обстановке отсутствуют надежные пути для их распространения от этого источника.

— Другое дело, — добавил Заболотный, — трупы только что умерших от чумы людей. Эти трупы очень опасны, и мы правильно делаем, что их сжигаем. Это наиболее надежный способ прервать контактные случаи заболевания чумой

XXI

Казалось бы, Бутовский уже привык к опасным ситуациям, но об одном эпизоде он долгое время не мог вспоминать без смущения.

Однажды он возвращался из поселка Чин-Хэ тихим солнечным утром. Дорога вилась по склону сопки. В зарослях уже зеленевшего кустарника перекликались птицы и где-то внизу шумела Сунгари, вырвавшись наконец из зимнего плена.

Бутовский дышал полной грудью: «Скоро конец, скоро домой, в родные стены университета!..»

Внезапно закашлявшись, он остановился, вытер губы платком. Что это? На белом полотне явственно проступали небольшие красноватые прожилки…

Минуты, которые он провел на краешке своей холостяцкой кровати с градусником под мышкой, показались ему вечностью. Он вздохнул с облегчением лишь тогда, когда едва различимая ртутная ниточка застыла далеко от роковой черты.

Бутовский схватил со столика зеркальце: на верхней губе он увидел царапину.

В тот день в его карманной книжечке появилась новая запись: «За несколько минут я пережил больше, нежели за всю свою недолгую жизнь…»

Как-то утром Бутовскому, Суворову, Паллон, Громашевскому и Исаеву пришлось проходить мимо городских свалок.

Огромные ямы, куда свозили и сваливали банки из-под консервов, бутылки, корки апельсинов, обрывки бумаг и прочий хлам, были наводнены ребятишками и стариками. Оборванные, грязные, они рылись в мусоре. Неподалеку от дороги старый китаец, распухший от голода, рассматривал какую-тряпку. Тут же стоял мальчик в лохмотьях. Закрыв глаза, он откусывал острыми зубами маленькие кусочки от красной корки сыра, найденной среди отбросов.

Студенты молча переглянулись.

— Нет, это невыносимо! — сказал Бутовский после долгого молчания. — Надо заставить купцов раскошелиться и помочь несчастным сиротам.

Громашевский усмехнулся:

— Милый филантроп, неужели ты не знаешь природу капитализма: человек человеку — волк. Думаешь, что богач даст со своего роскошного стола бедняку хоть что-нибудь, кроме такой вот корки от сыра, какую грызет этот голодный ребенок? Нет, не на милость капиталистов надо рассчитывать, а бороться с ними, так же как ты боролся с «черной смертью». Бороться организованно, решительно, до победного конца!

Потрясенные только что виденным, молодые люди молча продолжали путь.

Вечером Бутовский рассказал Заболотному о городских свалках.

Профессор слушал, дымя папироской.

— Знаю, видел, — хмуро проговорил он. — К сожалению, мое воззвание о помощи пострадавшим и об устройстве приютов для сирот не нашло отклика среди купцов.

— Вот, профессор, — воскликнул Бутовский, — и вы находите, что надо заставить богачей раскошелиться и помочь беднякам. А наш уважаемый студент Громашевский высмеял меня, когда подал эту мысль.

— Громашевский прав.

— Да?!

— Представьте, да!

Вошла Беатриса Михайловна Паллон. Заболотный поднялся ей навстречу.

— Узнаете, доктор, кто это? профессор вытащил из конверта фотографию и показал ей.

— Ян Гуй!

Заболотный вложил фотографию в конверт и извлек оттуда письмо.

— Это он сам пишет. Это его каракули! — с гордостью сказал профессор.

Бутовский ясно представил себе большую семью Заболотного за круглым столом. В Петербурге теперь три часа дня. Студенты, гимназисты и маленький Ян Гуй уплетают украинский борщ, а жена профессора Людмила Владиславовна с любовью смотрит на своих питомцев.

XXII

Паллон и Бутовский стояли у подножия сопки.

Вдруг словно из-под земли появился запыхавшийся Исаев в новой форме студента Военно-медицинской академии. Он лукаво улыбнулся:

— Вы тут наслаждаетесь, а профессор просит вас сейчас же пожаловать к нему. Он едет в Мукден на международную противочумную конференцию и… вероятно, вас возьмет с собой…

Все это он выпалил залпом. Бутовский спросил:

— Откуда вы знаете?

— Так полагаю. Пока!

Паллон и Бутовский переглянулись и направились в город.

В центре города было оживленно. Около гостиницы «Гранд Отель» стояла вереница экипажей.

— Говорят, — сказал Бутовский, разглядывая экипажи, — после того как в этой гостинице умер французский врач доктор Мени, в ней была произведена дезинфекция. помещение заново отремонтировали, но, несмотря На это, никто не решался не только останавливаться в ней, но даже заходить в имеющийся при ней роскошный ресторан. А сейчас посмотри что делается: русские купцы и разного рода иностранные негоцианты снова наводнили город. И уж, конечно, поднимают бокалы за победу над чумой, а Беляева, Лебедеву, Михеля, Мамонтова и Аню Снежкову и не помянут даже…

Заболотный радушно встретил гостей.

— Ну, доктор, — сказал он Паллон, — могу вас порадовать. Впрочем, вас тоже, — он взглянул на Бутовского. — Едем! Перед нами — Мукден, и на международном симпозиуме мы дадим бой. Нас, конечно, спросят: «Так в чем же, уважаемые, начало чумы? Как поживают ваши безобидные тарбаганчики? Что вы теперь скажете, уважаемые?» Да, пока мы эту гипотезу не подтвердили бактериологически, сомнения будут, но мы должны довести дело до конца!

XXIII

Мукден. В конференц-зале собрались ученые, имена которых увековечила история медицины. Тут был и японец Китазато, открывший возбудителя чумы, и американец Стронг, и англичанин Петри.

Заболотный выступал первым. Иностранные корреспонденты наперебой старались получить у него интервью. Заболотный медленно продвигался к своему месту, стараясь избавиться от наседавших со всех сторон представителей прессы.

И все же одному из журналистов удалось задать ему вопрос:

— Прошу прощения: ваша версия о тарбаганах подтвердилась?

Заболотный поглядел на него:

— Чем могу объяснить ваш интерес?

— Нас это интересует с точки зрения…

— …Пушного промысла? Вас лично, как я понимаю?

— Совершенно верно! — с любезной улыбкой ответил журналист. — Я представляю также и интересы экспертов на пушной ярмарке.

— Должен разочаровать вас: да. именно тарбаганы И вы услышите об этом.

И Заболотный прошел к трибуне. Он начал сразу ж-развивать свою гипотезу о связи «тарбаганьей болезни» на Дальнем Востоке с чумой, которой болеют люди.

Профессор Китазато крикнул с места:

— А крысы! Вы забыли о крысах?

Если бы эту реплику бросил кто-нибудь другой, а не Шибасабуро Китазато, которого Заболотный уважал, то он, вероятно, ответил бы- «Дайте мне закончить мою мысль». Но ему он ответил:

— Я вовсе не отвергаю роль крыс в переносе чумы, коллега.

Заболотный воздал должное французскому врачу-бактериологу Иерсену и русскому ученому Николаю Федоровичу Гамалею, которые установили — один в Гонконге, другой в Одессе, — что крысы носят в себе чуму. Он напомнил об эпидемиях чумы в Гонконге в 1894 году и в Одессе в 1902 году, которые были вызваны крысами, завезенными туда на морских судах. В 1901 году тем же путем чума была завезена в Батуми и некоторые другие южные порты России.

— Многочисленные наблюдения, — продолжал Заболотный, — как экспериментальные, так и в естественной обстановке, показали, что самыми активными передатчиками чумы являются блохи, обитающие в огромном количестве на крысах. Переселяясь с одного грызуна на другого, они разносят чумные бактерии и время от времени создают эпизоотии среди крыс. Но в Харбине никакой эпизоотии среди крыс не было — ни в прошлом году, ни в нынешнем… Есть еще одни вид чумы, которую распространяют не крысы, а дикие грызуны. Такая чума может угрожать человеку лишь тогда, когда он вступает на территорию, населенную этими грызунами. Смею утверждать, что чуму в Маньчжурии, Монголии и Забайкалье распространяют больные тарбаганы…

Эти слова вызвали шум в зале.

— Тарбаганья шкурка — вещь доходная, — сказал профессор, когда шум несколько утих. — Это промысел охотников, убивающих зверьков без разбора и сбывающих их шкурки предпринимателям. Таким образом, чума и вторгается в харбинские трущобы, в ночлежки Фудзядяна. Картины, которые наблюдала здесь русская экспедиция, достаточно трагичны. Мы сделали все, чтобы вокруг больного не разрастался эпидемический очаг.

Сообщение Заболотного было встречено овацией. Знаменитый японец крепко пожал ему руку.

«Хотя и нет окончательного доказательства, — говорилось в резолюции симпозиума, — что первые случаи этой эпидемии в Маньчжурии вызваны заражением от тарбаганов, однако весьма вероятно предположение, что «тарбаганья болезнь» тесно связана с легочной чумой…»

После заседания к Заболотному подошел Бутовский.

— Ну, как? Слышали? — спросил его профессор. — Формулировка, конечно, каучуковая: «Нет окончательного доказательства…» Но я ожидал худшего. Теперь — в степь, искать больных тарбаганов!..

Заслуги русской экспедиции по борьбе с чумой были оценены высоко. Международный симпозиум наградил Заболотного, Бутовского, Паллон и многих других грамотами.

XXIV

Последние дни доживали герои-добровольцы на чужбине. Заболотный уже отдал приказ постепенно свертывать работу. В Маньчжурии до осени должна была остаться лишь небольшая оперативная группа.

Готовился в поход за тарбаганами и Заболотный; вместе с ним уезжали ассистент Чурилина и студент Исаев.

Заболотный, исходивший азиатские степи вдоль и поперек, был убежден, что ему удастся найти подтверждение своей гипотезы. Для этого ему нужен был всего лишь один больной тарбаган. Он докажет всему миру, что именно здесь, на Дальнем Востоке, больные тарбаганы носят в себе зловещие микробы в межэпидемический период.

В последний раз все члены экспедиции собрались в зале Противочумного бюро.

— Все вы со спокойной совестью возвращаетесь на родину, — обратился к ним Заболотный, — и я от всего сердца желаю вам счастливого пути! Вернее, почти все. Здесь, в Харбине, останутся до осени несколько человек, с том числе Беатриса Михайловна Паллон. Это совершенно необходимо. Эпидемиологическую настороженность мы пока еще не можем ослабить. Что касается меня и некоторых моих помощников, то нас ожидает напряженный труд по исследованию степных районов Маньчжурии и Забайкалья. Чума, которую мы с вами задушили, может вернуться, ибо она снова приняла незримую форму. Если мы не сумеем отыскать ее следы в природе, эпидемия рано или поздно повторится и соберет, быть может, еще более обильную жатву… Значит, надо во что бы то ни стало найти больных тарбаганов, сохраняющих в межэпидемический период чумные микробы. Правда, — продолжал он, помолчав, — сильные мира сего вставляют нам палки в колеса, но мы как-нибудь выйдем из положения.

В перерыве Бутовский подошел к Заболотному;

— Я хотел бы остаться, профессор. Может быть, я смогу быть вам полезен в ваших смелых и дерзких исканиях.

— Но ведь мы же решили, что вы будете специализироваться по хирургии. Надо быть последовательным…

На следующий день после отъезда томичей Громашевский остановил Заболотного:

— Даниил Кириллович, я хочу быть с вами!..

— Не понял: что значит — со мной?

Громашевский посмотрел ему в глаза:

— С вами — значит в степи, в седле… Я буду искать больного тарбагана, двух, трех найду для вас!

Он говорил горячо, с такой силой убеждения, что Заболотный растерялся:

— Ну что ж… Спасибо за доверие и доброе слово! Но в нашем отряде останется Исаев: ему обещано это… А для вас у меня есть приятное известие. За работу на эпидемии чумы правительство разрешило вам сдавать государственный экзамен в университете. Было бы глупо не воспользоваться этим. Сдавайте экзамен, получайте диплом врача и тогда, пожалуйста, ко мне на кафедру!

XXV

В тот день, когда студенты-добровольцы возвратились в Томск, на неприметный полустанок, затерявшийся в просторах Забайкальской степи, прибыл вагон-лаборатория.

Это была первая остановка маленького отряда Заболотного. Не теряя времени, отряд тщательно обследовал большой участок поля, над которым в синеватой дымке высились сопки. Вечером вагон последовал дальше.

И нот — снова степь, покрытая цветочным ковром. Тарбаганы лениво попискивают у своих норок и, завидев человека, мгновенно исчезают. Но эти зверьки совершенно здоровы. Больного тарбагана можно отличить сразу: взъерошенная шерсть, вспученный живот и вялые движения; он сидит на месте, ничего не замечая вокруг. Для охотника-промысловика такая добыча заманчива: сама дается в руки.

Заболотный, следуя своей гипотезе, справедливо полагал, что человек заражается, когда снимает с больного тарбагана шкурку. В таких случаях чумной микроб либо проникает сквозь кожу, либо переносится загрязненными руками на слизистую оболочку, либо попадает в кровь человека при укусе красных блох, которых носят на себе эти зверьки.

Исаев — самый молодой в отряде, всегда бодрый и неутомимый — быстро завоевал симпатию профессора. Однажды, когда походную лабораторию загнали в тупик на станции Шарасун, юноша на лохматой монгольской лошадке отправился в разведку.

Он зорко оглядывал местность. Все тот же приевшийся пейзаж: желто-серые холмики, чуть выше, к востоку, горбатые сопки.

Внезапно он придержал лошадь: навстречу, пошатываясь, словно пьяный, двигался пушистый комок. Исаев, едва дыша, стал следить за ним. Больной тарбаган?! Не может быть… Вот сейчас зверек кинется прочь, как это бывало уже десятки, сотни раз… Но нет, он идет прямо под копыта равнодушной монголки!..

Исаев бесшумно соскользнул с седла и вытащил из привязанного к нему мешка сетку, похожую на маленький невод. Еще мгновение — и сетка накрыла пушистого тарбагана.

Спустя минуту, счастливый всадник скакал к станции, держа в руках мешок с драгоценной добычей. Несомненно, тарбаган — чумной. Своими глазами Исаев видел и вздыбившуюся, неряшливую шерстку, и вспученное брюшко, и тупое равнодушие ко всему. Заболотный искал его более десяти лет.

Исаев с шумом ворвался в вагон…

— Профессор! Вот он наконец!..

Заболотный увидел мешок и сразу вскочил.

— Что? Нашли?

Вошла Чурилина. Не оборачиваясь. Заболотный сказал ей вполголоса:

— Надевайте костюм..

Пока профессор препарировал зверька, Исаев неотступно следил за его руками.

Вот уже посеян материал на питательные среды. Чурилина сделала мазок для бактериоскопии и придвинула Заболотному микроскоп: сейчас он, и только он, скажет, удастся ли добыть из крови больного грызуна чумные бактерии.

Заболотный приник к объективу. По лицу профессора пробежала тревога.

— Ничего похожего на чуму.

Заболотный посмотрел на ассистентов. В чем же дело? Значит, у тарбагана другая болезнь? Но ведь все признаки совпадают. Исаев со свойственной ему педантичностью очень точно передал свои наблюдения. Все было бы понятно, если бы исследованиям подвергался не живой грызун, а его труп, — тогда посторонняя микрофлора могла бы утаить чумные бактерии от пытливых глаз человека. Нет, надо проверить еще раз…

Новый мазок лег под микроскоп. И так снова и снова.

И вдруг… Пальцы крепче сжали винт. Заболотный почувствовал, как кровь прилила к голове: в объективе отчетливо вырисовывались неподвижные палочки с характерной неравномерной окраской. Наиболее интенсивно окрасились концы, а средняя часть тела микроба осталась бледной. Вот оно — биполярное, ярко выраженное окрашивание!

— Чума! — вскрикнул Заболотный, хотя это был еще только предварительный ответ.

Он покинул лабораторию спустя несколько дней, с упорством одержимого ставя опыт за опытом, еще и еще раз проверяя диагноз. И он нашел то, что искал: чистую культуру чумы. Теперь доказано, где прячется между эпидемиями «черная смерть»!

«Гипотеза профессора Заболотного подтвердилась!» — оповестил весь научный мир популярный в то время журнал «Русский врач».

Заключенная в пробирку чистая культура бактерии чумы бережно хранилась на питательной среде. Найденный новый штамм отправили в противочумную лабораторию, в форт «Александр I», расположенный близ Кронштадта.

ЭПИЛОГ

В 1918 году в голодающем Петрограде вспыхнула эпидемия холеры. На заседание Петроградского Совета пришел прямой высокий человек с седеющей бородкой. Он подошел к трибуне и сказал отчетливо:

— Отдаю себя в ваше полное распоряжение, товарищи!..

Так встретил Советскую власть известный русский ученый Даниил Кириллович Заболотный. Ему были даны самые широкие полномочия для организации борьбы с холерой.

Его вчерашние единомышленники кричали:

— Ваш поступок унижает науку! Выступив в Совете депутатов, вы запятнали свое славное имя ученого!

Заболотный с достоинством отвечал:

— А вы хотите, чтобы я вступил в союз с холерой? Предоставляю это вам…

Огромную поддержку в те. дни Заболотному оказал А. М. Горький.

Как-то, согреваясь чаем в нетопленой профессорской квартире, Алексей Максимович осторожно спросил:

— Какие же у вас трудности на холерном фронте, Даниил Кириллович?

Заболотный нахмурился:

— Если говорить честно, мешают нехватки, то одни, то другие. Ну, скажите, Алексей Максимович, могу ли я выращивать холерного вибриона на чае с сахарином? У меня нет питательных сред в достаточном количестве. Есть пептон, но агара не хватает…

Поразмыслив, писатель сказал;

— Вот буду у Ленина, скажу ему об этом.

— Да разве Владимира Ильича можно беспокоить по такому вопросу?! — изумился ученый.

Горький улыбнулся в усы:

— О, еще как можно! Я о Павлове докладывал ему. Он тут же распорядился — сделать все возможное и поддержать материально академика и его лабораторию. Это же Ленин!..

Горький с живым интересом наблюдал за бурной деятельностью Заболотного и иногда по вечерам внимательно слушал его увлекательные рассказы.

— Очень надо было бы написать о вашей жизни, об учителях ваших и ваших учениках, — сказал однажды великий писатель.

Шли годы…

Под руководством Заболотного и других ученых на Дальнем Востоке, в Средней Азии и Поволжье появились хорошо оснащенные противочумные институты, которые оплели степи широкой сетью противочумных пунктов-лабораторий. Чумологи пристально следят за поведением тарбаганов на Дальнем Востоке, сусликов — в Поволжье и Заволжье.

Даниил Кириллович Заболотный опубликовал свыше двухсот научных трудов. К сожалению, он не дожил до наших дней, когда открыта и изготовлена живая противочумная вакцина, когда существует экстренная профилактика и лечение чумы антибиотиками, создана действенная противочумная сыворотка.

В науке заблистали имена его последователей-чумологов М. П. Покровской, Е. И. Коробковой, Н. Н. Жукова-Вережникова, В. М. Туманского и других.

«В Киеве после тяжелой болезни 15 декабря 1929 года скончался президент Всеукраинской академии наук, член ВУЦИК и ЦИК СССР академик Даниил Кириллович Заболотный, — передавало радио скорбную весть по стране, по всему миру. — Выдающуюся роль сыграл покойный в реорганизации Украинской академии наук и в приближении ее к задачам социалистического строительства».

Его похоронили с почестями. Делегации горняков Донбасса, научных учреждений Украины, заводов и фабрик, воинских частей прибыли в Киев, чтобы проводить в последний путь основоположника отечественной эпидемиологии. Из Москвы прибыл А. В. Луначарский.

Всю свою сознательную жизнь Даниил Кириллович Заболотный находился там, где бушевала чума. Воспитанный на передовых традициях русского естествознания и медицины, Заболотный глубоко сознавал, в чем заключается общественный долг врача. Ею жизнь не прошла даром, она будет примером для наших молодых ученых, для молодых работников.

Жизнь многих соратников, учеников и последователей Даниила Кирилловича Заболотного, так же как и жизнь великого ученого, отдана людям.

Вспомним, какой была Россия всего лишь полвека назад, когда ее терзали грозные эпидемии, возникавшие то здесь, то там. Вспомним, как обессмертившие себя мужи науки пролагали первые тропки к познанию и овладению еще неразгаданными тайнами природы..

Мрачный военный форт «Александр I», омываемый свинцовыми водами Балтики… Здесь, в глухих крепостных стенах, приготовляя спасательную противочумную сыворотку, в начале XX века погиб русский бактериолог В. И. Турчинович-Выжникевич.

В 1912 году в заволжских степях истоки чумных эпи демий искал последователь и любимый ученик Заболотного доктор И. А. Деминский.

Однажды в лабораторию фор га, где работал Заболотный, доставили записку, адресованную доктору Н. Н. Клодницкому.

«Я заразился от сусликов… Приезжайте, возьмите добытые культуры. Записи все в порядке. Остальное расскажет лаборатория. Труп мой вскройте, как случай экспериментального заражения человека от суслика. Прощайте!..»

Эти строки были последними, написанными Деминским, — человеком, который раскрыл еще одну из многих тайн «черной смерти».

А вот уже в годы Советской власти одним из первых выехал на нашу восточную границу по сигналу тревоги молодой военный врач Л. Марголин. Отважному советскому специалисту удалось потушить очаг чумы, но сам он не вернулся.

Вогтчто писал Марголин перед смертью:

«Дорогие товарищи!

Кажется, начинается, температура — тридцать девять с половиной. Ухожу отсюда, чтобы не заразить окружающих. Иду умирать спокойно, так как знаю, что другого исхода не бывает… Прощайте!»

Сколько их — бесстрашных, пытливых, мужественных, одолевших в жестокой схватке грозного врага — чумные палочки, парализовавших их убивающую силу!

М. П. Покровская, вдыхая вакцинированную чумную культуру, доказала возможность введения живой авирулентной вакцины через дыхательные пути методом ингаляции. Профессор Н. Н. Жуков-Вережников открыл новый тип подкожной живой противочумной вакцины, предохраняющей от различных форм чумы, в том числе и от самой зловещей — легочной. Да разве всех перечислишь!

Гипотезу Заболотного о вероятности заражения первичной формой легочной чумы через слизистую оболочку глаза, выдвинутую им в 1915 году, блестяще подтвердил научный сотрудник Иркутского противочумного института доктор В. П. Смирнов. В 1948 году, работая на эпидемии чумы в одной из стран Азии, он поставил опыт на самом себе. Пятидесятилетний, с худым загорелым лицом, полжизни проведший в противочумных экспедициях, доктор Смирнов за две недели до основного опыта попросил свою жену — врача-бактериолога экспедиции Елену Константиновну — ввести ему в оба глаза по одной капле живой противочумной вакцины. Она набрала мутноватую жидкость в глазную пипетку и закапала вакцину.

В тот же день Смирнов ощутил жжение в глазах, а через несколько дней появился сухой кашель: вакцина проникла в легкие.

«Теперь можно начать опыт», — решил Смирнов. Он сказал обо всем жене. Та побледнела и спросила:

— Ты уверен, что опыт пройдет благополучно?

— Уверен, — ответил Смирнов и позвал всех в лабораторию.

Когда все вошли, он взял пинцетом селезенку морской свинки, только что погибшей от чумы, поставил ногу на табурет и стал втирать зачумленную, мертвую ткань в предварительно сделанные насечки на коже голени.

Кто-то испуганно вскрикнул. Смирнов успокоил:

— Все будет в порядке, товарищи.

Он лежал в карантине. Шли дни, казавшиеся бесконечными… Смирнова знобило, ртутная ниточка термометра показывала тридцать восемь, тридцать девять, затем стала снижаться. Головная боль утихла…

На шестнадцатые сутки, перенеся легкую форму чумы, Смирнов покинул карантин. Опыт заражения себя чумой после предварительной вакцинации через слизистую оболочку глаза был завершен.

Доктор Смирнов начал массовую вакцинацию местных жителей, вводя вакцину под кожу и в конъюнктиву глаз. Ученый-герой отвоевал у «черной смерти» тысячи человеческих жизней.

Заболотный, согласно его воле, был похоронен в родном селе Чеботарке. Президиум Всеукраинской академии наук постановил передать мозг академика Заболотного в пантеон академии, а сердце — в микробиологический институт.

Село Чеботарка называется теперь Заболотное. Сохранился маленький домик под соломенной крышей, утопающий в яблоневом саду. В домике чисто прибрано, будто его обитатели ушли ненадолго.

Сейчас здесь музей. Перед входом — бюст Даниила Кирилловича Заболотного. На стенах — фотографии, изображающие тибетское плато, монгольские степи, аравийские пустыни, по которым двигались противочумные экспедиции, организованные Заболотным. На полках — книги с его пометками и заложенными меж страницами иссохшими лепестками цветов. В углу висит рабочий костюм горняка — дар угольщиков Донбасса, избравших Заболотного почетным шахтером. Он очень гордился этим избранием. Уже будучи президентом Всеукраинской академии наук, принимая иностранную делегацию в шахтерском костюме, пояснил удивленным зарубежным гостям:

— За границей ученые одеваются в торжественные дни в одежду средневековья. Я одеваюсь в почетную одежду моей страны — в одежду рабочего!

«Призвание — великая вещь», — сказал когда-то Заболотный, и прекрасные слова эти навсегда остались в памяти его верных учеников и последователей.

Студент Л. М. Исаев, поймавший первого чумного тарбагана, впоследствии возглавил Институт медицинской паразитологии и тропических болезней в г. Самарканде. Действительным членом Академии медицинских наук СССР стал Л. В. Громашевский, М. К. Бутовский был профессором Томского медицинского института.

Сегодня на улицах Томска нередко можно встретить Беатрису Михайловну Паллон-Бутовскую: она спешит либо в Дом ученых на встречу с молодежью, либо в институтские аудитории, где она всегда самый желанный и дорогой гость.

Время посеребрило ее голову, но речь ее по-прежнему энергична и глаза, которые столько видели, еще не утратили своего блеска.

Будущие профессора и академики слушают ее рассказы о пионерах отечественной науки, о тех, кто был всегда готов к подвигу во имя самого прекрасного на земле — жизни.

…………………..

FB2 — mefysto, 2022

Примечания

1

Университет в Одессе назывался Новороссийским.

2

Пандемия — эпидемия инфекционной болезни, распространяющаяся по многим странам земного шара, захватывающая большие территории.

3

Эпизоотия — массовое заразное заболевание среди животных.

4

Дератизация — уничтожение грызунов.

5

Вирулентность — совокупность болезнетворных свойств возбудителей заразных болезней

Content

И. КУРЕНКОВ
«Черная смерть»

ПРЕДИСЛОВИЕ

ОТ АВТОРА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

ЭПИЛОГ

Примечания