ХАЙНЦ КЛЕММ

ВНУКИ КОРОЛЕЙ

Путевые очерки о Мали

*

HEINZ KLEMM

DIE ENKEL DER KÖNIGE

REISEBILDER AUS MALI

Verlag «Volk und Welt»

Berlin 1963

Фото ХЕЛЬГИ КЛЕММ

Перевод с немецкого

Н. В. ШЛЫГИНОЙ

Ответственный редактор

Л. Е. КУББЕЛЬ

М., ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»

Главная редакция восточной литературы, 1966

ПРЕДИСЛОВИЕ

О «Черном континенте» сегодня пишут люди самых различных профессий и взглядов. И книги их носят тоже очень разный характер — от капитальных научных исследований до путевых заметок туристов. Но при всех различиях точек зрения авторов, их взглядов и тенденций есть у этих многочисленных изданий одна общая черта: желание показать, как проникает новое в жизнь народов Африки, как это новое сочетается с традиционными африканскими формами хозяйства и быта, стремление как-то истолковать, объяснить происходящие при этом сложнейшие процессы — хотя, конечно, выводы очень часто оказываются прямо противоположными.

В этом потоке литературы книга немецкого журналиста Хайнца Клемма выделяется отнюдь не тем кругом фактов и впечатлений, который в ней отразился. Есть книги куда более богатые фактическим материалом; к тому же, впервые попав в Западную Африку, очень разные люди многое сначала воспринимают одинаковым образом. И если бы речь шла только о еще одних путевых заметках, то, пожалуй, великолепные фотоработы Хельги Клемм имели бы едва ли не большую познавательную ценность, чем текст, написанный ее мужем. Но, к счастью, два существенных обстоятельства выгодно отличают «Внуков королей» от многих и многих книг такого типа.

Первое из этих обстоятельств — то, что книга написана человеком передовых общественно-политических взглядов, гражданином социалистического государства — Германской Демократической Республики. Супруги Клемм приехали в Республику Мали как настоящие друзья, искренне заинтересованные в быстрейшем прогрессе малийского народа, в его успехах на трудном пути строительства новой жизни. И эта заинтересованное и, друзей очень хорошо видна на всем протяжении мин и и, без сомнения, сразу встретит должное сочувствие советского читателя.

Другим обстоятельством служит то, что Клеммы посетили Мали в чрезвычайно интересное время — в декабре 1961 — апреле 1962 г., когда со времени создания независимой Республики Мали прошло меньше полутора лет. Многое было еще неясно, многое приходилось делать, так сказать, ощупью, на всей жизни страны лежал еще тяжелый отпечаток непосредственного влияния колониального режима. Новому человеку совсем не просто было разобраться в сложной обстановке того периода. Клемм в этом отношении не был исключением, поэтому нам придется здесь бросить беглый взгляд на исторические условия, сложившиеся в Мали ко времени провозглашения независимости.

Шестьдесят с лишним лет колониального режима не принесли Мали — тогдашнему Французскому Судану — ни благоденствия, ни даже хотя бы относительного экономического подъема. Французские монополии не проявляли заинтересованности в экономическом развитии этой колонии: она лежала в глубинных районах континента, вывоз сырья мог осуществляться только через другие «территории», имевшие выход к морю, — такие, как Сенегал или Берег Слоновой Кости, — и хозяйственное освоение Французского Судана требовало сравнительно крупных затрат, которые окупились бы за гораздо больший срок, чем такие же затраты в более выгодно расположенных колониях. Хищнический подход к эксплуатации колонии проявлялся решительно во всем: и в том, что совершенно не велась геологическая разведка природных ресурсов страны; и в абсолютно недостаточном объеме дорожного строительства; и в тех очень ограниченных по масштабу мероприятиях по «сельскохозяйственной модернизации», которые французская администрация пыталась осуществить в 20-х и начале 30-х годов, но так и не довела до конца; и в том очень характерном обстоятельстве, что господствующее положение в экономике колонии занимали не промышленные, а торговые монополии Франции, заинтересованные лишь в извлечении максимальных прибылей из неэквивалентного обмена товаров, но никоим образом не в промышленном строительстве, пусть даже самом ограниченном. Единственное крупное хозяйственное мероприятие французской администрации — создание «Оффис дю Нижер» для орошения земель в средней дельте Нигера — также имело в виду прежде всего получение максимального количества «собственного» хлопка, что освободило бы французских предпринимателей от необходимости закупать египетский или американский хлопок; да и этот проект далеко не был доведен до конца, а то, что было сделано, принесло малийским крестьянам неимоверные лишения и страдания. По существу на всем протяжении французского господства Французский Судан был обречен на то, чтобы поставлять в более развитые колонии тогдашней Французской Западной Африки продовольствие и дешевые рабочие руки. Страна оставалась одной из самых бедных и наименее развитых колоний во всей Западной Африке. Чтобы показать, в какой страшной нищете жило африканское население, достаточно назвать хотя бы одну цифру: в 1960 г., ко времени провозглашения независимой Республики Мали, средний годовой доход на одну африканскую семью на территории Мали составил всего 52 доллара.

Экономическая отсталость Французского Судана, его положение второразрядной колонии не могли не наложить свой отпечаток на развитие национально-освободительной борьбы. Политика колонизаторов решительно препятствовала созданию в стране промышленности. К моменту провозглашения независимости численность рабочего класса составляла меньше одного процента общей численности населения, и роль ведущей общественной силы в борьбе за независимость он играть не мог. Но в Мали не успела сложиться и сколько-нибудь сильная национальная буржуазия — хотя бы такая, как в Гвинее, не говоря уже о Сенегале или Береге Слоновой Кости. Специфика развития национально-освободительного движения малийского народа заключалась в том, что руководство этим движением с самого начала оказалось в руках демократически настроенной интеллигенции, мелкобуржуазной по происхождению, но весьма прогрессивной по своим общественно-политическим взглядам. Внутри созданного в октябре 1946 г. на конгрессе в Бамако Африканского демократического объединения (РДА) партия Суданский союз вместе с Демократической партией Гвинеи образовывали левое крыло.

Вместе с тем французская колониальная администрация при эксплуатации малийского крестьянства стремилась всемерно использовать старые, доколониальные формы организации общественного труда. Это никак не способствовало внедрению в суданской деревне капиталистических форм хозяйства. В Мали почти повсеместно сохранилась общинная организация в деревнях, и это в большой мере облегчило организацию для национально-освободительной борьбы крестьянских масс, то есть подавляющего большинства населения (так же, как сейчас это позволяет использовать общинные традиции, совместного труда и взаимной помощи при кооперировании в сельском хозяйстве). К тому же в малийской деревне общине во многих случаях противостоял назначенный французским комендантом округа «вождь» — низшее звено колониальной администрации, и одним из важнейших требований партии Суданский союз была ликвидация этой паразитической прослойки мелких эксплуататоров, что не могло не привлечь крестьянство на сторону Суданского союза.

Немаловажную роль сыграло и то, что из всех стран Западной Африки тогдашний Французский Судан имел самые богатые и славные традиции собственной государственности. Именно на его территории сложились и процветали могущественные средневековые державы Мали (XIII–XV вв.) и Сонгай (XV–XVI вв.), сильные бамбарские государства в Сегу и Каарте, фульбское — в Масине. Наконец, именно Судан был главной базой таких видных борцов против французской колонизации в XIX в., как аль-Хадж Омар Таль и Самори Туре. В африканских условиях, где при почти поголовной неграмотности населения исторические сведения передавались из поколения в поколение профессиональными рассказчиками — гриотами, — нельзя было недооценивать взрывчатую силу таких традиций.

Наконец, последнее по порядку (но не по важности) условие развития национально-освободительной борьбы на территории бывшего Французского Судана, способствовавшее быстрым и решительным успехам этой борьбы: как раз в силу своей «второразрядности» эта колония охотно использовалась правительством метрополии в качестве места ссылки прогрессивных деятелей, в частности коммунистов и левых социалистов. Результатом такой политики было то, что число лиц, служивших носителями самой передовой общественной теории — научного социализма, — оказалось в Судане большим, чем в какой-либо другой западноафриканской колонии Франции. И уже в 1944 г. здесь существовали кружки, объединявшие революционно настроенную африканскую молодежь вокруг французских коммунистов — учителей или других специалистов. В широком распространении интереса к марксистско-ленинской теории, который сейчас наблюдается в Мали, немалая заслуга принадлежит этим кружкам. После разгрома Советским Союзом наиболее агрессивных отрядов мирового империализма — германского и японского — в мире создалась исключительно благоприятная обстановка для небывалого подъема национально-освободительного движения в колониальных и зависимых странах. В этих условиях именно сравнительно высокий уровень теоретической подготовки ведущих кадров партии Суданский союз в большой степени способствовал ясности и последовательности политической линии партии. А это в свою очередь обеспечило впоследствии Суданскому союзу роль единственной руководящей политической силы в Мали.

Вместе с тем отсталость Французского Судана даже в сравнении с другими французскими колониями в Западной Африке создавала и специфические трудности в дополнение к тем, которые испытывают все молодые государства Африки (отсутствие кадров, техники, организационного и технического опыта, валютные затруднения и т. п.). При крайней слабости малийской экономики, при полной зависимости внешней торговли страны от состояния отношений с соседями, имеющими выход к морю, любая поспешность в политике могла быстро обернуться полной экономической катастрофой. Реалистический подход к действительности требовал попытаться использовать все возможности для организации плодотворного сотрудничества с прежней метрополией. Именно поэтому в 1958 г. партия Суданский союз в конце концов решила голосовать на референдуме 28 сентября 1958 г. за вхождение в состав Французского союза, хотя внутри ее руководящего ядра много было сторонников того, чтобы последовать гвинейскому примеру. Не случайно согласилось малийское руководство и на федерацию с Сенегалом, хотя оно и понимало, что более развитый и богатый Сенегал получит львиную долю преимуществ; только когда сенегальская буржуазия стала на путь прямого сотрудничества с неоколониалистами, федерация перестала существовать, а на ее развалинах выросла независимая Республика Мали.

После завоевания политической независимости перед партией Суданский союз, перед всем малийским народом стоял вопрос: за счет каких ресурсов строить независимую современную экономику страны? Было ясно, что у Мали есть надежные друзья — страны социалистического лагеря, что республика может рассчитывать на их всестороннюю помощь. Но основой экономического возрождения страны мог быть только самоотверженный труд самого малийского народа. Это хорошо понимало руководство Суданского союза, возглавляемое видным политическим деятелем, одним из вождей национально-освободительной борьбы в Западной Африке, Модибо Кейта. Партия неутомимо вела разъяснительную работу, чтобы организовать и направить на выполнение важнейших задач хозяйственного и социального строительства небывалый революционный энтузиазм народных масс. Задача была ясна: нужно всю страну превратить в одну строительную площадку, где строились бы сразу и предприятия и новые отношения между людьми, где одновременно создавались бы и новая современная экономика Мали и новое, свободное от угнетения и унижения малийское общество.

Вот этим чувством неудержимого, бурного движения, стремительной смены старого новым, непрестанной борьбы нового и старого в жизни молодой республики и пронизана вся книга X. Клемма. Этим прежде всего и привлекает она симпатии читателя. Четыре, месяца — небольшой срок для того, чтобы познакомиться со страной, которая по площади превышает ГДР, ФРГ, Италию и Францию, вместе взятые. Не все можно увидеть, тем более — не все понять, кое в чем впечатления неизбежно окажутся поверхностными, а некоторые из них- и просто неверными. Все эти недостатки есть и во «Внуках королей». Но основное автор уловил совершенно верно, и это основное выражено в названии заключительной главы — «В Африке всё в движении».

Собственно, с движения книга и начинается — с описания поездки из Бамако на запад, к границе Сенегала. Поначалу это просто беглые путевые заметки, отрывочные впечатления. Однако вдруг мы замечаем, что речь идет уже не просто о поездке по интересной и малознакомой стране, где все непривычно и вызывает удивление. В споре между профсоюзными активистами и Диа-нарой, участники которого смело оперируют сложнейшими философскими категориями, мы неожиданно ощущаем движение всей Африки, горячее дыхание сложной и противоречивой политической действительности нашего времени. И очень характерно, что спор этот происходит в поезде, между случайными попутчиками — настолько глубоко проникает в сознание все более широких слоев африканцев понимание своей неотделимости от общего развития событий в мире.

Следует вообще сказать, что образ Диавары, сопровождавшего Клеммов в их поездке по стране, получился у автора очень живым. Перед читателем предстает типичный молодой малийский интеллигент — горячий патриот, энергичный, жизнерадостный, убежденный оптимист — словом, личность очень симпатичная, хотя и не лишенная недостатков. Впрочем, Клемм и не думает идеализировать Диавару — Диавара в его изображении противоречив, как противоречива вся жизнь в Мали; и все же к нему проникаешься симпатией с первого его появления на вокзале. А в высказываниях Диавары, в его реакции на те или иные события очень хорошо отразились взгляды, широко распространенные среди его соотечественников. В этом отношении характерны его мысли об африканской общине и о месте ее в истории и в современном развитии африканских стран. Выше мы говорили уже об общине в малийской деревне. Безусловно, какую-то положительную роль сохранение общины и общинных традиций может сыграть. Однако нет никаких оснований полагать, будто жизнь в африканской общине была, как выражается Клемм, «семейной идиллией». А между тем многие видные политические лидеры Африки, деятели ее культуры и науки пытаются доказать, будто Африка не знала классового общества, а следовательно, и классовой борьбы, что африканские доколониальные общества были по своему характеру социалистическими или даже коммунистическими. В конечном счете развитие этого тезиса приводит к имеющему уже совершенно недвусмысленный политический характер выводу о неприемлемости марксистской теории в африканских условиях. Отголосок этих споров проскальзывает в словах профсоюзного активиста Диабате во время разговора в вагоне. Прав Клемм, когда воспринимает рассуждения о «единой семье» с изрядной дозой критики.

Но не всегда можно принять сторону автора в его спорах с Диаварой: ведь когда тот, например, не позволяет снимать какой-либо сюжет, им движет своеобразно преломленное патриотическое чувство — сколько было опубликовано, да и сейчас еще публикуется фотографий, оскорбительных для человеческого и гражданского достоинства африканцев. И точно так же легко можно понять сдержанность Диалло, секретаря Конфедерации трудящихся Мали, в беседе об обряде бракосочетания: в жизни много противоречий, старое не так просто уступает место новому, будь то в политике или в семейной жизни. И, к сожалению, невозможно сразу поднять всю страну до современного уровня — а ведь сознание отсталости своей родины ни у кого не вызовет радостных чувств.

С первых же глав книги возникает тема свободного труда народа на благо своей страны. Начавшись при описании строительства шоссе к малийско-гвинейской границе, она продолжается в главах, посвященных «Оффис дю Нижер», и в рассказе о строительстве колодца для туарегов около Тимбукту. Ярко и убедительно выглядит картина добровольной народной стройки шоссе; здесь читатель хорошо видит, как трудовой энтузиазм простых малийских крестьян превращается в могучую и действенную силу. Не случайно призыв к добровольному и безвозмездному труду на строительстве, обращенный партией Суданский союз к народу Мали, дал блестящие результаты: методом народной стройки в республике построены сотни школ, мостов, клубов. Кстати сказать, такие стройки — хороший пример разумного и творческого использования древних африканских традиций совместного труда и взаимной помощи в новых исторических условиях.

Но, конечно, далеко не все традиции могут быть полезны при создании нового малийского общества. При-мором этого может служить такое явление, как гриоты. Конечно, они были, а в известном смысле и сейчас остаются хранителями старой патриотической и культурной традиции народов Мали. Разумное использование этой традиции может стать немалым вкладом в формирование новой малийской культуры — и Клемм правильно отмечает это. Но тем не менее в нынешних условиях многие представители передовой малийской интеллигенции имеют достаточно оснований считать касту гриотов паразитической, вредной прослойкой общества, как и выразил это знакомый Клемма во время церемонии на улицах Бамако (стр. 88).

Клемм часто упоминает в своей книге мусульманскую религию, ислам — обычно, когда говорит о тех или иных бытовых традициях, с которыми ему пришлось столкнуться. При этом и сам Клемм и его жена не скрывают своего в общем-то отрицательного отношения к исламу. Против такого взгляда в принципе, конечно, трудно что-либо возразить. Однако читатель должен иметь в виду, что, во-первых, многие из тех обычаев, которые Клеммы считали мусульманскими, возникли независимо от ислама, а другие уходят своими корнями в значительно более древние времена, чем время зарождения ислама. А во-вторых, и с исламом в Мали дело обстоит, пожалуй, сложнее, чем это представляется немецкому журналисту. Ислам довольно долго играл в Западной Африке роль идеологии сопротивления колониальному захвату, причем здесь это проявлялось резче, чем в любом другом районе Африки к югу от Сахары. Беседа автора на теплоходе с христианским миссионером во время поездки в Гао (стр. 209) хорошо показывает как раз политический характер все большего распространения мусульманской религии в Африке, его антиколониальную направленность. И именно поэтому в Республике Мали сейчас довольно широко бытует мнение, будто ислам-де вполне совместим и с социализмом, и с современным уровнем технического развития человеческого общества. Так что, не говоря уже о грузе бытовых традиций и просто привычке, нынешний малийский ислам — вещь сложная и менее всего заслуживающая упрощенного подхода.

С уважением и симпатией обрисовал Клемм малийских руководителей, начиная с президента Модибо Кейта. В портретах министров, комендантов округов, губернаторов областей подчеркнуты энергия, преданность своему делу, патриотизм и особенно их молодость. Да, многие видные политические деятели Мали молоды, как молода и их республика. Книга Клемма хорошо передает это ощущение молодости, жизнерадостности и оптимизма. Своеобразной поэзии полны главы, повествующие о поездке в лагерь туарегов около Гао. Поведение губернатора, его глубокая убежденность в правоте своего дела, его речь, обращенная к кочевникам, — все это рисует нам широко мыслящего и смелого государственного деятеля. В то же время становится ясно, какие неимоверные трудности преодолевает малийский народ и его правительство на пути построения нового: ведь перевод на оседлость кочевников — это одна из самых трудных проблем, с которыми приходится сталкиваться при переустройстве общества. Не случайно правительство Республики Мали и Национальное политбюро партии Суданский союз уделяют особое внимание развитию именно северных и северо-восточных районов страны, где сосредоточена основная масса кочевого населения. Иллюстрацией этой заботы может служить описание строительства колодца для туарегского кочевья. Уже после отъезда Клеммов из Мали в работы по поискам воды в пустыне и по сооружению колодцев включились по просьбе малийского правительства советские гидрологи, принесшие в Сахару все огромное богатство накопленного в нашей стране опыта освоения пустынь. Десятки вновь пробуренных колодцев — прекрасное доказательство братской помощи советского народа народам Мали.

Исключительно тепло отзывается Клемм об иностранных специалистах, которых он встречал во время своих поездок по Мали, — советских, чехословацких, французских. И сейчас еще в стране работает немало французов. Среди них есть разные люди, совершенно непохожие друг на друга. Клемм очень четко разделяет таких, как месье Эмиль, не вызывающий симпатии ни у самого автора, ни у читателя, и честных тружеников, искренне помогающих малийскому народу воспитывать собственные кадры — таких, как коммунисты Мартен и Жюлиус или учитель Жак Пфистер, которому просто чутье порядочного человека подсказывает, где его место в Мали и в чем его долг. Именно эти люди (некоторых из них пишущему эти строки посчастливилось знать лично) с честью продолжают демократические традиции Франции, закладывают основу принципиально новых, равноправных отношений между своей родиной и молодой африканской республикой.

За четыре года, что прошли со времени поездки в Мали супругов Клемм, в этой стране многое изменилось. Осенью 1962 г. VI съезд партии Суданский союз провозгласил целью малийского народа построение в стране социалистического общества. Все шире развертывается хозяйственное и культурное строительство. Заметно укрепились дружеские связи между Советским Союзом и Республикой Мали, все больше наших людей отправляется на работу в Мали и все больше малийцев приезжает в нашу страну — учиться и осваивать советский опыт. Книга Хайнца Клемма — это рассказ об увиденном глазами друга; она помогает читателю многое понять. Но даже если она просто пробудит в нем дальнейший интерес к дружественному африканскому государству, населенному трудолюбивыми, гордыми и веселыми людьми, — задача ее будет выполнена.

Л. Е. Куббель

НА ВЕРХНЕМ СЕНЕГАЛЕ

Жажда в саванне

Вагон был такой, как почти все вагоны мира: широкий проход посредине, широкие окна, сиденья с солидной обивкой из зеленой искусственной кожи. Только на потолке вентиляторы… Сейчас они стояли неподвижно, и неподвижен был горячий воздух: входящий задыхался от этого невыносимого удушающего зноя. Просторное купе было еще почти совсем пусто.

Я положил шляпу на свободное место у окна (она отчетливо выделялась на зеленом фоне) и обернулся к старому господину в одеянии фиалкового цвета, затканном желтым шелком. Этот знатный господин, возможно даже сановник, внимательно изучал газету. Его курчавая борода, которая серебряной филигранью обрамляла черный подбородок, должна была внушать к нему почтение. Я попросил, чтобы он сохранил за мной место, на которое положена шляпа, а если возможно, и то, что напротив, пока я вернусь.

Я не был вполне уверен, что в африканском поезде принято так вести себя. Господин опустил газету, снял очки и посмотрел на меня. Потом он взглянул на мою шляпу, потом опять на меня. Он последит, сказал он наконец, с большим удовольствием последит. Его низкий певучий голос звучал дружелюбно, а все лицо выражало благожелательность.

Я вышел из купе, пробился сквозь оживленный перрон к контролю, миновал его и оказался на площади перед вокзалом. Меня окликнул один из знакомых шоферов, предлагая свои услуги. «Через неделю, когда мы вернемся из Каеса», — ответил я. Через некоторое время приехала Хельга, моя жена. Ее такси круто повернуло, скрежеща тормозами, и остановилось как вкопанное точно в узкой полоске тени, которую в полдень отбрасывало на мостовую здание вокзала.

— Диавара уже здесь? — спросила жена.

— Нет еще.

С Диаварой Мамаду, переводчиком и сопровождающим, нашим африканским чичероне, дело обстояло зачастую так же, как с самой Африкой: мы хотели бы заключить ее в свои дружеские объятия, но она пока не обращает на нас внимания. Возможно, думали мы, она слишком занята своими делами.

— Но он должен быть уже здесь! Ты его везде искал?

Вокзал гудел, словно военный лагерь перед выступлением. Я посмотрел на часы: до отхода поезда оставалось еще 30 минут.

— Еще много времени.

— Вчера вечером он обещал быть здесь за час до отхода. Разве ты не помнишь?

— А что ему делать на вокзале так рано?

Она пожала плечами:

— Но он так сказал… Ты уже купил ему билет?

Я кивнул.

Толпа на перроне за это время стала еще гуще. Тюки, узлы, свернутые ковры и циновки, чемоданы и сумки исчезали в дверях и окнах вагонов: их молча передавали друг другу. Маленькая полногрудая крестьянка пришла с живыми курами, которые были связаны за ноги. Она несла их, как пучок моркови. Куры не издавали ни звука. Дорожный багаж других женщин составляли большие эмалированные тазы. Их можно наполнить вещами, завязать в платок и потом удобно нести на голове.

Но меня больше занимало другое. Несколько дней назад, беседуя со мной, Диавара высказал мысль, которую я не хотел принимать на веру, как ни подкупающе она звучала. «Африка, — сказал Диавара и твердо стоял на своем, — это единая большая семья». Таков уж он был, полный гордости за свою Африку! Продажному ненавистному обществу эксплуататоров-колонизаторов противопоставлял он призрачную африканскую семейную идиллию, в которой нет ни малейшего признака главенства, подчинения и гнета. Я быстро переменил тему. Подобные разговоры можно только тогда привести к разумному концу, когда знаешь Африку. Жизнь сама все время будет возвращать нас к этому вопросу.

Сама жизнь… Слова Диавары вспомнились мне. Разве эти люди не напоминают одну большую семью, которая завладела скорым поездом, отправляющимся из столицы Бамако в Каес? Тут все были знакомы, помогали друг другу, не слышалось резких слов, не возникало ссор. Одна большая семья. Даже если кто-нибудь и не знал языка, на котором говорят на Нигере, то негромкие восклицания, ободряющие улыбки и смех в знак согласия понимал каждый.

Дорога в Каес, город на Сенегале, — это единственная железная дорога страны, и субботний полуденный поезд — единственный скорый поезд, проходящий здесь лишь раз в неделю. Не удивительно, что многие жаждут попасть на него и что у пассажиров так много багажа.

Я проводил жену на место, поблагодарил старого господина, который все еще читал свою газету, разместил наш небольшой багаж и снова вышел из вагона.

Я размышлял о том, почему африканцы всегда и везде выручают друг друга. И в непривычной для них обстановке посадки на поезд, так же как и у себя на полях, где деревенская молодежь совместно обмолачивает просо. Или в городе, когда шофер такси сразу же останавливается, как только увидит, что его коллега мучается с закапризничавшим мотором (тут уж он не посмотрит на то, что его пассажир очень спешит!).

До отхода поезда оставалось девять минут. У контроля при входе на перрон стоял Диавара и махал мне рукой. На его черном лице плясали солнечные блики; рассерженный, нетерпеливый, он, казалось, готов был порвать цепочку, преграждавшую вход. Вот такого Диавару я знал хорошо, и он нравился мне именно таким, полным силы и гнева. Возможно, это происходило потому, что я еще слишком мало знал страну. И когда Диавара весь пылал гневом от нетерпения, он казался мне среди этих спокойных, полных достоинства людей каким-то символом сбрасывающего с себя оковы континента. Но Диавара об этом и не подозревал, а я остерегался намекнуть ему на что-либо подобное: когда Диавара был сердит, у него портился характер.

Я передал ему билет.

— Я жду здесь уже целую вечность, — заявил Диавара, несколько успокоившись. Он протянул мне руку, рассмеялся, посмотрев на мое строгое лицо, и осведомился, теперь уже совсем почтительно, о моей жене.

Тем временем весь багаж был уже размещен — все сумки и чемоданы, циновки, куры и большие эмалированные тазы. Из окон и дверей высовывались возбужденные, веселые люди в пестрых одеждах. Диавара встретил знакомых и задержал меня. Их поезд, думал я, их единственный поезд везет не земляные орехи для «красноухих», колонизаторов, а самих африканцев. Несомненно, приятнее ехать в собственном, государственном поезде. И мне было понятно, почему все они были в таком хорошем настроении.

Поезд все еще стоял, и многие пассажиры вышли на платформу, так как повсюду они видели знакомые лица.

Хельга тоже не стала сидеть в вагоне. Раскаленный перрон перед отходом поезда действительно напоминал место какой-то семейной встречи. Диавара, одетый в длинное оранжевое «бубу», представил нас нескольким своим знакомым. Он многословно распространялся о писателе из Германской Демократической Республики и особенно о его жене: «дипломированный фотограф, это почти что инженер в области фотографии». Сегодня в Мали «инженер» значит очень много, «а ведь она всего только женщина». Хельга вежливо улыбалась. Так натянуто улыбаются, когда не хотят дать волю своему гневу.

Она дернула меня за рукав:

— Посмотри-ка на малютку вон там. Видишь ее?

Пестро одетая девушка, с голыми блестящими каштаново-коричневыми плечами, разговаривала свободно, почти задорно с молодым африканцем, одетым по-европейски, с портфелем под мышкой. Хельга была в восторге от этой картины. Из всего нового и необычного, с чем она знакомилась в Африке, ее больше всего занимал вопрос о подчиненном положении женщины в полигамной мусульманской семье, и с самого первого дня она обращала внимание на зародыши эмансипации.

— Они все-таки есть, — сказала она с глубоким удовлетворением, — как будто бы мы находимся… не южнее Сахары.

Старый господин в фиалковом бубу, любезно сохранивший наши места, подошел поближе. Диавара, казалось, знал всех, и это доставляло ему искреннее удовольствие. Я уже побаивался, что может появиться кто-либо, кого он не сможет назвать по имени и рассказать о его положении. Мы сразу же узнали, что «фиалковый» господин принадлежал к уважаемым людям страны, занимал видное положение в Каесе и торговал скотом.

Нам нравились бубу — одеяния мужчин, ниспадающие многочисленными складками, развевающиеся по ветру — белые и голубые, желтые и зеленые, полосатые или украшенные тканым узором. Они подчеркивали достоинство мужчин, и мужчины овладели разговором. Смелая девушка, о которой шла речь выше, совершенно затерялась теперь между ними. С конца в конец перрона, словно шарики от пинг-понга, перебрасывались традиционные приветствия малийцев:

— Вас ли я вижу? Как поживаете?

— Добрый день! Надеюсь, у вас все в порядке?

— Да. А как поживает ваша семья?

— Хорошо.

— А дети?

— Спасибо. Все хорошо.

— А соседи и друзья?

— У них тоже все в порядке.

— Ну, а вы, брат мой, как поживаете?

Подобным приветствиям уделяется немало времени. И это более чем банальные формулы, к ним относятся так же серьезно, как к миру в стране и дома. Я как-то слышал, как два случайно встретившихся велосипедиста на полном ходу сумели обменяться все же несколькими фразами из этого длинного традиционного диалога.

Спросить о здоровье женщины считается здесь не только невежливым, но и оскорбительным. В этом диалоге открылась для нас подлинно мусульманская Африка. Однако чтобы до конца разобраться в нем, нужно было знать не только официальный французский язык, язык школы и администрации, но и язык бамбара, наиболее распространенный между Нигером и Сенегалом.

Лишь железный закон расписания движения поездов прекратил всю эту суматоху. Ровно в двенадцать поезд отошел от перрона.

Бамако — столица государства, но это еще не само Мали. Страна выглядит иначе. Саванна поглотила нас мгновенно; она только что началась, но ей нет ни конца, ни края. Над ней раскаленный свод неба и ослепительно сияющее солнце. Ни один человек, ни одно растение, даже мощный баобаб, царственное дерево здешних мест, не оставляет тени. Мимо окон пробегают, пламенея на солнце, соломенно-желтые травы, высотой в дом; то тут, то там появляются целые островки травы, напоминающие львиную гриву. Там же, где саванна потеряла травы и кустарники, как теряет волосы старый череп, виднеются тускло-красные, запекшиеся пятна. Черна саванна там, где стебли и кусты сгорели: там кончается жизнь — пестрый живой мир, и лишь обуглившиеся останки деревьев поднимаются к небу.

Страшную картину представляет собой эта приговоренная к смерти природа, над которой колеблется от зноя полуденный воздух.

— Месье Диавара, посмотрите-ка… Неужели саванна загорелась здесь сама или, может быть, ее выжигают?

— Что вы, месье! Выжигать саванну запрещено.

— Значит, она загорелась сама?

Торговец скотом из Каеса обернулся и, предварительно извинившись за свое вмешательство, пояснил:

— Каждый крестьянин, месье, может съесть лишь столько, сколько он заработает своим трудом, своими костьми, говорит наша поговорка. Понятно, что нельзя сердиться на того, кто подожжет кусок саванны: ведь на плодородном пепле легче возделывать просо.

— Правительство это категорически запретило, — строго повторил Диавара. Он только что листал журнал, надев на нос очки в никелированной оправе. — И оно тысячу раз право, — подчеркнул он, словно ожидал возражений. — Система поджогов нам больше не поможет. Каждое дерево саванны должно свято охраняться.

Узкое пересохшее русло пересекает путь нашего поезда. Уже несколько месяцев здесь не выпадало ни капли дождя: с ноября по май длится засушливый период. Вдали показались черные обломки скал, словно прокаленные на солнце. Промелькнула деревня. Потемневшая трава на крышах круглых хижин напоминала почерневшее от времени серебро. Каждое пятно зелени, каждое масличное дерево, каждая группа кустарников — отрада для глаз. Кое-где растут желтые цветы, тесно прильнувшие к потрескавшейся красной земле. Они выглядят здесь каким-то чудом.

Должен сказать, что мы не строили себе иллюзий, когда готовились к поездке в Африку. Совсем недостаточно прочесть небольшую библиотечку книг, свидетельство того, что видели или изучили другие, или научиться обращаться с камерой, как это сделала моя жена. Мы это хорошо понимали. Экзотика, например, не только яркие краски, великолепие сверкающего солнца, естественность отношений между людьми; это также и жара, москиты, пот, пыль и грязь. И люди там не только красивы и естественны, но бедны, болезненны и угнетены колониальным рабством; мы знали, что нам придется есть, пить и спать не так, как мы привыкли.

Кто хочет путешествовать по Африке, тот должен отказывать себе во многом, гласил лозунг, который мы взяли с собой в дорогу.

Но при всем этом остается еще и достаточно надежд на «чудеса света», с которыми мы надеялись встретиться. Нельзя же в конце концов похоронить под горой трезвых рассудочных мыслей душу романтика, живущую еще в каждом человеке! Мы принесли с собой и любовь- любовь к этой части земли, а вместе с ней обыкновенное человеческое любопытство, а может быть, и тайное честолюбие…

— Чем это ты так увлеклась? — спрашиваю я Хельгу.

— Можешь говорить мне что хочешь, — отвечает Хельга, отворачиваясь от окна, — но я нахожу степь ужасной. Ужасающе монотонной, несмотря даже на желтые цветы. Но я не сказала бы «скучной» — это нечто другое. Скучного, я думаю, в Африке ничего нет.

— Тебе не жарко сидеть так близко у окна?

— Конечно, жарко… — Она снимает свою шапочку цвета хаки и поправляет волосы. — Но ведь потом жара станет еще ужаснее.

Мы опустили ширму на окне и дали отдохнуть уставшим от солнца глазам. Покачиваясь на мягких сиденьях вагона первого класса, мы едем со всеми удобствами в этом африканском поезде, хотя вентиляторы и не могут сделать ничего большего, как приводить в движение душный воздух.

И музыка, все время тихая музыка справа от нас, где серьезный молодой человек направил к окну антенну своего портативного приемника и, сдвинув шляпу на лоб, прижав ухо к аппарату, слушает темпераментные кубинские мелодии, которые в это полуденное время передает малийское радио. Перед ним сидит женщина с маленьким мальчиком, у которого светлые ладони и подошвы ног подкрашены черным. Блузка на женщине покрыта лозунгами, требующими независимости; я не могу определить, о какой стране идет речь. Наверное, эта страна уже успела завоевать себе свободу, а блузка только подтверждает этот факт и призывает сохранить ее. Потому что эти ткани не новы, года два назад английские и французские фирмы в Западной Африке сделали на них большой бизнес. Легко читается слово «Indépendance», и, когда дама поворачивается ко мне спиной, с нее смотрит какой-то африканский государственный деятель. Но кто же это? Мне кажется, что я узнаю Секу Туре, хотя это совсем еще не означает, что женщина из Гвинеи, так же как и девушки и женщины, которые носят в городах и деревнях Западной Африки на своих платьях и блузках изображение Лумумбы, не обязательно конголезки.

Уже в течение часа женщина чистит зубы. Следуя предписанию Корана, она держит во рту палочку из определенного сорта дерева (как другие — тонкую сигару), прикусывает ее и массирует зубы. Мудрый пророк Мухаммед уже за это был бы достоин хвалы, даже если бы предписание ухаживать за зубами было его единственной заслугой[1]. Мальчик послушно сидит рядом с матерью, смотрит без интереса в окно и, засыпая, прислоняется к ее пестрой блузке. На шее у него кожаная ладанка, в которой наверняка можно найти изречение из Корана.

Впереди нас оживленно дискутируют о чем-то делегаты производственного конгресса железнодорожников. К ним присоединился Диавара, который никогда не упустит возможности завести разговор. Поскольку со стороны кажется, что в Африке все знают друг друга, иностранцы чувствуют себя особенно чужими. Поэтому мы очень обрадовались, когда нашли среди делегатов своих знакомых. Один — секретарь Центрального комитета профсоюзов в Бамако — учился в Высшей профшколе в Бернау под Берлином. Другого мы знали как слушателя одного из учебных курсов ЦК профсоюзов.

Неожиданно поезд остановился среди саванны. Все сразу же бросились к окнам, а мужчины из соседних купе вышли из вагона, чтобы использовать остановку для чтения молитв, чего пророк требует от верующих пять раз в день. Из окна купе критикуют одного из молящихся за то, что он отвернулся от Мекки, и тот сразу же исправляет свою ошибку. А поезд уже трогается. Все ловко прыгают на ступеньки и, подтянувшись на поручнях, входят в свои купе.

Тем временем дискуссия между делегатами разгорелась. Все они говорят на хорошем французском языке, и до моего слуха доносятся слова: «общество», «прогресс», «теория», «практика». Наш знакомый из профсоюзной школы безжалостно вцепился в Диавару. Бедняга, здесь я действительно не мог ему помочь, тем более что кто-то подверг серьезной критике его тезисы…

— Ты играешь словами, — бросает ему один молодой человек, а другой добавляет: — Чистая демагогия, мой дорогой.

Все говорят сразу, руки взлетают в риторических жестах, в споре уже нельзя докопаться до смысла, пока Диабате, секретарь профсоюза, не призывает разгоряченных спорщиков к порядку. Кажется, они разошлись в вопросе, может ли теория, возникшая на неафриканской почве, быть полезной для «молодых народов Африки».

— Что это за теория человеческого общества, — говорит Диабате так громко, что каждому в купе приходится его слушать, — если она применима только в индустриальных государствах и непригодна для отсталых аграрных стран? Если она пригодна только там, но не здесь?

Молчание продолжается лишь две-три секунды, и сейчас же возникает новый вопрос. Железнодорожники подсаживаются поближе к Диабате. Поезд движется дальше на запад. За окнами вагона горит саванна — горит ярким пламенем по обе стороны пути. Хельга моментально подносит к глазам фотоаппарат, заряженный цветной пленкой. Дискутирующие не уделяют открывающемуся зрелищу ни одного, даже беглого взгляда. А огонь вместе с тяжелым густым дымом, словно кроваво-красное чудовище, ползет рядом с рельсами. Копоть летит в купе, черные хлопья оседают на наших лицах.

Только что какой-то юноша примирительно ударил раскрасневшегося Диавару по плечу, и тот ответил ему широкой, дружеской улыбкой: диспут, которому, кажется, не будет конца, продолжается. Как будто бы нет ничего более важного, ничего более неотложного, и нужно немедленно найти истину, от которой зависит судьба всей Африки.

Кто-то сказал, что к скорому каесскому поезду прицеплен вагон-ресторан. Голод и еще больше жажда заставляют нас идти искать его. Но мы ушли недалеко. В соседнем вагоне второго класса очень тесно: маленькие дети лежат, сидят на коленях у матерей или висят у них за спиной, ребята постарше играют в прятки среди корзин и тазов, узлов и тюков.

И среди этого хаоса три женщины умудрились расстелить в проходе свои коврики; пройти мимо них невозможно. Несмотря ни на что, склоняются они в вечерней молитве против направления движения поезда; касаются лбом пола. Лица женщин необычайно серьезны: ведь они просят себе счастья.

Долго стоим мы в нетерпеливом ожидании с нечистой совестью, ибо не принято прерывать немые призывы к Аллаху, не принято даже смотреть на молящихся.

Кратчайший путь

Усталые, грязные, со слипшимися от пота волосами, около полуночи прибыли мы с большим опозданием на вокзал в Каесе. Маленький провинциальный городок в Африке — что нас в нем ожидает? На какое-то время усталость взяла свое, и жажда приключений угасла. Мы забыли, что нас принимают как гостей правительства Мали, что нас опередила телеграмма. Уже несколько часов ожидают нас шеф кабинета губернатора и помощник мэра. Они выглядят более бодрыми, чем мы, и тепло пожимают нам руки. Диавара знает их обоих, помощника мэра он называет даже своим дядей.

Молодой шеф кабинета выражает сожаление, что в гостинице уже несколько месяцев никто не жил. Но нам не мешает красноватая пыль на мебели, которую приносит с собой ветер, не мешают и перекошенные двери. В комнату сразу же входит караульный солдат, отдает честь настолько приветливо, насколько это только возможно, и ставит на стол большой термос со свежей питьевой водой. Шеф кабинета, улыбаясь, поднимает свой стакан, как если бы хотел чокнуться бокалом с шампанским: за благополучное пребывание в нашем городе и во всем округе Каеса!

На следующее утро ни из одного крана нельзя было извлечь ни капли воды. Кто путешествует по Африке… К счастью, для бритья и умывания в термосе остался стакан воды. Вскоре, принеся многочисленные извинения, мастер ликвидировал неисправность: оказывается, вчера специально для нас проводили ремонтные работы и забыли снова открыть кран, перекрывающий всю систему. Мы узнаем также, почему прошлой ночью была такая адская жара, да и последующие ночи в Каесе не будут прохладнее. В стене номера зияет квадратная дыра: там раньше была установка для кондиционирования воздуха. Но прежние хозяева дома, господа из одного французского торгового общества, оставляя поле битвы, забрали с собой установки, упаковав их в ящики.

У губернатора нашлось для нас время. В его саду дети играли с посаженной на цепь обезьянкой.

— Все эти дети ваши, господин губернатор?

На этот вопрос отвечает нам Диавара. Да, это дети губернатора и все они от одной-единственной жены. Жена тоже показывается на мгновение. Юная дама по-товарищески протягивает руку. Это для нас редкость: по большей части в африканских семьях жену или жен вообще не приходится видеть.

— Пожалуйста, мадам, месье, — говорит губернатор.

Мы входим в дом. На стенах несколько картин маслом, написанных в манере французского импрессионизма: пейзаж саванны, зной из миллиона точек, стоящий над хижинами и травой, голова мавританки в голубом покрывале, очень черный ребенок с вопрошающими глазами. Картины рисовал молодой африканский художник, который брал уроки у француза. Он рисует только так, между прочим, ведь живопись — это не профессия.

Вокруг круглого стола стоят мягкие французские кресла. Безмолвный слуга ставит перед нами эльзасское пиво «Кроненборг». Губернатор пьет пиво. Диавара просит принести холодной воды. Мы начинаем разговор о единственной в стране железной дороге, по которой сюда прибыли. Губернатор сразу преображается; гостеприимный хозяин уступает место официальному лицу. Раньше дорога связывала Бамако с сенегальской гаванью Дакар. Для этого она, собственно, и была построена. Из Французского Судана в Дакар перевозили земляные орехи. Там находились предприятия по их переработке. В Судане, напротив, колониальные власти даже и не думали о постройке хотя бы одной маслодавильни. Судан оставался неразвитой аграрной страной.

Губернатор цитирует высказывание президента Мали Модибо Кейта об этой дороге: «Франция после своего вторжения в нашу страну построила железные дороги, чтобы облегчить себе экспансию, экспорт наших богатств и импорт своей промышленной продукции. Если бы она действительно хотела способствовать развитию нашей страны, то использовала бы естественную дорогу — Нигер. Река, если бы она стала судоходной, могла бы способствовать активизации экономической жизни и благосостоянию нескольких провинций Мали».

Мы уже видели, что над окошечком билетной кассы в Бамако «Дакар» был вычеркнут и заменен на «Каес». То, что поезд не шел теперь до Дакара, было болезненно воспринято в Бамако и Каесе. Этот вычеркнутый Дакар напоминал тот печальный день, 20 августа 1960 года, когда федерация Мали и Сенегала, созданная с такими надеждами, рухнула вследствие государственного переворота в Сенегале, за которым нетрудно было распознать махинации французских колониальных кругов. Африканское единство! Каждую попытку, каждое скромное начинание, рассчитанное на то, чтобы приблизиться к нему, французские неоколониалисты пытались сорвать с помощью различных закулисных махинаций. К сожалению, как говорят в Мали, среди африканских государственных деятелей есть и такие, которые сегодня, как и прежде, служат врагам Африки. Французская Западная Африка была когда-то огромным алмазом во французской руке. Теперь она получила независимость, и на территории прежних колоний возникло сразу девять государств. И не в одном Мали говорят о том, что подобная раздробленность желательна и полезна лишь врагам, а потому и не может продолжаться долго.

Со времени разрыва отношений между Бамако и Дакаром[2] железная дорога кончается у сенегальской границы, немного дальше Каеса. Она обрывается посреди саванны. И Мали, не имеющее своего выхода к морю, лишено теперь порта. Государство вынуждено искать себе другую гавань: Конакри в Гвинее или Абиджан в соседнем Береге Слоновой Кости.

— Итак, начнем с того, — заключает губернатор, — что вы посмотрите, как идут работы по сооружению дороги в Конакри. Поезжайте завтра. Я пришлю за вами машину и шофера.

К югу от Каеса плоскую саванну пересекают горы и причудливые группы скал. Веерообразные пальмы дополняют экзотическую картину. Горлинки воркуют, куропатки взмывают вверх, пальмовые крысы шныряют по земле, легким прыжком пересекает дорогу боязливая газель, словно передавая привет с другой стороны шоссе, из страны трав и деревьев. Дивная свежесть раннего утра, пока нет еще шести часов и жара еще не спустилась, словно кошмар, на землю, когда все оцепенеет в глубоком молчании!

Некоторое время ведущее на юг шоссе имеет хороший профиль. Но вскоре колеса «Лэндровера» зарываются в песок, машина прыгает по выступающим камням, и шофер предпочитает выбирать себе путь рядом со строящейся трассой.

Повсюду в мире, где идут работы, строителям приходится жить во времянках; здесь живут они в хижинах из соломенных циновок и спят на голой земле. Крестьяне стали дорожниками, некоторое время они остаются здесь, а затем переходят дальше на юг. К порту хотят проложить кратчайший путь. Сейчас колонны грузовиков должны пройти 1400 километров от Бамако на юг, чтобы достичь порта Абиджан; о соединении малийской и гвинейской железных дорог решение пока не принято. Почему же в этом случае крестьянам округа Каес не построить 414 километров шоссе, чтобы таким образом получить выход к важной гвинейской дороге, которая ведет в Конакри, к морю?

У Африки свои масштабы.

Крестьяне принимают на себя обязательство проработать добровольно и бесплатно две недели или один-два месяца; некоторые из них остаются на дороге до тех пор, пока по готовому шоссе не откроется движение. Деревни вступили в соревнование. И все здесь такое же юное, свежее и радостное, как это утро в саванне: свобода, мышление широкими масштабами, соревнование. После того как Мали освободилось от колониального гнета, оно ищет по всему свету те образцы, на которые стоит ориентироваться. Диавара говорит об этом так: «Мали было запертой шкатулкой, ключ от которой находился у французов. Теперь шкатулка открыта и ключ к ней — в наших руках».

Поднимать настроение масс — дело правящей демократической партии Суданский союз, '.передового борца за независимое Мали. Сегодня забота ее руководителей заключается в том, чтобы разъяснить массам, что вслед за политической свободой должна идти экономическая, иначе все завоевания будут напрасными. Страна должна освободиться от остатков старого французского колониального господства, от экономической власти французских монополий, от болезней и невежества, темноты, которая, подобно ядовитой плесени, растлевала во время колониализма здоровый крестьянский ум.

Очень мало машин, облегчающих труд крестьян. Мозолистые, привычные к работе руки медленно, с большим трудом создают это шоссе. Мотыга с короткой рукояткой — «даба» — служит рабочим инструментом; корзины, полные земли или гальки, носят на голове. Мы останавливаемся около одной из групп, которая сооружает бетонный мостик через одну из многочисленных рек и ручьев. Узкие и сухие сегодня, во время дождей они станут широкими и стремительными. Ведра с бетоном передаются из рук в руки, полуголые тела блестят от пота; на голове у рабочих причудливые шляпы, шапки, тряпки, свернутые тюрбанами. Раздаются подзадоривающие восклицания, обычные при совместной работе в поле. Знал ли раньше кто-нибудь из этих крестьян, исключая инженера, который распоряжается здесь, и старого мастера, что такое бетон, как его изготовляют и где применяют?

Шоссе будут лучше, мосты крепче

Но придет время, когда напряженные отношения между Мали и Сенегалом сгладятся, и поезд снова пойдет до Дакара, что было бы вполне естественно. Мы желаем этого обеим странам. В Африке сейчас все в движении, она похожа на бурный поток. Отсюда и этот труд на шоссе и этот пот, который капает на сухую саванну, не увлажняя ее…

Диавара недовольно качает головой. О политическом предвидении, об успокоении страстей он ничего не хочет знать, у него слишком быстро струится в жилах кровь. Кроме того, говорит он, это шоссе открывает доступ в изолированные до сих пор области страны. Ну а пот… Если бы пот Африки всегда проливался ради таких добрых и полезных дел!

Немного поселений расположено пока вдоль трассы; возможно, со временем здесь будет жить значительно больше людей. В одной из редких деревень шофер сворачивает в тень усыпанного плодами мангового дерева. Нас окружают мужчины, юноши и дети. Среди круглых хижин женщины и девочки постарше продолжают толочь в высоких деревянных ступах просо. У каждой ступы работают двое; песты стучат, создавая своеобразный ритм. Несколько мальчишек превратили пустую консервную банку в футбольный мяч и гоняют ее по улице.

Я еще мало знаю африканскую деревню… Но как с ней поближе познакомиться? Мы окружены только мужчинами; местного языка не понимаем, а переводчик, Диавара, занят серьезной беседой. Кое-кто из мужчин немного знает французский и старательно пытается дать интересующие нас сведения: в деревне возделывается просо, земляные орехи, овощи. У каждого крестьянина есть несколько коз, овец, кур; тяжести перевозятся на ослах. Орудия труда? Даба и топор, их изготовляет деревенский кузнец; сегодня так же, как и тысячу лет назад, при их предках. Плуг здесь еще неизвестен.

Один из парней рассказывает:

— Но на строительстве дороги, в двух часах пути отсюда, я видел машину, во-от такую большую! Она может толкать перед собой землю и камни, во-от так много сразу, сколько наша деревня за день не могла бы убрать.

Диавара стоит в стороне и беседует. Разговор идет на бамбара; в высшей степени сердечный, трогательный, как мне кажется. Не нашел ли он опять дядюшку? С сияющим взглядом он подводит к нам своего собеседника и говорит:

— Долгие годы я не знал, где он скрывается, и вот здесь наконец нашел его. Это мой двоюродный брат, он работает в деревне учителем.

Радость Диавары такая же бурная, как и его гнев.

В школе, которую мы посетили, как раз перед нашим приходом прошел урок морали. Учитель написал на классной доске четким аккуратным почерком: «Все люди появились на свет такими же, как я. Я никогда не буду злоупотреблять своей силой! и причинять страдания слабому. В игре я буду стараться никого не повредить, кто бы он ни был. Я не буду никого убивать, чтобы не стать убийцей».

Учебник истории

Танец под барабаны

Наконец-то! Солнце, оказывается, заходит и на Верхнем Сенегале. Оно скрывается в реке, умерив наконец свой зной. Быстро меняет цвета небо: несколько минут назад оно было розовым, теперь по нему словно скользят золотые пальцы, а вот исчезает уже и розовое и золотое, будто их никогда и не было. Спускаются серо-голубые сумерки, наступает глубокая ночь.

Но жара остается.

Каждый вечер короткая бурная игра красок и света. Каждый вечер надежда на освежающую ночь. И всегда напрасно. И не только потому, что сбежавшие колонизаторы забрали с собой аппараты для искусственного климата: Каес на Сенегале — самый жаркий город в этой стране и один из самых жарких во всей Африке.

Идем спать. На углах улиц, словно на рождество, светятся лампочки торговцев. Но обильный пот, который приходится все время вытирать со лба, напоминает о жарком лете. В лавочках продают сигареты, велосипедные замки, разноцветные соки в бутылках, орехи кола и батарейки для карманных фонариков. Солнце, пыль и утомительная поездка по строящемуся шоссе нагнали на нас сонливость. Где-то в боковой улочке жалобно блеет изнывающая от жажды овца. С минарета кричит муэдзин — чистый, то повышающийся, то понижающийся звук. И тут и там барабаны: один ближе, другой дальше — в Каесе по вечерам господствуют тамтамы.

Они властвуют над этими вечерами и ночами. Их только слышат — видят очень редко; словно темнота имеет свой собственный, зовущий язык. Может быть, Африка по ночам говорит сама с собой? Хотя мы, чужие здесь люди, плохо понимаем язык тамтамов, но ритм их все же задевает наши чувства, манит куда-то и нас.

В конце улицы, где столько света, что кажется там сконцентрирован весь свет темного города, барабаны звучат громче. Мы смешиваемся с праздничной толпой. Что происходит здесь? Свадьба?

Мы хотим остаться незамеченными, но это нам не удается, как не удавалось ни разу с тех пор, как мы оказались в Африке. Всегда кто-нибудь в равной мере вежливый и бдительный замечает наше присутствие. В данном случае навстречу выходит солидный мужчина в бубу цвета индиго, пожимает нам руки и так, как если бы мы были давно ожидаемыми гостями, спрашивает нас о здоровье. Теперь нам нужно назвать свои имена, сказать, откуда мы и что здесь делаем; он — в восторге. Еще раз пожимает нам руки, повторяет свой вопрос о здоровье и ведет к ряду стульев. Почти все они пусты.

Там мы и сидим, освещенные качающимися гирляндами ярких ламп, которые протянуты над улицей. Между каждыми двумя лампами укреплено по два зелено-желто-красных флажка — цвета национального флага Мали. Резкий свет освещает лица людей, две высокие веерообразные пальмы, которые словно врезаются в темное небо, потрескавшиеся глинобитные стены домов. Мы сидим молча: нас рассматривают и оценивают. Тысячи людей располагаются в стороне от нас на циновках, большинство из них — празднично разодетые женщины: юные, гладкокожие красавицы и старухи с морщинистыми лицами. Среди них есть также и мужчины. Дети, вышедшие уже из того возраста, когда их накрепко привязывали к спинам матерей, наслаждаются свободой и бегают по празднично убранной площади, подпрыгивая в такт тамтамов, пробираются к барабанам, потом молча замирают перед нами, не добежав до нас нескольких метров. Сидеть на почетных стульях не так-то легко.

Здесь вовсе не свадьба.

«Индиго-синий», прежде чем сесть, подбирает свое одеяние: сначала левую часть, потом откидывает назад правую. Устроитель вечера, объясняет он, местная группа Суданского союза, правящей партии, объединяющей демократические силы. Вечер танцев состоится по предложению женской секции, которая его подготовила и проводит.

Мы уже не одни сидим на стульях. Рядом появились белые и голубые, лимонно-желтые и медно-красные фигуры. Среди них дамы в тюле поверх пестрых платьев. Цветной тюль, образующий тюрбаны, обвивает головы. Золотые украшения сверкают в свете электрических ламп. В наших дорожных костюмах мы похожи на моль, попавшую в общество тропических бабочек. Но никто уже не обращает на нас внимания: к нашему присутствию привыкли. Пока юные женщины и девушки усаживаются у наших ног на плетеных циновках, одна из них, постарше, заботится о том, чтобы нам было хорошо видно. И все это делается как бы между прочим, почти без слов.

Праздник танца начинается не сразу. То тут, то там одна из женщин сделает несколько шагов, качнет своим покрывалом, засмеется и убежит быстро обратно. Приглашенные все еще прибывают, занимая места на циновках или на стульях. Музыканты пока лишь проверяют свои инструменты. Тамтамы время от времени немного постукивают, словно от нетерпения, но затем звук переходит в приглушенное воркование и призыв, как это часто делают в кустах горлинки. Здесь есть большой барабан, стоящий перед исполнителем. Когда его кожи касаются пальцы руки или кулак, он издает глухие, гневные звуки. Затем — между коленями два-три барабана средних размеров, на которых тоже играют руками, и наконец маленький, изящный, зажатый под мышкой барабан, по которому исполнитель бьет кривой палочкой.

Барабанная дробь, туш. К микрофону подходит женщина. Нельзя понять ни одного слова, председатель женской секции говорит на бамбара. Можно уловить лишь короткие, энергичные выражения. Кажется, будто полководец отдает приказ своим солдатам. Мы не без удовольствия замечаем, что она и физически принадлежит к сильному типу африканских женщин; она стоит высокая и гордая, словно дерево в саванне. Теперь уже можно начинать массовые танцы, сообщает она. Секция постаралась подготовить все как можно лучше, и музыканты приглашены самые лучшие в Каесе.

— И чтобы никто не выдумывал сам брать воду из чанов, — переводит дальше наш усердный сосед. — Мы их поставили, чтобы никто не страдал от жажды, и назначили женщин, которые каждому наполнят чашу.

Мощно нарастает звук барабанов. Из круга выходит сразу несколько групп женщин. Красивая молодая женщина, сидевшая на циновке у наших ног, быстро от-называет платок, в котором она носит на спине ребенка. Маленькую девочку принимают на руки другие женщины. Место у микрофона занимает пожилая женщина с резкими чертами лица. Она поет на бамбара, издавая протяжные, почти жалобные звуки; ее песня сопровождается ударами барабанов, ритм подчеркивается хлопками тысяч рук. Все больше женщин теснится на песчаной площадке. Каждая танцует сама по себе. Одни с серьезными лицами, другие улыбаются, даже смеются. Цветные одеяния широко развеваются — это принято во время танца. Ритм барабанов завладел женщинами, руки двигаются вверх, вниз, вперед, назад. Женщины делают маленькие шажки; все жесты скупы — размеренный, захватывающий, красивый танец.

Хотелось бы только узнать, о чем поет певица.

— О, это можно, можно! — восклицает сосед, обрадованный нашей заинтересованностью, вынимает блокнот и начинает записывать. Это совсем легко, певица как раз начала сначала. А песня повторяется несколько раз.

Да, каждая танцует сама по себе; на площадке перед нами воздух, кажется, колеблется от скользящих женщин в развевающихся одеяниях. Но это совсем не танец в одиночку! Здесь нет никого, кто бы хотел остаться в стороне. Даже те, чьих голов едва достигает свет ламп, сильными ритмическими хлопками принимают участие в празднике. И ты сам, вне зависимости от своего желания, вдруг замечаешь, что тоже ударяешь в такт ладонями.

— Извините, — говорит «индиго-синий», — если вас это интересует… — и начинает читать нам текст:

Воины, где вы?

Вы, победители в рыцарской схватке.

Я думаю о вас,

настоящие мужчины!

Я не хочу знать имени труса,

мужчины без мужества.

Мужчина должен иметь такое сердце,

чтобы принести домой победу,

чтобы заставить говорить о себе.

Мужчину с сердцем

ты всегда встретишь в первых рядах.

Мужчина с сердцем

носит славное имя.

Легко поется песня о храбром мужчине,

знаменит он или еще пока безвестен…

Мне кажется, если я правильно понимаю, что эта очень старая воинская песня, которую поют на вечере демократических сил, должна напомнить о старых доблестях, разбудить старую гордость. Она должна излечить от яда, который колониальное господство чужеземцев вливало в африканское общество более полустолетия… Я не успеваю сказать этого соседу. Подняв глаза, вижу перед собой женщину, маленькую, старую женщину, которая, улыбаясь просительной беспомощной улыбкой, говорит что-то непонятное, при этом она держит перед нами два мохнатых полотенца. Неужели я могу оставаться равнодушным, когда вижу то сочувствие, которое представительница женской секции проявляет к двум мокрым от пота чужеземцам?

— Они приглашают вас обоих, — переводит сосед, — танцевать вместе с ними.

— Как?.. А полотенца?

— Но ведь у вас нет таких одеяний, чтобы можно было размахивать ими! Что-то ведь надо иметь взамен…

Моего благодушия как не бывало. Танцевать с полотенцем? Выставить себя посмешищем перед всем городом? Но если мы скажем «нет»? И хотим ли мы отказаться? Разве не сидим мы здесь среди местных жителей, словно посетители в цирке? Моя жена принимает решение без промедления.

— Идем, — восклицает она, — ну, идем же! — И она размахивает своим полотенцем.

Мы танцуем. Раскачиваем полотенца, пытаемся делать такие же изящные и осторожные шаги, прислушиваясь к такту барабанов, подражая остальным, не подпрыгивая и не выламываясь. И это намного, намного труднее, чем казалось со стороны. «Мы танцуем под воинские песни, — говорю я своим рукам и ногам, — мы танцуем средневековые пляски Мали». Я так поглощен искусством размахивать полотенцем и движением собственных ног, что не вижу других танцоров: меня окружают лишь цветные тени. Цветной тенью кажется мне барабанщик, который с зажатым в коленях тамтамом извивается перед моей женой, совершенно так же, как на Дунае цыган-премьер, склонясь над дамой, наигрывает ей зажигательные мелодии. Но вот я слышу крики и аплодисменты. Танцоры, собравшиеся вокруг меня, с воодушевлением поднимают мою руку. Я забываю глупый страх, вновь обретаю доверие к себе и теперь справляюсь со своей задачей, без всякого сомнения, уже намного лучше…

Тяжело дыша, возвращаемся мы на свои места и наконец вытираем полотенцами лица. Большая часть зрителей уже не сидит на циновках; они стоят рядом, и мы слышим их громкий смех, их шумные аплодисменты, словно мы только что совершили нечто из ряда вон выходящее… Я беру бутылку, которую нам дает председательница, и пью холодную профильтрованную воду. Здесь, видимо, не принято поить гостей из общей бочки. Благодаря нашему участию в танцах, просит перевести эта энергичная женщина, вечер приобрел свой истинный смысл. Мы не возражаем ей, но должны прежде подумать, чем поверить этому до конца. Поэтому я осведомляюсь у нашего индиго-синего соседа, как выглядели мы оба.

— О! — отвечает он. — Вы очень красиво танцевали. — Его лицо — сама сияющая доброта. Он добавляет с ударением: — И особенно — мадам!

Очевидно, этим сказано все, что касается меня.

Дважды аль-Хадж Омар

Какое дело древнему Сенегалу, что там наверху, на его крутом берегу высится серый французский форт? Укрепление старое и разрушенное, а он, древний, вечно молод. Он вьется внизу, словно блестящая голубая лента. В заросших травой дворах форта Медина бродит скот с широко расставленными рогами, ящерицы скользят по теплым камням; на стенах сидят коровьи цапли — большие белые птицы. Их призвание — выклевывать паразитов из шкур рогатого скота.

Мы задерживаемся около пастухов, чтобы разузнать что-нибудь об истории форта Медина. Но они пожимают плечами, оглядывая нас с головы до ног. Посылают за учителем, но он тоже ничего точно не знает. Диавара настаивает: «Мы снова вернемся вечером, брат мой. Тем временем ты должен узнать, когда был основан форт». Совсем юный учитель в свою очередь полон усердия и обещает выяснить все, нас интересующее.

Прошло сто лет с тех пор, когда аль-Хадж Омар, мусульманский ученый — пророк, как его называют в Мали, — и в то же время предводитель сильного войска, осадил французский форт (он тогда, как мы узнали вечером от учителя, только что был построен). Аль-Хадж Омар не смог взять крепость, потому что военная техника европейских интервентов далеко превосходила его собственную. Он пришел слишком поздно и не смог уже объединить обширную страну Мали в крепкое, хорошо организованное государство, как это было столетия назад при могущественных королях. Он пришел слишком поздно, чтобы создать мусульманское государство арабско-африканской культуры. Но он пришел также и слишком рано: старые споры между усиливавшимися племенами еще не были разрешены; раздробленность страны и военная мощь Франции встали на пути этого великого человека.

Наш шофер развлекается с деревенскими мальчишками, которые бегают вокруг столетних пушечек, установленных перед фортом. Он сам еще молод, и ему доставляет удовольствие дурачиться с полуголыми сорванцами, показывать им, как заряжали эти штуки, когда из них стреляли по воинам пророка аль-Хадж Омара. Все, что связано с техникой, притягивает Абдулая, нашего шофера. Свой автомобиль он знает наизусть, ухаживает за ним образцово и чудесно ведет по любой дороге. Ему можно довериться.

От этого сына крестьянина с Нигера я узнал поговорки крестьян бамбара; одну из них я никогда не забуду: «Лев скорее умрет, чем будет есть мух». Тем более я не могу забыть лекцию на политическую тему, которую он мне однажды прочел.

Мы крутились на ужасном песчаном отрезке дороги. Колеса буксовали, и Абдулаю пришлось как следует поработать за рулем. Фразы вырывались у него залпами:

— Хозяйство Сенегала… зависит от международных монополий… и при этом начальники в Дакаре… говорят об африканском социализме… поэтому… только поэтому разрыв с Мали… И говорят об африканском единстве… Это нужно знать, месье. Они говорят, они врут…

Перед нами появляется дорожный указатель.

— Стой! — кричу я, потому что Абдулай уже едет в неверном направлении. Шофер тормозит и извиняется: он впервые ездит в этих местах. — Вы не умеете читать? — спрашиваю я.

По дороге на базар

Абдулай отвечает утвердительно: он никогда этому не учился.

А сейчас Абдулай похлопывает гладкий металл пушечки. В Медине все осталось так, как было при французах; ни одно слово, ни один камень не говорит об аль-Хадж Омаре и его благочестивых солдатах. Солнце раскаляет сооружения форта; мемориальные доски, повествующие о славе французов, красуются у входа. Над всем этим жужжат мухи. Кругом мертвый камень, мертвый металл, мертвые слова. Жива река, которая течет сюда от своих величественных порогов, приводя в действие расположенную невдалеке маленькую электростанцию. Живы скот, птицы, мухи, ящерицы. Пасут свои стада пастухи. Ныне к форту примыкает маленькая школа; из открытых окон доносится хор детских голосов — там учат французское стихотворение.

— А не стоило ли сделать из форта антиколониальный музей?

— Что такое музей? — спрашивает Абдулай.

К нашему удивлению, о музее он еще никогда не слыхал, но слово «монополия» знает и отлично понимает, насколько сегодня сильны монополии в Африке.

— Собрать и выставить все имеющиеся у вас свидетельства вашей освободительной борьбы: оружие, книги, документы, барабаны. Показать карты и обзоры, которые говорят о пути Мали к свободе, может быть, также и карты древних государств — Кейта, Сонгай, — походов аль-Хадж Омара, возможно, также документы вашего будущего пути, вашего пятилетнего плана…

— Школа была бы лучше, месье, намного лучше. Посмотрите, школа сейчас маленькая, детям в ней тесно.

— А что там учат, вы слышите? Вы знаете это французское стихотворение?

— Это не французское стихотворение, а русская песня; она называется Гимн демократической молодежи. Мы любим ее петь, она красивая.

Если хорошенько вслушаться, можно различить слова. Сильные молодые голоса декламируют:

Песню дружбы запевает молодежь.

Эту песню не задушишь, не убьешь, не убьешь…

— А я думал, это французская песня.

— И французская тоже, если вам угодно, месье.

Абдулай умен. Плохо, что он никогда не учился читать. Мне вспоминаются слова одного из губернаторов бельгийского Конго: «Опасно давать образование африканцам. Еще опаснее не давать им его».

— А теперь скажите мне, почему вы до сих пор не наверстали того, чего вам недостает, именно вы, месье Абдулай?

— Я уже давно записался на вечерние курсы, но еще ни разу не смог пойти на них. Вы же знаете, какова жизнь у шофера.

— Помнится, вы говорили, что недавно женились?

— Да, — отвечает он и повторяет еще раз — Да! Его лицо расплывается в радостной улыбке.

И снова громыхает машина: по высохшим рекам — вниз, вверх — мимо голых скал, по грубой крупной гальке, по стране трав, лишенной тени. Мы скрипим, качаемся, прыгаем. Мир вокруг — это колокол из света и жары, невероятного количества жары и света.

Хельга держится правой рукой за поручень машины. Ее взгляд схватывает каждое редкое дерево, каждую покрытую травой хижину, золотые травы, стройные и трепещущие, которые тянутся к небу и мгновенно проносятся мимо, чтобы уступить место новым картинам: крепкая девочка с корзиной на голове, морщинистая старушка, удивительная панорама гор в голубой дали.

Время от времени Хельга хватает одну из камер, которые она оберегает левой рукой, как наседка цыплят. Она прицеливается аппаратом через ветровое стекло и опускает его, не говоря ни слова. Было бы бессмысленно просить Диавару останавливаться то тут, то там.

Он составил расписание на сегодняшний день и строго соблюдает его. Но дело не только в этом. Я думаю о вчерашнем дне — то, что он сделал вчера, мне показалось странным.

«Не нужно фотографировать все, мадам», — сказал он моей жене, когда она попросила остановиться на минутку в деревне со стройными круглыми хижинами и сараями для проса. Я промолчал. А, видимо, надо было что-то возразить ему на это.

— Опять проехали мимо, — тихо говорит жена. — Тебе лучше. У тебя в конце концов кое-что останется. Ты сможешь потом описать, как охотник с ружьем неожиданно вынырнул из травы и застыл на месте или… Погляди-ка, какие там скалы вдали, это же небоскребы, это…

— Может быть, я попрошу остановиться?

— Ты думаешь, что я хочу опять получить отказ? Ни за что! Не говори ничего!

— Мадам нехорошо? — осведомляется Диавара, который сидит сзади нас, покуривая свою «голуаз» и время от времени отпуская замечания по поводу окружающего ландшафта, например о гнезде термитов.

— Благодарю, месье, — отвечает жена, — ничего, совсем неплохо.

Наконец мы снова куда-то прибыли. Кузов «Лэндровера» накалился. Приходится быть очень осторожным, чтобы не задеть рукой раскаленный металл, вылезая из машины. У нас такое чувство, словно у моряка, который после страшного шторма обретает под ногами твердую землю. Мы находимся в армейском подразделении, точнее говоря — в подразделении «Гражданской службы».

— Объясни им теперь, чтобы они продолжали работать, — говорит Хельга. — Посмотри только, все солдаты позируют!

Срок службы юных малийцев — два года; их призывают сразу по достижении восемнадцатилетнего возраста. Первый год полностью отводят обучению владеть оружием; во второй преподается сверх того чтение и письмо, французский язык, какое-нибудь ремесло и рассказывается о разных новшествах в области сельского хозяйства. На второй год они уже считаются «на гражданской службе».

В этом уединенном месте, недалеко от берегов Сенегала, мы увидели, как группа сильных молодых людей изготовляла в деревянных формах большие глиняные кирпичи. На голове каждого из ребят берет его подразделения; их черные жилистые тела блестят на солнце, словно после купания. Если я верно понял, одно подразделение формует за день семьсот пятьдесят кирпичей. Из них должны быть построены прочные дома. Пока же солдаты живут в палатках. В июне начнутся дожди, и к этому времени дома должны быть готовы.

Сержант хотел знать, довольна ли теперь мадам работой солдат.

Для общего дела: саманные кирпичи

формуют солдаты гражданской службы

Юные солдаты, которым он уже успел передать ее просьбу, работают теперь как одержимые и только время от времени позволяют себе украдкой бросить взгляд на женщину, которая пробирается между ними, мокрыми кирпичами и вязкой глиной. Им доставляет удовольствие показать ей и нам всем, на что они способны. Маленькими ручейками течет у них пот по спине и груди.

Время от времени солдаты звонко смеются, поворачивая на долю секунды свои свежие блестящие лица к фотографу. Они острят? Хельга, кажется, этого не замечает.

— Мадам премного благодарна, — кричит она. — Переведи это сержанту; боже мой, они великолепны!

— Мы посадили также банановую плантацию, видите, там. Бананы поливают; электронасос подает воду из реки каждые два дня. Растения в хорошем состоянии, вы сами в этом убедитесь, как только мадам закончит съемку. — Сержант носит очки. На его добродушном лице служаки отражается значение возложенной на него задачи. — В этом году бананы плодоносят впервые. Посажены они в июне прошлого года.

Помощь солдат дала возможность Хельге быстро справиться со своей работой. Теперь мы идем все вместе по мягкой влажной почве среди огромных банановых листьев. Воздух в этом лесу из листьев пахнет плесенью, разносится сладкий аромат созревающих плодов, свисающих гроздьями из-под листвы. Мали могло бы стать огромной банановой плантацией, если бы все посадки получали столько воды, сколько эти кусты.

— Куда же пойдут в конце концов эти бананы?

Сержант поправляет очки.

— В первую очередь они предназначены для нужд войска, — сообщает он официальным тоном. — Пока эти бананы и кирпичи мы готовим для себя, но с течением времени все это пойдет населению. Такова цель и смысл нашей службы. Гражданская служба еще совсем новое дело. Возможно, вы уже знаете, что большие подразделения работают на стройках добровольного строительства, в том числе на шоссе Мали — Гвинея.

Робкая маленькая гостья. Матери очень

стараются для своих дочерей: кудрявые

волосы заплетаются в маленькие косички

Мали смотрит на окружающий мир — и перед глазами молодой республики встает пример народных армий социалистических стран. Мали воспринимает разумные и прогрессивные идеи и переносит их на родную африканскую почву. Сержант ничего не упомянул о примере народных армий, возможно, он даже не подозревал, как близки нам его мысли. Возможно, этого не знает и Диавара, который дополняет слова сержанта.

— Через два года, — говорит он, — солдаты снова уйдут в свои деревни. И снова, месье, мадам, в деревне увеличится число грамотных людей, имеющих политическое образование, знающих ремесло или по меньшей мере получивших некоторые полезные сведения о сельском хозяйстве. Они познакомились с механизмами, о которых в деревне и понятия еще не имеют. Например, вот с этой штукой — электронасосом. Да, это почти то же, что вы видели на строительстве шоссе. Понимаете ли вы, месье, в полной мере, что это значит? Новое Мали! Вместе с этими солдатами, возможно, придет домой и крестьянин из окружной сельскохозяйственной сезонной школы, где он учился новым методам обработки полей и уходу за скотом и в конце концов получил в качестве подарка плуг или быка. Все это вторгается в деревню: ведь юноши не будут хранить только для себя приобретенную мудрость.

— Я верю вам. Но позволят ли старики, чтобы их учила молодежь?

— Ну да, — отвечает сержант и оглядывает своих товарищей. Все они достаточно самоуверенные молодые люди, но тут на их лицах появляются робкие улыбки. — Старость нужно уважать, но…

— Но?

— Ну что там, — включается Диавара, — наши старики ведь тоже гордятся тем, чему научились их сыновья! Гордятся новым Мали.

Этим он заканчивает слишком затянувшуюся беседу, беспокоясь о своем расписании.

Приближаемся к мавританской границе. Мир забит песком. Он становится серым и, если бы время от времени не взлетала птица — тяжелый длинноклювый марабу, — был бы совсем бедным и лишенным очарования. Дорога, расстилающаяся перед нами, тоже серая и тоже песчаная. Вдруг откуда-то издалека на нас наступает облако пыли; из него один за другим показываются ослы. Мы встречаемся с длинным караваном, сопровождаемым мавританскими кочевниками.

— Стой! — кричу я. — Можем мы на минутку остановиться?

Я знаю, Диавара никогда не примирится с тем, что в маленьком обществе путешественников могут возникнуть какие-то собственные желания.

— Надо подчиняться расписанию, — бурчит Диавара, но Абдулай уже свернул машину на край дороги.

— А еще больше они не могли вас нагрузить? — спрашивает Хельга осликов.

Из-за громоздкой поклажи у них торчат только головы и ноги. Вероятно, то, что привязано к их спинам, не так уж тяжело: огромные калебасы, одна в другой. Примерно так ставят у нас миски.

Диавара, который умеет подчиняться неизбежному, объясняет нам, что это за караван. Тыкву для калебас возделывают черные сараколе; она горькая, несъедобная. Плод выскабливают изнутри, затем кожуру высушивают — и получаются красивые сосуды. А светло-коричневые мавры, владельцы ослиных табунов, транспортируют эти товары к каесскому рынку. Там товар закупят черные торговцы. Таково сохранившееся с древнейших времен разделение труда. В сосудах песчаного цвета хранят питьевую воду, в них стирают и моются; в них можно хранить зерно. Делают и запирающиеся сосуды-«сундучки», шкафы для одежды, даже чемоданы для путешествия. Калебасы — традиционные универсальные изделия Африки. Но теперь даже в самые отдаленные деревни уже проникают дешевые промышленные товары, и пестрая эмалированная посуда делает калебасы излишними. Все это мы узнаем от Диавары.

— Вот видишь, каким милым он может быть, — говорю я, — и как хорошо во всем ориентируется.

— И несмотря на это, я иногда боюсь его.

— Ах, чепуха…

— Если бы он наконец понял, что я не только при сем присутствую, что я, женщина, тоже имею определенное задание! Он этого не может понять, говорит «да», кивает и смеется, но понять не может. Вероятно, это кажется ему диким.

— Я прошу тебя… Ты сама же говорила, что тот, кто ездит по Африке, имеет дело с Африкой, с африканцами, такими, как они есть.

Тогда Хельга машет рукой, улыбается и замолкает. Изучает песчаные дюны вдали. Тут столкнулись два характера, которые, как это ни странно, имеют много общего! Я должен поговорить с Диаварой, лучше всего сегодня же.

Дороги в Африке не имеют конца.

— И ты не считай меня недотрогой или совсем отсталой женщиной, — продолжает Хельга. — Да, я знаю, что он порядочный человек. Ах, все это мне известно… И то, что он не автомат, в который можно опускать монетки.

— Ну так вот, — говорю я.

— Совсем не «ну так вот», — возражает она, — в конце концов фотографировать — моя обязанность.

Эта земля все же менее бедна, чем может показаться сначала. Обширные, готовые к сбору урожая поля хлопчатника свидетельствуют о возможности обработки сухой почвы и большой трудоспособности крестьян. Среди красноватых листьев, как снег, лежат на ветвях коробочки хлопка. Гигантские баобабы (их еще называют обезьяньими хлебными деревьями) образуют опорные точки на плоской местности, простирая сухие ветви к светлому бездонному небу. Как колоссальные пасхальные яйца, висят на ветвях плоды. Какие стволы! Три-четыре человека с трудом обхватили бы их! Когда я впервые увидел эти гигантские деревья, то был разочарован. Стволы этих древних («намного старше, чем колониализм в Мали», — сказал тогда Диавара) колоссов вряд ли были пригодны на что-либо, кроме дров для костра. Дерево очень мягкое, ствол часто пустой. «Быть большим не значит быть сильным», — говорят крестьяне, которые охотно отдыхают в тени баобабов. Они знают и то, что «баобаб топора не затупит». Когда древесину сжигают, объяснил нам Диавара, получают поташ, а из него делают мыло, коричневые кусочки мыла, которые можно найти на всех африканских рынках. Полезны также листья; из-за них-то и валят деревья. В сушеном виде их добавляют в соусы, которые становятся густыми и клейкими, их вкус очень нравится африканцам.

Диавара знает действительно много. И он охотно раскрывает свои знания.

— Там, например, — говорит он, — растет невысокий кустарник, который называется у нас кундже. Этот кустарник был создан богом в первый день творения. Это самый древний кустарник на земле. Листья его — хорошее лекарство от поноса, а тот, кто вечером ел его корень, наутро узнает, что все его пожелания другим людям — плохие или хорошие — исполнились.

Ровно течет речь Диавары; подлинные знания необыкновенно легко перемешиваются в его рассказах с легендами. И наука, и народная медицина, и суеверия — всё это исходит от одного и того же Диавары, который искренне воодушевлен успехами нового Мали. Вначале я пытался задавать вопросы, чтобы понять, насколько он сам верит в фетиши и сказки. Его ответ был холоден и краток: «Так думает наш народ, месье». Больше я уже не спрашивал.

В следующей деревне живут фульбе-скотоводы, а также сараколе и бамбара, которые выращивают хлопок. Фульбе я могу отличить от других народов по их задумчивым лицам, более узким носам, иногда более светлой коже и изящным фигурам. Сараколе и бамбара для меня все еще одинаковы: крепко сложенные крестьяне с добродушными темными лицами.

Как обычно, мы заходим сначала в оживленную канцелярию Совета общины, представляемся и пожимаем множество рук, затем садимся на стулья в глубине комнаты и наблюдаем за нашим другом Диаварой, который разговаривает на местном наречии то с тем, то с другим — почтительно со старшими, по-братски с молодыми — и забывает о нас и составленном им самим расписании.

Но нам не жалко времени, хотя мы, жаждущие всего нового, ничего не можем понять из разговора и ничего не знаем о причине смеха, который его сопровождает. Мне вспоминаются слова Диавары о большой семье. Я понимал под «семьей» нечто иное, чем он. Старая африканская семья — это глубоко патриархальная община, в которой преимущественное право мужчин и преимущественное право старших определяют все поведение. За внешней непринужденностью в крестьянской общине скрывается строгий порядок и выработанная веками иерархия.

В машине Диавара снова вспоминает о нас. Он еще более возбужден, чем обычно. А на горизонте показывается плато удивительной формы: на плоской его вершине примостилась еще одна круглая вершинка. Я спрашиваю, как возникла такая шляпка на вершине горы.

— Об этом рассказывает одна легенда… — отвечает Диавара.

— Нет, меня интересует не легенда, — говорю я, — я охотнее получил бы точные сведения о возникновении такой шапочки.

— Естествознанием, — возражает он, — я не занимаюсь. — И рассказывает нам легенду: — Когда-то на вершине этой горы жил крестьянин. Благодаря своим трудам и благоволению бога у него были хорошие урожаи, и он ссыпал все свое зерно в одну кучу. Выросла большая куча, словно гора. Но хотя зерна было много, он счел себя недостаточно вознагражденным за пролитый пот и укорял бога за то, что тот не дал ему большего. В наказание бог превратил его урожай в камень. Там, на вершине плоской горы, и лежит урожай, превращенный в камень.

В деревне Куниакаре мы рассматриваем мощную стену, в два метра толщиной, сооруженную из горизонтально уложенных слоев шифера, соединенных глиной. На сей раз я вижу, что Диавара проявляет особую заинтересованность; он так возбужден, словно стоит на священном месте. Второй раз за этот день звучит имя аль-Хадж Омара. Стена — остаток укрепленного лагеря, который велел воздвигнуть пророк, перед тем как выступить против Медины и начать походы на Восток. Здесь он собрал своих приверженцев и готовился к выступлению.

— У вас здесь крупнейший национальный памятник, — обращается Диавара к старейшине деревни. — Вы должны сознавать это! Мы снова приведем стены в порядок, так как отвечаем за то, чтобы свидетельства нашей истории сохранились для будущего.

Но старейшина и сам, как и каждый в деревне, знает, что они сохраняют сокровище. Они гордятся стеной своего пророка.

— Она сто метров длиной, — говорит старик нам, чужеземцам. Он говорит на плохом французском языке. — И сто метров шириной. И была сто метров высотой, теперь она ниже, прошло слишком много времени, вы понимаете?

— Сто метров? Зачем нужна была такая высота?

Не раз Диавара советовал мне, если я хочу правильно понять Африку, держать в узде свои «европейские сомнения». Но так уж получается, что моя узда мне не очень помогает. Сегодня Диавара благоразумно поясняет:

— Легенда, возможно, несколько преувеличивает. — Он быстро сует в руку Хельге свой собственный фотоаппарат и просит, чтобы она сфотографировала его перед знаменитой стеной.

Старейшина рассказывает нам еще одно предание. В двух километрах от деревни нашли каменоломни, откуда пророк велел носить шифер для стены. Его приверженцы и крестьяне, жившие в окрестностях, образовали тогда цепочку в два километра длиной — так плиты и глина были доставлены на место строительства. Квадратная стена горизонтальной кладкой плит и общими очертаниями напоминает римские сооружения. Африканский Castrum romanum.

Мы обходим крепость. Одна из ее сторон примыкает к реке, причем часть этой интереснейшей стены, проходившей по глинистому отвесному берегу реки, обвалилась.

— Это должно быть незамедлительно приведено в порядок, — заявляет Диавара.

Здесь перед нами одна из тех рек, которые в период дождей превращаются в бурные потоки. Сейчас она высохла. Мужчины копаются в ее русле, женщины черпают воду из оставшихся впадин, наливают ее в калебасы, которые носят на голове в деревню. Эти стройные девушки и женщины идут по направлению к нам, но не удостаивают чужестранцев ни единым взглядом.

— Когда аль-Хадж Омар строил крепость, реки еще не было, — продолжает старейшина свое повествование. — Но ему была нужна вода, и он сказал: «Да будет так». И сразу здесь появилась река.

Как же прав наш друг Диавара! Действительно критическое мышление европейцев разрушает многое в поэзии Африки. Я не буду больше возражать. Я остерегусь… Африка сама найдет правильное соотношение между сказкой и действительностью, она уже нашла его… Но никогда человек не застрахован от неожиданностей как в отношении Диавары, так и всего Африканского континента.

— Послушай меня, брат, — говорит Диавара старейшине, подходит к нему, кладет руку на плечо и мягко повертывает лицом к высохшей долине. — Крепости охотно строят на реках. Сторону, обращенную к реке, легче оборонять, понимаешь? Так что река была там и раньше. Ты только немного подумай над этим, брат, и тогда сам легко во всем разберешься.

Маленький отель

Африканские стены, как внутренние, так и наружные, пустые и чистые. На их фоне лучше всего отражаются краски, которыми полна Африка.

Стены нашей столовой также покрыты однотонной белой известью. Это не мешает нам. Но у кого-то появилась тяга к пестрым украшениям, и он повесил на стену плакат: улыбающаяся девушка на фойе цветущей природы приглашает посетить великолепный Тунис. Под этой тунисской красавицей мы и обедаем.

Ресторан принадлежит маленькому отелю, единственному в городе. Гости, если они заранее об этом предупредили, могут получить утром чашку растворимого кофе с белым хлебом, а в полдень и вечером здесь широкий выбор блюд.

Почти все немногочисленные постояльцы — европейцы. Повар, учившийся при французах, вероятно, убежден, что его блюда приготовлены хорошо и по-европейски: супы и зеленый салат; жареное мясо — говядина или баранина; рыба с отварным картофелем. Жареный картофель нашего повара известен всему городу, овощи великолепны круглый год. Но есть какое-то несовершенство в его кулинарном искусстве.

Почему в этой стране жареное и вареное мясо попадает на стол жестким, было первоначально для нас загадкой. Правда, мы приехали в Африку не для решения вопроса о жестких бифштексах, но и не для того, чтобы обходить эту загадку стороной. Итак, мы решили ее разгадать. Малийская кухня не знает угля, дров в саванне всегда не хватает, газ для газовых плит дорог: его привозят в баллонах из Франции. Но неотвисевшееся мясо должно вариться до полной готовности на дорогом огне, как выяснила моя жена, пять часов. Оставить же мясо отвисеться — это в Мали равнозначно тому, чтобы дать ему протухнуть. Такова разгадка. Когда в Мали будет достаточно холодильников, только тогда на тарелке появится мягкое и нежное мясо.

Кто хочет считаться в Африке вежливым человеком, должен очень много есть. Часто у нас не хватало этой вежливости. Не только из-за жесткого мяса: жара не способствует хорошему аппетиту, но зато необычайно усиливает жажду.

Всегда ли мы сознавали, что вода так прекрасна? Едва успеешь взять что-либо в рот, сразу же хватаешься за стаканы, кладешь в них лед и, радуясь от всего сердца, наливаешь воду из бутылки. Уже заранее предвкушаешь наслаждение, глядя, как тает лед и запотевает стакан.

Рядом за столом двое москвичей читают «Правду». С этими молодыми преподавателями математики из Коллеж Модерн в Каесе мы познакомились несколько дней назад. Они не только учат алгебре и геометрии, но после обеда играют в футбол со своими учениками. К жаре, утверждают они, можно так же легко привыкнуть, как к сибирским морозам.

Газета откладывается в сторону. За соседним столом хотят знать, что мы открыли нового. Мы упоминаем о стене аль-Хадж Омара, столь похожей на римскую.

— Ах, — говорит один из москвичей, — я чуть было не забыл, что должен вам кое-что передать. В нашей школе работает один французский коллега, учитель французского языка, которому мы о вас рассказывали. Теперь он хочет с вами познакомиться, непременно. Вы ничего не имеете против? Он к тому же говорит по-немецки.

— Так приведите его с собой!

— Он живет в этом доме. Если вы согласны, я за ним схожу.

Уроженец Лотарингии Жак Пфистер производит впечатление совсем молодого человека, он даже более юн, чем наши московские знакомые. Француз худ, жилист и похож на туго натянутый лук. У него короткая соломенного цвета бородка, которая еще больше удлиняет и без того узкое аскетическое лицо. Аскет? Вряд ли. Бородка придает ему скорей иронический вид.

Он хотел бы поговорить с немцами по-немецки. И воспринимает он нас так, как если бы ждал целую вечность и будто бы никогда более с нами уже не расстанется. Когда он был еще ребенком, рассказывает француз, город Тионвиль, где он родился, был переименован на немецкий лад в Диденхофен. В доме родителей говорили по-французски. В школе же его учили, что он, белокурый Якоб Пфистер, само собой разумеется, немец, а если он не хочет им быть, то пусть смилуется над ним господь бог. Так ему пришлось в течение нескольких лет учиться читать, писать и говорить по-немецки. Он научился петь и ругаться по-немецки и еще сегодня говорит с теми же ошибками, которые допускал в присутствии учителя с его тростниковой палкой.

— Это такое счастье, что я вас встретил, — повторяет француз, наверное, в сотый раз, и сразу же продолжает — Пойдемте к нам, у нас не очень-то изысканно, но это не имеет значения.

Через несколько месяцев, слышим мы, поднимаясь по лестнице, он должен будет сдавать экзамены по немецкому языку, так как это его второй язык. Но как готовиться к экзамену, если в Каесе нельзя купить немецких книг и нет никого, с кем можно было бы побеседовать по-немецки? И француз «беседует» с нами без остановки: слово «вас» он выговаривает по-лотарингски, так что получается «ваш».

Когда мы входим к нему в квартиру, на нас набрасывается маленькая собачка, нахальная совсем не по-африкански. С перевязанной лапой, она хромает нам навстречу, описывая сложные кривые; несмотря на внешний протест против вторжения чужих, она уже полна ожидания и виляет хвостом-обрубком. Несколько дней назад, рассказывает Жак, Бобби попал на улице под машину — по-видимому, под одну из двух, имеющихся в Каесе!

На известково-белых стенах висят калебасы, расписанные пестрыми африканскими узорами. Женская фигурка из черного дерева смотрит на нас с жалкого шкафа, несколько книг лежит на полке. Возможно, у меня все было бы так же, если бы я был здесь учителем. Правда, стол качается, но это легко поправимо. Движения Жака быстры и темпераментны, так же как и его речь, которой он сопровождает свои действия.

— А это мадам Пфистер, — представляет свою жену француз.

Двадцатилетняя жена учителя-француза

Мы протягиваем руку юной африканке, которая без смущения, грациозно, как девочка, входит в комнату. Редко видел я такое черное лицо и еще ни разу не рисковал так внимательно смотреть на него — это бархат, черный одушевленный бархат. Совершенно правильные, чистые черты. Я испытываю легкое замешательство.

— Мы поженились только год назад, — говорит Жак, который стоит рядом.

— На каком языке ты говоришь? — спрашивает его жена звонким мелодичным голосом.

Было похоже, что птица запела по-французски.

— Смею надеяться, что на немецком, — отвечает Жак.

— По-немецки, — повторяет она и, нерешительно улыбаясь, обращается к нам: — Время от времени вы должны говорить мне словечко по-французски или Жаку придется переводить все, что вы говорите.

У нее большие серьги. На темном фоне кожи они светятся как золотые полумесяцы. Глупое выражение «глаза-звезды» приходит мне в голову: ее глаза действительно похожи на звезды. Мне может прийти в голову и еще что-нибудь более глупое, если я и дальше так буду ее рассматривать.

— Из какого она народа? — спрашиваю я тихо по-немецки.

— Арма — смешение сонгаев с марокканскими завоевателями XVI века. Это сложно.

— Я арма, — повторяет юная госпожа Пфистер.

Кажется, ей доставило удовольствие выудить из непонятных фраз своего мужа знакомое слово. Почему меня удивляет, что она двигается среди этих четырех стен, как у себя дома? Она и есть дома! Она ставит стаканы на стол, открывает холодильник, приносит фруктовый сок. Ее движения округлы и уверенны, шаги упруги и мягки. Солнечный свет играет на ее черных крепких руках. Африканка в полуобычной для меня обстановке — эта картина мне непривычна потому, что большинство ее сестер я сохраняю в памяти идущими по дороге, босыми, некоторых с обнаженной грудью, или толкущими просо в деревянных ступах, с калебасами на голове…

— Вы пьете сок со льдом? — спрашивает мадам.

Пока мы наполовину по-французски, наполовину по-немецки, часто веселой смесью обоих языков, рассказываем о нашем путешествии, в комнату входит с балкона молодой козленок. Он замирает на пороге.

— Эклер, Эклер, — подзывает его женщина.

В переводе это имя означает «молния». Козленок хорошо понимает его и отвечает нежным блеянием. На столе в чаше стоят плоды манго. Фрукты быстро убирают.

— Ничего нельзя уберечь от этого парня. О, вы даже не имеете — как это говорится по-немецки — представления.

Вместо манго мадам протягивает козленку окурок сигареты. Шутка заходит довольно далеко.

— Другой стороной, — говорит Жак.

Да, так. Получив окурок с обгорелой стороны, козленок съедает его без раздумья и просит еще. Наш смех пугает его.

— Выставь его, — говорит Жак, — такая скотина не имеет права находиться здесь при взрослых, разумных людях… — Он смеется и сам выталкивает козленка за балконную дверь. — Можно, — спрашивает он затем у своей жены, — я расскажу о нашей свадьбе?

Она отвечает:

— Это не секрет.

— Вы курите? — Жак протягивает нам черные французские сигареты.

Он был учителем в Мопти, городе, расположенном у слияния рек Бани и Нигера. Там-то он и познакомился со своей будущей женой, в доме ее отца, состоятельного торговца рыбой. Он часто ходил туда, хотя стало уже заметно, что ходит он не к почтенному старику, который даже не мог свободно говорить по-французски, а к его юной дочери. Он не успокоился и тогда, когда узнал, что девушка уже просватана и часть приданого находится в руках ее родителей. По обычаям страны жених платит приданое родителям. А жених был богатый купец, как и сам старик. Ни у кого в Мали нет столько денег, как у торговцев города Мопти.

Но молодая девушка, которая часто встречалась с белокурым французским учителем, приняла решение в его пользу. Никто ее не принуждал, отец посчитался с желанием дочери. Жениху нисколько не помогло обещание отослать свою первую жену, если дочь купца захочет войти в его дом. Он был уже женат, но клялся, что новая жена будет для него единственной. Дочь торговца рыбой знала о жизни мало, но одно она знала хорошо — страх: обещание могло быть дано, но в один прекрасный день могло быть и нарушено.

Учитель рассказывал по-немецки, жена в это время шила. Она давала ему высказаться; хотя она знает эту историю лучше его, но верит, что он правдиво передает события чужестранцам.

Когда наступила пауза, она подняла глаза:

— Ты сказал, как я его боялась?

— Конечно, сказал.

— Я действительно ужасно боялась к нему идти. Редко вы найдете согласие между несколькими женами одного мужа. Это знают уже девочки. Ведь ссоры и даже драки происходят у них на глазах. Нет, можете мне поверить: большинство наших девушек сегодня стремятся к единобрачию.

— Реже бывает, чтобы мужчина хотел единобрачия, — бросает Жак.

— Все же, — утверждает она, — и это встречается.

Взгляд Хельги переходит от шьющей женщины к Жаку, который откровенно рассказывает такие удивительные вещи, и от Жака снова на женщину, на ее пальцы, иглу и нитки.

— А как вы, — обращается она к учителю, — после того как получили согласие невесты и родителей разрешили вопрос с приданым? Ведь подарок жениха, или как это еще назвать, был сделан другим?

— Это решал суд. Не напоминайте мне об этом. Шла недостойная торговля до тех пор, пока мы не договорились. Я заплатил сорок тысяч, но тот человек хотел значительно больше. Больше у меня не было: учитель зарабатывает не столько, сколько купец.

Три года жил Жак в богатом городе Мопти и в скалистых горах у бедного народа догонов. У него были друзья среди крестьян и горожан, была даже обезьяна, которую позже ему пришлось продать, так как она воровала в деревне куриные яйца и подорвала авторитет учителя в глазах родителей его учеников. И у него были ученики, которые плакали от возмущения, когда его сместили.

— Вы хотите навсегда остаться в этой стране или в один прекрасный день вернетесь с женой во Францию?

— По мне хоть еще 25 лет жить в Африке, а то и дольше! К климату я привык. Во Францию? Да, в отпуск, как только мы сможем это себе позволить. Мне нравится в Африке. Меня уважают, я учитель, а это здесь кое-что значит. Мне помогают. И я в свою очередь помогаю африканцам. Они поймут, что я вне политики.

— Я этого что-то не заметил.

— И все же это так. В политике я ничего не понимаю. Но то, что нужно помогать африканцам, чтобы они могли получить образование, — это-то я знаю. Это звучит как лозунг, как политическая фраза, но это истина. Посмотрите на мою жену — она очень умна, но где у нее образование? Боже мой… Теперь мы учимся вместе: это труднее, чем вы можете себе представить. Наши отцы как колонизаторы принесли стране бесконечно много страданий. Колониализм существует, но что он, собственно, собой представляет? Он несправедлив и несовременен. Мое поколение должно восстановить в Африке уважение к Франции. Речь идет, как бы это сказать, о противопоставлении одного поколения другому.

— Я полагаю, что здесь что-то другое. Отец и сын? Скорее тут противоположность в мировоззрении.

— Видите, в политике я понимаю немногим больше, чем Эклер.

Бобби похрапывает у ног своего хозяина. Хельга нагнулась к темнокожей женщине и тихо взяла у нее из рук маленькую распашонку.

— Когда это будет? — спрашивает она и смотрит сначала на учителя, потом на меня.

— Что именно?

— Ты разве не видишь, что она шьет?

— Только осенью, — отвечает Жак. — Но, — продолжает он, — мы невежливые люди. Мы так много говорим о себе, словно мы центр вселенной. Бывает же иногда такое настроение. И тогда мы невежливы, как варвары.

КАРТИНКИ БАМАКО

Противоречивый рай

Моторы надсадно гудят. Самолет несется сквозь самый чистый эфир, какой только можно себе представить, по небу, на котором в это время года никогда нет ни единого облачка; он летит над желто-коричневой саванной, покрытой зелеными крапинками, над печальными, высохшими руслами рек. С высоты двух тысяч метров нельзя различить деревень, потому что цвет стен и крыш хижин — не что иное, как цвет самой саванны, ее почвы, ее опаленной травы. Наше представление о красивом ландшафте возникло дома, в нашей зеленой, ухоженной, расчлененной на мелкие части Европе. Африка не ухожена и не размельчена: саванна выглядит на западе так же, как и на тысячу километров далее на восток; понимание красоты африканского ландшафта должно прийти к нам, так же как понимание людей Африки.

— Скоро мы приземлимся в Бамако, — прокричал нам француз-радист, проходя мимо.

Когда мы почти месяц назад, прибыв из Европы, впервые приближались к столице Мали, от волнения у нас громко стучали сердца. Сегодня мы радуемся, тому что возвращаемся сюда.

Как все ошеломляло нас тогда! Первые впечатления в первое солнечное утро, первое посещение изобилующего красками африканского базара. Женщины, предлагающие чудесные овощи, морковь и цветную капусту, лук, перец, блестящие фиолетовые баклажаны, ямс и бататы, маниок и нашего старого знакомого — картофель. Хельга, казалось, вертелась вокруг собственной оси. «Только посмотри, — восклицала она, — и это в декабре!» Это была не обычная торговля на рынке, не предложение товаров, это был призыв, мольба и преследование возможного покупателя. Были ли в этом виноваты наши белые лица? За мной увязался один юный паренек; ему было лет четырнадцать, возможно и меньше. На своем ломаном французском языке, подхваченном на улице, он предлагал себя: «Я твой бой, я работать прима для месье». Он не отставал; видимо, он даже не понимал, что я отвечал, а может быть, просто не хотел поверить, что нам не нужен слуга. В Мали есть еще безработные. Это мы поняли, находясь среди великолепия овощного рынка.

Улицей дальше — базар тканей. Торговцы, закутанные в красивейшие ткани, носят на голове свои красочные, с богатыми узорами товары. Здесь великолепие красок оставляло далеко позади овощной рынок. Эти торговцы не преследовали нас, так как европейцы привыкли носить другое платье, не ярко-голубое или красное, не зеленое или желтое, не те ткани, на которых напечатаны буквы алфавита, и не такие, на которых беспрерывно повторяется надпись: «Да здравствует Мали!» Здесь мы впервые, услышали, что в Мали, стране хлопка, не производится текстиль, за исключением изделий ручного ткачества. Все эти цветы, орнаменты и рисунки, которые показались нам столь африканскими, поставляются фабриками Франции, Англии, Западной Германии и Японии. На месте тщательно изучается вкус африканцев, но само предприятие работает далеко от Африки.

В первое же утро мы познакомились с колоссальным магазином самообслуживания «Принтания». Это французский магазин, в котором работает очень немного французских продавцов и много африканцев; супермагазин, занимающий целую улицу. Здесь можно получить все: ветчину и разнообразные французские вина, консервированные трюфели и шотландское виски, сосиски с капустой и артишоки, альпийское молоко и альпийскую воду в белых жестяных банках, дамские штанишки и чертежные кнопки — все это европейского происхождения. Напротив — «бистро», как во Франции, где сидят на стульях перед входом и пьют итальянское «Чинзано» со льдом или голландское пиво «Хайнекен». Но лицезрение снующих здесь слепых нищих с мальчиками-поводырями может лишить пиво всякого вкуса. Да и африканские торговцы с их змеиными шкурами, шейными цепочками и деревянными фигурками не отстанут от того, кого примут за богатого белого…

Бамако, главный город африканской республики, которой в наше первое посещение исполнилось всего лишь год, уже с первого дня показал себя как средоточие противоречий: поставь себя посредине, в самом центре этого города и попробуй распутать клубок; не отчаивайся, если то, что ты сочтешь уже распутанным, еще долго не станет гладкой нитью, которую можно беззаботно наматывать вокруг руки!

Так было тогда, месяц назад. Наматываем ли мы теперь уже распутанную нить?

На стеклянной табличке над дверью пилота вспыхивают слова: «Пристегнуть ремни. Не курить». Под нами виден Нигер, «река рек», солнечно-голубое великолепие, острова, которые преграждали бы путь кораблям, если бы около Бамако вообще было возможно судоходство. Дивный, широкий, полноводный Нигер…

Мы приземляемся.

Тогда для нас был сенсацией каждый плоский глинобитный дом на шоссе по дороге к городу, красная земля, красная пыль, которая лежала на листьях вечнозеленых деревьев; каждая мать, которая сидела на корточках перед своим домом и готовила вечернюю похлебку; каждый баран, которого должен был объезжать автомобиль. Сегодня мы видим все это гораздо менее отчетливо, потому что мы это уже знаем. Зато сейчас нам уже известно, что эта часть города, этот квартал с его красными, немощеными, пыльными улицами, которые имеют только один номер или совсем его не имеют, и есть настоящий африканский Бамако. Мы въезжаем в центр, носящий печать колониализма, в европеизированное ядро города с его каменными домами, асфальтированными улицами, ослепительным освещением и автоматическими светофорами на перекрестках; с кино, французскими роскошными магазинами, лавками ливанских купцов, с виллами и парками, которые вполне могли бы находиться в Южной Франции. Въезжаем в город слепых нищих, аперитивов, подающихся перед едой, ждущих работы грузчиков и баров, таких, как «Ле Мулен», который почти не посещают африканцы.

Бамако по европейским масштабам — небольшой город, но для Африки — значительный; в нем НО тысяч жителей. И если на окраинах мы можем еще заблудиться, то в центре уже знаем каждый угол и почти каждого, кто стоит и чем-нибудь торгует на углу. Мы живем в маленьком привокзальном отеле, потому что там дешевле, чем в «Гранд отеле», дешевле и человечнее. Там живут и наши друзья.

Сейчас в Бамако учатся молодые работники газет из всех областей обширной страны. Руководители курсов первого года обучения — главный редактор и радиорепортер из Москвы, корреспондент из Праги и постоянный представитель агентства Франс Пресс в Бамако — Борис, Коля, Карел и Рене. Мы радуемся, что увидим их снова. Но вечером, во время ужина, их стол в саду привокзального отеля пуст. Вместо них нас обнаружил торговец, тоже старый знакомый, необыкновенно высокий худой человек в пепельно-сером бубу. Бесшумно направляется он к нашему столу. Цветное покрывало, которое предлагает торговец, действительно очаровательно. Сотканное местными ткачами из местного хлопка, оно состоит из красных, синих, желтых и зеленых полос. На этих цветных полосах вытканы различные мотивы: светящиеся синие зубцы на отливающем красным фоне — как африканское небо и африканская земля. Огонь красок, который нам предлагает этот человек, поднял бы мертвого из могилы. Они возбуждают в нас острое желание получить покрывало, привезти домой этот кусок африканского неба, африканской земли, символ африканской радости жизни. Но мы быстро соображаем, что небо и земля стоят очень дорого.

— Не нужно, спасибо.

— Семь тысяч, — тихо говорит торговец и настороженно всматривается в мое лицо.

Еще раз говорю «нет» и выразительно поднимаю руки. Торговец с серьезным видом расхваливает блеск красок, прочность товара, его размер.

— На всю кровать, — шипит он так тихо, как если бы раскрывал величайшую тайну, и совсем развертывает одеяло. Небо и земля, символы радости, висят в его печальных пепельно-серых руках. Сколько же я готов за это заплатить?

— Нам не нужно, спасибо.

— Шесть тысяч, — говорит торговец.

— Я не дам и тысячи, — повторяю я упорно.

— Пять тысяч, — говорит он совершенно спокойно, говорит еще много, но я не понимаю всей этой тарабарщины. Я больше уже не слушаю, качаю головой и смотрю на него так строго, как только умею.

— Ничего не поделаешь. Покончим с этим.

Тогда он развешивает покрывало на спинках стульев. Красный, желтый, синий, зеленый — все цвета красуются около нас. Мы можем гладить и ласкать покрывало: под пальцами оно мягкое, словно пух. Пожар красок, созданный волшебством из снега малийского хлопка. Торговец оглядывается по сторонам и заговорщически шепчет мне на ухо:

— Для вас всего только четыре тысячи, месье.

— Нет, — говорит Хельга и смотрит на покрывало, — Но, может быть… — добавляет она колеблющимся голосом.

Быть молодым и свободным!

Сотрудник «Хроники»

Теперь уже торговле нет конца. И только потому, что, по словам «пепельно-серого», мы его старые знакомые, хорошие друзья и клиенты, покрывало в конце концов становится нашим. За две с половиной тысячи франков. Мы кладем его перед собой и ласкаем глазами.

— Алло, как дела? — кричит нам издалека Коля. За ним следуют Борис и Карел. — Что делают дети, соседи и друзья? Что я вижу, появилось одеяло? Сколько? Две пятьсот? Вас обвели вокруг пальца. Ну, что вы видели на Сенегале?

Затем, удовлетворив свое любопытство, друзья с увлечением рассказывают о своей работе. Перед каждым столом в саду сидят кошки и смотрят, не упадет ли чего на пол. Они следят за нами серьезными голодными глазами. В привокзальном отеле таким образом кормятся двадцать три кошки. Из громкоговорителя несутся громкие звуки французского шлагера: «Je t’aime, je t’aime, je t’aime, mats je n’ose, je n’ose pas…»[3]

Преподаватели корреспондентских курсов тоже впервые встречаются с новой Африкой. Их ученики — а среди них есть и одна девушка, которая, если дело пойдет на лад, станет первой журналисткой страны, — всего несколько лет ходили во французские школы; они не изучали основ философии, плохо разбираются в науках, в языке и не имеют вообще никакого представления о том, что такое газета и как в ней пишут. Но они полны патриотизма и ненависти к колониализму; у них много сил и доброй воли.

— Недавно мы писали сочинение, — рассказывает Борис, главный редактор. — На какую тему? Да просто о том, как ходят по магазинам. Что вы думаете вышло из этого? Страшно интересно! «Наши предприятия еще не наши предприятия», — написал один. Я могу передать содержание его работы только приблизительно. «Я покупаю кусок материи, который хочу подарить зятю к свадьбе. Моими франками я помогаю французскому капиталисту стать еще богаче, а хлопок, из которого соткана ткань, собрали мои братья на берегах Нионо. Хлопок напоен потом моих братьев. Если бы я хотел, я бы мог купить французский красный перец из Кайенны, хотя наши поля дают много красного перца; говядину из Нормандии, хотя на берегах Нигера пасутся огромные стада рогатого скота. Все это я не покупаю, но ткань я вынужден купить. Но по нашему пятилетнему плану…» Остальное вам, наверное, уже ясно.

— Разумный план, — задумчиво добавляет Карел из Праги, — по нему в ближайшие годы будет сооружен текстильный комбинат с прядильней, ткацкой, красильней; его производственная мощность в целом составит около 2500 тонн. А если бы наши студенты немного больше разбирались в диалектике… — он делает паузу, — знаем ли мы, что они еще дали бы нам для раздумий. К счастью, обучение не заканчивается, и уже есть кое-какие результаты. Но разовьем мысль дальше…

Он снял очки, и можно было предположить, что мы исчезли из его поля зрения. Но теперь еще четче вырисовывается для него на черном куске неба над садом мысль, которую он хочет выразить. Карел передает ее примерно так: «Капиталисты прислали нам из Европы ткани, на которых можно увидеть Патриса Лумумбу, Секу Туре или кого-нибудь еще из африканских вождей, надписи: «Да здравствует Мали» или единственное слово «справедливость». Это все выглядит очень дружественно. Только европейские фабриканты сделали это не потому, что им так уж нравятся вожди африканского освободительного движения, не потому что они вдруг стали борцами за справедливость или не имели другой цели, кроме как сделать африканцев патриотами. Ткани были созданы потому, что каждый предприниматель прекрасно понимал, что они блестяще пойдут здесь на рынке именно сейчас, и они действительно принесли большие деньги. Но патриотические высказывания на блузках женщин и мужских бубу на самом деле помогли укрепиться в Африке чувствам патриотизма, свободы, справедливости. Этого нельзя было предусмотреть заранее. И чем сильнее эти чувства, тем раньше мы будем, как раз в соответствии с пятилетним планом, на собственных фабриках ткать малийские ткани. За это мы должны быть благодарны европейским текстильным фабрикантам, так как они позаботились на свой манер о том, чтобы Мали в ближайшее время покупало у них поменьше тканей…»

Так мы прядем свои мысли и ткем при этом первые ткани из хлопка с полей Нионо. Громкоговоритель между тем изрыгает без остановки французскую танцевальную музыку и шлягеры Латинской Америки. Южноамериканские песни сейчас в моде.

Снова появился «пепельно-серый» во всем блеске своих необычайных способностей. На сей раз он несет под мышкой два бамбарских меча в красивых плетеных кожаных ножнах. Африканские мечи, символы старой племенной вражды, теперь уже идут на рынок как предметы искусства или сувениры для иностранцев. И цепи принес «пепельно-серый»; звенья их из пестрых камней. Так мстит теперь Африка Европе, которая однажды пошла на нее в поход с ничего не стоящими стеклянными бусами. Есть цепи из зерен плодов африканских деревьев и кустарников, названия которых я никогда не мог правильно произнести, и из раковин каури. Сначала торговец застывает, просительно улыбаясь, около стола ганской футбольной команды, которая завтра выступает против одиннадцати игроков малийской национальной сборной. Там его долго не задерживают, это можно было заранее предвидеть; нам же не спастись от него.

— Да, планы, — продолжает Коля начатый разговор, — и планы, конечно, тоже. Мы думали о том, чтобы совершить со студентами поездку по Мали. Если, конечно, правительство согласится. Они должны изучить свою страну, потому что до сих пор правомерен парадокс: европейцы знают об Африке больше, чем сами африканцы, хотя это неверно, если уж быть абсолютно точным. До конца узнать Африку может только она сама. Об этом и идет речь. Они должны изучать страну и ее проблемы, так как это их страна и их проблемы.

— Из этого потом получится книга, — добавляет Борис. Против своего обыкновения он говорит почти торжественно — Это у нас в сердце, понимаете? Сборник. Мы напечатаем его в Москве на французском языке. Первую книгу о Мали, открытом глазами малийцев.

Громкоговоритель под пальмой неожиданно замолкает. Вероятно, что-то испортилось. Это великолепно. «Пепельно-серый» приближается широкими беззвучными шагами к нашему столу. Я пытаюсь подозвать кошку, но она видит, что у меня пустые руки, и прыгает прочь.

Гомер в Мали

Один из работников радио рассказал о нас певцу Бансумане. Великий певец просил сообщить, что ожидает нашего посещения в полдень следующего дня.

Нам нужно посетить певца в его доме, так как он стар и очень знаменит. Он слеп от рождения. Рассказывают, что его лютня может играть сама без его прикосновения. Мы сможем увидеть это чудо; Бансумана ждет нас.

И мы вспоминаем одну историю, которая живет в народе, словно древняя легенда. Мать Бансуманы, говорится в ней, была в таком ужасе от слепого ребенка, которого она произвела на свет, что решила его убить. Как и все женщины, она носила его в платке за спиной. Она вскарабкалась на дерево, и там наверху развязала платок. Ребенок упал на землю, но остался жив. С тех пор мать полюбила свое слепое дитя.

Человек с радиостанции ведет нас через вереницу улиц, огибая множество углов, мимо маленькой пригородной мечети к глинобитному дому, похожему на все дома, в которых здесь живут люди. Уличная пыль покрывает наши лица. Человек с радио будет служить нам переводчиком, так как Бансумана, как и все народные певцы, не знает ни слова по-французски. Он говорит и поет на языке своего народа, на бамбара. Дети со всего квартала служат нам проводниками; но когда мы пересекаем двор, прилегающий к дому Бансуманы, они робко остаются позади. Мы входим в пристройку дома с плоской крышей. В углу веранды на циновке сидит Бансумана и неторопливо обедает. Он ест вместе с молодыми людьми и мальчиками своей семьи. На почтительном расстоянии от мужской группы, сбившись в кучу, едят женщины. Одна из них поспешно приносит для нас скамейку. Бансумане это не мешает.

Мощная голова, сильный подбородок. Энергичной линией поднимается его лоб. Я ищу глаза. У него нет глаз. Его вид был бы ужасен, если бы лицо не светилось такой радостью, если бы на нем не было стольких хитрых морщин и морщинок, если бы оно не было так полно степенного беспокойства, подобного движению на африканских улицах, полно приятного достоинства. Похоже на то, что губы его улыбаются. Бансумана, который никогда не видел солнца и человека, радостно сидит за трапезой.

На расстоянии руки стоят перед ним миски из пестрой эмали; подобные им продаются повсюду на рынках. В одной медленно тает брусок льда: Бансумана пьет талую воду, смешанную с теплой водой из водопровода. Он запускает пальцы в просяную кашу, быстрым вращательным движением двух пальцев скатывает шарик, окунает его в острый соус и отправляет в рот. Он улыбается, как волшебник из сказки. В его лице есть и утренняя улыбка солнца, и отблеск ночных молний. Мы наблюдаем слепца безо всякой робости. Его пальцы блестят от жирной пищи.

— Я слышу, пришла дама. Хочет дама попробовать мою просяную кашу?

Человек с радио переводит первую фразу певца. Бансумана вежлив и ничего более; он ждет только нашей благодарности, а не нашего ответа. Он окончил свою трапезу. Немедленно все прекращают есть. К певцу подходит мальчик с калебасой, полной воды для омовения. Бансумана опускает руки в калебасу. Мальчик протягивает ему полотенце.

Бансумана вытирает руки и переходит к делу.

— Я рад, что пришли немцы. Сколько я ни общался с немцами, всегда это были достойные люди.

Еще раз благодарим его. Замечаем, что приехали из демократической Германии.

Бансумана

Бансумана поворачивается в сторону двора, откуда на веранду падает поток света. Он опускает голову на руку, закрывает глаза, словно солнечный свет ослепляет его. После короткого молчания он выражает сожаление, что никогда не — был в демократической Германии:

— Когда в прошлом году наш ансамбль поехал в Берлин, я должен был остаться дома.

— Раз вы не могли приехать к нам, мы пришли к вам.

Никогда не следует пытаться ускорить подобный неторопливый разговор. Но вот певец продвигается на шаг ближе к цели:

— Один раз меня посетил европеец, и я рассказывал ему истории с восьми до одиннадцати утра.

— Мы не хотим так злоупотреблять вашим временем и задержим вас не более чем на полчаса.

— Что хотите вы услышать? — спрашивает он. — Я знаю всю историю Мали.

Бансумана уже очень стар. Известно, что он поет старинные легенды, которые для него не что иное, как история страны.

— Хорошо, — говорю я. — Если я могу выбирать, то хотел бы услышать песню, направленную против колониализма, так как французское чужеземное господство стало теперь уже тоже историей.

— Такой песни я не приготовил. Но, если вы придете завтра снова, я буду петь о борьбе против колониализма.

Нет, уж раз мы сегодня попали к нему, то хотели бы насладиться его искусством. Он может петь по своему усмотрению об одном из великих людей в истории его страны.

Бансумане приносят лютню, плоский, обтянутый звериной шкурой четырехструнный инструмент. Вместо колков струны закреплены на стянутых вокруг грифа кожаных ремнях. Затем юноша подает ему бубу, полосатое одеяние со множеством складок. Бансумана настраивает инструмент, задумчиво поднимает голову и молчит.

«Я могу петь, я могу ударить по струнам…» — начинает он через некоторое время. Он поет речитативом, игра на лютне подчеркивает или прерывает слова. Звук лютни сопровождает ритмическое позвякивание. Его производит кусок белой жести, вырезанный из консервной банки; он укреплен на конце длинного грифа и окаймлен свободно пропущенными через него колечками.

Время от времени пение прерывается речью, рассказом. Напрасно человек с радио пытается мне все перевести и объяснить. Безнадежная попытка. Но я все же узнаю, что речь идет о великом Сундиате, легендарном царе средневекового государства Мали, о рыцаре и его коне. Мне кажется, я улавливаю звон скрещивающегося оружия, голоса воинов и топот тысячи копыт: Сундиата, герой, едет верхом во главе войска рыцарей, он едет но священной земле к гробу пророка.

На лице Бансуманы отражается весь ход его повествования. Оно сжимается в страхе и ужасе, смеется в лицо врагу, светится восторгом, а потом неожиданно становится безмятежно спокойным. Светло-розовый кончик языка певца в то время, когда говорит только его лютня, переходит из одного уголка рта в другой. Бансумана снимает лютню с колен и кладет ее рядом на циновку, продолжая играть одной рукой. Лютня звенит и играет рядом с певцом, но никто не смотрит на нее. Глубокая тишина царит на веранде, все глаза прикованы ко рту Бансуманы, следят за переменами на его лице. Волшебник захватил всех в плен, он держит слушателей беспощадно, крепко, они полностью подчинены его воле, видят его глазами и переживают вслед за ним.

Сундиата посещает Мекку. (Я давно уже перестал записывать отрывки, которые удавалось уловить из уст переводчика). «Прибыв в Медину, Сундиата видит ту же звезду, что стояла над Меккой…» Рассказ заканчивается перечислением имен и становится совсем похожим на библейский. Повторение — мать восточной поэзии. «И сын его и ее был такой-то, и он и такая-то произвели на свет…»

За свою долгую жизнь Бансумана никогда не видел ни солнца, ни человека, ни дерева. Но его лицо отражало неизмеримый мир, бурный, жаждущий, полный страстей, ласковый мир. Великий мир искусства, мир большой истории. Он никогда не видел, хранитель древних и древнейших сокровищ своего народа, но он освещает их силой своего человеческого сердца.

Говорят, Гомер был слеп. Может быть, это и правда. Ведь и слепой Бансумана — ясновидец.

Слепец Бансумана — зрячий

Как Кати становится новым городом

Утром, когда пламенеющие деревья еще бросали через улицу свои стройные тени, Диавара был уже внизу перед отелем, а рядом с ним стояло какое-то удивительное существо из рода автомобилей. Он радовался, что ошеломил нас.

— Стар, как баобаб, — кричит Диавара, задрав голову вверх. Мы узнаем, что машина принадлежит его другу, который уехал на несколько недель. — Влезайте без раздумий, сегодня мы увидим нечто особенное.

И вот он, одетый в белое, уже сидит перед нами за рулем древнего «Ситроена», гремящего жестяного автомобиля. Так началась наша поездка в неизвестное и особенное.

Нужно быть справедливым к Диаваре. Ему тридцать четыре года, из них тридцать три он прожил как цветной подданный во французской колонии. Его жизнь была жизнью без отчизны, без отдыха. Неутомим он и сегодня. Теперь у Диавары домик на краю города, потому что он, по его словам, не терпит шума. Наш гид страстно любит охоту, про которую может рассказывать истории более фантастические, чем сам барон Мюнхгаузен; он избегает алкоголя по той причине, что мусульманин никогда не должен брать в рот спиртного, и, наморщив лоб, молча смотрит мимо, когда пьют другие. Со скрежетом переключая скорости нашего драндулета, в попытке преодолеть гору по дороге на Кулубу, он продолжает разговор на излюбленную тему:

— В целом они подлецы, месье. Сначала они посылают белых патеров, миссионеров, словно дело идет только о религии. Затем приходят солдаты и торговцы. И в один прекрасный день, проснувшись, обнаруживаешь, что ты живешь в колонии. Все французы — подлецы.

— Совершенно верно, — бросаю я, — все верно, за исключением последнего.

— Ах, месье! — возражение Диавары звучит как философский вздох. Потом он замолкает и пытается выжать все до предела из своего «бебе», этого дряхлого ящика, а горе все нет конца. Возможно, Диавара точно знает, что накопившийся гнев еще раз поможет ему достигнуть цели.

Нужно быть справедливым к Диаваре, когда он в маленьком городе Кати, удаленном от Бамако на пятнадцать километров, превращается в пламенного агитатора, в пылкого патриота, преодолевая даже привитую ему с детства мусульманскую идеологию кисмета — судьбы… Он ведет нас в старый квартал с кривыми узкими улочками, где вперемежку стоят ящикообразные глинобитные дома и круглые крестьянские хижины. Куры вырыли себе ванны в теплой земле переулка; мальчик тянет козу из одного дома в другой; осел, прижавшись к глиняной стене, сонно лежит в тени и, скучая, смотрит нам вслед. Из-за угла прямо на нас выскакивают голые и полуголые, припудренные пылью детишки. «Бонжур, месье, бонжур», — галдят они хором и, как все дети, останавливаются только тогда, когда их прогоняет Диавара. Он никогда не потерпит, чтобы Хельга фотографировала подобных детей; я не могу больше видеть голого ребенка, чтобы не вспомнить торжественные слова Диавары о достоинстве его страны. Нужно быть справедливым, хотя это не всегда легко. Кто тридцать три года своей жизни видел честь своей страны, растоптанной в грязи, того нельзя осуждать, если он иногда святое понятие достоинства носит перед собой как фетиш.

— Здесь воняет, — замечает Хельга, принюхиваясь, — только чем? Ты не чувствуешь? Рыбой? Тухлой, сушеной, гнилой?..

Диавара останавливается среди раскаленного переулка.

— Посмотрите, пожалуйста, внимательно на нее, на нашу старую Африку. Какова эта улица? Кривая и узкая. Здесь текут нечистоты. И здесь, боже мой, в центре улицы посадили еще и помидоры. Широкими должны быть улицы, широкими, прямыми и полными воздуха! — Он разводит руками, так что широкие рукава его белого бубу взлетают, как белые голуби. — А там, посмотрите, в стенах пробиты дыры. Это дело обмерщиков. Так как все, что вы видите, — снова взлетают «белые голуби», — будет снесено. Здесь проложат широкую улицу, бульвар.

Бульвар через старую Африку и через «бар», на который разрешает нам бросить взгляд Диавара. Там, во дворе, окруженные курами и козами сидят на земле два-три человека и пьют просяное пиво из калебас; рядом с ними в бутылках, которые стоят на солнце, бродит пиво, желтое и пенистое. И через мрачные, закопченные глинобитные постройки и через площадку для игр, где мальчики занимаются физкультурой на ржавых останках скончавшейся французской военной автомашины.

— Мы благодарим вас за то, что вы привели нас сюда, месье Диавара. А теперь дайте и нашему фотографу возможность поработать спокойно, — говорю я, используя его великолепное утреннее настроение.

— Ну, конечно! Мадам должна все… У нас сегодня много времени!

— Ты можешь здесь фотографировать сколько твоей душе угодно, — обращаюсь я к Хельге.

— Это действительно очень мило с вашей стороны, — отвечает она.

Диавара хватает меня за руку. То, что мы видели до сих пор, это только старый, предназначенный на слом Кати, «квартал туземцев», «город африканцев», так как в Кати до недавнего времени был расположен большой французский военный лагерь. Он тянет меня мимо потрескавшихся глинобитных стен к месту, откуда я могу посмотреть на широкую прямую улицу, по сторонам которой уже красуются новые дома. Пока еще это одноэтажные глинобитные дома, но они уже выше, солиднее, красивее, с полными воздуха верандами и прочными крышами, которые выдержат и летние дожди. Перед нами расстилается скорее идея улицы, возможно, ее следовало бы назвать трассой, так как она еще неровная и неутрамбованная; по ней, поднимая пыль, с громким блеянием катится стадо овец. Но эта улица — смелая, сильная идея «аборигенов», которые стали свободными гражданами.

На новом бульваре Диавары везде лежат приготовленные для строительства глиняные кирпичи, сформованные из материала разрушенных стен. Наш друг бежит обратно — так быстро, что его бубу развевается позади него, — и приводит фотографа, чтобы юна запечатлела и эту картину: уже готовые новые дома, их строительство, множество людей, которые формуют сырцовый кирпич, подносят в корзинах на голове камень для фундаментов. Мужчины, женщины и даже дети — все помогают.

— Под конец, — провозглашает Диавара, — дома будут оштукатурены известью и белизной засверкают на солнце. Это теперь наша религия! — пылко восклицает он.

Диавара! Где же твоя вера в Аллаха, который пять раз в день призывает к молитве и ни одного раза к работе?

Население Кати само приняло решение о превращении своего города в более современный и здоровый, и эту задачу жители выполняют собственными силами. Только за строительство улиц платит правительство.

— Африканец может все, — заявляет Диавара и вспоминает о ткаче, которого мы видели в тени дерева; с его станка сходила узкая дорожка ткани из отечественного хлопка. — Если вам угодно, — продолжает наш гид, — я тоже умею ткать. Но я могу и строить дом.

Мы давно уже не одни. Дети… Будь внимательна, фотограф, смотри, чтобы не слишком много голых мальчиков попало в объектив твоего аппарата! Я знаю, ты хочешь запечатлеть на пленке и старое и новое, потому что лишь на фоне старого новое открывается наиболее ярко.

Но не только дети бегают за нами. Секретарь бургомистра также предоставил себя в наше распоряжение: он дает нам много цифрового материала. Пришел учитель, который хотел бы показать нам свою школу. Это — низкая постройка из бетонных кирпичей с крышей из рифленого железа. Построена школа благодаря помощи жителей, их трудами и на собранные ими деньги. Как и везде в школах ищу я на доске «каждодневную мораль». В Кати она очень коротка: «Ты должен помогать другому».

Учитель знает маленький холм, с которого хорошо виден город. Темная манговая роща окаймляет извилистое русло реки; поля земляных орехов и огороды, где посажены различные сорта овощей, окружают город. Манго и морковь, баклажаны и капуста, картофель и лук сотни лет варились в кастрюлях колонизаторов.

— Их брюхо никогда не насыщалось, — резюмирует учитель.

— И голова кружилась от вина, — добавляет Диавара.

Они смотрят друг на друга, и смех катится вниз с холма на сады и дома. Воздух, который жаркие лучи солнца словно пронизали насквозь, чист как стекло. Вдали, среди обломков скал, бродят белые козы.

— В период дождей все это намного, намного красивее, — говорит учитель и показывает на желтые выжженные вершины. — Тогда торы и долины покрыты зеленью.

Коробка сигарет

Тункара Балла, двадцати двух лет, холостой, родом из деревни, расположенной неподалеку от столицы. Его отец умер три года назад. От чего? Тункара не может сказать. Мать возделывает арахис, два брата помогают ей в поле.

Какого труда стоило мне узнать о начале его жизненного пути! Тункара говорит по-французски так, что я скорее угадываю его рассказ, чем понимаю. Вот он сидит передо мной на стуле, смотрит на меня не очень радостным, скорее даже испуганным взглядом и, очевидно, все еще никак не может понять, что все это должно значить. Зачем я пригласил его в отель и почему спрашиваю о матери, о братьях, об арахисе?

Сегодня утром я увидел его около велосипеда, к багажнику которого он прикрепил свой ящик с сигаретами. Потому что Тункара один из многих юношей в Бамако, торгующих сигаретами. Удивительно, но в Африке почти невозможно получить сигареты в магазине, нет их и в ресторане; приходится пользоваться услугами разносчиков. Тункара стоит около французского ресторана «Аквариум». Я прошел бы мимо него, если бы он, прислонившийся к своему велосипеду, чем-то не привлек моего внимания. Тункара, опираясь на руль, читал книгу и при этом с отсутствующим мучительным выражением лица шевелил толстыми губами.

Увлекательный рассказ

Я попросил пачку французских сигарет с фильтром. Он немедленно протянул мне две.

— Одну, — сказал я.

— Возьмите две, месье, — возразил он и посмотрел на меня с немой просьбой в глазах, немного печально.

Я взял две пачки, тронутый его бесхитростным способом убеждения.

— Что вы там читаете? — осведомился я.

Не говоря ни слова, он дал мне книгу в руки. Тункара изучал первую главу французского учебника для африканских детей. В ней весьма популярно было описано, как выглядит деревня фульбе и чем занимаются ее жители.

Я должен был идти дальше. Было около полудня, самый тихий час дня. Улицы города почти пусты. Черная монахиня в очках проехала на велосипеде, ее белая одежда развевалась сзади, как знамя. Засвистел регулировщик на перекрестке, заставив подъехать к краю тротуара мотороллер, который запросто проехал на красный свет. А я все еще стоял рядом с продавцом сигарет и листал его книгу.

— Знаете что, — сказал я, — не зайдете ли вы сегодня вечером ко мне в привокзальный отель? Хотите? Я живу в номере одиннадцать. — Поскольку он посмотрел на меня так, словно ничего не понял или не хотел понять, я прибавил: — Вы принесете мне коробку «Джоб», целую коробку, согласны?

Тункара понял, но далеко не все. Он вынул коробку сигарет, десять пачек.

— Нет, не теперь, принесите мне их сегодня вечером, в привокзальный отель, в номер одиннадцатый.

— Хорошо, месье, — ответил он, — понял, в номер одиннадцать.

— И не забудьте взять с собой свою книгу. Мы ее немного почитаем, договорились?

Теперь Тункара сидит передо мной, книга лежит у него на коленях. Он пришел с двумя коробками сигарет, но я решительно отказался от одной. Потом мы читали вместе первую главу о фульбе, которые живут в круглых хижинах и занимаются преимущественно скотоводством. Тункара читал слово за словом, а я повторял за ним. Произношение Тункары было ужасным, казалось, что язык распух у него во рту. Смысл фраз он, видимо, понимал плохо.

Он спросил, не учитель ли я. Сначала я хотел ответить отрицательно, но потом сказал для простоты, что так оно и есть. Я все еще надеялся узнать побольше о его жизни. Но это оказалось тяжелой задачей.

— Что у вас на лице, Тункара?

Его щеки прорезали два шрама, нанесенных, вероятно, искусственным путем. Он малинке, объясняет Тункара, и шрамы означают принадлежность к роду дяди.

Не хочет ли он выпить пива? Тункара энергично отказывается. Простые и бедные люди относятся к запретам Корана в большинстве случаев серьезно, а в Мали живет девяносто процентов бедных крестьян.

— Оранжад, Тункара?

Лимонад он пьет охотно.

В Бамако Тункара пришел, как мне наконец удалось узнать, потому, что нужно было зарабатывать деньги. Только поэтому. Ведь в деревне его ждет невеста. На следующий год должна состояться свадьба, и родители невесты потребовали пятнадцать тысяч франков в качестве выкупа. Это очень большая сумма, но не больше, чем платят обычно в таких случаях.

В практических расчетах Тункара разбирается прекрасно. Работая боем у французов, он мог бы зарабатывать три тысячи, самое большее три с половиной — четыре тысячи франков в месяц. У «новых европейцев» — под ними он понимает представителей социалистических стран — он зарабатывал бы десять тысяч, но такие места редки; они почти все заняты. Продавая сигареты, он получает даже немного больше.

Тункара излагает все это без робости, хотя и слегка запинаясь и почти на непонятном мне языке. Он даже как бы торжествует: мол, видишь, Тункара совсем не глуп…

И затем снова наступает пауза, словно желание Тункары сообщить еще что-либо полностью исчерпано. Я неожиданно тоже чувствую себя усталым. Вот я позвал к себе юношу, он, наверное, ожидал от меня бог знает чего, а я просто не знаю, что с ним теперь делать.

— Может быть, мы прочтем еще раз первую главу? — вдруг просит он.

Как хорошо, что я в конце концов могу выполнить его желание! И он читает еще раз громко, с сильным акцентом, читает о том, как живут фульбе. Его выговор не стал лучше.

— А для чего вам нужно все это? Вы посещаете школу?

— Да, — отвечает Тункара.

Но вечерние занятия начнутся только через месяц, однако он уже теперь купил учебник, потому что хочет хорошо подготовиться. Тункара доверчиво сообщает мне, что у него есть друг, носильщик. Неужели же он должен отстать от него, когда они вместе пойдут в школу? Вообще-то говоря, его другу можно посочувствовать; ведь носить грузы тяжелее, чем торговать сигаретами. Кроме того, это дает меньше денег. Однако друг говорит по-французски лучше, чем он, Тункара, и учит уже вторую главу.

— Ну так попробуем в третий раз прочитать про фульбе, — предлагаю я.

С тех пор Тункара всегда протягивает мне руку, когда я прохожу мимо ресторана «Аквариум», не забывая добавить: «Как дела, профессор?» И если я прошу пачку «Джоб», то получаю только то, что прошу. Никогда больше он не пытается с чистосердечно-печальной миной всучить мне вторую.

Тамтам истины

Несмотря на обилие нищих и торговцев, я охотно сажусь перед маленьким кафе, бистро, вооруженный азбучной истиной: судьбу нищих один человек изменить не может, даже если он станет еще глубже запускать руку в свой карман; и торговец будет так же назойлив, даже если я буду каждый день покупать дюжину слонов из черного дерева. Но об этом хорошо рассуждать. Стоит однако, сесть за стол, как опять кому-нибудь подаешь или что-нибудь покупаешь, ибо нищие и торговцы окружают тебя со всех сторон. Подходит еще один проситель, и я говорю ему, что только сейчас подал или уже купил, хотя совершенно бессмысленно информировать его об этом. На третьего нищего или торговца я просто не смотрю, хотя мне было бы легче подать ему или купить у него, чем смотреть мимо. Должна ли страдать моя совесть? Видимо, нет, но тем не менее она не чиста.

Как на сцене, раскрываются передо мной картинки из жизни Бамако. Черная лохматая собака, лежа прямо на проезжей части, охраняет кафе, окруженное стеной из пыльных листьев, и не дает прогнать себя ни людям, ни машинам. Мальчишки с сигаретами, хмурые и злые, набрасываются на мальчишек-нищих, заявляя, что те мешают посетителям, в надежде, прогнав их, самим завладеть карманами клиентов. Здесь постоянно работает и чистильщик сапог, но у него дела идут плохо, потому что даже европейцы носят здесь самые легкие сандалии, у которых почти нечего чистить.

Мавританка

Женщины, привязав за спину грудных детей, с грузом на голове, очень прямые, проходят мимо — когда-то они смогут снять с себя груз? Однако они всегда веселы. Несколько велосипедистов занимают всю ширину улицы. Затем проходит старик, держа прямо над головой черный дождевой зонтик, защищаясь им от солнца. Другой старец проезжает на мотороллере; ветер относит в сторону его бубу, захлестывая им колесо. Черные блестящие машины дипломатов, медленно скользя, пробираются вдоль улицы. Шатаются без цели, одетые по парижской моде вчерашнего дня, вооруженные транзисторным приемником юные франты. Вот они скрылись за углом. Белый патер с крестом на цепи поверх белой сутаны и тропическим шлемом на покрасневшей от жары голове приближается к нашему кафе, увлеченно болтая с черной дамой. Двое юношей в спортивных рубашках, с газетами в руках, беспечно ведут громкий разговор на французском языке. На другой стороне улицы появляется целая дюжина школьников. Портфели или перевязанные бечевкой книги они ловко несут на голове; занятия в школе кончились, и они спешат домой. Перед французской мясной лавкой две девушки, стоя бок о бок, предлагают каждому проходящему европейцу свои последние помидоры. Утром овощи уже будут вялыми и утратят всякую ценность. «Все за пятьдесят франков, мадам, месье, все за пятьдесят франков». Они даже не обращаются к африканцам: ведь те никогда не станут платить такой цены.

И продавцы газет. Они самые тихие из всех торговцев, никогда не пристают к покупателю: ведь их товар и так идет хорошо. «Эссор» («Подъем»), единственная ежедневная газета страны на французском языке, освещает насущные проблемы Африканского континента, рассказывает о борьбе за независимость во всем мире. «Революция на Кубе и ее влияние на Южную Америку» — гласит выразительный аншлаг. Рядом напечатана карга. На третьей странице — длинная, набранная жирным шрифтом статья о значении сельскохозяйственных товариществ. Здесь же — малийско-советское коммюнике о техническом, экономическом и культурном сотрудничестве.

Проблемы, поднимаемые газетой, очень важны. Они могли бы заполнить не одну страницу, но газета мала. Дважды встречается сообщение об Алжире: «О борьбе соседнего народа» и «1962 — год алжирской независимости!» Фотографии, лозунги: Эжени Коттон прибыла в Бамако. Она будет присутствовать на конференции интернациональных женских организаций. Президент Модибо Кейта посещает школы, детские сады, социальные учреждения. Президент изображен на трех больших фото, рядом с ним детские личики — прилежные, испуганные, счастливые — и учительница, явно польщенная посещением высокого гостя.

Но все эти известия, передовицы, репортажи, публикуемые в газете, доступны лишь небольшому проценту малийцев — тем, кто уже научился читать, кто владеет французским языком. Поэтому, несмотря на недостаток места, в газете много иллюстраций: ведь фотографию легче понять. Растет, хотя и медленно, число школ и вечерних курсов, увеличивается и количество грамотных, правда, с моей, европейской точки зрения, также очень медленно. Но кто умеет читать, читает «Эссор», некоторые пока еще с трудом, по слогам.

Однажды, сидя в бистро и просматривая газету, я увидел там рядом со статьей о народной медицине в Бразилии и отчетом о последних успехах добровольцев на трудовом фронте поэму, занимающую половину газетной страницы. Она называется «Тамтам истины». Автор поэмы — Мамаду Голого, государственный секретарь информации республики, директор ежедневной газеты «Эссор», блестящий публицист, один из немногих лириков страны, создающий свои произведения на французском языке. Это мужчина высокого роста, подкупающий блеском своего ума, своим открытым характером. Государственный человек и поэт…

Тамтам,

поднимаешься ты,

как прибой из глубин души.

Ты знаешь один,

как горит мое сердце.

Оставайся

верным спутником моего духа!

Тамтам моих предков,

достойный уважения,

свидетель праздничных дней

и тяжелых снов.

Ты звучишь в Африке,

ты и есть Африка!

Ты выкрикивал муки рожениц,

теперь поешь ты радость свободы…

Неприкрытая истина Африки,

неприкрытая Африка в своей истине.

Тамтам Африки,

тамтам свободы,

греми вновь и вновь

от земли догонов

до самого Орегона.

Прогреми на весь мир,

это бушует Африка

из-за неприкрытой истины…

Лумумба не может умереть

Другая, неписаная литература страны, несравненно более обширна и имеет гораздо большую практическую ценность для народа, так как доходит до самой отдаленной хижины. Чужестранцу она остается неизвестной, если он не знает местного языка. То, что вечер за вечером поется в сопровождении лютни, барабана, балафона[4], остается у нас в памяти только как нечто экзотическое, нечто полное настроения. А если бы мы захотели узнать содержание этого творчества, — кто передаст нам представление о форме, о красоте картин, о ритме и рифме?

Гриоты сегодня — певцы без покровителей. Это не их вина. Когда-то они были кастой, певцами королей и господ, которые давали им еду, одевали и почитали их. Королям были посвящены песни гриотов. Они пели им хвалу и вдохновляли на битвы. Гриотов почитали настолько, что если они и попадали в плен, то их миновал жребий рабства. Певца почитал даже победоносный враг, исходя из того, что тот станет теперь петь в его честь.

В колониальный период феодальные отношения были устранены, и исторически сложившиеся связи заменены современной позорной дубинкой. Гриоты остались, но кто должен был их кормить и одевать? Новых господ из-за моря они не воспевали, но хорошо сохранили в памяти песни народа.

Если род Сундиаты бежит перед лицом врага — позор ему!

В тысячу раз лучше смерть, чем рабство.

О, какой позор!

— пели малийские партизаны, боровшиеся против французских войск.

Как хранители древних традиций, гриоты оказали немалое влияние на крепнущее стремление к свободе. Кто изо дня в день держит перед лицом народа зеркало его гордой истории, закаляет волю народа, призывая сломать дубинку позора. Так жили гриоты, так пели они на праздниках и торжествах, утоляя свой голод и жажду милостыней, которая им перепадала.

В день, когда Анастас Микоян посетил Бамако, все магазины были закрыты и вся работа остановлена. В этот день, когда даже школьники были освобождены от учебы, чтобы они могли увидеть и приветствовать высокого советского гостя, я стоял рядом со своим африканским знакомым на улице и ждал прибытия Микояна вместе с тысячами африканцев. Многие знали моего друга, подходили к нему, заводили с ним разговор. Стены людей по обеим сторонам улицы становились все плотнее. Музыканты, играющие на тамтамах, опускались перед ними на землю, играющие на балафонах выстукивали молоточками свои ритмы. Время от времени от рядов отделялось несколько женщин. Захваченные музыкой, они исполняли несколько на танцев. Создалось подлинно праздничное настроение. Вдруг на противоположной стороне улицы одна из женщин запела. В словах песни я уловил имя человека, стоящего рядом со мной.

— Что это значит? — спросил я.

Лицо моего друга замкнулось. Очевидно, моя наблюдательность была ему неприятна.

— Да что это может значить? Гриотка, — сказал он.

Ему было неудобно, что певица перед сотнями слушателей восхваляла его. Он умный и сильный человек, имеющий заслуги в борьбе за свободу родины; такие же высокие заслуги имел и его отец. Она пела это в надежде, что мой друг заплатит ей одну-две сотни в награду. Однако ничего подобного не случилось, и пение быстро кончилось.

Гриоты в освобожденном Мали могут преодолеть кризис и возродить свою профессию народных певцов, если они, носители фольклора, включат в него и новые темы. Президент Модибо Кейта обратился к ним с просьбой не воспевать его, как они раньше воспевали рыцарей и королей. Не он, писал им президент, принес стране свободу, а народ; не он создает новые ценности, а народ. Он просил их всегда помнить об этом и воспевать народ и его созидательное творчество.

Радио ведет передачи на основных языках Мали, не только на французском, но и на бамбара, фульбе, сон-гай и тамашек; оно посылает в эфир не только новости, но и песни. Бансумана — частый гость в Радиокомитете Бамако и благодаря новой технике снискал в дополнение к старой славе неизмеримо большую известность. Та же станция передает песни юной певицы Могон Дафе Сако. Чтобы привлечь крестьян к строительству новой зоны орошения Нигера, Сако пела по малийскому радио:

Возделывайте нашу землю,

ибо это выгодно.

Возделывайте нашу землю,

Мали нам в этом поможет.

Обрабатывайте нашу землю,

Мали даст плуги.

Обрабатывайте нашу землю,

потому что обрабатывать землю —

это прекрасно…

Наиболее популярна в народе ее песня о герое с реки Конго:

Лумумба умер,

Лумумба, конголезец, умер.

Империалисты думают, что Лумумба мертв.

Империалисты верят, что Лумумба мертв.

Чомбе думает, что Лумумба мертв,

Касавубу верит, что Лумумба мертв.

Но Лумумба не умер, Лумумба,

конголезец, не мертв.

Он продолжает жить в нашем сердце.

Лумумба не мертв,

Лумумба из Конго не может умереть.

Это песенное искусство так же прямолинейно, как мышление людей, к которым поэтесса обращается. Эти стихи без прикрас, но за ними стоит сила просыпающегося континента.

ЭКСКУРСИЯ В КЕНЕДУГУ

Аэродром

До любого окружного города Мали можно теперь добраться самолетом. «Эр Мали в вашем распоряжении, пользуйтесь самолетами Эр Мали!» И вот маленький самолет унес нас на юг, к десятой параллели. После первой же промежуточной посадки мы стали единственными пассажирами, как будто бы биплан только для нас несся в небесах. Было достаточно оснований для того, чтобы чувствовать себя в узкой кабине совсем по-домашнему и даже более того: я похлопал по плечу сидящего впереди пилота и спросил о нашем местонахождении и высоте полета. До предела недопустимое поведение. Но:

— Восемьсот метров, — ответил пилот, прибывший сюда из Баку с Каспийского моря, и добавил: — Можете спокойно оставаться здесь, вы нисколько нам не мешаете. То, что вы видите внизу, похожее на клубок змей, — это Бани.

Мы летели со скоростью двухсот километров в час. В сущности немного, но я бы не сказал, что наш полет был спокойным: ни на одну секунду не удавалось забыть, что мы летим. Небесная дорога напоминала отнюдь не гладкий асфальт, а скорее африканские проселочные дороги с их крутыми подъемами и спусками.

На аэродроме Сикасо наше путешествие окончилось. Здесь, в области Кенедугу, где Мали приближается к своей южной границе, недалеко уже до республики Берег Слоновой Кости, а республика Верхняя Вольта еще ближе.

Едва наши пилоты выкурили свои сигареты и разок обошли самолет, внимательно осмотрев его, как они снова залезли в кабину и умчались прочь.

Правда, они еще помахали нам сверху. А на площадке аэродрома осталось лишь облако пыли. Потом самолет превратился в птицу, парящую в лазури, затем стал комаром и наконец совсем растворился в небе. А мы стоим одни, даже облако исчезло. Мы стоим одни на широком поле, мы трое, один чемодан и клетчатая дорожная сумка Диавары.

А Диавара делает несчастное лицо. Что с ним? Он упрямо молчит, но в его голове идет упорная работа.

На такой аэродром я еще никогда не прилетал. Здесь ничего нет, ничего, кроме большого, красноватого поля, плоского и пыльного, и солнечного света без границ. Ни ангара, ни здания не поднимается на краю поля, ни одного самолета вокруг, ни одной цистерны — ничего. Нет, все же за кустами притаился зал ожидания, вернее хижина ожидания.

Что с Диаварой? Совершенно не обременяя себя многочисленными «почему» и «по какой причине», он дает нам указание оставаться около чемодана и сумки и ждать его. Недолго, совсем недолго. И его уже нет. Раздаются лишь быстрые шаги по направлению к шоссе, которое, видимо, ведет к населенному пункту. Совсем не чувствуется близости главного города округа, и ничто не напоминает о нем. Тихо. Большая птица пролетает недалеко от нас. Пустынно. Мы сели на чемодан и слушаем, как воркуют дикие голуби. Как у нас дома: «ру-гедугу, ругедугу». Далекие кустарники у края поля розовеют в свете утра. Часы показывают половину десятого.

Нам не приходится сидеть долго, так как Диавара уже просовывает голову сквозь кусты. У кого переполнено сердце, оно изливается в словах: сейчас подъедет машина, еще несколько минут и мы будем спасены. Диавара радостно смеется и, словно освободившись от тяжелой заботы, быстро проводит рукой по своей курчавой голове.

Он сообщил о нашем прибытии по телеграфу, как всегда делает, но не помнит, сказал ли о том, что нас надо встречать не на шоссе, а на аэродроме. Как люди могли знать, что мы здесь стоим и ждем? Как они могли послать машину? Нет, они не виноваты. И он комическим жестом трет себе виски.

Теперь мы смеемся вместе, словно все это было колоссальной шуткой. Диавара простирает к нам руки, и мы хватаем их, как если бы собирались заключить с ним шутливый союз…

В деревне королев

Да, здесь юг. Не то чтобы солнце обладало большей силой — оно и на севере палит без всякого милосердия. Нет. Но юг бесспорно имеет свои особенности. Линии ландшафта здесь мягче, закругленнее. Окрестности Сикасо, с известной долей преувеличения, называют «садом Мали». Деревья здесь выше. На берегах рек их пышные ветви переплетаются, маятники лиан свешиваются почти до зеркала воды. Крестьяне собирают урожай три раза в год, красные цветы пылающих деревьев распускаются раньше, чем на Нигере, и раньше собирают здесь плоды манго. Между пустыней и девственным лесом расстилается саванна — основной ландшафт Мали; она тянется на добрых тысячу километров. Но здесь, на юге, как мне кажется, саванна уже чувствует немного животворную влагу, которой обязаны своей пышной зеленью тропические леса побережья.

Деревья над Сикасо

Городок похож на сад. И жители его — гордые своим трудом садовники. Вдоль грядок арахиса тянутся узкие влажные канавки. В феврале сажают зерна, в мае собирают урожай и в ту же землю сажают маис. Его собирают в июле, тем временем под маисом уже высеян рис, который всходит, как только в июне начинаются дожди. В конце периода дождей, осенью, жнут рис. Счастливые огородники! Но нет растительности без воды, счастья без труда. Лейка вполне могла бы быть символом Сикасо.

Или, может быть, его символ древние короли, о которых так часто и с таким значением рассказывают иностранцам? Короли городов, вожди племен — ни разу не замечал я в Мали, чтобы воспоминание о феодальном времени походило бы на бесплодное возвращение вспять, к прошлому. Короли продолжают жить в воспоминаниях как герои. Граждане юной республики чувствуют себя наследниками, продолжателями и завершителями их дел, они связаны с королевством и героизмом, с любовью к отчизне тех, кто стал давно прахом и мифом, с их мученической смертью перед пушками французских оккупантов. Поскольку история стала поэзией, фигуры королей поэтически приукрашиваются.

Прежде всего мы должны увидеть одну деревню, где воспоминания о королях Сикасо особенно ярки. Считается, что там еще живут их потомки.

У сенуфо в «деревне королев»

Потомки королей? Вероятно, и их рабов?

Да, и потомки их рабов. Так как теперь между ними нет больше разницы. Сегодня все они — крестьяне.

К Диаваре присоединился второй проводник, специалист во всем, что касается города и его окрестностей, специалист по всему Кенедугу. Таким образом, мы — значительная группа людей, которая приближается к местечку Бугуда. Деревня лежит перед нами, подобно крепости, или, если сказать иначе, она состоит из нескольких десятков укрепленных дворов, так как вокруг каждого двора, вокруг каждой группы круглых хижин и амбаров для проса замыкается стена из глины. Стены, кажется, являются третьим символом этой области. В Сикасо мы открыли остатки старых стен, воздвигнутых из глины и камня. В другой деревне мы шли вдоль зигзагообразной стены, и она также напоминала какой-то торос, обрывающийся и вновь поднимающийся. Мы предполагали, что эта стена осталась от средневековья, но в ней сохранились бойницы и относилась она ко времени кремневых ружей прошлого века.

Феодальные распри — период африканской истории, начавшийся перед французским господством. Стены не могли остановить пушек заокеанских завоевателей. Они давно уже стали анахронизмом, но здесь, в деревне Бугуда, молодой парень на наших глазах воздвигает новую стену вокруг двора, мощный защитный бастион, словно он завтра должен будет остановить нашествие вражеских орд. Традиция всемогуща. Над стеной, там, где она готова, поднимаются острые, покрытые травой крыши новых круглых хижин.

При посещении африканских деревень нужно помнить о рангах и соблюдать последовательность приветствий. Сначала наши сопровождающие приветствуют старейшин деревни, которые вышли нам навстречу. Но мы держимся пока еще позади. Ведь старикам сначала необходимо сообщить, кто такие чужеземцы и что привело их сюда. Мы не понимаем ни слова из того, что обсуждают со стариками наши проводники. Но вот замолкают приветствия и ответные речи; теперь мы пожимаем четыре-пять рук, которые нам протягивают, и смотрим на древние, грустные лица крестьян, словно вырезанные из черного дерева и обрамленные серебряными вьющимися бородами. Как бедны эти босые крестьяне, как они худы, как плохи их халаты, — но ведут они себя с достоинством князей. Наши спутники оказывают им необычное внимание. Эти старики — потомки князей или рабов? Собеседники немногословны — это тоже, видимо, знак уважения и почтения. Поскольку в Бугуде в обиходе язык сенуфо, мы чувствуем себя совершенно глухими. Мы идем за африканцами, все еще не зная куда и зачем. Нас охватывает совершенно непонятная торжественность. Стараемся выйти из-под этого гипноза — ведь так буднична эта картина: глинобитные стены, пыльная тропинка, босоногие старики в халатах — но у нас ничего не получается. Эта торжественность парализует наш юмор. Диаваре не нужно было и говорить нам, чтобы мы поначалу спрятали фотоаппарат в сумку. В деревне сохранились хижины конца XVIII века, когда короли Сикасо или Кенедугу правили отсюда. Мы можем их осмотреть и войти в них. Как только мы просовываем головы в одну из дверей, оттуда выскальзывают юные женщины, сегодняшние обитательницы хижин. Женские хижины существовали в те далекие времена, но существуют они и сегодня. Кто женат более чем на одной женщине, должен предоставить каждой собственную хижину. В хижине находится очаг; черные от копоти, как в старых курных кухнях Европы, твердые как камень балки, поддерживающие острую крышу, и закругленные стены.

Один из стариков присел на корточки и стал нежно и вполне серьезно гладить пальцами глиняный пол хижины. Под этой хорошо утрамбованной землей, точно на этом месте, похоронена королева. Старик уверен в этом, хотя здесь нет никакой надписи, никакого знака, хотя он не мог уже знать королевы и могила не отмечена ни в одной хронике. И в следующей хижине тот же самый трогательный жест поглаживания пола. В третьей хижине старик рассказывает нам, что та, которая здесь жила, была самой храброй и боролась как воин. Быть похороненной в своей хижине — это привилегия королев.

История стала не только поэзией, но, кажется, и религией. Все, что восходит к предкам, можно воспринять органами чувств, глазами, кончиками пальцев. Тогда от них снизойдет надежная защита.

Королевы жили не лучше, чем другие женщины, — в закопченных круглых хижинах без окон, сложенных из сырцового кирпича, на которых высились остроконечные шапки травяных крыш. Так же живут крестьяне Бугуды и сегодня. Буря покопалась своими грубыми пальцами в крышах, похожих на дикие взъерошенные гривы. Дом, перед которым мы теперь молча остановились, иного типа: плоская кубическая глинобитная постройка также без окон. Самый старый и худой из почтенных людей деревни быстро приносит ключи и долго пытается открыть тяжелые деревянные ворота; кто знает, как редко тревожат этот замок. Старик работает молча, со сжатыми губами, никто не приходит ему на помощь; возможно, это его почетная должность — открывать именно эти ворота.

Все вежливо отходят в сторону, чтобы мы могли войти первыми. Невольно хватаем друг друга за руки. За высоким глиняным порогом вступаем во тьму, в море тяжелого, горячего, затхлого воздуха. Пугающее таинственное трепетание струится нам навстречу, шорох, подобный волне, которая быстро спадает. Тишина. Несколько коротких нащупывающих шагов. Тут рядом со мной вспыхивает спичка, в свете которой из темноты выступает голова древнего старца — серьезное лицо, белые, широко раскрытые глаза, словно охваченные каким-то экстазом. Видим стены, покрытые гротескными силуэтами теснящихся людей. В колеблющемся свете они то приближаются к нам, то снова отступают. Кругом носятся десятки летучих мышей. Затем свет, дрожа, прокладывает путь к одному из углов помещения, задерживается там, чтобы дать нам возможность увидеть железные копья, военные барабаны, несколько цепей для рабов — запыленное, заржавевшее военное снаряжение конца XVIII века, когда короли еще жили в деревне у королев и отсюда ходили в свои военные походы.

Убогие предметы, воскрешающие мрачные картины: резня из-за луга, из-за стада скота, обращение пленных в рабство. Резня для того, чтобы иметь рабов. Старик пристально смотрит на меня, словно желая угадать мои мысли. Причина его возбуждения совсем не та, что у меня. Для него этот угол скрывает нечто достойное почитания, волшебство, важный фетиш. Тогда правили нами и судили нас наши собственные короли, герои нашей крови, черные властители нашего народа, словно хочет сказать он.

Копья, тамтамы, наручники с цепями.

Диавара стоит рядом со мной на коленях; взгляд его прикован к реликвиям. Он говорит вполголоса:

— Ни один чужой никогда не видел этих вещей. От французов их скрывали. Они никому не показывали их, даже нам. Да, даже нам, а сегодня, вы видите… Вы, может быть, думаете, что в этой деревне ничего не изменилось? Но что должно было произойти в их сердцах, если нас привели сегодня сюда… Вы должны оценить это, месье, и никогда этого не забывать…

В Бугуде, деревне королев, как и во всех деревнях страны, есть маленькая глиняная мечеть. Она никому не кажется достойной внимания; мы минуем ее, когда едем к известковой скале, расположенной в стороне от деревни. У ее подножия зияет пещера, перед входом в которую во множестве валяются кости животных. Рассыпаны куриные перья, на камнях блестит темно-красная высохшая куриная кровь. Место жертвоприношений.

— Если ты желаешь плохого другому, убей черную курицу, желаешь себе и другому хорошего, курица должна быть белой, — произносит, словно заклинание, хорошо знающий эту местность проводник.

Он, видимо, серьезно верит во все это. Жертвоприношение животных все еще обычное явление, и короли Кенедугу, добавляет проводник в ответ на мой вопрос, были мусульманами лишь по названию, а сердцами были привержены вере и обычаям предков.

Куриные перья блестят на земле, как снег на солнце. Здесь приносятся в жертву только белые куры.

Династия королей Кенедугу кончила свой век героически. Бабемба Траоре, последний король, покончил жизнь самоубийством, когда его обнесенный стенами город Сикасо был сдан вследствие предательства французскому полковнику Одеу. Никто не знает, где могила короля. Труп был спрятан, чтобы он не достался ненавистному врагу.

Бабемба умер 1 мая 1898 года, в четвертом часу пополудни. С этого часа для крестьян этой плодородной местности, «сада Мали», началась нищета колониального рабства, воистину время без истории.

Огонь в Кадиоло

Ветер и бури превратили дороги, ведущие в Сикасо, в бесконечную рифленую стиральную доску. Такая поверхность не очень-то удобна ни для нас, ни для шофера. Дороги, которые ведут из Сикасо, не лучше. Но они красивы. Утром они блестят, красные, словно кораллы. Красная латеритная почва вообще характерна для Африки. Дорога, которая ведет нас дальше на юг, вьется красивыми изгибами по зеленой холмистой местности; в золотисто-коричневой саванне много деревьев с сочной зеленой листвой, и, кажется, у них здесь меньше, чем на севере, собратьев из числа тех, которые теряют листву в период засухи. Нам приходит в голову мысль, что красный, желтый и зеленый — цвета ландшафта — совпадают с цветами государственного республиканского флага; это африканские цвета, так как не только Мали сделало их своим национальным символом.

Когда наш «Лэндровер» взбирается на холм, мы радуемся, глядя на свежую, сочную листву. А вдали среди зелени виднеется розовое облако пыли. Там проходит дорога. Сейчас по ней как раз проезжает грузовик, и мы через несколько минут будем размахивать там нашим пыльным знаменем. Мы не намечали на сегодняшний день какой-либо определенной программы. Может быть, это будет граница республики Берег Слоновой Кости, но граница сама по себе нас не интересует. Мы просто хотим мчаться от Сикасо к этой границе и встречаться со всякими неожиданностями. Разве слишком хорошо распланированные поездки не давали в конце концов совсем незначительных результатов!

Тысячи новых картин перед нами! Мы хорошо выспались и готовы смотреть и смотреть до бесконечности. Вот шоссе, имеющее важнейшее значение для внешней торговли Мали, именно оно связывает Мали с его южным соседом — Берегом Слоновой Кости; дойдя до границы, оно продолжается дальше на юг, до далекого портового города Абиджана на берегу Гвинейского залива. Поэтому его содержат в хорошем состоящий, поэтому и движение по нему оживленное. Неожиданно посреди шоссе нам встречается разбитый высокий прицеп, рядом с ним тягач с расплющенным мотором — следы катастрофы, случившейся две недели назад. Несколько веток, укрепленных за 100 метров от этого места, должны были означать знак «внимание». Я как-то вычислил, что расстояние от Бамако до Абиджана составляет 1400 километров. 1400 километров стиральной доски при 40 градусах в тени! Но водители никогда не бывают в тени, они всегда на солнце, всегда на солнце… Не проехали мы и нескольких километров, как снова остановились рядом с тяжелым грузовиком, повиснувшим над кюветом. Как много жертв! И все оттого, что надо достичь гавани, слишком далекой гавани! Иногда мы останавливаемся потому, что у дороги высятся скалы, которые хорошо выделяются на фоне однообразных трав и деревьев. Красноватый конгломерат своенравных форм, дающих пищу фантазии. Они не называются «гусь» или «локомотив», как это принято на берегах Эльбы, но все же, судя по рассказам, не остались и безымянными. Внушительный массив скал к югу от Сикасо носит название «мечеть».

После тысячекилометровой трассы

при 68° на солнце

Скоро большой населенный пункт — окружной город. Город? Только в прошлом году деревня Кадиоло получила ранг города, а комендант, юный и полный жажды деятельности, здесь всего лишь полгода. Он оказывает нам дружеский, почти сердечный прием без всякой сковывающей торжественности. Молодая овчарка обнюхивает гостей, веселые женщины в пестрых одеждах приносят стулья, комендант предлагает коньяк с содовой, и разговор без околичностей переходит на дорожные катастрофы, недостаток технических средств, не дающий возможности быстро убрать обломки, на растущую готовность крестьян содержать дорогу в порядке, на изобилие манговых плодов и на посадки кофе в округе. С кофе проводятся опыты, но результаты пока еще не удовлетворительны.

Как уже было сказано, мы бродяжничаем. Покидаем широкое шоссе, чтобы посетить деревни в стороне от дороги. Здесь живет народ сенуфо. Дворы напоминают глиняные крепости; сараи для проса стоят на тонких глиняных ножках, чтобы проветривалось хранящееся в них зерно. Хижины с фетишами более часты в деревнях, чем мечети. Потом мы попадаем на озеро, пастельно-зеленый диск, слегка сморщенный полуденным ветром. Полная тишина на берегу, только изредка выпрыгнет из воды рыба или жалобно вскрикнет невидимая птица. Это озеро, как говорят, кишит крокодилами. Но поскольку сейчас полдень, ничто не движется в воде, крокодилы отдыхают в своих сухих норах на берегу. Мы видим лишь их следы и можем даже рассмотреть норы. Стоять перед следами и норами и воображать, как крокодилы наслаждаются своим полуденным сном, — это, конечно, не так уж много. И все же мы снижаем наши голоса до шепота: мы хотели бы их видеть, но ни в коем случае не пугать…

Воды озера исключительно богаты рыбой, сообщает нам Диавара. У него это звучит так:

— Сколько я живу на свете, я никогда не видел такого богатого рыбой озера, как это. — А стоя перед челноком, вытянутым на берег, он провозглашает: — Один раз закинуть сети, месье, и лодка у вас будет полна рыбы.

И с бегемотом нам не повезло: единственный, который здесь жил, ушел из озера вниз по реке.

Мы возвращаемся в Кадиоло.

Деревня или город? И в каком случае в африканских условиях деревня становится городом? Большинство жителей Кадиоло — крестьяне, которые живут в круглых хижинах. Здесь господствует тесная толпа хижин, забавный ряд которых напоминает собрание ревностных и дисциплинированных гномов. В современном кубическом стиле, хотя все из того же строительного материала — глины, построены клуб молодежи, школа, побеленная санитарная станция с ее сверкающим красным крестом, хорошенькая крохотная почта, жилище коменданта, наполовину готовый дом для врача, который должен вскоре прибыть.

— Мы очень надеемся, что доктор скоро приедет и что наш домик подойдет ему по размерам. У врача девять детей, — говорит нам комендант.

Многие из этих построек возникли благодаря добровольной работе жителей нового окружного города, и весь Кадиоло, с его хижинами, домами, строительными участками, спрятанными в темную зелень манговых деревьев, запечатлевается в памяти, как скромная, милая картинка африканского местечка, где люди только что начали делать что-то для своей собственной пользы.

Откуда-то из поселения круглых хижин с остроконечными травяными крышами, из этого собрания гномов, неожиданно поднимаются, нет, вырываются клубы густого бело-желтого дыма.

— Пожар! — кричит Диавара и выскакивает из машины.

Мы бросаемся за ним, нас захватывает общий стремительный темп, который с ошеломляющей быстротой теряет характер суматохи; беготня превращается в размеренную, упорядоченную работу. Около колодца скопились женщины и девушки; женщины с полными оцинкованными ведрами, с белыми эмалированными тазами, с калебасами цвета охры спешат к месту пожара и обратно, бабушки проворно стаскивают с дороги многочисленных детей, чтобы для воды был открыт свободный путь. Мы держимся оранжевого бубу Диавары, пробиваемся вслед за ним вплоть до очага пожара, который чреват серьезными опасностями. Хижины слишком тесно стоят одна возле другой, трава на крышах совершенно сухая. Не превратится ли сегодня старый Кадиоло на наших глазах в пепел?

Три молодых парня на крыше горящей хижины одним махом выливают воду из ведер, тазов, калебас на ядовито дымящуюся черную траву. Все больше льют воды, и равномерно повторяются одни и те же движения: парни нагибаются, выпрямляются, выплескивают воду на конус крыши. В воде нет недостатка. Сколько девушек и женщин стоят на пути к колодцу! Из острия крыши дым поднимается, как столб, к чистому небу. Молча стоят рядом старики, наблюдают, изучают, ждут, сдерживают детей — детей, с широко открытыми глазами, словно обезумевших от этого ужаса, от этого потрясающего события. Одна бабушка беззвучно плачет. Ее бедный домашний скарб, постель, несколько табуретов — все совсем мокрое лежит в стороне. Дело давно уже не в ее хижине. Крыша скрывается за красными языками пламени. Воды, больше воды! Парни кашляют; с большим трудом, балансируя руками, они удерживаются на краю крутой, все более скользкой, все более горячей травяной крыши. Теперь девушки бегают быстрей. И вокруг тишина… Как будто весь город затаил дыхание.

Но одно теперь уж ясно — мокрые с головы до ног люди справятся с огнем. Связки травы стаскивают с крыши, следом летят дымящиеся балки, еще несколько ведер воды на все это и еще раз. Последние ведра завершают триумф добровольных пожарных — опасность миновала. Тишина наполняется человеческими голосами, шумом, криками, кто-то пытается смеяться.

Пожар не длился и пяти минут. Только теперь мы замечаем, что стоим рядом с комендантом города.

— Ну, — обращается он к нам, — как видите, Кадиоло смог предложить вам даже фейерверк.

Больше всего мне хотелось бы поздравить его. Но с чем? Со спасением жалкой хижины?

— Это могло плохо кончиться, — говорю я.

— Ничего страшного. Пожар не представлял серьезной опасности.

— Здесь нет пожарной команды?

— Вы не заметили, как все хорошо работали? Каждый из них и есть пожарная команда.

Красное шоссе сверкает, когда после полудня мы возвращаемся назад в Сикасо, 120 километров назад от той границы, которую мы, гонимые педантичным честолюбием, все же посетили. И не были вознаграждены. Различия менее всего заметны на границах: и по ту и по эту сторону те же деревья, те же луга. А сегодня это было уж совершенно абсурдно. Где-то рядом с дорогой вдруг оказался железный щит с надписью «Берег Слоновой Кости. Абиджан, 770 км». Таможня находилась в соседней деревне.

Наш водитель даже не заметил надписи. «Стой, поворачивай! — закричал ему Диавара. — Куда тебя несет? Ты уже едешь по другой стране».

Месье Мамби

В последний день маленький лысый хозяин гостиницы в Сикасо восстановил против себя нашего Диавару. Он, видимо, задел больное место его морально-патриотического «я». И Диавара никак не может успокоиться всю дорогу на аэродром; хотя весь спор давно уже остался позади, в нем все бродит и пенится.

— Деньги! — восклицает он. — О, этот обманщик, этот мошенник! Как будто деньги нужны не каждому! Но зарабатывать их надо не таким способом, не на рабский манер! Я тоже всегда нуждаюсь в деньгах, бог мне свидетель. Мне стоит только встретиться с несколькими старыми дядюшками и тетушками, с родителями жены, с сестрами и братьями родителей жены — ах, месье, семья большая — и все сразу кричат: «Не забывай стариков, милый мальчик». Тогда надо делать приятную мину и иметь несколько свободных сотен в кармане; так у нас заведено. Все нуждаются в деньгах, старые, молодые, и ни у кого нет денег; но этот мошенник, этот бессовестный обманщик, о, я его теперь знаю, месье, дайте только нам приехать в Бамако, и я об этом позабочусь…

И так далее, и так далее, пока мы не прибыли на аэродром.

Хозяина гостиницы мы называли месье Мамби. Стоило нам войти в гостиницу, как он сразу же привлек мое внимание своим серьезным добропорядочным видом, тем, как он действовал за своей стойкой. У него было лицо делового человека, который в своей области чувствует себя как дома и разбирается в своем деле. Два оранжада, одно пиво, одно виски с содовой, три минеральные воды — обычный заказ для случайных посетителей, граждан Сикасо, утолявших дневную жажду. Заказы не бог весть какие, но стойка в этот полуденный час была окружена пестро одетыми посетителями. Месье Мамби работал быстро. Он появлялся то тут, то там, бутылки и стаканы, приведенные им в движение, скользили к жаждущим, пробки вылетали как будто бы сами собой из бутылок, оранжад и минеральная вода били ключом. Следить за действиями хозяина было интересно.

Он ни с кем не заводил разговора. Для этого у него не было времени. Мамби был занят работой, он не стоял просто так за стойкой, он был не из тех, кто устраивает себе передышку. С наиболее почетными гостями он вел себя так, как это делают взрослые, дружески беседуя с равными себе, в то время как с детьми они разговаривают сухо, небрежно бросая слова. Иногда вместе с питьем он выдавал и шутку; тогда стоящим у стойки было над чем посмеяться. Они называли его «Мамби здесь, Мамби там». Короче говоря, его любили. Он обладал врожденным юмором. Добропорядочный человек, свой среди своего народа.

Где я видел человека, так похожего на него? Он был африканцем и в то же время не был им. Маленький берлинский трактирщик прошлых времен? Нет, почему мне приходит на ум Берлин? Скорее Париж или Марсель, но Мамби, очевидно, не был ни в Париже, ни в Марселе. По разве эти типы из французских бистро, кафе и отелей не отправлялись в огромном количестве в колонии — специалисты, умелые предприниматели, энергичные стяжатели, образцы для африканских Мамби? Бритый череп хозяина гостиницы блестел, как спелый каштан осенью, очки сверкали. От его взгляда ничто не ускользало. «Браво, — думал я про себя, — при такой находчивости, такой энергии, сочетающейся с юмором, и к тому же еще при таком умении быть необходимым тому, в ком заинтересован, ты скоро станешь господином положения, хотя гостиница пока еще и бедновата».

Я не изменил своего мнения о Мамби, когда он дернул за ухо красивого шестнадцатилетнего помощника кельнера, который был ленив и неловок, но, как казалось, готов был услужить гостю на свой лад. И хотя я пожалел парня, когда ему пришлось претерпеть от хозяйской руки, но в душе я все же кивнул месье Мамби. Что ему еще остается делать, если приходится заботиться о порядке в гостинице и ее престиже? Позднее я заговорил с ним; мы вместе курили, и он подробно рассказал о себе. Мамби взял гостиницу в аренду не очень давно, арендная плата была высока, и он никогда не знал, сумеет ли уплатить очередной взнос вовремя, в назначенный день. Он объяснил также, почему не всегда может подать лед к питьевой воде и пиво появляется на столе теплым, почему его масло зеленоватого цвета и так неприятно пахнет сыр. Мы были если не друзьями, то во всяком случае понимали друг друга, как два взрослых человека, стремящихся делать все так, как следует.

Это было в первый день, но уже на второй меня сильно смутил тон, которым Мамби говорил с собственными детьми. Что с ним? Еще немного, и он стал бы наказывать их на наших глазах. Л они были очень милые дети, тихие и ищущие любви. Совсем недавно мы, растрогавшись, наблюдали, как мальчик терся о колени отца, когда тот, измотанный на работе, на несколько минут упал, вытирая пот, на стул. Десятилетний мальчик и его восьмилетняя сестра ходили в гимназию и приносили домой, как мы знали, хорошие отметки. Я еще в первый день сказал месье Мамби, что считаю его детей хорошо воспитанными. Он отмахнулся, но моя похвала была ему приятна, чего он не мог скрыть.

Манеры Мамби были воинственными, несмотря на весь его природный юмор. Как мог я знать, откуда такое своеобразие? Была ли это грубая оболочка, которая часто скрывает мягкое нутро? Помощник кельнера и дети находились в его распоряжении. Возможно, ему было приятно, что кто-то ему подчинен; несомненно, он хотел сделать из них настоящих людей. На третий день мне стало ясно, что месье Мамби живет в напряжении и тревоге, тревоге за свое достоинство, которое он по неизвестным причинам считал находящимся в постоянной опасности. Мамби чувствовал необходимость всегда восстанавливать свой престиж, хотя никто ему не угрожал. Это была черта сомнительного свойства, безусловно, вредно отражающаяся на его детях. Но разве я знал, как часто его унижали в прошлом? Не встречал ли я чего-то похожего уже у Диавары? Я поклялся не отказывать Мамби в моем расположении, что бы ни случилось.

Перед гостиницей, на большом, обращающем на себя внимание щите мы ежедневно читали слова, которые велел написать месье Мамби: «Кенедугу-палас. Отель. Бар. Ресторан». Была разрекламирована и вода, текущая из крана в номерах, и электричество, имеющееся в отеле. Что он мог поделать, если напряжение падало и холодильники не всегда давали необходимую температуру! И что его Кенедугу-палас еще не был настоящим дворцом! Чтобы этого добиться, нужно было еще немало поработать, провести большую воспитательную работу. Мамби с этим справится. Не его вина, что дело еще не сдвинулось с мертвой точки.

С тех пор как мы с Диаварой покинули Бамако, чтобы познакомиться со страной и людьми, мы путешествовали как гости правительства. Куда бы мы ни приезжали, комнаты и питание нам ничего не стоили. Диавара должен был лишь проверить счета и подписать их. Поэтому в последний день экскурсии в Сикасо нам представили два счета. Я попросил дать мне тот, который касался меня. Диавара получил второй.

Мой счет был написан аккуратным детским почерком.

— Все точно? — спросил Мамби.

— В порядке, месье, — ответил я, — только… вы не боитесь, что если посетители сами будут подсчитывать итог, кто-нибудь проведет вас? Пожалуйста, проверьте, выходит, если я не просчитался, 930 франков.

Только что перед этим Мамби обменялся на диалекте несколькими словами с Диаварой. Мне показалось, что начинался спор. Конфликт еще не рассеялся, он еще висел в воздухе, может быть, поэтому хозяин так горячо накинулся на меня:

— Конечно же, я не умею считать, месье. Разве меня этому учили? Когда мы были детьми, то не имели возможности, уважаемый месье, ходить в школу. Мы вместо этого занимались другим: мы боролись. — Он проговорил эти несколько фраз в явной запальчивости. — Боролись в течение всей жизни! — закричал он мне неожиданно громко прямо в лицо, так что я даже вздрогнул.

Я быстро извинился. Счет, как я понял, написал мальчик, помощник кельнера, который уже умел писать, но еще не умел считать.

Месье Мамби теперь говорил с Диаварой или Диавара с месье Мамби. Я ушел. Я досадовал, что зашел так далеко. И именно с Мамби! Я поступил необдуманно, я хотел мерить в Африке на самодовольную европейскую мерку.

Через час ко мне подошел Диавара, немой от негодования. В его руке дрожал счет Мамби, счет, предназначенный для отчета правительству. Он просмотрел со мной графу за графой, деловито, с мрачной миной, и, я должен отдать ему должное, он не мог признать его правильным. Там были указаны цены, которые сделали бы честь «Гранд-отелю» Бамако. Назывались блюда, которых мы никогда не видели на нашем столе, к ежедневному завтраку было приплюсовано дорогое масло, хотя мы ни разу не рискнули насладиться маслом Мамби.

— Я призову его к ответу, — сказал Диавара внешне спокойно и в то же время кипя от негодования, — и он не сможет отпереться, не сможет ничего возразить мне. Я его поймал за руку. Он во всем признался. Этот пройдоха воображает, что не сделал ничего особенного. «Чего ты хочешь? — сказал он. — Ведь все равно платит правительство, а не ты. Они сидят в Бамако, у них твердые заработки, а что у меня? Что остается мне? Или тебе?» Месье, вы должны понять: я сразу сделал для себя вывод.

Я воздержался от ответа. Разве мое мнение было так уж важно?

— Но ведь он боролся, — лишь сказал я, помедлив, — он сам мне это говорил.

Диавара зло рассмеялся. Надо было посмотреть, каких трудов ему стоило себя сдерживать.

— Он рискнул сказать это и мне, мошенник. Он сказал: «Сначала мы боролись, теперь они хотят заставить нас работать. Пойми, я нуждаюсь в деньгах». Это же так просто: Мамби нужны деньги. Я вам открою, как боролись эти типы. Где-нибудь в колониальном управлении, у какого-нибудь большого паразита они были боями, маленькими служащими, маленькими подхалимами. Их борьба заключалась в том, чтобы обворовывать французов. Они воображали, что делают много, и не замечали, что обворовывают свой собственный народ. Этому они научились и сегодня хотят, чтобы так шло и дальше. Но я скажу вам, так не пойдет. Эти… эти рабские натуры…

Диавара задохнулся, я увидел, как у него на висках вздулись жилы и наконец он весь отдался своему гневу. Я помалкивал. Ядовитая плесень колониализма — мог бы сказать я ему, и так оно и было: вина месье Мамби — вина обманутого. Настоящие виновники — паразиты покрупнее — пример для людей типа Мамби. Но я молчал. Это было делом самих африканцев, и хорошо, что они воспринимали его так серьезно, как оно того заслуживало.

Я и не мог бы больше ничего сказать, даже если бы и хотел: Диавара произносил речь до самого аэродрома.

НЕСКОЛЬКО ПОДРОБНЕЕ О СТОЛИЦЕ

Три крокодила в гербе

Опять в Бамако.

Палящие лучи солнца заливают город, рынок и большую мечеть, министерство и парламент, акации и немногочисленные пыльные пальмы. Облегченно вздохнув, вступаем в редкую дрожащую тень, под перистые листья пылающих деревьев на Рю Рене Кайе. Деревья — роскошь в этой бедной растительностью стране.

Опять в Бамако с его запахами и ароматами: сладковатый едкий запах древесного угля; нежно-голубой пеленой поднимающийся среди жилищ дым открытых очагов, над которыми готовится обед; зловоние разлагающихся нечистот. По вечерам дым от очагов висит, как туман, над городом на Нигере.

Опять в Бамако с его звоном и шумом.

Нам кажется, что уличное движение в Бамако возрастает с каждым днем, как солнце весной с каждым днем становится все беспощаднее. Столица республики, резиденция правительства и центральных органов правящей партии Суданский союз, центр государственной торговли, родина бесчисленных замыслов и планов, которые торопят грядущий день и жаждут воплотиться в дела. Это также и место пребывания представителей главных государств мира. Нередко «Эосор» сообщает о прибытии новых дипломатов из небольших стран, которые хотят иметь своих постоянных представителей в этом узловом политическом пункте Западной Африки. Последнее сообщение: прибыло посольство Швейцарии, дипломатические представители Израиля и Болгарии; первый посол Алжира был встречен на улицах приветственными возгласами.

«Приходите в «Москву»,

если хотите танцевать…»

В свое время, когда асфальт впервые ложился на красную землю, никто не мог предположить, как вырастет этот город; теперь улицы стали тесны. В старых путеводителях, в которых Дженне и Тимбукту уже рекламировались как города культурного и экономического значения, Бамако на Нигере упоминался в лучшем случае как небольшой населенный пункт. Последние полвека город медленно развивался как бюрократический центр аграрной колонии. Гораздо быстрее росли в «африканских кварталах» воля к сопротивлению, стремление к свободе, жажда знаний и утверждение собственного человеческого достоинства. И все это требовало совсем иного, чем просто широких улиц.

Жизнь взяла свое, мир торжественно вступил в Бамако. И центральные улицы города оказались слишком узкими: даже пешеходы чувствуют это. Иногда нам приходится пересекать город пешком от моста через Нигер до пригорода Болибана, где среди одноэтажных домов африканских садовников, ремесленников и торговцев размещается экономическое и торговое представительство ГДР. В то время как мы путешествуем пешком через Бамако по узким пыльным полоскам дороги, которые в колониальное время были задуманы как тротуары для африканцев, нас обгоняет несущийся вперед поток автомобилей — от американских «крейсеров шоссейных дорог» до маленьких стареньких «ситроенов». И даже на тротуарах не оставляют нас в покое автомобили. Они стоят здесь, потому что остановиться больше негде — стоянок не хватает. Впрочем, пешеход, видимо, сам виноват в том, что ходит пешком. Но он имеет одно существенное преимущество: размышлять о правах в колонии на примере ощутимого еще и сегодня различия между правами на тротуар и на проезжую часть дороги.

Но и там, где машинам уже не удалось втиснуться на тротуар, путь для пешеходов все же не свободен. Перед стенами домов сидят портные с тентами над головой, окруженные зрителями и любопытными, жужжат на своих машинках с утра до обеда и после полудня до вечера, шьют просторные бубу для представителей новой государственной власти и наряду с этим штаны для детей шоферов. Где не работают ремесленники, действуют торговцы: «Темные очки, мадам и месье, купите шариковые ручки, ручные часы и сувениры…» Много здесь и нищих. Я не хотел бы больше говорить о них, но не получается; они неотделимы от общей картины улицы, они взывают к совести тех, для кого Африка нечто большее, чем пестрая экзотическая страна. На тротуаре в толпе ремесленников и торговцев они чувствуют себя как дома. Вот, например, перед универмагом «Принтания» ползет на четырех обрубках исцеленный от проказы, преследуя торопящихся прохожих криками: «Месье, месье!» или иногда даже: «Товарищ, товарищ!». После обеда слепые нищие отдыхают, растянувшись где-нибудь в тени у тротуара на потертых циновках. Я видел их там лежащих и смеющихся, и я не знал, почему они смеялись. Но потом подумал, а почему бы и нет? Ведь они были молоды, эти слепые.

Кольцевое движение на перекрестке в Бамако

Невозможно не заметить остатков отмирающего и былого, нелегко их убрать, чтобы обнажить суть происходящего. Что считать главным, а что принадлежит прошлому? Что собирается отмереть и что уже ушло? Вчера мне попался на глаза юноша с изувеченной рукой, похожей на маленькую почерневшую булаву. Болели ли его родители сифилисом? Перенес ли он проказу? У уличного кафе он остановился возле двух юных француженок. Нищий не произнес ни единого слова. На его вытянутой культе висела кружка для сбора милостыни, красная консервная банка с надписью: «Selextra. Double concentrée de tomates»[5]. Молодые дамы, возможно, заметили нищего, но не обращали на него внимания. Кельнер принес им мороженое. Все это при резком солнечном свете выглядело так, словно кто-то притворился глухим перед безмолвным призывом нищеты. Юноша ждал долго. Терпение — страшное оружие. Дамы хихикали, веселились. Я отвернулся, но затем вновь посмотрел на них: положат ли они конец этой сцене? Одна из них потянулась к своей корзинке, вынула оттуда сумочку; каждое движение ее руки юноша сопровождал взглядом темных, уже окруженных морщинами глаз. В сумочке дамы было зеркальце, она поднесла его к лицу, улыбнулась и подмазала губы.

Бамако спустя год и несколько месяцев после торжественных дней, когда на этих улицах праздновалась свобода Мали, Бамако, который энергично содействовал утверждению достоинства африканцев, сегодня превратился в африканскую столицу. Отмирающее и уходящее еще продолжает казаться здесь повседневным. Конец колониального господства в Мали характеризуется ужасающими цифрами: 95 % взрослого населения неграмотно, лишь 10 % всех детей ходило в школу (за исключением религиозных школ, где ничему не учили, ограничиваясь зубрежкой отдельных сур Корана на арабском языке), от 50 до 60 % грудных детей умирало. В стране свирепствовали болезни, о которых мы знаем лишь из истории; среди них трахома — заболевание глаз, ведущее к слепоте, и проказа, вызывающая гниение всего тела. Совершенно неудовлетворительная профилактика, недостаток коек в больницах, отсутствие врачей и санитаров. Никакого социального обеспечения. Когда старость и болезнь делали людей неспособными заработать себе на миску проса, им оставалось лишь выпрашивать себе подаяние, как тому поющему сиплым голосом старику, который почти каждое утро попадался мне навстречу, опираясь одной рукой на палку, а другой — на плечо сопровождавшего его юноши. «Да хранит вас Аллах, — гнусавил старик, — да дарует он вам добро, да сжалится Аллах над бедным слепым!»

Баржа на Нигере

Внизу, на сверкающем Нигере, под веселую болтовню стучат мокрым бельем по прибрежным камням женщины и девушки, раскладывают на глинистом берегу вещи для просушки. День за днем продолжается этот фестиваль стирки на реке и скучный красноватый берег расцвечивается белыми и цветными пятнами. Молодые французы, сыновья богатых торговцев, владельцы фирм и их наследники занимаются тем временем спортом на водных лыжах. Картина могла бы показаться прекрасной, если бы она не действовала раздражающе под этим небом и в это время. Прачки, уличный парикмахер и его помощник, рыбаки в обтрепанных бубу, люди, которые случайно проходят мимо, останавливаются на берегу и смотрят, как посреди реки вслед за моторкой, оставляющей за собой пенящийся — след, мчится, словно перышко на привязи, темная, маленькая фигурка. Если все идет гладко, зрители молчат. Ни слов, ни аплодисментов. Но если мужчина или молодая дама в бикини сходят с дорожки — а с начинающими это случается довольно часто — и боцман вынужден повернуть лодку и вытащить барахтающегося в воде спортсмена, на берегу раздается злой хохот.

Мы наблюдали однажды подобную картину. И вот здесь, на берегу, Диавара рассказал мне историю строительства моста через Нигер. Оно было закончено всего лишь несколько лет назад. Уже в 1947 году, сразу же после окончания войны, президент Франции Ориоль, связанный многочисленными обещаниями о предоставлении свободы Французскому Судану, заложил краеугольный камень фундамента моста. На это у него были свои соображения. Здесь стоял этот камень и здесь же висели в воздухе сделанные с большим воодушевлением обещания свободы. И ничто не двигалось с места год за годом. Диавара, который был на голову выше меня, наклонился и сказал немного тише, чем обычно, но далеко не шепотом:

— С этого времени, месье, стало традицией, чтобы мы, мужчины, мочились на этот камень. И так продолжалось в течение десяти лет.

Новая детская поликлиника в Бамако

И лишь в 1957 году, когда Мали добилось прав полу-автономной республики в составе французской колониальной империи, когда для Франции стал вопрос о защите той части прав, которая у нее еще осталась, началось строительство моста. Длинная ажурная дуга изящного моста соединяет оба берега Нигера, однако он оказался не в состоянии соединить то, что отделяло молодую Республику Мали от умирающей колониальной империи. Сну, который видели в Париже, так и не суждено было осуществиться.

Несколько месяцев назад последние отряды французских войск покинули казармы и лагеря[6]. Свобода… Идея, пока еще лишь абстрактное слово, предпосылка, но в то же время мощная чудесная движущая сила, подобная дождю, который превращает сухую безводную саванну в покрытые зеленью пастбища. Тотчас же после освобождения на окраине города, рядом с домом профсоюзов, возникло небольшое современное здание — первая поликлиника для детей. В первую очередь надо было помочь детям. Каждое утро можно видеть, как молодые матери, привязав своих малышей за спину, ожидают у подъезда. Они вынуждены долго ждать, ведь одной поликлиники далеко не достаточно, чтобы удовлетворить всех желающих. С утра до вечера здесь работает молодой педиатр из Чехословакии. Ему приходится много работать, так как в распоряжении четырехмиллионного населения находится лишь несколько десятков врачей. После окончания работы в клинике он иногда посещает еще и посольства социалистических стран, когда его там ждут больные, и не только дети, но и взрослые.

Бамако в переводе с языка бамбара означает: «За крокодилами». Город был построен в хорошо защищенном месте. В его гербе еще и сегодня красуются три крокодила: они выглядят здесь безобидными и даже веселыми. Но аллигаторы Нигера далеко не самые опасные хищники. То, что лежит теперь за пределами города и страны, за спиной малийского народа, оставило здесь такие глубокие следы, какие не в состоянии оставить даже стадо диких зверей.

Наследию прошлого — материальной и духовной нищете, ядовитой плесени капитализма — торжественно и решительно объявлена беспощадная война.

Три крокодила в гербе? Я думаю о другой цифре три, свидетельстве тех замыслов и планов, которые вызваны требованиями народа и его нуждами и зародились на правительственном холме Кулуба. Их выполнение — залог преодоления голода и нищеты. Я думаю о народных аптеках, народных банках, народной книготорговле — вот программа, продиктованная неумолимой логикой, ответ колониализму. Республика Мали известна своей политикой «позитивного нейтралитета», она принимает помощь от каждого, кто не ставит условий, затрагивающих ее независимость. Повсюду очень многого не хватает, слишком велики потребности молодой республики. В первом пятилетием плане было предусмотрено капиталовложений на 70 миллиардов франков. Это означает: «Дайте нам научиться, как поверить в свои возможности, дайте нам научиться, как свести к минимуму иностранную финансовую помощь». Страна умеет отличать реальную помощь от мнимой, она знает, какой тактики следует придерживаться, чтобы отвергнуть притязания империалистов, под какой бы личиной они ни скрывались. Западноафриканская пословица гласит: «Ложь цветет, но не приносит плодов». В Кулубе не поддались на лесть и посулы.

Когда еще нет и двух лет…

Старым и новым колонизаторам устами президента и генерального секретаря правительственной партии Модибо Кейта был дан твердый ответ: «Мы решились на плановое социалистическое строительство. Для нас социализм покоится на длительной практике общественной жизни, и мы используем опыт, который в других странах уже привел к успеху».

Говоря о будущем Африки, часто вспоминают ее древние традиции, старую африканскую общественную систему обработки полей. Диавара ссылается на деревню, когда хочет защитить Африку, ее исстари признанную «большую семью»; политики идут по тому же пути, когда рисуют картину будущего африканского общества. Идет разговор о сельских общинах, в которых крестьяне привыкли совместно работать с древних времен; об общественном воспитании молодежи — старинном обычае, сохранившемся со времени родового строя. Недалеко от столицы, в саванне, мы однажды посетили исправительный лагерь, колонию малолетних преступников. Их прошлое — бродяжничество, воровство, драки. Мы не обнаружили в этом лагере ни одного забора, ни одной стены. Посреди луга — отрезок шоссе, вдоль которого протянулись маленькие, вычищенные до блеска, окрашенные в белую и розовую краску дома. Повсюду молодые деревья. Мы видели юношей, решающих арифметические задачи; один из них сыграл нам двумя палочками песню на самодельном балафоне. Группа юношей возвращалась с поля, где они собирали оставшийся после уборки хлопок. Другие ребята играли в футбол, поставив в ворота воспитателя Мартена. Мартен Флери был механиком в Париже. Этот молодой французский рабочий приехал в колонию, когда Мали как раз собиралось решительно покончить с колониализмом. Мартен не был колонизатором, напротив — он был членом Французской коммунистической партии. Он остался в Африке; она не отпустила его, не сняла с него тех обязанностей, которые он мог выполнять, прилагая все свои способности. А он может многое — радиолюбитель и плотник, воспитатель молодежи и учитель физкультуры. Мальчики кричали от восторга, когда он босой ногой подавал по крутой дуге мяч от ворот в самую середину поля.

Маленькая берлинка и ее соседи

Воспитатели живут и работают здесь, используя опыт передающейся из поколения в поколение африканской традиции и систему Макаренко. Его произведения тщательно изучаются.

— Книга Макаренко немного устарела, — заявил один африканский воспитатель.

— Почему? Это очень интересно.

— Макаренко писал, что он иногда прибегал к мерам физического воздействия.

— А здесь, в колонии, разве никогда не бьют воспитанников?

Вскоре, однако, выяснилось, что замечание нашего оппонента не так уж серьезно. Напротив, за ним не стояло ничего другого, кроме бьющей через край радости от возможности поспорить, хитро рассчитанного намерения, которое — а почему бы и не попытаться! — рассчитано было на то, чтобы разговор перешел в доставляющую удовольствие дискуссию. Споры здесь любят… Не приходилось сомневаться, что принцип советского воспитания — не применять телесные наказания — был отлично знаком педагогу, который, конечно же, допускал исключения, аналогичные описанным в произведениях Макаренко.

— Итак, Макаренко устарел?

Воспитатель все еще продолжал смеяться, теперь уже явно надо мной, над моей наивной непосредственностью. Они давно уже получили из магазина народной книги в Бамако работу Макаренко «Дорога в жизнь». Ни у кого нет сомнения: эта книга дает намного больше, чем целая дюжина других.

Для большинства африканцев колонизаторы достойны презрения уже потому, что им незнакома африканская община. Ведь Африка живет общиной с древности. А сегодня, строя свои планы, она делает это с полным сознанием своего собственного достоинства.

Бамако ждет Микояна

Для ознакомления с новыми методами обучения мы поехали в профсоюзную школу в Бамако-Болибане. Стоило нам войти, как молодой туарег тотчас же написал на доске цитату из выступления Модибо Кейта: «Мы решились на социалистическое плановое хозяйство». Это были слова человека, родившегося на краю Сахары, которого назвали «самой светлой головой своего класса». На скамьях сидели мужчины и женщины бамбара, тукулеры, сенуфо, малинке, фульбе. Они сосредоточенно слушали, обдумывали слова лектора, делали заметки. С кафедры выступал профсоюзный деятель из Парижа, железнодорожник Жюлиус. В сегодняшней лекции речь шла о государстве и нации, о классах и классовой борьбе. В речах и выступлениях оппонентов, проходящих в атмосфере явного пристрастия к пространным дискуссиям, весьма заметно проскальзывало скрытое за блестящими от пота лбами новое мировоззрение. Какое утомление отражалось на этих лицах от пережитого волнения! Но они в то же время светились и от счастья прозрения и познания. Жюлиус читал лекцию с любовью и необыкновенным тактом. Его ученики уважали своего преподавателя. Молодой французский рабочий спокойно и с достоинством восполняет тот ущерб, который класс эксплуататоров его нации нанес Африке. Он восполняет его так же, как это делает Мартен в воротах футбольного поля молодежного лагеря, как Жак — за своей кафедрой в Каесе, как многие другие представители прогрессивной Франции.

Поднимает голову новое общество, выросшее на старых традициях и поставившее себе новые задачи.

Опять в Бамако! Столица, противоречивый рай, словно выступая из тумана, приобретает уже знакомый нам облик.

Покрывало для невесты Аминаты

Местом пребывания профсоюзного руководства Мали служит небольшой дом с голыми стенами на краю жаркой и пыльной площади, который на первый взгляд производит довольно неприятное впечатление. Деревья перед ним еще слишком чахлые, чтобы дарить тень.

Изредка, отдыхая между двумя рейсами, стоит перед дверью один из двух автомобилей марки «Вартбург»- подарок наших рабочих своим малийским коллегам. На лестничной клетке мы находим фотографии, возвращающие нас на родину. На доске, привлекая всеобщее внимание, приколоты документы, рассказывающие о встрече молодежной делегации Африки с рабочими Берлина и Иены, с рыбаками Ростока и учеными Дрездена. Это касается нас; вместе с другими посетителями мы останавливаемся перед стендом сразу же, как только входим в дом.

Мы частые гости в доме профсоюзов, но питаем особенную слабость к этим фотографиям. А также и к тому, что нас приветствует на нашем родном языке секретарь Национального союза трудящихся Мали Диалло Бубакар. Он закончил высшую школу профсоюзов в Бернау. Бубакар говорит по-немецки медленно, старательно подыскивает правильные выражения; видно, что он обладает большими способностями к языкам. Немецкая речь, льющаяся из уст африканца, — редкое событие; это, конечно, приятно, но прежде всего — будем откровенны — удобно. Ведь так славно взвалить на другого тяжкую обязанность излагать свои мысли на чужом языке… Но так ли уж это существенно? Сущность заключена всегда в самом человеке. Во всех тех, кто оживляет это здание. И Диалло лишь один из них. Он приветствует нас, перегнувшись через письменный стол, своим открытым беззвучным смехом — типичный африканский смех, который уже давно привлекает меня. Нечто свободное, легкое, братское сквозит в нем. И это в свою очередь влияние той революционной силы, которую означает профсоюз здесь, в этом доме, чьи двери всегда радушно открыты для всех.

Диалло выходит из-за стола и идет нам навстречу. Его вопрос о нашем самочувствии чужд общепринятому ритуалу всякого рода патриархальных приветствий.

— Как идут дела? Дает ли жара возможность работать? А вам, мадам? Вам это может показаться странным, но я чувствую себя хорошо лишь тогда, когда по-настоящему жарко. Чем я могу вам помочь?

Прежде чем начать беседу, наш хозяин протягивает нам свои крепкие сигареты.

— Несколько вопросов, как всегда, — начинаю я, — мы должны получить на них ответ, раньше чем покинем гостеприимное государство Мали. Прежде всего об этом новом законе о браке. Все говорят о нем, а мы его понимаем недостаточно хорошо. Что же нового в этом законе?

Диалло откинулся назад и ответил без промедления:

— Новое в том, чтобы обеспечить наиболее слабой части общества, к которой принадлежат женщины, должные права, как раз столько прав, сколько можно выторговать у всемогущей традиции при современном положении вещей. Я говорю не слишком длинными предложениями? Читали ли вы точный текст закона?

— Читали? Где мы могли его получить? Все говорят, что этот закон имеет очень важное значение.

— Да, это совершенно верно.

Новый закон о браке обсуждают водители такси, стюардессы в самолетах, машинистки в министерствах. Нечто новое, достойное похвалы, нечто такое, что касается всех, исходит от всех, является частью самого общества. Мы узнали, что президент, некоторые министры и депутаты-женщины находятся уже в пути, чтобы обсудить этот закон на общих собраниях. О его разработке стало уже кое-что известно: он был подготовлен в результате многочисленных жарких дискуссий в городах и деревнях, затем предложения, требования и пожелания из округов и районов дошли до центрального руководства партии, а оттуда были направлены в правительство; закон был выработан и наконец утвержден Национальным собранием на продолжительном ночном заседании.

— Я бы тоже очень хотела кое-что узнать, — говорит Хельга.

— Пожалуйста, мадам.

— Сохранится ли и впредь право мужчин брать в жены сразу несколько женщин?

Диалло улыбается. Конечно же, он ожидал подобный вопрос; он одобрительно кивает Хельге, в то время как его пальцы нервно играют карандашом.

— Тысячелетние представления и освященные религией обычаи, — говорит он, — нельзя уничтожить одним росчерком пера. — Диалло ставит карандаш перед собой, словно древко знамени. — Кто попытался бы пойти наперекор всем обычаям, поступил бы неумно. Прочтите сами в газете, что пишет министр юстиции по поводу нового закона о браке. — Наш хозяин роется в своих бумагах. — Не хотите ли принять участие в свадьбе? — неожиданно говорит он. — Вам, наверное, уже говорили об этом? Как раз вчера я получил приглашение. Свадьба состоится послезавтра, и я думаю, что сумею отвезти вас туда. Я позвоню жениху по телефону; он ничего не будет иметь против.

Тем временем Диалло наконец нашел то, что искал: белый, сложенный несколько раз билет.

На левой стороне значилось:

«Господа Берте Абдулай

Кейта Алиу, предприниматель

Траоре Сейду, депутат

имеют удовольствие пригласить Вас на свадьбу своего брата и друга Берте Лабассе с девицей Ба Амината».

На правой стороне читаем:

«Господа Баба Ба

Ба Мамаду, председатель городского

района Сиби

Доктор Ба Алиу

имеют удовольствие пригласить Вас на свадьбу своей внучки, дочери и племянницы Ба Аминаты с господином Берте Лабассе».

На обеих сторонах указано, что бракосочетание состоится в следующее воскресенье, в 16 часов, у господина Ба Мамаду в Кати-Кура.

Мы и так уж слишком задержали секретаря профсоюза. Перед открытыми дверями ждали посетители-африканцы: два молодых сильных крестьянина, женщина со спящим ребенком на спине и старуха, древняя старуха, которая сидела на земле на корточках, настолько изуродованная и сморщенная временем, что ее лицо теперь уже вновь стало излучать какую-то своеобразную красоту.

— Хорошо, — говорит Диалло, — итак, вы познакомитесь пока подробнее с законом о браке, а в воскресенье мы вместе поедем на свадьбу. Старые обычаи и новый закон — я думаю, это не будет для вас потерей времени.

Пока мы спускались по лестнице, Хельга вела себя так, словно она сама, а не девушка Ба Амината празднует свадьбу в воскресенье.

— Ну наконец-то в Кати я сделаю первый снимок мусульманской брачной пары. Видел ли ты в своей жизни хоть одно подобное фото?

— Возможно, и видел. Но в данный момент я просто не помню…

— А если мы придем с Диалло, ни один человек, я уверена, не будет ничего иметь против. Как ты думаешь?

Тем временем мы вместе читаем в «Эссор» комментарии министра юстиции к новому брачному закону. Мы стараемся основательно изучить его; устройство свадьбы предполагает определенные принципы, даже если это не твоя собственная свадьба. Комментарии побуждают нас вновь их комментировать, а также немного пофантазировать о будущем Африки в той степени, как мы его понимаем. При этом мы не столько углубляемся в закон, сколько витаем в облаках. Занимательное занятие.

«…Приданое и подарки в общем приняты… Установленный максимум для приданого, включая подарки, в размере 20 000 франков для молодой девушки и 10 000 франков для женщины положит конец скандальным притязаниям, которые, к сожалению, еще встречаются. Само собой разумеется, закон имеет силу лишь там, где до сих пор принят подобный обычай. Напротив, там, где этот обычай не связан с традицией, приданое и подарки не считаются обязательными… Мы народ скромный и гордый. Приданое рекомендуется давать небольшое, ведь пророк Мухаммед утвердил свою власть минимальной ценой — всего лишь железным кольцом, и нужно надеяться, что установленный максимум на практике вскоре будет сокращен…

…В брак не имеют права вступать мужчины моложе 18 лет и женщины моложе 15 лет, если только это не вызвано особыми обстоятельствами.

…Брак требует обоюдного согласия. Если такового нет, брак считается недействительным (ст. 10)…

…Постановление гласит, что «мужчина, который решился на моногамный брак, имеет возможность пересмотреть договор при явном согласии жены». Это первоначальное согласие на единобрачие, которое сегодня является всего лишь исключением, завтра, на более высокой ступени социального развития, станет всеобщим явлением…»

— Прочти еще раз последнюю фразу, — просит Хельга. Наше занятие сделало ее чуткой и воинственно-партийной. — Диавара со своими двумя женами, — говорит она, — защищает многоженство на том основании, что Африка мало населена. Я думаю, он пытается утвердить полигамию на века. Здесь же призыв к единобрачию на более высокой ступени развития. Этот министр юстиции мне нравится… Я подумала и о свадьбе; если мы поедем туда, то должны что-нибудь взять с собой: какой-нибудь памятный или свадебный подарок. Мы ни в коем случае не должны показаться мелочными.

Ни в коем случае. Мы оставили комментарий и комментирование и отправились в путь, чтобы в полутемной лавке ливанского купца разбирать гору пестрых тканей. Мы будем долго и не без удовольствия перебирать многочисленные куски материи, чувствуя себя уже почти на свадьбе. Возвращаемся домой с семиметровым отрезом лимонно-желтого нейлона, большим покрывалом для невесты Аминаты. Мы полны радостного ожидания.

Африканцы большей частью не особенно щепетильны со временем; их понятие времени широко и неустойчиво, как и у всех земледельческих народов. Времени у них столько же, сколько песчинок в пустыне или трав в саванне. Прийти на полчаса или на целый час позже, чем договорено, не считается опозданием; Диавара, например, редко обосновывает свою мысль одним-двумя словами. Когда он говорит, то не считается со временем. Но так же, как все старое, ежедневно и ежечасно подвергается критике и понятие о времени. Быть пунктуальным сегодня — это значит быть современным, патриотически настроенным передовым человеком. Пунктуальные же африканцы трогательно точны.

Диалло обещал заехать за нами около половины четвертого. В пятнадцать часов тридцать минут, ни минутой раньше, ни минутой позже, подъехал он на своей машине. Диалло правил сам, молча и сосредоточенно. К дому отца невесты Ба Мамаду в Кати-Кура подъехать нелегко, так как перестройка городка Кати еще не закончена. И без того узкие улицы становились почти непроезжими, когда их заполняли многочисленные стада коз. Одни дома были наполовину снесены, другие — наполовину построены; подъезд к дому преграждала строительная площадка. Часы показывали уже 16 часов 10 минут, когда мы наконец прибыли. А нам очень не хотелось чего-либо упустить. Между двумя каменными домами в тени мангового дерева стояли ряды стульев, как будто бы здесь собирались смотреть кинофильм. Еще ничего не началось… Несколько мужчин уже сидели на стульях, число их постепенно увеличивалось. Оказалось, что Хельга-единственная женщина среди двадцати, тридцати, теперь уже сорока мужчин! А будет еще больше: пятьдесят, шестьдесят, семьдесят. Белые и бледно-голубые бубу окружали нас подобно венку из цветов; красные фески, шапки из белого и серого каракуля, лиловые и красные шляпы, щедро украшенные блестками, черные и белые шапочки стариков. Иногда какое-нибудь бубу, колыхаясь, надвигалось на нас, потому что кто-то хотел поздороваться с Диалло. Всем кажется само собой разумеющимся видеть европейскую женщину среди мужчин, в то время как Хельга не перестает удивляться.

— Ты понимаешь что-нибудь? — спрашивает она и оглядывается вокруг. — Но какие чудесные, величественные головы, — продолжает Хельга, — все они выглядят учеными, сенаторами, священниками.

Прибывает губернатор округа Бамако, за ним следует комендант города. И еще несколько знатных лиц. Диалло называет ранг и фамилию каждого. Все происходит как на сцене; каждый знает свой выход, свою роль и роли других. А мы, сидящие в центре, — актеры, которые не до конца выучили свои роли. Разговаривают на французском языке или на бамбара, многие французские звуки и слова вливаются в национальную речь.

Много церемонных разговоров. И какая-то легкость, радостное предвкушение праздника. Много мужской самоуверенности, выставленной напоказ, в полную меру.

— Все это выглядит несколько гротескным, — говорит Хельга. — Свадьба мужчин. А где Амината?

Это правда. Подошло всего несколько женщин, да и те, едва прибыв на место, тотчас же молча отделились от своих мужей и прошли в дом, где остальные женщины, сидя на циновках и оживленно болтая, ожидали начала праздника. Дверь была открыта, и мы могли их видеть.

— Какая Амината? — спрашивает Диалло. — Ах, вы имеете в виду невесту? Но ведь новобрачные не принимают участия в венчании, разве вы не знали?

Мы этого не знали и, откровенно говоря, расстроились. Итак, мы не увидим невесту, Аминату? Блестящая картина праздника сразу же померкла. Вот вам и закон о браке, и комментарии министра, и слова Диалло о том, что женщина должна получить больше прав. Закон, а еще больше размышления о законе, наш собственный комментарий, настроили нас на оптимистический лад, а теперь действительность вторглась в нарисованную нами картину, как непонятный сон, хотя и очерченный четкими контурами. Слабейшая часть общества была отправлена в ссылку, туда, в отдельную комнату, а мы остались здесь посреди гордого собрания роскошно одетых мужчин. Черт побери, что же это такое, свадьба без жениха и невесты? Но самое худшее заключалось в том, что Диалло, наш друг п союзник во имя общественного прогресса, все это сносил хладнокровно.

— Нет, нет, — успокаивает он нас, — новобрачные никогда не присутствуют на свадьбе, и вы сейчас увидите, как все происходит без них… Так венчались наши родители, наши бабушки и дедушки. Я ведь сказал, наши традиции…

И он, такой пунктуальный, сейчас, казалось, даже не заметил, что солнце опустилось уже довольно низко, что прошло более часа с тех пор, как мы заняли места под манговым деревом.

Чтобы гости не скучали, маленькие девочки, протискиваясь между рядами, протягивают стаканы с имбирной водой, сладковато-пряным напитком. Потом к ним присоединяется юноша с корзиной красных орехов кола. Никто не отказывается, каждый берет для себя в корзине хорошее настроение. Мы также разгрызаем кусок горького ореха. Диавара, не любивший кофе, всегда утверждал, что орех кола в тысячу раз лучше этого невкусного напитка. Чтобы скоротать время, мы пытаемся выразить вкус кола, но вкус не выразишь словами, он остается лишь в наших ощущениях. Здесь не подходят никакие сравнения. Скорее можно кое-что сказать о действии ореха: горечь ореха вполне терпима, и ее перестаешь чувствовать, испытывая приятную свежесть по рту. Не раз приходилось нам хвалить орех кола. Освежающая, бодрящая, живительная кола — древнейшее возбуждающее средство в страдающей от изнурительного зноя Африке.

А сегодня во рту осталась какая-то горечь… Хельга обращается к Диалло, словно только сейчас до нее дошло все происходящее:

— Если бы я могла предвидеть… Что же нам теперь делать с подарком?

— Ну что вы, мадам? Мы это сейчас урегулируем, — отвечает наш сосед. — Смотрите, смотрите, наконец-то начинается.

Со своих мест поднимаются двое мужчин — один молодой, другой старый. Младший начинает говорить. На языке бамбара он объясняет суть церемонии, которая свела вместе так много людей, приветствует гостей, а затем начинает рассказывать о главных героях праздника — женихе и невесте. О них по крайней мере хотя бы говорят… Жених родился в Сикасо, затем, став чиновником на почтамте, переехал в Кати, где он познакомился с молодой девушкой и влюбился в нее.

После каждой фразы молодого оратора старик кивает и добавляет слово «нам», то есть «да». Оба они — гриоты, один нанят и оплачивается родственниками невесты, другой — родственниками жениха.

Люди из Сикасо, продолжает молодой гриот, известны своей неразговорчивостью. И это не так уж плохо, ведь ружье дорого и ценно, пока оно молчит; гораздо хуже, когда оно начинает говорить! «Пам», — подтверждает старик. Все довольны. Настроение явно поднимается. Весело и свободно течет речь, акцентируются лишь отдельные, наиболее важные фразы. Время от времени мужчины смеются, смеется и Диалло; при этом он замечает:

— Великий гриот, превосходный оратор. Жаль только, что нельзя точно передать игру слов.

Приданое жениха составляет 5 тысяч франков, сообщает гриот родителей невесты. Его партнер, представляющий жениха, выкрикивает «нам» и поднимает вверх пачку ассигнаций. Но, продолжает оратор поучительным тоном, не приданое главное в браке, как думают еще некоторые заблуждающиеся люди. Гораздо важнее — суметь сохранить счастье в семье, хорошо прожить всю жизнь.

«Нам», — подтверждает другой гриот задумчиво и берет слово, чтобы высказать свое мнение. Он начинает, как это часто принято в Африке, с Адама и Евы, первой супружеской пары в истории человечества, а затем переходит к жизни Моисея. Встречаются два человека, два характера, заключает он, один должен уважать другого, тогда все пойдет хорошо. Жена не должна отравлять жизнь своему мужу, хотя небольшие споры могут даже украсить будничное однообразие. Коран категорически запрещает мужу выгонять жену из дома.

— Это предосудительно, это аморально! — восклицает гриот. — Новый закон о браке налагает сегодня штраф за подобные действия: хороший, превосходный закон!

Табакерка из Сикасо — старая

резная работа сенуфо

Этот диалог — его последние хвалебные слова посвящены новому закону — заканчивается так же внезапно, как и начался. Откуда-то издалека раздается песня марабута[7]. Она звучит над людьми, по рядам которых проносится тихий шелест, словно ветер колышет листья в лесу. Выражения лиц наших соседей меняются. Если раньше все они беззаботно и весело слушали речь гриотов, то теперь лица их стали серьезными и торжественными. Сура из Корана. Я вздрагиваю, когда вдруг, словно по тайной команде, все мужчины поднимают руки к лицу, будто хотят прочесть что-то на своих ладонях, и так же быстро опускают их вниз. В это мгновение марабут обрывает свое пение; женщины в доме начинают кричать, их пронзительные взволнованные 1выкрики выражают и радость и боль. Диалло хватает нас за руки, одновременно каждый из присутствующих берет руку своего соседа. Торжественным голосом — я никогда не слышал от него ничего подобного — Диалло провозглашает:

— Брак заключен.

Ах, мы очень рады этому, так же как и все присутствующие, и осмеливаемся наконец подняться со стульев. Диалло подводит нас к двум родственникам жениха, с которыми он в свою очередь находится в родстве, и мы можем вручить им лимонно-желтую ткань для Аминаты с тем, чтобы дополнить целую гору платьев, сандалий, домашней утвари и других подаренных вещей — как новых, так и уже бывших в употреблении. Все подарки проверяются родственниками, и тому, кто несмотря на свое положение и возможности, дал слишком мало, вежливо предлагают заменить подарок более дорогим. «Передайте жениху и невесте наши сердечные поздравления», — просим мы. И это все, что нам разрешено. Если такое поздравление не соответствует местным обычаям, то мы не знаем, что еще нужно было бы сказать.

— Итак, теперь они супружеская пара, — говорит Хельга на обратном пути, — она… его первая жена?

— Нет, — отвечает Диалло, — вторая.

Через несколько минут Хельга задает еще один вопрос:

— Как будет проходить свадебный обряд дальше?

Диалло, устремив взгляд на шоссе, по которому шныряют призрачно-светлые в свете автомобильных фар пальмовые крысы, рассказывает об обычае, по которому невеста торжественно вводится в дом жениха.

Однажды мы уже видели такую процессию. Это было, кажется, в Каесе: женщины несли множество калебас, цинковых ведер и другой домашней посуды, а перед ними, в нескольких шагах, шла одинокая фигура, закутанная в темное покрывало. Эта картина долго нас занимала. Женщина под покрывалом, как нам пояснили, и была невестой.

— Нет, — говорит Диалло, — это не совсем так. Вам нужно дать правильное представление об обычаях страны. В большинстве случаев невеста не участвует в процессии, а кто-либо другой, подруга или соседка, представляет ее. Невеста и жених не появляются среди гостей во время праздника. Невеста может прийти в дом жениха еще в день венчания или несколькими днями позднее. При этом на улице под звуки тамтамов танцуют соседи, родственники и друзья, но никто так и не видит жениха с невестой. Новобрачные живут восемь диен, не показываясь людям, в доме молодого супруга и обслуживаются его родственниками.

Деревянные скульптуры бамбара,

символы плодородия

— Все это так непонятно нам, — говорит Хельга. — Вы уж извините.

— Да, — подтверждает Диалло. — Во время подобного праздника, проходящего с соблюдением давно установившихся традиций, все кажется странным. Мне также было многое чуждо из того, что я видел в Германии. Что нас связывает, так это не традиции, а новое и только новое. Теперь, — продолжает он, — вы изучили закон о браке, а я познакомил вас с некоторыми принятыми у нас обычаями. Очень старые обычаи и очень новый закон, но и то и другое не свалилось с неба, а пришло от людей, возникло на основе их взаимоотношений. Старое и новое встретились, — говорит он и поправляет себя, — скорее столкнулись. Один из видов бракосочетания, свадьба — это творческий акт, если можно так выразиться, который приводит затем к появлению нового, лучшего. Вы понимаете меня хотя бы немного? Ведь у меня так мало практики в немецком языке.

Вечер… Здесь нет вечеров, только дни и ночи. Откуда-то из темноты слышны звуки барабанов. Мы все еще не можем расстаться. Диалло и мы. Мы ужинаем внизу у Нигера, в саду «У Фанни» и пьем за будущее новобрачных из Кати и всех молодых людей, в честь которых бьют в темноте свадебные барабаны.

В ночной Болибане

Еще только начало года. Поэтому ночь наступает рано. На нашей веранде горит маленькая лампа.

Вскоре газеты, книги и фотографии откладываются в сторону; время после захода солнца, которое в родных широтах было бы проведено без отдыха, здесь не располагает к занятиям; оно скорее приводит нас в смущение и раздражение. Мы сопротивляемся, стараемся собрать всю свою волю, но напрасно: нет никаких сил… Это результат изнурительного, жаркого дня. Солнце продолжает оказывать свое страшное действие и под покровом ночи.

Не хочется даже разговаривать. Молча следим мы за непостижимым движением мотыльков — этой сконцентрированной порхающей энергии. Они ударяются о лампу, кружатся, вертятся, вновь устремляются вперед, чтобы погибнуть от огня. Прислушиваемся к тамтамам… Привыкнем ли мы когда-нибудь к грому барабанов, который разрывает тишину африканской ночи, вырывается из раскаленной темноты, стучит прямо в уши и уходит дальше в темноту?

Пригород Болибана скорее деревня, чем город. Название Болибана буквально означает «некуда бежать дальше». Действительно, дальше бежать некуда, если дойти до конца 130-й улицы, на которой мы живем. Улица упирается в речушку; за ней раскинулись сады и поля (никогда я не знаю точно, что можно называть садом, а что полем): грядки земляных орехов, ряды томатов, плантации баклажанов и поля цветной капусты. Между ними тянутся группы прекрасных папай. Сразу же за этой ухоженной, возделанной землей начинается саванна.

Нельзя сказать, чтобы барабаны прогоняли сон, скорее они, как морской прибой, неотделимы от него. Они сопровождают нас во сне, если он неглубок, и бывает так, что просыпаешься потому, что барабан замолчал. Чаще всего это случается тогда, когда солнце только что опустилось за соседним домом. В это время стены излучают жар, подобно духовке, и о настоящем сне нечего и думать.

Неожиданно, совсем близко, в хор барабанов вступает еще один тамтам. Теперь звучит и гремит во всех концах города; барабаны зовут друг друга и откликаются на зов, как у нас в деревне, когда ночью тявкают, разговаривая друг с другом, собаки. Нет, это недостаточно сильное сравнение. В барабаны бьют люди, и звук тамтамов — это выражение человеческих желаний, сил и страстей.

Я преодолеваю страшную вялость, вытираю налитую свинцом голову и шею платком и прохожу мимо высокого куста бананов, который растет посреди двора и освещен лампочкой. Его огромные листья подобны призрачным рукам, которые хватают что-то в ночном небе, в небе, наполненном тьмой с раскаленными добела искорками — яркими мерцающими звездочками.

Недалеко от ворот дома глухо гудит барабан — то взволнованно, то раздраженно; звук его неожиданно обрывается и возникает вновь. Мне не нужно долго искать. На улице, соседней со 130-й, застроенной уже домами, но не имеющей пока ни номера, ни названия, ни света, полуобнаженные ребятишки — какое разочарование! — овладели тамтамом. Сидя на корточках у стены дома, они бьют своими маленькими кулачками и пальцами по слишком большому барабану. Музыкантов окружают две дюжины других мальчиков и девочек, которые, если ритм кажется им знакомым, начинают скользить в танце, задорном, сопровождаемом прыжками и ужимками.

Я остановился около них. Для доморощенных барабанщиков и танцоров — это основание к еще более азартным действиям.

Что знают они о нас, эти дети Болибаны? Им по восемь-десять лет, а некоторым всего четыре или пять. К ним подошел иностранец. Они, наверное, подумали: «Смотри-ка, белый мужчина». Или: «Это тот, красноухий, который всегда носит серую шляпу и живет в соседнем доме». Они не говорят нам о том, что думают. Они протягивают руки: ведь иностранцы имеют такую привычку — подавать руку. Но просто поздороваться — это для них недостаточно. Дети похлопывают меня по плечу, хватают за руки, за брюки. Простое приветствие превращается для них в маленький восторженный детский праздник. Они все время спрашивают меня: «Çа va? Ça va?», хотя никто из них, конечно, не знает французского языка. Чуждые для них французские слова дети безжалостно мешают со своим родным бамбара. То же самое происходит и днем, когда толпа ребятишек треследует мою жену душераздирающими криками: «Madame, madame, foto-ta», умоляя в сотый раз сфотографировать их.

Мы охотно поддерживаем добрососедские отношения с малолетними мальчишками и девчонками. Они всегда веселы и всегда полны жизни; они большие затейники, любопытные и прилежные. Как и все бедные создания на земле, которые достаточно разумны, чтобы бороться со своей бедностью, эти дети хитры; и они не все еще знают, что стоят уже на пороге между рабством и осознанным человеческим достоинством.

Вся эта сцена разыгрывается при свете луны. Щедрая африканская луна делает самый плохой шалаш дворцом; двумя домами дальше она заставляет крышу из гофрированной стали сверкать как драгоценный металл, а худых детей, вертящихся у барабана, превращает в серебристо-голубых чертенят из древней африканской легенды.

Неожиданно к нам подходит рослый мужчина. Он принес пучок камыша и поджег его. Поджег вовсе не для того, чтобы осветить возникшую перед ним сцену в духе Рембрандта, а лишь с тем, чтобы согреть кожу своего большого барабана. Затем он берет его под мышку и дружески кивает мне, приглашая зайти во двор. Зажав барабан между колен, мужчина бьет по нему — ребром руки, пальцами, ладонями — сначала тихо, завлекающе, и вдруг, словно превратившись в грозного заклинателя духов, извлекает из своего барабана неистовую дробь. И тут из темноты появляются женщины. Они раскачиваются и кружатся, руки их безвольно парят в воздухе, качаются и вздрагивают бедра, плотно обтянутые юбками, содрогаются в экстазе плечи и груди… Это продолжается всего лишь несколько секунд. Дикая ярость барабана стихает, танец и звук угасают, подобно умирающему огню. Во время всей этой пантомимы дети приплясывали и тряслись, словно охваченные какими-то чарами. Я видел их лица. Видимо, весь танец казался им необыкновенно красивым.

Почему бы мне и не сказать об этом? Я тоже опробовал барабан. Поставил тамтам между ног, сжал коленями его деревянное тело, как это делали другие, и дотронулся пальцами до его кожи. Не ударил, а лишь коснулся пальцами. Месяц играл на коже барабана, а внутри него устроилось божество Африки, которое рычало, стоило только позвать его. По лицам окружающих меня людей не было заметно, что думали они о моем дебюте. «Голова европейца и голова африканца — разные головы»; —сказал мне однажды Диавара, и тогда он был неправ. Но здесь у барабана речь шла совсем о другом. О чем взрослые только подумали, то выдали дети, которые сначала забеспокоились, а потом просто осмеяли меня. Тогда я ударил сильнее: вумм, вуммерум, вумм… Крошечная девочка начала покачивать бедрами. Меня сразу же охватило честолюбие. Теперь держись! Пальцы мои заныли от боли.

Девочка прекратила танцевать, едва начав, хотя барабан гудел теперь во всю силу содрогающейся под моими руками кожи. Она боязливо отошла в сторону. Мальчики подпрыгивали от удовольствия и шумно протестовали против моего исполнения. Веселая шутка для них. Иностранец не владеет колдовством. Он должен, быть внимателен, иначе с африканского барабана сойдет прусский парадный марш, хочет исполнитель того или нет. Поспешно передаю я тамтам владельцу, который принимает его с вежливым поклоном. Теперь барабан в надежных руках.

Болибана, сельский пригород Бамако, населена крестьянами или, скорее, садоводами, которые где-то между городом и саванной обрабатывают землю, и бедными торговцами, имеющими свои постоянные места на перекрестках улиц. Здесь смешались полеводы и мелкие торговцы; и те и другие встречаются даже в одной семье. На краю тротуара лежит груда самых разных плодов земли и промышленные товары, а вздыбленный мотоцикл соседствует с привязанным к столбику длинноногим африканским ягненком с пестрой, как у козы, шкуркой. Все, что выручают в семье, получает отец, который и ведет хозяйство.

Здесь живет совсем немного рабочих: каменщик, шофер, механик да несколько мелких ремесленников. Кузнец, наш знакомый, выковывает у жаровни перед своим домом «дабу» — мотыгу с короткой ручкой для садовников и крестьян. Столяр жалуется, что дела у него идут из рук вон плохо: люди охотнее покупают дешевые французские промышленные товары, чем тяжелые, изготовленные из африканского дерева столы и шкафы, кровати и полки местного производства.

Хорошие каменные дома принадлежат крупным торговцам. Многие из них ездят на собственных грузовиках до самого Берега Слоновой Кости, до Ганы или Либерии и привозят домой эмалированную посуду, ткани, спички, кремни, электрические карманные фонарики. Раньше они торговали также сигаретами и сахаром — это было наиболее выгодным делом. Но теперь продажа сахара и сигарет — монополия «Сомиэкса», правительственного общества по экспорту и импорту товаров. Покупать сахар и сигареты в недавно созданных государственных магазинах гораздо выгоднее, чем у торговцев.

И все же эти торговцы живут в лучших домах Болибаны. В их квартирах или на тенистых верандах появились трехсотлитровые холодильники, а некоторые торговцы провели себе даже дорогостоящее электричество. Говорят, что ради честолюбия эти люди имеют по нескольку жен. Кроме того, многоженство они расценивают как доказательство своего благосостояния. Их жены не работают вне дома.

Напротив, жены ремесленников, рабочих, крестьян и мелких торговцев вынуждены работать, потому что иначе не проживешь. В засушливое время года утром и вечером им приходится поливать поля, поливать лейками и ведрами, чтобы хоть что-нибудь выросло. Или с утра они отправляются в город, на рынок, продавать овощи. Сгибаясь от тяжести, взбираются женщины на один из новых автобусов венгерского завода «Икарус», которые только-только появились в Мали, и едут до самого центра. Другие стоят на краю дороги, предлагая прохожим висячие замки, дешевые детские платьица, сладости, консервы и орехи кола. И всегда лимонад, который может быть тепловатым, но обязательно сладким и по возможности красного, зеленого или желтого цвета.

Часы показывают поздний для Болибаны ночной час: начало десятого. Я не захватил с собой карманного фонаря и для безопасности придерживаюсь середины темных как смола улиц. Теперь звук барабанов слышится лишь где-то вдали. Впереди на углу возле своей тележки спит на подстилке торговец; его масляная лампа стоит рядом с товаром, и если появится какой-нибудь случайный покупатель, ему придется будить продавца: «Эй, брат, проснись, — крикнет он, — и дай мне напиться. Это я, твой сосед Идрисса…»

Никакой ночной жизни нет в Болибане. Едва ли можно говорить о ночной жизни и в самом городе. Разве что понимать под ней кино. Заканчиваются сеансы очень поздно, потому что два полнометражных фильма идут, как правило, один за другим. За чаплинским фильмом «Диктатор» следует пустой американский ковбойский фильм из жизни дикого Запада, а после «Довольно любви», плаксивого католического пропагандистского фильма о Лурде, на экране мелькают кадры глупой криминальной комедии. К этому времени в ресторанах уже убирают столики и официанты начинают подметать пол. Не исключено, что в это время перед стойкой на высоких табуретах сидят еще за бокалом виски несколько французских коммерсантов. Если спросить африканцев, кто сегодня в Мали зарабатывает больше всех, то можно сразу же получить ответ: пока все еще французы. Но коммерсанты уже жалуются. Их беспокоят некоторые новые законы о налогах, касающиеся частных иностранных предпринимателей;..

Я вспоминаю две высохшие фигуры — короткие штаны цвета хаки, мускулистые коричневые икры, голые ноги в кожаных сандалиях. Они охотно называют себя «старыми африканцами» и действительно представляют «старое» в Африке. Я видел их вместе с журналистом, приехавшим издалека, чтобы проникнуть в тайны новой Африки. Я прислушался к тому, как они, удовлетворяя любопытство изъездившего весь мир журналиста, поражали его своей «новейшей песней»: «И если не сегодня, месье, то, ей-богу, это удастся в ближайшем будущем… Хорошие дела можно сделать здесь, в Судане…» Журналист, потея, опустил голову и, с трудом дождавшись, пока они кончили, кивнул со словами: «Будьте здоровы, господа».

Улица длинная… Нет никакой ночной жизни в Болибане? Но вот рядом с полуоткрытой дверью к теплой стене дома прислонился юноша. Я бы не заметил его, если бы не услышал тихие звуки скрипки. Наверное, влюбленный… Совершенно один стоит он в темноте. Я подхожу к нему и прошу дать мне скрипку. У нее всего лишь одна струна. Возможно, юноша сам сделал эту скрипку. Я охотно обменялся бы с ним парой слов. Это было бы естественно для двоих мужчин, встретившихся в такой час, когда один из них влюблен, а другой ищет ночную жизнь там, где ее нет, или думает о жизни людей, с которыми сталкивается в темноте африканской ночи… Но разговора не получается, потому что молодой человек, ищущий одиночества, не понимает ни слова по-французски. Не всегда же можно только улыбаться; и он это чувствует так же ясно, как и я. Отхожу, а он продолжает играть на скрипке и, словно в ответ мне, извлекает из одной струны пронзительные стонущие звуки.

Нет, кто-то ведь мне говорил, что открыл в этом квартале ночной ресторан. Здесь ночной ресторан? По рассказам он находится на этой улице. Но как можно точно описать местность, которая не имеет ничего выдающегося, описать улицы, дома которых не имеют даже номеров? Наконец невдалеке сверкнул огонек лампы, качающейся над вывеской. Танцующие буквы извещали о том, что здесь расположился «Нигер-бар». Афиша, лампа, вывеска — что все это может значить? Как я и предполагал, кроме меня и светло-коричневой собаки, спящей на полу посреди комнаты, больше никого здесь не было.

Однако ресторан очень чистый. Я никак не ожидал в этой пустыне тьмы, жары и далеких барабанов такого спокойного отдыха в конце моего пути. Столы покрыты пестрыми скатертями. На стенах своеобразные модернистско-экзотические цветные рисунки: черные человечки, как марионетки, танцуют, мечут копья, погружают весла в воду. Потрепанная декорация, африканская жизнь, искаженная какой-то европейской рутиной… Но какое мне до всего этого дело?

По сравнению с черными марионетками на стене особенно приятной показалась мне полная жизни хозяйка, маленькая, может быть несколько тучная, но обворожительно красивая африканка. Что-то лучезарно-наивное исходит от нее, какая-то прозорливость ребенка.

— Да, конечно, у нас есть пиво, месье… Подождите, я позову мужа, — быстро говорит она по-французски.

Я не просил ее никого звать, но ей кажется совершенно естественным, что она должна сходить за мужем.

Холодное пиво чудесно.

Вскоре через заднюю дверь вошел хозяин. Европеец, возможно даже француз. Поэтому она и позвала его… «Белые» гости должны, конечно же, находиться только в обществе «белого»; для нее это вполне логично. Как могли бы они довольствоваться обществом хозяйки-африканки, даже если она молода, любезна и хороша, как хозяйка «Нигер-бара»?

А хозяин оказался человеком самого грубого сорта, и, возможно, она пригласила его только лишь потому, что он этого требовал.

Месье Эмиль улыбается мне уголками глаз, как бы оценивая меня. Но поступают ли так, когда один «белый» встречает другого в «стране негров»? Я принимаю равнодушно-снисходительный вид, не позволяющий ему проникнуть в мои «мятежные» мысли. Он тяжело, так что стонет стул, садится возле меня, заказывает у жены пива также и для себя и без околичностей начинает разговор.

Хозяйка? Да, как ей и положено, она присела за другим столиком, на почтительном расстоянии. И тотчас же рядом с ней появилась женщина, наверное соседка или подруга. Своего ребенка она держит привязанным на спине. Женщины раскладывают нечто вроде пасьянса ракушками каури: так можно «заглянуть внутрь себя», объясняет мне хозяйка; можно также, говорит она, узнать, будет ли у тебя ребенок.

Эмиль смеется. У них было двое детей, но они умерли. Это уже прошло. Теперь она мечтает опять о ребенке… Мне было больно оттого, что он во всеуслышание ведет со мной, чужим человеком, подобные разговоры; хозяйка, видимо, все слышит, но делает вид, что ей ничего не слышно, что она лишь смотрит при помощи раковин в самое себя.

— Ей двадцать восемь лет, — говорит Эмиль. Он не меняет темы; кажется, она доставляет ему удовольствие.

— Примите мой комплимент, — отвечаю я, — я дал бы мадам не более двадцати.

— Видите ли, — его взгляд скользит по спине жены, — она ведь не занимается тяжелой работой, как это делают здесь все женщины. Ей хорошо со мной, и, конечно, она живет много чище, почти по-европейски. Впрочем, она католичка.

При этом месье Эмиль и не думает о том, чтобы позволить ей подтвердить, как ей хорошо с ним и какая она чистоплотная. Я допиваю остатки своего пива.

Мой новый знакомый живет в Африке более двадцати лет, а сейчас ему как раз исполнилось сорок, то есть он, можно сказать, прожил здесь уже полжизни. Францию Эмиль называет своей родиной. Если бы он не содержал здесь бар, то нашел бы себе другое дело. У него две профессии. Он специалист-водопроводчик — тоже полезное ремесло. Бар для него — случайное дело. Несколько лет назад он купил его у одного парня, который хотел вернуться во Францию. Но теперь при новых налогах, которые ввели для частных предпринимателей, он должен обмозговать, сохранять ли ему и дальше это предприятие. Эмиль по-деловому излагает все это, без какого-либо оттенка горечи.

— Еще пива для меня и для месье! — кричит он возбужденно.

— Сейчас, — отвечает хозяйка, бежит к холодильнику и ставит перед каждым из нас прохладную запотевшую бутылку «Кроненборга».

Потом она поспешно возвращается назад к своему столику — в это время подруга как раз развернула ребенка; они кладут его вместе на циновку, разложенную прямо на каменных плитах пола рядом со столиком. Потом стоят и смотрят на него. Собака тоже проснулась, трется о колени мадам и виляет хвостом. Серьезно смотрит на своего ребенка еще совсем молодая мать, а у жены Эмиля, мой бог, такая милая застенчивая улыбка на губах и печально скрещенные руки на груди… Эмиль бросает быстрый взгляд в ее сторону. Подмигнув женщинам, он поднимает стакан.

— Доброго здоровья, — говорит Эмиль, вполне удовлетворенный. — Если вам интересно, я женился на ней не совсем по закону. Только так, по-африкански, вы понимаете? — Он еще раз взглянул своими узкими глазками в сторону дальнего столика. Женщины заняты ребенком. Она все еще улыбается. — Хорошая жена, абсолютно верная. Но никогда не следует привязываться слишком крепко…

Точка. С меня хватит.

— Прошу счет, — говорю я.

— Счет? — удивленно спрашивает Эмиль.

— Да, подсчитайте, пожалуйста, — говорю я, — я должен идти.

— Счет для месье! — кричит он.

Возможно, Эмиль скоро распростится со своим баром. А сюда въедет школа, по вечерам будут работать курсы машинисток или что-нибудь в этом роде, или здесь создадут амбулаторию, что тоже неплохо. Возможно, месье Эмиль потом станет подводить водопровод к домам. Тоже хорошо.

Кто может это предвидеть? А если все будет иначе, если он переметнется во Францию, почувствовав, что перспектива для частника там шире? Конечно, он оставит тогда жену здесь… Но какое мне-то до этого дело? К черту!

Однако вся эта история задевает меня. В каком-то странном сне, прерываемом барабанами, я вижу, как эта женщина прощается с мужем, вижу ее тупую, безвольную улыбку. Рука ее своенравно, как рука ребенка, тянется к сильному плечу мужа. Для меня ясен этот жест отчаяния. Но она слишком мала и никак не может дотянуться до его плеча.

Земля не лжет

Вчера мы еще раз были в Кати. В незнакомой стране мы обычно охотно возвращаемся туда, где уже перестали быть чужими.

Поднимаемся на гору, на правительственный холм Кулуба; Нигер под нами стал свинцово-серой лентой, столица — далеким тонким серпом, дрожащим в полуденной дымке. На горизонте — широкая свободная саванна. В Кати должен состояться «праздник освобождения от колониализма»; прибудет сам президент.

Борис, главный редактор, пригласил нас воспользоваться автобусом журналистских курсов. Молодые африканцы весело смеялись на протяжении всей поездки. Каждый слушатель держал в руке тетрадь или блокнот; шариковая ручка задорно торчала из кармана блузы как необходимая принадлежность ремесла. Все они должны были написать репортаж о предстоящей церемонии. По какому же поводу происходило торжество? Ровно год назад президент Модибо Кейта в присутствии всех аккредитованных в республике дипломатов торжественно потребовал от французского правительства вывода колониальных войск. Восемь месяцев спустя последний французский солдат покинул Мали. Теперь, в честь этой годовщины, военный лагерь под Кати, названный когда-то в честь французского генерала Галлиени, должен был получить имя Сундиаты Кейта, национального героя и царя государства Мали, предка нынешнего президента. Улицы и площади предстояло также переименовать. Ведь в течение 75 лет французский трехцветный флаг развевался над лагерем в Кати.

Дома и дворы города опустели. На широкой площади собрался народ; под жарким солнцем люди стояли, сидели на корточках и прямо на земле, женщины и девушки, мужчины и дети, даже самые маленькие, терпеливо ожидали, по-своему коротая время. Они поднимали знамена, били в тамтамы, постукивали палочками по балафонам, хлопали в такт руками. Раздавался сдержанный гул толпы, славно пчелиный рой готовился к вылету. Часть жителей города, стóя наготове в стороне, по поданному знаку должна была пройти мимо президента.

Африка познает самое себя: молодой репортер

Мы стояли среди журналистов, репортеров, корреспондентов, представителей фото- и киностудий, собравшихся со всех концов света, — черных, коричневых и белых мужчин. Впрочем, последних «белыми» можно было считать лишь весьма условно: африканское солнце давно избавило их от природной бледности. Лишь одно обстоятельство несомненно свидетельствовало о том, что они северяне: при постоянной беготне, которой требовала их профессия, им слишком часто приходилось вытирать платком лицо, в то время как их темнокожим коллегам послеполуденное солнце Кати не доставляло никаких особых забот. Мы остались среди слушателей курсов, которые, еще до того как начался праздник, усердно покрывали записями страницы своих тетрадей и блокнотов. Их единственная девушка повесила на себя фотоаппарат-зеркалку, а ее коллега по курсам, остроумный парень в круглой шляпе, сдвинутой на лоб, объяснял начинающей журналистке назначение зеркала и принцип действия аппарата. Смех не утихал ни на минуту.

Недалеко от нас, перед белым обелиском, ожидала начала торжества охрана президента, «Красная гвардия» — солдаты в желтых штанах, зеленых блузах и развевающихся красных накидках, с обнаженными саблями. Мы быстро перебежали на ту сторону, к обелиску, хотя были и не совсем уверены, допустимо ли это. Хотелось прочесть надпись. Этого, конечно, никто не запрещал, но доска — нам следовало бы это знать — была пока еще покрыта знаменем.

Под ликующие звуки труб и барабанов наконец появляется Модибо Кейта. Не спеша поднимается он на почетную трибуну. Он одет в светлый летний костюм и обычную для страны шапочку из каракуля в форме кораблика. Несмотря на грохот барабанов, торжество проходит спокойно, почти по-семейному. Возбуждены только журналисты, и более всех других — наши начинающие друзья. Вот салютует «Красная гвардия», степенно поднимая сабли на плечо; хор пионеров тоненькими голосами затягивает песню, в которой неоднократно повторяется имя Модибо Кейта; девочки протягивают главе правительства, председателю Национального собрания и министру юстиции, автору комментариев к закону о браке, большие калебасы с водой, к которым государственные деятели, улыбаясь, прикасаются губами. Церемония началась.

Все речи были выслушаны с большим вниманием. Вначале произнес речь бургомистр, затем явно взволнованный армейский лейтенант, который был наказан Францией за то, что во время колониального гнета действовал как африканец, а не как француз. После него, неоднократно прерываемый шумными аплодисментами, говорил Модибо. Волнующая тишина спустилась на площадь, где тысячи людей стояли под солнцем: стало так тихо, что, когда президент переводил дыхание, можно было услышать щелкание фотоаппаратов и жужжание кинокамер. Только теперь я заметил, как молодо выглядел президент — умное, совсем юное, приветливое и спокойное лицо. Он излагал свои мысли с большим достоинством, не выставляя себя на передний план, не жестикулируя и без грубого пафоса. Модибо Кейта пользовался изящным французским языком, языком своих противников, языком великих поэтов и ораторов. Говорил он, однако, очень просто, словно разумный человек, который обменивается мнениями с равными себе, как первый среди равных. Под конец президент сказал: «Людям свойственно заблуждаться или совершать предательство, но партия никогда не может ошибаться, если она прочно связана с народом».

Наконец, сверкающий белый обелиск открыт. Теперь эта площадь не будет уже носить имя начальника французских колониальных войск. Ее новое наименование — это дата, которая навсегда сохранит воспоминание о том дне, когда первый президент первой Малийской республики потребовал вывода французских войск из страны. Теперь все могли прочесть надпись:

Неизвестным гражданам, мученикам

за великое дело освобождения Африки,

Погибшим в движении сопротивления.

Всем благородным соратникам по борьбе,

которые пали, Защищая национальную культуру

во время французского вторжения.

Всем неизвестным героям, которые

помогали победе независимости.

В знак благодарности от всего народа Мали.

Были ли действительно единым народом племена, которые когда-то враждовали между собой, так что их не мог объединить сто лет назад великий аль-Хадж Oмaр? Да, они стали единым народом через общее страдание и общую борьбу против завоевателей. Теперь здесь мимо нас шагает, бежит, пританцовывает и марширует малийский народ; добрая половина жителей Кати, гости из Сикасо — столицы легендарного короля Бабемба Траоре, происходившего из народа сенуфо, и гости из революционной деревни Колокапи, где крестьяне-бамбара подняли восстание против французских колонизаторов во время первой мировой войны — среди них были и те, кто пережил эту кровавую битву, очень старые и очень седые люди; они проходили сейчас здесь: партизаны с гордыми и напряженными от величия момента лицами.

За партизанами следовала женская милиция, возглавляемая высокими, сильными и стройными женщинами с револьверами на боку; они по-военному четко приветствовали стоящих на трибуне людей. А ведь мы только что видели, и именно в Кати, как старый обычай фактически изгонял женщину с ее собственной свадьбы. Я думал об этом, когда женщины проходили мимо. По-видимому, все эти свадебные обычаи вели свое начало от ислама. И в то же время, вспоминая о воинственных королевах из Бугуды, чьи могилы мы посетили, я решил, что высокое уважение к женщине в Африке — древнее предписаний ислама. Однако все это прошлое Мали, а здесь мы видим представительниц новой республики: юных, светящихся от счастья живых королев. Сколько же их стало теперь! В лучах заходящего солнца четко вырисовывались блестящие черные или коричневые лица; можно было видеть совершенную красоту юных девушек, строгую привлекательность молодых женщин, глубокие морщины старух. Вот старая вдова, потерявшая на войне мужа, окаменела от той чести, которая выпала ей сегодня в присутствии достойных уважения государственных мужей. Она была самой старой в длинном ряду вдов. За что отдал свою жизнь ее муж в августе 1916 года под далеким чужим Верденом?

Пионеры Мали

Да, а вот идут дети. Пионеры в желтых, зеленых, красных галстуках и беретах: порядок цветов определен в соответствии с национальным флагом страны. Впереди идут старшие, за ними совсем маленькие ребятишки. «Красная гвардия» салютует им. Президент поднялся со своего места и вместе с ним все гости на трибуне. Мы не могли смотреть без умиления на нежные лица ребят. Наконец-то и здесь наступило время, когда молодежь марширует, готовясь защищать независимость своей собственной страны, своей страны, а не какого-нибудь чужого Вердена. Ребята пока еще молоды, но уже думают о будущем, зная или предчувствуя, что им предстоит совершать подвиги во имя собственной чести, во имя своей республики.

Ученица Аоа — тоже пионерка

Возможно, пионерам было сказано, что они должны идти в ногу и смотреть в затылок идущего впереди, я этого не знаю. Я только видел, как одни из них шли совершенно не в ногу; другие, напротив, чеканили шаг, чрезмерно размахивая руками и заставляя себя смотреть только прямо; некоторые не могли пройти мимо, не бросив робкий взгляд на трибуну, где Модибо смеялся и аплодировал им. Пионеры шли строевым и в то же время вольным шагом, допускающим легкое покачивание, танцевальные движения, которые передавались всему телу. Был ли у них всех танец в крови или они переняли его от родителей, чье тело покачивалось как бы само собой в ритме музыки?

Проследовали «бригады бдительности», помощники полиции с трехцветными, национальными повязками на руке — новая демократия, глубоко уходящая своими корнями в прошлое Африки. Спортсмены щеголяли игрой своих мускулов. Если сначала мы еще воспринимали все это как нечто «экзотическое», то постепенно многое стало нам ближе и понятнее. Мы видели здесь страну, идущую в ногу с нашим веком свободы. Диалло полагал, что именно новое связывает нас. Как был он прав! Мы чувствовали себя связанными с проходящими мимо демонстрантами как сограждане той части мира, которая стремится к наивысшей форме справедливости.

Парад заключали солдаты народной армии, одетые в форму цвета хаки. Французское влияние здесь было совершенно очевидно: форма, строевой порядок, военная музыка. Африканский праздник освобождения от колониальной зависимости происходил с соблюдением целого ряда элементов, унаследованных от самих колонизаторов. По это как раз и было расплатой с бывшими французскими хозяевами. Резкая грань прошла между вчерашним и сегодняшним днем, между формой и содержанием.

Я никогда не забуду крестьянок, которые проходили мимо трибун, неся в руках лейки, а на головах корзины, полные великолепного картофеля. Ведь Кати издавна считается городом огородников. Перед ними несли щит с надписью: «Земля не лжет». А кто же теперь лжет? Лозунг больше не соответствовал действительности, и все же он был самым впечатляющим лозунгом всей демонстрации. Кто же теперь лжет, если только земля не лжет, если только она дает крестьянам награду за их труд? Не разочарование ли было выставлено напоказ на празднике в честь освобождения от колониализма? Как же глубоко укоренилось знание существа колониальной эксплуатации в сердцах простых крестьян!

В течение нескольких часов проходили перед нами представители народа Мали. Мы уже не дети и пережили много демонстраций, наблюдая их с тротуара или шагая в весело поющих рядах; мы знаем, что такое энтузиазм, который охватывает сердце, когда видишь, как воплощается в жизнь великая воля народа. И все же в Кати мы забыли обо всем: забыли, что у нас пересохло во рту, и вспомнили о жажде только тогда, когда все уже кончилось, когда был нарушен порядок и все жители Кати перемешались с гостями и после шумных поисков друзей и знакомых вновь собрались, чтобы идти к своим домашним, когда засигналили автобусы и пыль повисла над городом, как причудливое вечернее облако. Мы нашли какое-то заведение, называемое «баром», и выпили сладкий тепловатый лимонад, который показался нам изысканным освежающим напитком.

ДОРОГА В ТИМБУКТУ

Полип-великан

Уже давно мы должны были бы быть снова в пути. Целую неделю мы только и говорили о своем будущем «великом путешествии». Поскольку вся его подготовка была возложена на Диавару, то мы считали, что все будет организовано отлично, и сами ничего не предпринимали. Дело в том, что Бамако «овладел» нами. Стоило нам пройти по улице, как наше внимание привлекали какие-нибудь новые интересные люди или предметы.

Но нам приходилось торопиться. Время стремительно бежало вперед, солнце поднималось, а уровень воды в Нигере, по которому мы собирались проехать добрую часть пути до Тимбукту и еще дальше Тимбукту, непрерывно понижался. В Управлении судоходством я попросил назвать мне день и час, когда в Мопти отойдет последний пароход, последний перед началом больших дождей.

Наконец сегодня ранним утром мы отправились в путь. Мы расставались с Бамако, а Диавара, кроме того, еще с двумя женами и пятью детьми. У него, как и у нас, было чемоданное настроение. Мощный легковой автомобиль марки «Лэндровер» готов к путешествию, шофер и седоки на своих местах, телеграммы отправлены. Итак, мы едем. Превосходное шоссе Бамако — Сегу радует глаз. Первые 240 километров «великого путешествия»; асфальт блестит как зеркало, колеса машины поют под нами, и мне тоже хочется петь.

— Это наше шоссе свободы! — восклицает Диавара.

Отрезок превосходного шоссе был залит асфальтом сразу же после провозглашения независимости. Незадолго до Сегу — Диавара обращает на это наше внимание — широкая дорога неожиданно сужается, а пыльная полоса за обочиной становится шире. Эта часть дороги строилась французскими фирмами еще в колониальное время. Здесь, по словам Диавары, деньги текли, не воплощаясь в асфальт на шоссе, а непосредственно в карманы предпринимателей. В Сегу находится «Оффис дю Нижер» — управление крупным разветвленным сельскохозяйственным предприятием в орошаемой зоне долины Нигера. Остаток этого дня, часы между послеобеденным отдыхом и поздним ужином, по французскому обычаю, мы проводим в затемненном, хорошо вентилируемом и все же душном кабинете директора «Оффис дю Нижер». Солнечные лучи прорываются сквозь закрытые ставни и дверь веранды, лежат как сверкающие клинки на столах и креслах из стальных трубок и на карте, которая покрывает всю стену.

— Можно гордиться тем, что на этом посту — один из наших друзей, — удовлетворенно замечает Диавара, прежде чем представить нас генеральному директору Управления. Затем Диавара извиняется перед нами: в Сегу живут его двоюродные братья, и они будут очень недовольны, если он не навестит их.

Генеральный директор любезно дает нам пояснения.

— Интересная голова, жаль только, что слишком мало света в комнате, — сожалеет фотограф.

Хотя директору только 30 лет, он уже много путешествовал и повидал мир. В Советском Союзе, Корее и Вьетнаме он знакомился с проблемами строительства социалистического сельского хозяйства и охотно говорит о революционном подъеме масс в этих странах как о цели, к которой стремится также и Мали. Он хорошо знает прошлое Африки, хотя сам еще очень молод. Это прошлое также молодо. Ведь нет и года, как «Оффис дю Нижер», госхоз, превышающий все привычные размеры, а при колониальном режиме бывший целым государством в государстве, перешел под управление независимого Мали.

— Был передан безвозмездно, но в совершенно плачевном состоянии, — говорит директор.

История Управления — показательная глава в общей истории колониализма. Едва Франция в конце XIX века утвердилась в центре Западной Африки, как родилась первая идея соорудить гигантскую оросительную систему на Нигере. Английская колониальная империя оседлала Нил и наживалась на египетском хлопке; колониальная же Франция, вытесненная с Нила, решила создать собственный хлопковый рай в Западной Африке. Предложение начать подготовительные работы во внутренней дельте Верхнего Нигера между Сегу и Тимбукту исходило от талантливого французского инженера Белима. Область казалась ему подходящей. Широкая полоса сухой земли между пустыней и рекой, непригодная для земледелия, прорезалась мертвыми руслами Нигера, которые снова наполнились бы водой, если запрудить главный рукав и поднять тем самым уровень воды. Кроме того, еще с того времени, когда Верхний Нигер стекал в огромное озеро на юге Сахары, оставались озера и болота. Конечно, пришлось бы строить каналы, что потребовало бы большого количества рабочей силы, но в колонии последнее представляло собой проблему второстепенного значения. В случае же осуществления проекта огромная область, около 900 000 гектаров плодородной земли, была бы превращена в плантации хлопка.

Интерес номер один: техника

И вот после окончания продолжительных подготовительных работ, в 20-х годах, Франция мобилизовала для строительства плотины суданских крестьян и начала жестоко эксплуатировать их ради обогащения французских монополий. Длинные, прямые каналы были возведены силами «армии второго сорта». Так называли крестьян в тех кругах общества, для которых за этим «красивым» звучанием слов не существовало человека. Малийцы с присущей им объективностью, рассказывая о каторжном труде на этом строительстве, так описывают положение крестьян. На работы были мобилизованы молодые мужчины в возрасте до 25 лет, надежда страны. На их спины ежедневно обрушивались палочные удары. Утром, когда колонна шла на работу, один из — рабочих, для устрашения других, должен был, выступая впереди, нести связку палок. Эпидемии, недоедание, авитаминоз, жара, побои и 14 —16-часовой рабочий день послужили причиной того, что вскоре на берегах новых каналов возникли тысячи могил молодых малийцев. Это сразу же сказалось на результатах строительства. Из ожидаемых 900 000 гектаров было орошено лишь 55 000. Повсюду, сначала робко, но потом все решительнее назревало сопротивление.

Армия рабов трудилась в безлюдной стране. Чтобы ее заселить, нужно было пригнать людей силой. Никто не верил в это предприятие, как бы упорно его ни рекламировали. На вновь освоенных землях, к северу от области расселения народа бамбара, появились наконец рядом с деревнями сараколе деревни народа моей, поселения крестьян бамбара рядом с поселениями сонгаи. Даже двадцатью годами позднее крестьянин одной деревни с трудом понимал крестьянина соседнего поселения. Для колониальных властей такое смешение языков было удобно, оно совпадало с их методами эксплуатации и их планами. Африканские низшие служащие, назначаемые в поселения, должны были внушать своим колонам: «Деньги, которые общество платит, идут из Франции. Помните об этом всегда. Никогда Мали не сможет собрать здесь столько денег. Если бы французы вдруг покинули страну, то вам пришел бы конец: ведь это привело бы и к ликвидации общества».

Новые масштабы: молотилка для риса

Действительно поселенцы добились более высоких урожаев хлопка и риса, чем на покинутых ими родных полях, где они должны были обрабатывать сухую землю вручную или мотыгой, где даже плуг с воловьей упряжкой был редкостью. Здесь же воды хватало круглый год, в некоторых деревнях имелись грузовики, молотилки и тракторы, здесь вносили в почву искусственные удобрения. Но за воду приходилось платить налог, хотя для сооружения каналов было принесено в жертву целое поколение молодых малийских мужчин; за воду, машины, удобрения и семена — за все отдавали от 20 до 50 % урожая. А цены на урожай устанавливала Торговая палата в Бамако. Это была искусственно созданная нищенская оплата. Несмотря на высокие урожаи, поселенцы влачили нищенское существование, не было школ ни для них самих, ни для их детей. Но зато был дешевый хлопок для Франции из Суданской колонии, а также и дешевый рис.

Это только начало. Французские монополии требовали все больше дешевого хлопка и тем временем поставляли на африканский рынок все больше текстиля и готовых тканей. Это было выгодно. Так наконец установился кругооборот, о котором давно мечтали колонизаторы. Однако уже чувствовался и песок, который тормозил бег самовращающегося колеса: надсмотрщики с берегов Нигера — будь они с белыми лицами или, как крестьяне-хлопкоробы, с черными — говорили о Франции с таким восторгом, как будто — им заплатили за это. Поселенцы же, люди, искусственно оторванные от своего народа, лишенные школ и собственных политических взглядов, работающие не на себя и не для себя, никогда не были друзьями Франции и ее полипа-великана — «Оффис дю Нижер».

На крестьянском дворе

— А теперь смотрите, — говорит директор, поднимается, берет с полированного письменного стола карандаш и рисует на огромной карте границы области, которая орошена к настоящему времени. 55 000 гектаров — это много и в то же время слишком мало для такой обширной страны, как Мали. До самой Сахары тянется карандаш, а затем идет вдоль реки, расходящейся на множество рукавов. — Теперь надо расширять орошаемую территорию! Планомерно увеличивать число возделываемых земель; возможности Управления далеко не исчерпаны. Мы уже достигли многого. Можете себе представить, как крестьяне восприняли у нас здесь освобождение страны? Возможно, вам не понадобится для этого много фантазии, так как вы прибыли из социалистической страны.

Немногое пока еще могло измениться с того дня, когда Управление было передано государству. Известно, например, что на многих полях до сих пор сидят еще не настоящие крестьяне, а паразиты, которые заставляют других работать на себя. Но такой их жизни уже приходит конец. В основном, говорит директор, до ход с земли в госхозе возрос благодаря тому, что крестьянин трудится теперь только на самого себя. Если раньше гектар земли приносил 700 килограммов хлопка, то теперь он дает нередко до трех тонн. Передовые методы обработки почвы в «Оффис дю Нижер» будут образцом для всей страны.

Мы выехали черной ночью, когда созвездие Южного Креста мерцало прямо над горизонтом. Мы мерзли и мечтали о таком дне, который будет длиннее других африканских дней. В Сегу заканчивается асфальтированное шоссе, которое привело нас сюда; теперь мы движемся по проселку в северном направлении. Неожиданные прыжки скрежещущего автомобиля гонят усталость из наших тел. Наши глаза пока еще бодрствуют. Они следят за кроликами, которые прыгают с дороги, попадая в свет фар, и иногда кувыркаются от страха. Мимо автомобиля проносятся разбуженные птицы.

На маленьком мосту Диавара просит остановиться. Это первый канал «Оффис дю Нижер». Я выскакиваю из машины и бегаю туда и обратно, чтобы согреться. Ничего особенно нового я здесь не вижу; я наблюдаю лишь за тем, как бледное светило, возвещающее наступление утра, выплывает из воды нам навстречу.

— Это самый первый канал, — поясняет Диавара, — он был вырыт еще царями Бамбара.

— Такой древний?

— Да, он существует с семнадцатого столетия. Садитесь скорее, мы поедем сейчас же дальше. Ведь вы дрожите от холода.

И опять слово берет Диавара-рассказчик. Он передает нам легенду об этом историческом канале точно так, как слышал ее от гриота. Конечно, это не совсем точно, так как гриот пел на бамбара, а Диавара должен рассказывать по-французски; гриот пел стихами, а Диавара вынужден довольствоваться прозой.

— И все же послушайте. Простая маленькая история, над которой у нас много смеются. Царь бамбара Мозон жил в своем замке в Сегу. У него было много сыновей. Каждому из них он отвел отдельную провинцию, которыми они управляли, как наместники царя. Своему второму сыну Н’Дги он подарил деревню Бамбуку, поэтому его и называли принц Бамбугу Н’Дги. Все деревни братьев лежали на берегу Нигера, лишь Бамбугу находилась вдали от реки, в центре страны. Чтобы получить воду, в Бамбугу приходилось рыть колодцы.

Однажды женщины сказали жене Н’Дги, что вода в колодце испортилась и все, кто будет пить ее, ослепнут. Старый царь потому только и послал Н’Дги в эту отдаленную провинцию, что не любил своего второго сына и хотел его ослепить.

Рыдая, побежала жена к Н’Дги и рассказала ему все, что слышала от людей. Она умоляла его перенести столицу на берег реки. Н’Дги ответил: «Если я действительно сын царя, то мне не подобает идти к реке. Река должна сама прийти к царскому сыну». После этого он отдал приказ своим воинам и рабам прорыть канал к Нигеру.

Когда канал был готов, сын царя захотел проверить, действительно ли канал дошел до самого Нигера. Поэтому Н’Дги повелел рыбакам поймать в канале рыбу. Им это удалось, и принц получил рыбу.

Тогда пожелал Н’Дги, чтобы рыбаки поймали ему крокодила. Поймали они в канале и крокодила и тоже принесли ему.

Наконец пожелал принц, чтобы рыбаки поймали бегемота. Это было невозможно выполнить: ведь в канале никогда не жил ни один бегемот. Однако принц, который еще никогда в жизни не видел бегемота, настаивал и угрожал, что повелит убить сто рыбаков, если они не поймают для него бегемота в новом канале.

Тогда рыбаки взяли осла и бросили в канал, и придворный певец закричал так громко, чтобы каждый мог услышать его слова: «Слышите, как кричит бегемот? Наконец-то рыбаки поймали бегемота!»

Принц остался доволен, и ста рыбакам была сохранена жизнь.

Между тем стало уже светло. Диавара показывает на окно автомобиля.

— Вот, — кричит он и описывает рукой дугу. — Смотрите! Солнце Нигера…

Деревенский староста бамбара

Вода в пустыне

Красное и величественное поднялось солнце из своей дымки-постели на той стороне реки, засверкало над кустами и деревьями, зажгло огонь на воде. Сколько раз мы проклинали африканскую жару, но после этой холодной ночи солнце для нас означало тепло и счастье. Размахивая руками, бежали мы к нему навстречу, стряхивая оцепенение с окоченевших членов.

Театральное солнце, включенное в нужное время. Теперь оно достигало своими лучами, ставшими почти горизонтальными, огромной плотины на Нигере.

Что за картина! Она пленила нас не меньше, чем нашего патетически настроенного друга Диавару. Не меньше, чем всех других зрителей, которые непонятно откуда взялись и стояли теперь рядом с нами на ровных как стол береговых скалах: званые и незваные знатоки этих мест и просто любопытные, они не хотели отказать себе в наслаждении наблюдать иностранцев, восхищающихся плотиной.

Плотина на Нигере в Маркале

Гигантская плотина поднялась над рекой, сверкая своими стальными балками, опирающимися на ослепительно белые быки. Постепенно сужаясь, плотина превращается вдали в точку. 816 метров в длину — это одна из самых длинных дамб в мире. С какой целью было задумано здесь, в африканской колонии, строительство гигантской плотины — этого грандиозного творения человеческих рук, сделавшего просторный и дикий ландшафт Нигера строже и цивилизованней? Возникнув сначала лишь для того, чтобы еще глубже ввергнуть народ в рабство, теперь этот символ победы вознесся вверх для того, чтобы сделать молодую, еще не осознанную свободу реальной и ощутимой.

Окружающие внимательно и молча наблюдали за иностранцами. Наконец один из них начал рассказывать. Да, плотину строили французы, и 1в 1947 году она была уже готова; но когда они вынуждены были убираться восвояси, пришлось взять ее под защиту и охранять от тех, кто соорудил ее. Нужно было помешать им взорвать плотину в последние дни. С этих пор день и ночь регулярная полиция и бригады бдительности охраняют народное достояние. «Разве мы знаем, что задумали империалисты? Разве они стали теперь лучше? Мы защищаем нашу плотину, ибо, как вы увидите, она многое нам дает».

Многое дает… Плотина на Нигере возле Маркалы превращает реку в море; здесь берут свое начало два канала. Один из них — Сахельский — направляет воду прямо на север пустыни, другой — Масинский — идет на восток. В этом месте воды Нигера переводятся при помощи стрелок; укрощенные искусством человека, они поставлены ему на службу.

Едва солнце поднялось немного выше, как оно стало уже нам докучать. Первые часы после восхода — лучшее время дня — пролетели быстро. Впервые в Африке, невдалеке от плотины, вступили мы на залитый ярким светом фабричный двор, осмотрели душные цеха и контору. Мы видели африканских рабочих: клепальщиков, сварщиков, токарей, слышали визг металлических пил и удивлялись, как мало все это нас поражает. Фабрика, рабочие — такие же, как и миллионы других в мире. И все же здесь было несколько иначе, чем где-либо: 350 рабочих этого предприятия принадлежали к тому единственному проценту рабочего класса, который имелся в Мали после завоевания независимости. Они были все без исключения рабочими первого поколения; каждый из них пришел из крестьянской хижины, каждому с детства было известно единственное орудие труда — мотыга с короткой ручкой. Возможно, как раз по-этому-то и смотрел так гордо из-за токарного станка на нас, гостей, молодой токарь, который только что сунул в рот сигарету.

Механические мастерские в Маркале были созданы во время второй мировой войны не для того, чтобы сделать наконец жителей берегов Нигера современными людьми, допустив их к работе на современных машинах; нет, они возникли в результате затруднительного положения, в котором оказались колониальные власти. В то время Франции становилось все труднее снабжать свой растущий полип «Оффис дю Нижер» запасными частями для агрегатов и отправлять машины для ремонта во Францию. Первоначально ремонтный завод был создан в качестве временной меры, что заметно на заводе еще и сегодня: производство было мелким, но многоотраслевым. И это старое сочетание сохранилось на новом заводе. Сегодня здесь ремонтируют тракторы, автомобили, сельскохозяйственные машины, электроприборы; сооружают высокие деревянные надстройки на грузовиках, нужные при уборке хлопка; строят на маленькой верфи лодки водоизмещением до 100 тонн и понтоны. Здесь рождаются первые плуги для малийских крестьян, не работающих в госхозе. В центре завода обосновался мебельный цех, который поставляет железные кровати, железные шкафы, железные стулья, железные двери: ведь металлическим изделиям не страшны термиты и плесень периода дождей.

Все рабочие «Оффис дю Нижер» здесь, на месте, научились всему тому, что они делают, но только немногие из них могут читать и писать. Поэтому они посещают вечерние школы. Их девиз: «Сделать все для Мали». Сознание того, что они являются родоначальниками будущего мощного рабочего класса, создателями национальной промышленности своей страны, которая по воле колонизаторов оставалась аграрной, придает им мужество и воодушевляет на преодоление трудностей: ведь им приходится целый день работать, а вечером учиться для того, чтобы на следующий день делать свое дело уже намного лучше.

Мастер на электрозаводе

Тени становятся короче. Сколько же прошло времени с тех пор, как мы наблюдали восход солнца! С благодарностью принимаем приглашение директора зайти к нему домой. Во время этого получасового перерыва наш водитель открыл в саду кран и сильной струей из шланга полил цветы, газоны, пальмы и агавы. Делал он это так, словно мыл свою машину. Сидеть в бездеятельности и дремать — несвойственно его характеру; он всегда ищет себе работу и не имеет обыкновения долго размышлять, когда находит что-либо подходящее. Кроме того, разве теперь в Мали, опять как и в старое время, не стало все общественным достоянием: земля, вода, сады и даже заводы. Даже то, что в этом красивом доме живет свой малийский директор завода, разве не доказательство этому. Сюда со шлангом! Стройные агавы гнутся под струей воды, как будто бы их высекли.

Нас окружают книги, картины, скульптуры, ковры, радио и холодильник; на маленьком столике перед нами стоят холодные как лед напитки. Двери в сад широко открыты — видна долина реки. Директор механического завода как бы заряжен энергией, это человек, который одним лишь своим присутствием оживляет вещи в комнате: украшенную ракушками каури танцевальную маску на стене, акварели Елисейских полей. Он наполовину фульбе, наполовину тукулер, как сказал Диавара. На мой вопрос, были ли исключением браки между представителями различных племен, директор отвечает:

— Нет, не были. Со времени господства французов всех вождей племен, кроме кочевников, лишили власти. Отчасти поэтому племена не могли строго сохранять свой патриархальный уклад. Нельзя сказать, что различие между народностями в процессе борьбы за независимость полностью сгладилось, но все же они очень сблизились. Смешанных браков больше в городах и крупных центрах, чем в отдаленных районах.

Баланс к концу колониального периода: 1 % рабочих

Быстрые и уверенные суждения директора перестали нас удивлять, когда мы узнали историю его жизни. Наш друг — один из немногих инженеров-электриков в Мали. В Гренобле у него было большое монтажное предприятие, выгодное дело. Вернулся он на родину в 1959 году, когда уже была создана Суданская Республика и полная независимость стала лишь вопросом времени.

— Что мне было там делать дальше? Мне здесь лучше, чем во Франции. Поверьте, одно только благополучие не делает человека счастливым. Работать для своей страны — вот в чем смысл.

— Все же позвольте задать вам один вопрос, господин директор. Где вы больше зарабатывали — во Франции или здесь, у себя на родине?

— Во Франции. Я постараюсь вам это объяснить… Нет ничего лучшего, когда находишь удовлетворение в работе.

Многое, что сделало эту комнату такой уютной, он привез из Франции, к тому же и еще кое-что: свою жену. Да, она француженка. К сожалению, мы не могли с ней познакомиться, так как в это время она преподавала в школе мальчикам и девочкам Маркалы французский язык, географию и историю Африки.

— Мадам чувствует себя здесь хорошо?

— Каждый чувствует себя хорошо, если нашел свое место в жизни.

Путь и день еще длинные. Шоссе идет через плотину. Утренние картины грозят исчезнуть, погрузиться в пустыню, куда мы вскоре и попадем. Мне хочется сохранить в памяти свои впечатления: эту технику в новых руках, щит электросварщика, чей отец еще совсем недавно носил деревянный щит воина-бамбара… Ответственность перед родиной, планы на будущее первого поколения рабочих…

Шоссе на Сансандинг забито песком и имеет такие глубокие колеи, какие могут быть только на шоссе, расположенном близ пустыни; солнце — это разъяренное небесное тело — жжет как огнем. К тому же взбунтовался мой желудок и все, что с ним связано; поднимается тошнота, наступает слабость. Диавара знает подобные случаи, он успокаивает, разъясняя, что дизентерия в жарких странах — обычное дело. Это мы знаем, знаем давно.

Для Хельги ясно, что я основательно застудил желудок во время ночной поездки или, что более вероятно, как всегда слишком поспешно пил ледяное виски утром в доме директора…

Древний знаменитый Сансандинг известен по старым путеводителям, которые я изучал. Мне только кажется, что во всех этих книгах ничего не писалось о палящем солнце, о песке и удушливой пыли, а также никто ничего не писал о желудке, который съезжает в сторону сердца и мозга.

Город из глины, жалкая зелень; остатки королевского дворца, представляющие собой покрытые пылью глиняные руины. На открытой равнине дышать легче… Мы буквально въезжаем в стадо ослов, которые выскочили из-за угла и, как безумные, промчались мимо, задевая боками машину.

Неожиданно для нас, но не для Диавары, нас приветствует почтенный старик, стоящий перед большим глиняным домом, плоская крыша которого, украшенная оградой из высохшего ила, похожа на корону. Старик проводит нас через двор, по которому гордо вышагивают пестрые журавли. Во флигеле нас еще раз приветствуют не менее почтенные мужчины. Сам хозяин уже куда-то исчез. К нашему собственному удивлению, мы оказываемся сидящими на деревянной! скамье напротив знатных стариков Сансандинга, которые удобно устроились на циновках, а Диавара, довольный нашими потрясенными лицами, дает волю потоку слов. Наши визави пока молчат. Диавара поет дифирамбы хозяину, патриоту и предпринимателю (судя по его словам, это примерно одно и то же). Он многое должен был претерпеть от колониальных властей: оскорбления, постоянные придирки. Ведь развитие отечественного предпринимательства бывшие хозяева считали экономически безнадежным и, кроме того, политически опасным делом.

Люди, сидящие на циновках, упорно молчат и благожелательно поглядывают на нас. Обладая некоторым опытом, прерываю Диавару:

— Понимают ли сидящие против нас господа все, что вы здесь рассказываете?

— Ни слова, месье. Они никогда не учили французский язык, как, между прочим, и хозяин. Истинный патриот Мали, из древнего рода. Итак, слушайте дальше…

Молодые девушки и женщины, легко и грациозно — как жаль, что наш язык не годится здесь для достижения взаимопонимания! — несут прикрытые тарелками миски с едой и овечье молоко в калебасах. С этого начался новый акт проявления гостеприимства. Почтенные граждане Сансандинга снова молча, как и до сих пор, поднялись и, не прощаясь, покинули помещение. Если бы мы прибыли в Африку только вчера, то усомнились бы, не вызвали ли мы чем-то их неудовольствия. Ио теперь мы уже знаем, что все в порядке. Они удалились вовсе не потому, что не хотели прощаться с нами, а ушли скромно и незаметно, чтобы не мешать нам принимать пищу. Довольный Диавара просит от имени своего друга, хозяина дома, угощаться от всей души.

Итак, мы остаемся наедине с многочисленными мисками и тарелками с просом, острым соусом, жареной рыбой, куриными шейками. Как хорошо, что моя жена по крайней мере не потеряла аппетита! Я же, не будучи в состоянии даже взглянуть на еду, не говоря уже о полной невозможности переносить ее запах, растягиваюсь на железной кровати в соседней комнате и смотрю в потолок.

Побеленные бревна… Слабость, как только я ей поддался, пошла мне даже на пользу. Слишком далеко проникли мы в глубь Африки, хотя еще утром все это выглядело совсем иначе… Я погрузился в беспокойный, полный сновидений, тяжелый сон.

После полудня, когда мы приготовились продолжать путешествие, хозяин уже ждал нас вместе со своим старым «Ситроеном» и взял руководство в свои руки. Мы должны осмотреть канал, который был сооружен уже после освобождения. Далее из слов Диавары становится известно, что наш радушный хозяин состоит пайщиком этого строительства. И вот он стоит на берегу реки, старый великан с испорченными желтыми зубами, в длинном одеянии, надменный и загадочно улыбающийся. Крестьяне, которых он, представитель партии Суданский союз, всячески направлял и поощрял, подхватили и одобрили идею сооружения канала.

В 1961 году крестьянские семьи из 27 близлежащих деревень и окрестностей вырыли первый километр шириной 10 метров и глубиной 3,5 метра. Рыли дабами, оттаскивая грунт корзинами и даже голыми руками. Правительство назначило вознаграждение (правда, довольно умеренное) за каждый кубометр вывезенной земли. Строительство канала было благополучно завершено. Он имеет 3,2 километра в длину и 3,5 метра в глубину. Это первый, сооруженный свободными людьми канал, последовавший за постройками старого «Оффис дю Нижер», где работали по принуждению. Строительство оказалось безубыточным, так как крестьяне знали, что они копали для себя. Вода уже отведена сегодня для нужд крестьян в 27 деревень.

Становится утомительным смотреть на тусклые краски, на бесконечные просторы пустынных земель: желтое, охра, коричневое, серое… Песок, попадающаяся кое-где скудная травка, убогие кустарники, баобабы, встречающиеся то тут, то там, все еще необъятной высоты и ширины, но уже голые с черными, словно паучьи ножки, ветвями. Весь день мы во власти этих картин и этого солнца. При этом мы испытываем жажду, такую жажду, что кажется, будто высохшая пена запекла рот, а нёбо покрылось чешуйками. И вот за поворотом дороги — остановка.

Остановка пока еще наверху, на мосту, над шлюзом. Внизу спешит мимо прозрачная голубовато-зеленая вода, как будто она знает цель своего движения. Эта вода глубока, ее цвет подобен цвету неба. А небо опустилось на безжалостную землю. Ты сжимаешь пальцы вокруг железных перил моста, готовый умереть от жажды, и видишь, как издалека, от невидимого Нигера течет прямо к тебе сверкающая вода Сахельского канала, слышишь, как она булькает, клокочет, шумит, манит, и ты готов броситься вниз. Ты блаженствуешь, опьяненный видом воды в пустыне. Какая роскошь! Какая жизнь среди смерти! С этих пор мы встречаем воду все снова и снова, в маленьких каналах, в ямах, между огородами, где совершенно неожиданно для нас растут всякие овощи, злаки и фрукты: картофель, бататы, лук, морковь и баклажаны, красный перец и рис, маис, гойявы и бананы…

— Представьте себе, что здесь люди раньше умирали от жажды! Мы в сахеле! — кричит Диавара, держа в черном кулаке пампельмус, словно золотое райское яблоко.

Хлопок — снег тропиков

В окрестностях Нионо мы натолкнулись на огромный искусственный оазис «Оффис дю Нижер», где вода дает возможность людям творить чудеса. Хлопковые поля невиданных до сих пор размеров простираются перед нашими глазами; крестьяне собирают белый как снег хлопок, на головах несут его в калебасах, как бы наполненных до краев пеной, к машинам. Здесь они убирают урожай четыре раза в год. Обладающие несравненно большей жизненной силой и интеллектом, чем где-либо, крестьяне здесь уже привыкли вести свое хозяйство и мыслить в крупных масштабах. Они знают, что эта земля, которая прежде была колонией в колонии, теперь принадлежит государству и стала их землей. На свое прошлое они смотрят так: «Колониальный режим был плох и продажен с головы до ног и — что самое худшее — он крал у нас урожай».

Свою теперешнюю жизнь они связывают уже с будущим. Тут и там разводят они сахарный тростник, чтобы страна стала независимой от ввоза сахара извне. Будет расти пшеница, а хлопок займет еще большую площадь. Рисоводство, напротив, вначале не 'будет развиваться. Хлопок же должен стать важнейшим предметом экспорта Мали. На прибыль, полученную от его реализации, будет создаваться национальная обрабатывающая промышленность. Это говорят нам работающие среди кустов хлопчатника крестьяне, и в их словах звучит уверенность, когда речь заходит о пятилетием плане. Хлопкоробы вытирают пот со лба. Они напоминают мне живую, быстро несущуюся воду, которая знает, куда она течет. Крестьяне советуют нам немедленно, сегодня же, осмотреть еще хлопкоочистительный завод. Ничто не может остановить нас, даже наше тело, которое не хочет повиноваться духу, попавшему в стремительно несущийся поток. Мы посетим еще сегодня фабрики в центре гигантского оазиса Нионо.

— Вперед! — зовет Диавара. Дверца автомобиля хлопает за ним, словно выстрелили из пушки, и мы летим дальше по покрытому песком шоссе. — Наше Управление госхозом и его крестьяне… о, месье, — восторгается позади меня Диавара и, наклонясь вперед, осведомляется о моем самочувствии. Неожиданно он добавляет: — Я восхищаюсь мадам, ее энергией, ее стойкостью. О, я всегда восхищаюсь ею, месье.

И вот перед нами среди полей уже возникает фабрика. Это предприятие по переработке риса, оснащенное итальянским оборудованием. Почти весь процесс — от подачи сырья до наполнения мешков очищенным, отполированным и рассортированным по качеству рисом — автоматизирован. На следующем заводе — хлопок. Неочищенным поступает он с полей и в кипах по четыре центнера покидает завод. Но прежде чем это произойдет, хлопок-сырец претерпевает ряд процессов: удаление зерен, очистку, прессование и упаковку. Кипы хлопка здесь конечный продукт, аналогичный тому, который поступает на наши текстильные фабрики в качестве исходного сырья. Но Мали, утверждают рабочие хлопкоочистительного завода в Нионо, скоро, как это предусмотрено планом, будет поставлять сырье для собственных текстильных комбинатов.

Побочный продукт хлопкообработки здесь также используется: из зерен жмут масло, из масла в свою очередь изготовляют мыло; масличный жмых идет на корм скоту, из него производится искусственное удобрение. «С поля — в поле», — обобщает Диавара, самый восторженный из нас, самый любознательный и самый неутомимый. В этих полях и заводах Нионо он видит будущее своего отечества: развитое аграрно-индустриальное государство, жители которого — страстные патриоты расцветающего Мали, сограждане справедливого, очищенного от нечисти мира — станут людьми высокой культуры.

Каков же финал этого изнурительного, но интереснейшего дня? Он окончился сердечным приглашением к ужину, которым почтил нас комендант округа Нионо. Но лишь Хельга с Диаварой оценили предложенное угощение. Я мог только лежать в постели. Поэтому комендант прислал ко мне своего представителя, светло-коричневого молодого мавра, который с отеческой заботой приготовил мне, по арабскому обычаю, крепкий, горький чай-экстракт. Я послушно выпил его. Теперь бы отдохнуть и подумать спокойно, наслаждаясь одиночеством, но не тут-то было. Еще вечером, когда мы подошли к гостинице, нам сразу же бросилась в глаза группа одетых в белое французов. Двенадцать спортсменов вполне прилично и дисциплинированно играли в волейбол на расположенном поблизости поле. Примерно такое же число европейцев оставалось зрителями. Была ночь, когда все они ввалились в дом и зашумели в ресторане. Их разговор доходил до меня сначала как глухое бормотание, затем они стали кричать и повели себя совсем не так сдержанно, как во время игры в мяч.

Так что я еще не спал, когда вернулась Хельга в сопровождении Диавары. Она возбужденно рассказывала, с каким аппетитом — я ей пока еще не завидовал — она ужинала: три блюда и хорошее вино. Она была единственной женщиной за столом, по праву сидела рядом с комендантом и единственная пила вино-почему она не должна была пить вино?.. И она сама, окончательно осмелев, вежливо поблагодарила хозяина дома…

— Вы заметили вчера среди играющих в мяч хотя бы одного африканца? — спросил меня комендант на следующее утро.

— Нет.

— Я тоже не заметил. Но скоро здесь все изменится. Эти люди — последние оставшиеся здесь французские служащие «Оффис дю Нижер»; они приезжают каждую субботу в Нионо. Да, они держатся вместе и общаются лишь между собой. С нами у них нет никакого контакта, да и прежде они не хотели иметь с африканцами ничего общего. Вот вам, если хотите, пример того, что мы называем колониалистским образом мыслен. Эти французы его сохранили. Со временем мы надеемся от них избавиться, как только сможем заменить их своими людьми.

— Почему же они остались здесь?

— Об этом я и хотел вам сказать. Потому что они нигде в мире, в том числе и во Франции, не найдут уже такой интересной и хорошо оплачиваемой работы, как в Управлении госхозом.

— Вы не думаете, что некоторые из них смогли бы стать друзьями вашего народа и искренне хотят вам помогать? Я знаю французов, которые честно сотрудничали с африканцами.

— Это мы знаем и внимательно следим за этим. Но с техническим персоналом Управления, оставшимся от времени колониализма, дело обстоит несколько иначе. Они надменны и упрямы. Если бы они захотели стать нашими друзьями, то не сторонились бы нас сегодня. Тут мы ни в чем не ошибаемся. Между прочим, здесь размещены также советские летчики, которые опыляют наши хлопковые поля на АН-2. Посмотрите-ка на них! Вы всегда найдете их в обществе африканцев. К сожалению, я не могу вас с ними познакомить, потому что в настоящее время они летают на пассажирской линии Бамако — Сикасо.

— Большое спасибо, месье комендант, в этом нет необходимости. Мы с ними встречались как раз на этой линии.

Утро было таким, как и всегда в Африке, — ликующим и восторженным. По саду коменданта прохаживался, словно на ходулях, молодой страус, который терпеливо давал погладить себя по серым перьям. Только в виде исключения, потому что он болен, заметил комендант.

Между тем с желудком у меня стало лучше. Путешествие можно было продолжать.

Принцы и священные звери

Едем, едем в юго-восточном, восточном и северо-восточном направлении. С каждым поворотом колес все дальше в глубь Африки. Красной нитью связывает местечки друг с другом колея кораллового цвета. Отмечаем и вновь забываем такие названия, как Дуна, Бла, Янгасо, Уакоро. Мужчины с мотыгами на плечах, женщины с грузом на головах внезапно появляются на краю дороги и вновь исчезают. В памяти надолго сохраняются широко раскрытые глаза детей, пристально смотрящих нам вслед. Кажемся ли мы для них каким-то чудом? А разве это не чудо — быстрые, вздымающие пыль колеса?.. Как колея соединяет деревни, так и мы схватываем картины и события, нанизываем их, подобно разноцветным камням, на нашу нить — чудное ожерелье, которое хотим привезти домой из своего путешествия.

В Дуне пересекаем реку Бани. У воды, где природа выглядит свежей и зеленой, как на палитре, шоссе переходит в красную, посыпанную гравием дорожку парка. Очаровательная картина «африканских садов» наполняла нашу душу до тех пор, пока вновь не потянулись по обе стороны дороги сухая, как солома, трава вперемежку с твердыми, словно камень, холмиками термитников, напоминающими готические постройки, деревья с длинными коричневато-черными стручками, убранные поля проса, скопления круглых хижин, голые кустики — откуда они здесь? — которые салютовали нам, стоя по-военному навытяжку, как будто бы хотели высмеять бравую форму приветствия, и баобабы, по-королевски величественные, с плодами, похожими на пасхальные яйца. И опять трава, желтая трава, шуршащая коричневая трава.

В городе Сан останавливаемся на отдых.

Это возврат в африканское прошлое, что особенно заметно тем, кто побывал в Нионо. Город не маленький: 17 тысяч жителей. Французская фирма в Сане, которая очищает хлопок и прессует его в кипы, заставляет молодых африканцев танцевать за перегородкой на хлопке, чтобы потом можно было легко связать его. Шесть мужчин работают вплотную, плечом к плечу за мизерную плату. Они поют, притопывая ногами, потеют в облаках хлопковой пыли и смеются. А Диавара бегает по грязной конторе фабрики взад и вперед и почти восторженно, но в то же время и грозно доказывает, что в Нионо такая же точно работа давно производится машинами.

— Там никого не унижают, братья, там ни один французский предприниматель не может больше нажинаться на эксплуатации черных рабов!

Солнце и пыль нависли над старым Саном, плоскими глиняными домами и глиняной мечетью, неожиданно внушительного размера, сооруженной прилежно и с большим мастерством, с висюльками по фасаду и крыше, напоминающими сталактиты, и колоннадой. Диавара, все еще полный революционного задора, благоговейно укачивает на колодец, вырытый рядом с мечетью. В нем обитает священная змея, которую можно видеть только раз в году. Но — при этом его взгляд испытующе устремляется на меня — ни один фульбе не увидит ее никогда. Это очень древний миф, в котором никто не сомневается и который никто не критикует; меньше всего собираемся это делать мы. Фульбе — народ таинственного происхождения, скотоводы и торговцы; народ, заселяющий весь Западный Судан до озера Чад, умный, трудолюбивый, во многом поднявшийся на более высокую ступень развития и пользующийся авторитетом среди оседлых племен. Но даже фульбе лишены возможности когда-либо увидеть священную змею Сана.

Первый визит в городе, когда мы уже осмотрелись и поняли, что меньше всего хотели бы провести здесь ночь, мы обычно наносим коменданту округа. Правительственные здания в Африке имеют в основном довольно значительные размеры; в Сане комендатура расположена в конце аллеи, безвкусный маленький Версаль, который был виден уже за километр тому, кто хотел бы его отыскать.

Алфавит и таблица умножения в Бандиагаре

В Бандиагаре мы находим лишь центр поблекшей колониальной бюрократии, полный африканской деловитости и демократии, а коменданта — среди пестрой толпы сотрудников за длинным столом для заседаний. Он вежливо просит нас посидеть несколько минут в приемной и оставляет дверь открытой. В кабинете идет беседа по-французски. Дискутируют о плачевном состоянии шоссе в округе.

Как этого требует обычай гостеприимства, комендант приглашает нас зайти к нему домой и разделить обед с ним и его родными. Мы не ослышались: с ним и его родными. В первый раз с нами за столом сидит молодая женщина, следит за четырехлетним сынишкой, принимает участие, хотя и сдержанно, в разговоре, тихо смеется над веселыми охотничьими историями Диавары.

— Крокодилов вы найдете в нашей речушке больше чем достаточно, — бросает она, — но на них не охотятся, они священные.

— Священными их считают догоны, которые живут недалеко отсюда, в горах, — добавляет хозяин.

Учительница

Нас интересует его жена. Единственная жена своего мужа, мать двоих детей, учительница истории и арифметики. «В каждой деревне живут вместе различные семьи и различные расы», — написала она на доске, когда мы посетили ее школу во время послеобеденной прогулки. Она стояла на возвышении, поднимаясь над шепчущим классом; ее глаза за стеклышками очков казались строже, чем это было на самом деле. Около доски висел текст Конституции Мали с тезисом о равноправии полов.

Что мы еще здесь видим?

— Вам повезло, месье, мадам, — говорит Диавара, — ах, как повезло.

Он тащит нас к руинам из глиняных кирпичей, в тени которых лениво развалился мужчина; очевидно, он хотел остаться один, наедине с самим собой и со временем. Это потомок аль-Хадж Омара. Он молча поднимается, протягивает нам руку. Красивый, высокий мужчина, лишь немного рыхловатый и тучный. Дворец, перед которым он сидел, был резиденцией его предков, поясняет Диавара. Фасад сохранился; его вполне еще можно сфотографировать. Однако потомок пророка находит — говорит он на языке, понятном только Диаваре, — что две тачки, прислоненные к стене, испортят снимок. Об этом не спорят. Поэтому я хочу тотчас же их убрать. Но этим я потряс бы основы мира. Ни гость, ни Диавара, ни, конечно, человек высокого происхождения не должны были утруждать себя: для этой цели подзывают какого-то горожанина. И вот этот человек, польщенный окликом аристократа, отдает двум бедно одетым юношам категорический приказ откатить в сторону тачки.

Когда после этого события Диавара сообщил нам, что он теперь представит нас настоящему сыну короля, племяннику пророка аль-Хадж Омара, я приготовился ко всему. Я представлял себе необычайно экзотическую фигуру, неразговорчивого, чванливого человека, окруженного невероятной пышностью и молчаливыми слугами.

Но сухопарый семидесятипятилетний господин, к которому мы пришли, сидит прямо, в европейском шезлонге, окруженный потрескавшимися стенами своего глиняного дома, в кругу играющих детей, с любопытством и хитрецой подмигивая нам сквозь сильные стекла очков. Правое стекло разбито. Принц велит принести стулья, приглашает нас сесть, превращается в великолепного рассказчика. С особенным интересом мы узнаем его историю. Я проникаюсь к нему доверием, как проникаются доверием к чужим дедушкам. Его отец Агибу, брат аль-Хадж Омара, был королем Масины, земледельческой страны на Верхнем Нигере. На трон его возвели французы в трудный для них начальный период оккупации. Принц Моктар Агибу Таль знал все эти события совершенно точно, хотя с тех пор прошло уже столько времени, сколько он насчитывает себе лет. Тогда, вспоминает он, один французский полковник колониальных войск вручил отцу письмо.

Его отец был царь Масины — Агибу

«Агибу, облеченный полномочиями, которые мне даны французским правительством, я назначил тебя королем Масины и посадил тебя в Бандиагаре, твоей столице… Этим я хочу доказать черному миру, что французы не выступают против ни одного властителя, какой бы расы, происхождения или вероисповедания он ни был, и что они даже готовы быть друзьями и помощниками тех, кто идет к ним с открытым сердцем…»

Десять лет спустя, когда колонизаторы упрочили свое положение в Мали и король Агибу стал для них неудобен и ненужен, его «друзья» и «помощники» объявили о лишении его трона. В 1908 году королевский дворец, тот самый, от стен которого только что были удалены две тачки, по приказу французского коменданта был разрушен, а принц Моктар Агибу Таль, сын и наследник короля, начал свою карьеру в качестве почтового служащего.

Принц рассказал нам, сколько времени он служил на телеграфе: «Сорок два года, два месяца и два дня», — считает он на своих тонких пальцах. Теперь работать не стыдно даже принцу, и к тому же телеграф — это не свинцовый рудник в тропиках. Интересно, что в колонии Судан высшее образование не было доступно даже для принцев и особенно для тех из них — наследников старых традиций, гордящихся своим великим доколониальным прошлым, — которые казались заморским хозяевам в высшей степени опасными.

Месье Таль позже участвовал в основании партии Суданский союз, а один из его сыновей заседает сегодня в качестве депутата в Национальном собрании Мали. Сам месье Таль слишком стар и не может уже расстаться с этим домом, со своими женами и любимыми внуками; но в то же время он еще не такой глубокий старик, чтобы не заметить всего происходящего на Нигере и Бани. Полный величия, говорит он о том, что все производимое сегодня в Мали — рис, просо и прекрасный скот на лугах — идет наконец на благо народа, а не умножает богатства чужеземцев. С этими словами, которые мы уже часто слышали от крестьян, ремесленников, рыбаков и министров, принц отпускает нас.

Стадо зебу

Нельзя ли здесь, в Бандиагаре, увидеть священных крокодилов? Едва я выразил это желание, едва Диавара вслед за мной задал этот вопрос, как взрослые, а еще в большей степени дети вызвались немедленно организовать нам такую встречу.

— И они действительно священные? — спрашиваю я уже на ходу.

— Так считают догоны, — отвечает Диавара; более ему ничего не известно.

— Они действительно священные и поэтому не едят ни мужчин, ни женщин, — охотно сообщает нам один из наших спутников.

— А также детей, — добавляет один мальчик из густой толпы ребят, окруживших нас.

Под плотиной, где вода пока только пробивает себе дорогу в разветвленном русле, приходится лезть вниз по склону обрыва. И что же? Ни одного священного животного вокруг — ни на суше, ни в слабо текущем протоке, ни в лужице. Говорят, что один-то там должен быть наверняка, то есть, возможно, он сидит «в своей норе». Детские пальцы показывают на пещеру в глинистом берегу. Итак, я подхожу, сажусь на корточки перед отверстием и… ничего, кроме кромешной тьмы в глубине.

— Нашли его? Видите его? Он дома? — шумят вокруг меня голоса.

Я до боли таращу глаза.

— Он не может видеть священного крокодила, — кричит один мальчик.

Это уже почти приговор. Должен ли я, как фульбе, стоять перед этими детьми? Наконец я вижу плывущий по воде серый кусок дерева, кривой предмет с двумя горбами, и от страха мне становится жарко: глаза крокодила. Это они… тут мы всматриваемся оба… Глаза приближаются? Знает ли животное, что оно священно? Наверняка нет, думаю я и все больше убеждаюсь в этом. Уже достаточно долго я был героем. Быстро взлетаю на склон обрыва, легко и упруго; как победитель стою среди толпы ликующих детей.

Диавара доволен. Он шумит, как мальчишка, и не дает никому покоя; в нем, кажется, пробуждается нечто похожее на охотничью страсть. «Крокодил, о…» Мы по меньшей мере должны рассмотреть чудовище, считает он, если оно выйдет ненадолго на берег после захода солнца. Не теряя времени, Диавара выясняет, где выше по течению можно найти удобное место для ночной встречи с крокодилом.

— Одно совершенно ясно, — успокаивает он нас, — что этот вид крокодилов питается лишь рыбой. Впрочем, он может полакомиться и собакой, если она настолько глупа, что шатается у самой воды.

Вооружившись карманным фонарем, мы идем вдоль дикого берега, пока Диавара знаками не дает нам понять, что мы должны остановиться.

— Внимание, — шепчет он, включает сильную лампу, и на воде, в нескольких шагах от нас, сверкают два красных, как рубин, глаза, горящие угли, которые то погружаются в воду, то вновь всплывают.

Луч света взбудоражил тихую реку. Она плещется то здесь, то там, возле наших ног и по ту сторону у береговых кустов. Неожиданно тихий шум воды переходит в страшный грохот от мощных ударов панцирных хвостов. Повсюду теперь на поверхности воды отражаются страшные красные глаза. Быстро плывут эти искры вниз по реке. Куда?

— Выйдут ли они на берег? — хочет знать Хельга.

— Конечно, — говорит Диавара, — сейчас их час, мадам.

— Мы действительно их подождем? — спрашивает она.

— Быстро гасите лампы! — отвечает Диавара.

Тотчас же стало тихо внизу на черной реке.

Лук среди камней

Там, где догоны сеют просо, в скалистых горах к востоку от Бандиагары, земля дороже, чем драгоценная вода. Машина взбирается в гору по тропинке, которая не шире следа от ее колес, по гладкому черному скалистому грунту, острым осколкам камней, гальке и лестницам. По дороге мы обнаружили обезьян, занимающихся физкультурой на отшлифованных ветром скалах. Их нисколько не заинтересовала наша громыхающая и задыхающаяся машина. Обезьяны спокойно продолжали свой разговор о событиях прошедшего дня, удобно устроившись над речушкой, спешащей мимо нас к долине. Она как две капли воды была похожа на ту, что несла свои воды и священных крокодилов к Бандиагаре. Действительно, говорит уроженец Бандиагары, который! сопровождает нас в горы, крокодилы для догонов неприкосновенны и священны. Но не настолько священны, чтобы они их не убивали из-за дорогостоящей кожи. Поэтому крокодилы в горах редки и приходится удивляться, что они еще не вымерли.

Зебу пасутся между скалами и галькой; невероятно, как они находят здесь достаточно корма. Реже становятся кусты и деревья. Мы встречаем всадников, которые почтительно здороваются с нами. Слишком почтительно, как мне кажется, и я не знаю, какого рода их приветливость. У меня возникает вопрос, не принимают ли нас догони за «начальство»? Год-два тому назад, отвечает нам мужчина из Банд-нагары, мы не увидели бы здесь — в этом он совершенно уверен — ни одного крестьянина, особенно если машина была бы битком набита французским «начальством». Они бы попрятались в пещеры, а пещеры в стране догонов так же часты, как камни. Им было известно, что французы прежде всего осчастливливают своим посещением тогда, когда хотят взыскать налог и отобрать крупный рогатый скот, овец, молоко, просо и овощи.

Теперь догоны намного дружелюбней, чем это было раньше. Как тяжела их жизнь! Земля переносится в корзинах, чтобы заложить крошечное поле проса или приготовить постель для деревца. Все посевы и посадки защищаются от ливней каменными валами. Догоны бедны, продолжает мужчина, это правда, беднее, чем другие крестьяне Мали. В то же время, добавляет он, они прилежнее и суровее. Они крепче связаны с обычаями страны, чем крестьяне саванны. Они всегда были приверженцами старины, смело и не без хитрости защищали свою самостоятельность. Поэтому-то они и остались среди скал, в отрезанной от мира, негостеприимной каменной стране; на земле, которая тверда, как их черепа, — такими представляет нам мужчина из Бандиагары крестьян-догонов. Рассказывал ли я уже об усадьбах-крепостях у сенуфо? Тогда я еще не видел ни одной деревни догонов. Они созданы самой природой скалистых гор, и отсюда иллюзия слияния с ландшафтом становится особенно полной. Наша земля не столь велика, чтобы не повторять сюжета своих картин в самых неожиданных местах: эти деревни напоминают отреченные от мира, замкнутые горные поселки крестьян Калабрии или внутренней Сицилии, а также горные деревни на Балканах. Дома сооружены из гальки и оштукатурены глиной; четырехгранные амбары для проса превращаются на наших глазах в сторожевые башни, а свободно нагроможденные повсюду каменные валы усиливают впечатление подготовки к отражению атаки.

Однако в центре деревни Сангха солнце освещает нечто иное, более ласковое: там на выровненной площадке посажена группа молодых деревьев, каждое из которых защищено от скотины плетнем. Кто сажает дерево, тот верит в будущее. Там будет построена новая школа, а на стене гостиницы висит пожелтевший плакат, призывающий молодежь стать «хозяевами сельскохозяйственного сектора»: «Этим вы поможете стране достичь экономической независимости».

Сангха между скал.

Вода ценится так же дорого, как и земля

Но где же крестьяне? Ушли ли они в пещеры, узнав о прибытии иностранцев? Отрицательное покачивание головой было ответом на мой вопрос: способные трудиться в это время работают на полях, которые разбросаны на большой территории. Посещения иностранцев для до-гонов теперь уже не новость. В Сангху приезжают, чтобы посмотреть знаменитые танцы в масках. Они еще сохранились здесь, уцелев между скал, как и другие обычаи старины. Здесь бытует искусство резьбы по дереву культового происхождения. Это искусные маски, фигурки из дерева, богатый резной орнамент, деревянные женские бюсты, которые ставят у дверей амбаров для проса как символ плодородия. Уцелел среди скал обычай окрашивать белой известью каменные рамы дверей в жилищах с тем, чтобы преградить вход духам.

В деревне догонов

Побеленные глиняные изваяния торчат то там, то здесь, у дорог, между дворами. На их верхушках висит иногда пучок соломы или опахало. Диавара дипломатично предостерегает нас от того, чтобы фотографировать эти достопримечательности. Человек из Бандиагары — не дипломат. Он совершенно открыто говорит о фетишизме, которому догоны сохраняют в глубине души верность, если даже деревня и имеет свою мечеть. Ислам, поясняет он, считают здесь не больше, чем налетом на вере предков. Если Христос, как мы знаем от Карло Леви, дошел лишь до Эболи, то Мухаммед дошел только до Бандиагары. На опасных обрывах скал мы обнаружили белые известковые полосы, которые служат не предупреждением для детей, а заклинают духов. Более тридцати лет живет в деревне один американский миссионер-сектант, не обратив в христианскую веру ни единой души. Но с ним поддерживают добрососедские отношения — к старику привыкли.

Мы так же, как и другие иностранцы, хотели бы увидеть танцы масок. Танцоров пришлось приглашать издалека. Все они на уборке лука. Только теперь мы понимаем, почему стало щекотать у нас в носу, как только мы вошли в деревню: сладковатый резкий запах лука висит в воздухе, а гнетущая жара — это как раз то, что нужно, чтобы сохранить и даже усилить этот поток ароматно-органической жизни.

Мы терпеливо ждем танцоров и их маски.

Танец, который исполняется во тьме ночи и, возможно, у пылающего среди скал костра, был продемонстрирован нам при блеске яркого, палящего полуденного солнца… Дневной свет заставлял вспыхивать окрашенные в красный цвет набедренные повязки и играл на белых ракушках каури, которыми обычно украшаются маски. Под ритм маленьких тамтамов, отбиваемый кривыми палочками, четыре догона ходили по кругу, один за другим. Танец африканских горцев выражал силу традиции и упрямую приверженность древним священным обычаям. Тяжко приходилось танцорам в масках из кожи и дерева, которые почти полностью закрывают лицо и затрудняют дыхание. Их дополняют высокие деревянные сооружения, возвышающиеся над головой. Богатая красками, создающая настроение картина; но вместо того чтобы быть охваченным ее чарами, я видел лишь пот, струящийся из-под масок. Танцор с деревянным сооружением на голове изображает «человечество», с бычьими рогами — «богатство», с качающейся доской — «старость», а женщина с высоким бюстом — «плодородие». Но вместо женщины танцует молодой парень. Все другие танцоры также мужчины.

Барабанщик народа догонов

Мы оглядываемся еще раз вокруг, прежде чем отправиться в путь. Останавливаемся на мосту и смотрим на берег реки, покрытый ярко-зелеными полями лука, перегибаемся через перила и втягиваем в себя едкий запах. На воде женщины толкут чеснок и лук; среди них работает один-единственный мужчина, который поет, создавая тем самым определенный ритм в работе: айя, айя, айя… Мимо этой группы, поглощенной работой, танцем и песнями, бежит пенясь речушка, и в тихих бухтах меж скал цветут кувшинки.

Интермеццо в Мопти

Солнце палило нещадно, когда мы прибыли в Мопти, город на лагунах, и тотчас же отправились к резиденции губернатора. Губернатора не было. Что делать в таком случае? Встречать, угощать и искать квартиру — это, как считает Диавара, сугубо личное дело губернатора, так что наша привычная и ставшая уже удивительно удобной схема путешествия нарушилась. Можно было лишь злорадно посмеяться над самим собой.

Мы нашли дорогу к городской гостинице, но напрасно — там ничего нельзя было получить съедобного, потому что мы не были прописаны. Диавара волновался, ругался с каким-то юношей и дошел до предела своего гнева, когда вошла хозяйка. Он прочитал этой толстой женщине лекцию о смысле и цели государственных гостиниц, связав все это с политическим учением о государстве. Хотя его слова были правильны и я, терзаемый голодом, всецело стоял на стороне друга, но в то же время я не мог не признать и правоту хозяйки.

Стоило посмотреть, как она, эта оскорбленная великанша, упершись кулаками в тугие бедра, давала отпор разгоряченному мужчине! Слова сыпались, как из рога изобилия; казалось, женщина разрушала складывавшееся тысячелетиями свое подчиненное мужчине положение, разрушала, получив официальный пост в своем государстве. Это радовало сердце, хотя у нас и урчало в животах.

Толстуха тяжело вздохнула, когда аргументы Диавары стали более разумными (хотя о каких аргументах, собственно, могла идти речь?). Удивительно, но последнее слово осталось за женщиной.

На улице волнение Диавары утихло.

— Женщина не поняла, что ее гостиница существует здесь для гостей, — сердился он, — что она должна использовать любую возможность, если хочет работать с прибылью! Она чересчур инертна, совершенно несовременный человек.

Я не находил ее такой уж несовременной.

— Да, вы правы, месье Диавара, — успокоил я его.

Ничего не помогло, мы должны были продолжать поиски. Наступил уже третий час пополудни. Перед величественной праздничной мечетью мы увидели длинные ряды мужчин: сегодня была пятница, день великой молитвы мусульман. Они кланялись Аллаху, загородив всю улицу, которая напоминала колышущееся поле. Мы должны были ехать окольной дорогой, чтобы не беспокоить молящихся мужчин. Дорога эта привела нас к «Мали-бару».

— Обязывающее название, — наморщив лоб, сказал Диавара.

Столы были покрыты клеенкой с цветочками. Диавара сел в используемое не по назначению автобусное кресло, которое извергло облако пыли, как только он в него погрузился. Рядом со стойкой я заметил поблекшую олеографию. Вермер Дельфтский — «Девушка, читающая письмо». Никто, конечно, не помнит, как она очутилась здесь, рядом с рекламами спарк-соды и кока-колы, а также семейными фотографиями владельцев.

Хозяйка не могла знать, что Диавара прекрасно владеет языком фульбе, еще меньше она предполагала, что он тайно передаст нам ее монолог:

— Ах, у нас сегодня в гостях красноухие. Надеюсь, они принесут счастье. Посмотрите-ка, красноухие уже здесь, в нашем ресторане. Они пришли с таким длинным негром…

Из кухни выскочил повар, чтобы узнать, что хотели бы заказать иностранцы. Мы быстро выбрали жареный картофель с мясом. Нам назвали цену, оказавшуюся довольно низкой. Пока мы ждали, появился новый гость. Это был учитель, и наше удивление не имело границ, когда мы узнали, что он двоюродный брат Диавары; вошли также и другие, уже незнакомые люди, которые увидели автомобиль и захотели посмотреть, кто заехал в «Мали-бар».

О еде мне даже не хочется говорить. Когда дело дошло до расчета, хозяйка потребовала вдвое больше, чем было договорено. Диавара опять страшно вскипел и опять безуспешно. Все дело было во мне — аргументация женщины-фульбе была так логична. Если бы мы съели, сказала она, только мясо или только картофель, осталась бы старая цена. Но мы съели и то и другое — разве не правильно, что цена при этом удвоилась? Я дружески положил свою руку на руку Диавары — он был тысячу раз прав, но разве не должны красноухие оставить хоть немного счастья в «Мали-баре»? Диавара с презрением потряс головой.

— Фульбе, — сказал он. — И они называют свой кабак к тому же еще «Мали-бар»! Позор, вот что это такое, месье.

Взяв вчера курс на Мопти, мы ехали по прямому асфальтированному шоссе, словно по плотине. Справа и слева от нас простиралась бескрайняя равнина между Нигером и Бани, лежащая от одного до двух метров ниже нашего шоссе. Это область постоянных затоплений, и даже сейчас, хотя теперь воды и нет, можно вообразить, что здесь делается, когда обе реки выходят из берегов; ведь площадь равнины составляет 17 тысяч квадратных километров. Это сама по себе внушительная цифра. Более половины площади Нидерландов и в 30 раз больше поверхности Боденского озера; трудно себе представить, сколько сюда входит воды. Равнину заливает каждый год с июля по декабрь. Деревни, которые мы видим на холме, превращаются в островки, и город связывает с материком лишь это шоссе. Мопти в это время становится городом на острове, опоясанным дамбой. Это — центр рыболовства Мали. На заливаемой территории сеют рис. Riz flott ant, плавающий рис, урожай которого собирают в ноябре, когда уровень воды падает на 20 сантиметров.

На крыше Большой мечети в Мопти

Мопти втиснулся между рекой Бани и цепью лагун; для застройки остается мало места. Тем сложнее строительство: как необыкновенное чудо возвышается мечеть из глины над чистой поверхностью лагун; у ее подножия — дома горожан. Мопти словно показывает образцы глиняной архитектуры. Нигде не встречали мы такого сочетания богатства и привлекательности, какое имеют фасады городских домов, таких изящных галерей, воздвигнутых вокруг садов на крышах. Ни одна дорога не приводила нас до сих пор в такой чистый и разностильный городок. Множество рынков, очарование лагун делают картину еще более красочной. Восторженные путешественники из Европы назвали этот город малийской Венецией. Жителей Мопти, которые и понятия не имеют о Венеции, это мало трогает.

С юга дует резкий ветер, он поднимает на Бани зеленоватые волны и украшает их белой короной. На воде качаются узенькие рыбачьи лодки, которые приводят в движение толчками длинных шестов. Когда мы бродили по рынку и проходили мимо гавани, ветер приносил с собой сильный запах рыбы и легкий, как пыль, мельчайший песок. Перед нами — нескончаемая цепь фантастических фигур и красок, пастельно-нежных от пыли. Это базар. Он представляет собой картину из «Тысячи и одной ночи», приправленную запахом рыбы и песком: песок в носу, в глазах, во рту и на шее.

Мопти — центр рыбной торговли

Теперь, в начале февраля, все время говоришь еще о зиме, а здесь все перепуталось: солнце печет жарко, а ветер холодный. Многие мужчины носят бубу из овечьей шерсти или шерстяные одеяла, окутывающие голову и плечи. Часто мы встречаем женщин-фульбе, торговок, в ушах которых висят массивные золотые украшения. Приходится удивляться, как могут столь нежные уши носить такой груз? Но этого бывает недостаточно: сквозь ноздри продето маленькое золотое кольцо, а рот окаймлен синей татуировкой, вытравленной путем длительной и болезненной процедуры. Глаза девушек смотрят на иностранцев кротко и в то же время с любопытством.

Диавара сопровождает нас в этом путешествии по рынку. Он любит людскую сутолоку, рынки — его стихия.

— Здесь центр не только торговли, но и ремесла, — объясняет он и показывает, как из листьев веерообразной пальмы плетут циновки и корзины и тут же продают их; как из волокнистого растения, которое называют «да», вьют канаты и веревки для рыболовных сетей; как коптят, вялят и жарят на огне рыбу, а затем взвешивают, складывают и упаковывают ее для экспорта в Гану и Берег Слоновой Кости. — Рыба Нигера известна в африканском мире, а рыбаки-бозо вовсе не бедные люди, месье, многие имеют в своих лодках-домах ящики, полные золота, они богачи…

— А торговцы бедны?

— Еще богаче. Торговцы и перекупщики. Они имеют грузовики, настоящие автопарки. Но многие просто копят деньги. А деньги должны находиться в обороте, быть постоянно в обиходе.

— Разве они не кладут их в банк?

— В банк — нет. Тут часто действует недоверие, сохранившееся от старых времен. Должны ли они класть свои деньги во Французский банк? Охотнее они закопают их где-нибудь за домом.

Стоило Диаваре сделать лишь три шага, как он останавливается, оглядывается вокруг, наслаждаясь скоплением людей.

— Эй, старик, — зовет он, — а я думал, ты уже под землей.

Диавара представляет нам старого знакомого и друга. Как радуются все вокруг!

Это не Диавара ли, старый плут?

После такого предварительного обмена любезностями следует обстоятельная церемония приветствия. Мы едва продвигаемся вперед.

Неожиданно к нам подходит губернатор — Мамаду Майга. Он искал нас на рынке. Впервые мы встретились с ним вчера вечером: долго ели и болтали. Все стараются освободить место губернатору, и каждый стремится подойти к нему поближе. Многим он дружески протягивает руку — ведь первым среди равных чувствует себя не только президент, — а для Хельги галантно, как рыцарь, выбирает самую красивую и яркую женщину-фульбе, самую нежную девушку, чтобы она могла ее сфотографировать. Как-то в судостроительных мастерских один старый мастер сердито отказался фотографироваться. Губернатор объяснил нам почему. В годы борьбы партия Суданский союз выдвинула лозунг, согласно которому никто не должен позволять европейцам фотографировать себя.

Ведь французские солдаты или чиновники колониальной администрации, намеренно подчеркивая нищету народа, пытались доказать всему миру, что малийцы никогда не смогут самостоятельно управлять своей страной. «Поэтому этот человек поступил правильно, заявив протест». Но затем, повернувшись к рабочему, губернатор сказал: «Ты должен научиться различать, брат, что было необходимо вчера и что уже не нужно сегодня». Он говорил убедительно, добродушно посмеиваясь над мастером. Мали — это прекрасный пример того, как сегодня уже стало возможным то, что вчера еще казалось недопустимым.

У причала на реке Бани пришвартовался белый пароход «Мали». Вечером мы туда переселимся.

Это наши последние часы на узкой полосе земли между рекой и лагунами… Диавара пришел с сообщением: вечером мы будем обедать в гостинице.

— У толстой мадам? — спросил я.

Он кивнул, именно у нее, у той, которую он учил вчера днем. Она непременно постарается показать себя в лучшем свете. У нее есть к тому все основания.

Диавара тоже показал себя с лучшей стороны и также не без оснований. Мы едим, пьем и беседуем с действительно совершенно изменившейся хозяйкой, теперь уже госпожой над поваром, кельнером, рассыльным, горничной и вообще над кем пожелает. Сидим, пока какой-то торговец не нарушает нашу идиллию. Уверенным натренированным жестом он расстилает перед нами одеяло из овечьей шерсти, кричит победно свое «пять тысяч, месье, мадам» и так гордо показывает на белый с черным узором и красными полосами кусок, как будто сам его создал.

— Осторожно, — шепчет Диавара, — пять тысяч — это бессовестно дорого. А вообще-то вы хотите его купить?

Да, мы хотим. Ведь наше пестрое бумажное чудо осталось в чемодане в Бамако; никогда бы мы не подумали, что холодный ветер навеет тоску по шерстяному одеялу.

— Итак, брат, — говорит Диавара, — назови-ка нам твою настоящую цену.

— Пять тысяч, — упорно твердит торговец. — У меня всегда правильная цена.

— Тогда ты мошенник, — отвечает Диавара приветливо. — Ты не должен думать, будто мы не знаем, сколько ты имеешь право запрашивать.

— Что ты вмешиваешься? — восклицает продавец злобно. — Я имею дело с европейцами, а не с тобой!

— Тысяча пятьсот, — предлагает ему Диавара с поразительным спокойствием.

— Будешь ты, наконец, держать язык за зубами? Дашь ты мне спокойно делать свое дело?

Нет, он не бросается на Диавару, он берет себя в руки и подходит ко мне с таким любезным выражением лица, на какое только способен. Сколько я дам за эту прекрасную вещь?..

— Не более того, что предложил сейчас мой друг.

Тут происходит нечто неожиданное. Мужчина молча складывает одеяло, передает его мне в руки, забирает свои тысячу пятьсот и удаляется, даже не взглянув на Диавару.

А Диавара задумчиво смотрит ему вслед. Его широкие губы сжимают остатки желтого ореха кола, который он только что жевал. Волевой рот, упрямый, сильный и трудный характер.

— Нужно знать, — говорит он, — что для европейца и африканца существуют разные цены. В данном случае вы купили по африканской цене. Мы, африканцы, до ужаса медленно идем вперед. Конечно, это различие в ценах осталось от прошлого, как и многое другое, и только поэтому можно оправдать подобную торговлю.

Поездка по Нигеру

На Нигере

Четыре дня и ночи мы будем скользить по воде, прилаживаясь к распорядку дня, принятому на судне, в тиши величественной природы, в тиши, нарушаемой лишь нашими голосами да криками птиц, когда вспугнутые волнами они вылетают из камыша. Мы будем плыть по «реке рек», третьей по величине реке Африки, длинной, овеянной тайной и непонятной. Больших жертв стоило вырвать у Нигера его тайны, понять происхождение его странной излучины на южной окраине Сахары, проследить его путь вплоть до самой пустыни.

Долгое время мир верил в существование двух рек, одна текла неизвестно откуда, с запада на восток, другая — откуда-то с севера и уходила в саванну и леса Нигерии. Первоначально Нигер вообще считали истоком Нила. Исследование Африки породило героев, героев трагической судьбы, как это теперь стало известно. Знали ли эти исследователи, что своим мужеством и своей упорной работой ради науки они невольно проложили путь колониальной экспансии? Поэтому труд, которому они посвятили всю свою жизнь, нельзя назвать полностью счастливым, ибо в окончательном итоге он привел людей к рабству.

Судя по холодным ночам на воде, по утренней прохладе, заставляющей нас дрожать, наступила зима. Здесь это сразу становится заметным: ведь уже при температуре десять градусов выше нуля человек может ужасно мерзнуть. Однако днем мы лежим растянувшись в шезлонгах под жаркими лучами солнца, наслаждаясь картинами на берегу, проплывающими мимо нас, словно кадры из цветного фильма. Начинаешь дремать, и перед тобой возникают сцены из другого фильма, созданного по впечатлениям последних недель.

Наше путешествие приближалось к концу, осталось всего лишь 804 километра водного пути вниз по Нигеру через Тимбукту к Гао, старой столице сонгайских королей. Затем — обратно в Тимбукту и самолетом — на родину.

Наш теплоход называется «Мали», мы же прозвали его «Ноевым ковчегом». «Сделай себе ковчег из елового дерева», — говорится в Библии. Наш ковчег был сделан не из еловых досок, а из внушающей уважение стали. И все-таки он чем-то напоминал ковчег, например своей мелкой осадкой. Этот неуклюжий белый дом на воде был все же уютен, во всяком случае для нас, которые имели в нем каюту. Латунная доска рядом с рубкой указывала на год и место постройки —1951, Рюпельмонд, Бельгия.

С нами вместе на борт прибыло немного товара. Тащились в Сахару пакеты рыжеватой кристаллической соли из Тауденни, корзины, полные стручковых плодов и зеленого горошка, глиняные горшки, кувшины, кастрюли, связки матов. Совсем немного. Да еще несколько овец. Однако я боялся, что они не переживут путешествия и превратятся в провиант, в дополнение к содержимому корзин. «Если бы Нигер стал судоходным, это способствовало бы активной экономической жизни и благосостоянию отдельных областей Мали», — так говорил о возможностях этой реки Модибо Кейта. Но пока на этом самом естественном торговом пути страны совсем не видно активной экономической жизни: ведь Нигер все еще находится в почти первобытном состоянии. Многочисленные острова и мели делают его несудоходным большую часть года. Поэтому в Рюпельмонде и строились ковчеги с мелкой осадкой, подобные нашему «Мали». Поэтому и идет он последний раз перед сезоном дождей, да только от Мопти, где Нигер принимает воды Бани.

Кто хочет попасть на верхнюю палубу, должен сначала миновать нижнюю. Там путешественники живут не в каютах, а повсюду и вообще-то нигде; сидят или лежат, прислонившись к ящикам или железным подпоркам, между мешками, тюками, корзинами, глиняными кувшинами, калебасами, ведрами, мисками и бидонами. Это тоже Ноев ковчег. Во всяком случае на нем могло бы быть так же пестро и так же тесно. Бородатые старики, похожие на прародителя Ноя, мускулистые мужчины, напоминающие его сыновей, молодые молчаливые матери — их жены, укутанные в цветные платки, окруженные домашним скарбом, склонившиеся над грудными младенцами. Вещи, для которых невозможно было найти места на полу (две бутылки из-под коньяка марки «Мартель», наполненные маслом, женское платье, окровавленная баранья нога, верблюжье седло), подвешены на трубы, проложенные под потолком.

На нижней палубе — Африка. Здесь все напоминает базар, деревенскую площадь, хижину, где собираются полные достоинства члены большой африканской семьи. Здесь все тесно прижаты друг к другу, билет стоит недорого, а пищу готовят сами на корме в железных горшках. Это рис или просо, баранина с острым пряным соусом. Взятых с собой или купленных на пристани кур убивают здесь же на пароходе. На нижней палубе едет Африка — большая семья.

Натянув на плечи шерстяное одеяло, я хожу по верхней палубе. По обе стороны плывет мимо река, становясь то шире, то уже; по нескольку раз в день меняются декорации: высокие глинистые берега сменяют плоские, поросшие камышом; появляются деревни с двумя-тремя пальмами и шаровидными деревьями; торчит одиноко масличная пальма, и везде — в воздухе и на воде — птицы: цапли, утки и гуси, фламинго и пеликаны. Неподалеку от меня сидит, защищаясь от ветра дверью своей каюты, патер-француз. Он кротко смотрит на реку, на пасущиеся стада, а Диавара уже в который раз объясняет, что эти стада во время летних дождей тянутся на север к сахелю, где достаточно пищи и воды, и лишь во время засухи они уходят к Нигеру. В период дождей все, что мы видим перед собой на суше — кустарник, луга и заросли камыша, — погружается в воду. Хижины в это время тоже сносит вода — их потом отстраивают вновь. Глиняные деревни на много километров отходят от берега и превращаются в островки-крепости. Пасущиеся на берегу стада, вздымая пыль, стремительно убегают, исчезая словно в тумане.

Во время нашего первого обеда в «салоне» обозреваем спутников, населяющих первый класс. Если нижняя палуба вмещает слишком много человеческого груза, то здесь наверху пассажиров совсем немного. Большинство кают — пусты. Кому придет в голову медленно, да еще и за большие деньги путешествовать по Нигеру на пароходе, продвигаясь в глубь Африки, кого понесет в такое время в Дире, Ниафунке, Гурма-Гарус, Бурем или Гао? А если все же кто-то захочет поехать туда или кому-то это совершенно необходимо — дважды в неделю здесь курсирует самолет. Впереди на баке удобно устроился на окладном стуле, завернувшись, как и я, в одеяло, светловолосый господин. Ученый или профессор из далекой Европы? Блондин указывает рукой на пустой стул возле себя, приглашая меня сесть рядом. Я представляюсь, называя имя, профессию и родину: Германскую Демократическую Республику. После этого он также называет свое имя и должность. Это посол Соединенных Штатов Америки в Гане. Он говорит по-английски. Я продолжаю пользоваться французским, который я лучше знаю. С трудом вставляя французские слова в английскую речь, посол рассказывает, что проводит отпуск вместе с женой; они хотят посетить древний Тимбукту, а затем вернуться самолетом в Аккру.

Но он, очевидно, не понял меня.

— What is your residence? Paris?[8] — спрашивает он.

— Non, monsieur. Dresden,[9] —отвечаю я.

— О, — говорит посол.

Мои последующие замечания о воде и диких птицах обрывает ветер, который треплет нам волосы.

Нет, как будто ничего не произошло. Только мой сосед теперь почему-то замолчал. Нигер течет дальше, в прибрежных кустах кричат птицы. Мы едем вместе на африканском пароходе; посол Соединенных Штатов Америки и дальше продолжает дружелюбно приветствовать меня, но уже не приглашает посидеть рядом.

Вот с патером у нас дело идет по-другому. Он сел за наш стол и вливает в себя розовое вино, поданное к обеду, снисходительно обращаясь к Диаваре, который, как известно, не любит французов, а тем более миссионеров. Наш патер живет в Тунисе. Он учитель арабского языка в школе, которая готовит миссионеров для Африки.

— Отец мой, — говорит ему Диавара, — скажите мне свое мнение: имеет ли еще католицизм хоть какие-нибудь перспективы в Африке?

Патер качает головой, вытирает салфеткой рот и отвечает:

— Я думаю, едва ли, месье. Тридцать лет назад в Африке насчитывалось 35 миллионов мусульман, сегодня — уже 100 миллионов.

— Это ведь добрая половина всего африканского населения, — говорю я.

— Да, — соглашается патер. И продолжает разговор только тогда, когда Диавара выходит из-за стола: — В присутствии африканского господина я не хотел этого касаться. Конечно, половина Африки уже заявила о своей принадлежности к исламу, но насколько истинна эта вера? Где-то в уголке сердца все же остается всегда анимизм, вера в фетиши. Я говорю о черной Африке. Черный ислам иной, чем белый, более поверхностный. Мы учим арабский язык, чтобы глубже проникнуть в идейный мир Корана. Это крайне необходимо для нас. По той же причине мы занимаемся языком бамбара и сонгаев, собираем их сказки и поговорки; только так познаешь душу народа.

— И каковы ваши успехи?

— Обратить их в католицизм почти невозможно. Но наши школы посещаются.

— Вам, конечно, сильно повредило то, что христианство торжественно вступило в Африку рука об руку с колониализмом. Одно легко спутать с другим, и поэтому трудно обрести доверие.

Патер не возражает; он лишь перечисляет африканские страны, где черные епископы или даже архиепископы выполняют сегодня свои обязанности. Это, конечно, своеобразный ответ мне.

— Возможно, — продолжает он, качая головой, — перед богом не имеет значения, будет ли Африка христианской или мусульманской. Опасность в другом — в абсолютном неверии.

— Не думаете ли вы, что в Африке имеет будущее материалистическое мировоззрение?

— Я боюсь этого.

Не все говорят так откровенно. За соседним столиком обедают три арабских купца. После еды они исчезают в своих каютах и появляются вновь только к следующему обеду. Африканская супружеская пара, напротив, охотно болтает с нами и с Диаварой. Он — дипломированный инженер, грузный, сильный мужчина, — едет в Тимбукту, чтобы закончить монтаж электропередачи в старом городе.

— Можете ли вы предположить, что в Тимбукту встретились препятствия нашей работе? Что нашлись противники электрических уличных фонарей? А ведь это так. Есть люди, большей частью потомки древнейших фамилий, которые говорят, что этим нарушается очарование старого города. К счастью, у нас достаточно молодежи, думающей иначе.

Его супруга, в золотых сандалиях, постоянно следует за ним по пятам. Она очень молода и красива. Уже на второй день она доверительно сообщила моей жене, что всегда будет единственной супругой своего мужа; многобрачие она считает отвратительным обычаем, который уже не соблюдает молодежь. К счастью, ее муж — современный человек…

Несколько часов продолжается поездка по узкому каналу через заросли тростника, тянущиеся до горизонта, и еще несколько часов — по волнующемуся морю; это озеро Дебо, одно из многих озер во внутренней дельте Нигера. Здесь забываешь, что путешествуешь по Африке, недалеко от пустыни. Стоишь у поручней вместе с другими пассажирами, смотришь на солнце, которое прячется за облаками, и на далекий берег, похожий на полоску дымки. Только к вечеру вода наконец осталась позади.

На берегу нас ждут. И словно кто-то подал сигнал старта, так быстро отрывается от рядов ожидающих группа молодых женщин и девочек. Они стремительно бросаются в озеро, вода которого была маленьким по грудь, а большим доходила до талии; впереди всех идет девочка в белом платье. Они несут на вытянутых руках калебасы, полные молока, чтобы продать его пассажирам, скопившимся на нижней палубе. Какие у них испуганные лица, как боятся они опоздать! Умоляющие крики раздаются еще во время состязания в беге по воде! Более сильные оттесняют назад слабых, калебасы поднимаются вверх, на поручнях их содержимое переливается в миски, и вместе с деньгами они возвращаются обратно. Между торговками медленно протискивается лодка, чтобы забрать пассажиров, которые должны здесь сойти. А к пароходу продолжают подходить девочки с земляными орехами, просом, маслом, яйцами. Кто-то протягивает вверх живого петуха со связанными ногами, за него хватаются сразу четыре руки.

Просо для кочевников

На берегу восторженно приветствуют пароход мужчины, юноши, маленькие ребятишки, словно они не имеют ни малейшего отношения к торговым операциям своих матерей, сестер, жен и дочерей. Пароход отходит, и вместо него остается лишь взбудораженная мутная вода.

— Это народ фульбе, — говорит Диавара, — смешанный с рыбаками-бозо.

Пораженные стремительностью происшедшего, мы смотрим вниз как зачарованные, тем временем портативный радиоприемник дипломированного инженера закончил передачу репортажа о футбольном матче между Мали и Берегом Слоновой Кости. 4:0 в пользу Мали.

— Этого следовало ожидать, — говорит инженер, выключая приемник.

— Вы слышали? — восклицает Диавара, и по всей палубе уже раздается: — Четыре — ноль!

Нигер сужается, потом опять разливается на два-три километра, лежит гладкий как зеркало. Нос парохода ударяет в шлейф волн, брызги от которых достигают нижней палубы; на берегу камыш и глина уступают место песку, и песок утверждает свое господство. Мягко качаются дюны по обе стороны реки; кажется, будто пароход плывет по пустыне. На песчаных склонах верблюды щиплют колючий кустарник, на пристанях лежат сотни мешков с просом. Внутренняя часть страны, округ сахеля — Гурма-Гарус, населена скотоводами-кочевниками, которые не занимаются земледелием. В порт Кабара (около Тимбукту) прибываем ночью. В памяти остается группа закутанных, промерзших фигур, толкущихся перед глиняными домами кубической формы. Все это выхвачено из черноты ночи резким лучом бортового прожектора.

Чаще встречается тюрбан — верный признак того, что неподалеку Сахара. Белые тюрбаны на берегу, синие тюрбаны, прикрывающие лица мужчин, защищая их от тончайшей песчаной пыли, которая, как это видно уже издали, словно — вуалью накрывает деревни. Песок мы ощущаем сразу же, как только причаливаем. Теперь мы в стране сонгаев; чаще встречаются мечи и пики в руках мужчин; женщины совсем по-библейски закрываются голубыми покрывалами, доходящими до самой земли, но их лица остаются открытыми. На каждой пристани полно людей. Наш пароход — последний перед началом сезона дождей; но первый, который потом прибудет сюда, будет встречен с такой же радостью, с таким же любопытством — далекий пестрый Восток, шумная толпа народа, и каждая пристань как большая, великолепно убранная сцена.

Последний день нашего путешествия по Нигеру был первым днем рамадана — месяца поста у мусульман. В «салоне» к обеду накрыто всего лишь два стола; но Диавара обедает с нами. Он с наслаждением рассказывает нам, что, начиная с этого дня, в течение месяца, лишь перед восходом солнца и только после его захода тело может принимать какую-либо пищу, если, конечно, относиться к Корану серьезно. При этом под пищей понимается не только еда, но и питье, курение табака, вдыхание всяческих ароматов, даже инъекции и таблетки, которые назначает — врач; мусульманин не смеет проглотить даже слюну, если он хочет добросовестно следовать предписаниям Корана. Диавара единственный мусульманин на пароходе, который открыто показывает свое равнодушие к соблюдению поста. Он ест и курит, как всегда, и, как мне кажется, очень доволен этим. Больше не звучит гонг, приглашающий к обеду, нас зовут вполголоса, чтобы не оскорбить постящихся, и вино на нашем столе не ставят больше в бутылках, а подают в глиняном кувшине.

Итак, мы пересекли пороги у Тауссы, где Нигер прорезает длинную гряду скал и затем поворачивает на юг. После полудня ветер отправляется на покой, становится тепло. Песчаные дюны окаймляют берег. На корме варят и жарят с еще большим усердием и роскошью, чем прежде. Солнце садится за дюнами, снизу вверх поднимается запах жареного мяса, оранжевый песок в тени становится фиолетовым. На гребне дюн стоят несколько неподвижных фигур в тюрбанах с верблюдом на веревке — стройные черные фигуры на фоне раскаленного неба; мы поднимаем обе руки для принятого здесь приветствия, поворачиваем ладони влево и вправо. Люди на песке тоже поднимают руки.

Затем солнце опускается, свет гаснет.

— Есть ли у вас под рукой сигареты? — спрашивает, слегка задыхаясь от полноты, дипломированный инженер. — Обычно я не курю сигарет, но сейчас в спешке никак не могу найти трубку.

Во время ужина он говорит:

— Вы не поверите, как пост идет на пользу работникам умственного труда. Концентрируются мысли. Вы, вероятно, даже не предполагаете, как охотно подчиняюсь я каждый год тренировке постом.

— Нет, почему же, я верю в это.

За соседним столом, где пируют арабские купцы, просят принести еще миску проса. Теперь, надо надеяться, каждый на пароходе уже сыт.

Час спустя мы прибываем в Гао — пункт нашего назначения.

Губернатор

Наш плавучий дом пришвартовывается к набережной. Свая, вокруг которой натягивается трос, одновременно служит километровым столбом, две тысячи двухсотым в этой поездке. Резкий свет ламп, вырывающийся из черноты ночи, скользит по подпоркам погрузочного крана нигерской гавани, освещает доски верхней палубы, и прямо из этого света появляется губернатор административного округа Гао.

— Милости просим, мадам и месье, хорошо ли доехали? — приветствует он нас.

Представитель республики: губернатор

Приятная корректная встреча, никаких громких ненужных слов. Даже Диавара не произнес ни слова. Лица, сопровождающие губернатора, молча берут наш багаж на головы; не проходит и двух минут, как мы сидим в машине, в которой губернатор отправляет нас в свою резиденцию. Железные ворота парка, цветник, мелькнувший в мимолетном свете автомобильных фар, въезд…

Нас встречает мавританский дворец с бесчисленными расписными колоннами, целый лес коротких колонн, окружающих плещущийся фонтан… А мы-то уже думали, что забрались далеко от цивилизации, в самую «глубь» Африки! На самом же деле мы…

— Мадам очень устала, — говорит молодой губернатор после короткой беседы; и произносит он это так сердечно и решительно, что всякие последующие слова излишни.

Губернатор провожает нас в комнату для гостей, которая богато убрана африканскими коврами и занавесками. Хельга гладит рукой домотканые занавеси на окне. Там много возбуждающе красного, небесно-голубого, успокаивающе зеленого…

Широки и просторны улицы и площади Гао, ноги по щиколотку погружаются здесь в песок, напоминающий о близкой Сахаре. Каждое зеленое дерево и куст — редкость. Как желто-коричневая глиняная колода, утыканная корнями деревьев (по которым можно взбираться вверх, если нужно подновить глиняное сооружение), поднимается на уровень высокого дома подобная минарету гробница аскии Мухаммеда Великого. Он начал править в 1493 году, основав Сонгайскую империю, простиравшуюся на западе до Сегу. Его здесь прославляют, ведь он не ограничивался завоеваниями, а за 19 лет своего правления сумел построить крепкую административную систему[10].

В чулках, как подобает в священном месте, мы можем взобраться на крышу мавзолея (в то же время нам не разрешается входить в находящуюся рядом мечеть). Оглядываем, жмурясь от солнца, тихий, словно пустыня, серо-желтый, как песок, город и окруженные стенами дворы. В 1325 году Гао был завоеван и присоединен к средневековому Мали, позже именно здесь началось возрождение Западноафриканской империи, а под глиняным полом, на котором мы стоим, уже 450 лет покоятся крупнейшие сонгайские властители.

Не хватает фантазии, чтобы, глядя на эту сверкающую картину, расстилающуюся перед нашими глазами, воскресить столь далекое от нас африканское прошлое; вместо этого я думаю о нынешнем губернаторе. У него мужественный лоб, сдержанный, спокойный и задумчивый взгляд. Так же спокойно, как он смотрит сейчас, закончил губернатор разговор утром во время завтрака; «Мы все сплочены, месье. Днем, когда родилась африканская свобода, был день Великой Октябрьской социалистической революции. Гитлер, к примеру, был не в состоянии понять суть нашего века, ту непобедимую стихийную силу, которая рождается освобожденным народом. Но сегодня мне приходит в голову мысль, что он имеет последователей, которые тоже не в состоянии понять этого».

Думал ли он при этом о колонизаторах, которые распространяли ложь об отсутствии истории у африканского континента? Возможно. Но он, конечно, не имел в виду пионеров — исследователей Африки. Арабский путешественник Ибн Батута уже в XIV веке сообщал о Малийском государстве: «Негры обладают замечательными свойствами. Они редко бывают несправедливы и ненавидят несправедливость больше, чем какой-либо другой народ. Их султан не оказывает чести тому, кто в этом отношении провинился хоть немного. В их стране господствует полная безопасность. Путешественники и местные жители могут не бояться разбойников или насильников».

С крыши гробницы аскии открывается вид на голубые воды Нигера, истока всего живого в этой местности. Взгляд останавливается на том квартале города, где идет строительство домов — сколько же строится домов в Гао! Рядом с нами стоит шофер губернатора, который нас привез, потомок аскии. Это выясняется так. между прочим, как будто бы один из нас рассказал, что его бабушка в молодости ездила на конке.

На улицах Гао мы встречаем первого туарега с кинжалом на боку, железным копьем в правой руке и закутанной головой; он заворачивает за угол. Взволнованные, мы останавливаемся. Еще дома, со времени подготовки к путешествию, мы готовились к встрече с туарегами, как с самым редким и таинственным явлением этой области Востока. Светлый цвет кожи этих берберов-кочевников казался нам более экзотическим, чем черная кожа наших спутников, к которой мы уже привыкли. Поспешно умоляем Диавару и шофера попросить туарега сфотографироваться. Они настойчиво и долго уговаривают его… Но этот гордец шагает дальше. Наши друзья медленно возвращаются назад.

— Ах, — говорит Диавара, — он не хочет, господа.

— Но почему?

— Религия запрещает ему изображение самого себя.

— Это так, — добавляет шофер, — мы уважаем их взгляды, неважно, разделяем ли мы их или нет. Мы ответственны за это. Тут уж ничего не поделаешь.

Мы молча шагаем дальше по песчаным улицам Гао. Деревья здесь — подлинное счастье. Это зелень, тень и фрукты. В день освобождения во многих городах Мали сажали деревья, деревья свободы. Стволы их обносились плетнем, чтобы скот не обгладывал кору. Посадка деревьев на краю пустыни в день освобождения символична. Но этот символ не должен истолковываться особенно глубоко. Сохранился лишь обычай, и в первую очередь он соблюдается молодежью. С деревьями и садами связываются, не противореча древнему смыслу, понятия о культуре, добрые помыслы о будущем нового Мали. С какой гордостью водит нас губернатор по своему саду вечером перед заходом солнца!

Посадки заслуживают всяческой похвалы. Лимоны, апельсины, пампельмусы, гранаты, манго, гойявы — за ними заботливо ухаживают, окружают земляными валами, чтобы сохранить воду. Сейчас все фрукты в самом соку, повсюду чувствуется аромат плодов и цветов. Что-то необыкновенное, райское! «Мы хотим, чтобы здесь, на земле, уже был рай», — губернатор знает Гейне; он не только цитирует его, но понимает и любит. А его подлинно эдемский сад имеет свою историю.

Когда предшественникам губернатора, офицерам французской комендатуры, стало известно, что им придется в ближайшее время покинуть страну на Нигере, они запустили сад. Эти люди ни от кого не скрывали, что они не имеют желания передавать созданное ими «неграм». С какой стати они будут ухаживать за тем, что и без того обречено на гибель? И ведь они серьезно верили, что создали сад собственными руками. Создали все то, что там росло, цвело и приносило плоды; заблуждение их не имело границ. Когда они наконец ушли, подлинные хозяева страны взяли на себя заботу о пришедших в плачевное состояние растениях. Их привычными к работе руками удалось восстановить то, что было запущено; было спасено не только ранее «созданное», но и посажено много нового. Воду для поливки деревьев и грядок садовники качали из канала, искусственного рукава Нигера, который протекал неподалеку. Канал сохранился еще от средневековья. Об этом сооружении времени государства сонгаев мы узнаем, расположившись под цитрусовыми деревьями.

— Что вы думаете, — говорит губернатор, — старые аскии поят еще и сегодня наши сады.

Уже смеркается, медленно катятся мимо воды канала, как будто бы они вытекают из глубин африканской истории. Мы снова и снова узнаем, какие полезные сооружения оставила после себя эта история, и, более того, узнаем о том, что история до сих пор в состоянии питать чувства собственного достоинства и патриотизма африканского народа.

Арабы назвали эту местность «сахель», что в переводе означает «берег», берег пустыни Сахары. Плоская и жесткая как доска простирается она за окраинами Гао и идет вдоль пустыни. Песок, повсюду песок, лишь изредка покрытый короткой серовато-желтой травой. Колючий кустарник редко вырастает до уровня дерева. Сахель не знает жалости.

Автомобиль повышенной проходимости сохраняет большую скорость, хотя под колесами нет асфальта. Здесь повсюду шоссе. Коршуны что-то высматривают. В песке лежит изогнутая решетка из костей, что это? Часть грудной клетки, остатки издохшей овцы, а может быть, умершего от жажды верблюда? Кости, выгоревшие под лучами солнца до цвета белой извести. Это напомнило мне книги о путешествиях, которые я проглатывал мальчиком. Там постоянно встречались скелеты на дорогах и караулившие их коршуны.

Все окружающее казалось нам каким-то призрачным, пришедшим из старины, но наше общество в машине было вполне современным. Рядом со мной сидит, молча оглядывая местность, Диалло Бакара, губернатор Гао. Его административный округ охватывает весь северо-восток республики Мали, излучину Нигера, Сахару и сахель — малонаселенные или совсем незаселенные земли, область, равную по величине Франции. С тех пор как мы стали гостями в его доме, разговоры за столом ведутся о воде, о кочевых племенах и табунах, а также о Гёте, Горьком и Ромене Роллане, о трагизме и величии африканского прошлого. Губернатор — образованный, энергичный мужчина, большой знаток французской, советской и немецкой литературы, человек, который разбудил старый Гао. В городе готов к первым соревнованиям большой стадион, чьи стены были воздвигнуты за одно-единственное воскресенье тысячью добровольных рук. Недалеко от него уже воткнута в песок табличка: «На этом месте будет построено здание партийной организации». Губернатор неисправимый реалист. «Чего нам не хватает, так это опыта ведения освободительной борьбы, какую, например, пришлось вести Вьетнаму. Нам удалось достичь независимости на крыльях международного движения за независимость!»

Губернатор пригласил нас поехать в сахель. Еще раньше мы рассказали ему о встрече с туарегом и попытались узнать — подробности об этом удивительном народе. Возможно, он организовал эту поездку — с тем, чтобы ответить на наши вопросы. Мы не узнали губернатора, когда ранним утром он появился перед нами: сегодня он надел белый тюрбан, завязал также и рот, чтобы предохранить его от зыбучего песка. Свое место рядом с шофером он уступил моей жене:

— Это по праву ваше место, мадам.

Мы едем сзади на жестких скамьях, против нас трое полицейских из охраны: ружья они держат между колен, сидят молча и прямо, как это приличествует в присутствии губернатора. Я предложил им сигарет, чтобы они стали вести себя проще и смогли снять повязки со рта; мне хотелось видеть выражение их лиц. Два черных лица, добродушные, приветливые, с некоторым оттенком официальности, рядом с ними — светло-коричневое. Это лицо, с тонкими чертами, принадлежит туарегу. Солдат будет нашим переводчиком у кочевников.

— Почему вы взяли ружья? — спрашиваю я, как бы невзначай. Мне было немного не по себе, когда я смотрел на винтовки. Многое еще осталось здесь от старой межплеменной вражды: туареги, как говорят, еще и сегодня живут по обычаям средневековья; строгие мусульмане, фанатичные и воинственные, в прошлом они часто убивали черных крестьян на Нигере, воровали их скот, грабили рынки, угоняли в рабство юношей.

— Месье спрашивает относительно ружей? Может быть, убьешь газель или дрофу-дудака на лету. Кто может знать утром, что случится вечером? — звучит ответ полицейского.

— Вы боитесь каких-нибудь трудностей там, у туарегов, господин губернатор?

— Вы так думаете? — отвечает он и не дает мне времени возразить. — Правильно. Ведь раньше туареги были рыцарями и разбойниками, причем совмещали в себе оба качества. Вам знакомо понятие «кровная месть»? Не знаю, к чему оно было бы более применимо, если не к существовавшим в африканском прошлом отношениям между самыми северными черными африканскими народами и туарегами.

Еще недавно, объясняет губернатор, туареги владели черными рабами, белла, потомками некогда украденных или купленных на рынках жителей Нигера. Со времени освобождения Мали белла стали такими же свободными гражданами республики, как и туареги. Французы попытались спровоцировать кочевников против правительства в Бамако. Они говорили им: вы действительно хотите, чтобы ваши рабы управляли вами? Но здесь французы просчитались. Их тактику было нетрудно разгадать — раздробить силы африканцев любой ценой, использовать все средства против африканской свободы. Неоколонизаторам мерещилась республика туарегов, беспомощное государство, которое можно было бы легко подчинить. Но им самим пришлось испытать последствия собственной неудавшейся пропаганды. Туареги объявили себя сторонниками правительства в Бамако, потому что это было свое, африканское правительство.

Ландшафт сахеля постоянно повторяется. Колючий кустарник — это последняя живая зелень, отсюда начинается безмолвие Сахары. «Сахара» — тоже арабское слово, означающее «пустота, ничто»[11]. Редкий ковыль, и ничего больше, кроме песка да встречающихся то здесь, то там следов помета между отпечатками копыт. И все же даже в пустыне есть животные: верблюды и козы объедают крошечные листочки колючих кустарников и делают это так ловко, что даже не ранят себя о твердые, как сталь, колючки. Верблюды, козы, иногда попадается стадо ослов.

Шофер возбужденно показывает налево и делает разворот — перед нами, в плоской низине, резвится стадо зебу. Оно принадлежит туарегам. Как мог шофер так безошибочно приехать сюда? Возвышаются шеи верблюдов над горбатыми спинами зебу. Черные пастухи кожаными мешками набирают воду из колодцев. Тысячи копыт утрамбовывают песок, сплошь покрытый пометом животных. Мы как будто попали на выгон севера Германии. Скот окружает пастухов, верблюды тянут длинные шеи за водой, животные ревут от жажды. Мускулистые пастухи, одетые в темные лохмотья, поворачивают головы, оглядывая нас, но в то же время продолжают работать. Под кустами, в нескольких шагах от нас, завернувшись в одеяла, спят черные белла и их жены. Губернатор подходит к пастухам, подает каждому руку, перебрасываясь несколькими словами.

Глубина колодцев от пяти до шести метров, а когда вода иссякает, стадо, пастухи и их хозяева вынуждены идти дальше. Но что это там светится? Это тоже белла в длинной, цвета индиго одежде? Склонившись над колодцем, высокий мужчина тянет вверх мешок для воды; кинжал висит у него на боку. Вооруженный мужчина несомненно туарег; он укутал голову темным покрывалом — лисамом, оставив лишь узенькую щель для глаз.

— От него ушел его белла, — говорит губернатор.

— А что, разве многие уходят?

Рыцарь, занятый своим делом, не удостаивает нас даже взглядом.

— Большинство пастухов, — отвечает губернатор, — до сих пор остаются верными своему стаду. Куда им еще идти, какую работу выполнять? Только останутся ли здесь завтра их дети? — И пока наша машина разворачивается, чтобы ехать дальше, он продолжает рассказ: — Если белла раньше, во время французского владычества, покидал своего господина, он мог быть уверен, что колониальные власти вернут его обратно. Франция предпочитала сохранять мир с туарегами, более того, он им был крайне необходим: ведь кочевники никогда не принимали колониальную систему.

В лагере из шатров, раскинувшемся в километре от стада и пастухов, нас встречает глава одного из племен туарегов. Он прямой походкой шагает нам навстречу, очень большой и стройный, его одежда касается земли, его темно-синий тюрбан и лисам закрывают даже кончик носа. Только глаза и переносица остаются свободными. Узкий орлиный нос, насколько я мог заметить, и светлая, коричневатая кожа.

Аль-Хадж Мохаммед аг Хамаду,

общественный и религиозный

глава туарегов в Гао

Он выходит не один, его всегда окружают люди. И сейчас вокруг него сгруппировались другие мужчины в длинных одеяниях. Он, как нам объясняют, видный марабут, религиозный и социальный глава своей «фракции». В прошлом году он уже второй раз совершил паломничество в Мекку, поэтому носит титул аль-Хадж. Аль-Хадж Мухаммед ат Хамаду — Мухаммед сын Хамаду — растроган посещением высокого гостя — не нашим, конечно, что совершенно очевидно. Никогда мы одни не нашли бы сюда дорогу, и все-таки мы здесь. Разве же не интересно увидеть эти закутанные фигуры? Нам указывают на шатер, покрытый воловьими шкурами. На песке разложены ковры, но по первому же знаку марабута поспешно приносят еще и подушки из пестрой козьей кожи; на этих подушках мы можем сидеть или опираться на них (и все-таки сидеть часами на корточках довольно-таки утомительно). Солнце поднялось уже высоко и открытые стороны шатра загородили циновками, чтобы создать нам тень. Пестрые кожаные сумки с толстыми цветными кистями были повешены на столб у двери, казалось, для украшения, и только позднее мы узнали, что это переметные сумы для верблюдов, багаж кочевников.

Сидеть на корточках в импровизированном парадном шатре, сидеть и полулежать, опершись локтями на подушки из козьей кожи, пить крепкий мятный чай, по меньшей мере по три маленьких стакана, как этого требуют приличия, разглядывать любопытными глазами узкую полоску лагеря внизу, под занавеской, — все это очень хорошо, но для этого ли мы сюда приехали? Мы хотели бы видеть весь лагерь, а фотограф хотел бы…

— Моя жена очень просит, господин губернатор, что бы ей разрешили сфотографировать марабута.

Губернатор тотчас же поднялся.

— Я поговорю с ним, — говорит он.

Объяснение последовало на сонгайском языке. Затем туарег из свиты губернатора перевел просьбу на тамашек, язык туарегов. Конечно, он, глава и высший священник, разрешает его сфотографировать — никто не знает, делает ли он это охотно или только потому, что его попросил губернатор, — но прежде он хочет переодеться.

Окруженный высокопоставленными лицами, он предстал перед камерой со сложенными на груди руками, а Хельга стоит перед ним на коленях в песке, крутит объектив и недовольно кричит:

— Ну, попросите же его… Голова закрыта, лица не видно, глаза в тени!

Здесь нужно ей помочь. Губернатор переводит мои режиссерские указания на сонгайский язык, ехавший с нами туарег — на тамашек, и туарег, закутанный в лисам, послушно выставляет нос навстречу солнцу и бормочет несколько фраз.

— Что сказал марабут? — спрашиваю я. Губернатор переводит мой вопрос, но ответа нет. — Переведите, пожалуйста, что он сказал?

— Он пробормотал только: «Ах, если бы не женщина меня фотографировала». И затем он сказал, что не смеет смотреть на чужую женщину.

В лагере кочевников, как и повсюду в мире, людей, которые исполняют полезную работу, было гораздо больше, чем тех, кто живет трудом других. Вокруг бегали белла; их большинство. Женщины, мужчины, дети — люди с добрыми, открытыми лицами; осматривая лагерь, мы редко (встречали туарегов. Мы не видели и их женщин. Только один раз прошмыгнула перед нами в шатер сморщенная старуха. Женщины туарегов не носят лисам.

Губернатор идет впереди, ему тоже надоело сидеть на подушке в шатре. Рядом с ним держится его переводчик, за ним идет марабут со свитой. Мы замыкаем процессию. Какие намерения у губернатора? Он наклоняется, откидывает полог и звонко кричит в шатер:

— Доброе утро!

Стоит в ожидании — и не получает ответа. Женщины прячутся за пологами постелей.

— У нас принято отвечать на приветствие, — обращается губернатор к марабуту.

Тот поднимает руки вверх, словно обороняясь. По лицо его закрыто и выражения его, к сожалению, не видно.

В честь гостей должен быть забит бык. Губернатор отказывается от угощения. Все, что нам нужно, мы привезли с собой в машине. Но баран-то по крайней мере должен расстаться с жизнью. Этого требует обычай, а обычай нарушать нельзя. Всадник с прикрытым лицом приносит живую белую овечку, кладет ее на седло перед собой, как ребенка, показывает губернатору и молча исчезает. Гость должен видеть свой обед живым — так требует обычай.

Нам пришлось считаться с самыми разными обычаями с тех пор, как мы вступили в лагерь; и многие из них приятны. Едва мы снова уселись в шатре, как туда вошли женщины — не туареги, а белла. Они поют нам песни, хлопают в такт, покачивая при этом верхней частью туловища. Их открытые мягкие лица светятся каким-то нежным светом. О чем поет, словно птичка, запевала? Губернатор просит перевести текст. «Французы ушли, теперь мы свободны…» — поют женщины и девушки. Все веселее, энергичнее, все более страстно раскачиваются тела, громче хлопают ладоши в такт песне.

Разве они представляют себе, что такое свобода?

Относительно, конечно, говорит губернатор; само собой разумеется, они еще не достигли такого состояния, при котором можно почувствовать всю прелесть освобождения человека.

— Их положение уже улучшилось, хотя они и остались слугами у своих господ. С тех пор как они получили возможность уйти из лагеря, хозяевам пришлось изменить свое отношение к белла; их больше не бьют; возможно, даже лучше кормят. А раньше они часто голодали. Ведь в каком положении оказались бы туареги, если большинство белла сбежало бы отсюда?

То здесь, то там среди танцовщиц мелькает светлое лицо. Мужчины-туареги, говорит губернатор, никогда не заключают законных браков с представительницами другого племени. Девушки же белла — рабыни, и они вынуждены подчиняться во всем своим хозяевам.

Марабут подошел к шатру и наклонился к губернатору:

— Если бы мы знали о вашем посещении, господин губернатор, мы показали бы вам большие игры с тамтамами. Для нас это была бы большая честь. Но, к сожалению, в лагере мало верблюдов.

— Вы и так сделали очень многое, мы довольны.

— Вы довольны, господин губернатор, но мы недовольны собой.

Через некоторое время начинаются скачки на трех белых верблюдах. Рыцарские игры — привилегия туарегов. Они мчатся мимо нашего шатра, кружатся вокруг него. Все движения точно рассчитаны. Наездники заставляют животных даже ползти на коленях по направлению к высокому гостю. Верблюды при этом мычат и ревут, издают гортанные звуки и хрипят, скаля свои желтые зубы. Это страшно и прекрасно в одно и то же время. Исключительное зрелище, театр на открытом воздухе. Сверкающие белизной верблюды на фоне голубого неба, пестрая, раскачивающаяся по бокам животных кожаная бахрома, красная среди чудесной мягкой зелени цвета морской воды. Эта роскошь, эти темные закутайные фигуры с мечами и кинжалами, похожие на привидения, явившиеся среди ясного дня… Это кажется таким нереальным, что закрываешь глаза и тут же опять широко раскрываешь их, чтобы ничего не пропустить. Большое представление, средневековье, вторгшееся в середину нашего столетия, явно ощутимое, слышимое и видимое нами. Здесь все сверкает, издает гортанные звуки и хрипит, мчится в стройных рядах, вздымая песок, скаля зубы,

У туарегов. Фантазия с белыми верблюдами

А в заключение еще и подарки. Марабут берет из рук своей свиты пеструю кожаную переметную суму работы туарегских женщин и ковер. Ковер, который он привез из Мекки.

— Мы очень польщены вашим посещением, господин губернатор. Поэтому разрешите…

Прошел уже час, как губернатор надвинул тюрбан на лицо. Он не скрывает своего желания молча отклонить подарки. Но должен ли он поступать так? А что означают эти подарки — не взятку ли, сохранившуюся еще от старых времен? Ведь взятка здесь столь обычна, что преподносится совершенно искренне. И сколько остается от истинного чествования гостей?

— Хорошо, — говорит губернатор. — Я приму подарки. Благодарю вас. Друзья из демократической Германии — наши гости, и, если вы не возражаете, я передам подарки им.

Руки, которые поднимает хозяин, могут выражать согласие, разочарование или отказ. Но он молчит. Между тем перед шатром собираются еще и другие туареги. Они приходят и садятся, не проронив ни слова, и их становится с каждой минутой все больше. Среди них нет ни одного белла.

— В этих местах привыкли кочевать мой отец и мой дед, — начинает разговор марабут, — я опять вернулся сюда, с тех пор как страна стала свободной от французов.

— Я счастлив, — отвечает губернатор Бакара, — сидеть перед образованнейшим марабутом, который известен от Гундама до соседней Республики Нигер. — Губернатор небольшого роста, что особенно заметно при сравнении с высокими фигурами кочевников; он играет белой лентой своего тюрбана и задумчиво разглядывает круг закутанных фигур. Его толстые губы кажутся мне уже, чем на самом деле; на его черном лбу блестит несколько капель пота, — Аллах дал людям сад Эдема, — продолжает он, — чтобы они хорошо чувствовали себя на земле. Что составляет человеческое счастье? Первое — это свобода. Мы завоевали себе свободу; сегодня я могу говорить с вами как мусульманин с мусульманами. Второе-это возможность использовать завоеванную свободу для того, чтобы стать настоящими людьми, достигнуть высокого совершенства. А совершенный человек, который развивает свой дух, сможет понять все.

Сначала губернатор говорил спокойно, словно шла обычная беседа, но постепенно разговор перешел в темпераментную речь. Чем громче становятся слова, тем больше появляется туарегов, которые образуют огромный полукруг. Губернатор так крепко держит в руках ленту своего тюрбана, как будто бы хочет ее разорвать.

— Школы надо посещать, нельзя больше сопротивляться учению, — кричит он этим вооруженным и закутанным людям.

Они стоят молча, не шевелясь; не знаешь, какие мысли бродят за их опущенными лисамами. Выжидающий взгляд над краем лисама, руки, обхватившие рукоятку кинжала…

Марабут хочет что-то возразить. Школы, говорит он, его народ имеет со времен предков: это медресе, существующие в лагерях, в них изучают молитвы к Аллаху. Его руки как бы придают осязаемую форму словам — изящные, тонкие, почти женские руки.

— Коран — это хорошо, — возражает губернатор, — но его знания недостаточно. Мы живем в двадцатом веке. Люди строят стальные корабли, на которых они летают к далеким звездам. Только в государственных школах собраны для вас знания, которые так необходимы. Все должны учиться, все без исключения — иначе, что станет с белла, если он задумает покинуть стадо и работать в городе? А ваша молодежь, дети — разве не должны они стать техниками, чтобы строить колодцы, чтобы подводить к вам воду, в которой вы так нуждаетесь?

Молчание. Туареги наклоняют головы.

— Дайте нам подумать, господин губернатор, дайте нам обсудить все это, — просит марабут, — сам я думаю, что мы можем согласиться с вашим советом.

Я должен бы был записать слово в слово с самого начала весь разговор. А между тем я долгое время не осмеливался вынуть блокнот. Лишь позже вытащил я его из кармана, но тайно, как вор. Прозвучала заключительная часть речи; теперь губернатору удалось пробить брешь. Он обосновал те высокие налоги, которыми будут обложены кочевники, для того чтобы можно было построить побольше глубоких колодцев для скота. Ведь лучше пострадать короткое время от высоких налогов, чем потерять навсегда скот, который умирает от жажды. Причем они должны были принять самое активное участие в строительстве; здесь, как и во всем Мали, каждый должен приложить собственные руки к труду, а не только посылать на работу белла. Колодцы нужны для них самих и для их испытывающего жажду скота.

С этими словами он быстро встает, одновременно поднимаются все его слушатели. Они окружают губернатора, возвышаясь над ним. Торжественно говорят:

— Салям алейкум! Мир вам, господин губернатор. Мир также и вам, гости из далекой страны.

Двое верховых на верблюдах сопровождают автомобиль губернатора.

И опять бешеная езда по бездорожью сахеля. Песок, пыль, полуденная жара. Трава, сожженная солнцем. Тщательно закутывает губернатор свой рот.

— Как вы думаете, была воспринята ваша речь?

— Трудно сказать… Но нужно говорить, им нужно все объяснять. И нужно знать: слова есть только слова. Если мы выроем им дающие плодородие колодцы, то превратим кочевников в оседлых крестьян. Только тогда кончится средневековье. — Долго смотрит он на желто-серый ландшафт. — Но я допустил при этом ошибку, — продолжает губернатор. — Они хотели убить быка, помните? Я был против. А если бы я не воспрепятствовал этому, белла имели бы сегодня побольше мяса.

Патина таинственного города

Бетонная дорожка, поцумал я, когда чехословацкий пилот мягко посадил нашу «Дакоту». В следующее мгновение мне уже стало стыдно. Ведь моей первой мыслью по прибытии в Тимбукту была… бетонная дорожка и не больше.

Что нас все время подгоняло вперед? Какая-то смесь романтического любопытства и страстной жажды знаний? Было бы слишком наивно дать такой неточный ответ на этот вопрос.

Ни об одном месте, которое мы посетили, я не слышал столько разговоров и не читал столько в книгах, как о Тимбукту. Этот город обладает целым набором красочных исторических прозвищ: «священный город», «таинственный город», «королева пустыни», «Милан и Нюрнберг средневекового Судана». Чем больше я о нем узнавал, тем загадочнее и непонятнее становился он для меня, как та женщина, чью красоту превозносят так же многословно, как многословно сожалеют о ее несчастье.

Ясным и до дрожи холодным было это утро. Машина доставила нас в современную гостиницу на берегу чистого лазурного канала. Между домом и водой тянулась каменная терраса мозаичной работы, а в канале отражалась арка из кустов цветущей красными цветами бугенвиллеи. Тускло мерцало небо над песчаными дюнами по ту сторону канала. Молодой африканский механик и его помощник были заняты на террасе тем, что разбирали и вновь собирали две пишущие машинки; они были посланы, как нам объяснили, своим правительством в командировку, чтобы повсюду — сегодня здесь, завтра там — привести в порядок все государственные пишущие машинки.

А откуда прибыли и куда направляются мадам и месье? Посетить Тимбукту? Механик думал одно мгновение. В той стороне, в Кабаре, порту на Нигере, сказал он, в семи километрах отсюда, стоит обычный дом, построенный из глины. Не нашли бы мы времени осмотреть также и его? Там несколько лет жил президент Модибо Кейта в период борьбы за независимость. Колониальные власти боялись избранника народа и выслали его сюда, «в пустыню». Несмотря на это, в Бамако продолжалась борьба, она ведь не была делом одного только Модибо, а в районе Тимбукту (и дальше в глуби сахеля) движение, благодаря Модибо Кейта, приобрело тысячи новых приверженцев.

Механик был членом Национального собрания Мали, он видел Берлин и, конечно же, месье, в восторге от Комической оперы. Музыка и ритм — это как жизнь… Напевая, он взял на руки маленькую девочку хозяйки-туниски и стал кружиться с ней по мозаичному полу, пока двухлетняя девочка не испугалась и не начала кричать.

Первые впечатления о городе, думал я, нередко определяют все отношение к нему, и я поклялся, что ничто не нарушит мое хорошее настроение, не испортит мое отношение к Тимбукту. Здесь был Тимбукту, здесь было еще так много другого… Что сообщал об этом городе Лев Африканский в 1526 году? «В Тимбукту имеется множество судей, врачей и священнослужителей. Все они получают от короля хорошее содержание. Он оказывает ученым большое внимание. Существует огромный опрос на книги и рукописи, привозимые от варваров. На торговле книгами зарабатывают больше, чем на каком-либо другом деле».

Король, который поощрял тогда науку, — это сонгайский властелин, аския Мухаммед Великий. А уже Каику Муса, самый могущественный среди королей Мали, повелел сооружать начиная с 1325 года мечети в Тимбукту, ставшие образцом для всех суданских мечетей. Среди них была мечеть Санкоре; к ней примыкал в XV веке университет, известный во всем мусульманском мире.

Тимбукту — древний центр торговли и культуры

Еще и сейчас можно было найти в старом золотом Тимбукту, «короле пустыни», отблеск древней науки и высокой культуры. Но все это приходилось уже искать — так много потерял город. Суданское средневековье представляло собой далеко не идиллию из золота, песен и молитв и имело много общего со средневековой Европой. Богатство города привлекало разбойников, ищущих счастья. Впервые Тимбукту завоевали и разграбили туареги; в 1591 году город был захвачен марокканцами, владевшими огнестрельным оружием и награбившими в стране сонгаев так много, сколько они могли унести с собой. Год спустя, согласно английскому источнику того времени, в марокканский Марракеш прибыл известный Джудар-паша. Он выполнил приказ своего султана завоевать Судан, Эльдорадо на Нигере, и «привез с собой 30 верблюдов, нагруженных неочищенным золотом — тибаром…»[12]. Стоимость этого золота оценивалась тогда в 604 800 английских фунтов. «Также привез он большой груз перца, рогов единорогов и некий сорт дерева для красок, все, вместе взятое, на 120 верблюдах. Все это он подарил султану вместе с 50 лошадьми, большим количеством евнухов, карликов, рабов и рабынь; кроме того, 15 дев, дочерей царя Гао, которых тот послал султану в качестве наложниц».

Перед средневековой мечетью Санкоре в Тимбукту

Налет прошлого вырисовывается весьма четко… Тимбукту был основан в XII веке, якобы берберами — погонщиками верблюдов. Город стал перевалочным пунктом на юге пустыни, где начинался и заканчивался важнейший торговый путь; первым городом, встречающимся на пути караванов, которые после многомесячных переходов по жаре через Сахару прибывали в Судан, и последним — откуда путники, предварительно помолившись, отваживались отправиться в полное опасностей путешествие. Вывозилось золото, слоновая кость, ткани и рабы, ввозилась соль, медь, венецианский жемчуг и дамасские клинки для мечей. Европа в течение веков знала о Тимбукту по прославлявшим его описаниям авторов, писавших по-арабски; их читали, но снова забывали из-за тех огромных богатств, которые приходили в Европу из Нового Света. Но когда империалистические государства собрались захватить все то, что им еще казалось вполне доступным, вспомнили о мифических сообщениях про старый золотой Тимбукту.

Туда послали отважных людей. Во всеуслышание говорили о науке, а шепотом о многом другом. Шотландец Мунго Парк, уполномоченный Лондонского Африканского общества, так и не увидел Тимбукту. Он утонул в Нигере во время своего второго путешествия в 1806 году. Немец Фридрих Конрад Хорнеманн пропал без вести; как говорят, погиб от дизентерии. Еще один шотландец, майор Гордон Лэнг (1793–1826), хотя и достиг Тимбукту и пробыл там несколько дней, но был выслан как шпион и убит в пустыне. Француз Рене Кайе, побуждаемый честолюбием и премией в 10 тысяч франков, которую назначило Парижское географическое общество, конкурент Лондонского Африканского общества, оказался первым европейцем, доставившим в Европу сведения о Тимбукту: «20 апреля 1828 года при заходе солнца я прибыл в Тимбукту. Мне с трудом удалось сдержать свою радость». Но Кайе был разочарован. Никакого богатства он не добыл, вместо этого его одолевали постоянные заботы о том, чтобы не обнаружили его европейского происхождения — ведь Кайе выдавал себя за мусульманина.

Четверть века спустя, в 1853 году, по поручению Лондонского Африканского общества немецкий географ и специалист в области античной истории и филологии Генрих Барт прибыл в Тимбукту. Это был дельный и образованный человек. «Наконец-то я увидел город Тимбукту, — писал он, — Первое впечатление, которое произвела на меня долго и страстно желанная цель моего путешествия, было как раз не очень благоприятное: небо было плотно затянуто тучами, а воздух наполнен песком; темные грязные глиняные массивы города, не освещенного солнцем, были едва отличимы от окружавшего их песка и мусора».

В 1894 году французы завладели городом. И ради этого ученые гибли от болотной лихорадки, дизентерии или истощения, ради этого они принимали смерть, тонули или, как Кайе и Барт, рано умерли у себя на родине. С тех пор не стало более поэтических описаний видевших Тимбукту исследователей.

Не успели мы через несколько часов отправиться в путь, чтобы осмотреть старый город, как попали в песчаную бурю. Мы продвигались, наклонившись вперед, напрягая все свои силы. Колкий песок мчался навстречу из-за углов, плыл по переулкам на высоте домов, над площадью, где, тесно прижавшись друг к другу, расположились верблюды; песок проникал в рот, забивал ноздри, засыпал глаза. Все, что мы пережили в долине Нигера, где столкнулись с зыбучими песками, можно назвать смешным по сравнению с этим налетом. Как матовый диск стояло солнце на серо-коричневом небе. Нам нужен был бы бурнус, капюшон, который можно было бы надеть на голову, занавеска на рот, подобная той, какую носят туареги и другие африканские народы, сандалии на широкой подошве, типа водных лыж, как у местных жителей, чтобы легче скользить по песчаной пыли.

Улицы опустели. Мы нашли себе убежище в здании школы. На скамьях сидели черные, коричневые и светлокожие дети, которые по знаку учителя вскочили и вытаращили на нас глаза. В эту школу присылают своих детей кочевники из сахеля и южной Сахары, и она, как нам разъяснил учитель-сонгай, не единственная в Тимбукту. В северной части города, где начинается пустыня, размещена вторая школа в шатре, а на расстоянии многих часов езды в глубь Сахары имеются еще другие подобные школы для кочевников.

— К проблеме образования мы относимся очень серьезно, — объяснил нам учитель и велел детям сесть.

На наш вопрос, как формируются классы, он подробно ответил, назвав в числе учащихся детей сонгаев, белла, из которых многие живут в городе (трудолюбивые люди, подчеркнул учитель), туарегов и мавров. Есть также несколько арабов. В классной комнате собрались представители всех народов, рас и социальных слоев города.

Молодой учитель хотел оказать неожиданным гостям особую честь. Поэтому он по-своему восхвалял нас перед детьми так, что нам было даже неудобно его слушать. Возможно, он делал это с какими-то определенными педагогическими целями.

— Может ли кто-либо сказать, — спросил учитель, — когда впервые посетил Тимбукту немецкий писатель?

Восьмилетние ребятишки думали недолго. Некоторые отличники из первых рядов едва могли сдержаться.

— Я, я… — кричали они вполголоса, рассекая указательным пальцем воздух.

— Я, я… Я, я…

Однако право на ответ получил лишь один ученик.

— Барт, — сказал он так, словно в этом ответе было его спасение.

Барт, подумал я, и они знают его здесь, на краю света. Надо надеяться, они не остановились на героях и почитании героев, а научились также отличать колониальный период от их собственной истории… Узнали, почему герои освоения Африки стали героями трагедии.

— Хорошо, — сказал учитель. — А как вы думаете: должны ли наши сегодняшние гости преодолевать такие же трудности, какие преодолевал знаменитый немецкий исследователь сто лет назад?

— Я, я… — опять закричали мальчики. И опять учитель разрешил ответить только одному из них:

— Нет, месье, — раздался ответ.

Тогда я рассказал им, как в отличие от Барта приезжают сегодня иностранцы в Тимбукту. Я говорил об утреннем полете через сахель, и бетонная дорожка в Тимбукту казалась мне самому теперь гораздо более значительной, чем раньше. Я упомянул о красивом отеле на канале и рассказал, что мы повсюду встречаем приветливых и отзывчивых людей, ие так, как Барт, которому в городе часто приходилось опасаться за свою жизнь. То, что теперь в Африке иначе принимают иностранцев, — на это есть достаточно причин, закончил я, обращаясь к учителю.

— Это мы обсудим на наших занятиях, — сказал он.

Ликующие, смышленые лица мальчиков, педагогическое усердие учителя — я чувствовал эту атмосферу, словно передаваемую по наследству, в основе которого лежала древняя культура Тимбукту.

— Пожалуйста, скажите мне, — попросил я, — что вы знаете о средневековом университете Санкоре.

Учитель пожал плечами.

— Я бесконечно сожалею, месье, — ответил он и тихо, немного стыдясь, добавил: — Несомненно было что-то такое.

Самум кончился так же быстро, как и начался. Мечети и рынок, дома горожан и жители как бы пробудились от мучительного сна и предстали в ярко-желтом послеполуденном свете. Тимбукту казался нам сооруженным из золоченой бронзы: глиняные дома, высокие, увенчанные башнями стены мечетей, старинные глиняные минареты, сотни лет охраняющие улочки. Такой преображенной могла показаться «королева пустыни» жаждущим глазам тех, кто прибывал с караваном в первый город, к первым людям. И возможно, для славы Тимбукту это золото давало гораздо больше, чем все золотые сокровища Судана, которые никогда не были так сказочно велики, как о них рассказывали.

Мои попытки выяснить подробности о древней школе ученых Санкоре на первых порах оказались тщетными. Потомки высокообразованных имамов и мулл не знали ничего или почти ничего о трудах и учении своих предков. Большей частью передавались легенды, а не подлинные факты. Не только марокканские завоеватели, которые разрушили Тимбукту и увезли с собой ученых вместе с книжными богатствами в качестве добычи, оказались виноваты в том, что следы человеческих знаний были поглощены песком Сахары. Может быть, больший вред нанесло здесь шестидесятилетнее господство людей, которые умышленно говорили о «континенте, не имеющем своей истории», о «детях, которые только сейчас должны были создавать эту историю». Так пытались покончить с историческим прошлым крупнейшего суданского города. На мои вопросы люди лишь пожимали плечами, выражая свое сожаление. Наконец, я нашел человека, о котором мне говорили как о знатоке древней истории. Он написал несколько имен средневековых профессоров на записке, снабдил вопросительными знаками и заметил, что один из них первым обязал граждан выучить наизусть по меньшей мере четверть всего Корана. Более ничего нельзя было добиться.

Мы путешествовали по узким и кривым улочкам, прижимались к стенам домов, когда мимо прогоняли ослов, обнаруживали то там, то тут марокканские двери, обшитые медью с различными украшениями, старые, ветхие и заново построенные. Иногда попадались маленькие, заделанные решеткой марокканские окна. Теперь мы были в сердце Тимбукту. Мы шлепали по песку, когда нас неожиданно окликнула старая женщина, сидящая на каменном пороге перед дверью:

— Французы, французы… — Она приняла нас за французов.

Я сделал несколько шагов по направлению к ней.

— Мы немцы, — сказал я.

Но старуха не поняла. С дикими ужимками она подняла платье и показала свое колено. Голень замыкало железное кольцо с цепью.

Диавара быстро потащил меня дальше.

— Она сумасшедшая и очень опасна, — сказал он. — Поэтому ее и привязали. Очевидно, она хотела выпросить освобождение у «французов». Это и причина ее помешательства, — добавил Диавара.

Утихла ли наша романтическая тоска? От разбитых стен, полузасыпанных подгоняемым ветром песком, от башен и минаретов веяло на нас молчанием и меланхолией, в которых тонула тоска. «Королева пустыни» была развенчана, красота опозорена, тайна ее покрывала украдена.

Многие дома лежали в развалинах вдоль дороги; 8 тысяч жителей — все, что осталось теперь от огромного города Тимбукту в период наивысшего расцвета. Жители его занимались мелким ремеслом, самой незначительной, мелкой, средней и крупной торговлей. Дома, в которых жили Лэнг, Кайе и Барт, сохранились в хорошем состоянии. На них еще в колониальное время были укреплены мемориальные доски. Колонизаторы отблагодарили исследователей: ведь для них только с этих ученых и должна была начаться история Тимбукту.

Сегодня — в домах исследователей живут купцы. О торговле до сих пор говорят так же серьезно, как и о святых, гробницы которых расположились прямо среди жилых массивов. Крупные торговые операции между африканским Севером и Суданом, «страною черных», прекратились уже несколько веков назад, но груженные солью караваны все еще приходят из пустыни, из Тауденни, расположенного в 800 километрах от Тимбукту. Здесь до сих пор зарабатывают на соли, и на окраинах города возникают новостройки, застройщиками которых большей частью являются купцы. Во многих новых домах наружные стены, как и прежде, облицовывают известняком, добываемым в карьерах Сахары. Некоторые купцы, как сообщил Диавара, строят себе уже второй и даже третий дом.

Здесь, на окраине, время больше не стоит на месте, оно энергично идет навстречу новому. В пригороде Тимбукту просторно, здесь много воздуха и света. Диавара, который со времени поездки по Нигеру страдал насморком и слегка температурил, отправился в новую амбулаторию, чтобы запастись аспирином. Мы тем временем смотрели на молодых парней; они играли в футбол на новом стадионе, построенном, как мы слышали, тысячью добровольных рук с таким подъемом, который не имел ничего общего со старыми легендами города. Все это уже относится к новым легендам, создаваемым в новом мире.

Затем все вместе мы отыскали городской сад. Ведь Диавара сказал нам, что тот, кто не видел клумб, которые возвышаются, как крепости, окруженные для сохранения воды глиняными валами, тот не знает Тимбукту. Оазис Тимбукту. Под финиковыми пальмами и тенистыми деревьями росли помидоры, капуста и картофель более пышно, чем у нас дома. И мы не удивились, когда подбежавший к нам садовник задал вопрос, который мы часто слышали в Тимбукту: «Разве он не прекрасен, этот наш древний город?»

Мы ответили утвердительно, но сказали, что новый город, как нам кажется, будет еще красивее. Ответ ему явно понравился, так как он кивнул нам и начал говорить о будущем. Если Алжир станет свободным еще в этом году, торговля опять расцветет, получит крылья, золотые крылья — в это он верит. Ведь со времен великих королей, а возможно еще и за много лет до того, важнейшие дороги Тимбукту и Гао ведут на север, в соседние страны.

У туарегов Даг Бохаделя

Аллах дал им Сахару, бесконечную свободу пустыни и предложил заботиться об этой свободе. Они с этим никогда не шутили. Там восседают они на спинах своих верблюдов в пестрых, деревянных седлах, прямые, недоступные, замкнутые для всего мира и для нас, чужеземцев. Мы едва видим узкую полоску их лиц, их глаза — то, что оставляет открытым лисам. Мы не подойдем к ним ближе уже потому, что побаиваемся их верховых верблюдов, всегда готовых укусить своими сильными челюстями. Правда, мы знаем, что они остановились здесь с наилучшими намерениями. Три, пять, семь туарегов устраивают для нас парад перед объективом, но более важно, вероятно, для них неслыханное событие, которое совершается внизу у ног их верблюдов.

Уже несколько часов, как погас огонь, около которого мы грелись утром. Солнце палит прямо в лицо. В 45 километрах на запад от Тимбукту мы наткнулись на восходе солнца на этот костер, с благодарностью приняли три полных маленьких стакана горячего сладкого мятного чая, и запеленатые мумии обменялись с нами почтительными словами. Один из них, который снял покрывало, подобно тому как рыцарь снимает во время отдыха меч, сидел с нами у костра. Пустыня выдубила его морщинистое лицо. Испытующе смотрел он на нас холодными серыми глазами.

— Не знаете ли случайно, — обратился к нам туарег, — кто выиграл в субботу футбольный матч Тимбукту — Гао?

Шатры на краю Сахары:

школа кочевников в Тимбукту

Мы извинились; мы не знали. Туарег страстно надеялся, что победил Тимбукту.

— Вы местный патриот? — спросил я.

Он был здесь с визитом, глава соседней «фракции», член политбюро партийной организации кочевников, как он нам представился.

— Не более патриот, чем любой другой, — ответил он, — но я видел, как мужественно готовилась к игре команда Тимбукту. Они по праву заслужили победу.

Этот разговор словно сломал барьер, существовавший между нами. Мы были приглашены остаться хоть на весь день, если захотим. Был образован почетный эскорт из молчаливых всадников на верблюдах, которые нигде в лагере не отходят от нас. Вначале с нами ходил и глава соседней «фракции». Потом он сел на верблюда, чтобы преодолеть 60 километров и добраться до Гундама.

— Не знаю, — обратился я к нему, — кто из нас больше боится, я или верблюд, — и подошел к одному из красивейших верблюдов, который, принюхиваясь, немедленно задрал вверх свой благородный нос.

— Вы мужчина, и это животное тоже мужчина, — был ответ туарега, — а мужчина никогда не боится другого мужчины.

Когда на горизонте развеялось песчаное облако, оставленное его быстро несущимся верблюдом, нас пригласили посетить шатер вождя. Он был еще молод. Перед его шатром из белого полотна, на площадке, окруженной сухими колючими ветвями, молча сидела жена. Только тут мы полностью поняли, какую честь нам оказали. Все пришли сюда: вождь, его сопровождающие и наш эскорт. Последний окружил площадку и следил снаружи, за колючим забором. Едва мы подошли несколько ближе, как жена повернула голову в сторону так, чтобы мы не смогли увидеть ее лица. С ее головы свободно спускалось белое покрывало. Я спросил вождя, почему она отворачивается и не боится ли она нас.

— Она не боится.

— Почему тогда она прячет свое лицо?

— Ей стыдно.

Молодая мать из народа туарегов

Когда так красив, нет нужды стыдиться, утверждал я, хотя и не видел, как выглядит женщина. Мои слова были ей переведены. Тогда она обернулась к нам с мимолетной, робкой улыбкой — юное, овальное, цвета темной слоновой кости лицо, на котором горели черные глаза; она быстро взглянула на мою жену и на меня и сразу же опустила глаза. Мадонна пустыни, суровая и прекрасная, как утро над колючим кустарником и песком, склоненная в молчаливой грациозной позе над своим младенцем. Хельга все время порывалась что-то сделать. Она покопалась в своей сумочке и подарила старшему, примерно трехлетнему мальчику последнюю из своих маленьких кукол, которые повсюду вызывали у детей радость. Но малыш уронил ее на землю — он просто не знал, что с ней делать. Закутанные по самые глаза туареги поднялись, голландская куколка переходила из рук в руки, и на некоторое время весь круг замер от восторга.

Многое здесь было иным, чем у туарегов, с которыми мы познакомились восточнее Гао. Я собрался с духом и попросил, чтобы не забивали никакого животного, поскольку нас ждут к полудню в гостинице, в Тимбукту. Но с этим я зашел чересчур далеко. Это было бы против обычаев, ответили мне. После того как мы, нанеся визит вождю, вернулись на главную площадь, куда в это время собрались изучающие Коран дети, черные и белые мальчики, белла и туареги вперемежку, чтобы прочесть нам хором несколько сур Корана с деревянных досок, за нашими спинами за ноги и хвост приволокли живого козла. Увидев это, я снова отвернулся к декламирующим мальчикам. Несколькими минутами позже я рискнул бросить взгляд назад; козел лежал там, залитый своей кровью, и гончие возбужденно обнюхивали темные кровавые лужи на земле.

Ученики медресе в лагере туарегов

Вскоре нас пригласили к трапезе. В миске лежали печень и сердце, нарезанные кусками. Разве они могли быть чистыми, когда воду приходилось доставлять за много километров? Печенка имела привкус дыма и песка. Арабский полицейский, сопровождавший нас из Тимбукту, с воодушевлением отрезал мне и Хельге куски от горла. Он уговаривал нас, отбирал самые лучшие и самые жирные куски; они были жесткие, обуглившиеся и жгли рот. Я съел и их — это была нелегкая работа.

Во время трапезы большинство кочевников удалилось, оставшиеся положили головы на руки — для туарегов было бы невежливо есть с нами или даже просто смотреть на нас во время еды. Поэтому-то они не заметили, что Хельга все время вертела в руках один и тот же кусок козьего мяса.

Теперь все уже позади; теперь наш эскорт стоит возбужденный тем небывалым событием, которое происходит у ног их верблюдов. О нем идут разговоры с утра, о нем и о его последствиях, но демонстрацию его они приберегли на конец. Здесь строится очень глубокий колодец — здесь будет вода. По поручению правительства сюда пришли два колодезных мастера из Бандиагары; туареги дали им двух помощников. Ежедневно все взрослые мужчины собираются на этом месте, чтобы узнать, насколько углубился колодец за это время; но им придется ждать еще примерно месяц, пока дело будет закончено. День за днем, закутавшись в покрывала, стоят они здесь, молча смотрят, как растут груды песка, и склоняются над цементированным краем круглой черной дыры в земле. Если в колодце окажется хорошая вода и ее будет достаточно для человека и скота, — народ станет оседлым.

Они получат воду.

Строительство колодца

у туарегов Даг Бохаделя

— Почему, благодарение пророку, здесь не может появиться хорошей воды? — восклицает колодезный мастер и, разыграв притворное отчаяние, раздвигает толстые губы в широкую добродушную улыбку. Он энергично сдвигает соломенную шляпу со лба — Что вы все вместе знаете о том, сколько превосходных колодцев построил за свою жизнь мастер Мамаду?

Нет, туареги сомневаются не всерьез, и к Мамаду они относятся с полным почтением, которого достоин колодезный мастер в пустыне. Они просто нетерпеливы. Они уже сами построили мечеть из сырцовых кирпичей и украсили ее крошечным минаретом, как положено. Везде лежат готовые штабеля кирпичей для строительства жилых домов. Кочевую жизнь они хотят оставить, это их твердое решение.

Они будут жить в домах, и босоногие рыцари, такие же, как те, которые восседают сейчас здесь на спинах верблюдов перед дырой колодца — еще недостижимые, замкнутые, далекие от нас и мира — эти рыцари, которым Аллах дал Сахару, бесконечную свободу пустыни, будут жить, надежно привязанные к одному месту. И тем не менее — знают ли они уже это? — жить в большей свободе, чем предписал им Аллах. Их дети будут расти в деревне. Им придется продавать скот, потому что они будут нуждаться в деньгах. А когда это было, чтобы они нуждались в деньгах или продавали скот?

Блеющие стада овец были их богатством, взгляд на них укреплял их сердца. Стада будут полезны в хозяйстве страны, туареги перейдут от натуральных форм к денежным, они как скотоводы должны будут улучшать продуктивность скота, если хотят с большей выгодой его продавать, — это цепочка бесконечных последствий. Но представляют ли все, кто смотрит сейчас на умные, сильные руки колодезных мастеров, конец того пути, на который они сейчас вступают?

— Мы называем Модибо сильным и мудрым вождем, — замечает юный глава племени.

— Он, — отвечаю я, — президент вашей республики.

Еще недавно туареги грабили рынки сонгаев и бамбара, они нападали на африканские деревни; и это было законом — таким же, как дождь летом, как гнев Аллаха. Они уводили молодежь в рабство…

— Наш президент, — говорит вождь, — подобен отцу семьи.

Лисам защищает от пыли пустыни;

он признак мужского достоинства туарегов

Вот еще раз это слово, и только здесь, у туарегов, оно получает свое истинное значение. «Большая семья» вырастает из преодоления разницы между верхами и низами, между господами и слугами; она укрепляется на основе общей цели, общей работы. Я хочу поговорить об этом с Диаварой, — может быть, мы придем здесь в конце концов к соглашению, — поговорить с нашим бедным другом, который теперь лежит в постели в гостинице Тимбукту и должен глотать аспирин.

Средневековье у туарегов Бохаделя вскоре кончится, хочу я сказать ему, и новое время придет к ним так же, как чистая вода в колодец.

В АФРИКЕ ВСЕ В ДВИЖЕНИИ

Мы отправились в наше путешествие в Республику Мали в середине декабря 1961 года, а в середине апреля 1962 года вернулись домой.

Мы благодарим Министерство культуры Германской Демократической Республики за его великодушную помощь, без которой наше намерение осталось бы прекрасной мечтой. Мы благодарим также правительство Республики Мали и многих малийских патриотов за их гостеприимство и многостороннюю поддержку. Без нее мы никогда не проделали бы 6 тысяч километров в пустынях и саваннах Мали и не увидели бы того, чему посвящена эта книга.

С Республикой Мали и ее жителями мы познакомились вскоре после их освобождения от цепей колониализма. Мы попытались отразить в словах и иллюстрациях, как нас встретила страна и ее люди в то время. Более года прошло с момента нашего возвращения до выхода книги. Мы вернулись домой с сознанием того, что книга в отдельных деталях будет опережена жизнью, образом поведения людей и чертами жизни общества Мали.

Где-то я написал: в Африке всё в движении, Африка напоминает бушующий поток. Автор, который избирает своей темой живую, развивающуюся современность, должен примириться с тем, что он неизбежно становится историком, отражающим прошлое уже в тот момент, когда стремится отразить настоящее. Но он все равно счастлив, так как связан с движением вперед, как с собственным сердцем.

INFO

Хайнц Клемм

ВНУКИ КОРОЛЕЙ

Путевые очерки о Мали

Утверждено к печати

Секцией восточной литературы РИСО

Академии наук СССР

Редактор Н. И. Водинская

Художник А. Житомирский

Художественный редактор И. Р. Бескин

Технический редактор М. А. Полуян

Корректоры С. А. Боровская и Е. Г. Григорьева

Сдано в набор 3/III 1966 г. Подписано к печати 1/VII 1966 г.

Формат 84х108 1/32. Печ. л. 7,75. Усл. п. л. 13,02. Уч. изд. л. 13,58. Тираж 30 000 экз. Изд. № 1597. Заказ № 406.

Индекс 2-8-1/205-66

Цена 83 коп.

Главная редакция восточной литературы

издательства «Наука»

Москва, Центр, Армянский пер., 2

Отпечатано с набора 3-й типографии издательства «Наука»

в типографии издательства МГУ Москва, Ленгоры. Зак. 236

…………………..

FB2 — mefysto, 2022

Примечания

1

Обычай чистки зубов палочками из определенной породы дерева по своему происхождению никак не связан с исламом. — Ред.

2

Отношения между Мали и Сенегалом были нормализованы в начале 1964 г. — Ред.

3

«Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя, но не смею, не смею…» (фр.).

4

Балафон — ударный музыкальный инструмент типа ксилофона. — Ред.

5

«Селекстра. Двойной томатный концентрат» (фр.).

6

Последние части французских войск оставили территорию Республики Мали по требованию малийского правительства в 1962 г. — Ред.

7

Марабуты — мусульманское духовное сословие в Западной и Северной Африке. — Ред.

8

Откуда Вы? Из Парижа? (англ.).

9

Нет, месье. Из Дрездена (фр.).

10

Аския аль-Хадж Мухаммед I правил не 19 лет, а 35 (1493–1528). — Ред.

11

Арабское слово «ас-сахра» означает просто «пустынная равнина, пустыня». — Ред.

12

«Ат-тибр» — арабское обозначение золотого песка, реже — самородного золота. — Ред.

Content

ХАЙНЦ КЛЕММ
ВНУКИ КОРОЛЕЙ
Путевые очерки о Мали

ПРЕДИСЛОВИЕ

НА ВЕРХНЕМ СЕНЕГАЛЕ

Жажда в саванне

Кратчайший путь

Танец под барабаны

Дважды аль-Хадж Омар

Маленький отель

КАРТИНКИ БАМАКО

Противоречивый рай

Гомер в Мали

Как Кати становится новым городом

Коробка сигарет

Тамтам истины

Лумумба не может умереть

ЭКСКУРСИЯ В КЕНЕДУГУ

Аэродром

В деревне королев

Огонь в Кадиоло

Месье Мамби

НЕСКОЛЬКО ПОДРОБНЕЕ О СТОЛИЦЕ

Три крокодила в гербе

Покрывало для невесты Аминаты

В ночной Болибане

Земля не лжет

ДОРОГА В ТИМБУКТУ

Полип-великан

Вода в пустыне

Принцы и священные звери

Лук среди камней

Интермеццо в Мопти

Поездка по Нигеру

Губернатор

Патина таинственного города

У туарегов Даг Бохаделя

В АФРИКЕ ВСЕ В ДВИЖЕНИИ

INFO

Примечания