Лариса Черкашина

Живой Пушкин. Повседневная жизнь великого поэта

В оформлении книги использованы портреты, гравюры и фотографии из собраний Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН, Всероссийского музея А.С. Пушкина, Государственного музея А.С. Пушкина, Государственного Исторического музея, Государственной Третьяковской галереи, Государственного Русского музея, Алупкинского музея-заповедника, Галереи народного художника России Дмитрия Белюкина, частных коллекций.

В оформлении обложки книги использована иллюстрация народного художника России Д.А. Белюкина.

* * *

© Черкашина Л.А., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

«Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый».

Пушкин – князю Вяземскому. Ноябрь 1825 г.

«…Люби и почитай Александра Пушкина».

Пушкин – брату Льву. Декабрь 1824 г.

Предисловие

Увы, даже великие мира сего имеют свойство покрываться пылью: одни – хронологической, другие – хрестоматийной. Иногда сквозь её наслоения уже не разглядеть живых черт, не услышать заразительного смеха, не увидеть печальных глаз…

Да, Пушкин по-прежнему любим: осталось незыблемым и народное поклонение русскому гению. Но где он сам, «наше всё», живой Александр Сергеевич?! Такой знакомый и непостижимый одновременно?

Время вершит своё – в памяти новых поколений остаются лишь отдельные вехи его великой жизни: родился в Первопрестольной, учился в Царскосельском лицее, томился в ссылке в Михайловском, женился на красавице Натали Гончаровой, путешествовал, погиб на дуэли…

А что любил Пушкин в жизни и что презирал, чему радовался и что отвергал? Каков был мир увлечений поэта?

Как-то в полемическом задоре он заметил: «…Хорош ли я собой или дурен, старинный ли дворянин или из разночинцев… Будущий мой биограф, коли Бог пошлёт мне биографа, об этом будет заботиться». Бог одарил поэта не одним – сотнями биографов! Не иначе как чудесным образом о жизни Пушкина сохранились многие воспоминания его друзей и недругов, поклонников и поклонниц. Да и письма самого поэта – приятелям, родным и жене – хранят его живой голос.

Благодаря бесчисленным трудам пушкинистов вся недолгая жизнь поэта – его драгоценное бытие – восстановлена по дням, а порой и по часам.

Подобно пазлу пушкинский образ пытаются сложить вот уже третье столетие, но до конца собрать и осмыслить его кажется невозможным. Ведь у каждого из нас в душе живёт свой Пушкин.

Некогда Марина Цветаева вывела краткую и гениальную формулу: «Мой Пушкин». Поэтессе принадлежат и эти проникновенные строки: «Ведь Пушкина убили, потому что своей смертью он никогда бы не умер, жил бы вечно…»

Вот и эта книга, которую вы, дорогой читатель, держите в руках, – ещё одна попытка воссоздать живой образ поэта со всеми его человеческими слабостями и пристрастиями, странностями и причудами. Таким, каким он был в жизни, каким остался в памяти современников.

Итак, живой Пушкин!

Гурман Александр Сергеевич

Гастрономические изыски пушкинской поры

Вошёл: и пробка в потолок,

Вина кометы брызнул ток;

Пред ним roast-beef окровавленный

И трюфли, роскошь юных лет,

Французской кухни лучший цвет,

И Страсбурга пирог нетленный

Меж сыром лимбургским живым

И ананасом золотым.

Александр Пушкин

Не избежал великий Пушкин и обычной человеческой слабости – любил вкусно поесть. Знал толк в изысканных блюдах и в тонких французских винах.

Поистине, нетленными остались в пушкинских рукописях не только знаменитый страсбургский пирог, французские трюфели, английский ростбиф, но и устрицы «от цареградских берегов».

Что устрицы? пришли! О радость!

Летит обжорливая младость

Глотать из раковин морских

Затворниц жирных и живых,

Слегка обрызнутых лимоном.

И вновь о «черноморских устрицах», уже ностальгически, вздыхает поэт – ведь ему приходится покидать Одессу. И печалится о них (когда-то ещё доведётся насладиться!) не менее, чем о расставании с милыми дамами.

А я от милых южных дам,

От жирных устриц черноморских,

От оперы, от тёмных лож

И, слава Богу, от вельмож

Уехал в тень лесов тригорских…

Вечная «скатерть-самобранка» привольно раскинулась на страницах пушкинских поэм и романов. Но и какое же застолье без драгоценных заморских вин!

Вдовы Клико или Моэта

Благословенное вино

В бутылке мёрзлой для поэта

На стол тотчас принесено.

Оно сверкает Ипокреной…

Француженка мадам Клико, она же Барба-Николь Клико-Понсарден, овдовев в двадцать семь лет, возглавила дело покойного мужа, винодела. Ещё во время Наполеоновских войн она умело обходила ограничения в торговле и, невзирая на запрет ввозить французские вина, сумела на кораблях через Кёнигсберг доставить партию шампанского в Россию.

После того как Наполеон был побеждён и русские войска победоносно вошли в Париж, в занятой гвардейцами провинции Шампань знаменитое шампанское лилось рекой. Винные погреба вдовы Клико вмиг опустели. Но мадам не унывала. «Сегодня они пьют, – любила повторять она – Завтра они заплатят». Её пророчество не замедлило исполниться.

Вскоре предприимчивая мадам Клико отправила в северную российскую столицу тысячи бутылок искрящегося шампанского и одержала бескровную победу. В числе поклонников её винодельческого таланта был и Александр Пушкин. А якорь, красовавшийся на фирменной этикетке, служил напоминанием о первом морском путешествии «Вдовы Клико» в Россию.

Сама же вдовушка замуж так и не вышла, отдав все силы процветанию «винной империи». В поздние свои лета, мирно почив в фамильном замке в июле 1866-го, Барбара Клико упокоилась во французском Реймсе…

В России начала XIX века начался настоящий ресторанный бум: стали открываться французские и итальянские рестораны. Только на одной Тверской в Москве насчитывалось двадцать семь рестораций! На Невском проспекте в Петербурге их было не меньше. Но все же, за исключением нескольких модных ресторанов в столице, обеды в московских трактирах знатоки называли лучшими.

Друзья! досужный час настал,

Всё тихо, всё в покое;

Скорее скатерть и бокал;

Сюда, вино златое!

Шипи, шампанское, в стекле.

Излюбленным в Петербурге местом для золотой молодёжи – франтов и денди начала 1820-х – считался ресторан Талона на Невском. У Талона можно было отведать последние гастрономические новинки: кровавый ростбиф, модное тогда блюдо английской кухни; паштет из гусиной печёнки – «Страсбурга пирог», что доставлялся из Франции в виде консервов; лимбургский сыр, очень острый, с сильным запахом, покрытый слоем плесени – «живой пыли», – привозился из Бельгии.

Чуть позже славу самого «культового» заведения перехватил ресторан Дюме, что на Малой Морской. Там собирались весёлые холостые компании, и, как свидетельствовал современник, француз Дюме имел «исключительную привилегию – наполнять желудки петербургских львов и денди». Обед у Дюме считался лучшим в Петербурге.

А ещё были известны немецкая ресторация Клея на Невском, где гостей потчевали пивом, и ресторанчик в итальянском вкусе некоего синьора Александро, что на Мойке, у Полицейского моста.

Гастрономическая мода распространилась и на Английские клубы, славившиеся своими искусными поварами. В обеденном меню значились: «суп с молоками, суп жуанвиль, налимы в попилиотах, жареные рябчики, поросята под хреном, спаржа с крутонами, форель разварная с раковым соусом, осетрина, приготовленная в шампанском».

Кстати, осетров следовало доставлять свежайшими, и везли их с Волги в специальных бочках-аквариумах на особых тележках – гнали на почтовых лошадях, не жалея издержек. Осётр – царь-рыба на праздничном столе. «А в обкладку к осетру подпусти свёклу звёздочкой, да снеточки, да груздочки, да там знаешь, репушки, да морковки, да бобков… чтобы гарниру, гарниру всякого побольше», – советовал гоголевский герой.

На обеденный стол попадал и лабардан, так называли треску, – везли лабардан, только когда наступали холода, и бочки с живой рыбой обвязывали соломой, чтобы та не замерзла. Налимов везли с Онеги, навагу – с северных морей, из Архангельска, форель – из кавказских рек, сига – с озера Ильмень.

Красовались на столах и «трюфли, роскошь юных лет». Обжаренные «в чухонском масле, с пучком петрушки» и прочими травами, приправленные ароматными специями да сбрызнутые шампанским, «трюфели по-лионски» – являли собой поистине цвет французской кухни.

К блюдам, рыбным и мясным, полагались соусы: одни – «из спаржи, артишоков, шпинату»; другие – «из дичины, курицы, цыплят». В изобилии ставились на стол закуски, убираемые «зеленью, галантином, желеем, лимонами, мочёными сливами, вишнями, маленькими огурчиками, капорцами, оливками». Особо любима была спаржа, «краса всей зелени известной», – магнитом манили взоры её нежные стебельки.

Вот как потчевали в Москве начала XIX века ирландскую барышню-путешественницу Марту Вильмот, поведавшую о том родным: «Обед продолжался почти четыре часа. Были спаржа, виноград и всё, что можно вообразить, и это зимой, в 26-градусный мороз. Представьте себе, как совершенно должно быть искусство садовника, сумевшего добиться, чтобы природа забыла о временах года и приносила плоды этим любителям роскоши. Виноград буквально с голубиное яйцо».

К десерту подавали сыры, чаще мягкие – их ели с сахаром; желе и пирожные; разные фрукты.

Так, гоголевский Хлестаков не без воодушевления «вспоминал»: «На столе, например, арбуз – в семьсот рублей арбуз. Суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижа; откроют крышку – пар, которому подобного нельзя отыскать в природе».

Поесть, и вкусно поесть, на Руси любили. Да и другой, будто списанный с натуры герой, Собакевич, угощая Чичикова, гневался на немецких докторов, выдумавших диету: «Что у них немецкая жидкостная натура, так они воображают, что и с русским желудком сладят! <…> У меня, когда свинина – всю свинью давай на стол, баранина – всего барана тащи, гусь – всего гуся! Лучше я съем двух блюд, да съем в меру, как душа требует».

Довольный праздничным обедом,

Сосед сопит перед соседом…

Добрый знакомец поэта Александр Иванович Тургенев грешил той же слабостью: после обильной трапезы, – а его страсть к еде была столь велика, что Жуковский подшучивал над приятелем, точнее над его непомерным желудком, где умещались «водка, селёдка, конфеты, котлеты, клюква и брюква», – он имел обыкновение засыпать за столом и тут же просыпаться, дабы продолжить беседу. Удивлялись русскому хлебосольству и русскому аппетиту иностранные гости: «…Всё-всё, что только может быть возложено на алтарь желудка, было подано к столу и съедено».

Однако как нестерпим в приличном обществе дурной гастрономический тон! Вот и разборчивый жених у Пушкина, в ответ на предложения друзей, сватавших тому очередную невесту, гневно восклицает:

Что за семейство!

У них орехи подают,

Они в театре пиво пьют.

Немыслимо из такой «невежественной» семьи взять себе жену!

Расхожую истину, что желудок якобы добра не помнит, Александр Сергеевич оспаривал: «Желудок просвещённого человека имеет лучшие качества доброго сердца: чувствительность и благодарность».

«И пунша пламень голубой»

Александр Сергеевич и в жизни, и в поэзии воздал должное божественным горячим напиткам: жжёнке, пуншу (арак, чай, вода, лимонный сок, сахар смешиваются и поджигаются); глинтвейну (в красное вино добавляют пряности и ставят на огонь); грогу (в водку добавляют сахар, воду и лимонный сок) и даже гоголь-моголю (желток сбивается с сахаром и ромом).

О последнем, вернее, об одной лицейской шалости, с ним связанной, и о последствиях оной, поведал товарищ поэта Иван Пущин: «Мы, то есть я, Малиновский и Пушкин, затеяли выпить гоголь-моголя. Я достал бутылку рому, добыли яиц, натолкли сахару, и началась работа у кипящего самовара». О той пирушке узнал инспектор, затем – директор Лицея, – он-то и донёс о ней самому министру. Дело могло принять самый дурной оборот, но обошлось лишь лёгким наказанием: велено было зачинщикам в течение двух недель стоять на коленях во время молитвы да пересесть «на последние места за столом».

Помнишь ли, мой брат по чаше,

Как в отрадной тишине

Мы топили горе наше

В чистом пенистом вине?

Но со жжёнкой, приготовленной изящными ручками юной тригорской барышни Евпраксии Вульф, милой Зизи, ничто не могло сравниться!

Восхищения друзей брата Алексея – Николая Языкова и Пушкина, их поэтические восторги и похвалы – доставляли юной Зизи немало радости.

«Сестра моя Euphrosine, бывало, заваривает всем нам после обеда жжёнку: сестра прекрасно её варила, – много позже вспоминал Алексей Вульф, – да и Пушкин, её всегдашний и пламенный обожатель, любил, чтобы она заваривала жжёнку… и вот мы из этих самых звонких бокалов, о которых вы найдёте немало упоминаний в посланиях ко мне Языкова, – сидим, беседуем да распиваем пунш. И что за речи несмолкаемые, что за звонкий смех, что за дивные стихи то того, то другого поэта сопровождали нашу дружескую пирушку!»

А в час пирушки холостой

Шипенье пенистых бокалов

И пунша пламень голубой.

Жжёнке, что собственноручно варила Евпраксия Вульф, посвящён поэтический диалог друзей – Языкова и Пушкина. Ах, как сладостно вспоминал Языков о дружеских пирушках, «когда могущественный ром с плодами сладостной Мессины», вступив в союз «с вином, переработанным огнём», «лился в стаканы-исполины!»

Обычно застенчивый Языков преображался и восторженно воспевал то ли волшебный напиток, то ли его создательницу:

Какой огонь нам в душу лили

Стаканы жжёнки ромовой!

Её вы сами сочиняли:

Сладка она была, хмельна;

Её вы сами разливали, —

И горячо пилась она!..

Вторил приятелю и Пушкин:

Напиток благородной,

Слиянье рому и вина,

Без примеси воды негодной,

В Тригорском жаждою свободной

Открытый в наши времена…

И то юное и весёлое счастье Евпраксия Николаевна помнила до конца своих дней, бережно храня «свидетеля» и «участника» тех дружеских застолий – серебряный ковшик с длинной ручкой, коим она разливала по бокалам сладкую хмельную жжёнку.

Жжёнкой, шампанским и стерляжьей ухой провожал Пушкина в дальнее путешествие на Урал закадычный его приятель Павел Нащокин. Радушному хозяину запомнилось, как Пушкин в шутку называл жжёнку «Бенкендорфом, потому что она, подобно ему, имеет полицейское, усмиряющее и приводящее всё в порядок влияние на желудок».

Ну а чуть раньше в нащокинском доме – самом хлебосольном во всей Москве – приятели вместе отметили Натальин день, именины красавицы Натали.

Доводилось отведать поэту и напитки куда более крепкие – и немецкий шнапс, и украинскую горилку, и фамильную «ганнибаловскую» настойку.

Двоюродный дедушка Пётр Абрамович Ганнибал, что жил в Петровском, по соседству с внуком-поэтом, славился на всю округу своим искусством в приготовлении крепких настоек по собственной рецептуре. Старый арап экспериментировал на сем благодатном поприще с поистине африканской страстью. Помогал ему в столь благородном деле, как перегонка водок и настоек и возведение их в должный градус, молодой слуга-крепостной. Как-то раз, решив воплотить в жизнь усовершенствования барина, он ненароком сжёг дистилляционный аппарат. Слуга в буквальном смысле поплатился за чужой опыт собственной спиной. Да и когда барин Ганнибал изволил серчать, а причиной тому частенько была недолжная крепость водки, то людей его «выносили на простынях». Такова во времена оные была строжайшая экспертиза качества напитков.

Во время михайловской ссылки Пушкин посетил своего темнокожего деда и оставил запись о той незабываемой встрече. Пётр Абрамович «попросил водки. Подали водку. Налив рюмку себе, велел он и мне поднести; я не поморщился – и тем, кажется, чрезвычайно одолжил старого арапа. Через четверть часа он опять попросил водки и повторил это раз 5 или 6 до обеда».

Растроганный дедушка-арап доверил внуку Александру, знавшему толк в настойках, многие из семейных бумаг, касавшиеся удивительной судьбы прадеда Абрама Ганнибала, крестника и питомца самого Петра Великого, а также и фамильные реликвии. То были щедрые подарки за умение внука-поэта оценить дедовские труды.

Словом «водка» со второй половины XVIII века называли бесцветную водку – хлебное вино. Автор вышедшей в 1837 году книги «Прогулки с детьми по России» называет водку «горячим вином» – такое понятие было ещё в ходу, да и казалось более пристойным для юношества. Сама же водка нередко отождествлялась с настойкой. Так, в «Домашнем лечебнике» за 1825 год есть раздел «Водки, или настойки водочные». Ещё ранее известны были «водки перегнанные» (или «двоенные»), «водки настоянные», «водки сладкие».

Ароматизированные водки назывались исключительно русскими. И учитель-француз Петруши Гринёва месье Бопре «скоро привык к русской настойке и даже стал предпочитать её винам своего отечества, как не в пример более полезную для желудка». Бывший французский парикмахер, в России ставший гувернёром юного чада, любил забегать к кухарке, умоляя её: «Мадам, же ву при, водкю». Настойкой же, по совету доброго Савельича, следовало и лечиться от всякого рода излишеств: «Вот видишь ли, Пётр Андреич, каково подгуливать. И головке-то тяжело, и кушать-то не хочется. Человек пьющий ни на что не годен… Выпей-ка огуречного рассолу с мёдом, а всего бы лучше опохмелиться полстаканчиком настойки. Не прикажешь ли?»

И сильные мира сего не избежали той простой человеческой слабости. Сподвижница Екатерины Великой княгиня Екатерина Дашкова поведала как-то о необычном письме к её высокой покровительнице. «И пусть Всемогущий спасет тебя от несчастия любви к крепким напиткам, – писал, среди множества похвал русской самодержице, персидский шах, – ибо я, пишущий тебе, не уберёгся от этой страсти и имею теперь изумрудные глаза, рубиновый нос…»

Послание шаха, написанное с истинно восточной витиеватостью, не случайно: поговаривали, будто императрица Екатерина славилась пристрастием к горячительным напиткам.

Народная молва нарекла и самого Александра Сергеевича ярым поклонником русской водки. Как же без неё, родимой, можно написать «Каменного гостя» или «Графа Нулина»? На трезвую голову такое ведь не придумать.

Эй, водки! Граф, прошу отведать:

Прислали нам издалека.

Вы с нами будете обедать?..

Так вернувшийся с охоты муж Натальи Павловны потчует своего любвеобильного гостя…

Пушкин посмеивается.

«Мой ангел… Знаешь ли, что обо мне говорят в соседних губерниях? – вопрошает поэт свою Наташу из Болдина – Вот как описывают мои занятия: как Пушкин стихи пишет – перед ним стоит штоф славнейшей настойки – он хлоп стакан, другой, третий – и уж начнёт писать! Это слава».

Ах, как бы повеселился Александр Сергеевич, доведись ему увидеть (а ещё лучше испить) в родном нижегородском сельце водку с затейливым названием «Арина Родионовна рекомендует»!

Выпьем, добрая подружка

Бедной юности моей,

Выпьем с горя; где же кружка?

Сердцу будет веселей.

Ну, наверное, не меньше бы подивился поэт, узнав, что в далёкой африканской стране Кении «братья негры» выпустили водку под названием «Пушкин». Да что там в Кении – в России к двухсотлетнему юбилею Пушкина появилась одноимённая водка, да ещё в фигурной бутылке, «представляющей» самого поэта с чёрным пластиковым цилиндром вместо пробки!

А ранее, в 1899-м, когда вся Россия праздновала столетие со дня рождения Александра Сергеевича, купец Шустов лихо торговал «пушкинским ликёром» с портретом поэта на этикетке и стихотворными строчками: «Я люблю весёлый пир».

Вот оно, истинно народное толкование пушкинского гения!

«Честь имею тебе заметить, что твой извозчик спрашивал не рейнвейну, а ренского (т. е. всякое белое кисленькое виноградное вино называется ренским), – наставляет Александр Сергеевич любимую Наташу – Впрочем, твое замечание о просвещении русского народа очень справедливо и делает тебе честь, а мне удовольствие». И тут же шутливо добавляет по-французски: «Скажи мне, что ты пьёшь, и я скажу тебе, кто ты».

От ананасов до печёной картошки

«Вечер у Нащокина, да какой вечер! шампанское, лафит, зажжённый пунш с ананасами – и всё за твоё здоровье, красота моя», – не скрывает восторга Пушкин в письме супруге.

Красавице Натали адресованы и другие любопытные строчки. Весной 1834-го она с детьми уехала в своё калужское имение Полотняный Завод, Пушкин же – в Петербурге. Чуть ли не через день летят ей от мужа подробные письма-отчёты:

«…Явился я к Дюме, где появление моё произвело общее веселие: холостой, холостой Пушкин! Стали подчивать меня шампанским и пуншем, и спрашивать, не поеду ли я к Софье Астафьевне? Всё это меня смутило, так что я к Дюме являться уж более не намерен и обедаю дома, заказав Степану ботвинью и beaf-steaks».

Так что порой известный в Петербурге гурман Александр Сергеевич мог довольствоваться и весьма скромным домашним обедом. Бифштексом в те времена называлось «английское кушанье, состоящее из большого куска свежей и жирной говядины или телятины со вкусным соусом или поливкою».

Петербургская кухня начала и середины XIX века словно впитала в себя разнообразие других, национальных: французской, немецкой, итальянской, голландской… Московская кухня (да и само московское хлебосольство!) разительно отличалась от петербургской. Патриархальная столица славилась пирогами с грибами, капустой, угрями; кулебяками; расстегаями; стерлядями и чёрной икрой.

Москва Онегина встречает

Своей спесивой суетой,

Своими девами прельщает,

Стерляжьей потчует ухой.

Особо превосходной считалась кухня московского Английского клуба, завсегдатаем коего числился и Пушкин. Клубным поварам строго предписывалось: «Провизия для приготовления столов должна быть покупаема всегда и вся вообще лучшая, а говядина, ветчина, солонина и телятина для жареного отлично хорошая; рыба же непременно живая…» Помещики из провинции присылали сюда на выучку доморощенных поваров, дабы те постигали тонкости столичного кулинарного искусства.

Дома же Пушкин любил еду простую и здоровую: зелёный суп из щавеля или молодой крапивы с крутыми яйцами, рубленые котлеты со шпинатом, ботвинью – холодную похлёбку из кваса со свекольной ботвой, шпинатом, крапивой, слегка отваренными заранее, зелёным луком и осетриной. Подавались на стол любимые поэтом печёный картофель и мочёные яблоки. Как замечал шутя князь Вяземский: «Мочёным яблокам также доставалось от него (Пушкина) нередко».

И наконец, краса русского стола – блины! Особо жаловал поэт крупитчатые розовые со свёклой, да и гречневые не обходил своим благосклонным вниманием.

Они хранили в жизни мирной

Привычки милой старины;

У них на Масленице жирной

Водились русские блины…

«– А блинков? – сказала хозяйка.

В ответ на это Чичиков свернул три блина вместе и, обмакнувши их в растопленном масле, отправил в рот, а губы и руки вытер салфеткой…»

Блины пеклись иногда с луком и яйцами. Любимы были блины с припёком, когда испечённый блин, не снимая со сковороды, намазывали творогом с яйцами и слегка припекали.

Славная цыганка Таня вспоминала, как однажды Пушкин заехал к ней на Масленицу: «Дядя побежал, всё в минуту спроворил, принёс блинов, бутылку. Сбежались подруги, – и стал нас Пушкин потчевать: на лежанке сидит, на коленях тарелка с блинами, – смешной такой, ест да похваливает: “Нигде, говорит, таких вкусных блинов не едал!”, шампанское разливает по стаканам…»

Будучи в деревне, Пушкин еде придавал и вовсе малое значение. Особенно когда приходило божественное вдохновение.

«Просыпаюсь в 7 часов, пью кофей и лежу до 3 часов… Недавно расписался и уже написал пропасть, – пишет он супруге из Болдина, – в 3 часа сажусь верхом, в 5 ванну и потом обедаю картофелем да гречневой кашей. До 9 часов – читаю. Вот тебе мой день, и все на одно лицо».

Как удачно имя героини поэмы, что явилась на свет чудотворной Болдинской осенью, рифмуется с любимой… кашей!

Всем домом правила одна Параша,

Поручено ей было счёты весть,

При ней варилась гречневая каша…

А это письмо жене уже из Михайловского: «Ем я печёный картофель, как маймист (петербургское прозвище финнов – Л.Ч.), и яйца всмятку, как Людовик VIII. Вот мой обед».

Красавице Анне Керн помнилось, как счастлива была Надежда Осиповна, исполненная материнской гордости, встречая Александра в своём доме: «Она заманивала его к обеду печёным картофелем, до которого Пушкин был большой охотник».

Не случайно, описывая пристрастия Чарского, героя «Египетских ночей», Пушкин не преминул упомянуть любимый им картофель: «Он прикидывался то страстным охотником до лошадей, то отчаянным игроком, то самым тонким гастрономом; хотя никак не мог различить горской породы от арабской, никогда не помнил козырей и втайне предпочитал печёный картофель всевозможным изобретениям французской кухни».

«Весельем круглый стол накрыт»

Известный гастроном, приятель Пушкина, да и сам поэт – Владимир Филимонов – не без остроумия замечал: «Наука, поучающая человека обедать, в уровень с его достоинством и достоинством его века, стоит по крайней мере тех наук, которые мешают ему обедать». Ему принадлежат и следующие «возвышенные» строки:

Я славлю идеал обеда

И философию вина.

«Идеал обеда» – обыденность, возведённая в философскую категорию! Однако и обеденный культ претерпевал изменения. Так, сельские жители и обыватели уездных городков обедали обычно раньше, чем столичные. Мода на поздние обеды пришла в Россию из Европы и объяснялась она прозаически – аристократам не должно рано просыпаться! Да и пушкинский Онегин спешит обедать к Талону, когда на Петербург уже спустилась ночная тьма. «К чему брегет?» – словно вступал в спор со столичными денди Александр Сергеевич:

Люблю я час

Определять обедом, чаем

И ужином.

Знал ли Пушкин, что во времена его детства время обеда определял для своих подданных сам император?! Княгиня Екатерина Дашкова поведала, а её гостья, ирландка Марта Вильмот, записала: «Он (Павел I) издал указ, предписывающий всем обедать в час дня, потому что он обедает в это время. Все оказывали повиновение, и это вызывало его неудовольствие, он старался отыскать какую-нибудь жертву, и погоня за ней доставляла ему радость охоты! При появлении царя улицы пустели, от него бежали, как от тигра».

Странно, – то царское предписание строго соблюдалось в Лицее, когда уже о причудах Павла редко вспоминали. Обедали воспитанники ровно в час дня! Обед состоял из трёх блюд, в праздники полагалось четыре. «Кушанье было хорошо, – замечал Иван Пущин, – но это не мешало нам иногда бросать пирожки Золотарёву в бакенбарды». За обедом лицеистам «давали по полустакану портера», однако, затем портер, традиционное английское пиво, благоразумно заменили русским квасом.

При Николае I, августейшем сыне тирана-императора, времена разительно изменились. Знаменитая кавалерист-девица Надежда Дурова не забыла, как летом 1836 года Пушкин пригласил её отобедать у него на даче и какой меж ними состоялся диалог:

«– Из уважения к вашим провинциальным обычаям, – сказал он, усмехаясь, – мы будем обедать в пять часов.

– В пять часов? В котором же часу обедаете вы, когда нет надобности уважать провинциальных привычек?

– В седьмом, осьмом, иногда в десятом.

– Ужасное искажение времени. Никогда б я не мог примениться к нему.

– Так кажется. Постепенно можно привыкнуть ко всему».

Видимо, привыкать к «искажению времени» пришлось и самому поэту, ведь в юные годы его ждали ранние обеды, оставившие чудные поэтические воспоминания:

Но вот уж полдень. В светлой зале

Весельем круглый стол накрыт;

Хлеб-соль на чистом покрывале,

Дымятся щи, вино в бокале,

И щука в скатерти лежит.

Один из сельских обедов, что дан был по случаю приезда Пушкина владельцем тверского сельца Павлом Ивановичем Вульфом, запечатлелся в памяти его воспитанницы: «Тут мы с Александром Сергеевичем сошлись поближе. На другой день сели за обед. Подали картофельный клюквенный кисель. Я и вскрикнула на весь стол: “Ах, боже мой! Клюквенный кисель!”

– Павел Иванович! позвольте мне её поцеловать, – проговорил Пушкин, вскочив со стула».

Такие вот гастрономические перепады: от парижских трюфелей до деревенских щей и клюквенного киселя! Никогда не узнать нам о столь разнообразных вкусах поэта, если бы не записки его современников. Да и сам поэт не раз упоминал о любимых блюдах в письмах к жене. И сбережённых – всех до единого – его Наташей.

Мой идеал теперь – хозяйка,

Мои желания – покой,

Да щей горшок, да сам большой.

Надо полагать, Наталия Николаевна разделяла кулинарные пристрастия мужа. Затейливы суждения француза Брильи Саварена, что остались на страницах его некогда весьма популярной книги «Физиология вкуса»: «Гастрономия может только в таком случае оказать существенное влияние на супружеское счастье, если она разделяется обеими сторонами. Два супруга-гастронома имеют повод сходиться, по крайней мере, один раз в день… они беседуют… о модных блюдах, новых изобретениях; а известно, семейные беседы имеют особую прелесть».

Верно, подобные беседы велись и за обеденным столом супружеской четы Пушкиных. Да и саму книгу французского гастронома, переизданную в России в 1834-м, читал или, по крайней мере, держал в руках Александр Сергеевич. Свидетельством чему – забытая в ней записка поэта с гастрономическими суждениями, как то: «Точность – вежливость поваров» или «Не откладывай до ужина того, что можешь съесть за обедом».

Не ужинать – святой тому закон,

Кому всего дороже лёгкий сон.

Остался любителям плотного ужина этот дружеский пушкинский совет.

Дорожные жалобы гурмана

…В избе холодной

Высокопарный, но голодный

Для виду прейскурант висит

И тщетный дразнит аппетит…

Александр Пушкин

Так и не довелось Александру Сергеевичу хоть единожды вырваться за пределы необъятной Российской империи, увидеть воображаемые «чужие края», а вот по России-матушке покатался вдоволь.

Испытал на себе всю «прелесть» отечественных дорог и заезжих трактиров:

Долго ль мне в тоске голодной

Пост невольный соблюдать

И телятиной холодной

Трюфли Яра поминать?

Пушкину довелось не раз бывать в московском «Яре», ресторане поистине легендарном. И неслучайно в «Дорожных жалобах» явились эти горестные строчки. Вспоминался поэту и холодный сладкий суп из малины и ревеня, что можно было отведать только в московском «Яре».

Случались в пути и счастливые кулинарные открытия. Воспел поэт славные котлеты, что подавала в Торжке в своём трактире толстая и любезная хозяйка Дарья Пожарская. Трактир, а затем гостиницу, где не единожды останавливался Пушкин, открыл ранее отец Дарьи – Евдоким Дмитриевич Пожарский, бывший новоторжский ямщик.

Готовились котлеты из нежнейшего филе пулярки. К гарниру полагались зелёные овощи, и все блюдо перед подачей поливалось особым соусом: растопленное и доведённое до орехового цвета масло обильно сбрызгивали лимоном. По свидетельству современника, котлеты мадам Пожарской «понравились Государю Николаю Павловичу и вошли в моду. Мало-помалу слава пожарских котлет дошла до того, что сама Дарья уже нанимала с кухни графа Нессельроде поваров готовить их. Ловкая девка, толстая, рослая и себе на уме, стала вхожа ко Двору…»

Не забыл Пушкин рассказать и жене о «m-lle Пожарской», которая «варит славный квас и жарит славные котлеты».

Ещё бокалов жажда просит

Залить горячий жир котлет…

О знаменитых котлетах упоминает поэт и в письме к Соболевскому, где дружески наставляет приятеля, как легче и веселее преодолеть путь от Москвы до Новгорода:

«Во-первых, запасись вином, ибо порядочного нигде не найдёшь. Потом

На голос: “Жил да был петух индейской”

У Гальяни иль Кольони

Закажи себе в Твери

С пармазаном макарони

Да яишницу свари.

На досуге отобедай

У Пожарского в Торжке,

Жареных котлет отведай (именно котлет)

И отправься налегке.

Как до Яжельбиц дотащит

Колымагу мужичок,

То-то друг мой растаращит

Сладострастный свой глазок!

Поднесут тебе форели!

Тотчас их варить вели,

Как увидишь: посинели, —

Влей в уху стакан Шабли.

Чтоб уха была по сердцу,

Можно будет в кипяток

Положить немного перцу,

Луку маленький кусок».

К слову, Гальяни – обрусевший итальянец, заведший в конце XVIII века трактир в Твери, а затем – гостиницу с рестораном. Всё наследство ресторатора перешло к его вдове Шарлотте Ивановне Гальяни, правильнее – Галлиани. Кольони же – отнюдь не имя владельца иного тверского трактира, нет, – в переводе с итальянского означает оно плута или пройдоху. Понятен тогда скрытый пушкинский подтекст: «У Гальяни иль Кольони…»

Много позже приятель-гурман Соболевский развил «рыбную тему» в поэтическом наставлении, обращённом к нему. «Привези-ко сушёных стерлядей, – просит он странствующего по волжским берегам друга, – это очень хорошо; да и балыков не мешало б. Всё это завязать в рогожу и подвязать под коляску; нет никакой помехи…»

«Яжельбицы – первая станция после Валдая, – продолжает напутствие Пушкин – В Валдае спроси, если свежие сельди? если же нет,

У податливых крестьянок

(Чем и славится Валдай)

К чаю накупи баранок

И скорее поезжай.

На каждой станции советую из коляски выбрасывать пустую бутылку; таким образом ты будешь иметь от скуки какое-нибудь занятие».

Советы путешественнику от Пушкина не устарели и по сей день. Но главное в них – поэтический рецепт. К слову, «Шабли», без чего настоящую уху из форели не сварить, – одно из лучших белых французских вин, прозрачное, крепкое и быстро пьянящее.

То ли дело рюмка рома,

Ночью сон, поутру чай;

То ли дело, братцы, дома!..

Ну, пошёл же, погоняй!..

Вот как снаряжали в дорогу пушкинского Петрушу Гринёва: «…Поутру подвезена была к крыльцу дорожная кибитка; уложили в неё чемодан, погребец с чайным прибором и узлы с булками и пирогами, последними знаками домашнего баловства».

Обоз обычный, три кибитки

Везут домашние пожитки…

Собираясь в дорогу, Пушкин, по его словам, запасался пирогами и холодной телятиной. Случалось, взятый в путешествие нерадивый слуга неимоверно раздражал своего хозяина. «Вообрази себе тон московского канцеляриста, – чуть ли не жалуется жене Пушкин, – глуп, говорлив, через день пьян, ест мои холодные дорожные рябчики, пьёт мою мадеру, портит мои книги и по станциям называет меня то графом, то генералом. Бесит меня, да и только». Всё же терпению Пушкина пришёл конец: на обратном пути он ссадил любителя рябчиков Гаврилу с козел, оставив его «в слезах и в истерике».

В дальних странствиях Пушкин довольствовался пищей, экзотической для европейца. Незабываемы гастрономические впечатления, «вынесенные» из Арзрумского похода: «В котле варился чай с бараньим жиром и солью. Она (калмычка) предложила мне свой ковшик. Я не хотел отказаться и хлебнул, стараясь не перевести духа. Не думаю, чтобы другая народная кухня могла произвести что-нибудь гаже. Я попросил чем-нибудь это заесть. Мне дали кусочек сушёной кобылятины; я был и тому рад»; «За обедом запивали мы азиатский шашлык английским пивом и шампанским, застывшим в снегах таврийских»; «На половине дороги, в армянской деревне, выстроенной в горах на берегу речки, вместо обеда съел я проклятый чурек, армянский хлеб, испечённый в виде лепёшки пополам с золою, о котором так тужили турецкие пленники в Дариальском ущелии. Дорого бы я дал за кусок русского чёрного хлеба, который был им так противен».

Правда, позднее Пушкин иначе отзовётся об армянской кухне: отведав баранины с луком, приготовленной старухой армянкой, он назовёт жаркое «верхом поваренного искусства»!

А в Уральске войсковой атаман и казаки славно принимали именитого гостя: дали в честь поэта два обеда, пили за его здоровье. На берегу бывшего Яика казаки угощали гостя свежей икрой из пойманных при нём же осетров, чем и заслужили похвалу поэта.

«И дружеский бокал вина»

Сначала эти разговоры

Между Лафитом и Клико…

Александр Пушкин

Вина… Можно составить целую энциклопедию вин, любимых поэтом.

Винный этикет пушкинской поры: лафит, французское красное вино из Бордо, должно было подаваться в начале обеда, а искрящееся ледяное шампанское – к завершению.

Бордоских вин, как красных, так и белых, считавшихся эталонными марочными винами, было величайшее множество.

Но ты, Бордо, подобен другу,

Который, в горе и в беде,

Товарищ завсегда, везде,

Готов нам оказать услугу

Иль тихий разделить досуг.

Да здравствует Бордо, наш друг!

Вот красное вино лафит, по вкусу чуть мягче и слаще бургонского. Сохранился заказ поэта в петербургский ресторан. Весьма лаконичный: «Пулярку и бутылку лафиту. А. Пушкин».

Вот красное бургонское – кло-де-вужо. Особенно славилось в 1820-х, приготовлялось из смеси французских сортов тёмного и зелёного винограда. Считалось, что особенно хорошо идёт оно к копчёным угрям…

И конечно же знаменитое французское бордо, лёгкое красное вино.

И я Бордо благоразумный

Уж нынче предпочёл ему.

К Аи я больше не способен;

Аи любовнице подобен

Блестящей, ветреной, живой,

И своенравной, и пустой…

К числу «друзей» поэта, без раздумий, можно причислить и славные игристые вина из Шампани. Великолепная «четвёрка» шампанских вин: аи, названное так по городку французской провинции, клико, моэт и сен-пере.

Кипит в бокале опененном

Аи холодная струя…

И другое признание поэта столь любимому с молодости французскому вину:

В лета юности безумной,

Поэтический Аи

Нравился мне пеной шумной,

Сим подобием любви!

Кто, как не Пушкин, первым сравнил «напененный бокал» с музыкой великого Россини?

Все в неге, в пламени любви,

Как зашипевшего Аи

Струя и брызги золотые…

Но, господа, позволено ль

С вином равнять do-re-mi-sol?

Не раз упомянуто Александром Сергеевичем шампанское, известное как «вино кометы», в том числе в «Евгении Онегине»:

Налейте мне вина кометы…

У «астрономического» вина своя история. Это вино сбора 1811 года, когда над Землёй в опасной близости пронеслась яркая небесная странница. «Комета, сверкающая ныне над нашим горизонтом в северной части неба, вне всякого сомнения, принадлежит к числу наиболее замечательных из всех, каковые когда-либо приходилось наблюдать ранее», – сообщали французские газеты. Им вторили петербургские: «Комета сия будет одна из величайших, каковых уже более целого столетия видимо не было». Судачили о грядущих несчастьях, предвестницей коих могла стать «хвостатая гостья». Но именно в тот далёкий год урожай винограда был необычайно высок и славился отменным вкусом. «Вино кометы» – так позже назвали одно из элитных шампанских вин.

Тотчас после отречения Наполеона в 1814 году, когда запрет на ввоз в Россию французских вин был снят, мадам Клико направила победителям «вино кометы» (vin de la comète). Более десяти тысяч бутылок искрящегося шампанского прибыло в Петербург на борту корабля с символическим названием «Добрые намерения» в июне того же года. Следующую, более крупную партию корабль доставил в столицу уже в августе.

«Вино кометы» отличалась не только особым вкусом, но и крепостью. Виноград урожая того года, богатый сахаром, обладал отличным пенящимся свойством – пробки вылетали из бутылок с шампанским с хлопком, похожим на выстрел.

Освободясь от пробки влажной,

Бутылка хлопнула; вино

Шипит…

А вот что сообщал торговый агент и компаньон мадам Клико: «Изо всех хороших вин, уже ударивших в головы северян, ни одно не походит на розлив 1811 года… Это дивное вино действует убийственно… Ваше вино – нектар, оно по крепости как венгерское вино, жёлтое, как золото. Ни малейшего битого стекла, а пена тем не менее такова, что полбутылки вместе с пробкой выливается на пол».

Его волшебная струя

Рождала глупостей не мало,

А сколько шуток и стихов,

И споров, и весёлых снов!

Божественные струи французского шампанского! Но было и отечественное – «Цимлянское вино», красное, густое:

Да вот в бутылке засмолённой,

Между жарким и бланманже,

Цимлянское несут уже…

И ароматное из донской лозы, «Донское игристое»:

Приготовь же, Дон заветный,

Для наездников лихих

Сок кипучий, искрометный

Виноградников твоих.

Иногда мог позволить себе поэт и бокал мозеля – белого вина зеленоватого оттенка, приготовлялось из винограда, что рос в долине немецкой реки Мозель; и рюмку горского – кавказской мадеры.

«Отобедали вместе глаз на глаз, – пишет Александр Сергеевич, – (виноват: втроем с бутылкой мадеры)».

А в Молдавии приходилось довольствоваться местным бессарабским вином, вероятно, слишком низкого качества, чтобы быть воспетым в стихах. Схожего мнения придерживался и приятель Пётр Вяземский: «Самолюбие как пьяница; сперва пои его хорошим вином, Моэтом, а там, как хмель позаберёт, подавай и полушампанское и Цимлянское, на старые дрожжи всё покажется хорошо».

В отчем Михайловском няня Арина Родионовна, встречая кудрявого любимца, щедро уставляла обеденный стол настойками и наливками, яблоками, земляникой и мёдом.

Памятный приезд Ивана Пущина к опальному лицейскому другу. По пути в зимнее Михайловское, проезжая ночью через Остров, он купил три бутылки клико, что и были распиты вместе с Пушкиным. В старом дедовском доме гулко звучали тосты за дружбу, за Лицей, за Русь!

Зажжём огни, нальём бокалы;

Утопим весело умы…

И однажды-таки – исторически достоверный факт! – Пушкин пил за здравие государя. Случилось то 19 февраля 1832 года в особняке на Невском проспекте, где праздновалось открытие книжной лавки Смирдина. Вот как о том событии сообщала читателям газета «Русский инвалид»: «На сей праздник приглашено было до 120 русских писателей… На одном конце стола сидели И.А. Крылов, В.А. Жуковский, А.С. Пушкин, князь П.А. Вяземский… Первый тост Николаю Павловичу (Николаю I – Л.Ч.)… Бокал за здоровье всех живущих ныне Поэтов, Прозаиков, Сочинителей, Переводчиков и Издателей – был последним».

Но есть и более раннее свидетельство: Бенкендорф передаёт государю, что поэт «говорил в Английском клубе с восторгом о Вашем Величестве и понудил лиц, обедавших с ним, пить за здоровье Вашего Величества».

Как-то забылось, что именно Николай I дал Пушкину способ зарабатывать на жизнь поэтическим трудом! Благодаря императору поэт получал государственное жалованье, был допущен к работе в архивах. И не остался неблагодарным: «…Царь… взял меня в службу, т. е. дал мне жалованье и позволил рыться в архивах для составления “Истории Петра I”. Дай Бог здравия царю!»

Не мог Александр Сергеевич покривить душой перед приятелем, сообщая любезному его сердцу Нащокину радостную весть: возглас поэта полон искренней благодарности! Верно, схожей с теми, ныне неведомыми пушкинскими тостами за государя.

Бокалы, поднятые за царя, могли пениться дорогими винами, а значит, и кипрскими. Удивительно, но Пушкин знал о красном вине «Коммандария», отличавшемся медовым вкусом и загадочным ароматом и не менявшем названия в течение… восьми столетий, старейшем в Европе.

Знакомо было Александру Сергеевичу не только вино, но и средневековые пристрастия. Подтверждением тому «Сцены из рыцарских времён»:

Замок Ротенфельда

Рыцари ужинают.

Один рыцарь

Славное вино!

<…>

Рыцари

За здоровье наших избавителей!

Один из рыцарей

Ротенфельд! Праздник наш прекрасен; но ему чего-то недостаёт…

Ротенфельд

Знаю, кипрского вина; что делать – всё вышло на прошлой неделе.

Кипрские виноделы готовили его из древнейших сортов винограда: «мавро» и «ксинистери». Впервые чаши с благородным напитком рыцари ордена Тамплиеров поднимали за здоровье бесстрашного Ричарда Львиное Сердце под сводами замка Колосси, близ завоёванного им Лимасола…

Не раз и Пушкину доводилось пригубить драгоценное кипрское вино.

«Лайон, мой курчавый брат»

Вина хороши на свободе, но в Михайловском ссыльному поэту до страсти хотелось чего-нибудь покрепче.

«Душа моя, – взывает Пушкин к брату Лёвушке, – горчицы, рому, что-нибудь в уксусе – да книг».

И эти строки тоже адресованы брату из Михайловского: «Пришли мне бумаги почтовой и простой, если вина, так и сыру, не забудь и… витую сталь, пронзающую засмолённую главу бутылки – т. е. штопер».

Лайон, мой курчавый брат

(Не михайловский приказчик),

Привезёт нам, право, клад…

Что? – бутылок полный ящик.

Запируем уж, молчи!

Чудо – жизнь анахорета!

Милый Лайон, Лёвушка, – вот кто превзошёл брата по своей страсти к водке и винам! И сколько раз приходилось Александру на правах старшего урезонивать младшего братца и давать тому своеобразные уроки!

Вспоминает братца, также шутя, поэт и в письме к жене. Речь в нём идёт о годовалом сыне, любимце поэта, рыжем Сашке:

«Радуюсь, что Сашку от груди отняли, давно бы пора. А что кормилица пьянствовала, отходя ко сну, то это ещё не беда; мальчик привыкнет к вину и будет молодец, во Льва Сергеевича».

Вряд ли все наставления старшего брата – и шуточные, и суровые – пошли впрок гуляке Лёвушке. Вино было и его страстью, и стихией, и поэзией. Когда бокалы искрятся золотом и рубином, можно ли думать о прозаических долгах, которые всё равно оплатит брат Александр!

Чтоб каждым утром у Вери

В долг осушать бутылки три.

Весёлые денёчки в Варшаве, где служил в 1830-х Пушкин-младший! Ни в чем не отказывал себе «кудрявый Лайон»: только в одном варшавском ресторанчике за 49 дней было выпито 64 бутылки вина! По сему достойному поводу приятели сочинили шуточную эпитафию на мнимую его кончину:

Лев Сергеевич умре!

Плачьте, плачьте в этот день,

Сен-Пере и Шамбертень,

Шамбертень и Сен-Пере.

Знаменитое шампанское сен-пере упоминает Пушкин ранее, в послании к брату из Михайловского:

Что же? будет ли вино?

Лайон, жду его давно.

У меня закон один:

Жажды полная свобода

И терпимость всяких вин.

Погреб мой гостеприимный

Рад мадере золотой

И под пробкой смоляной

Сен-Пере бутылке длинной.

«Лев был здесь – малый проворный, да жаль, что пьёт, – подсмеивался над братом Пушкин – Он задолжал у вашего Andrieux (петербургского ресторатора – Л.Ч.) 400 рублей и ублудил жену гарнизонного майора. Он воображает, что имение его расстроено и что истощил всю чашу жизни».

Благоразумный Антон Дельвиг (в письме к другу-поэту) укоряет Льва Сергеевича: «Пьёт он, как я заметил, более из тщеславия, нежели из любви к вину. Он толку в вине не знает, пьёт, чтобы перепить других, и я никак не мог убедить его, что это смешно. Ты также молод был, как ныне молод он, сколько из молодечества выпил лишнего?»

Ходили шуточные эпиграммы в адрес Льва Пушкина, так Соболевский «воспел» его, «храброго капитана», не имевшего подчас средств на дорогое шампанское:

Пушкин Лев Сергеич,

Истый патриот,

Тянет ерофеич

В африканский рот…

Любопытно: выражение «убить француза» означало пригубить стаканчик ерофеича после бокала французского вина. Оттого-то и бравый капитан Пушкин – «истый патриот». Ерофеич считался крепким напитком – семидесяти градусов, а то и боле, – настоянным на травах и кореньях. Название своё получил в честь иркутского цирюльника Ерофеича, вылечившего как-то созданной им горькой настойкой самого графа Алексея Орлова. Доктора рекомендовали пить ерофеич для аппетита по рюмочке-другой перед обедом, но Лев Сергеевич, как видно, тех благих советов не придерживался…

Пушкин пытался и в шутку, и всерьёз воспитывать младшего братца. «Третьего дня сыграл я славную штуку со Львом Сергеевичем, – делится он с женой принятыми им “строгими” мерами – Соболевский, будто не нарочно, зовёт его ко мне обедать. Лев Сергеевич является. Я перед ним извинился, как перед гастрономом, что, не ожидая его, заказал себе только ботвинью да beaf-steaks. Лев Сергеевич тому и рад. Садимся за стол; подают славную ботвинью; Лев Сергеевич хлебает две тарелки, утирает осетрину, наконец требует вина; ему отвечают: – Нет вина – Как нет? – Александр Сергеевич не приказал на стол подавать. И я объявляю, что с отъездом Натальи Николаевны я на диете – и пью воду. Надо было видеть отчаяние и сардонический смех Льва Сергеевича, который уже ко мне, вероятно, обедать не явится. Во всё время Соболевский подливал себе воду то в стакан, то в рюмку, то в длинный бокал – и подчивал Льва Сергеевича, который чинился и отказывался». И шутливо заключает: «Вот тебе пример моих невинных упражнений».

Бывало, старший брат с трудом сдерживал раздражение. «Лев Сергеевич очень себя дурно ведёт, – в сердцах восклицает Пушкин – Ни копеек денег не имеет, а в домино проигрывает – у Дюме по 14 бутылок шампанского. Я ему ничего не говорю, потому что, слава Богу, мужику 30 лет; но мне его жаль и досадно».

Расходная книжка поэта пестрит записями: «За Льва Сергеевича заплачено Дюме 220 р.», отослан долг в Варшаву – 830 рублей, «на проезд до Тифлиса дадено брату 950 рублей»…

Нет, не отказывал себе Лев Пушкин в удовольствии красиво пожить. Не имея средств, остановился в лучшей петербургской гостинице, что стояла на углу Невского и Екатерининского канала. «Вообрази, что он здесь взял первый номер в доме Энгельгардта, – пишет сестра Ольга супругу, – за который он платил двести рублей в неделю».

Что ж из того? Старший брат не оставит в беде. Поэту пришлось буквально «выкупать» Лёвушку из «гостиничного рабства».

«Чистый нам любезен Бахус»

А вот к чему был Пушкин нетерпим – так это к плохой кухне и к дурным винам! Пушкин-академик, а он избран был членом Российской академии, внёс «научное» предложение, о коем и сообщает князь Пётр Вяземский: «Пушкин более всего недоволен завтраком, состоящим из дурного винегрета для закуски и разных водок. Он хочет первым предложением своим подать голос, чтобы наняли хорошего повара и покупали хорошее вино французское».

Чем не должный вклад поэта в отечественную науку?

«Прошу, чтоб у меня не было этих академических завтраков», – сурово наставлял Александр Сергеевич супругу.

Верно, подразумевалось также – «и плохих вин». Любопытно, но в пушкинские времена также существовала проблема поддельных вин. Опасность купить их подстерегала каждого, кто, прельстившись низкой ценой, покупал вина известных европейских марок на славной Макарьевской ярмарке. Почти как и в наши дни!

Вино научились подделывать гораздо раньше, чем в пушкинский век, в античные же времена их попросту разбавляли водой. Правда, Пушкин в подражание древним проповедует совсем иные ценности, вечные:

Юноша! Скромно пируй, и шумную Вакхову влагу

С трезвой струёю воды, с мудрой беседой мешай.

Вот он, кодекс поклонников Бахуса – весёлого бога винограда:

Каждый в меру свою напивайся. Беда не велика

В ночь, возвращаясь домой, на раба опираться; но слава

Гостю, который за чашей беседует мудро и тихо!

Следовал ли заветам древних сам Александр Сергеевич? Верно, не всегда… Но добрый совет, взамен приевшемуся «Минздрав предупреждает…», нам оставил:

Ныне нет во мне пристрастья —

Без разбора за столом.

Друг разумный сладострастья,

Вина обхожу кругом.

Всё люблю я понемногу —

Часто двигаю стакан,

Часто пью – но, слава богу,

Редко, редко лягу пьян.

Думается, что стихи эти, наравне с «Вакхической песней», должны войти в школьную программу!

«Не хотим черносливу, хотим Пушкина»

Несут на блюдечках варенья…

Александр Пушкин

Ну и наконец, десерт! Был ли Пушкин сластёной? Да, был. Каковы же были его пристрастия? Известно, например, что любил поэт пирожные и бланманже – желе из миндального молока и сливок.

Сохранились записки штаб-лекаря Евстафия Рудыковского, сопровождавшего семейство Раевских, а вместе с ними и двадцатилетнего поэта в Крым. По дороге ещё не оправившийся от лихорадки Пушкин был приглашён на обед к донскому атаману. Поэт не внял совету доктора не есть холодного лакомства, «покушал бланманже и снова заболел». Вот эмоциональный диалог, что случился между штаб-лекарем и его пациентом:

«– “Доктор, помогите!”

– “Пушкин, слушайтесь!”

– “Буду, буду!”

Опять микстура, опять пароксизм и гримасы».

Бланманже могли полакомиться подчас и дворовые. Служанка Настя, героиня «Барышни-крестьянки», рассказывала о знатном угощении: «…Сидели мы часа три, и обед был славный; пирожное бланманже синее, красное и полосатое…»

Любимый десерт ещё не раз будет упомянут Пушкиным: «Всего чаще мы посещали дом городничего. <…> Жена его свежая весёлая баба, большая охотница до виста, а дочь стройная меланхолическая девушка лет 17, воспитанная на романах и на бланманже…»

Благодаря лукавой «кухарке» Мавруше, затеявшей было подивить своих хозяек, мирных обитательниц Коломны, пирожными, знаем, что в тесто для них добавляли заморскую пряность:

Корицы нужно было натолочь —

Пирожное испечь она сбиралась.

Как помнилось фрейлине Александре Россет, у поэта на даче подавали «мочёные яблоки, и морошку, любимую Пушкиным брусничную воду, и клюквенный морс, и клюкву замороженную, даже коржики, а сладостям не было конца». Любил Пушкин и свежую клюкву: по словам одной из обитательниц тверского Павловского, «клюкву с сахаром обыкновенно ставили ему на блюдечке».

Однажды и самому Александру Сергеевичу пришлось выступить в роли… десерта.

«На днях было сборище у одного соседа; я должен был туда приехать, – пишет он из Тверской губернии, где гостил у Вульфов – Дети… балованные ребятишки, хотели непременно туда же ехать. Мать принесла им изюму и черносливу и думала тихонько от них убраться. Но Пётр Маркович их взбудоражил, он к ним прибежал: “Дети! дети! Мать вас обманывает – не ешьте черносливу; поезжайте с нею. Там будет Пушкин – он весь сахарный, а зад его яблочный; его разрежут и всем вам будет по кусочку” – дети разревелись: “Не хотим черносливу, хотим Пушкина”. Нечего делать – их повезли, и они сбежались ко мне облизываясь – но, увидев, что я не сахарный, а кожаный, совсем опешили».

«Сахарный» Пушкин особо жаловал варенье.

«Здесь объедаюсь я вареньем», – радостно сообщает жене Александр Сергеевич из тверских «Вульфовых поместий».

К гостям усердие большое,

Варенье, вечный разговор…

Варенье готовилось из самых разных ягод и фруктов, вот и Пушкин первоначально мыслил перечислить и алый барбарис, и крыжовник, и малину, что зрели в саду барыни Лариной и не предназначались для «лукавых уст» молодых крестьянок. Случались и чисто отечественные «новинки», к примеру, «редька, варенная в меду», – тем вареньем потчевала Чичикова мадам Собакевич.

Тригорская соседка Пушкина – добрейшая Прасковья Александровна – всегда приберегала для поэта любимое им крыжовенное варенье: «Чтобы доказать вам, что мы о вас тоже помним – я чуть было не послала вам банку крыжовника, но непродолжительность зимней погоды остановила посылку людей, и она будет отправлена, лишь когда снега сделают дороги проезжими».

Да и тёща Наталия Ивановна зятя не обижала: из гончаровского имения в Яропольце по первому снегу посылала в Петербург сани, тяжело гружённые наливками и вареньем.

Обряд известный угощенья:

Несут на блюдечках варенья,

На столик ставят вощаной

Кувшин с брусничною водой…

Так уж повелось, хозяева непременно потчевали гостей брусничной водой.

А кстати: Ларина проста,

Но очень милая старушка;

Боюсь, брусничная вода

Мне не наделала б вреда.

В ходу была и яблочная вода: в старых помещичьих домах в ней не было недостатка.

Онегин шкафы отворил:

В одном нашёл тетрадь расхода,

В другом наливок целый строй,

Кувшины с яблочной водой.

И наконец, о фруктах. Даже в северном Михайловском Пушкин мог побаловать себя заморскими, диковинными по тем временам фруктами.

«И здесь я имел счастие видеть Александра Сергеевича г-на Пушкина… – записал купец из Опочки, встретивший поэта на Святогорской ярмарке, – в ситцевой красной рубашке, опоясавши голубою ленточкою, с предлинными чёрными бакенбардами, которые более походят на бороду; также с предлинными ногтями, которыми он очищал шкорлупу в апельсинах и ел их с большим аппетитом». Зрелище воистину фантастическое!

А вот занятная сценка, что представлена была на страницах популярного в ту пору «Волшебного фонаря». Юный щёголь приценивается к фруктам, что разложила торговка:

«– Что у тебя, голубушка?

– Апельсины, батюшка. <…>

– Что десяток?

– Извольте, барин; без запроса шесть гривен. <…>

– Не сердись, душенька; апельсины твои прекрасны! Желаю, чтоб ты их продала или сама скушала все. Прощай!

– Вот ведь какая выскочка; надел долгополый сюртучок, да и чванится; а карманы-то, видно, продырявились».

Что ж, апельсины – редкость в северном краю и далеко не всем щёголям по карману. Но «королём фруктов» почитался всё ж диковинный ананас. Отведать редкостный плод довелось и самому Михайле Васильевичу Ломоносову, поэтически благодарившему графа Шувалова за необычное угощение:

Спасибо за грибы, челом за ананас, <…>

Российско кушанье сразилось с Перуанским.

Да, «ананасов горы» на пиршествах не раз «прельщали чувства» и Гавриила Романовича Державина, «крёстного отца» поэта-лицеиста.

В те незабвенные времена ананасы даже квасили наподобие капусты, да и не только их. Как замечал современник Пушкина и его приятель Владимир Филимонов:

От ананаса до морошки

Соленья разные плодов.

Граф Александр Петрович Завадовский (сослуживец поэта по Коллегии иностранных дел), большой любитель ананасов, ел их свежими, варёными и квашеными; ананасы в его доме квасились в кадушках, а из них же варились щи и борщи.

Верится с трудом, но ананасы, персики, арбузы росли в оранжереях богатых барских усадеб – считалось особым шиком удивить гостей выращенными в деревне собственными арбузами либо ананасами. Так, в Полотняном Заводе, куда Пушкин впервые приехал ещё на правах жениха, хозяин усадьбы Афанасий Абрамович Гончаров, дедушка Натали, потчевал гостя ананасами и персиками из усадебной оранжереи.

«Бесконечные балы, длящиеся по четыре часа кряду, обеды, на которых подаются всевозможные деликатесы, плоды совместного труда природы и человека: свежий виноград, ананасы, спаржа, персики, сливы etc., – повествует о московской жизни ирландская девица Марта Вильмот – Забыла упомянуть, что сейчас в Москве на тысячах апельсиновых деревьях висят плоды. В разгар сильных морозов цветут розы…»

А это уже статья из «Вестника Европы» за 1810 год: «Мы очутились посреди искусственного сада из померанцевых и лимонных деревьев, состоящих в трёх густых рядах и составляющих длинные аллеи. <…> Все дерева украшались плодами, хотя в нынешнем году снято оных более трёх тысяч…» Речь идёт об оранжерее, числившейся лучшей в России, в подмосковной усадьбе графа Алексея Кирилловича Разумовского.

В пушкинском Петербурге разносчики вовсю торговали привозными апельсинами, оглашая окрест зычными криками: «Пельцыны, лимоны, хороши!» Горожане хоть и бранились по поводу дороговизны заморских фруктов, но покупали.

Как-то по дороге из Торжка, как вспоминал князь Пётр Вяземский, Пушкин съел «почти одним духом двадцать персиков». Так пришлись по вкусу ему те сочные и сладкие плоды! А вот бананами и мандаринами поэту полакомиться не довелось. Жители обеих российских столиц до середины ХIХ века знали эти экзотические фрукты разве что по картинкам.

Баловала Александра Сергеевича и тётка жены, фрейлина и кавалерственная дама Екатерина Ивановна Загряжская, ко дню рождения присылая ему корзины с дынями и клубникой.

А однажды на Пасху преподнесла и вовсе необычный подарок. «Тётка подарила мне шоколадный бильярд – прелесть», – сообщал Пушкин жене из Петербурга.

Один, в расчёты погружённый,

Тупым киём вооружённый,

Он на бильярде в два шара

Играет с самого утра.

Видимо, сей шедевр кондитерского искусства был подарен с явным намёком: Александр Сергеевич слыл большим любителем бильярда.

Сладкий Санкт-Петербург

Иноземные сласти начали покорять Северную Пальмиру уже со второй половины XVIII века. Тогда-то и стали открываться неведомые прежде кондитерские заведения: одно из первых появилось в доме Медникова, что у Аничкова моста. В нём гостям предлагали чай, кофе, шоколад, а также конфеты и марципаны.

Петербургские кондитерские содержали в основном иностранцы, главным образом швейцарцы. Так, в кондитерской швейцарца Лареды (в обиходе её называли просто «Ларедой»), что в начале Невского проспекта, можно было испить горячий шоколад, насладиться мороженым с бисквитами. «Хвала господам швейцарцам! – восклицал современник – Они лакомят всю Европу». В кондитерскую господина Лареды захаживало немало знаменитостей: Василий Жуковский, Александр Грибоедов, Александр Пушкин…

Иное достоинство заведения – в зале имелось неплохое пианино. Грибоедов, одно время сидевший на гауптвахте Главного штаба (ему вменялась в вину связь с декабристами), превосходный музыкант, подчас тайком являлся в кондитерскую (вместе с «тюремщиком» – капитаном Жуковским, любителем музыки), чтобы иметь возможность помузицировать.

Ещё одна кондитерская Излера, также швейцарца по происхождению, пользовалась любовью образованной публики – ведь в ней находилась читальня. Со временем в его заведении можно было и пообедать, посему оно считалось весьма удобным для холостяков. Именно Иван Иванович Излер первым получил патент на изобретение машины для приготовления мороженого.

В юности он служил гарсоном у Христиана Амбиеля. В кондитерскую Амбиеля, что открылась в Царском Селе, гурьбой забегали юные лицеисты, и среди них мелькала кудрявая голова Александра Пушкина. Ещё бы, ведь в праздники – на Рождество и Пасху – воспитанники Лицея могли отведать здесь множество сладких сюрпризов!

Со времени, когда немецкая традиция украшать рождественские ёлки прижилась в столице, её кондитерские бойко торговали ёлочными украшениями, а самыми популярными из них стали детские сласти: пряники, шоколадные фигурки, бонбоньерки с конфетами и печеньями.

Кондитерские в Петербурге пришли на смену «конфектным лавкам», где продавались всевозможные лакомства навынос. Живая городская сценка:

«– Сахарны конфеты! Коврижки голландские! Жемочки медовые! Патрончики, леденчики!

– Эй, дядя, постой! – кричал продавцу сладостей мальчишка-подмастерье, выскочив из цирюльни – Что стоит коврижка?

– Полтина.

– Возьми, брат, грош.

– Не приходится. Эдаких цен нет».

Такая торговля велась лишь для простонародья – для «чистой публики» распахивали свои двери в Петербурге богатые кондитерские.

«В 1822 году уже блистали на Невском проспекте сладкою славою некоторые кондитерские… Но что всё это значило перед кондитерскими нынешнего времени!» – восклицал спустя четверть века любитель сладостей.

Роскошная кондитерская Вольфа и Беранже на Невском проспекте, одна из самых прославленных в Петербурге, предназначалась явно не для кухарок. Гостей сюда зазывали стихами:

Открыли магазин и Вольф, и Беранже

И продают уж там и пунш, и бланманже…

Открылась кондитерская ещё в 1780-е годы, но истинный её расцвет настал после 1834-го, когда заведение было декорировано в экзотическом и чрезвычайно модном тогда китайском стиле и даже стало именоваться «Cafe chinois».

Помимо оригинального убранства кондитерская имела собственную читальню, в коей можно было просмотреть газеты и журналы, отечественные и иностранные. Подчас иностранные издания попадали в кондитерскую Вольфа и Беранже раньше, чем в императорский дворец. «Однажды, прохаживаясь по Невскому проспекту, – вспоминал о знаменитой читальне писатель Иван Панаев, – я зашёл в кондитерскую Вольфа, в которой получались все русские газеты и журналы. Я подошёл к столу, на котором они были разложены, и мне прежде всего попался на глаза последний нумер “Молвы”. В этом нумере было продолжение статьи под заглавием: “Литературные мечтания. Элегия в прозе”. Это оригинальное название заинтересовало меня: я взял несколько предшествовавших нумеров и принялся читать».

На многих там столах различные журналы,

Сии ума и чувств обильные каналы.

Близ «Северной пчелы» огромный тут «Debats»,

В котором кроется Европы всей судьба.

Академической газеты полный нумер

Объявит точно вам, кто выехал, кто умер…

Виват! Виват! И Беранже, и Вольф!

Современники приписывали сей поэтический восторг писателю и журналисту Николаю Гречу.

Среди завсегдатаев кондитерской можно было встретить известных литераторов: Михаила Лермонтова, Николая Чернышевского, Тараса Шевченко, Фёдора Достоевского.

Нет, не зря петербуржцы прозвали кондитерскую Вольфа и Беранже «храмом лакомств и мотовства». Здесь удивляли гостей изысканными сладостями в виде корзинок с цветами и фруктами, рыцарями и замками из шоколада, купидонами и бюстами знаменитостей из безе. Владельцы кондитерской шли в ногу со временем. Когда в Петербурге с триумфом прошли гастроли итальянской балерины Марии Тальони, у Вольфа и Беранже можно было отведать пирог «Тальони» с изображением заморской дивы. Ее обожали, ей поклонялись. Поклонницы, в знак любви к балерине, носили шляпки а-ля Тальони, лакомились карамелью «Тальони», кружились в вихрях вальса «Возврат Тальони», а поклонники, выкупив однажды на аукционе балетные туфельки милой Сильфиды и сдобрив их специями, вооружившись ножами и вилками, разделались с ними наподобие бифштексов. Эдакие балетные гурманы!

Тальони снискала славу новатора в искусстве танца – именно она ввела в балетном обиходе белоснежную пачку, обратившись «облаком из газа», первой стала танцевать на пуантах.

Одной ногой касаясь пола,

Другою медленно кружит,

И вдруг прыжок, и вдруг летит,

Летит, как пух от уст Эола…

Её называли гением танца, «единственной танцовщицей в мире, которая осуществила своими танцами всё, что до сих пор… казалось несбыточным вымыслом поэтов», уподобляли балерину волшебной скрипке Паганини, заставлявшей трепетать сердца.

Блистательна, полувоздушна,

Смычку волшебному послушна…

В сезон 1837-го – первую осень без Пушкина – Мария Тальони блистала на петербургских подмостках. И в числе зрителей, рукоплескавших воздушной Сильфиде, не было уже того, кто лучше других смог бы оценить талант итальянки.

В том же злосчастном для России году, морозным январским днём, Пушкин условился с Данзасом встретиться в кондитерской Вольфа и Беранже. Нужно было ещё раз обсудить с секундантом и своим лицейским товарищем условия предстоящей дуэли. Как позже вспоминал Константин Данзас, «не прочитав даже условий, Пушкин согласился на все».

Известно, что поэт был твёрд и спокоен в тот день и даже заказал себе бокал лимонада в кондитерской. Затем с Невского проспекта Пушкин и Данзас на парных санях отправились к Троицкому мосту. Далее путь их лежал на Чёрную речку, близ Комендантской дачи, к месту роковой дуэли.

Блажен, кто праздник жизни рано

Оставил, не допив до дна

Бокала полного вина…

«Лёд и пламень»

Жаловал Александр Сергеевич и такое аристократическое лакомство, как мороженое. И на светских вечерах, где оно подавалось, не пропускал поэт сего «торжественного момента». И всё-таки однажды на балу в Петербурге, данном в честь совершеннолетия наследника великого князя Александра Николаевича, в будущем императора Александра II, Пушкин не смог побывать. Пришлось описывать бал жене с чужих слов: «Ничего нельзя было видеть великолепнее. Было и не слишком тесно, и много мороженого, так что мне бы очень было хорошо».

Хотя мог позволить себе и посмеяться над невинной слабостью. «Одна мне и есть выгода от отсутствия твоего, – шутливо укорял поэт жену, – что не обязан на балах дремать да жрать мороженое».

И в другом письме, рассказывая Натали о бале у графини Долли Фикельмон и предупреждая ревность жены, заранее оправдывался: «Вот наелся я мороженого и приехал себе домой – в час. Кажется, не за что меня бранить».

Тогда на великосветских балах Пушкин мог лакомиться «резановским» мороженым, названным в честь владельца модной петербургской кондитерской. Верно, также наслаждались им и безымянные герои «Пиковой дамы»: «Молодые люди сидели, развалясь на штофных диванах, ели мороженое и курили трубки». Чарский, герой «Египетских ночей», «вёл жизнь самую рассеянную; торчал на всех балах, объедался на всех дипломатических обедах и на всяком званом вечере был также неизбежим, как резановское мороженое».

Вторая из ирландских сестёр, вкусивших русское хлебосольство, Кэтрин Вильмот с восторгом живописала родным: «Обед был подан в столовой, расписанной под замок в лесу. Столы в России ломятся от деликатесов – мороженое, крем, фрукты, вина меняются бесконечной чередой».

Освежающий изысканный десерт разносили после обильной трапезы ещё со времён Екатерины II – рецепты необычного заморского лакомства явились взору и на страницах поваренных книг. Уже в 1791 году москвичи и петербуржцы могли узнать из «Новейшей полной поваренной книги», переведённой с французского языка, как приготовить изысканное мороженое с шоколадом и вишней, клюквой и смородиной, малиной и лимоном. Спустя три года появилась поваренная книга «Старинная русская хозяйка, ключница и стряпуха», на страницах коей изъяснялось, как дома приготовить земляничное мороженое, а также мороженое с добавлением сливочного масла и сметаны.

Заморская сладость, именуемая «царским льдом», всё ещё была редкостью на праздничных столах горожан. Но с приходом века девятнадцатого наступил и век мороженого! Началось его победоносное наступление.

Без мороженого и бал был не балом (ну как лучше остудить бушующие страсти, да и самих разгорячённых танцоров?!), и раут не раутом. А кондитеры придумывали всё новые эффектные обрамления лакомства. Что за возгласы удивления и восторга наполняли затемненные залы, когда повар вносил очередной кондитерский шедевр: мороженое, щедро политое ромом и пылающее! Ореол искр вокруг «царского льда» чудился настоящим фейерверком. Горящее мороженое, поистине «лёд и пламень»!

Русские кондитеры в отличие от французских и итальянских коллег не добавляли корицу и ваниль в мороженое – это иноземное веяние захватит Россию много позже.

Не только Пушкин отличался пристрастием к ледяному десерту, любил мороженое и Михаил Лермонтов. Правда, по замыслу автора, мороженое с подмешанным в него ядом стало последним земным наслаждением, уготованным бедной Нине, героине «Маскарада»:

Нина

Я, кажется, больна,

И голова в огне – поди сюда поближе,

Дай руку – чувствуешь, как вся горит она?

Зачем я там мороженое ела,

Я, верно, простудилася тогда —

Не правда ли?

Арбенин (рассеянно)

Мороженое? да…

Но уж кто действительно попал в историю из-за необычайного пристрастия к мороженому, так это граф Юлий Литта! К слову, с графом, старшим обер-камергером двора и членом Государственного совета, Пушкин был знаком. По придворной службе – как камер-юнкер – поэт находился в подчинении графа и принуждён был объясняться с ним за частые свои отсутствия на церемониалах, балах и церковных службах. «Третьего дня возвратился я из Царского Села… нашёл на моем столе… приглашение явиться на другой день к Литте, – пишет поэт жене, – я догадался, что он собирается мыть мне голову за то, что я не был у обедни». Уже в дневнике Пушкин записал: «Однако я не поехал на головомытье, а написал изъяснение».

Так вот, в январе 1839-го, чувствуя приближение смерти, Юлий Помпеевич приказал подать ему десять порций мороженого, говоря притом, что на том свете ему вряд ли доведётся им насладиться. Доев мороженое, граф Литта свершил крестное знамение и чуть слышно прошептал: «Салватор отличился на славу в последний раз…»

В 1830-х превосходное мороженое можно было отведать у таких знатных кондитеров, как Сальваторе, Амбиель, Мецапелли, Федюшин и, конечно, Резанов. Итальянец Сальваторе, удостоившийся предсмертной похвалы титулованного соотечественника, владел известной в Петербурге кондитерской, славившейся своими конфетами и мороженым.

Чай и кофе

В Одессу Пушкин приехал из Кишинёва, чтобы брать здесь морские ванны. Остановился в «Hôtel du nord» на Итальянской улице, откуда каждый день путь его лежал в кофейню Пфейфера на Дерибасовской – наслаждаться божественным напитком. Обед в весёлой компании в ресторации француза Отона. Ну а вечерами Пушкин – завсегдатай оперного театра, где давала представления итальянская труппа. Иногда, надев архалук и феску, захаживал в казино, что близ любимого театра. Но чаще его видели на одесских улицах в чёрном сюртуке, в чёрной шляпе на голове и с железной палкой в руке. Вольный «европейский образ жизни» после кишинёвских скучных будней.

Уж к морю отправляюсь я.

Потом за трубкой раскалённой,

Волной солёной оживлённый,

Как мусульман в своём раю,

С восточной гущей кофе пью.

В южной Одессе Пушкин пристрастился к кофе, сумев оценить его тонкий, ни с чем не сравнимый вкус. Потому-то, встречая Ивана Пущина в занесённом снегами Михайловском, потчевал им лицейского друга.

Кофе, я тебя пою;

Вдаль моё промчится пенье,

И узнает целый свет,

Как любил тебя поэт.

Столь бесхитростно воспевал сей божественный напиток бывший лицеист Вильгельм Кюхельбекер, милый Кюхля:

О напиток несравненный,

Ты живёшь, ты греешь кровь,

Ты отрада для певцов!

Часто, рифмой утомленный,

Сам я в руку чашку брал

И восторг в себя впивал.

В старину говаривали: кофе не пьют, а «кофей кушают», – так и ключница Анисья в «Онегине» повествует мечтательнице Татьяне о привычках молодого барина:

Вот это барский кабинет;

Здесь почивал он, кофей кушал,

Приказчика доклады слушал…

Первые кофейни и кофейные дома появились в Петербурге в XVIII веке, во времена Петра I. Не всем, однако, пришёлся по вкусу заморский напиток, одно время почитался он вредным для здоровья. «Кофий отбивает от пищи, наводит бессонницу, прогоняет сон… отнимает склонность к любовным пожеланиям, разрушает стройность жил и мозга», – оповещал читателей «Ботанический подробный словарь, или Травник» в 1783 году.

Кофе потчевали первых экскурсантов Кунсткамеры, дабы приохотить петербуржцев бывать здесь и дивиться собранным редкостям. Кофейни, или, вернее, кофейные дома, быстро завоёвывая город, возникли на Васильевском острове, на Аптекарском острове… Их посетители вкушали мороженое и лимонад, кофе и шоколад, варенья и фрукты, хлебные конфеты и крендели. А вот крепкие напитки иметь в сих заведениях не дозволялось.

На бульваре перед Главным адмиралтейством в 1813 году возник деревянный «Кофейный домик» Бурдерона. Гениальный Карл Росси в 1826-м преобразовал грот Летнего сада в уютный «Кофейный домик».

В Петербурге первой половины XIX века кофеен было не столь уж много, и захаживали туда лишь горожане с достатком. Чуть позднее и простой люд смог приобщиться к божественному напитку. Вот свидетельство Виссариона Белинского: «Петербургский простой народ несколько разнится от московского: кроме полугара и чая он любит ещё и кофе и сигары, которыми даже лакомятся подгородные мужики; а прекрасный пол петербургского простонародья, в лице кухарок и разного рода служанок, чай и водку отнюдь не считает необходимостью, а без кофею решительно не может жить».

Не могли жить без кофе и зажиточные москвичи: кофе со сливками стал непременным атрибутом утреннего застолья. В постные же дни кофе подавали с миндальным молоком.

Довелось испробовать Александру Сергеевичу и шоколад – лишь однажды название экзотической сладости мелькнёт в его поэтическом наследии:

Да груз богатый шоколата…

Таково написание у Пушкина, и рифмуется оно весьма символично с предыдущей строчкой: «бочки злата». Дорогое и редкое по тем временам лакомство!

И конечно же любил Александр Сергеевич душистый чай из самовара с густыми деревенскими сливками. Ритуал домашнего чаепития воссоздан на страницах бессмертного «Евгения Онегина»:

Смеркалось; на столе, блистая

Шипел вечерний самовар,

Китайский чайник нагревая;

Под ним клубился лёгкий пар.

Разлитый Ольгиной рукою,

По чашкам тёмною струёю

Уже душистый чай бежал,

И сливки мальчик подавал…

Поэт, как и его «герой» – Петушков, «Парис окружных городков», на балу у Лариных наслаждавшийся чашкой «чаю с ромом», не отказывал себе в этом удовольствии. Бывало, и не позволял смешивать эти два чудесных и столь разных напитка.

Но всё-таки лишь вино дарило порой русскому гению вдохновение. Вот, он светлый пушкинский тост на все времена:

Кубок янтарный

Полон давно.

Я – благодарный —

Пью за вино.

Так что последуем за Александром Сергеевичем:

Подымем стаканы, содвинем их разом!

Да здравствуют музы, да здравствует разум!

«Во вкусе умной старины»

«Мод воспитанник примерный»

Здесь кажут франты записные…

Александр Пушкин

«Как dandy лондонский»

Александр Сергеевич, как светский человек, моде следовал. Дотошные исследователи подсчитали: слово «мода» в пушкинских поэмах и повестях упоминается более восьмидесяти раз! Но чаще всего атрибуты модных нарядов встречаются в «Евгении Онегине», оттого-то роман полушутя именуют «энциклопедией русской моды».

Лондон в XIX веке – законодатель моды для джентльменов и столь же авторитетен, как Париж – для дам. Всё, что диктовал Лондон, в России принималось безоговорочно: так, без фрака немыслим гардероб светского мужчины. «В свете не бываю, – рассказывал жене Пушкин о своей петербургской жизни, – от фрака отвык…»

Фрак должен соответствовать идеальной мужской фигуре, а значит – туго обхватывать талию и иметь пышный в плече рукав. Изящная осанка, с несколько утрированно выгнутой грудью, тонкая талия, широкие плечи считались эталоном мужской красоты.

Вот мой Онегин на свободе;

Острижен по последней моде;

Как dandy лондонский одет —

И наконец увидел свет.

Фрак появился в Англии в XVIII веке и первоначально служил костюмом исключительно для верховой езды, оттого у него несколько необычный вид: передняя часть была короткой, а со спины простирались длинные фалды, достигавшие колен. Обычно двубортный фрак кроился выше линии талии, чтобы продемонстрировать нижнюю часть модного жилета.

В России выходили императорские указы с регламентациями о ношении одежды. К примеру, Павел I запретил носить фраки, жилеты, панталоны и круглые шляпы – в них ему виделась некая символика революционной Франции, а следовательно – вольнодумство. Вместо них предписывалось надевать однобортные кафтаны со стоячими воротниками, камзолы и треугольные шляпы, на ноги же – ботфорты. Мемуарист Филипп Вигель не без остроумия замечал: «Казня в безумстве не камень, как говорит Жуковский о Наполеоне, а платье, Павел вооружился против круглых шляп, фраков, жилетов, панталон, ботинок и сапог с отворотами, строго запретил носить их…»

Тотчас после трагической смерти императора, буквально на следующий мартовский день, петербуржцы облачились во фраки и сюртуки, а на головы водрузили «опальные» цилиндры. За ними последовали москвичи, позднее за столичной модой потянулись и провинциальные «львы».

Фрак претерпел немало нападок со стороны… славянофилов. «Почему… эта мода продолжает с таким постоянством наряжать нас в уродливое платье, которое мы называем фраком, – возмущался знакомец Пушкина, романист и директор московских театров Михаил Загоскин – Грибоедов, упомянув мимоходом о нашем современном платье, говорит, что мы все одеты по какому-то шутовскому образцу:

Хвост сзади, спереди какой-то чудный выем,

Рассудку вопреки, наперекор стихиям.

И подлинно: наш сюртук, разумеется, если он сшит не слишком по-модному, походит ещё на человеческое платье: но в нём-то мы именно и не можем показаться нигде вечером. А что такое фрак?…Тот же самый сюртук, с тою только разницею, что у него вырезан весь перёд. Ну, может ли быть что-нибудь смешнее и безобразнее этого?» И тем не менее фрак надолго укоренился в России.

По правилам светского тона в сюртуках обычно выезжали по утрам, к обеду же непременно облачались во фраки.

Как же негодовал Пушкин, когда ему вместо светского фрака приходилось облачаться в ненавистный камер-юнкерский мундир! Однажды придворный этикет нарушен был самим Николаем I. О случившемся курьёзе поэт поведал в дневнике: «В прошедший вторник зван я был в Аничков. Приехал в мундире. Мне сказали, что гости во фраках, – я уехал, оставя Наталию Николаевну, и, переодевшись, отправился на вечер к С.В. Салтыкову. Государь был недоволен и несколько раз принимался говорить обо мне: “Он мог потрудиться переодеться во фрак и воротиться, передайте ему моё неудовольствие”».

Есть и другое занятное свидетельство, что приводит биограф Пётр Бартенев: «“Мне не камер-юнкерство дорого, говорил он Нащокину, дорого то, что на всех балах один царь да я ходим в сапогах, тогда как старики вельможи в лентах и мундирах”. Пушкину действительно позволялось являться на балы в простом фраке, что, конечно, оскорбляло природную знать».

Цвет фрака регламентировался по возрасту: молодым людям предписывалось носить фрак зелёного и серо-зелёного цветов, солидным господам – бутылочного оттенка. Небезынтересно замечание поэта о младшем братце: «Брат во фраке и очень благопристоен».

Из-под фрака обязательно должен был виднеться жилет. Жилет – детище уже французской моды, именованное в честь комического театрального персонажа Жиля. Почему-то эта часть мужского гардероба вызывали особый гнев Павла I, который, по свидетельству современников, говорил, что «именно жилеты совершили Французскую революцию», и встреченного на улице франта в жилете тотчас препровождали в часть. «…Не прошло двух дней после известия о кончине Павла, круглые шляпы явились на улицах; дня через четыре стали показываться фраки, панталоны и жилеты, хотя запрещение с них не было снято; впрочем, и в Петербурге все перерядились в несколько дней», – заверял Вигель.

Какие только жилеты не встречались на Невском проспекте! Были однобортные и двубортные, с воротниками и без них, с множеством карманов и без оных и даже со шнуровкой на спинке; жилеты из пике, бархата, сукна, коленкора, простые и украшенные в два ряда золотыми пуговицами.

Со временем жилеты становились всё более красочными и узорчатыми, а их широкие изогнутые лацканы постепенно менялись на более короткие и острые. По словам современницы, в моде были «рисованные жилеты “с сюжетами”, то есть немало, что с картинами, только по белому атласу и шитые шелками». Иногда на шёлковом жилете золотом или серебром вышивались мелкие цветочки. Для праздничных новогодних визитов зимой 1825 года модникам предлагался «бархатный жилет цветом à la Vlliere с золотыми цветочками, ещё жилет из белого пике». В следующем году в моду явился необычный узор «Иерусалимская мостовая», представлявший собой разной величины ромбики «ржавого цвета по белому пике».

Другая изюминка жилетной моды: «Модные жилеты на груди так узки, что могут только наполовину застёгиваться. Их нарочно так делают, чтобы видна была рубашка, сложенная складками, и особенно пять пуговок на ней, из коих одна оплетена волосами, другая золотая с эмалью, третья из сердолика, четвёртая черепаховая, пятая перламутровая».

Здесь кажут франты записные

Своё нахальство, свой жилет…

Порой щёголи надевали до пяти жилетов одновременно, да так, чтобы нижний выглядывал из-под верхнего. А поверх жилета или жилетов красовался фрак.

…Сохранился бархатный жилет Пушкина, что достался некогда камердинеру поэта, а тот завещал его детям и внукам. Много позже потомок камердинера Евгений Иванов, тригорский крестьянин, передал бархатный жилет первому директору Пушкинского заповедника в Михайловском. От него-то раритет и поступил на вечное хранение в петербургский дом поэта.

Чёрный суконный жилет Пушкина, бывший на нём в злополучный январский день, давно стал экспонатом мемориальной квартиры на Мойке. Жилет погибшего друга взял на память князь Пётр Вяземский, бережно храня его в родовой усадьбе Остафьево вместе с собственной перчаткой; вторую, парную ей, он бросил в последнее жилище поэта…

Помимо фраков сильная половина человечества носила и сюртуки, что в переводе с французского значило – «поверх всего». Сюртук шили в талию, его полы доходили до колен. Однобортный сюртук с полочками, чуть скошенными назад от уровня талии, имевший в задних складках карманы, называли рединготом. Так, «Московский телеграф» за 1829 год представлял читателям «модную картинку» с подробным её описанием: «Мужчина. Суконный фрак с бархатным воротником, подбитый шёлковой материей; башмаки кожаные, покрытые лаком; шляпа-клак. Другой мужчина: сюртук-дуальет, подбитый шёлковою материею; шёлковый галстук; суконные панталоны».

В деревне, гостя у Вульфов, Пушкин носил обыкновенно чёрный сюртук.

Спасибо художнику Чернецову, запечатлевшему литераторов на эпохальном полотне «Парад… на Царицыном лугу в Петербурге»! Представил он «законодателей» российской словесности и в Летнем саду. Так, легко увидеть тогдашних «небожителей» в полный рост и в привычных нарядах: Пушкин явился взору во фраке, Крылов – в бекеше, Гнедич – в шинели с пелериной, а Жуковский – в сюртуке. Головы литературных светил венчают цилиндры.

На этюдном наброске сохранилась весьма любопытная запись художника: «Александр Сергеевич Пушкин, рисовано с натуры 1832 года, Апреля 15-го – ростом 2 арш.<ина> 5 верш.<ков> с половин.<ою>». Известно, что поэт позировал Григорию Чернецову в доме графа Кутайсова, что на Большой Миллионной. Уж не в подаренном ли московским другом Нащокиным фраке?

Версия вполне согласуется с рассказом его супруги Веры Александровны: «Пушкин приехал в Москву с намерением сделать предложение Н.Н Гончаровой. По обыкновению, он остановился у Нащокина. Собираясь ехать к Гончаровым, поэт заметил, что у него нет фрака.

– Дай мне, пожалуйста, твой фрак, – обратился он к Павлу Воиновичу – Я свой не захватил, да, кажется, у меня и нет его.

Друзья были одинакового роста и сложения, а потому фрак Нащокина как нельзя лучше пришёлся на Пушкина. Сватовство на этот раз было удачное, что поэт в значительной мере приписывал “счастливому” фраку.

Нащокин подарил этот фрак другу, и с тех пор Пушкин, по его собственному признанию, в важных случаях жизни надевал счастливый “нащокинский” фрак».

В дорогом фраке, что подарил ему друг, Пушкин предстал перед аналоем в храме Большое Вознесение рядом с красавицей-невестой. С тех пор и полюбился Александру Сергеевичу тот фрак-талисман.

В памяти же трёхлетнего сына поэта Саши, – о чём он, будучи уже седовласым генералом, поведал художнику Константину Коровину, – запечатлелась яркая картинка: отец в палевом фраке и клетчатых панталонах…

«Но панталоны, фрак, жилет…»

Нельзя не упомянуть о панталонах, длинных мужских штанах, названием своим обязанных легендарному Панталоне, персонажу итальянской комедии дель арте, или комедии масок итальянского уличного театра.

Держались панталоны на подтяжках, а внизу, дабы избежать ненужных складок, заканчивались штрипками. Щёголям же предлагалось панталоны безупречно белого цвета заправлять в высокие сапоги.

Приверженцы старинного этикета поглядывали, однако, на щеголей в панталонах с пренебрежением и досадой. Пётр Вяземский описал приключившийся однажды комичный случай: «В 18-м или 19-м году в числе многих революций в Европе совершилась революция и в мужском туалете. Были отменены короткие штаны при башмаках с пряжками, отменены и узкие в обтяжку панталоны с сапогами сверх панталон; введены в употребление и законно утверждены либеральные широкие панталоны с гульфиком впереди, сверх сапог или при башмаках на бале. Эта благодетельная реформа в то время ещё не доходила до Москвы. Приезжий NN первый явился в таких невыразимых на бал к М.И. Корсаковой. Офросимов, заметя это, подбежал к нему и сказал: “Что ты за штуку тут выкидываешь? Ведь тебя приглашали на бал танцевать, а не на мачту лазить; а ты вздумал нарядиться матросом”».

Полагали, что моду надевать панталоны поверх сапог первым ввёл герцог Артур Веллингтон, британский фельдмаршал и премьер-министр, – оттого в его честь их стали именовать «веллингтонами». Кстати, англичане прозвали герцога Красавчиком за его манеру безукоризненно одеваться.

По другой версии, панталоны со штрипками поверх сапог, как и чёрные атласные галстуки с брильянтовыми булавками, пришли в Россию из-за океана, потому-то именовались американской модой.

Идя на званые обеды, модники облачались в панталоны из тончайшего сукна, выделкой напоминавшего атлас. Панталоны и фрак, как правило, разнились по цвету: панталоны имели более светлый оттенок.

Тут был, однако, цвет столицы,

И знать, и моды образцы…

Нет, не случайно знакомец Пушкина мемуарист Филипп Вигель как-то обронил: «Мода, которой престол в Париже…»

Сколь много с младенчества слышал Александр Пушкин восторгов о Париже от дядюшки Василия Львовича, совершившего незабываемое путешествие во Францию и Англию в 1803 году! Он посетил тогда великолепные музеи, дворцы и театры, в Париже был представлен самому Наполеону, в то время первому консулу, свёл знакомство с прославленным трагиком Тальма и даже брал у него уроки декламации, виделся со многими тогдашними знаменитостями. Возвращение Василия Львовича из заграничного путешествия стало одним из событий тогдашней московской жизни. «Парижем от него так и веяло, – вспоминал князь Пётр Вяземский – Одет он был с парижской иголочки с головы до ног. Причёска à la Titus углаженная, умащенная древним маслом, huile antique. В простодушном самохвальстве давал он дамам обнюхивать голову свою». Помимо модных ухищрений Василий Львович дивил друзей необычным своим портретом, сделанным в Париже, – так называемым физионотрасом: по сути, предтечей фотографии.

И пушкинский граф Нулин получил «в наследство» не только милые дядюшкины привычки, но и его ностальгические воспоминания:

Святую Русь бранит, дивится,

Как можно жить в её снегах,

Жалеет о Париже страх.

Подобно Василию Львовичу, познавшему во французской столице «все магазины новых мод», следует и граф Нулин:

Себя казать, как чудный зверь,

В Петрополь едет он теперь

С запасом фраков и жилетов,

Шляп, вееров, плащей, корсетов,

Булавок, запонок, лорнетов,

Цветных платков, чулков à jour.

«Вихрь моды» поистине разметал «грядущие доходы» увлёкшегося парижскими новинками графа.

Пушкину ли, в годы юности следовавшему моде, было не знать, что родиной излюбленных предметов мужского туалета числилась отнюдь не Россия?!

Я мог бы пред ученым светом

Здесь описать его наряд;

Конечно б это было смело,

Описывать мое же дело:

Но панталоны, фрак, жилет —

Всех этих слов на русском нет…

В памяти лицеиста Якова Грота, в будущем историка литературы и академика, живой картинкой запечатлелась встреча с кумиром. Он с друзьями-лицеистами увидел прославленного поэта в Царском Селе: «Мы следовали за ним тесной толпой, ловя каждое его слово. Пушкин был в чёрном сюртуке и белых летних панталонах. На лестнице оборвалась у него штрипка. Он остановился, отстегнул её и бросил её на пол. Я с намерением отстал и завладел этой драгоценностью, которая после долго хранилась у меня».

Панталоны надолго прижились в северной стране, равно как и гусарские лосины. На белоснежных лосинах, штанах из лосиной кожи, должных туго обтягивать бедра и ноги, не должна была образоваться ни единая складочка. Для этого перед тем, как натянуть их, лосины изнутри смачивались водой.

Блажен, кто смолоду был молод,

<…>

Кто в двадцать лет был франт иль хват…

А франты, начитавшись романов «шотландского чародея» Вальтер Скотта, примеривали уже модные клетчатые панталоны.

Одна из петербургских забав Пушкина, описанная его молодым приятелем графом Владимиром Соллогубом: «…Несмотря на разность наших лет, мы с Пушкиным были в очень дружеских отношениях… Почти каждый день ходили мы гулять по толкучему рынку, покупали там сайки, потом, возвращаясь по Невскому проспекту, предлагали эти сайки светским разряженным щёголям, которые бегали от нас с ужасом…»

Пушкинская прививка от франтовства!

Причуды моды

Ах, как переменчива и легкокрыла мода! Не только женская… Если в 1810-х прилегающая на плечах мужская сорочка имела на спинке кокетку и отличалась более узкими рукавами, то через двадцать лет покрой несколько изменился: так, вместо оборок спереди появились вертикальные складки или защипки. Но всегда, при всех поворотах моды, сорочка должна сиять первозданной белизной.

Претерпел изменения и воротник: он стал высоким – его жесткие углы возвышались над галстуком, полотняным или батистовым. В 1820—1830-е годы модники повязывали галстук наподобие банта из чёрного генуэзского бархата либо атласа. И название галстук-бант имел истинно королевское: «Король Георг».

И галстук вяжет неприлежно…

Искусство правильно завязывать галстук отличало настоящего денди от обывателя. Потому-то целые трактаты обучали франтов всем премудростям мужского щегольства. Цвет галстука должен соответствовать определённому событию и времени года, также требовалось подобрать и правильно завязать узел, а их насчитывалось более сорока!

Кипенно-белую рубашку с накрахмаленным стоячим воротником – он был таким тугим, что заслужил прозвище «vatermorder» (по-немецки «отцеубийца»), – украшал галстук.

Галстук напоминал шейный платок, и его полагалось завязывать особым бантом, концы коего прятать под жилет. Жилет и галстук выделялись цветовыми пятнами в костюме сдержанных тонов. Модным стал клетчатый галстук а-ля Вальтер Скотт.

Имелись и дорожные галстуки из тёплых тканей. Так, по воспоминаниям фрейлины Александры Россет, Гоголь имел «три галстука, один парадный, другой повседневный и один дорожный тёплый».

Позволительно было не следовать новшествам лишь убелённым сединами старцам:

Никто насмешкою холодной

Встречать не думал старика,

Заметя воротник немодный

Под бантом шейного платка.

Среди щёголей, следовавших постулатам дендизма, особо ценилась узкая талия. Иные модники облекались даже в корсеты, чтобы достичь идеальной, по их разумению, талии.

Стройная талия в веке девятнадцатом – предмет не только женской, но и мужской гордости. Сколько минут счастья и вдохновения дарила поэту юная обитательница Тригорского Евпраксия Вульф, очаровательная Зизи! В девочке-подростке с прелестным личиком и стройной фигуркой с узенькой талией проглядывала будущая красавица. О, эта осиная талия, что навек осталась запечатлённой в «онегинских» строфах!

За ним строй рюмок узких, длинных,

Подобно талии твоей,

Зизи, кристалл души моей…

В эпистолярном наследии поэта достало места не только девичьей талии. «…На днях я мерился поясом с Евпраксией, и тальи наши нашлись одинаковы, – делится он “открытием” с братом Лёвушкой – Следовательно, из двух одно: или я имею талью 15-летней девушки, или она талью 25-летнего мужчины. Евпраксия дуется и очень мила…» Пушкину весело подтрунивать над трогательно наивной Зизи – очень уж забавно она обижалась.

Каррики и альмавивы

Осенью и зимой светские львы носили каррики – это пальто со множеством (порой их число доходило до пятнадцати!) воротников, кои рядами наподобие пелерин, спускались по груди и спине владельца. Верхний же воротник, как правило, был меховым, нередко бобровым.

Морозной пылью серебрится

Его бобровый воротник.

Пальто получило название в честь лондонского актёра Гаррика, который первым примерил столь эпатажный наряд. Плащи и пальто имели контрастную шёлковую подкладку, украшались бархатным воротником и декоративной застёжкой из шнурков.

Поверх фрака или сюртука набрасывался плащ. Так, во второй половине 1820-х модной изюминкой стал плащ «Граф Ори». Журнал «Московский телеграф» представлял читателям новинку сезона: «Плащи, получившие название из оперы “Граф Ори”, делаются из темноватого сукна и с рукавами. Они стягиваются на талии вздёржкою и застёгиваются спереди пуговицами».

Ничтожный призрак, иль еще

Москвич в Гарольдовом плаще,

Чужих причуд истолкованье…

Во времена Александра Сергеевича слово «москвич» приобретало (в вопросах моды) ироничный оттенок: почти провинциал, стремящийся подражать петербургским «львам». Не только им, но и самому герою байроновской поэмы Чайльд Гарольду, познавшему свет, высокомерному и пресыщенному. Хотя ирландская путешественница вынесла иное мнение: «Вообще, москвичи большие модники и считают, что превосходят петербуржцев!»

В моде явилась вдруг «гостья» из Испании – романтическая альмавива, в коей щеголял и Александр Сергеевич. Альмавива представляла собой достаточно широкий плащ-накидку. «Тогда была мода носить испанские плащи, – подмечала Авдотья Панаева, – и Пушкин ходил в таком плаще, закинув одну полу на плечо».

…Ах, наконец

Достигли мы ворот Мадрита! Скоро

Я полечу по улицам знакомым,

Усы плащом закрыв, а брови шляпой.

«Пушкина я видел в мундире только однажды, на петергофском празднике. Он ехал в придворной линейке, в придворной свите. Известная его несколько потёртая альмавива драпировалась по камер-юнкерскому мундиру с галунами», – вторит мемуаристке граф Владимир Соллогуб.

Но вот публике явлены английские плащи, одно время потеснившие своих испанских «собратьев»: «Английские плащи всё ещё в моде, – информировал читателей «Вестник парижских мод» в 1836 году, – они из синего сукна, короткие, на шёлковом подбое и с маленьким бархатным воротником».

И Ленский, и Онегин в день злосчастного поединка были в плащах:

Плащи бросают два врага.

С 1830-х годов модники накидывали на плечи макинтоши: ткань для пальто, пропитанную натуральным каучуком, что изобрёл шотландский химик Чарльз Макинтош, считалась водонепроницаемой. Макинтош, пальто обычно серого или тёмно-зелёного цвета с защитными полосками на швах, прочно вошёл в мужской обиход.

В холода надевали бекешу, или бекешь, – утеплённый кафтан, отделанный мехом. «В числе гулявшей по Невскому публики почасту можно было приметить и А.С Пушкина, но он, останавливая и привлекая на себя взоры всех и каждого, не поражал своим костюмом, напротив, шляпа его далеко не отличалась новизною, а длинная бекешь его тоже старенькая. Я не погрешу перед потомством, если скажу, что на его бекеши сзади на талии недоставало пуговки». Таким запечатлелся поэт (уже в последние свои годы) в памяти студента-юриста, а в будущем – тайного советника Николая Колмакова. От пристрастного взгляда студента не укрылась такая малость, как отсутствие одной пуговицы на бекеше поэта, ставшее поводом для далеко идущего «заключения»: Наталия Николаевна недолжным образом ухаживает за супругом и вовсе о нём не заботится!

Бекешу надевали в холодные дни, но вот от русских морозов спасала только шуба: медвежья, волчья, лисья! Ирландка Марта Вильмот изумлялась сим зимним нарядом: «…Шуба, например, заполняет целый сундук (а своим весом может задушить владельца)». В XIX веке шубы обычно являли собой меховую одежду, крытую сверху тканью либо бархатом.

«Шубы и плащи мелькали мимо величавого швейцара» – строчка из «Пиковой дамы».

Ещё усталые лакеи

На шубах у подъезда спят…

В день своей последней дуэли Пушкин вышел из дома на набережной Мойки одетый в бекешу, затем передумал, вернулся и велел подать себе шубу – в Петербурге было морозно, дул сильный ветер…

Франты гражданские и военные

Вот классификация русских модников, составленная Иваном Александровичем Гончаровым, «жарким и неизменным поклонником» Пушкина, как он себя именовал. В журнале «Современник» за 1848 год вышла серия его очерков, озаглавленных «Письма столичного друга к провинциальному жениху». Сам же писатель обычно появлялся в обществе в визитке и серых брюках с лампасами, при нём всегда были часы на цепочке с брелоками.

Итак, первый типаж, по Гончарову, – это франт, всегда безукоризненно одетый: «Чтобы надеть сегодня привезённые только третьего дня панталоны известного цвета с лампасами или променять свою цепочку на другую, он согласится два месяца дурно обедать. Он готов простоять целый вечер на ногах, лишь бы не сделать, сидя, складок на белом жилете; не повернёт два часа головы ни направо, ни налево, чтоб не помять галстука».

Второй типаж – «лев», овладевший внешними атрибутами искусства жизни: «Он никогда не оглядывает своего платья, не охорашивается, не поправляет галстука, волос; безукоризненный туалет не качество, не заслуга в нём, а необходимое условие… Это блистательная, обширная претензия: не теряться ни на минуту из глаз общества, не сходить с пьедестала, на который его возвёл изящный вкус». Светский лев всегда задаёт нужный тон моде, поскольку он предвидит, что завтра будет в моде.

И наконец, третий типаж – «человек хорошего тона»: «Человек хорошего тона никогда не сделает резкой, угловатой выходки, никогда не нагрубит, ни нагло, ни сентиментально, ни на кого не посмотрит…»

Как проходил туалет настоящего денди, к коим с полным правом причисляют как Онегина, так и его творца?

Он три часа по крайней мере

Пред зеркалами проводил

И из уборной выходил

Подобный ветреной Венере,

Когда, надев мужской наряд,

Богиня едет в маскарад.

Недаром же Пётр Плетнёв, обращаясь к Пушкину, не удержался от восклицания: «Онегин твой будет карманным зеркалом петербургской молодёжи!»

Да, чтобы выглядеть в глазах света истинным денди, требовалось время, и немалое. Ведь основа дендизма – возведённая в культ эстетика безукоризненного внешнего вида, а также поведенческий кодекс. Прекрасно, если молодой человек холодно насмешлив, не забывая правило: «Мир принадлежит холодным умам», и склонен к бретёрству. Заядлый дуэлянт, забияка и задира – бретёр (от французского bretteur – шпага), по любому, даже самому незначительному поводу готов схватиться за шпагу, а само бретёрство – демонстрация отваги и граничащей с безрассудством лихости.

Дендизм – это манера жить, сотканная из малейших оттенков бытия. «Она придаёт человеку вид сфинкса, – полагали апологеты модного веяния, – заинтересовывающий, как тайна, и беспокоящий, как опасность».

Второй Чадаев, мой Евгений,

Боясь ревнивых осуждений,

В своей одежде был педант

И то, что мы назвали франт.

Одним из прототипов Онегина, во всяком случае как приверженца дендизма, стал знаменитый философ и не менее знаменитый франт своей эпохи Пётр Чаадаев. «Одевался он, можно положительно сказать, как никто, – писал автор “Докладной записки потомству о Петре Яковлевиче Чаадаеве” Михаил Жихарев – Нельзя сказать, чтобы его одежда была дорога, напротив того, никаких драгоценностей, всего того, что люди зовут “bijou”, на нём никогда не было. Очень много я видел людей, одетых несравненно богаче, но никогда, ни после, ни прежде, не видал никого, кто был бы одет прекраснее и кто умел бы достоинством и грацией своей особы придавать значение своему платью. В этой его особенности было что-то, что, не стесняясь, можно назвать неуловимым. На нём всё было безукоризненно модно, и ничто не только не напоминало модной картинки, но и отдаляло всякое об ней помышление. Я не знаю, как одевались мистер Бруммель и ему подобные, и потому воздержусь от всякого сравнения с этими исполинами всемирного дендизма и франтовства, но заключу тем, что искусство одеваться Чаадаев возвёл почти на степень исторического значения».

В волшебстве моды новой…

«…Появление его прекрасной фигуры, – продолжает биограф, – особенно в чёрном фраке и белом галстуке, иногда, очень редко, с железным крестом на груди, в какое-то бы ни было многолюдное собрание почти всегда было поразительно».

Вот и Нащокин повествует о московском приятеле Пушкину: «Чедаев всякий день в клобе, всякий раз обедает, – в обращении и платье переменил фасон, и ты его не узнаешь…»

Восторженные строки о русском денди оставила и Екатерина Николаевна, дочь генерала Раевского, знавшая его в молодые годы. Чаадаев, весьма образованный человек с безукоризненными светскими манерами, полагала она, являлся «неоспоримо… и без всякого сравнения самым видным… и самым блистательным из всех молодых людей в Петербурге».

Фёдор Глинка восславил именитого соотечественника восторженными стихами, именовав их несколько необычно: «К фотографии кабинета Чаадаева, полученной от М. Жихарева».

Одетый праздником, с осанкой важной, смелой,

Когда являлся он пред публикою белой

С умом блистательным своим,

Смирялось всё невольно перед ним!

Друг Пушкина, любимый, задушевный,

Всех знаменитостей тогдашних был он друг;

Умом его беседы увлечённый,

Кругом его умов теснился круг;

И кто не жал ему с почтеньем руку?

Кто не хвалил его ума?

Да и Пушкин посвятил «неизменному другу» немало проникновенных строк:

Ты сердце знал моё во цвете юных дней…

Пётр Чаадаев слыл не только известным франтом и видным мыслителем, но и блестящим офицером, явившим образцы храбрости на полях Отечественной войны 1812 года. Увы, в последние годы философ стал далёк от идей патриотизма. Именно Чаадаеву честью своей клялся поэт, утверждая, «что ни за что на свете… не хотел бы переменить Отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал». Как часто, цитируя эти пушкинские строки, забывают о том, кому они были адресованы…

Но кто сей мистер Бруммель, упомянутый в памятной записке и, подобно Чаадаеву, всегда «одетый праздником»?

Полное имя его – Джордж Брайан Браммелл, и он настоящая легенда в истории мировой моды. Английский денди, истинный законодатель новых модных веяний. Стоит лишь заметить, что Байрон, также известный денди, называл всего трёх великих людей из числа современников: Наполеона, Браммелла и… себя.

«Красавчик Браммелл» – с этим прозвищем он и остался в истории – любил представать перед публикой в белокипенной сорочке и белом жилете, иногда пастельного цвета. В тон жилету подобраны были белые или бежевые панталоны, кои заправлялись в чёрные ботфорты. И конечно, на шее аристократа красовался изысканный галстук или шейный платок.

Друг принца-регента, в будущем короля Георга IV, Красавчик Браммелл неустанно следил за собой, меняя наряды по несколько раз в день.

Другим прославленным денди стал французский граф Альфред Гийом Габриэль д’Орсе, приехав в Лондон в 1821 году. Двадцатилетний граф быстро освоил постулаты дендизма: он был «совершенно естественным и манерами, и в разговоре, очень хорошо воспитан, никогда не допускал ни малейшей манерности или претенциозности и завязал дружбу с одними из самых благородных и изысканных людей в Англии».

Молодой аристократ с лёгкостью покорял женские сердца – влюбленные дамы заходились в восторге от одного лишь вида великолепной картины: красавец-граф гарцует на породистом скакуне «в лосинах орехового цвета, в сапогах с отворотами, в рединготе турецкой материи цвета лесной фиалки и охряных лайковых перчатках». С именем графа связано появление тогдашних модных новинок: пальто «дорсей» и мужских домашних туфель без задников.

Исторический анекдот: будто бы некий джентльмен, поссорившись с графом д’Орсе, вызвал его на дуэль. Противника франта, к слову – отличнейшего стрелка, друзья сумели отговорить от поединка, приводя следующее: «Если граф будет драться с вами на дуэли, это немедленно станет модным и на вас посыплются вызовы на дуэль один за другим. И в конце концов кто-нибудь вас убьет».

Сам же д’Орсе, узнав, что дуэль не состоится, расхохотался: «Если бы я перерезал себе горло, к завтрашнему дню в Лондоне совершилось бы три сотни самоубийств и денди перестали бы существовать как вид». Граф, видимо, оказался прав – потому-то английские денди ещё долго процветали, обретя вторую родину в России.

Увы! друзья! мелькают годы —

И с ними вслед одна другой

Мелькают ветреные моды

Разнообразной чередой.

В 1800—1815-х годах всё тот же Браммелл – «самодержавный властитель обширного мира мод и галстуков» – ввел, как яркую деталь мужского гардероба, накрахмаленный шейный платок. Правда, его многочисленные поклонники в России подчас переусердствовали и не жалели для галстуков крахмала, отсюда у Пушкина – «перекрахмаленный нахал». Так, крепко накрахмаленный галстук мог доходить до верхней части уха!

И путешественник залётный,

Перекрахмаленный нахал,

В гостях улыбку возбуждал

Своей осанкою заботной…

По догадке знакомца поэта Сергея Глинки, драматурга и издателя, тем безымянным персонажем «Онегина» стал английский путешественник Томас Рэйкс, живший в конце 1820-х в Петербурге. Да и у Пушкина находим тому подтверждение – в черновых строфах читаем: «Блестящий лондонский нахал».

Ну а соотечественник любителя странствий, мистер Джордж Браммелл, всеми силами стремился поддержать свой негласный титул короля моды. При подобном роскошестве отцовское наследство скоро растаяло, и конец жизни знаменитого франта оказался плачевным, даже трагичным. Впрочем, как и у его русского собрата Петра Чаадаева…

Русским денди предстаёт на страницах повести «Барышня-крестьянка» и её герой Алексей Берестов: «Легко вообразить, какое впечатление Алексей должен был произвести в кругу наших барышень. Он первый перед ними явился мрачным и разочарованным, говорил им об утраченных радостях и об увядшей своей юности; сверх того, носил он чёрное кольцо с изображением мёртвой головы».

Бедный итальянец-импровизатор – антипод «надменному dandy» Чарскому: «На нем был чёрный фрак, побелевший уже по швам; панталоны летние (хотя на дворе стояла уже глубокая осень); под истёртым чёрным галстуком на желтоватой манишке блестел фальшивый алмаз; шершавая шляпа, казалось, видала и вёдро и ненастье».

И сам Александр Сергеевич мог позволить себе не следовать модным устоям. Подобная бравада нередко случалась в последние годы его жизни. От зоркого взгляда графа Соллогуба не ускользнули те особенности поведения великого поэта: «Когда при разъездах кричали: “Карету Пушкина!” – “Какого Пушкина?” – “Сочинителя!” – Пушкин обижался, конечно, не за название, а за то пренебрежение, которое оказывалось к названию. За это и он оказывал наружное будто бы пренебрежение к некоторым светским условиям: не следовал моде и ездил на балы в чёрном галстуке, в двубортном жилете, с откидными, ненакрахмаленными воротниками, подражая, быть может, невольно байроновскому джентльменству».

Сколько самоиронии и желчи вложено в характер Чарского, в горькие его раздумья об участи поэта! «В журналах звали его поэтом, а в лакейских сочинителем. <…> Зло самое горькое, самое нестерпимое для стихотворца есть его звание и прозвище… Задумается ли он о расстроенных своих делах, о болезнях милого ему человека, тотчас пошлая улыбка сопровождает пошлое восклицание: верно, что-нибудь сочиняете!»

Однако, указывая причины модного протеста Пушкина, Владимир Соллогуб заключал: «Прочим же условиям он подчинялся».

Различных модных аксессуаров для истинного денди требовалось немало: булавок для галстуков, тростей, часов, лорнетов, перчаток.

Смешон, конечно, важный модник —

Систематический Фоблас,

Красавиц записной угодник,

Хоть поделом он мучит вас.

Хотя франтовство в высшем свете и не приветствовалось, – нельзя было ни походить на щёголя, ни «иметь вида, что сорвался с модной картинки», – но по правилам светского этикета «элегантный мужчина должен менять в течение недели двадцать рубашек, двадцать четыре носовых платка, десять видов брюк, тридцать шейных платков, дюжину жилетов и носков».

В дверях другой диктатор бальный

Стоял картинкою журнальной,

Румян, как вербный херувим,

Затянут, нем и недвижим…

Отправляясь на прогулку, помимо прочих аксессуаров, господину следовало захватить с собой бумажник и портрезор – особый кошелёк для монет.

Исключительно модной вещицей в начале XIX века слыла трость. Обычно прогулочные трости изготавливались из гибкого дерева, так что опираться на них было невозможно. Ради франтовства их носили в руках или под мышкой.

Занятный диалог случился однажды между Пушкиным и Владимиром Соллогубом. «Вот у вас тросточка, – обратился поэт к молодому приятелю – У меня бабья страсть к этим игрушкам. Проиграйте мне её». На что граф, не желая, видимо, расстаться с модной тростью, ответил полушутливым вопросом: «А вы проиграете мне все ваши сочинения?» И получил… утвердительный ответ.

В мемориальной квартире поэта, что на набережной Мойки, хранится целая коллекция пушкинских тростей: ореховая трость с навершием из аметиста, оправленного золотом; трость с круглым костяным набалдашником из слоновой кости и резной владельческой надписью: «А. Пушкинъ»…

У каждой из пушкинских тростей своя история. Так, трость с аметистом была подарена домашнему врачу Пушкиных, доктору медицины Ивану Тимофеевичу Спасскому, а после смерти доктора перешла к мужу его воспитанницы. Супруг воспитанницы, он же библиотекарь Императорской публичной библиотеки К.А. Беккер, и сделал щедрый дар – передал трость в 1878 году Публичной библиотеке в Петербурге.

Трость поэта с его инициалами по желанию Жуковского досталась Ивану Петровичу Шульгину, бывшему учителю географии Царскосельского лицея, в будущем, профессору и ректору Петербургского университета. Однако нельзя исключить, что трость перешла к профессору от друга поэта Петра Плетнёва, преподававшего в том же университете. Остались свидетельства, что Плетнёв приносил с собой в университет «какую-то чёрную трость».

Пушкин трости любил и хаживал подчас, дабы укрепить силу рук, с железной тростью. Эту увесистую трость хорошо запомнил полковник Иван Липранди, знавший поэта в годы южной ссылки: «Когда я возвратился, то Пушкин не носил уже пистолета, а вооружался железной палкой в осьмнадцать фунтов весу». В год, когда Пушкин покинул Одессу, железная трость попала к литературному критику и поэту Алексею Мерзлякову. Позднее, на исходе XIX века, поменяв многих владельцев, она оказалась в Одесском музее истории и древностей.

Некогда в приморской Одессе мечталось поэту увидеть чужие страны, уплыть на корабле в неведомые края: «…Взять тихонько трость и шляпу и поехать посмотреть на Константинополь». Вот самое необходимое, что нужно в дальнем путешествии!

Наиболее ценной Александр Сергеевич считал, верно, трость с вделанной в набалдашник пуговицей с вензелем Петра Великого. По семейной легенде, пуговица та, снятая некогда с камзола Петра I, хранилась у царского крестника Абрама Ганнибала, а позднее перешла от арапа к его великому правнуку. Историческая трость досталась князю Петру Вяземскому и хранилась в его подмосковной усадьбе Остафьево.

Так же как без трости, мужской костюм не мыслился и без перчаток. Зачастую их держали в руках, чтобы не утруждать себя лишними движениями, то снимая, то натягивая их. Перчатки истинного денди были безукоризненно скроены из наилучшей тончайшей кожи – лайки либо замши. Светский молодой человек носит зимою перчатки «из бобровой кожи, весною лайковые, а летом из сырцового батисту; для балов употребляются только лощёные, белые носят одни женатые».

Цвет перчаток зависел от обстоятельств: белые обязательны для торжеств – бала, венчания; цветные – для визитов, прогулок и должны соответствовать тону костюма. Даже время суток влияло на цвет перчаток: в начале дня предлагались светлые, вечером – тёмные. Так, газета «Молва» оповещала читателей, что с утра господам и дамам предпочтительно надевать перчатки цвета «мальтийского померанца» – надо полагать, нежно-оранжевого оттенка. Лайковые же перчатки, напротив, никогда не должно надевать утром. Вот лишь основные незыблемые правила:

«При входе в гостиную с визитом они (перчатки) должны быть непременно надеты на обеих руках, и снимать их во время посещения нельзя»;

«При церемонных визитах лайковые перчатки всегда на руках, а трость, как бы ни была она богата, оставляется в передней»;

«Мужчины входят со шляпою в левой руке; перчатки должны быть безукоризненной свежести и плотно застёгнуты на все пуговицы. <…> Если перчатка лопнула, не снимайте её и не смущайтесь нисколько такой безделицей, но, в предупреждение неприятности носить весь вечер рваную перчатку, советуем брать в карман запасную пару свежих перчаток».

И самое важное наставление тех лет: «Танцевать без перчаток или только в одной в высшей степени неприлично…» – в равной степени касалось и дам, и кавалеров.

Сквозь тесный ряд аристократов,

Военных франтов, дипломатов…

«Московские ведомости» в 1825 году разместили на своих страницах следующее объявление: «Портной Горбунов имеет честь объявить Почтеннейшей Публике, что он шьёт по последней моде фраки, сюртуки и все вообще армейские мундиры как конных, так и пехотных полков за самую умеренную цену…»

В пушкинскую эпоху в военной среде имелись свои франты. К слову, русская форма шилась на французский образец: мундир походил на фрак, с высоким стоячим воротником, коротким передом и длинными фалдами сзади. Золотые эполеты на плечах – роскошное довершение офицерского мундира.

Господа офицеры зачастую нарушали строгие предписания – к примеру, развёртывая шляпу на французский манер, вдоль головы, – весьма распространённый в армии вид щегольства. Хотя подобные вольности и грозили военным франтам различными карами.

Но вот появление офицера в шлафроке, даже в свободное время, могло обернуться чуть ли не судом. Любопытна дневниковая запись Пушкина о великом князе Михаиле Павловиче, младшем брате Николая I. Великий князь отличался весёлым нравом и остроумием, страстью к каламбурам. Однако был подвержен вспышкам гнева, имел тяжёлый, неуравновешенный характер, склонность к педантизму, чем и заслужил нелюбовь своих подчинённых.

Его взыскательность, и часто сверх всякой меры, подмечена и Пушкиным: «Несколько офицеров под судом за неисправность в дежурстве. Великий князь их застал за ужином, кого в шлафроке, кого без шарфа… Он поражён мыслию об упадке гвардии. Но какими средствами думает он возвысить её дух?»

«Татарский сброшу свой халат»

Подобие халата – шлафор, или шлафрок (от нем – Schlafrock), служил как женской, так и мужской домашней одеждой. Шлафрок просторный, длинный, без застёжек, с широким запа́хом, обычно подпоясывался витым шнуром с кистями на концах, шился из шёлковых и бумажных материй. А для тепла его подбивали ватой. Шлафор оказался чуть ли не судьбоносным для маменьки Татьяны Лариной.

Но вскоре всё переменилось:

Корсет, альбом, княжну Алину,

Стишков чувствительных тетрадь

Она забыла: стала звать

Акулькой прежнюю Селину

И обновила наконец

На вате шлафор и чепец.

Домашняя мода имела все права таковой называться: с утра мужчины облачались в шлафор или халат – в таком утреннем уборе обычно выходили к завтраку. (Замечу, дамы и барышни носили утренние, иногда кисейные, платья особого покроя.)

Итак, раннее утро. Канун рокового поединка. Онегин просыпается:

Он поскорей звонит. Вбегает

К нему слуга француз Гильо,

Халат и туфли предлагает

И подаёт ему бельё.

Предсказывая же будущее павшего на дуэли романтика Ленского, творец «Онегина» скептически замечает:

Во многом он бы изменился,

Расстался б с музами, женился,

В деревне, счастлив и рогат,

Носил бы стёганый халат.

«Милый, мне надоело тебе писать, – из сельца Михайловского адресуется поэт к приятелю Вяземскому, – потому что не могу являться к тебе в халате, нараспашку и спустя рукава».

Любопытно свидетельство Алексея Вульфа, приятеля и соседа поэта: оказывается, критики пеняли Пушкину за домашний наряд его героя! «Смешно рассказывал Пушкин, как в Москве цензировали его “Графа Нулина”: нашли, что неблагопристойно Его Сиятельство видеть в халате! – записал Вульф в дневнике – На вопрос сочинителя, как же одеть, предложили сюртук. Кофта барыни показалась тоже соблазнительною: просили, чтобы он дал ей хотя салоп».

Не раз и сам Пушкин вступал в спор с критиками поэмы: «Нашли его (“Графа Нулина”) (с позволения сказать) похабным, – разумеется в журналах… Молодой человек ночью осмелился войти в спальню молодой женщины и получил от неё пощечину. Какой ужас! как сметь писать подобные гадости? <…> Но публика не 15-летняя девица и не 13-летний мальчик». Так что поэту приходилось яро сражаться за свой авторский замысел.

Но вернёмся к любимому поэтом халату. Мало кто знает, что в Кишинёве молодой Пушкин дома носил не только халат, но и… бархатные шаровары. «Скажите Пушкину, как ему не жарко ходить в бархате», – тревожилась Екатерина Крупенская, супруга бессарабского вице-губернатора. На что тот резонно замечал: «Она, видно, не понимает, что бархат делается из шёлку, а шёлк холодит».

Удивительно – Пушкин и в деревне старался следовать моде. Не в нарядах, нет, но в самых малых её деталях. Тот же Алексей Вульф описывает повседневную жизнь Пушкина в Михайловском: «По шаткому крыльцу взошёл я в ветхую хижину первенствующего поэта русского. В молдаванской красной шапочке и халате увидел я его за рабочим его столом, на коем были разбросаны все принадлежности уборного столика поклонника моды…»

Утром халат набрасывался, по обыкновению, поверх рубашки. Халат – неотъемлемая принадлежность домашнего мужского туалета – шился из цветного бархата, атласа либо из шёлковых тканей. Популярна была термолама – очень плотная шёлковая ткань золотистого цвета, нити которой скручивались из нескольких прядей, привозимая из Персии.

А вот и граф Нулин спешит навстречу любовным приключениям:

И тотчас, на плеча накинув

Свой пёстрый шёлковый халат

И стул в потёмках опрокинув,

В надежде сладостных наград,

К Лукреции Тарквиний новый

Отправился, на всё готовый.

И другому своему герою, подлинному, – коменданту Белогорской крепости, – Пушкин «набросил» на плечи халат. Кстати, «китайчатый халат» коменданта сшит был из недешёвой по тем временам хлопчатобумажной ткани обычно синего цвета, привозимой в Россию из Китая.

«…В хохлатой парчовой скуфейке, в золотистом китайском халате, опоясанном турецкой шалью», – эдаким знатным русским барином предстал Чарский перед бедным просителем-неаполитанцем.

Будучи семейным человеком, Александр Сергеевич дома носил халат, но принимать в нём гостей, даже родственников, не решался – это противоречило хорошему тону. «Тётка (кавалерственная дама, фрейлина Екатерина Ивановна Загряжская, родственница жены – Л.Ч.) приехала спросить о тебе, – пишет он жене, – и, узнав, что я в халате и оттого к ней не выхожу, сама вошла ко мне – я исполнил твою комиссию, поговорили о тебе, потужили, побеспокоились…»

Любил Пушкин бывать дома и в архалуке – коротком халате кавказского типа. Вспоминая счастливые часы, когда поэт гостил в их московском доме, Вера Нащокина пишет о задушевных беседах втроём, «сидя вечером у меня в комнате на турецком диване, поджавши под себя ноги». И продолжает: «Я помещалась обыкновенно посредине, а по обеим сторонам мой муж и Пушкин в своём красном архалуке с зелёными клеточками».

После смерти поэта его стёганый архалук, вместе с другими памятными вещами, Наталия Николаевна подарила Нащокину. Упоминая о подаренном вдовой поэта памятном «красном с зелёными клеточками архалуке», мемуаристка с горечью признаётся: «Куда он девался – не знаю».

По счастью, облачившись в тот самый пушкинский архалук, Павел Воинович позировал шведскому художнику Карлу Мазеру, писавшему с него (и по его же заказу!) портрет поэта. Всё же Нащокин, хоть и горько сожалел, что растерял дорогие реликвии, сохранил большее – память великого друга.

Для Пушкина в годы юности халат становится неким символом поэтической вольницы, отдохновения от светской суеты. И расставанье с ним подобно прощанью с музами!

Покину кельи кров приятный,

Татарский сброшу свой халат,

Простите, девственные музы!

Прости, приют младых отрад!

И в другом посвящении приятелю:

Над озером, в спокойной хате,

Или в траве густых лугов,

Или холма на злачном скате,

В бухарской шапке и халате

Я буду петь моих богов.

В деревне Пушкин следовал в нарядах не чопорному Лондону, а своему желанию да фантазии. Спасибо тайному агенту Бошняку, призванному следить за опальным стихотворцем и оставившему поистине бесценные сведения!

Тайный агент распустил слух, что он – якобы «путешествующий ботаник», и сумел выведать от хозяина Новоржевской гостиницы:

«1-ое. Что на ярмонке Святогорского Успенского монастыря Пушкин был в рубашке, подпоясан розовою лентою, соломенной широкополой шляпе и с железною тростью в руке.

2-ое. Что, во всяком случае, он скромен и осторожен, о правительстве не говорит, и вообще никаких слухов об нём по народу не ходит.

3-ие. Что отнюдь не слышно, чтобы он сочинял или пел какие-либо возмутительные песни, а ещё менее – возбуждал крестьян».

Ай да «ботаник», даже про соломенную шляпу не забыл!

В «демократическом халате», по речению Пушкина, или, как видится ныне, – в романтическом, запечатлён облик поэта «чудотворной кистью» Тропинина. На века.

«Любимец моды легкокрылой»

Просвещённые представители русского общества стремились подражать славным романтикам: лорду Байрону и Вальтеру Скотту. Модно было, будто невзначай, расстегнуть ворот рубашки, слегка взлохматить волосы, небрежно повязать на шею галстук а-ля Байрон или надеть клетчатые панталоны.

Романтические веяния, прилетевшие в Россию с Альбиона, оставили яркий след в живописи. С древней Шотландией связана, как ни удивительно, история портрета Пушкина кисти Ореста Кипренского. Самое известное прижизненное изображение поэта. Да и сам Пушкин посвятил художнику, запечатлевшему на полотне его живой и романтический облик, поэтическое послание:

Любимец моды легкокрылой,

Хоть не британец, не француз,

Ты вновь создал, волшебник милый,

Меня, питомца чистых муз…

Вне сомнения: Пушкин решил предстать на знаменитом портрете с накинутым на сюртук клетчатым пледом – в честь «шотландского барда» Вальтер Скотта, чтимого русским поэтом.

Ведь именно Вальтер Скотт, писатель с европейским именем, так много сделал для того, чтобы шотландцы после долгих лет угнетения вновь почувствовали себя нацией. Великий романист был одним из тех избранных, кто присутствовал при знаменательном событии 4 февраля 1818 года. Тогда в Эдинбургском замке была торжественно вскрыта сокровищница шотландских королей, более сотни лет пролежавшая в одном из тайников. Прежде считалось, что она разграблена англичанами. Вальтер Скотту, к которому благоволил сам английский король, почитатель его таланта, была оказана высокая честь – открыть тот забытый старинный сундук… Ему дарован был случай первым увидеть священные для шотландцев королевские регалии, символы свободы и независимости.

Вальтер Скотт ратовал и за возвращение национальных обычаев, шотландского одеяния, в том числе и клетчатого пледа, символа вольности и боевого духа шотландцев. Именно плед, а не шарф, как принято иногда считать, изображён на пушкинском портрете. Такой плед служил древним воинам и накидкой в непогоду, и одеялом в походах – в него можно было завернуться ночью на кратких бивуаках. Да и в делах сердечных боевая накидка играла не последнюю роль.

Но у шотландских пледов имелось ещё одно особое предназначение: по клетчатому рисунку на нём (цвету и размеру клеток, их чередованию на ткани) можно было судить о происхождении воина, о знатности его рода и даже о месте его рождения. Ткань становилась и гербом, и отличительным знаком семейного клана – в разноцветных клетках была закодирована важнейшая генетическая информация.

По сути, шотландский клан – это и есть род, разветвлённая большая семья, насчитывавшая до пятидесяти тысяч человек, и вся страна представляла собой в прежние века сообщество родовых кланов. Для шотландцев в прошлом имя клана, его земли, его боевой клич и его плед значили весьма много.

Вальтер Скотт, «последний менестрель» Шотландии, поэт её кланов, писал некогда: «У каждого шотландца имеется родословная. Это есть его достояние, столь же неотъемлемое, как его гордость и его бедность».

Как эти слова близки были Пушкину, гордившемуся деяниями своих славных предков и считавшему самым большим достоянием их имена, доставшиеся ему в наследство! С горечью замечал он, как приходит в упадок русская аристократия, исчезают знаменитые в древности роды и фамилии.

Так уж сложилось, что с распадом кровных клановых уз завершилась и история самой Шотландии как независимого государства. Пушкин прекрасно знал историческое прошлое небольшого, но гордого народа, зачитывался романами «шотландского чародея».

И вот год 1827-й. Пушкин в зените собственной славы. Его называют «гордостью родной словесности». Уже вышли из-под его пера поэмы «Руслан и Людмила», «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан», «Цыганы», главы романа «Евгений Онегин», «Граф Нулин», многие стихи. Уже были в жизни поэта и южная ссылка, и ссылка в Михайловское, и триумфальное возвращение в Москву: почувствовал он на себе и царскую опалу, и царскую милость.

«Я говорил с одним из умнейших людей в России», – будто бы сказал Николай I после аудиенции, данной им в Кремле, в Малом Николаевском дворце опальному поэту. Назвал Пушкина первым поэтом и изъявил согласие стать его цензором. И после, выйдя из кабинета, обращаясь к придворным, небрежно заметил: «Теперь он мой».

Так что и плед на портрете Пушкина не просто деталь одеяния, некий романтический штрих, прихоть поэта, нет – это его ответ, даже вызов всесильному монарху.

Шотландский плед, небрежно переброшенный через плечо Александра Сергеевича, незримым образом трансформируется в его поэтическое кредо:

Ты царь: живи один. Дорогою свободной

Иди, куда влечёт тебя свободный ум…

Знаменитый пушкинский портрет. Самое первое о нём свидетельство – письмо Николая Муханова брату в июле 1827 года: «С Пушкина списал Кипренский портрет, необычайно похожий».

Портрет, обретший славу тотчас же, как только вышел из мастерской живописца. Его появление 1 сентября 1827 года на выставке в Императорской академии художеств сразу же стало событием. О нём говорили в светских салонах и на петербургских улицах – обсуждали достоинства живописи, поражались живому взгляду поэта, верно схваченному выражению, восторгались.

Газетная рецензия восхваляла пушкинский портрет: «Благодарим художника от имени всей образованной публики за то, что он сохранил драгоценные для потомства черты любимца муз. Не распространяясь в исчислении красот сего произведения г. Кипренского, мы скажем только, что это – живой Пушкин».

«Вот поэт Пушкин, – по первому впечатлению записал в дневнике профессор Петербургского университета, цензор Александр Никитенко – Не смотрите на подпись: видев его хоть раз живого, вы тотчас признаете его проницательные глаза и рот, которому недостаёт только беспрестанного вздрагивания: этот портрет писан Кипренским».

Знавший Пушкина и встречавшийся с ним во время путешествия поэта в Арзрум Михаил Юзефович подтверждал: «Его портрет работы Кипренского похож безукоризненно. В одежде и во всей его наружности была заметна светская заботливость о себе…»

Шотландский плед на портрете – не есть ли проявление подобной заботливости?!

И даже недруг поэта Фаддей Булгарин поместил в «Северной пчеле» любопытную заметку: «По отъезде А.С. Пушкина из Петербурга друзья сего Поэта советовали Художнику украсить картину изображением гения Поэзии. “Довольны ли вы портретом?” – спросил Художник. “Довольны!” – “И так я исполнил уже ваше желание и изобразил гения!” – промолвил Художник».

Общий восторг не разделял, пожалуй, лишь драматург и романист Нестор Кукольник: «Положение поэта не довольно хорошо придумано; оборот тела и глаз несвойственны Пушкину; драпировка умышленна; пушкинской простоты не видно». Впрочем, стоит ли удивляться отзыву человека, записавшего в роковом январе 1837-го в дневнике: «Пушкин умер… Он был злейший мой враг».

Другой недоброжелатель – Михаил Бестужев-Рюмин – напечатал отзыв в «Северном Меркурии». По словам журналиста, «приятнее иметь портрет прелестной женщины или девицы, нежели какого-нибудь реформатора, которого подлинная особа хотя одарена не весьма благообразной наружностью, но которому польстил живописец, а лесть живописца увеличил гравёр».

Пушкину долго помнилась та желчная статейка. «В другой газете объявили, что я собою весьма неблагообразен и что портреты мои слишком льстивы, – пишет спустя три года поэт – На эту личность я не отвечал, хотя она глубоко меня тронула».

Увы, не удалось Александру Сергеевичу прочесть суждение юной Катеньки Синицыной, а как бы оно его утешило: «Пушкин был очень красив; рот у него был очень прелестный, с тонко и красиво очерченными губами, и чудные голубые глаза. Волосы у него были блестящие, густые и кудрявые, как у мерлушки, немного только подлиннее». Взгляд уездной барышни, искренний и безыскусный!

О «необыкновенной привлекательности» голубых глаз поэта упоминала и Вера Нащокина.

Тарас Шевченко слышал, а потом и рассказывал, как Карл Брюллов критиковал Кипренского, говоря, что тот изобразил Пушкина отнюдь не поэтом, а «каким-то денди»! Не исключено, Великий Карл, как его величали, мог испытать некую ревность к собрату-художнику. Но современники узнавали Пушкина именно по этому портрету.

Любопытнейшие строки князя Вяземского, повествующие о совместной поездке с другом в Петропавловскую крепость, по Неве: «Мы садились с Пушкиным в лодочку, две дамы сходят, и одна по-французски просит у нас позволения ехать с нами, от страха ехать одним. Мы, разумеется, позволяем. Что же выходит? Это была сводня с девкою. Сводня узнала Пушкина по портрету его, выставленному в Академии». Свидетельство сколь забавное, столь и пророческое. Кажется, и будущая слава предвосхищена Пушкиным – так легко и шутя:

Быть может (лестная надежда!),

Укажет будущий невежда

На мой прославленный портрет

И молвит: то-то был поэт!

«Однажды, часа в три, я зашёл в книжный магазин Смирдина, – вспоминал Иван Панаев, – который помещался тогда на Невском проспекте, в бельэтаже лютеранской церкви. В одно почти время со мною вошли в магазин два человека… Другой среднего роста, одетый без всяких претензий, даже небрежно, с курчавыми белокурыми волосами, с несколько арабским профилем, толстыми выдававшимися губами и с необыкновенно живыми и умными глазами. Когда я взглянул на последнего, сердце моё так и замерло. Я узнал в нём Пушкина, по известному портрету Кипренского».

Передать на холсте изменчивость лица, энергию, живость, свойственную Пушкину, – задача почти неисполнимая даже для гения. Почти так же судили и о другом портрете поэта, созданном в тот же год Василием Тропининым: «…Физиономия Пушкина столь определённая, выразительная, что всякий живописец может схватить её, вместе с тем и так изменчива, зыбка, что трудно предположить, чтобы один портрет Пушкина мог дать о ней истинное понятие».

Бесспорно, самое авторитетное мнение – отца поэта, Сергея Львовича: «Лучший портрет сына моего суть тот, который написан Кипренским и гравирован Уткиным».

Доверимся впечатлению Ивана Александровича Гончарова, видевшего Пушкина на лекции в Московском университете. Наружность поэта поначалу показалась писателю невзрачной: «Среднего роста, худощавый, с мелкими чертами смуглого лица. Только когда вглядишься пристально в глаза, увидишь задумчивую глубину и какое-то благородство в этих глазах, которых потом не забудешь. В позе, жестах, сопровождавших его речь, была сдержанность светского, благовоспитанного человека. Лучше всего, по-моему, напоминает его гравюра Уткина с портрета Кипренского».

Баронесса Софья Дельвиг, посылая приятельнице «Северные цветы» с гравированным портретом поэта, писала ей: «Вот тебе наш милый добрый Пушкин, полюби его!.. Его портрет поразительно похож – как будто видишь его самого. Как бы ты его полюбила сама, ежели бы видела его, как я, всякий день».

И восторженное признание Павла Катенина, критика и драматурга, самому поэту: «Твой портрет в “Северных цветах” хорош и похож: чудо!»

Известный российский гравёр Николай Уткин дважды гравировал пушкинский портрет. Первый раз – по заказу Дельвига для фронтисписа его альманаха «Северные цветы на 1828 год», второй раз – по просьбе самого поэта. Всего за несколько дней до дуэли Пушкин обратился к мастеру с просьбой – выгравировать на стали новый портрет, так как первая медная доска истёрлась от огромного количества оттисков. «Пушкин как будто желал, чтобы черты его подольше сохранились сталью, – вспоминал Николай Иванович, – …как будто предчувствовал, что это будет последняя дружеская услуга». Желание Пушкина гравёр исполнил уже после кончины поэта…

И я смеюся над могилой,

Ушед навек от смертных уз.

Но обычный льняной холст оказался прочнее металла. Не счесть, сколь много раз за века тиражировался портрет кисти Ореста Кипренского! В пушкинских изданиях, в живописных альбомах. Его встретишь в любой школе или библиотеке. И всё же при всей своей всемирной известности это ещё и самый загадочный пушкинский портрет, «портрет-зеркало». И как обмолвился сам поэт – «чудо-зеркало».

А сам Кипренский сообщал из Петербурга приятелю: «Я пишу, писал и написал много портретов грудных, по колени и в рост. Надеюсь, что из всех оных портретов ни один не будет брошен на чердак, как это обыкновенно случается с портретами покойных предков, дурно написанными».

Что ж, надежды гениального живописца оправдались. Портрет поэта, «чудо-зеркало», сохранён его достойными потомками.

И как легко ныне прийти на свидание с Пушкиным – стоит лишь побывать в Третьяковке. Живой Пушкин, со светло-задумчивым взглядом, устремлённым в вечность, и с небрежно перекинутым через плечо шотландским пледом.

Лорнет, брегет и боливар

В очках и рыжем парике.

Александр Пушкин

«Держите прямо свой лорнет!»

Обязательная принадлежность истинного денди – лорнет. Разве мыслимо отправиться без него в собранье или театр?! Появился новый термин: «лорнировать дам».

Всё хлопает. Онегин входит,

Идёт меж кресел по ногам,

Двойной лорнет скосясь наводит

На ложи незнакомых дам…

«Не успели изобретательные англичане выдумать так называемый двойной лорнет, как все наши щёголи и щеголихи явились с двойными лорнетами на пальцах, – сообщал в 1817 году о модном новшестве журнал “Русский пустынник, или Наблюдатель отечественных нравов” – Лорнет сей подобен только тем обыкновенной зрительной трубке, что в нём есть два передвижные стеклышка. <…> В лорнет, хоть и двойной, должно смотреть только одним глазом».

Двойной складывающийся лорнет обычно носили на шнурке или цепочке на шее. Когда достойных объектов для наблюдений не находилось, лорнет убирали в карман.

Вот милая Татьяна является в столичном театре:

Где Терпсихоре лишь одной

Дивится зритель молодой…

И что ж?!

Не обратились на неё

Ни дам ревнивые лорнеты,

Ни трубки модных знатоков

Из лож и кресельных рядов.

«Зрительные трубки» – малые подзорные трубы, складные, изукрашенные затейливой резьбой, перламутровой инкрустацией. Вызывающей смелостью считалось наводить «зрительные трубки» не на театральную сцену, а на зрителей, особо на неизвестных дам в ложах. Лорнетами пользовались дамы и господа даже с отличным зрением.

Вы также, маменьки, построже

За дочерьми смотрите вслед:

Держите прямо свой лорнет!

Не то… не то, избави боже!

Пушкин как-то запечатлел, и довольно комично, князя Шаликова с лорнетом. Князь почти всегда держал в руках свой неизменный двойной лорнет в золотой оправе. «Шаликов <…> вскочил с кресел, приставил лорнет к глазам правою рукой и, держа стихи в левой, стал читать с восторгом и задыхаясь…» – столь яркий словесный портрет князя Петра Шаликова, издателя «Дамского журнала», оставлен его потомкам.

Лорнет мог быть и «невнимательным», как у «франтов записных», кои наряду с жилетами являли его удивлённой публике. Мог стать «разочарованным», как у равнодушного театрала; делался и «неотвязчивым», как у Онегина, пытавшегося вспомнить «забытые черты» милой Тани.

Помимо лорнетов и «зрительных трубок» в употреблении были очки. Появились они на Руси в XVII веке, доставлялись из Европы и поначалу доступны были людям именитым: членам царской фамилии, титулованным особам, патриархам.

«Стёкла» – очки и лорнеты – вошли в моду чрезвычайно быстро. В веке восемнадцатом, да и в начале девятнадцатого ношение очков подчас почиталось дерзостью, особенно если младшие по летам либо по чину смотрели сквозь них на старших. Считалось крайне неприличным разглядывать в упор чужие лица. Юрий Михайлович Лотман в одной из своих работ приводит любопытную деталь: «Дельвиг вспоминал, что в Лицее запрещали носить очки и что потому ему все женщины казались красавицами».

Только выйдя из Лицея и вооружившись очками, близорукий Антон Дельвиг осознал, как глубоко он ранее заблуждался!

Особо рьяным гонителем тех, кто носил очки, считался в Александровскую эпоху граф Гудович. «Никто не смел явиться к нему в очках, – писал современник, – даже и в посторонних домах, случалось ему, завидя очконосца, посылать к нему слугу с наказом: нечего вам здесь так пристально разглядывать; можете снять с себя очки».

При дворе Александра I, по свидетельству князя Александра Горчакова, будущего министра иностранных дел, а в прошлом – лицейского друга поэта, «ношение очков считалось таким важным отступлением от формы, что на ношение их понадобилось мне особенное высочайшее повеление, испрошенное гофмаршалом Александром Львовичем Нарышкиным; при дворе было строго воспрещено ношение очков».

Император Александр был близорук, но очки не носил, пользовался лорнетом. «В самом деле, – вспоминала приближённая ко двору дама, – я заметила, что император наблюдал за нами с помощью маленькой лорнетки, которую он всегда прятал в рукаве своего мундира и часто терял». При его брате, Николае I, очки почитались всё ещё фрондой, символом вольномыслия. Лишь позже, на исходе его царствования, дозволено было носить их офицерам.

Какие, согласно моде, следует носить очки, даёт «Собрание наставлений для уборного столика» (1820-е гг.): «Очки – главный наряд носу, и потому мимоходом посоветуем почтенному сословию близоруких не носить других очков, кроме в костяной оправе; от тяжести золотых и серебряных вырастают на том месте, где начинается нос, прыщики и обращаются потом в бородавки, которые трудно истребить».

Другой совет дают «Правила светского обхождения…»: «Когда глаза ваши малы, без ресниц, с красными краями, то носите очки со стеклами лазоревого цвета: можно показываться со слабыми глазами, но с дурными смешно».

Стёкла в очки вставляли обычно круглые либо овальные, оправа делалась из тонкого металла. В таких круглых очках предстал на акварели любимый друг поэта и сам поэт Антон Дельвиг.

Верно, подобные очки, по замыслу автора, носил и забавный персонаж «Онегина» мосье Трике:

С семьёй Панфила Харликова

Приехал и мосье Трике,

Остряк, недавно из Тамбова,

В очках и рыжем парике.

«Два стёклышка в станочке (стальном, серебряном, черепаховом), насаживаемые на переносье, против глаз, – трактует нехитрое устройство очков Владимир Даль – Очки толстыя, выпуклыя, увеличительныя, для дальнозорких, стариковские; очки полые, впалые, вогнутые, уменьшительные, для близоруких».

Гадает старость сквозь очки…

В пушкинские времена, впрочем, как и в нынешние, очки для стариков – жизненно важный предмет. Да и сами очки виделись неким неотъемлемым атрибутом старости.

Им настежь отворяет дверь

В очках, в изорванном кафтане,

С чулком в руке, седой калмык.

Не только слуга-калмык у Пушкина пользуется чудодейственными стёклышками. И старуха-ключница, открыв кабинет Онегина для Татьяны, предаётся дорогим для неё воспоминаниям:

И старый барин здесь живал;

Со мной, бывало, в воскресенье,

Здесь под окном, надев очки,

Играть изволил в дурачки.

Да и дворянин Гринёв, батюшка Петруши, решив отправить отпрыска на военную службу, вооружился очками, дабы написать рекомендательное письмо старинному своему другу.

Среди друзей и знакомцев Александра Сергеевича было немало тех, кто постоянно носил очки. Не единожды пушкинское перо чертило в альбомах и на рукописных страницах портреты славных «очкариков»: Александра Грибоедова и князя Петра Вяземского, Николая Смирнова и барона Павла Шиллинга фон Канштадта, дипломата и изобретателя.

И старший сын поэта, его любимец, Александр Александрович Пушкин в преклонные годы пользовался очками. Вот сохранившийся словесный портрет старого генерала: «Он (Пушкин) был… совершенно седой и носил бороду. <…> Несмотря на свой возраст, держался прямо. Носил он постоянно очки и много курил. Была у него привычка во время разговора смотреть на того, с кем он говорит, поверх очков».

Видимо, привычка не смотреть на собеседника сквозь очки, в упор, осталась как дань уважения этикету минувших лет.

Золотые часы поэта

Элегантный мужской костюм требовал не только лорнета, но и дорогих часов на цепочке, для коих в жилете был предусмотрен особый кармашек.

Пушкинский герой владел карманными швейцарскими часами Breguet, отзванивавшими время без открывания крышки циферблата. Они отличались большой точностью, показывали и числа месяца.

Онегин едет на бульвар

И там гуляет на просторе,

Пока недремлющий брегет

Не прозвонит ему обед.

Парижане толпились у первого часового магазина, что появился во французской столице в 1775 году, – творения часовых дел мастера Абрама-Луи Бреге раскупались аристократической публикой. Но разразившаяся во Франции революция заставила удачливого мастера перебраться в Швейцарию. Когда его отменные часы начинают покорять новые страны, Россия не осталась на обочине. В Санкт-Петербурге в 1808 году открылось представительство «Русский дом Breguet», где, вероятно, денди Онегин и приобрёл дорогую вещицу.

Не счесть знаменитостей, что время от времени поглядывали на элегантный брегет! Королева Франции Мария-Антуанетта, император Наполеон и его возлюбленная супруга Жозефина, султан Османской империи Селим III, английская королева Виктория… Пожалуй, все коронованные особы, за исключением российского императора Александра I, который, по словам графа Жозефа де Местра, философа и публициста, не носил «никаких драгоценностей, ни одного кольца, даже не носил часов».

Ну а сам знатный часовщик, избранный членом Королевской академии наук и удостоившийся многих наград, мирно почил в 1823-м. Но его бесчисленные творения продолжали с точностью отсчитывать часы и минуты нового XIX столетия.

Жизнь, или, вернее, её радости и увеселения, полностью «диктует» неутомимый брегет:

Но звон брегета им доносит,

Что новый начался балет.

Легендарными часами Пушкин мог величать и обычные… желудки. И не только столичных денди.

Мы время знаем

В деревне без больших сует:

Желудок – верный наш брегет…

Кроме брегета в ходу были и другие часы. Что за будильник вёз с собой, к примеру, граф Нулин? Быть может, всё тот же «недремлющий брегет»?

Ложится он, сигару просит,

Monsieur Picard ему приносит

Графин, серебряный стакан,

Сигару, бронзовый светильник,

Щипцы с пружиною, будильник…

Александр Сергеевич сверял время не по модному брегету (хотя как знать), но также по карманным часам. И тоже по швейцарским.

История золотых пушкинских часов восходит к 1816 году. Именно тогда, летом, в Павловске, при дворе вдовствующей государыни Марии Фёдоровны готовились дать блестящий праздник в честь молодой четы – её дочери, великой княжны Анны Павловны, и наследного принца Вильгельма Оранского.

По августейшему замыслу, величественная оратория должна была венчать праздничный июньский день, – понадобились стихи, достойные задуманного торжества. Выбор Марии Фёдоровны пал на придворного пиита Юрия Нелединского-Мелецкого, но муза к нему в тот час была неблагосклонна. В полном отчаянии и расстройстве маститый поэт пришёл к Карамзину, и Николай Михайлович дал добрый совет: обратиться к одному подающему большие надежды лицеисту… Спустя всего два часа Александр Пушкин передал стихи незадачливому старшему собрату.

Поэтическое посвящение наследному принцу Вильгельму-Фредерику-Георгу Оранскому произвело отрадное впечатление на августейшую фамилию. Награда, присланная императрицей Марией Фёдоровной: золотые карманные часы с гравированным на циферблате идиллическим швейцарским пейзажем, – предназначалась юному дарованию Александру Пушкину.

А сам поэт то единственное стихотворение, явленное миру волею царственной заказчицы, считал грехом юности:

Простите мне мой страшный грех, поэты,

Я написал придворные куплеты,

Кадилом дерзостным я счастие кадил…

Знакомец Пушкина, бывший лицеист Сергей Комовский свидетельствовал в своих мемуарах, что приятель «удостоился получить от блаженныя памяти Государыни Императрицы Марии Фёдоровны золотые с цепочкою часы при Всемилостивейшем отзыве». Но Пушкин не был бы Пушкиным, если бы подобострастно принял от вдовствующей царицы столь дорогой подарок. И по рассказам, юный поэт то ли в ярости, то ли в расстройстве (ведь согрешил – написал стихи на заказ!) наступил на часы – «разбил нарочно об каблук». Видно, сделаны они были на совесть, что ещё раз доказывает их истинное швейцарское происхождение, так как впоследствии часы исправно служили Александру Сергеевичу.

Верно, не раз любовался поэт швейцарским пейзажем, гравированным на циферблате золотых карманных часов, подаренных императрицей.

…После смерти Пушкина Наталия Николаевна подарила памятные часы (надо полагать, ей нелегко было расставаться с семейной реликвией) Василию Жуковскому – именно он, один из самых близких друзей поэта, и остановил их в скорбное мгновение…

По словам сестры Гоголя Ольги Васильевны, Жуковский, находившийся у изголовья умирающего Пушкина, сразу же после его смерти «взял со стола принадлежавшие Пушкину часы, остановил их на минуте смерти поэта и сохранил их себе на память о таком горестном и печальном событии».

Пройдёт не столь много времени, и пушкинским часам суждено будет совершить путешествие в Швейцарию и Германию с новым владельцем. В Германию, во Франкфурт-на-Майне, где остановился Жуковский, приедет навестить друга Гоголь. Его взгляд упадёт на карманные золотые часы, висевшие на стене комнаты. Николай Васильевич буквально падёт перед другом на колени, умоляя подарить ему священную реликвию. И Жуковский не устоял: памятуя, как глубока была любовь Гоголя к погибшему поэту, он снял со стены пушкинские часы.

Вернувшись в Малороссию, в родную Яновщину (усадьбу называли также и Васильевкой – Л.Ч.), Гоголь отдал часы на сохранение младшей сестре Ольге с наказом беречь драгоценность как зеницу ока. Уже после смерти Гоголя часы поэта перейдут к другой сестре – Елизавете Васильевне, от неё – к сыну Николаю Быкову. И когда тот женится на Марии Пушкиной, внучке поэта, золотые часы станут общим семейным достоянием.

Одна из дочерей Марии и Николая Быковых, Софья, прожившая долгую жизнь, помнила эти часы с раннего детства. Они, по рассказам правнучки поэта Софьи Николаевны Данилевской, хранились под стеклянным колпаком, стоявшим на письменном столе отца в его кабинете.

Мария Александровна в годы Гражданской войны, когда власть на Украине беспрестанно менялась, чередуясь с налётами грабительских банд, решилась отдать пушкинские часы (в числе других фамильных реликвий) на хранение в Полтавский краеведческий музей, оставив себе лишь старинную цепочку от них. Её она любила надевать на шею, поверх платья: нарядной, с длинной золотой цепочкой и осталась она в памяти своих многочисленных внуков. Увы, заветная «златая цепь» давным-давно безвозвратно утеряна…

В год столетия со дня смерти Пушкина часы из Полтавы доставили в Москву, на юбилейную выставку, а затем они вновь оказались в столице, в доме на набережной Мойки. Золотые царские часы, вобравшие в себя счастливейшие и самые горькие минуты жизни поэта.

…Ну а тотчас же после праздника в Павловске молодая чета покинула Россию – путь её лежал в королевство Нидерландов. Вместе с богатейшим приданым: столовым серебром, коллекцией севрских ваз, картинами, гобеленами – принцесса Анна увозила с собой и лист дорогой веленевой бумаги, исписанный летящим пушкинским почерком. Поэтическим посвящением её супругу, будущему королю Нидерландов Вильгельму II.

…Хвала, о юноша герой!

С героем дивным Альбиона

Он верных вёл в последний бой

И мстил за лилии Бурбона.

А часы работы швейцарских мастеров, что были подарены Александру Пушкину за те стихи вдовствующей государыней, отсчитали и последние мгновения бытия поэта: невесомые стрелки замерли на отметке 2 часа 45 минут пополудни…

Покидая дом на Мойке в злополучный январский день, Пушкин не забыл захватить с собой карманные серебряные часы…

После кончины Пушкина карманные часы, «которые он носил обыкновенно», как писала Наталия Николаевна, её волею перешли к Нащокину. Павел Воинович в письме к историку Михаилу Погодину подтверждал, что «часы, которые он (Пушкин) носил, тоже были мне отосланы и мною получены». Вера Нащокина заверяла: «…после смерти Пушкина Жуковский прислал моему мужу серебряные часы покойного, которые были при нём в день роковой дуэли…» А далее она пишет, что якобы «Павел Воинович часы подарил Гоголю, а по смерти последнего передал их, по просьбе студентов, в Московский университет». Что-то могла Вера Александровна и запамятовать, ведь события, о которых она писала, случились десятилетия назад… Так это или иначе, но серебряные часы, доставшиеся Нащокину, были утрачены. «Нет меня виноватее», – кручинился безутешный Павел Воинович.

Часы английской фирмы на тринадцати камнях, с крышками, гравированными узором, заводились ключиком. Помещались в сафьяновом футляре, а на его крышке вытеснены были владельческие инициалы «А. П.».

Уж не те ли часы фигурируют в ином рассказе Веры Александровны?!

«Другой случай, характеризующий Пушкина, был таков (это после рассказывал сам поэт): барон Геккерн, отчим его палача Дантеса, человек, отравляющий жизнь Пушкина всякими подмётными письмами, один раз на балу поднял ключик от часов, оброненный поэтом, и подал его Пушкину с заискивающей улыбкой. Эта двуличность так возмутила прямодушного, вспыльчивого поэта, что он бросил этот ключик обратно на пол и сказал Геккерну со злой усмешкой: “Напрасно трудились, барон!”»

Занимательная деталь: при часах, на цепочке поэт носил обычно и другой ключик – от застёжки, на которую закрывался большой альбом для его стихов.

Полагают, что Александр Сергеевич владел каминными часами из золочёной бронзы, сработанными парижскими мастерами и увенчанными скульптурной композицией «Самоубийство Лукреции». Не связано ли появление в доме поэта этой изящной вещицы неким образом с поэмой «Граф Нулин»? Ведь Пушкина занимал сей древний сюжет, чему свидетельством насмешливые строки о судьбе римской матроны: «Перечитывая Лукрецию, довольно слабую поэму Шекспира, я подумал: что если б Лукреции пришла в голову мысль дать пощечину Тарквинию? быть может, это охладило б его предприимчивость и он со стыдом принуждён был отступить? Лукреция б не зарезалась, Публикола не взбесился бы, Брут не изгнал бы царей, и мир и история мира были бы не те. <…> Мысль пародировать историю и Шекспира мне представилась. Я не мог воспротивиться двойному искушению и в два утра написал эту повесть».

Невеликое, на первый взгляд, преступление стало прелюдией грозных событий: императорская династия в Риме пала. И по неким «странным сближениям», чему дивился и сам поэт, завершил он свою полную иронии поэму в день, когда в декабрьском Петербурге, на Сенатской площади, встали в суровом каре гвардейские полки…

Пушкин якобы заложил часы с целомудренной Лукрецией в ломбард, да так и не сумел выкупить. Хотя это всего лишь легенда, а каминные парижские часы отсчитывают ныне время в Москве, в пушкинском музее, что на Пречистенке.

Но вот в последней петербургской квартире поэта действительно имелись каминные часы. В их «строительстве» были задействованы чугун, золочёная бронза и медь. На часовом механизме читалась гравировка: «Pons».

История тех часов требует отдельного рассказа: после смерти Пушкина волею вдовы покойного они достались камердинеру поэта, у него их приобрёл господин Ф.Ф. Бухе в подарок племяннику. Затем пушкинские часы, словно по цепочке, переходили от отца к сыну, от сына к внуку, – внук последнего владельца и отнёс их в Пушкинский Дом. Ныне чугунные каминные часы с замершими на роковой отметке стрелками вновь «поселились» в мемориальном пушкинском кабинете.

…Не странно ли? Наталия Николаевна раздаривала пушкинские реликвии, в чем её, уже в другом столетии, резко упрекала Анна Ахматова, но все те дорогие раритеты чудом вернулись в квартиру на Мойке! Ведь дарила она их друзьям и близким поэту людям, интуитивно чувствуя, что памятные вещицы не затеряются и не исчезнут бесследно.

«Надев широкий боливар…»

Известный рисунок Пушкина: он и его Онегин, опершись на парапет, на невском берегу, против Петропавловской крепости – воплощения несвободы – мирно беседуют. Но о чём? Как постичь замысел автора? Уж не о запретных ли вольнолюбивых темах тот разговор?! Не оттого ли и себя, и своего героя Пушкин изобразил не только с романтическими кудрями до плеч, как у немецкого поборника свободы Карла Занда, но и в широкополых боливарах, как у мятежного южноамериканского генерала?

Надев широкий боливар,

Онегин едет на бульвар…

Денди Онегин носил шляпу, предписанную последней модой. Боливар же из модного головного убора превратился в некий символ либерализма, а всё потому, что необычному своему названию обязан храбрецу-генералу Симону Боли́вару. Национальный герой, он возглавил борьбу за независимость колоний Испании в Латинской Америке. Освободил от испанского владычества Венесуэлу, Новую Гранаду (нынешние Колумбия и Панама), Перу. В его честь именована Республика Боливия. Национальным конгрессом Венесуэлы генерал при жизни провозглашён Освободителем. Симон Боливар – один из героев мировой истории, ярый противник всякой зависимости, и рабства в том числе.

Пушкин о мятежном генерале, бесспорно, знал, судя по краткому собственному комментарию к первой главе романа: «Шляпа à la Bolivar».

Стоит заметить, сам Боливар подобные шляпы вряд ли носил: на портретах вождь предстаёт в «двууголке», модной в ту пору шляпе. Считают, что широкополые шляпы, названные его именем, популярны были лишь среди сельчан – сторонников генерала.

Вскоре иные шедевры шляпной моды потеснили заморские боливары: так, уже в 1825 году «Московский телеграф» оповещал читателей, что «чёрные атласные шляпы, называемые Боливаровыми, выходят из моды; вместо них носят шляпы из белого гроденапля (плотная шёлковая ткань), также с большими полями».

Да и сторонники иных политических воззрений предпочитали носить шляпы с узкими полями, называемые «морильо» – в честь противника вольнолюбивого генерала.

В Европе, затем и в России боливары появились в конце 1810-х – начале 1820-х. Бытописатель Михаил Пыляев, говоря о модных новинках, упоминает и шляпу, «воспетую Пушкиным, à la Bolivar, поля которой были так широки, что невозможно было пройти в узкую дверь, не снимая с головы шляпы».

Другое любопытное суждение: «Несколько французских эмигрантов… пресмешно гневались на карбонариев и презабавно проклинали Боливара, преимущественно за то, что все щёголи того времени носили свои цилиндры не иначе как с широкими полями à la Bolivar».

Историки моды упоминают о необычном чисто русском явлении: молодые люди второй половины XIX века носили широкополые мягкие шляпы, называя их «пушкинскими» в память воспетого поэтом боливара…

Самая первая шляпа Пушкина? Таковой стал картуз, что красовался на голове полуторагодовалого Александра и вызвавший гнев императора Павла. «Видел я трёх царей, – напишет много позже поэт, – первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упёк меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвёртого не желаю; от добра добра не ищут».

Встречу Пушкина-ребёнка с Павлом I скорее можно отнести к историческому курьёзу. А вот с четвёртым самодержцем, будущим Александром II, тогда ещё наследником, поэту доводилось не единожды видеться.

Итак, история картуза, фуражки с козырьком, кожаной или из ткани, берёт начало в Северной и Восточной Европе XVI века, где был он в большом ходу у шведов, немцев, голландцев. Даже название картуза (с нидерландского Karpoets – дорожная шапка) указывает на его европейское происхождение. Первоначально он представлял собой мягкий колпак с козырьком и призван был защищать от мороза уши его владельца. Особо популярным картуз, как часть воинской формы, стал в европейских армиях XVI–XVII столетий.

Но и гражданским персонам картуз явно пришёлся по душе. В «Евгении Онегине» в картузе в гости к Лариным является Петушков; в картузе и с дорожной тростью в руке изобразил себя поэт на рукописном листе.

Вспомним, что и герой «Медного всадника», потерявший разум несчастный Евгений, проходя по Сенатской, мимо «бронзового истукана», смущённо и поспешно «картуз изношенный сымал». Знать бы Пушкину, что картуз носил и сам Пётр Великий, им воспетый!

Полные молодого задора строки поэта-лицеиста:

Завернувшись балахоном,

С хватской шапкой набекрень

Я желал бы Филимоном…

Не представь и немчурою,

С колпаком на волосах,

С кружкой, пивом налитою,

И с цигаркою в зубах.

Каких только шапок – бухарской и молдаванской, кавказской папахи и ермолки – не носил в жизни Александр Сергеевич! Видели его ехавшим на перекладных в красной русской рубашке и в поярковой шляпе на голове. Шляпа та делалась из поярка, руна с ярки – молодой овцы первой стрижки.

Но самой узнаваемой пушкинской шляпой стал элегантный чёрный цилиндр.

«Огромная труба» из шёлка

«Прародителем» славного цилиндра стала высокая круглая шляпа с полями, появившаяся в Испании XV века.

Впервые же сам цилиндр, шляпу с высокой цилиндрической тульёй и обтянутую блестящим материалом, водрузил себе на голову шляпный мастер из Лондона январским днём 1797 года. Его прогулка по набережной Темзы вызвала небывалое волнение среди горожан: «Джон Гетерингтон прогуливался вчера по тротуару набережной, имея на голове сделанную из шёлка огромную трубу, которая странно сверкала… Многие женщины, увидев этот странный предмет, теряли сознание, дети кричали, а одного парня, который как раз возвращался от мыловара с покупками, сбили в пробке, и он сломал себе руку. Поэтому мистеру Гетерингтону пришлось вчера отвечать перед лордом-председателем, к которому его привёл отряд вооружённой полиции. Арестованный заявил, что имеет право показывать лондонским покупателям своё новейшее изобретение. С этим мнением лорд, однако, не согласился, и присудил изобретателю блестящей трубы уплатить штраф 500 фунтов стерлингов». Так живописала то необычайное явление английская газета.

В Париже 1789 года блестящие цилиндры водрузили на свои революционные головы депутаты Национального учредительного собрания, что весьма обеспокоило будущего российского императора. Взойдя на трон, Павел I издал указ о запрете круглых шляп, дабы предотвратить вторжение в Россию «революционной моды», а вместе с ней и крамольных французских идей.

Вышедший на свет из английской мастерской цилиндр не раз трансформировался: то меняя цвет и форму, то слегка расширяясь либо сужаясь. Поля его, соответственно, то увеличивались, то уменьшались, да и сам он становился то выше, то ниже. Денди остроумно окрестили цилиндр «высокой шляпой для джентльменов, имеющих высокие цели».

Французская столица не преминула отметиться в истории модного убора: в 1823-м парижский шляпный мастер Жибю явил миру складной цилиндр-шапокляк (от французского chapeau claque – «шляпа-хлопо́к»). Такой цилиндр франты могли носить в сложенном виде под мышкой, прижимая рукой, но при необходимости – быстро расправлять с помощью встроенной пружины. Ведь, согласно этикету, цилиндр не принято было оставлять в прихожей, но и в гостиной появляться в нём не следовало. Шапокляк, или «цилиндр Жибю», как его называли в России, обычно надевался к фраку.

Начиная с 1833 года вошла в моду и высокая шляпа «дорсей», схожая с цилиндром и получившая название по имени графа д’Орсе, тогдашнего законодателя мод: «Называют шляпы д’Орсей те, которые не так высоки и весьма подняты с боков». Почти одновременно франты стали щеголять в шляпах «ловелас», или «ловлас», именованных в честь героя романа Ричардсона – бездушного сердцееда-англичанина. Наблюдатели замечают: «Показались новые мужские шляпы, называемые á la Lovelas, тулья весьма низкая, а края широкие».

Правила светских манер предписывали: «При поклоне на улице мужчина приподнимает шляпу над головой, протягивает плавным движением рук по направлению той особы, к которой обращается с поклоном».

Элегантный цилиндр из жёлтой и чёрной соломки, с шёлковой подкладкой, в дорогом кожаном футляре – столь изысканный подарок, настоящий шедевр в мире шляп, преподнесён был Пушкиным другу Вяземскому. Видимо, князь Пётр Андреевич чрезвычайно им дорожил: цилиндр (ныне музейный экспонат) почти как новый, только-только произведённый московской шляпной фабрикой «Тиль и Бинд». Изготавливались цилиндры только ручным способом и только из дорогих материалов.

Александр Сергеевич носил и треугольную шляпу, чему свидетельством страница из дневника (18 декабря 1834 года): «Третьего дня был я наконец в Аничковом. <…> Придворный лакей поутру явился ко мне с приглашением: быть… в Аничковом, мне в мундирном фраке, Наталье Николаевне как обыкновенно. В 9 часов мы приехали. На лестнице встретил я старую графиню Бобринскую, которая всегда за меня лжёт и вывозит меня из хлопот. Она заметила, что у меня треугольная шляпа с плюмажем (не по форме: в Аничков ездят с круглыми шляпами; но это ещё не всё). <…> Граф Бобринский, заметя мою треугольную шляпу, велел принести мне круглую. Мне дали одну, такую засаленную помадой, что перчатки у меня промокли и пожелтели».

Похожие треуголки, предусмотренные военным уставом, красовались на головах солдат русской армии XVIII века. Вот первые впечатления Петруши Гринёва, прибывшего в Белогорскую крепость: «Подходя к комендантскому дому, мы увидели на площадке человек двадцать стареньких инвалидов с длинными косами и в треугольных шляпах. Они выстроены были во фрунт».

Таинственная шляпа, или «Достояние карбонариев»

И наконец, о непривычных ныне мужских пуховых шляпах. Весьма вероятно, что в подобной шляпе можно было встретить юного Пушкина. Так, романист Юрий Тынянов воссоздаёт эпизод из отрочества поэта: лицеисты «ходили вместе к примерке, и, наконец, когда одежды их были готовы, как зачарованные смотрели друг на друга, примеряя круглые пуховые шляпы».

Сценка занятная, но возникшая лишь в писательских грёзах.

Зато сохранился портрет Пушкина, где неизвестный живописец запечатлел поэта в светло-серой мягкой пуховой шляпе и с клетчатым шотландским галстуком. Портрет-загадка. Долгое время искусствоведы сомневались в его подлинности, утверждая, что сей портрет не прижизненный, а дата на нём, увы, мистифицирована.

Внизу овальной акварели ясно читается надпись: «13 июня 1831». Если она верна, то портрет написан в Царском Селе, в счастливые месяцы супружества поэта.

И наконец, вторя искусствоведам, пушкинисты приводили иной весомый довод: не было у Пушкина подобной пуховой шляпы!

Тут-то и вспомнили о записках литератора Николая Путяты, друга Баратынского, опубликованных в «Русском архиве»: «Когда Пушкин, только что возвратившийся из деревни, где жил в изгнании и откуда вызвал его Государь, вошёл в партер (Большого театра – Л.Ч.), мгновенно пронёсся по всему театру говор, повторявший его имя: все взоры, всё внимание обратилось на него У разъезда толпились около него и издали указывали его по бывшей на нём светлой пуховой шляпе. Он стоял тогда на высшей степени своей популярности».

Загадочная акварель принадлежала ранее выпускнику Лицея, окончившему его в 1838 году с золотой медалью, в будущем – академику и действительному тайному советнику Константину Степановичу Веселовскому – страстному поклоннику поэта! От его наследников в пушкинское хранилище портрет поступил довольно поздно, в 1939-м.

Неведомо было имя художника – кому из живописцев летним днём 1831 года позировал Александр Сергеевич? Разгадка (точнее, весьма правдоподобная версия) оказалась… в шляпе. Пытливая сотрудница Пушкинского Дома решила сопоставить «царскосельскую» акварель с автопортретом Моллера, где художник представил себя на полотне в точно такой же светло-серой пуховой шляпе. И вынесла смелый вердикт: автором обретённого портрета является Фёдор Моллер, любимый ученик Карла Брюллова. А светлая пуховая шляпа, что была на художнике, возможно, та самая, в которой ему прежде позировал Пушкин!

«– Победа! – сказал ему Чарский, – ваше дело в шляпе».

Ещё одно за в пользу авторства Моллера – он преклонялся перед гением Пушкина и памяти его посвятил картину «Татьяна за письмом Онегину». Живописную ту работу по велению государыни Александры Фёдоровны поместили в её петергофский «Коттедж».

Следом родилась новая дерзкая версия: уж не Гоголь ли, чей образ также запечатлён кистью Моллера, упросил приятеля-художника написать портрет великого поэта, а Пушкина – позировать тому?!

С безобидными, казалось бы, мягкими пуховыми шляпами всё обстояло не так просто. В Европе мягкая широкополая шляпа ассоциировалась с карбонариями (от итальянского carbonaro – «угольщик»), членами тайного в Италии общества. Карбонарии вели яростную борьбу против тирании неаполитанских Бурбонов, но особо дерзко и бесстрашно действовали они в 1820-х годах: каждый двадцать пятый подданный Неаполитанского королевства с гордостью называл себя карбонарием.

Появившись в России, шляпа – «достояние карбонариев» – стала почитаться «вывеской» свободолюбия. Известен эпизод, когда Николай Полевой, издатель «Московского телеграфа», прислал подобную широкополую шляпу декабристу Александру Бестужеву-Марлинскому. По доносу на квартире Бестужева был проведён обыск и обнаружена злополучная шляпа. Доктор Майер, живший в той же квартире, признал найденную шляпу своей, понимая, что товарищам, соседям декабриста, может грозить Сибирь. Плата за геройство оказалась немалой: отважный доктор провёл полгода под арестом.

«Твоя соломенная шляпа»

Ещё одна загадочная история, связанная на сей раз с камер-юнкерской шляпой Пушкина и, надо полагать, столь же «любимой» им, как и ненавистный камер-юнкерский мундир.

«Я поехал к её высочеству на Каменный остров в том приятном расположении духа, в котором ты меня привыкла видеть, когда надеваю свой великолепный мундир», – иронизирует Пушкин в письме к жене, упоминая о своём представлении великой княгине Елене Павловне.

В тот майский день 1834 года на голове поэта красовалась камер-юнкерская шляпа как принадлежность придворного мундира. Её-то после смерти Пушкина один из опекунов его осиротевшей семьи Наркиз Иванович Тарасенко-Отрешков, человек ловкий и нечистый на руку (это он взял тайно из кабинета умершего поэта его гусиное перо, присвоил себе часть рукописного наследия), подарил супруге Николая Гавриловича Головина, владельца тверского имения Микулино-Городище, что в сорока верстах от Старицы. Известно письмо «дарителя», где господин Отрешков сообщает Вере Петровне, что Пушкин «постоянно находился в весьма дружеских отношениях» с её мужем.

Какое-то время пушкинская реликвия находилась в семье Головиных, вплоть до кончины супругов, а на исходе XIX столетия досталась… местному пастуху. И следы её затерялись в обширном тверском краю.

Пастух по-прежнему поёт

И обувь бедную плетёт.

Камер-юнкерской шляпой, предназначенной некогда для великолепных дворцовых торжеств, любовались одни лишь… коровы да овцы. Как бы тому посмеялся Александр Сергеевич!

В деревне же всем модным и церемониальным шляпам Пушкин предпочитал широкополые соломенные, чуть ли не уподобляясь сельским сторонникам славного Боливара!

Носил он русскую рубашку,

Платок шёлковый кушаком,

Армяк татарский нараспашку

И шляпу с кровлею, как дом

Подвижный. Сим убором чудным,

Безнравственным и безрассудным,

Была весьма огорчена

Псковская дама Дурина…

В таком, явно «безнравственном» уборе, и уж отнюдь не дворянском, не раз видели поэта на шумной Святогорской ярмарке. Многие из окрестных помещиков возмущались такой смелостью нравов. Крайне подивился и посетивший Святогорский монастырь Псковский архиепископ Евгений, когда в обитель внезапно, прямо с ярмарки, вошёл Пушкин в крестьянском платье! «…В русской красной рубахе, подпоясанный ремнём, с палкой и в корневой шляпе, привезённой им ещё из Одессы», – свидетельствовал приятель Вульф.

Да, в обыденной жизни поэт следовал собственному воззрению:

Твоя соломенная шляпа

Покойней, чем иной венец…

Как образно и живо Николай Языков воспел приезд к Полине Александровне Осиповой её всегда желанного гостя!

На вороном аргамаке,

Заморской шляпою покрытый;

Спеша в Тригорское, один —

Вольтер и Гёте и Расин —

Являлся Пушкин знаменитый…

Что за невиданная «заморская шляпа», поразившая воображение поэта Языкова, была на его великом собрате? Уже не узнать.

Страсти по шляпе

Немного о другой пушкинской шляпе, бронзовой. Вернее, о знаменитом памятнике Пушкину, что вознёсся над московской Страстной площадью в июне 1880-го.

Бушевали жаркие споры, когда макеты будущего монумента только обсуждались, не затихли они и после торжества открытия. Любопытное суждение приводит биограф поэта Пётр Бартенев: «Лицо, близко знавшее Пушкина, на вопрос наш, как ему нравится памятник, отвечало: “Я недоволен им по двум причинам. Во-первых, такой шляпы Пушкин не имел, да и с трудом мог бы добыть её, так как таких шляп тогда не носили; во-вторых, главная прелесть Пушкина в его безыскусности, в том, что он никогда не становился на ходули и отличался необыкновенной искренностью и простотою; а тут Пушкин представлен в несвойственном ему, несколько вычурном положении”. Нас уверяли, будто шляпа на памятнике переделывалась и сначала была круглая, с какою Пушкин представлен на одном из снятых при его жизни портретов».

Но дело вовсе не в шляпе. Конечно же, человеку, видевшему поэта в его обыденной земной жизни – весёлого остроумца – невозможно представить, что живой Пушкин обратился… бронзовым истуканом.

Всего за год до объявления первой подписки на памятник будущий его ваятель получает вольную. Александр Опекушин, сын крепостного, становится свободным гражданином! Благо, что не проглядел недюжинный дар сына крестьянин Михайло Опекушин, с согласия барыни отдав мальчика в Рисовальную школу в Санкт-Петербурге.

Вольная давала право на ученичество в Императорской академии художеств. А вскоре в её стенах Александр Опекушин получил и первую свою награду – малую серебряную медаль. Крепнет талант, оттачивается мастерство скульптора. Будущий памятник и его создатель словно движутся навстречу друг другу, преодолевая все немыслимые препятствия!

И вот март 1873-го. Первый конкурс в зале Опекунского совета. Из пятнадцати представленных моделей три принадлежат академику Опекушину. В одной он изобразил сидящего на скале Пушкина, внимающего крылатой музе, в другой – поэта, стоящего на пьедестале-пирамиде в окружении его героев. Но самой перспективной стала модель под номером пятнадцать: Пушкин стоит, заложив правую руку за борт сюртука, а к основанию памятника «примостилась» муза с лирой в руках.

Модели остальных претендентов, по мнению членов жюри, грешили помпезностью, многофигурностью, перегрузкой аллегориями и символами. Вот обзоры, и довольно язвительные, с выставки-конкурса, что публиковались в журнале «Гражданин»:

«№ 6. Художнику, неизвестно почему, вздумалось нарядить бедного поэта чуть не в шубу и в тёплые сапоги. Очевидно, такой костюм очень стесняет поэта, и он решительно не знает, что ему делать с увесистою лирою…

№ 7. Пушкин изображён сидящим… Сбоку ни к селу ни к городу изображение, по объяснению автора, лежащего, а нам кажется, было бы правильнее сказать – павшего Пегаса, если принять в соображение его несчастную позу.

№ 10. Пушкин сидит на каком-то курульском кресле. В одной руке он держит перо, другою что-то ловит в воздухе… Кругом разбросаны книги».

И хотя ни один из проектов не был признан достойным, однако пятерым конкурсантам, в их числе и Александру Опекушину, выделили поощрительные премии.

Ровно через год в зале Императорской академии художеств прошёл второй конкурс. Опекушин представляет четыре модели будущего памятника, и лишь одна из них, достойная стать основой «дальнейших творческих поисков», приковывает внимание строгого жюри и публики. Одобрения судей удостоился также скульптор Пармен Петрович Забелло, представивший на конкурс три модели.

Но критика бесстрастна: ни одна из них «не достойна быть памятником Пушкину», так как «ни красоты, ни мысли, ни воображения в этих моделях нет», нет «художественного чувства и ясности понимания… творчества Пушкина». Журналисты выносят ещё более суровый вердикт: конкурс производит «тяжёлое впечатление убогостью выставленных моделей».

И вот последний открытый конкурс в мае 1875-го. У Опекушина – шесть моделей, у Забелло – четыре. А ещё – работы скульпторов Антокольского и Шредера.

Какие страсти кипели вокруг будущего памятника! Победитель Александр Опекушин ликовал: «Было три лихорадочных конкурса. В двух из них участвовали все скульпторы того времени. Ах, как было жарко! Ах, какая суматоха! Сколько зависти было друг к другу; каждый хотел быть ваятелем, по выражению Белинского, “вековечного памятника” – человеку, который впитал в себя огромное количество красок и музыки жизни».

Опекушинская модель под счастливым номером семь признана лучшей! В ней, по мнению судей, благодаря энергичной и яркой технике найден образ «поэта впечатлительного, искушённого опытом жизни, удержавшего все прелести мечтательности». Да и сам выбор позы Пушкина, соединённый «с простотою, непринуждённостью и спокойствием», более всего соответствовал характеру поэта. Став обладателем первой премии, Александр Михайлович получил и заказ на изготовление статуи поэта.

Поистине, Опекушин сотворил чудо: вот уже второе столетие бронзовый Пушкин в романтическом плаще и опущенной дорожной шляпе, печально склонив голову, думает о чем-то далёком и вечном.

«И кудри чёрные до плеч»

…Отпустил я себе бороду…

Пушкин – жене

Локоны и парики

Менялась легкокрылая мода – в давние времена её именовали «прихотливым божеством» – менялись и прически. Почти исчезли старомодные завитые парики, и мужской образ стал более сдержанным, с налётом некоей строгости.

Вот мой Онегин на свободе;

Острижен по последней моде…

И в других строфах:

И мокрой щёткою своей

Не гладит стриженых кудрей.

«Короткие стрижки денди противопоставлялись длинные кудри вольнодумца. На проекте иллюстрации к первой главе, который Пушкин набросал на обороте письма к брату Льву, изобразив себя со спины, отчетливо видны длинные до плеч волосы поэта», – замечал знаток пушкинской эпохи Юрий Лотман.

Возникает и поэтический образ мечтателя Ленского:

Он из Германии туманной

Привёз учёности плоды,

Вольнолюбивые мечты,

Всегда восторженную речь

И кудри чёрные до плеч.

«Ещё в 1819 году распространились гравюрные портреты Карла Занда, юноши с длинными кудрями, – отмечала пушкинист Татьяна Цявловская – Среди молодёжи пошла мода на длинные волосы. Это было веяние времени. Вызвано оно было тем же вольнолюбивым духом – подражанием хотя бы внешности Карла Занда. Вот тогда-то Пушкин и стал ходить со спадающими локонами».

Немецкий студент Карл Людвиг Занд, кинжалом заколовший Августа фон Коцебу – писателя, замеченного в травле студенческих организаций, – и взошедший на эшафот в Германии.

О юный праведник, избранник роковой,

О Занд, твой век угас на плахе…

«Вечная тень» немецкого вольнолюбца надолго прижилась в России: молодые люди, подражая ему, обзавелись ниспадающими до плеч «зандовскими» кудрями.

Не избежал того поветрия и Пушкин: на многих автопортретах запечатлел он себя в романтическом образе. Правда, среди них не увидишь Пушкина, обритого наголо. А ведь в молодости ему однажды пришлось расстаться с роскошной своей шевелюрой – и всё из-за «гнилой горячки», приключившейся с ним в Петербурге.

Одолевший болезнь молодой поэт, остриженный наголо, принуждён был надеть парик. Уже тогда пышные парики считались атрибутами минувшего Екатерининского века, дозволенными лишь его седым свидетелям.

После кончины императора Павла модники забросили парики: почитаться стали естественные прически. Только престарелые вельможи являлись на балах и раутах в напудренных париках.

Особо яро хранило верность привычке старое московское дворянство. И то подмечено Пушкиным – Татьяна Ларина в гостях у «скучной тётки», где подсевший к ней Вяземский пытается развлечь её беседой. Что вызывает некий интерес к провинциальной барышне:

Об ней, поправя свой парик,

Осведомляется старик.

Уже не о безымянном, а об известном на всю Россию старце эти ранние пушкинские строки:

…И старик,

Покашляв, почесав парик,

Пустился петь своё творенье,

Статей библейских преложенье…

Старик в парике – сам знаменитый стихотворец Гавриил Романович Державин, осенивший некогда со слезами на глазах кудрявую голову поэта-лицеиста.

Сколь легко и остро, со знанием парикмахерского искусства (!), шутит юный Пушкин над другим поэтическим старцем – бездарным, но весьма плодовитым графом Хвостовым!

Пускай мой перукмахер снова

Завьёт у бедного Хвостова

Его поэмой заказной

Волос остаток уж седой…

Кстати, завивка волос считалась уделом не одних лишь дам. Примером тому дядюшка поэта Василий Львович. Он почитался франтом, в модных нарядах и причёсках толк знал, и, по мнению современника, «после стихов мода была важнейшим для него делом». Василий Львович первым привозил в Москву из Петербурга все новинки прихотливой моды: «Он оставался там столько времени, сколько нужно было, чтобы с ног до головы перерядиться. Едва успел он воротиться, как явился в Марфине и всех изумил толстым и длинным жабо, коротким фрачком и головою в мелких курчавых завитках, как баранья шерсть, что называлось тогда а-ля Дюрок».

А его гениальному племяннику пришлось на время лишиться своих природных кудрей. Восемнадцатилетний Пушкин (о, как любил он сам эти «осьмнадцать лет»!), принуждённый надеть парик, вовсе не унывал – напротив, забавлялся сам и смешил приятелей.

Я ускользнул от Эскулапа

Худой, обритый – но живой…

Воспоминания современников будто снимают глянец с застарелого хрестоматийного образа, и Пушкин вновь оживает – весёлый, озорной, полный молодой силы.

«Однажды мы в длинном фургоне (называемом линия) возвращались с репетиции, – рассказывал артист Каратыгин – Тогда против Большого театра жил камер-юнкер Никита Всеволодович Всеволожский, которого Дембровский учил танцевать. Это было весною в 1818 г. Когда поравнялся наш фургон с окном, на котором тогда сидел Всеволожский и ещё кто-то с плоским приплюснутым носом, большими губами и смуглым лицом мулата, Дембровский высунулся из окна нашей линии и начал усердно кланяться. Мулат снял с себя парик и начал им махать над своей головой и кричал что-то Дембровскому. Эта фарса нас всех рассмешила. Я спросил: “Кто этот господин?”, и Дембровский отвечал мне, что это сочинитель Пушкин…»

Как всякий денди, Пушкин любил эпатаж, удивляя и забавляя почтенную публику экстравагантными выходками. В воспоминаниях актрисы Александры Каратыгиной, урождённой Колосовой, есть схожий эпизод: «В 1818 году, после жестокой горячки, ему (Пушкину) обрили голову, и он носил парик. Это придавало какую-то оригинальность его типичной физиономии и не особенно её красило. Как-то в Большом театре он вошёл к нам в ложу. Мы усадили его в полной уверенности, что здесь наш проказник будет сидеть смирно. Ничуть не бывало! В самой патетической сцене Пушкин, жалуясь на жару, снял с себя парик и начал им обмахиваться, как веером. Это рассмешило сидевших в соседних ложах, обратило на нас внимание и находившихся в креслах. Мы стали унимать шалуна, он же со стула соскользнул на пол и сел у нас в ногах, прячась за барьер; наконец кое-как надвинул парик на голову, как шапку: нельзя было без смеха глядеть на него! Так он и просидел на полу во всё продолжение спектакля, отпуская шутки насчёт пиесы и игры актёров. Можно ли было сердиться на этого забавника?»

Парик для Пушкина – как деталь маскарадного костюма, знак некоей театральности. Причудливо-страстные юношеские мечты, устремлённые к актрисе крепостного театра в Царском Селе. Как мечталось лицеисту Пушкину обратиться стариком «в епанче и с париком»! Лишь бы стать покровителем обольстительной Натальи…

Иль седым Опекуном

Легкой, миленькой Розины,

Старым пасынком судьбины,

В епанче и с париком.

Дерзкой пламенной рукою

Белоснежну, полну грудь…

Я желал бы… да ногою

Моря не перешагнуть…

Старомодный парик уже не претендовал на некое эротическое амплуа, как прежде, в искусстве любви куртуазного XVIII столетия:

Ловласов обветшала слава

Со славой красных каблуков

И величавых париков.

Увы, век «величавых париков» истёк, и воспринимать то следовало философски:

Всё изменяется в природе:

Ламуш и фижмы были в моде,

Придворный франт и ростовщик

Носили пудреный парик…

Усы и бакенбарды

Войдя в пору зрелости, Александр Сергеевич носил пышные бакенбарды, но вряд ли уделял должное время их уходу.

Вот непредвзятый взгляд юной Анны Олениной, петербургской барышни, чуть было не ставшей супругой поэта. Она оставила в дневнике, сберёгшем колорит прошедшей эпохи, словесный портрет Пушкина, «самого интересного человека своего времени». По её же словам: «Бог, даровав ему Гений единственный, не наградил его привлекательною наружностью. Лицо его было выразительно, конечно, но некоторая злоба и насмешливость затмевала тот ум, который виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Арапский профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его, да и прибавьте к тому ужасные бакенбарды, растрёпанные волосы, ногти как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин, которых он отличал своей любовью, странность нрава природного и принуждённого и неограниченное самолюбие – вот все достоинства телесные и душевные, которые свет придавал Русскому Поэту XIX столетия».

Знакомец поэта, чиновник III отделения Михаил Попов замечал, что Пушкин «то отпускал кудри до плеч, то держал в беспорядке свою курчавую голову; носил бакенбарды большие и всклокоченные…»

Не кроются ли истоки подобной небрежности в генетических привычках предков поэта?! Ведь далёкий прародитель поэта Григорий Морхинин, по прозвищу Пушка, живший в XIV столетии, имел фамилию, проистекшую от славянского прозвища Морхиня, что значило «растрёпанный». Как знать, может, столь дерзкая версия, восходящая к истокам пушкинского рода, отчасти и правомерна? Думается, поэт, дороживший малыми свидетельствами о своих исторических предках, её бы не отверг…

Без бакенбард немыслим образ Пушкина. Правда, они имели вполне естественную способность быстро разрастаться. Ещё одно позднее свидетельство современника о внешности поэта: «Наружно он мало переменился, оброс только бакенбардами; я нашёл, что он тогда был очень похож на тот портрет, который потом видел в “Северных цветах” и теперь при издании его сочинений П.В. Анненковым».

Бакенбарды (от немецкого Backenbart, где Backen – «щека», а Bart – «борода», или от нидерландского Bakkebaarden) – это полоски волос, кои оставляются их владельцем при бритье между висками и ртом. Зачастую они соединяются с усами в одну линию, оставляя подбородок гладко выбритым.

Некогда американский солдат Эмброуз Бернсайд, позже ставший сенатором, положил начало модному стилю: sideburns. Мода на бакенбарды прижилась в Англии XVIII века, оттуда веяние на брутальный мужской образ достигло Германии, затем и России.

Павел I не потерпел столь дерзостной моды в своей империи. Исполняя волю его величества, обер-полицмейстер Петербурга в августе 1799 года издал строгое предписание: мужчинам надлежит быть гладко выбритыми – никакие бороды, усы, а тем паче бакенбарды, на лице недопустимы! Сам же император исправно брился, а волосы Павла были заплетены в косичку.

Ко времени указа будущему владельцу самых знаменитых в России бакенбард Александру Пушкину сравнялось всего три месяца. Вот уж, право, ирония судьбы!

Запрет Павла I забылся тотчас после его кончины, и мода на бакенбарды вновь вернулась. «Впрочем, я утешаю себя мыслию, что борода и патриархальный порядок не сегодня, так завтра возьмут своё: круглые бакенбарды завладевают уже подбородком, сливаются почти в одно целое – вещают близость божественного переворота», – «пророчествовал» писатель и критик Александр Бестужев-Марлинский.

Со временем появилось несколько фасонов бакенбард. Иногда на гладко выбритом лице от виска на щеках оставляли узкие полоски, именуемые «фаворитами».

Александр Сергеевич, равно как Иван Андреевич Крылов и Пётр Иванович Багратион, отдал предпочтение классическим «сенаторским» бакенбардам, не соединённым друг с другом (их длина – от виска до конца щеки), без бороды и усов.

Много позже, живя в нижегородском сельце Болдино, Пушкин отрастил бороду и усы. И посмеивался над собой в письме к жене. «Ты спрашиваешь, как я живу и похорошел ли я? – На этот вопрос Наталии Николаевны супруг отвечает ей шутливым образом – Во-первых, отпустил я себе бороду: ус да борода – молодцу похвала; выду на улицу, дядюшкой зовут».

В его чудесной бороде

Таится сила роковая…

«Когда он проезжал через Москву, его никто почти не видал, – сообщает философ-славянофил Иван Киреевский поэту Языкову – Он пробыл здесь только три дня и никуда не показывался, потому что ехал с бородой, в которой ему хотелось показаться жене».

Будущая свекровь Натали, по словам Льва Павлищева, её внука, не признавала бород: «Надежда Осиповна питала особую антипатию к усам, а главное к бороде, считая эти украшения признаком самого дурного тона». Однако ей пришлось-таки примириться с усами любимого Лёвушки, поскольку младший сын «служил в кавалерии», но она «не могла помириться с вышедшим в начале 30-х годов разрешением носить усы пехоте и кирасирским полкам».

Мечты двадцатилетнего поэта:

Смирив немирные желанья,

Без доломана, без усов,

Сокроюсь с тайною свободой,

С цевницей, негой и природой

Под сенью дедовских лесов…

Без усов и бороды не представить ни русского крестьянина, ни купца, ни священника. Дивилась их виду ирландская путешественница, оказавшись в России начала XIX века: «Низшие слои населения поражают своим гротескным видом, особенно смешно видеть патриархальные бороды мужчин».

Но вот неожиданность: моду на бороду стали перенимать и светские люди! «Дамский журнал» предупреждал своих милых читательниц: «Многие молодые люди воображают, что обратят на себя выгодное внимание, отпустивши бороду так, как отпускали граждане древних республик Греции и Рима. Не думают ли сии господа придать себе чрез то характер головы более мужественный и более героический или не хотят ли они возвратить нас к сим прекрасным дням рыцарства… Будем надеяться, что дамы наши, весьма стоящие дам среднего века и которых вкус более очищенный, всегда предпочтут подбородок хорошо обритый всклоченной бороде…»

Подобным советам модных журналов Пушкин, как известно, не внимал. В дальних странствиях он преображался. И принимал совсем иной вид – столь непохожий на хрестоматийный – Пушкин усатый! Пришлось даже отказаться от бала у московского почт-директора Булгакова, а причиной тому, по признанию самого Александра Сергеевича, стало «небритие усов, которые отрощаю в дороге»!

За уши ус твой закрученный,

Вином и ромом окропленный,

Гордится юной красотой,

Не знает бритвы; выписною

Он вечно лоснится сурьмою,

Расправлен гребнем и рукой.

Вряд ли в дороге, да и в деревне Пушкин следовал строгим правилам ухода за усами. Их обладателю требовался ряд необходимых предметов, как то: зажимы, чтобы подкручивать усы, особая паста и щеточка для усов, «наусники», в коих можно было бы спать, не боясь повредить форму самих роскошных усов.

Чтобы не смять уса лихого,

Ты к ночи одою Хвостова

Его тихонько обвернёшь,

В подушку носом лечь не смеешь,

И в крепком сне его лелеешь,

И утром вновь его завьёшь.

Кстати, при Николае I привилегию людей ратных составляло ношение усов, «ибо сии последние принадлежат одному военному мундиру».

Шестнадцатилетний Пушкин-лицеист посмеивался над усами лихих гусаров, посвятив сему достойному предмету философическую оду!

Сраженья страшный час настанет,

В ряды ядро со треском грянет;

А ты, над ухарским седлом,

Рассудка, памяти не тратишь:

Сперва кудрявый ус ухватишь,

А саблю верную потом.

Но юный поэт не именовал оду философической, коли не сумел бы соединить несоединяемое – быстротечность времени с потерей… усов:

Гордись, гусар! Но помни вечно,

Что всё на свете скоротечно —

Летят губительны часы,

Румяны щёки пожелтеют,

И черны кудри поседеют,

И старость выщиплет усы.

Уже не гусар, но красавец-улан, обладатель роскошных усов, пленил Ольгу Ларину, недолго оплакивавшую бедного Ленского. Правда, черновые те наброски не вошли в пушкинский роман:

Её настиг младой улан;

Затянут, статен и румян,

Красуясь чёрными усами,

Нагнув широкие плеча

И гордо шпорами звуча.

Да и перед окошком доброй Параши, что жила с матерью-старушкой в петербургской Коломне, лихо гарцевали «гвардейцы черноусы».

Там, в мирном домике, и случилось невероятное происшествие: старушка-мать, заподозрив «кухарку» в злом умысле, заторопилась из церкви домой. И взору бедной вдовы предстала страшная картина:

Пред зеркальцем Параши, чинно сидя,

Кухарка брилась. Что с моей вдовой?

«Ах, ах!» – и шлёпнулась.

Но вот мораль, что, смеясь, выводит Пушкин, более чем актуальна в наши толерантные времена!

Кто ж родился мужчиною, тому

Рядиться в юбку странно и напрасно:

Когда-нибудь придётся же ему

Брить бороду себе, что несогласно

С природой дамской…

Вернёмся вновь к забытым парикам. Именно о них декабрьским утром 1834 года шёл разговор поэта с великим князем Михаилом Павловичем. О той доверительной беседе с младшим братом Николая I, почти ровесником поэта, повествует дневниковая запись: «Утром того же дня встретил я в Дворцовом саду великого князя. “Что ты один здесь философствуешь?” – “Гуляю” – “Пойдём вместе”. Разговорились о плешивых. “Вы не в родню, в вашем семействе мужчины молоды оплешивливают” – “Государь Александр и Константин Павлович оттого рано оплешивели, что при отце моем носили пудру и зачёсывали волоса; на морозе сало леденело – и волоса лезли. Нет ли новых каламбуров?” – “Есть, да нехороши, не смею представить их Вашему Высочеству” – “У меня их также нет; я замёрз”. Доведши великого князя до моста, я ему откланялся (вероятно, противу этикета)».

Как много в своей жизни делал Пушкин «противу этикета»!

Важная забота

…И думать о красе ногтей.

Александр Пушкин

Вспомним, как поражали современников ногти Пушкина – одних поражали, других удивляли, третьих страшили!

Вот молодой журналист Иван Панаев встречает поэта в книжной лавке Смирдина: «Я преодолел робость, подошёл к прилавку, у которого Пушкин остановился, и начал внимательно и в подробности рассматривать поэта. Прежде всего, меня поразили огромные ногти Пушкина, походившие более на когти».

Предаётся воспоминаниям и Вера Александровна Нащокина: «Говорил он (Пушкин) скоро, острил всегда удачно, был необыкновенно подвижен, весел, смеялся заразительно и громко, показывая два ряда ровных зубов, с которыми белизной могли равняться только перлы. На пальцах он отращивал предлинные ногти».

О необычно длинных пушкинских ногтях упоминает в своём девичьем дневнике умница Анна Оленина…

Но то суждения людей образованных, близких поэту по духу и воспитанию. Крестьяне же страшились незнакомого барина с «бесовскими когтями». Поэт сам описал комичный случай, что приключился с ним во время его путешествия на Урал, «по следам самозванца».

В оренбургской деревне, где Пугачёв простоял полгода, Пушкин встретил старую казачку Арину Бунтову, – её рассказы, полные «истины, неукрашенной и простодушной», обратились хрестоматийными строчками в «Капитанской дочке». Старая казачка после не без гордости добавляла: «Он же – дай Бог ему здоровья! – наградил меня за рассказы».

Правда, из-за подаренного ей золотого червонца приключился казус. Из Бердской слободы на другой день, как там побывал поэт, явились в Оренбург казаки и доставили начальству Арину Бунтову: «Вчера-де приезжал какой-то чужой господин, приметами: собой невелик, волос чёрный, кудрявый, лицом смуглый, – и подбивал под “пугачевщину” и дарил золотом; должен быть антихрист, потому что вместо ногтей на пальцах когти». Вспоминая о том происшествии, Даль заключал: «Пушкин много тому смеялся».

Славила поэта вампиром из-за его длинных ногтей и молва в Тверской губернии, где он подолгу гостил в милых его сердцу имениях Вульфов.

И не только досужие обыватели злословили по сему поводу. В журнале «Благонамеренный» появилась заметка, в коей аноним уверял: «Более же всего напугало меня то, что у господина сочинителя есть когти!» Пушкин не преминул ответить на тот выпад эпиграммой «Ex ungue leonem» – её названием стал латинский афоризм: «По когтям узнают льва».

Ни мне, ни площадному шуту

Не удалось прикрыть своих проказ:

Он по когтям узнал меня в минуту,

Я по ушам узнал его как раз.

История появления эпиграммы такова: прежде в печати появилось стихотворение, озаглавленное «Приятелям», за инициалами «А.П.».

Враги мои, покамест я ни слова…

И, кажется, мой быстрый гнев угас;

Но из виду не выпускаю вас

И выберу кого-нибудь любого:

Не избежит пронзительных когтей,

Как налечу нежданный, беспощадный,

Так в облаках кружится ястреб жадный

И сторожит индеек и гусей.

Вот на эти пушкинские стихи и откликнулся (анонимно!) поэт-баснописец Александр Измайлов, в то время издатель журнала «Благонамеренный», узнанный Пушкиным «по ушам».

Знакомец поэта и его партнёр по карточной игре Иван Ермолаевич Великопольский как-то отозвался Пушкину посланием, более схожим с эпиграммой:

В стихах ты – только что не свят.

Но счастье – лживая монета,

И ногти длинные поэта

От бед игры не защитят!

Пушкину не довелось прочесть тех ироничных строк, но ответить успел всем «приятелям»…

Необычные ногти Александра Сергеевича запечатлены на живописных полотнах кистью Тропинина и Кипренского, на альбомных страницах карандашом сестёр Ушаковых. И сам поэт, залюбовавшись однажды, зарисовал свою кисть с длинными ухоженными ногтями, да ещё «увенчал» её заветным перстнем-талисманом.

Самый длинный ноготь «достался» мизинцу, и Пушкин чрезвычайно боялся ненароком сломать тот красивый ноготь, иногда надевая на него золотой напёрсток. Вот колоритный эпизод, поведанный Пыляевым, знатоком и бытописателем старой Москвы: «Одно время отличительным признаком всякого масона был длинный ноготь на мизинце. Такой ноготь носил и Пушкин; по этому ногтю узнал, что он масон, художник Тропинин, придя рисовать с него портрет. Тропинин, передавая кн. М.А. Оболенскому, <…> что когда он пришёл писать и увидел на руке Пушкина ноготь, то сделал ему знак, на который Пушкин ему не ответил, а погрозил ему пальцем».

Восстав поутру молчаливо,

Граф одевается лениво,

Отделкой розовых ногтей,

Зевая, занялся небрежно…

Столь изысканные ногти требовали особо тщательного ухода, и Пушкин следовал собственному же правилу:

Быть можно дельным человеком

И думать о красе ногтей…

«Уединенный кабинет» Онегина наполнен безделушками, столь жизненно важными для всякого истинного денди:

Янтарь на трубках Цареграда,

Фарфор и бронза на столе,

И, чувств изнеженных отрада,

Духи в гранёном хрустале;

Гребёнки, пилочки стальные,

Прямые ножницы, кривые

И щётки тридцати родов

И для ногтей и для зубов.

Бесспорно, и Пушкин пользовался подобным маникюрным набором, где имелись ножницы самых разных типов. Лишь одни, принадлежавшие поэту и подаренные им сестре Ольге, счастливо сохранились. Стальные ножницы (с клеймом мастерской Ф. Кулински) в кожаном футляре, позднее достались её сыну, а он, Лев Николаевич Павлищев, дядюшкин подарок передал в библиотеку Александровского лицея. Демонстрировались старинные ножницы и на юбилейной Пушкинской выставке 1880 года, ныне же фамильная реликвия, возведённая в ранг бесценного экспоната, хранится в музее-квартире на Мойке.

«На туалет обращал он (Пушкин) большое внимание, – вспоминала Екатерина Синицына, “поповна”, как ласково именовал её поэт – В комнате, которая служила ему кабинетом, у него было множество туалетных принадлежностей, ногтечисток, разных щёточек…»

Нетерпимы были для Пушкина неухоженные ногти, особенно если то касалось дам. В одном из писем жене он описал радушный приём, оказанный ему в Казани семейством Фукс: «…Попал я на вечер к одной… сорокалетней несносной даме с вощёными зубами и с ногтями в грязи». Нелестные строки о поэтессе Александре Фукс, хозяйке литературного салона, объясняют тем, что Пушкин якобы пытался предупредить ревность Наталии Николаевны к возможной его поклоннице. Но будем справедливы: от пристального взора поэта не укрылась та «малость» в облике хозяйки дома (миловидной, судя по её портрету), как чёрный ободок под ногтями, и уж никакие изысканные наряды, ни умные её суждения не могли сгладить первое неприятное, даже брезгливое впечатление…

Всем своим недоброжелателям, осуждавшим его за невинную слабость, творец «Онегина» дал достойную отповедь:

Руссо (замечу мимоходом)

Не мог понять, как важный Грим

Смел чистить ногти перед ним,

Красноречивым сумасбродом.

Защитник вольности и прав

В сем случае совсем не прав.

Эти строфы Пушкин снабдил пространным комментарием, фрагментом «Исповеди» Жан Жака Руссо, философа и мыслителя: «Все знали, что он употребляет белила; и я, совершенно этому не веривший, начал догадываться о том не только по улучшению цвета его лица или потому, что находил баночки из-под белил на его туалете, но потому, что, зайдя однажды утром к нему в комнату, я застал его за чисткой ногтей при помощи специальной щёточки; это занятие он гордо продолжал в моём присутствии. Я решил, что человек, который каждое утро проводит два часа за чисткой ногтей, может потратить несколько минут, чтобы замазать белилами недостатки кожи».

И не преминул заметить: «Грим определил свой век: ныне во всей просвещённой Европе чистят ногти особенной щёточкой».

Помимо сего весьма важного новшества немецкий барон Фридрих Гримм стяжал славу как публицист, дипломат и энциклопедист. Состоял в многолетней переписке с Екатериной Великой, осыпавшей барона своими царскими милостями. Воистину, «важный Грим».

Реликвии

Перстни-талисманы

От измены, от забвенья

Сохранит мой талисман!

Александр Пушкин

Вот «несчастие», поразившее российское общество в 1830-х: «…Молодые люди начали носить перстни и кольца сверх перчаток, как во времена Рима, клонившегося к падению, Рима женоподобного». «Мы советуем им, просим их, – заклинали “безумцев” знатоки светской моды, – чтобы они оставили перстни и кольца женщинам и стражам Серальским; одно только кольцо воспоминанья или союза может носить мужчина и то не сверх перчатки». Загадочными «стражами Серальскими» именовались евнухи султанских гаремов, – им, словно в утешение за лишение мужских достоинств, дозволялось украшать кисти рук множеством перстней.

«Молодым людям в наше время, – строго предписывало “Собрание наставлений для уборного столика”, – не позволяется носить больше одного кольца английского золота на мизинце, людям же в зрелых летах – больше одного солитера соразмерной величины».

И не только молодёжь увлекалась ношением колец, числились среди их любителей люди степенные: так, сенатор и тайный советник Иван Александрович Нарышкин был «большой охотник до перстней», особенно с «прекрупными бриллиантами». Верно, будучи посажёным отцом невесты на свадьбе Пушкина, он поражал гостей блеском драгоценных камней, украшавших его старческие пальцы.

Пушкин, как известно, увещеваниями ревнителей этикета пренебрегал. Но никто и никогда не видел поэта «с перстнями на всех пальцах». Изо всех колец и перстней, что красовались некогда на аристократических пальцах поэта с длинными ухоженными ногтями, остались два: перстень с изумрудом и кольцо с резным сердоликом – ныне поистине драгоценное достояние Всероссийского музея поэта.

…Как-то генерал Александр Александрович Пушкин, его любимец «рыжий Сашка», упомянул в беседе с художником Константином Коровиным, что не снимает с руки отцовское кольцо. Но что за кольцо носил старый генерал-гусар и где оно ныне, никто не ответит. Исчезнувшие пушкинские перстни обратились легендами и стихами.

«Храни меня, мой талисман»

Кажется, сама ревность, страшная и искусно скрываемая, водила пером Воронцова. Очередное послание «Его Сиятельству графу Нессельроде»:

«Он (Пушкин) находится здесь и за купальный сезон приобретает ещё множество восторженных поклонников своей поэзии, которые, полагая, что выражают ему дружбу лестью, служат этим ему злую службу, кружат ему голову… <…> По всем этим причинам я прошу Ваше Сиятельство испросить распоряжений Государя по делу Пушкина. Если бы он был перемещён в какую-нибудь другую губернию, он нашёл бы для себя среду менее опасную и больше досуга для занятий».

Сила и власть на стороне генерал-губернатора. («Он холоден ко всему, что не он», – как-то заметит о графе Воронцове поэт). И 1 августа 1824 года добрейший дядька Никита Козлов погрузил в дорожную коляску нехитрые пожитки поэта, княгиня Вера Вяземская взмахнула платком, и экипаж тронулся в путь. С грустью покидал Пушкин милую ему Одессу – долгая дорога лежала в Псковскую губернию, в сельцо Михайловское.

Вместе с Пушкиным отправился в путешествие на север и подарок графини – заветный перстень-талисман с сердоликом, который он не снимал с руки; второй, парный перстень графиня Елизавета Воронцова заказала для себя.

Храни меня, мой талисман,

Храни меня во дни гоненья,

Во дни раскаянья, волненья:

Ты в день печали был мне дан.

Сохранилось свидетельство Ольги Сергеевны, сестры поэта: по её рассказу, когда приходило из Одессы письмо с печатью, изукрашенною точно такими же каббалистическими знаками, какие находились и на перстне её брата, – последний запирался в своей комнате, никуда не выходил и никого не принимал к себе.

Да, письма Елизаветы Воронцовой поэт «читал с торжественностью, запершись в кабинете». И затем бросал заветные листы в камин.

«Пушкин по известной склонности к суеверию, – замечал его биограф Павел Анненков, – соединял даже талант свой с участью перстня, испещрённого какими-то каббалистическими знаками и бережно хранимого им».

Милый друг! от преступленья,

От сердечных новых ран,

От измены, от забвенья

Сохранит мой талисман!

Знаки эти отнюдь не являлись каббалистическими – востоковеды ещё в конце XIX века смогли расшифровать древнюю караимскую, неведомую для Пушкина надпись: «Симха, сын почётного рабби Иосифа, да будет благословенна его память».

Слова святые начертила

На нём безвестная рука.

Согласно восточным верованиям, красный сердолик украшал перстень самого пророка Мухаммеда. Подчас на самоцвете (а сердолик сулил своему владельцу богатство, славу и благоденствие!) вырезались строки из Корана или же небесные созвездия. По древним поверьям, сердолик считался застывшим закатом солнца – истинно поэтическое сравнение!

Поэт любил носить сердоликовый перстень на указательном либо на большом пальце, и тому есть зримые свидетельства: перстень можно разглядеть на прижизненном портрете Александра Сергеевича кисти Василия Тропинина. На большом пальце правой руки изображён перстень с изумрудом, а на указательном – художник запечатлел золотое кольцо витой формы, по описанию схожее с заветным перстнем. Правда, самого сердолика не видно, так как кольцо-печатка развёрнуто и камень обращён к тыльной стороне ладони. На другом портрете Пушкина (работы Карла Мазера), уже после смерти поэта заказанном его душевным другом Павлом Нащокиным, сердоликовый перстень чётко прорисован на большом пальце левой руки. Павел Воинович особо заботился о достоверности портрета, не забывая о характерных деталях.

Но и сам Александр Сергеевич на черновом листе запечатлел собственную руку с перстнем-талисманом на указательном пальце, рядом набросал портрет неизвестной дамы, стоящей вполоборота, – уж не графини ли Воронцовой?!

Этот лист входил в собрание парижской пушкинианы страстного коллекционера, избравшего для себя псевдоним Онегин. Ещё при жизни собирателя пушкинских реликвий указом императора Александра III псевдоним был официально преобразован в фамилию. Александр Фёдорович Онегин, любивший повторять, что «тень Пушкина его усыновила», появился на свет в Царском Селе в 1845 году. По легенде, а весьма вероятно, что и нет, приходился побочным сыном одному из великих князей. Его коллекция в парижской квартире, восхищавшая поклонников поэта, много позже не просто пополнила – обогатила собрание Пушкинского Дома.

Судьба сгинувшего перстня-печатки (оттиски же его уцелели на письмах поэта к Дельвигу, Катенину, Великопольскому) достойна отдельного рассказа. На смертном одре Пушкин завещал его Василию Жуковскому, не отходившему от постели умирающего в скорбные январские дни в доме на Мойке.

«Перстень мой есть так называемый талисман; подпись арабская, что значит – не знаю, – в июле 1837-го сообщал Жуковский – Это Пушкина перстень, им воспетый и снятый мною с мёртвой его руки».

Василий Жуковский встретился как-то с графиней Воронцовой на одном из концертов. Князь Вяземский, бывший на том концерте, вспоминал: «Сегодня Герберт, племянник графа Воронцова, исполнял на концерте романс “Талисман” на стихи Пушкина. Он не знал, что поёт о своей волшебнице тётке…»

Там волшебница, ласкаясь,

Мне вручила талисман.

Магический перстень по наследству перешёл к сыну Жуковского – Павлу Васильевичу, в будущем – известному художнику и автору проекта памятника Александру II в Московском Кремле. В свои зрелые лета Павел Жуковский подарил перстень-талисман Ивану Тургеневу.

Как радовался и торжествовал писатель, получив бесценное сокровище! «Я очень горжусь обладанием пушкинского перстня, – повторял он, – и придаю ему, так же как и Пушкин, большое значение. После моей смерти я бы желал, чтобы этот перстень был передан графу Льву Николаевичу Толстому… Когда настанет и “его час”, гр. Толстой передал бы мой перстень по своему выбору достойнейшему последователю пушкинских традиций между новейшими писателями».

В 1880 году перстень в специально изготовленном для него футляре впервые был представлен российской публике на Пушкинской выставке.

Иван Сергеевич мыслил сделать талисман поэта своеобразной литературной эстафетой, но этой мечте сбыться не довелось… После смерти Тургенева во Франции перстень стал достоянием его возлюбленной, певицы Полины Виардо, и та (честь ей и хвала!) передала реликвию в Петербург, в музей Александровского лицея, снабдив подарок памятной запиской:

«Перстень этот был подарен Пушкину в Одессе княгиней Воронцовой. Он носил почти постоянно этот перстень (по поводу которого написал своё стихотворение “Талисман”) и подарил его на смертном одре поэту Жуковскому. От Жуковского перстень перешёл к его сыну, Павлу Васильевичу, который подарил его мне.

Иван Тургенев. Париж. Август 1880».

Записка та написана была вскоре по возвращении Тургенева из Москвы, и, верно, под впечатлением от торжеств по случаю открытия пушкинского памятника на Страстной.

…Известен день, когда талисман вернулся в Россию – 29 апреля 1887 года. Ровно тридцать лет прославленный перстень покоился в своем сафьяновом футляре в музее Лицея, привлекая взоры бесчисленных поклонников Пушкина.

А в роковом для России семнадцатом перстень был украден. В опустевшей музейной витрине остались лишь его сургучный оттиск, футляр с золотыми буквами: «П Б А Л.» (Пушкинская библиотека Александровского лицея) и записка Тургенева… Да ещё описание пушкинской реликвии: «Этот перстень – крупное золотое кольцо витой формы с большим камнем красноватого цвета и вырезанной на нём восточной надписью. Такие камни со стихом Корана или мусульманской молитвой и теперь часто встречаются на Востоке».

Газета «Русское слово», вышедшая 23 марта того же года, скупо констатировала: «Сегодня в кабинете директора Пушкинского музея, помещавшегося в здании Александровского лицея, обнаружена пропажа ценных вещей, сохранившихся со времён Пушкина. Среди похищенных вещей находился золотой перстень, на камне которого была надпись на древнееврейском языке».

Думается, история сердоликового перстня, воспетого Пушкиным, таинственного талисмана, с коим поэт пожелал расстаться только в последние земные часы (лишь завещая перстень Жуковскому, так и не сняв его с руки!), не должна так обыденно завершиться.

Небольшое отступление. В 2000 году, в самом конце июля, мне довелось выступать в Крымской астрофизической обсерватории, что близ Бахчисарая. В тот день астрономы-первооткрыватели супруги Николай и Людмила Черных вручили мне свидетельство о малой планете, названной в честь моего отца, составителя уникального пушкинского древа. Попросили меня рассказать собравшейся учёной публике о его подвижническом труде, ярких открытиях в области генеалогии поэта.

Выступление моё закончилось, потянулись с вопросами слушатели. И вдруг один из них, седовласый сотрудник обсерватории, специалист в области динамики малых тел Солнечной системы, поведал мне необычную историю. Он, будучи избран в Крымский областной Совет народных депутатов, на одном из заседаний познакомился со своим коллегой, караимом по национальности. В доверительной беседе тот поделился семейной историей: давным-давно графиня Елизавета Воронцова обратилась к его прадеду, богатому караимскому купцу, с поручением заказать точную копию старинного перстня. Желание графини прадед исполнил, только заказал не парный перстень, как та велела, а ещё один – для себя. И тот перстень с сердоликом, родной «собрат» пушкинского талисмана, по сей день хранится в семье как память об успешном прадеде-караиме, удостоившемся доверия прекрасной графини.

Правдоподобность рассказа не вызывает сомнений. Не секрет – графская чета Воронцовых поддерживала деловые и дружеские связи с богатыми караимскими купцами, в их числе с Авраамом и Гавриилом Фирковичами.

Но как найти имя нынешнего владельца сердоликового перстня?! Беда в том, что за давностью лет почтенный крымский астроном запамятовал фамилию рассказчика-депутата. Так что реликвию, сопряжённую с именем Пушкина, стоит сегодня искать в Крыму.

Пускай же ввек сердечных ран

Не растравит воспоминанье.

Прощай, надежда; спи, желанье;

Храни меня, мой талисман.

Пушкин веровал в магическую силу перстня-талисмана, свидетеля былой страсти. И верно, любил созерцать туманно-красноватое свечение камня сердолика. Любовалась своим парным перстнем и графиня Воронцова. Елизавета Ксаверьевна, уже в зрелые свои лета, писала поэту, «что воспоминания – это богатство старости» и что она придаёт «большую цену этому богатству». И каждый день, будто в утешение, читала и перечитывала Пушкина! Так свидетельствовал Пётр Бартенев, лично знавший старую графиню, добавляя, что она «до конца своей долгой жизни сохранила о Пушкине тёплое воспоминание». А ему, первому биографу поэта, стоит верить…

Сердоликовый перстень – загадочный любовный амулет, воспетый Пушкиным и навечно соединённый с именем Елизаветы Воронцовой.

Странствия золотого кольца

Утрачен сердоликовый перстень, коим так дорожил поэт, но осталась в целости другая реликвия: золотое кольцо с сердоликом. У пушкинского кольца долгая история, сопряжённая с замечательными людьми своего времени – семейством Раевских. И с трагическим событием – восстанием декабристов на Сенатской площади в Петербурге.

Пятью годами ранее, в 1820-м, Пушкин отправляется в Бессарабию, «к главному попечителю колонистов южного края России, генерал-лейтенанту Инзову». По пути, в Екатеринославле, искупавшись в Днепре чуть ли не в день своего рождения, подхватывает сильнейшую лихорадку. Больного навещают генерал Николай Николаевич Раевский и его младший сын Николай, будучи проездом из Киева на юг.

«Мой отец приютил его (Пушкина) в то время, когда он был преследуем императором Александром I за стихотворения, считавшиеся революционными, – вспоминала Мария Волконская – Отец принял участие в бедном молодом человеке, одарённом таким громадным талантом, и взял его с собою, когда мы ездили на Кавказские воды, так как здоровье его было сильно расшатано. Пушкин этого никогда не забывал; он был связан дружбою с моими братьями и ко всем нам питал чувство глубокой преданности».

С разрешения добрейшего генерала Инзова слабый ещё после болезни Пушкин, вместе с Раевскими, отправляется в незабываемое путешествие к крымским берегам, а затем и на Кавказ.

Известно оно в подробностях благодаря письмам Пушкина брату: «С полуострова Таманя, древнего Тмутараканского княжества, открылись мне берега Крыма. Морем приехали мы в Керчь.<…> Из Керчи приехали мы в Кефу (Кафу, Феодосию – Л.Ч.) <…> Отсюда морем отправились мы мимо полуденных берегов Тавриды, в Юрзуф, где находилось семейство Раевского».

Крым подарил Пушкину, быть может, самые светлые и радостные дни в его жизни, в чём он восторженно признавался Лёвушке: «Суди, был ли я счастлив: свободная, беспечная жизнь в кругу милого семейства; жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался, – счастливое полуденное небо; прелестный край; природа, удовлетворяющая воображение, – горы, сады, море…»

На гурзуфской даче у Раевских (имение герцога Ришелье) Пушкин провёл три счастливейших недели: «В Юрзуфе жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом; я тотчас привык к полуденной природе и наслаждался ею со всем равнодушием и беспечностью неаполитанского Lazzaroni (итал. Лаццарони – бездельник). Я любил, проснувшись ночью, слушать шум моря – и заслушивался целые часы».

В Гурзуфе, в доме Раевских было весело – молодежь (а это братья: Александр и Николай; сёстры: Екатерина, Елена, Мария и маленькая Софья) забавлялась всевозможными играми. Любима всеми была и лотерея.

Золотое кольцо, с вырезанными на сердолике тремя амурами в ладье, являвшими собой извечную символику любви, Пушкин положил в лотерею, и колечко выиграла пятнадцатилетняя счастливица Мария, так восхищавшая своей невинностью и грацией поэта.

И не только Пушкин пленен был юной красавицей. Граф Густав Олизар, безуспешно просивший руки Марии Раевской, не мог забыть её, так и не ставшую ему невестой, – «высокого роста, стройную, с ясными чёрными глазами, с полусмуглым лицом, с немного вздёрнутым носиком, с походкою гордою и плавной». Неудачное сватовство титулованного поляка стало первопричиной этих пушкинских строк:

И наша дева молодая,

Привлёкши сердце поляка,

Отвергнет, гордостью пылая,

Любовь народного врага.

Счастливым избранником красавицы Марии суждено было стать князю Сергею Волконскому, генерал-майору и одному из основателей тайного Южного общества. В октябре 1824-го князь-жених сообщит ту новость поэту, знакомцу и «баловнику муз»: «…Уведомляю вас о помолвке моей с Марией Николаевной Раевскою – не буду вам говорить о моем счастии, будущая моя жена была вам известна. <…> Навсегда неизменно вам преданный Сергей Волконский».

Пройдёт не так много времени, и милой Марии, любимице старого генерала, предстоит пройти свой крестный путь… Став женой опального князя, Мария Николаевна последует за мужем-декабристом в Сибирь.

Говорили, старый генерал Раевский, – его Пушкин называл «героем 1812 года, великим человеком», – взглянув перед кончиной на портрет дочери, промолвил: «Вот самая удивительная из женщин, которую я знал!»

С собой в дальний и опасный путь княгиня Волконская взяла и пушкинское кольцо на память о счастливых юных днях. Княгиня не снимала заветное кольцо с руки в годы всех горьких скитаний. Перед смертью подарила драгоценную реликвию сыну Михаилу, родившемуся в Забайкалье, на Петровском заводе, в марте 1832-го.

Далее история развивается почти по фантастическому сценарию. Окончив Иркутскую гимназию с золотой медалью, Михаил Волконский был определён чиновником особых поручений при генерал-губернаторе Восточной Сибири графе Муравьёве-Амурском.

Вернувшись в 1855-м в Петербург, сын каторжника совершил буквально головокружительную карьеру: получил чин тайного советника, стал сенатором, членом Государственного совета, товарищем министра народного просвещения.

Сохранился снимок Михаила Сергеевича с матерью Марией Волконской, сделанный фотографом-любителем в начале 1860-х. На фотографии Мария Николаевна выглядит измождённой худенькой старушкой, но взгляд её больших чёрных глаз спокоен и проницателен; она – на пороге вечности… Видимо, в это время она и передала сыну заветное кольцо.

Сын Михаил к тому времени уже семейный человек: в мае 1859-го он венчался со светлейшей княжной Елизаветой Волконской. Помолвка состоялась в Риме, куда приехал в то время с семьёй его отец-декабрист, а сама свадьба – в Женеве, где жила тогда тётушка княгиня Софья Григорьевна Волконская. (Именно в её доме на набережной Мойки и снимал последнюю свою квартиру Пушкин.)

Молодая супруга доводилась внучкой светлейшему князю Петру Михайловичу Волконскому, министру двора, и одновременно – графу Александру Христофоровичу Бенкендорфу, шефу корпуса жандармов и начальнику III отделения «Собственной Его Императорского Величества канцелярии».

Княжна Елизавета Григорьевна славилась не только красотой, но образованностью: изучала богословие, писала стихи и книги, в их числе и труд «Род князей Волконских». Именно она во многом определила круг интересов своих детей.

Много позже её сын Сергей Михайлович оставил памятные «Записки»: «В 1826 году, когда Сергей Григорьевич сидел в Петропавловской крепости, его посетила любимая племянница его, дочь Софьи Григорьевны, Алина. Она писала бабушке, старухе Александре Николаевне в Москву: “На нашем свидании присутствовал генерал Бенкендорф”. Кто бы мог подумать тогда, что через 33 года, в Женеве, сын этого каторжника женится на внучке этого генерала?..»

Сколь фантастическое скрещение судеб!

К тому времени, когда фотограф-любитель запечатлел Михаила Сергеевича с матерью, в семействе молодого князя подрастали два сына: Сергей, наречённый в честь деда-декабриста, и Пётр.

Первенец Сергей появился на свет в мае 1860-го в эстонском имении Шлосс-Фалль. «Дивный Фалль» – так позднее, в воспоминаниях, называл усадьбу Бенкендорфа, своего прадеда, князь Сергей Волконский. В ответ на приглашение молодых родителей дедушке Сергею Григорьевичу погостить у них, дабы повидать младенца-внука, старый князь заметил: «В Фалле мне ещё другое утешение – поклониться могиле Александра Христофоровича Бенкендорфа – товарищу служебному, другу, и не только светскому – но не изменившемуся в чувствах – когда я сидел под запором и подвержен был Верховному Уголовному Суду». Невероятное признание…

В усадьбе, являвшей собой замечательный памятник архитектуры эпохи романтизма, не единожды бывали император Николай I вместе с супругой-императрицей и дочерьми, великими княжнами. Августейшая семья и положила начало традиции: сажать в усадебном парке в память своих посещений русские берёзки.

Получив прекрасное домашнее образование, Сергей Волконский поступил в петербургскую гимназию, бывшую на Васильевском острове. К ученическим годам относится и первое знакомство князя Сергея с театром – неизбывной любовью, да и страстью всей его жизни. По окончании гимназии в 1880 году князь-отец Михаил Волконский, обрадованный недюжинными успехами сына, передал юному театралу пушкинское кольцо.

В будущем Сергею Михайловичу суждено будет стать видным деятелем отечественной культуры: педагогом многих балетных школ, беллетристом, театральным критиком, режиссёром, директором Императорских театров.

Летом 1914-го, всего за несколько недель до начала Первой мировой, князь Волконский вернулся из Швейцарии в Россию. В тот тревожный для Отечества военный год и пришла князю Сергею Волконскому счастливая мысль – пожертвовать кольцо с сердоликом Пушкинскому Дому. Что он вскоре и исполнил, сопроводив свой дар посланием: «Прошу Вас принять и передать в дар Пушкинскому Дому при Императорской Академии наук прилагаемое кольцо, принадлежавшее Александру Сергеевичу Пушкину. Оно было положено поэтом в лотерею, разыгранную в доме Н.Н. Раевского, и выиграно бабушкой моей – Марией Николаевной, впоследствии княгиней Волконской, женой декабриста, и подарено мне моим отцом князем Михаилом Сергеевичем Волконским, когда я кончил гимназию… в 1880 г.»

Когда писалось это письмо, адресованное пушкинисту Борису Львовичу Модзалевскому, шел 1915-й – совсем немного оставалось до великих потрясений. Титулованный даритель волею судеб стал свидетелем грозных событий: свержения монархии, Февральской революции, Октябрьского переворота, расстрела царской семьи, красного террора, – не иначе как чудом сам он уцелел в большевистской России. Зимой 1921 года князь Сергей Волконский навсегда покинул революционный Петроград, где преподавал мимику в балетном училище и выступал с лекциями о декабристах в Доме литераторов, – начиналась долгая жизнь в изгнании. Ему не пришлось, как большинству русских эмигрантов, крутить баранку такси или прислуживать в ресторанах – его ожидала иная стезя: профессора, затем и директора Русской консерватории в Париже. Жизнь князя Волконского, истинного патриота, так и не сменившего за годы скитаний российского гражданства, мирно угасла в октябре 1937-го, в одном из городков американского штата Виргиния…

И если бы не добрая и разумная воля князя Сергея Волконского (надо полагать, решение принято было им не без колебаний – ведь то была не только пушкинская, но уже и фамильная реликвия!) отдать золотое кольцо в надёжные руки, оно было бы навеки потеряно.

Кольцо с резным сердоликом после многих земных странствий ныне обрело покой в квартире первого своего владельца – Александра Сергеевича. В доме на набережной Мойки – доме князей Волконских.

«Чистый изумруд»

После смерти мужа его любимый перстень с изумрудом Наталия Николаевна подарила доктору Далю, не отходившему в скорбные январские дни от постели смертельно раненного поэта.

«Мне достался от вдовы Пушкина дорогой подарок, – подтверждал славный доктор и не менее славный литератор, – перстень его с изумрудом, который он всегда носил последнее время и называл – не знаю почему – “талисманом”».

Может, потому, что драгоценный изумруд ещё и подлинно мифический камень – символ мудрости и надежды; в Древней Греции его называли «камнем сияния»; считалось также, что изумруд способен открывать истину, наделяет своего владельца даром предвиденья – и Пушкину о том было ведомо. Изумруд для поэта был счастливым камнем и по дню рождения: считалось, по символике камней, что он покровительствует людям науки и искусства.

Мои алмазы, изумруды…

В апреле того несчастного года Даль писал князю Владимиру Одоевскому о дорогом подарке: «Перстень Пушкина… для меня теперь настоящий талисман. Вам я это могу сказать. Вы меня поймёте. Как гляну на него, так и пробежит по мне искорка с ног до головы и хочется приняться за что-нибудь порядочное».

После кончины Владимира Даля, последовавшей в 1872-м, перстень с крупным изумрудом квадратной формы достался его дочери Ольге. Ольга Владимировна, в замужестве Демидова, и предоставила его для показа на юбилейной Пушкинской выставке 1880 года. Позднее она сочла нужным передать драгоценную реликвию великому князю Константину Константиновичу.

Блистательный поэт, известный в литературных кругах своим скромным псевдонимом «К.Р.», он был страстным поклонником Пушкина. Именно великому князю Константину Константиновичу пришлось принять на себя все заботы и хлопоты по устроению в России пушкинских торжеств – столетия со дня рождения русского гения.

В мае 1899-го великий князь открыл заседание вверенной ему Императорской академии наук, посвящённое юбилею поэта, огласив приветственную телеграмму государя Николая II.

Константин Константинович возглавил юбилейный комитет и стал одним из первых, кто ратовал о создании Пушкинского Дома.

Но пусть не тем, что знатного я рода,

Что царская во мне струится кровь,

Родного православного народа

Я заслужу доверье и любовь…

Великий князь одержал победу в поэтическом турнире – закрытом конкурсе на лучшее стихотворение, посвящённое памяти русского гения. Имена участников конкурса держались в строжайшей тайне и до решения жюри никому не открывались. Так что победа князя-трубадура, как в рыцарском поединке, была честной и безупречной. А наградой К.Р. стала кантата, положенная на музыку Глазуновым и прозвучавшая на торжестве в Академии наук в день столетия Пушкина!

В июне того же юбилейного года князь-поэт не без гордости записал в дневник: «Государь очень хвалил мне мои новые стихи, говоря, что вряд ли Пушкин написал бы лучше». Многие годы Константин Константинович считал достойным для себя занятием рецензирование произведений, представленных на Пушкинскую премию. И делал это со свойственным ему литературным аристократизмом.

Все дети великого князя разделяли увлечение отца пушкинской поэзией, преклоняясь перед памятью русского гения. И особенно – сын Олег Константинович, первый августейший князь-пушкинист.

С началом Первой мировой на долю титулованного поэта выпало немало испытаний. Самое горькое из них – героическую смерть любимца Олега – он так и не смог пережить…

Константин Константинович скончался в июне 1915 года. И стал последним из великих князей императорской России, кто был похоронен в усыпальнице Петропавловского собора со всеми подобающими почестями.

Страницы дневника великого князя сберегли исповедь его души: «Как бы мне хотелось быть гениальным поэтом! Но я… никогда не буду гением, как Пушкин, Лермонтов, ни даже гениальным талантом, как А. Толстой. Буду разве навек талантливым, и только!»

Незабытыми остались не только стихи, но и одно деяние великого князя: по завещанию Константина Константиновича из его личного собрания в Пушкинский Дом поступил золотой перстень с изумрудом. Тот самый, с коим Пушкин пожелал быть запечатлённым на тропининском портрете!

Вот что удивительно: и изумрудный перстень поэта, и его сердоликовое кольцо волею их тогдашних владельцев переданы на вечное хранение в одном и том же 1915-м!

…Некогда юный Пушкин размышлял о судьбе поэта:

Доволен скромною судьбою

И думаю: «К чему певцам

Алмазы, яхонты, топазы…»

Все те драгоценные камни – символы богатства и праздности, совсем иное – перстни-обереги, с сокрытой в них чудесной таинственной силой…

Осталось загадкой: что за кольцо просил брата Пушкин прислать ему в Михайловское? Поздравляя с Рождеством, он наказывал Лёвушке: «Да пришли мне кольцо, мой Лайон». Видимо, неведомый ныне талисман (или же речь шла об изумрудном перстне?) был жизненно необходим поэту в печальном его уединении.

Бриллианты для Анны Керн

О дорогом подарке Пушкина известно лишь со слов воспетой им красавицы Анны Керн. В зрелые годы Анна Петровна написала свои мемуары, воскресив многие эпизоды жизни поэта и оказав тем неоценимую услугу поклонникам русского гения.

Из воспоминаний Анны Керн:

«В год возвращения его (Пушкина) из Михайловского свои именины праздновал он в доме родителей, в семейном кружку и был очень мил. Я в этот день обедала у них и имела удовольствие слушать его любезности. После обеда Абрам Сергеевич Норов, подойдя ко мне с Пушкиным, сказал: “Неужели вы ему сегодня ничего не подарили, а он так много вам писал прекрасных стихов?” – “И в самом деле, – отвечала я, – мне бы надо подарить вас чем-нибудь: вот вам кольцо моей матери, носите его на память обо мне”. Он взял кольцо, надел на свою маленькую, прекрасную ручку и сказал, что даст мне другое. <…>

На другой день Пушкин привёз мне обещанное кольцо с тремя бриллиантами и хотел было провести у меня несколько часов; но мне нужно было ехать с графинею Ивелич, и я предложила ему прокатиться к ней в лодке. Он согласился, и я опять увидела его почти таким же любезным, каким он бывал в Тригорском».

Поэт знаком был с матушкой Анны – Екатериной Ивановной Полторацкой, чьим кольцом отныне он владел. В девичестве Екатерина Ивановна носила фамилию своего далёкого шведского предка.

Низкий поклон Гарольду Вульфу, что в XVII столетии отважился покинуть родную Швецию для неведомой ему России! Знать бы бесстрашному шведу, сколь много его далёких наследниц станут адресатами пушкинской лирики: Анна Керн, её младшая сестра Лиза Полторацкая, Катенька Вельяшева – все по матери Вульф, Анна (Нетти), Евпраксия (Зизи), Анна (Аннета), урождённые Вульф!

В тверских имениях потомков славного шведа, «Вульфовых поместьях», подолгу гостил Пушкин – в Павловском, Малинниках, Бернове явились миру его поэтические шедевры.

Целая история России трёх минувших столетий намертво въелась в мощные каменные стены барского особняка в Бернове. Здесь любили рассказывать гостям о славном предке – шведе Гарольде Вульфе, что приехал на Русь в царствование Фёдора Алексеевича, был наречён Гаврилой и дослужился до полковника; добрым словом поминали матушку Екатерину I, что своим милостивым указом «за раны и за понесённые в службе многие труды» даровала Петру Гавриловичу Вульфу, отцу хозяина дома, тверские земли, кои в стародавние времена принадлежали боярам Берновым и где спрятал свои сокровища старицкий князь Андрей Храбрый, опасаясь «венчанного гнева» Ивана Грозного.

Хозяйка дома Анна Фёдоровна, урождённая Муравьёва, с гордостью сказывала, как она вместе с дочерью Катенькой Вульф (в замужестве Полторацкой) представлялась самой государыне Марии Фёдоровне, супруге императора Павла.

В берновской усадьбе, родовом гнезде, жила и юная Анна Полторацкая, в будущем генеральша Керн, сохранившая воспоминания о чудесном доме и матушке, о радужных днях детства – самых светлых в её долгой, полной превратностей, удивительной жизни.

Судя по рассказу Анны Петровны, она, сняв кольцо с руки, подарила Пушкину, тотчас надевшему его. Какой символический жест, схожий с обрядом обручения!

Да здравствуют нежные девы

И юные жёны, любившие нас!

Полнее стакан наливайте!

На звонкое дно

В густое вино

Заветные кольца бросайте!

Ну а свой день рождения – Пушкину сравнялось двадцать восемь лет – он отмечал в петербургском доме, что снимали родители. Известен и адрес, куда собрались на торжество родные и друзья именинника: дом Устинова на набережной Фонтанки, у Семёновского моста. Там 26 мая 1827 года и вручила Александру Сергеевичу заветное золотое колечко красавица Анна.

Среди чудесных строк, что посвятил ей поэт, и эти, почти забытые:

Ты прав, что может быть важней

На свете женщины прекрасной?

Улыбка, взор её очей

Дороже злата и честей…

О судьбе же тех двух колец, коими обменялись поэт и его муза, ничего более не ведомо.

«От насильственной смерти»

Золотое кольцо с бирюзой, оберег, не спасший поэта… Почему-то поэт пренебрёг просьбой друга, не надев кольцо в день поединка, – видимо, в смятении чувств просто-напросто забыл…

Названием своим бирюза обязана персидскому языку: «фируз» – значит «распустившийся цветок или радость»; «пируз» – это «победа», персы почитали камень талисманом в боях. Яркий самоцвет, будто впитавший лазурь небес, издавна почитался талисманом для отчаянных храбрецов.

Из воспоминаний Веры Александровны Нащокиной:

«Незадолго до смерти поэта мой муж заказал сделать два одинаковых золотых колечка с бирюзовыми камешками. Из них одно он подарил Пушкину, другое носил сам, как талисман, предохраняющий от насильственной смерти. Взамен этого поэт обещал прислать мне браслет с бирюзой, который я и получила уже после его смерти при письме Натальи Николаевны, где она объясняла, как беспокоится её муж о том, чтобы этот подарок был вручён мне как можно скорее. Когда Пушкин после роковой дуэли лежал на смертном одре и к нему пришёл его секундант Данзас, то больной попросил его подать ему какую-то небольшую шкатулочку. Из неё он вынул бирюзовое колечко и, передавая его Данзасу, сказал:

– Возьми и носи это кольцо. Мне его подарил наш общий друг Нащокин. Это – талисман от насильственной смерти.

Впоследствии Данзас в большом горе рассказывал мне, что он много лет не расставался с этим кольцом, но один раз в Петербурге, в сильнейший мороз, расплачиваясь с извозчиком на улице, он, снимая перчатку с руки, обронил это кольцо в сугроб. Как ни искал его Данзас совместно с извозчиком и дворниками, найти не мог».

Ранее Вера Александровна рассказывала Бартеневу, что суеверный Пушкин перенёс свой отъезд из Москвы за полночь не столько из-за пролитого на стол прованского масла, что почиталось дурной приметой, но потому, что дожидался, когда привезут заказанное другом кольцо… Она уверяла, что, коли бы муж знал «о предстоящей дуэли Пушкина с Дантесом, он никогда и ни за что бы её не допустил и Россия не лишилась бы так рано своего великого поэта». И приводила веский довод: «Ведь уладил же Павел Воинович ссору его с Соллогубом, предотвратив дуэль, уладил бы и эту историю».

В памяти Владимира Соллогуба, примирившегося вскоре с Пушкиным, сохранилась «словесная дуэль», почти незамеченная, что случилась между поэтом и Дантесом:

«Однажды, на вечере у князя Вяземского, он (Пушкин) вдруг сказал, что Дантес носит перстень с изображением обезьяны. Дантес был тогда легитимистом и носил на руке портрет Генриха V.

– Посмотрите на эти черты, – воскликнул тотчас Дантес, – похожи ли они на господина Пушкина?

Размен невежливостей остался без последствия. Пушкин говорил отрывисто и едко». По словам писателя-графа, ему довелось «быть свидетелем и актёром драмы, окончившейся смертью великого Пушкина».

…Таинственно исчезли многие кольца поэта, но вот бирюзовое золотое колечко Наталии Пушкиной, с выгравированной на внутренней его части датой: «A.P. 6 April. 1832», счастливо уцелело.

Кольцом заветным сопряжён…

Долгие годы кольцо Наталии Николаевны хранил её внук Григорий Пушкин, выпускник Императорского Александровского лицея. Боевой полковник, ветеран Первой мировой, а затем и Гражданской войн. В 1928 году Григорий Александрович передал фамильную реликвию (кольцо поэт подарил своей Наташе в память дня их помолвки) в Пушкинский Дом, где она и пребывала долгие годы перед тем, как вновь очутиться в последней петербургской квартире поэта.

Не каждому дано свершить подобный поступок. Как благодарны все мы, и не одни музейщики, внуку поэта, сберёгшему не только бирюзовое колечко, но и бесценные рукописи «Истории Петра» своего великого деда! «Бескорыстная мысль, что внуки будут уважены за имя, нами им переданное, не есть благороднейшая надежда человеческого сердца?» – вопрошал некогда Александр Сергеевич. И сколь иным, вещим смыслом полнится ныне его восклицание!

Нет известий ни о парном кольце с бирюзой, принадлежавшем Нащокину, ни о бирюзовом браслете, заказанном Пушкиным в подарок Вере Александровне. Слабая надежда: быть может, дорогие вещицы не утрачены, а, переданные детям и внукам замечательной четы, хранятся у далеких потомков? К слову, и ныне здравствующих.

Чудо-домик: история длиной в два века

Vestigia semper adoro[1].

И от недружеского взора

Счастливый домик охрани!

Александр Пушкин

«У Пречистенских ворот»

Пушкин всегда по-детски радовался, что, приехав в Москву и назвав извозчикам лишь имя приятеля, они всегда могли разыскать его и доставить поэта по нужному адресу. А ведь Нащокин не любил засиживаться на одном месте!

Не было у Пушкина друга вернее, чем любезный его сердцу Павел Воинович. «Любит меня один Нащокин», «Нащокин здесь одна моя отрада» – сколько таких признаний поэта можно найти в его письмах к жене.

Да, Войныч, как по-свойски называл своего самого близкого друга Пушкин, любил его искренне, самозабвенно и столько раз выручал поэта из трудных жизненных обстоятельств.

В начале декабря 1831 года Пушкин, приехав из Петербурга в Москву, остановился у своего старинного друга. Жене он сообщает, что не нашёл Нащокина на старой квартире и «насилу отыскал его у Пречистенских ворот в доме Ильинской». И тут же добавляет: «Он всё тот же: очень мил и умён…»

В тот самый день, которым помечено это письмо, – 8 декабря 1831 года, – Павел Воинович отмечал свой день рождения: Пушкин праздновал вместе с другом его тридцатилетие! Дом у Нащокина, даже по тем временам, был на редкость гостеприимным и хлебосольным. Порой чересчур. Вряд ли во всей Первопрестольной можно было найти и столь необычный дом, и столь оригинального хозяина!

Уже через неделю московской жизни Александр Сергеевич в сердцах пишет жене: «…Нащокин занят делами, а дом его такая бестолочь и ералаш, что голова кругом идёт… Всем вольный вход; всем до него нужда; всякой кричит, курит трубку, обедает, поёт, пляшет; угла нет свободного – что делать? Между тем денег у него нет, кредита нет… Вчера Нащокин задал нам цыганский вечер; я так от этого отвык, что от крику гостей и пенья цыганок до сих пор голова болит».

Вот будни бедного хозяина, описанные им самим другу-поэту: «Народу у меня очень много собирается, со всяким надо заниматься – а для чего – так Богу угодно: ни читать, ни писать времени нет – только и разговору: здравствуйте, подай трубку, чаю. Прощайте – очень редко – ибо у меня опять ночуют и поутру не простясь уходят».

Необычным человеком был Павел Воинович: с одной стороны – светский повеса, прожигавший жизнь, азартный игрок, богач и сумасброд, а с другой – добрейшей души человек – он, как говаривали современники, «делал добро, помогая бедным и давая взаймы просящим, никогда не требуя отдачи и довольствуясь только добровольным возвращением»; тонкий ценитель прекрасного, обладавший безупречным литературным и художественным вкусом. Один круг его друзей чего стоил: Жуковский, Щепкин, Вяземский, Денис Давыдов, Гоголь!

Да вот и Николай Васильевич признаётся Нащокину: «Вы провели безрасчётно и шумно вашу молодость, вы были в обществе знатных повес и игроков, и… среди всего этого вы не потерялись ни разу душою, не изменили ни разу её благородным движениям».

Александр Сергеевич, по собственному выражению, «забалтывался» с ним – ночи напролёт пролетали в дружеских беседах. И даже в бане они заказывали отдельный номер, часами парились в нём и говорили, говорили…

Позднее Павел Воинович сожалел, что не записывал те долгие доверительные разговоры. «Тебя знать – не безделица», – уверял он в письме Пушкина. А в другом же – чуть ли не заклинал: «Прощай, воскресенье нравственного бытия моего, авось опять приедешь – в Москву – и отогреешь, – а покуда я костенею от стужи и скуки».

Днями напролёт мог слушать поэт рассказы Нащокина, его исповеди, и всё время подталкивал приятеля к написанию собственных воспоминаний – «меморий». Как тут не вспомнить, что его рассказ о белорусском дворянине послужил сюжетом для романа «Дубровский». Пушкин советы «Войныча» ценил, жаждал встреч с ним: «Мимоездом увидимся и наговоримся досыта». Рассказчиком Нащокин был поистине превосходным!

А уж сколько раз выручал он поэта из вечных его денежных затруднений – и не сосчитать! «Прощай, Добрый для меня Пушкин, – не забывай меня, никого не найдёшь бескорыстнее и более преданного Тебе Друга, как П. Нащокина». Трогательное признание!

Всегда старался самым неожиданным образом порадовать друга-поэта. В канун Нового, 1832 года доставлен был из Москвы Пушкину дорогой подарок: чернильный прибор из золочёной бронзы, в центре его – фигурка негритёнка, вальяжно облокотившегося на морской якорь. Подарок свой Павел Воинович снабдил запиской: «Посылаю тебе твоего предка с чернильницами, которые открываются и открывают, что он был человек a double vue…» («с двойным зрением, проницательный» (фр.). Пушкин от души порадовался: «Очень благодарю тебя за арапа». Нащокину то было ведомо, как дорожит поэт памятью знаменитого своего чернокожего прадеда Абрама Ганнибала, крестника Петра Великого.

Нельзя не вспомнить о необычной услуге оригинала Нащокина, оказанной пушкинистике, да и всем нам. Об одной его прихоти, как считали близкие, – знаменитом «нащокинском домике».

Причуда «богача Нащокина»

То был маленький двухэтажный домик из красного дерева, умещавшийся на ломберном столе и воспроизводивший обстановку жилища Павла Воиновича. Сквозь стеклянные стенки домика можно было видеть гостиную, детскую, спальню, бильярдную, кухню и на верхнем этаже, рядом с кабинетом хозяина – так называемую Пушкинскую комнату, где обычно останавливался поэт.

В игрушечном жилище всё было миниатюрно – мебельные гарнитуры, люстры, картины, посуда. Домик никого не оставлял равнодушным: одни восхищались им, другие бранили владельца дорогой безделушки.

Вот что писал один из знакомцев Павла Воиновича, актёр Николай Куликов. По его разумению, Нащокин деньги «бросал по глупости и на глупости!». «Чего стоил ему известный уже из газет “домик”? – вопрошал он – Предположив себе людей в размере среднего роста детских кукол, он, по этому масштабу, заказывал первым мастерам все принадлежности к этому дому: генеральские ботфорты на колодках делал лучший петербургский сапожник Пель; рояль в семь с половиной октав – Вирт: Вера Александровна палочками (вязальными спицами – Л.Ч.) играла на нём всевозможные пьесы; мебель, раздвижной обеденный стол работал Гамбс; скатерти, салфетки, фарфоровую и хрустальную посуду, всё, что потребно на 24 куверта, – всё делалось на лучших фабриках».

Помимо рояля в гостиной имелась семиструнная гитара. А вот крошечная арфа, сработанная мастерами парижской фабрики Эрара, не уцелела. Зато сохранились миниатюрные напольные английские часы, по-прежнему чуть слышно отзванивающие время.

Рассказывали, что прежде в домике имелся целый арсенал оружия, но уцелел лишь один «ящик боевой» с парой пистолетов. Не дуэльных, нет. То были дорожные пистолеты, служившие путнику в случае нападения волчьих стай либо разбойничьих шаек.

Лучшие мастера своего дела – мебельного, фарфорового, ткацкого из Москвы и Вены, Лондона и Петербурга – трудились над созданием этого маленького чуда.

Александр Фомич Вельтман, общий знакомец Пушкина и Нащокина, посвятил домику повесть, назвав её без затей: «Не дом, а игрушечка». Герой повести, «барин», он же Павел Нащокин, раздает всевозможным мастерам заказы:

«Одному заказал барин роскошную мебель рококо в седьмую меру против настоящей; другому в ту же меру – всю посуду, весь сервиз, графины, рюмки, форменные бутылки для всевозможных вин. Таким образом, началась стройка-меблировка игрушечки, а не дома. Знакомый живописец взялся поставить картинную галерею произведений лучших художников. На ножевой фабрике заказаны были приборы, на полотняной – столовое белье, меднику – посуда для кухни. Словом, все художники и ремесленники, фабриканты и заводчики получили от барина заказы на снаряжение и обстановку богатого боярского дома в седьмую долю против обычной меры.

Барин не жалел и не щадил денег. Вот и готов не дом, а игрушечка. Стоит чуть ли не дороже настоящего…»

Бывали в домике и свои празднества. «У него в домике был пир, – сообщает Пушкин своей Наташе – Подали на стол мышонка в сметане под хреном в виде поросёнка. Жаль, не было гостей». Чего только не было в домике из кухонной утвари, начиная от столовых сервизов и кончая щипцами для колки орехов и сковороды для жарки кофейных зёрен!

Как восхищала и занимала Пушкина эта дорогая игрушка! «Дом его (помнишь?) отделывается; что за подсвечники, что за сервиз! Он заказал фортепьяно, на котором играть можно будет пауку, и судно, на котором испразнится разве шпанская муха»;

«Домик Нащокина доведён до совершенства – недостаёт только живых человечков», – вновь пишет поэт жене. И тут же, вспомнив о дочке, восклицает: «Как бы Маша им радовалась!»

Этот игрушечный домик (а стоил он 40 тысяч рублей ассигнациями – стоимость по тем временам имения с двумя сотнями крепостных или хорошего особняка!) по духовному завещанию его владельца должен был быть подарен Наталии Николаевне. Подтверждал это и Пушкин в одном из писем к жене: «По своей духовной домик этот он отказывает тебе».

«Как много я Вам предан»

В своё время поэт спрашивал у Нащокина совета – жениться ли ему на Натали Гончаровой? И Павел Воинович приветствовал решение друга. Даже венчался поэт во фраке, что подарил ему Нащокин. Он же встречал молодых – Александра и Наталию Пушкиных у входа в их первый семейный дом на Арбате, куда те приехали от венца, и благословлял святым образом на долгую счастливую жизнь. А потом и сам Павел Воинович, задумав жениться, просил совета Пушкина. И тот одобрил выбор друга: «…Наталья Николаевна нетерпеливо желает познакомиться с твоею Верою Александровною. И просит тебя заочно их подружить. Она сердечно тебя любит и поздравляет… Мы квиты, если ты мне обязан женитьбою своей, и надеюсь, что Вера Александровна будет меня любить, как любит тебя Наталья Николаевна».

Пройдёт несколько лет, и в Москву, по знакомому адресу, вновь полетит письмо: «Мой любезный Павел Воинович. Желал бы я взглянуть на твою семейственную жизнь и ею порадоваться. Ведь и я тут участвовал, и я имел влияние на решительный переворот твоей жизни».

И в жизни жены поэта многое связано с его московским другом. Натали действительно относилась к Нащокину очень тепло, по-родственному – это был близкий её душе человек…

Конечно же, вместе с мужем она бывала в гостях у Павла Воиновича, что жил неподалёку от их дома на Арбате, любовалась затейливым чудо-домиком. Неслучайно Пушкин, сообщая жене, как украшается маленький домик, спрашивает её: «Помнишь?»

В Москве у приятеля Пушкин с шампанским и зажжённым пуншем отмечал именины жены – Натали исполнился двадцать один год, и пир по этому случаю был задан самый настоящий, не то что в игрушечном домике!

И в свой последний приезд в Москву Пушкин жил у Нащокина, где был принят как родной. Вернувшись в Петербург, вернее на дачу на Каменном острове, поэт передал Натали подарок друга – ожерелье.

Приезжал к Пушкиным в Петербург и Павел Воинович. В июле 1833 года, когда у поэта родился сын Александр, Пушкин хотел, чтобы его крёстным отцом непременно был Нащокин, и просил друга приехать к нему. Надо думать, что Наталия Николаевна была душевно рада его согласию – лучшего крёстного для сына ей трудно было желать!

Отношения двух семей складывались на редкость удивительно – в них не было места расчёту, подозрениям, зависти, ревности. И как вспоминала Вера Александровна, её супруг «обожал Наталию Николаевну и всегда, когда она выезжала куда-нибудь от нас, он нежно, как отец, крестил её».

Потому ничего нет необычного в том, что и замечательный тот домик, дорогую игрушку, завещал Наталии Николаевне добрейший Павел Воинович, зная, что этим он доставит огромное удовольствие обоим – ей и поэту. «Как много я Вам предан», – напишет как-то Нащокин супругам Пушкиным. И то было сущей правдой.

«У Старого Пимена»

Последний московский адрес поэта: дом в Воротниковском переулке, что в приходе Пименовской церкви. Впервые церковь Святого Пимена, что в Старых Воротниках, упоминается в XV веке, и была она приходской для слободы воротников – дозорных караульщиков городских ворот.

Второго мая 1836 года Пушкин из Петербурга, заночевав в Твери, приехал в Москву. «Я остановился у Нащокина… Жена его очень мила. Он счастлив и потолстел. Мы, разумеется, друг другу очень обрадовались и целый вчерашний день проболтали Бог знает о чём», – сообщает он Наталии Николаевне. И называет свой новый адрес: «Москва, у Нащокина – противу Старого Пимена, дом г-жи Ивановой».

Тот же адрес: «В Москве у Старого Пимена» Пушкин указывает и на письме, адресованном другу из Петербурга, – в нём весть о благополучном рождении младшей дочери.

Вера Александровна, супруга Нащокина, приводит любопытный диалог:

«Один раз Пушкин приехал к нам в праздник утром. Я была у обедни в церкви Св. Пимена, Старого Пимена, как называют её в Москве в отличие от Нового Пимена, церкви, что близ Селезнёвской улицы.

– Где же Вера Александровна? – спросил Пушкин у мужа.

– Она поехала к обедне.

– Куда? – переспросил поэт.

– К Пимену.

– Ах, какая досада. А зачем ты к Пимену пускаешь жену одну?

– Так я ж её пускаю к старому Пимену, а не к молодому! – ответил муж».

Соль той шутки в том, что в Москве, в Сущёве, был ещё один храм во имя святого Пимена, который, дабы не спутать со «Старым Пименом» именовали «Молодым» или «Новым».

Неизвестно «наведывался» ли Александр Сергеевич к «Старому Пимену» (это последний московский храм, где он мог быть на службе, – тем более что отъезд поэта из Первопрестольной совпал с празднованием памяти святителя Алексия), но церковь связана с посмертной памятью Пушкина: и Павел Воинович, горевавший о потере друга, и Вера Александровна горячо молились в её стенах, ставили свечи за упокой его души.

Сергею Гончарову, младшему брату Натали, выпала печальная миссия – сообщить Нащокину о дуэли и смерти Пушкина. Январским днём 1837-го он привёз в дом в Воротниковском переулке роковую весть, ставшую потрясением для верного друга Александра Сергеевича…

«Как сейчас помню день, – рассказывала Вера Александровна, – в который до нас дошла весть, что все кончено, что поэта больше нет на свете. На почту от нас поехал Сергей Николаевич Гончаров, брат жены Пушкина.

У нас в это время сидел актёр Щепкин и один студент, которого мы приютили у себя. Все мы находились в томительном молчаливом ожидании. Павел Воинович, неузнаваемый со времени печального известия о дуэли, в страшной тоске метался по всем комнатам и высматривал в окна: не увидит ли возвращающегося Гончарова; наконец, остановившись перед студентом, он сказал, показывая ему свои золотые часы: “Я подарю тебе вот эти часы, если Пушкин не умер, а вам, Михаил Семёнович, – он обратился к Щепкину, – закажу кольцо”.

Я первая увидала в окно возвращающегося Гончарова. Павел Воинович бросился на лестницу к нему навстречу, я последовала за ним.

Не помню, что нам говорил Гончаров, но я сразу поняла, что непоправимое случилось, что поэт оставил навсегда этот бренный мир.

С Павлом Воиновичем сделалось дурно. Его довели до гостиной, и там он, положив голову и руки на стол, долго не мог прийти в себя. <… >

Павел Воинович, так много тревожившийся последние дни, получив роковое известие, слёг в постель и несколько дней провёл в горячке, в бреду. Я тоже едва стояла на ногах. День и ночь у нас не гасили огни…»

(О самой Вере Александровне вспомнили лишь в 1899 году, когда Россия готовилась отметить столетие со дня рождения Пушкина, вспомнили – и подивились, что ещё жива женщина, дружбой с которой так дорожил поэт и коей с почтением целовал не просто руку, а особенно, по-пушкински – ладонь!)

И можно ли сомневаться, что церковь Святого Пимена стала первой в Москве, где прошла панихида по убитому поэту?!

После смерти поэта, ставшей для Нащокина тяжелейшим ударом, – до конца своих дней так и не оправившегося от того потрясения, – он заказал скульптору Ивану Петровичу Витали пушкинский бюст. Мраморный бюст поэта созидался под непосредственным наблюдением Нащокина. «Вы, говорят, имеете прекрасный бюст нашего незабвенного друга, – спрашивал его в мае того злосчастного года князь Вяземский – Если поступили уже в продажу слепки с него, то пришлите сюда их несколько, а в особенности один на моё имя».

В 1840-х Павел Воинович влез в большие долги, почти разорился, и его любимое детище – игрушечный домик был заложен в ломбард. Выкупить оттуда его Нащокин так и не смог.

«Для обозрения публики»

Продавалась реликвия в антикварной лавке Волкова на Волхонке по баснословной цене. И будто бы на предложение Александру II приобрести игрушечный домик для своих августейших детей император ответил, что недостаточно богат для этого!

«Нащокинский домик» был распродан по частям, потом предметы его обстановки долго и многотрудно собирались по всей России – из антикварных магазинов, частных собраний, музеев. Спасению своему домик обязан художнику и антиквару Сергею Галяшкину, в начале ХХ столетия разыскавшему утерянную реликвию то ли на чердаке у старьёвщика, то ли в лавке некоего уездного городка. Заплатив за домик немалые деньги, Сергей Александрович представил его на обозрение публики в конференц-зале Академии наук.

«Петербургская газета» в июне 1910 года спешила оповестить читателей: «В течение недели выставлена для обозрения публики редкая модель московского дома богача Нащокина… Самою любопытною в домике является модель кабинета А.С. Пушкина. У стола стоит фигурка Пушкина. Он как бы декламирует стихи».

Со временем – когда, точно не знает никто – в домике появились и «жильцы»: фигурки именитых гостей (в их числе Гоголь и Щепкин), бывавших в нём. А вот отдельные крохотные предметы обстановки – число их измерялось сотнями! – всё же затерялись. Некоторые, по-видимому, безвозвратно. Другие же неожиданно всплывали в частных коллекциях. Во Франции, в собрании Сержа Лифаря, хранились миниатюрная картина, обеденный столик, фарфоровая чашечка и соусник из нащокинского сервиза.

И даже – блюда, на которых некогда подавались в столовой изысканные яства, вроде мышонка в виде поросёнка. Все они были представлены в Париже в юбилейном 1937-м, на Пушкинской выставке, посвящённой столетию со дня гибели русского гения.

Малоизвестный факт: в Москве 1960-х, в Гранатном переулке, в коммунальной квартире обитало семейство Галяшкиных – мать и дочь, родные художника, спасшего некогда «нащокинский домик» и погибшего в блокадном Ленинграде. Так вот, наследница художника, дружившая с Наталией Мезенцовой, правнучкой поэта, решила подарить приятельнице вазочку из исторического домика. Но строгая матушка ей не позволила…

Барская забава, прихоть обернулась через столетие вещью, не имевшей цены. В начале ХХ столетия делился с читателями своими впечатлениями и журналист Яблоновский: «Чем больше вы всматриваетесь в этот домик, в его обстановку, в его обитателей, тем больше начинаете понимать, что это не игрушка, а волшебство, которое в то время, когда не было ни фотографии, ни кинематографа, остановило мгновение и передало нам частицу прошлого в такой полноте и с таким совершенством, что становится жутко». Волшебство – вот оно, верно найденное слово.

Волшебство и в том, что «домик малый» счастливо уцелел в те незапамятные времена, когда от величественных особняков и вековых дворянских усадеб не оставалось и следа…

Ты счастлив: ты свой домик малый,

Обычай мудрости храня,

От злых забот и лени вялой

Застраховал, как от огня.

В рукописи рукой поэта проставлено: «1830. Москва».

То, что стихотворение это Пушкин посвятил своему другу Нащокину, прежде не вызывало сомнений. Позже появилось утверждение, что пушкинские строки якобы адресованы историку Михаилу Погодину, на новоселье к которому и был приглашён поэт в апреле 1830-го.

Однако вспомним, Пушкин не писал стихов «на заказ», а тем более к домашним торжествам, будь то именины дам или новоселья приятелей. Да и прекрасный каменный особняк, приобретённый Погодиным, малым домиком назвать было нельзя.

Вероятно, весной того же года каркас-футляр домика из красного дерева размером два с половиной метра на два был уже сооружён и поэт благословил поэтическим посланием необычное новоселье. Не исключено, что это дало повод хлебосольному Нащокину пригласить на дружескую пирушку друзей, и конечно же Александра Сергеевича.

Что ж, Павел Воинович надёжно «застраховал» свой домик. Магическое имя поэта стало на века его охранной грамотой.

«Счастливый домик»

Однажды мне посчастливилось держать в руках крохотные, почти невесомые креслица и столик-«сороконожку», со стройными, точёными, в виде балясин ножками, обитые латунными «подковками», из обстановки знаменитого домика. Случилось то в Петербурге весной 1995 года, в мемориальной квартире Пушкина на набережной Мойки. Вернее, в музейных запасниках, где и находилась в то время бесценная реликвия. Хранительница фондов Елена Валентиновна Огиевич бережно, едва касаясь хрупких вещичек, достала из массивного шкафа миниатюрные напольные часы английской работы, раздвижной обеденный столик-«сороконожку», канделябры…

И тогда подумалось: удивительно распорядилась судьба – предназначенный некогда его владельцем в подарок Наталии Николаевне «нащокинский домик», претерпев за свою долгую историю немало превратностей, утраченный и вновь обретённый, оказался в стенах петербургского дома. В её доме…

Павел Нащокин – единственный из друзей Пушкина, кто навестил вдову и детей поэта в калужском имении Полотняный Завод. Старался как мог утешить Наталию Николаевну, поддержать в самые горькие для неё дни, хотя и сам страдал безмерно. «Смерть Пушкина – для меня – уморила всех – я всех забыл – и тебя – и мои дела и всё, – жаловался он Сергею Соболевскому – Ты не знаешь, что я потерял с его смертью, и судить не можешь – о моей потере. По смерти его и сам растерялся – упал духом, расслаб телом. Я всё время болен». Нащокин остался верным памяти друга до своего последнего часа.

…Не столь давно исторический домик совершил путешествие из Петербурга в Москву: из пушкинского музея, что на набережной Мойки, в пушкинский музей, что на старинной Пречистенке. И вновь оказался в родном для него городе, необычайно близко от своего «прототипа» – счастливо уцелевшего дома Нащокина в Гагаринском переулке.

Необычный музейный экспонат – он, словно магнитом, притягивает к себе сотни людей. И вправду, есть в малом домике что-то от колдовства – невозможно оторвать взгляд от его стеклянных стен, словно разделяющих века девятнадцатый и двадцать первый…

Тысячу раз был прав Александр Куприн, уверяя, что за жизнью Пушкина «гораздо точнее и любовнее можно следить по “нащокинскому домику”, чем по современным ему портретам, бюстам и даже его посмертной маске».

Писателю-классику принадлежат иные вещие слова: «Эта вещь драгоценна как памятник старины и кропотливого искусства, но она несравненно более дорога нам, как почти живое свидетельство той обстановки… той среды, в которой попросту и так охотно жил Пушкин».

Павлу Нащокину судьбой было дано оставить яркий след и в жизни русского гения, и в истории отечественной культуры. И даже воздвигнуть памятник себе и своей эпохе. Не величественный, из бронзы и мрамора, а совсем малый, рукотворный, почти игрушечный. Но такой, что вот уже третье столетие имя его создателя с любовью произносится благодарными соотечественниками.

«Я нанял светлый дом»

Достопамятные адреса

Пиши мне, если можешь, почаще: на Дворцовой набережной в дом Баташова у Прачешного моста…

Пушкин – Нащокину

Ах, как говорливы камни! Они впитали в себя голоса, звук шагов, младенческий плач, шелест платьев, смех, ночные всхлипывания… И готовы говорить, говорить без умолку. Им надо столько успеть рассказать, пока они есть, пока безудержное всесильное время не источило их и не лишило памяти.

До сих пор стоит каменный дом по Соляному переулку, где осенью 1799-го остановилось семейство Пушкиных с полугодовалым Александром. Где-то здесь неподалёку, когда нянька прогуливалась с кудрявым своим питомцем, гневный возглас императора Павла остановил её, приказав снять с мальчика картуз.

Самый первый петербургский адрес Пушкина.

«Домик в Коломне»

Когда-то, выйдя из Лицея, Пушкин обосновался в той части Петербурга, что издавна именовалась Коломной и считалась городской окраиной. Неподалёку от слияния Фонтанки с Екатерининским каналом.

Квартиру из семи комнат на втором этаже доходного дома снимали родители поэта, сыну Александру отвели в ней небольшую комнатку с одним, смотревшим во двор окном. Впрочем, за исключением трёх парадных окон, выходивших на Фонтанку, остальные также глядели во двор.

Двухэтажный каменный дом Клокачёва, что для деревянной Коломны считалось редкостью, стоял на правом берегу Фонтанки, у Калинкина моста.

И Надежда Осиповна, и Сергей Львович хозяйственными хлопотами себя особо не утруждали, предпочитая им светские развлечения.

«Дом их был всегда наизнанку, – вспоминал лицейский сотоварищ поэта Модест Корф, – в одной комнате богатая старинная мебель, в другой – пустые стены или соломенный стул; многочисленная, но оборванная и пьяная дворня, с баснословною неопрятностью; ветхие рыдваны с тощими клячами и вечный недостаток во всем, начиная от денег до последнего стакана. Когда у них обедывало человека два-три лишних, то всегда присылали к нам, по соседству, за приборами».

Семейство Корф снимало квартиру в том же доме на Фонтанке – к ним, как соседям, не единожды обращались родители-Пушкины, ожидая гостей. Барона Модеста Андреевича Корфа, как мемуариста и как человека, трудно заподозрить в симпатии к бывшему однокашнику. Он единственный, кто откровенно не любил поэта, не считая должным скрывать тех чувств.

А что же комната Пушкина в родительском доме? Именно её он называл «мой угол тесный и простой».

Осталось живое свидетельство: «У дверей стояла кровать, на которой лежал молодой человек в полосатом бухарском халате, с ермолкою на голове. Возле постели на столе лежали бумаги и книги. В комнате соединялись признаки жилища светского человека с поэтическим беспорядком учёного». Таким увидел кабинет поэта Василий Эртель, когда в феврале 1819-го, вместе с кузеном Баратынским и бароном Дельвигом, навестил Пушкина в доме на Фонтанке.

Жилище поэта – полная противоположность квартире его героя, петербуржца Чарского: «В кабинете его… ничто не напоминало писателя; книги не валялись по столам и под столами; диван не был обрызган чернилами; не было того беспорядка, который обличает присутствие музы и отсутствие метлы и щётки».

Может, потому-то Пушкина (дабы не испугать музу!) не очень и заботило отсутствие порядка в его кабинете. Ну а сам дом в Коломне долго ещё помнился поэту:

Люблю летать, заснувши наяву,

В Коломну, к Покрову – и в воскресенье

Там слушать русское богослуженье.

Негласным центром почти патриархальной Коломны, средоточием духовной жизни, была церковь Покрова Пресвятой Богородицы.

Обитатели петербургской окраины тщеславились одетой в гранит и украшенной чугунными решётками набережной Фонтанки да Калинкиным мостом с причудливыми фигурными башенками. Здесь, в Коломне, застроенной почти сплошь деревянными домишками, и «поселил» Пушкин своих героинь:

Жила-была вдова,

Тому лет восемь, бедная старушка,

С одною дочерью. У Покрова

Стояла их смиренная лачужка

За самой будкой. Вижу, как теперь,

Светёлку, три окна, крыльцо и дверь.

На петербургской окраине «обосновался» и бедный Евгений из «Медного всадника»:

…Наш герой

Живёт в Коломне; где-то служит,

Дичится знатных…

Почти три года жизни Пушкина связаны с «мирной» Коломной. Её покинул он в начале мая 1820-го, когда дорожная коляска тронулась от крыльца петербургского дома и помчалась через Лугу, Порхов, Великие Луки по дорогам Белоруссии и Малороссии, по южнорусским степям к далёким крымским берегам, в Бессарабию и Одессу. В долгий путь лицейского товарища (вместе с его верным дядькой Никитой Козловым) проводили друзья Дельвиг и Яковлев – южная ссылка поэта только начиналась…

О важном событии не преминул сообщить брату Александр Тургенев (это по его совету отрок Пушкин был определён в Лицей!): «Пушкин ускакал к Инзову курьером… <…> Стихов Пушкина сообщать нельзя. Можно повредить и ему, и себе теперь».

А вот и Карамзин, в письме князю Вяземскому, замечает: «Ему (Пушкину) дали рублей 1000 на дорогу. Он был, кажется тронут великодушием Государя, действительно трогательным». Воистину, царский жест!

Сколько адресов пришлось сменить за годы странствий коллежскому секретарю Александру Пушкину: Екатеринослав, Таганрог, Гурзуф, Кишинёв, Каменка, Одесса, Михайловское, Петербург, Москва, Болдино! По каким только дорогам не мчала его то кибитка, то коляска, пока, наконец, не достигнув московской заставы, встала у деревянного дома с антресолями, что печально глядел своими окнами на Большую Никитскую.

«В приходе Троицы, что на Арбате»

Итак, в декабре холерного 1830 года, вырвавшись из своего «болдинского заточения», Пушкин вновь в Москве. Первый визит в дом невесты принёс разочарование: будущая тёща устроила поэту-жениху далеко не любезный приём. Но примирение всё-таки состоялось.

По Москве – только и разговоров, что о предстоящей свадьбе Пушкина! Первоначально поэт собирался венчаться в домовой церкви князя Сергея Михайловича Голицына на Волхонке, но митрополит Московский Филарет не дал своего разрешения. И тогда выбор пал на храм Большое Вознесение у Никитских ворот, приходской храм невесты.

Потянутся томительные дни ожидания. И наконец решено – свадьба назначена на среду, 18 февраля 1831 года, последний день перед Великим постом, когда по церковным канонам можно венчать.

Загодя до свадьбы, в январе, поэт нанял второй этаж арбатского особняка. Его владельцы – губернский секретарь Никанор Никанорович Хитрово и его супруга Екатерина Николаевна – той зимой, испугавшись холеры, уехали из Москвы в своё имение в Орловской губернии.

«…Нанял я, Пушкин, собственный г-на Хитрово дом… в приходе Троицы, что на Арбате, каменный, двухэтажный, с антресолями…» – запись та сохранилась в маклерской книге.

Накануне торжества, во вторник, Пушкин проводит в снятом им доме на Арбате свой знаменитый мальчишник. В старом особняке царило веселье.

Пушкин! Завтра ты женат!

Холостая жизнь, прощай-ка!

Обземь холостая шайка…

Шуточные куплеты князя Вяземского Пушкин, как память о прощании с холостой жизнью, сохранил. Сам же поэт, по воспоминаниям, был необычайно грустен. Тем же вечером, после дружеской пирушки Пушкин спешит к невесте, на Большую Никитскую. По заведенному тогда свадебному этикету невеста также прощалась со своей девичьей жизнью, собирая подруг на девичник…

А на следующий день, февральским утром, Пушкина ждало неприятное известие: Наталия Ивановна послала сказать будущему зятю, что свадьбу придется отложить, поскольку «у неё нет денег на карету».

Но этот досадный случай никоим образом не мог считаться серьёзным препятствием: Пушкин деньги послал, и к парадному крыльцу гончаровского дома, «тёщину терему», был подан свадебный экипаж! Отсюда, из дома на Никитской, свершила свой путь к храму Большое Вознесение Наталия Гончарова, чтобы предстать перед алтарём со своим женихом Александром Пушкиным.

Невеста была очень хороша под венцом, «совершенством красоты» называли её те, кому посчастливилось быть на свадебном торжестве.

Первый семейный дом Пушкина – дом Хитрово на Арбате, что в приходе церкви Живоначальной Троицы и неподалеку от церкви Николая Чудотворца, что в Плотниках.

В нём всё было готово к праздничному свадебному ужину – торжеством распоряжался Лёвушка Пушкин. Князь Пётр Вяземский с сыном и Павел Нащокин приехали ранее новобрачных и на пороге арбатского дома встречали молодую чету святым образом.

Десятилетнему Павлуше Вяземскому запомнились лишь обои в цветочках в нарядной гостиной да разговор поэта «о прелести и значении богатырских сказок». Но будучи в зрелых летах, он гордился, что «принимал участие в свадьбе и по совершении брака в церкви отправился с Павлом Воиновичем Нащокиным на квартиру поэта для встречи новобрачных».

Среди гостей были родители молодой супруги, её сестры и старший брат Дмитрий. А посажёными родителями со стороны жениха стали князь Пётр Вяземский и графиня Елизавета Потёмкина, со стороны невесты – её двоюродный дядюшка Иван Нарышкин, обер-церемониймейстер и тайный советник, и Анна Малиновская, жена начальника Московского архива Министерства иностранных дел, мать близкой подруги Натали Катеньки Долгоруковой.

В доме на Арбате молодым супругам предстояло прожить счастливейшие дни в их жизни. Но его стены помнят и слёзы юной Натали. Первыми огорчениями она поделилась с доброй и всё понимающей княгиней Верой Фёдоровной.

Вот как о том рассказывала княгиня: «…Муж её в первый же день брака как встал с постели, так и не видал её. К нему пришли приятели, с которыми он до того заговорился, что забыл про жену и пришёл к ней только к обеду. Она очутилась одна в чужом доме и заливалась слезами».

Так ли оно было на самом деле? Свидетельств тому нет, да и быть не может. Вспомнить хотя бы пушкинский наказ жене: «Никто не должен знать, что может происходить между нами; никто не должен быть принят в нашу спальню. Без тайны нет семейственной жизни».

Бытует, правда, некая легенда: поэт, в слезах от восторга, якобы простоял всю ночь на коленях у брачной постели! Но эта пастораль слабо согласуется с живым пушкинским темпераментом!

О, как милее ты, смиренница моя!

О, как мучительно тобою счастлив я,

Когда, склоняяся на долгие моленья,

Ты предаёшься мне нежна без упоенья,

Стыдливо-холодна, восторгу моему

Едва ответствуешь…

Живо и другое предание, также документально не подтверждённое, – будто бы во время свадебного ужина Пушкин увлёкся с друзьями беседой о литературе и бедная невеста от обиды не смогла сдержать слез…

Чредой для молодой четы промелькнула неделя балов и маскарадов. И вскоре Натали пришлось впервые выступить в роли хозяйки – Пушкины приглашали к себе гостей на Арбат.

«Пушкин славный задал вчера бал, – делился восторгом с братом Александр Булгаков 28 февраля 1831 года – И он, и она прекрасно угощали гостей своих. Она прелестна, и они как два голубка. Дай Бог, чтобы всегда так продолжалось. Много все танцевали, и так как общество было небольшое, то я также потанцевал по просьбе прекрасной хозяйки, которая сама меня ангажировала… Ужин был славный; всем казалось странным, что у Пушкина, который жил всё по трактирам, такое вдруг завелось хозяйство…»

В числе приглашённых к Пушкиным на бал числились и старый князь Николай Борисович Юсупов, и брат Натали Дмитрий Гончаров, только вернувшийся из Персии, где разбирал бумаги убитого там Грибоедова, друзья и знакомцы поэта.

А 1 марта пришлось на последний день Масленицы. Катанье в санях (в них участвовал и несостоявшийся жених Натали князь Платон Мещерский), блины у Пашковых. Москва, как говорили, тряхнула стариной. Праздникам и веселью, казалось, не будет конца. Как и поздравлениям поэту с женитьбой…

Одно из, пожалуй, самых ярких и образных замечаний о Пушкине тех дней: «Пьян своею женою!» Именно так писал Степан Петрович Шевырёв, литературный критик и знакомец поэта, живший на ту пору в Риме. Вот куда долетели вести о счастливой женитьбе Пушкина!

И хотя арбатская квартира была нанята ровно на полгода – до двадцатых чисел июля, уже в марте поэт просит друга Петра Плетнёва подыскать ему дачу в Царском Селе: «…Мочи нет, хотелось бы… остановиться в Царском Селе. Мысль благословенная! Лето и осень таким образом провёл бы я в уединении вдохновительном, вблизи столицы, в кругу милых воспоминаний… А дома, вероятно, ныне там недороги: гусаров нет, Двора нет…»

Просьбы Пушкина всё настойчивее: «…Ради Бога найми мне фатерку – нас будет: мы двое, 3 или 4 человека да 3 бабы. Фатерка чем дешевле, тем, разумеется, лучше… Садика нам не будет нужно, ибо под боком будет у нас садище… Ради Бога, скорее же!»

Ещё до женитьбы, в январе 1831-го, поэт словно предчувствовал будущие осложнения: «Я не люблю московской жизни. Здесь живи не как хочешь – как тётки хотят. Тёща моя та же тётка». Супружеская жизнь Пушкина впервые подверглась столь серьёзным испытаниям. Он, муж, глава семейства, принимает волевое и единственно верное решение: «Я был вынужден уехать из Москвы во избежание неприятностей, которые под конец могли лишить меня не только покоя; меня расписывали моей жене как человека гнусного, алчного, как презренного ростовщика, ей говорили: ты глупа, позволяя мужу… и т. д. Согласитесь, что это значило проповедовать развод… Не восемнадцатилетней женщине управлять мужчиной, которому 32 года. Я проявил большое терпение и мягкость, но, по-видимому, и то и другое было напрасно. Я ценю свой покой и сумею его себе обеспечить».

Ах, как неприятно было читать эти строки тёще, Наталии Ивановне!

…Дорожный экипаж, увозивший молодую чету из Москвы, догоняла депеша, адресованная петербургскому обер-полицмейстеру и гласящая о том, что «Александр Пушкин выехал из Москвы в Санкт-Петербург вместе с женою своею, за коим во время пребывания здесь в поведении ничего предосудительного не замечено».

Свадебное путешествие только начиналось.

«Живу в Царском Селе»

Свадебное путешествие в мае 1831-го – и куда? В Царское Село! Пушкину хотелось поскорее увезти юную жену от московских тётушек и кумушек, от их советов и наставлений, мечталось очутиться вдруг «в кругу милых воспоминаний».

Супруги сняли небольшую дачу с мезонином и верандой, принадлежавшую вдове придворного камердинера Анне Китаевой. Дача – всего в нескольких минутах ходьбы от Лицея и Екатерининского парка. Здесь Пушкины прожили с мая по октябрь. И доставили немало удовольствия всем любопытствующим, наблюдавшим, как поэт под руку гулял возле озера с женою, одетой в белое платье и с наброшенной на плечи, свитой по тогдашней моде красной шалью.

Став женой русского гения, Натали приняла как венец магическое имя Пушкина и с той самой минуты перестала принадлежать лишь себе. Теперь и на неё, как и на знаменитого супруга, были направлены взоры тысяч людей – испытующие, восхищённые, завистливые, ревнивые. Отныне она рядом с Пушкиным, и ей даже «дарован» своеобразный титул – «поэтша».

Безоблачные месяцы жизни молодой четы! Поистине, те летние месяцы были озарены поэтическим вдохновением: написаны «Сказка о царе Салтане…», письмо Онегина к Татьяне, «Бородинская годовщина», «Клеветникам России», готовились к изданию «Повести Белкина». Молодая супруга помогала поэту – переписывала набело его рукописи. Была и первой слушательницей новых стихов.

Днём свет божий затмевает,

Ночью землю освещает…

В мезонине Пушкин обустроил рабочий кабинет: поставил в нём диван и круглый стол с чернильницей и бумагами. Рядом на маленьком столике стоял обычно графин с водой, лёд и банка с крыжовенным вареньем. На полках, на столе, на полу – книги, книги, книги…

«Я… поднималась вместе с его женой в его кабинет… Когда мы входили, он тотчас начинал читать, а мы делали свои замечания», – вспоминала фрейлина Россет.

Не всё так благостно – есть в мемуарах Александры Осиповны и язвительные строчки: «Так как литература, которою угощает меня Пушкин, наводит смертную скуку на его жену, то после чтения я катаю её в коляске, чтобы привести её в хорошее положение духа»; «Ужасно жаль, что она так необразованна; из всех его стихотворений она ценит только те, которые посвящены ей: впрочем, он прочёл ей повести Белкина, и она не зевала».

Достойный образчик светского злословия. Можно сказать, классического: «Раз, когда он (Пушкин) читал моей матери стихотворение, которое она должна была в тот вечер передать Государю, жена Пушкина воскликнула: “Господи, до чего ты мне надоел со своими стихами, Пушкин!” Он сделал вид, что не понял, и отвечал: “Извини, этих ты ещё не знаешь, я не читал их при тебе”. Её ответ был характерен: “Эти ли, другие ли, все равно. Ты вообще надоел мне своими стихами”».

Пушкин будто бы ответил: «Натали ещё совсем ребёнок. У неё невозможная откровенность малых ребят».

Примечание то сделано дочерью Александры Осиповны Ольгой Смирновой. Пушкинисты до сих пор спорят о том, фальсифицированы ли «Записки А.О. Смирновой, урождённой Россет» её дочерью или нет. Но даже если Ольга Николаевна и добросовестно передала воспоминания матушки, то не кроется ли в них ревность Натали, её способ самозащиты, такой по-детски наивный? И дело вовсе не в том, что будто бы она не любила и не понимала поэзию, – ей просто хотелось, чтобы Александра Россет, интересная и умная дама, которой вполне мог увлечься её знаменитый супруг, поскорее покинула бы их дом…

Поверим Жуковскому, на правах соседа и старинного приятеля часто гостившему у поэта, – он не ошибся: «А жёнка Пушкина очень милое творение… И он с нею мне весьма нравится. Я более и более за него радуюсь тому, что он женат. И душа, и жизнь, и поэзия в выигрыше».

И молодой Гоголь тем же летом волею судеб оказался в сем чудесном уголке. «Всё лето я прожил в Павловске и Царском Селе, – сообщал он приятелю – Почти каждый вечер собирались мы: Жуковский, Пушкин и я. О, если б ты знал, сколько прелестей вышло из-под пера сих мужей. У Пушкина повесть, октавами писанная: Кухарка, в которой вся Коломна и петербургская природа живая. Кроме того, сказки русские народные – не то, что Руслан и Людмила, но совершенно русские».

«Теперь, кажется, всё уладил, – радовался новой жизни Пушкин, – и стану жить потихоньку без тёщи, без экипажа, следственно – без больших расходов и без сплетен…»

Но вот стечение обстоятельств – двор переезжает из Петербурга в Царское Село из-за вспыхнувшей эпидемии холеры. «Двор приехал, и Царское Село закипело и превратилось в столицу», – не без грусти замечает поэт. Здесь, прогуливаясь с мужем по живописным аллеям парка, юная красавица Пушкина встретится с российским самодержцем и его августейшей супругой – Александрой Фёдоровной. Но и для поэта та встреча с императрицей станет первой и весьма значимой для него в будущем.

Как ни странно, но Александра Фёдоровна тогда проявила больший интерес не к Пушкину – её поразила необычайная одухотворённость молодой супруги поэта. Фрейлина Александра Россет запишет в своём дневнике: «Императрица сказала о Natalie: “Она похожа на героиню романа, она красива, и у неё детское лицо”».

Мать поэта, Надежда Осиповна, сообщит последние новости дочери Ольге: «…Император и императрица встретили Наташу с Александром, они остановились поговорить с ними, и императрица сказала Наташе, что она очень рада с нею познакомиться и тысячу других милых и любезных вещей. И вот она теперь принуждена, совсем этого не желая, появиться при Дворе».

Сколько юных красавиц были бы в восторге от столь оглушительного успеха – Наташа готова лишь подчиниться монаршей воле…

Дедушке Афанасию Николаевичу в Полотняный Завод летит её трогательное письмо: «Я не могу спокойно прогуливаться по саду, так как узнала от одной из фрейлин, что Их Величества желали узнать час, в который я гуляю, чтобы меня встретить. Поэтому я и выбираю самые уединённые места».

На даче в Царском Селе поэт поздравил свою Наташу с девятнадцатилетием. Да и свёкор Сергей Львович, расщедрившись, преподнёс невестке ко дню рождения изысканный коралловый браслет. (Фамильную драгоценность много позже передаст музейщикам Наталия Сергеевна Шепелева, урождённая Мезенцова, и ныне резной коралловый браслет украшает будуар её прабабушки в мемориальной квартире в доме на Мойке.)

Время в России неспокойное – кругом холера, и до Москвы долетают злые слухи, что Пушкин якобы стал её очередной жертвой, а бедная беременная жена – молодой вдовой. Закончилось царскосельское лето, наполненное волнениями и яркими впечатлениями: дворцовыми праздниками, знакомствами, встречами с друзьями. Наступила благодатная осень, близился и заветный лицейский день. Но встретить его поэту в Царском Селе не довелось – незадолго до славной годовщины Пушкины переехали в Петербург.

…А в 1910-м царскосельская дача, по согласию тогдашней её владелицы – статской советницы Ивановой, украсилась мраморной доской с выбитыми на ней золотыми буквами: «В этом доме жил А.С. Пушкин…»

В доме Брискорн на Галерной

Вот он, адрес первой семейной квартиры поэта в Петербурге. Во всяком случае, так принято считать, – всего несколько дней прожили Пушкины на Вознесенском проспекте у Измайловского моста в доме Берникова по возвращении из Царского Села, где на даче Китаевой провели они счастливые месяцы. В середине октября 1831-го поэт привозит свою Натали в дом на Галерной. Понравилась ли ей квартира на унылой петербургской улице, где сплошь дома да камень, после роскоши царскосельских садов? Да и задавалась ли таким вопросом Натали, – ведь рядом был Он, знаменитейший в России поэт, её муж, и она уже носила под сердцем его дитя…

Вероятней всего, переехать на Галерную посоветовал Пушкиным Дмитрий Гончаров, временно поселившийся на ней, а затем навестивший сестру и её мужа в Царском Селе. Свои петербургские новости отписывает он «Любезнейшему Дедушке» в Полотняный Завод: «Прибывши сюда благополучно… переехал в Галерную улицу в дом Киреева… Я видел также Александра Сергеевича, между ими царствует большая дружба и согласие; Таша обожает своего мужа, который также её любит; дай Бог, чтоб их блаженство и впредь не нарушалось. Они думают переехать в Петербург в октябре, а между тем ищут квартиры».

Квартиры, что сдавала внаём вдова тайного советника Ольга Константиновна Брискорн, были: «в бельэтаже одна о 9, а другая о 7 чистых комнатах с балконами, сухим подвалом, чердаком… на хозяйских дровах по 2500 рублей в год». На одну из них (какую именно, уже не узнать) и пал выбор Александра Сергеевича.

Прежде таких дорогих квартир в Петербурге снимать Пушкину не приходилось. «Женясь, я думал издерживать втрое против прежнего, вышло вдесятеро», – пенял он на дороговизну петербургской жизни другу Нащокину.

Когда-то в Москве, устав от нравоучений тёщи, поэт мечтал о вольной жизни в столице: «То ли дело в Петербурге! заживу себе мещанином припеваючи, независимо и не думая о том, что скажет Марья Алексеевна».

На новой квартире Пушкиным предстояло прожить осень – первую в их совместной жизни, встретить Новый, 1832 год и его весну. Сюда, на Галерную, из мастерской Александра Брюллова, брата великого Карла, возвращалась с портретных сеансов Натали, – художник работал тогда над акварельным портретом красавицы Пушкиной. Супруг жаждал поскорее увидеть творение мастера: «Брюллов пишет ли твой портрет?»

Несколько недель, пока Пушкин уезжал по делам в Москву и жил у Нащокина, Натали пришлось быть одной. На Галерную, в дом Брискорн, «милостивой государыне Наталии Николаевне Пушкиной» доставлялись из Москвы его письма. Исполненные любовных признаний и беспокойства: «…Тоска без тебя; к тому же с тех пор, как я тебя оставил, мне всё что-то страшно за тебя. Дома ты не усидишь, поедешь во дворец, и того и гляди, выкинешь на сто пятой ступени комендантской лестницы».

Первые месяцы супружеского счастья, или, по Пушкину, – покоя и воли. А ведь ещё недавно друзей Пушкина так занимала его будущая свадьба: не погасит ли проза семейной жизни святой огонь поэзии?

Опасения напрасны: увидели свет восьмая глава «Евгения Онегина», третья часть «Стихотворений Александра Пушкина», подготовлен альманах «Северные цветы», изданный в пользу осиротевшего семейства друга Дельвига.

Мудрец Василий Жуковский, пристально наблюдая за душевным состоянием женатого Пушкина, нашёл, что его семейная жизнь пошла на пользу и поэзии.

В этом доме Натали и сама дерзнула писать стихи, или, точнее, послать их на отзыв мужу. «Стихов твоих не читаю. Чёрт ли в них; и свои надоели. Пиши мне лучше о себе, о своём здоровье» – Её робкие поэтические опыты Пушкин безжалостно пресёк. Почти как Онегин, резко одёрнувший милую Татьяну. Продолжала ли она втайне заниматься стихотворчеством? Кто может сейчас ответить…

Супружеская жизнь потребовала от неё вскоре иных забот, и дом на Галерной стал для Натали своего рода школой молодой хозяйки, а муж – первым наставником в житейских делах. Пушкин недоволен слугами Василием и Алёшкой, их дурным поведением. И выговаривает жене, не проявившей должной твёрдости с ними, да ещё принявшей без его ведома книгопродавца: «Вперёд, как приступят к тебе, скажи, что тебе до меня дела нет; а чтоб твои приказания были святы».

Жизнь в доме вдовы тайного советника по какой-то причине Пушкиных не устроила. Возможно, дело было в самой Галерной: в веке девятнадцатом, как и ныне, ни единое деревце на ней на не радовало глаз – сплошная каменная «першпектива». Рискну предположить, что, думая о будущем младенце, Наталия Николаевна хотела подыскать квартиру где-нибудь в зелёном уголке Петербурга. Видимо, дом Алымова на Фурштатской улице вблизи Таврического сада (да и окна самой квартиры выходили на бульвар) удовлетворял её пожеланиям. Как-никак, а место это считалось аристократическим кварталом Литейной части Петербурга.

На Фурштатской, по соседству с «Медной бабушкой»

В начале мая 1832-го чета Пушкиных перебирается на Фурштатскую: слуги перетаскивают в экипаж вещи, Александр Сергеевич бережно усаживает в карету отяжелевшую супругу. Наталия Николаевна на сносях…

Квартира на втором этаже состояла уже из четырнадцати комнат с паркетными полами, кухней, людской и прачечной. Уже оттуда Пушкин поздравляет Прасковью Александровну Осипову с рождением и крестинами внука: «Кстати, о крестинах: они будут скоро у меня на Фурштатской в доме Алымова. Не забудьте этого адреса, если захотите написать мне письмецо».

В доме титулярного советника Матвея Никитича Алымова в семействе поэта случилось радостное прибавление: родилась дочь Маша. Здесь Пушкин пережил все волнения, свойственные молодому отцу, и, как признавался друзьям, плакал при первых родах, и говорил, что обязательно убежит от вторых. С оттенком иронии и явного самодовольства сообщает он о счастливом событии княгине Вере Вяземской: «…Представьте себе, что жена моя имела неловкость разрешиться маленькой литографией с моей особы. Я в отчаянии, несмотря на всё своё самомнение».

Сергей Львович, не раз бывавший в гостях у сына и невестки, – иного мнения. Пушкин-отец в умилении от маленькой Маши, и свои восторги изливает дочери: «Она хороша как ангелок. Хотел бы я, дорогая Оленька, чтоб ты её увидела, ты почувствуешь соблазн нарисовать её портрет, ибо ничто, как она, не напоминает ангелов, писанных Рафаэлем».

Появление на свет Маши Пушкиной дало повод и для… злословия. «Пушкин нажил себе дочь, – замечает Егор Антонович Энгельгардт, бывший директор Царскосельского лицея – Но стихотворство его что-то идёт на попятную».

Младший брат Натали Сергей Гончаров, в сентябре 1832-го гостивший в доме Пушкиных на Фурштатской, сообщает брату Дмитрию в Полотняный: «Вот уже больше двух недель, как я поселился у Таши, мне здесь очень хорошо. Комната, правда, немножко маловата, но так как я и сам невелик, то мне достаточно».

В дом на Фурштатской наведывался и патриарх гончаровского рода дедушка Афанасий Николаевич. Будучи по делам в Петербурге, он ходатайствовал о получении субсидий для имения либо же о разрешении на продажу майоратных владений. И конечно же не преминул навестить свою любимицу Ташу. Поздравил внучку с новорождённой, положил той «на зубок» пятьсот рублей и крестил правнучку Машу.

Вслед за дедушкой ещё одна «гостья» из Полотняного Завода «пожаловала» на Фурштатскую – «Медная бабушка». Бронзовая статуя Екатерины Великой, назначенная Наташе в качестве приданого и потребовавшая в дальнейшем многих хлопот и Пушкина, и Наталии Николаевны, царственно «возлежала» во дворе дома титулярного советника.

История «бронзовой гостьи» достойна особого рассказа. Она давняя и связана с калужской усадьбой Полотняный Завод, имением Афанасия Гончарова – удачливого купца и промышленника славного XVIII столетия. Под парусами, что ткались на его фабриках, бороздили моря и океаны русские эскадры. Ходили под гончаровскими парусами и корабли иностранных флотилий.

Богател Афанасий Абрамович – всё роскошнее становилось и его родовое гнездо. Наслышавшись о красоте Полотняного Завода, богатстве и предприимчивости его владельца, Екатерина II изъявила желание посетить гончаровское имение и осмотреть фабрику. Возвращаясь из своего путешествия в Казань в декабре 1775 года, она на три дня остановилась в Полотняном Заводе.

То была небывалая честь для Афанасия Гончарова – сама императрица пожелала погостить в его усадьбе! Царственная гостья осталась весьма довольной оказанным ей пышным приёмом. Августейший визит имел благие последствия – отныне Афанасию Гончарову вкупе с пожалованной ему золотой медалью даровано было право именоваться «поставщиком двора Её Императорского Величества».

В память о тех днях Николаем Гончаровым, сыном Афанасия Абрамовича, и, верно, по поручению отца, была заказана в Берлине бронзовая статуя Екатерины II. Правда, есть версия, что статую императрицы немецкому скульптору Вильгельму Христиану Мейеру (Wilhelm Christian Meyer) заказал фаворит Екатерины князь Григорий Потемкин-Таврический. Над фигурой венценосной особы несколько лет трудились мастера, чему свидетельствовала надпись: «Мейер слепил, Наукиш отлил, Мельцер отделал спустя шесть лет в 1786 году». Но увидеть изваяние царственной гостьи Николаю Афанасьевичу не довелось – уже после его смерти, в 1791 году, статую доставили морем из Германии в Россию и далее – в Калужскую губернию. И хотя высочайшее позволение на установление памятника императрицы Николаю Афанасьевичу было дано, его наследник не торопился исполнить волю отца – статуя так и осталась в подвалах гончаровского дворца.

А потом в Российской империи наступили разительные перемены, и трон после кончины Екатерины Великой перешёл к её сыну Павлу I, как известно, не жаловавшему свою августейшую матушку. Намерение воздвигнуть памятник почившей государыне в родовой усадьбе могло быть приравнено к опасному вольнодумству.

Видимо, Пушкин, обращаясь с просьбой о разрешении на переплавку статуи, знал о ней только со слов Афанасия Николаевича, иначе не назвал бы её уродливой. И вот первое письмо поэта о возможной участи памятника, адресованное генералу Бенкендорфу (29 мая 1830 г.): «Прадед моей невесты некогда получил разрешение поставить в своём имении Полотняный Завод памятник Екатерине II. Колоссальная статуя, отлитая по его заказу из бронзы в Берлине, совершенно не удалась и так и не могла быть воздвигнута. Уже более 35 лет погребена она в подвалах усадьбы. Торговцы медью предлагали за неё 40 000 рублей, но нынешний её владелец г-н Гончаров ни за что на это не соглашался. Несмотря на уродливость этой статуи, он ею дорожил, как памятью о благодеяниях великой государыни…»

Когда времена изменились и статую можно было установить, у тогдашнего владельца Полотняного Афанасия Гончарова ни средств, ни желания исполнить задуманное уже не осталось. Так и пришлось бронзовой императрице покоиться в подземелье – необычная «ссылка» длилась четыре десятилетия.

При Афанасии Николаевиче жизнь в имении круто изменилась: наследник оказался большим любителем роскошных пиров, маскарадов, охотничьих забав и прочих увеселений! В отличие от своего достойного деда, приумножившего семейные капиталы, он обладал «особенным талантом»: сумел промотать миллионное состояние да ещё оставить долги.

О славных дедовских временах напоминали лишь парадный портрет Екатерины Великой, благодетельницы Гончаровых, и роскошная спальня в фамильном дворце, где изволила ночевать царственная гостья. И кто бы мог помыслить, что три исторических дня, проведённых императрицей в Полотняном Заводе, будут иметь такое неожиданное продолжение в судьбе Пушкина!

Внучки Афанасия Николаевича, в их числе и любимица Наташа, росли бесприданницами. И когда впервые Александр Пушкин, ещё женихом, в 1830 году приехал в Полотняный Завод, «бронзовая бабушка» по-прежнему пылилась в подвалах гончаровского дома. Ей была уготована незавидная участь – пойти на переплавку, чтобы хоть как-то поправить финансовые дела семейства. Наташина свадьба была уже не за горами. Статуя была назначена в качестве приданого Натали. Весила она 200 пудов и стоила, по расчётам, сорок тысяч рублей. Именно от её успешной продажи во многом зависело, когда же наступит долгожданная свадьба.

«Я раскаиваюсь в том, что покинул Завод – все мои страхи возобновляются, ещё более сильные и мрачные. Я отсчитываю минуты, которые отделяют меня от Вас» – пушкинские строки адресованы невесте в Москву.

Отныне от статуи, «заводской бабушки», как называл её поэт, зависело всё – душевное спокойствие, счастье, сама его жизнь! Она, «бронзовая гостья», таинственным образом вторглась в судьбу поэта и, словно живая властная государыня, противилась его близкому счастью.

Вначале поэт словно подсмеивался над столь нелепым препятствием. «Что поделывает заводская Бабушка – бронзовая, разумеется? Не заставит ли вас хоть этот вопрос написать мне?»; «Что дедушка с его медной бабушкой? Оба живы и здоровы, не правда ли?» – шутя спрашивает невесту. И уже нешуточно замечает: «Афанасию Николаевичу следовало бы выменять… негодную Бабушку, раз до сих пор ему не удалось её перелить. Серьёзно, я опасаюсь, что это задержит нашу свадьбу…»

Потом «бабушка» начинает ему досаждать – Пушкин не выдерживает и гневается. «За Бабушку… дают лишь 7000 рублей, и нечего из-за этого тревожить её уединение. Стоило подымать столько шума! Не смейтесь надо мной, я в бешенстве. Наша свадьба точно бежит от меня…» – пишет с горечью он милой Натали.

Много позже Александр Сергеевич отнесётся великодушно к замечательному памятнику, который, по его словам, «был отлит в Пруссии берлинским скульптором».

Статуя Екатерины II, изготовленная мастерами немецкой фирмы «Томас Рованд и Ко», являла собой величественное бронзовое изваяние высотой более трёх метров. Сохранилось её описание: императрица была представлена «в малой короне на голове, в римском военном панцире поверх длинного широкого платья, опоясанного поясом для меча, в длинной тоге, падающей с левого плеча. Левая рука приподнята, правая же опущена с указывающим перстом на развёрнутую книгу законов, ею писанных, и на медали, лежащие на этой книге и знаменующие великие её деяния. Эти предметы лежат на низкой колонне, стоящей близ монумента и наполовину закрытой опущенной материей».

А в 1832-м уединение «бабушки» всё же было потревожено, и ей пришлось вновь совершить «путешествие», на этот раз в столицу, в Петербург, и «обосноваться» на Фурштатской улице, в доме Алымова, – там, где в то время снимали квартиру Пушкины.

Оттуда Пушкин вновь направляет генералу Бенкендорфу обстоятельное письмо: «Два или три года тому назад господин Гончаров, дед моей жены, сильно нуждаясь в деньгах, собирался расплавить колоссальную статую Екатерины II, и именно к Вашему превосходительству я обращался по этому поводу за разрешением. Предполагая, что речь идёт просто об уродливой бронзовой глыбе, я ни о чём другом и не просил. Но статуя оказалась прекрасным произведением искусства, и я посовестился и пожалел уничтожить её ради нескольких тысяч рублей… Средства частных лиц не позволяют ни купить, ни хранить её у себя, однако эта прекрасная статуя могла бы занять подобающее ей место либо в одном из учреждений, основанных императрицей, либо в Царском Селе, где её статуи недостаёт среди памятников, воздвигнутых ею в честь великих людей, которые ей служили…»

Вот уж доподлинно:

Мне жаль великия жены…

Занимала судьба «заводской бабушки» и двадцатилетнюю Натали. В годовщину своей свадьбы – 18 февраля 1833 года – она обратилась к «его сиятельству милостивому государю» князю Петру Михайловичу Волконскому, министру двора: «Я намеревалась продать императорскому двору бронзовую статую, которая, как мне говорили, обошлась моему деду в сто тысяч рублей и за которую я хотела получить 25 000. Академики, которые были посланы осмотреть её, сказали, что она стоит этой суммы. Но не получая более никаких об том известий, я беру на себя смелость, князь, прибегнуть к Вашей снисходительности…»

Комиссия Академии художеств, состоящая из ректора академии скульптора Мартоса, профессоров Орловского и Гальберга, упомянув в заключении «о достоинстве сего произведения», сделала и любопытное замечание: статуя «вовсе не может почесться слабейшею из произведённых в то время в Берлине». Именитые ваятели, в их числе и Василий Демут-Малиновский, в июле 1832-го осмотрели бронзовую статую Екатерины II, что покоилась во дворе дома на Фурштатской.

Князь Волконский, однако, столь авторитетное мнение во внимание не принял и ответил госпоже Пушкиной вежливым отказом, сославшись на «очень стеснённое положение» императорского двора.

Известно, что Пушкин предлагал купить статую Екатерины II поэту и камергеру Ивану Петровичу Мятлеву. Тот был хорошим знакомым Гончаровых и их соседом по калужскому имению. И что существенно – весьма богатым помещиком. Сделка так и не состоялась…

«Мою статую ещё я не продал, но продам во что бы то ни стало» – Пушкин настроен решительно. По поводу «бронзовой бабушки» было ещё немало хлопот и беспокойств, – продать её удалось лишь осенью 1836-го «коммерции советнику» заводчику Францу Берду. Выручил за неё поэт не так уж много – всего три тысячи ассигнациями. Продана статуя была благодаря посредничеству Василия Юрьева, ростовщика, – его упоминает Пушкин в письме к Алымовой: «Милостивая государыня Любовь Матвеевна, покорнейше прошу дозволить г-ну Юрьеву взять со двора Вашего статую медную, там находящуюся. С истинным почтением и преданностью честь имею быть, милостивая государыня, Вашим покорнейшим слугою». Письмо к домовладелице отправлено осенью 1836-го, когда Пушкины уже жили в доме княгини Волконской, что на набережной Мойки.

…Ещё несколько лет пролежал заброшенный памятник (кстати, переплавленная статуя должна была пойти на барельефы Исаакиевского собора!) на дворе литейного завода, пока случайно не попался на глаза братьям Глебу и Любиму Коростовцевым, уроженцам Екатеринослава. По словам одного из них, Любима Ивановича, статуя находилась на заводе Берда и «Государь Император Николай Павлович неоднократно изволил её рассматривать». Однако шагов для спасения «августейшей бабушки» от переплавки Николай I не предпринял…

Зато братья Коростовцевы воспламенились идеей украсить родной город чудесным памятником: статуя императрицы была выкуплена за собранные ими семь тысяч рублей серебром, – пожертвованиями именитых горожан – и торжественно воздвигнута в центре губернской столицы, на площади перед собором, некогда заложенным самой царицей. На пьедестале золотом отливали слова: «Императрице Екатерине II от благодарного дворянства Екатеринославской губернии в 1846 г.»

Историк архитектуры Георгий Лукомский, увидев монумент, испытал восхищение: «Одним из лучших памятников в провинции является монумент-статуя Екатерины II в Екатеринославе, находящийся против собора… Памятник этот в стиле Людовика XVI, изображает статую императрицы на высоком пьедестале. Статуя очень хороша. Вокруг – решётка в готическом стиле с интересными на ней медальонами, изображающими шлемы, лиры и стрелы, заключённые в венки».

На Соборной площади памятник простоял почти семь десятилетий: в 1914-м, когда Россия объявила войну Германии, городские власти в патриотическом порыве решили перенести статую и установить её перед зданием Екатеринославского исторического музея. Затем грянул революционный семнадцатый – «императрицу» свергли с пьедестала. И всё же благодаря заступничеству директора исторического музея Д.И. Яворницкого бронзовая Екатерина была спасена: под покровом ночи учёный и его помощники закопали статую в землю. Лишь через два года памятник извлекли из тайника и установили в тихом музейном дворике среди… каменных «половецких баб». Сохранилась довоенная фотография – зрелище поистине фантастическое…

А в 1941-м в Днепропетровск (бывший Екатеринослав) вошли немецкие войска, и вскоре, в ноябре, трофейная команда вывезла «августейшую бабушку» в Германию. И следы её затерялись…

Странствия бронзовой императрицы по Российской империи завершились столь же внезапно, как некогда и её царствование: Берлин – Калуга – Полотняный Завод – Петербург – Екатеринослав и, возможно, – вновь Берлин. Круг таинственным образом сомкнулся.

Есть в том некое таинство: немецкая принцесса София-Фредерика-Августа и самодержица Российской империи Екатерина II будто соизволила покинуть страну, где память о её великих трудах и заслугах была предана забвению на долгие-долгие годы, и вернулась на родину, в Германию.

Вся эта необычная история дарит и надежду – весьма сомнительно, что прекрасное произведение немецкого искусства разделило участь простой глыбы металла и пошло на переплавку. Стоило ли ради того отправлять на её поиски особую трофейную команду! Если уж рукописи не горят, как утверждал классик, то и статуи не плавятся. Быть может, бронзовая Екатерина, вобравшая в себя три века российской истории, в их числе и столь разновеликие события: расцвет дворянского рода Гончаровых, венчание русского гения, Вторая мировая война, – отыщется в Германии и займёт подобающее ей место в Царском Селе, как мечтал о том Александр Сергеевич…

Но вернёмся вновь в Петербург, на Фурштатскую, в год 1832-й.

«Я хотел бы получить за нее 25 000 р., что составляет четвёртую часть того, что она стоила… – обращается Пушкин за содействием к Бенкендорфу – В настоящее время статуя находится у меня (Фурштатская улица, дом Алымова)».

Видимо, этот петербургский адрес помнился Натали необычным подарком – поэтическим подношением от графа Дмитрия Ивановича Хвостова, стихотворные опусы коего не раз вызывали усмешку её мужа. Стихотворение «Соловей в Таврическом саду» сопровождалось любезным посланием графа: «Свидетельствуя почтение приятелю-современнику, знаменитому поэту Александру Сергеевичу Пушкину, посылаю ему песенку моего сочинения, на музыку положенную, и прошу в знак дружбы ко мне доставить оную вашей Наталье Николаевне».

Любитель муз, с зарёю майской,

Спеши к источникам ключей,

Ступай послушать на Фурштатской,

Поёт где Пушкин-соловей.

«Жена моя искренно благодарит Вас за прелестный и неожиданный подарок», – спешит с ответом Пушкин и обещает на днях «явиться с женою на поклонение к нашему славному и любезному патриарху».

Напевала ли Наталия Николаевна подаренную ей «песенку»? Впрочем, почему бы и нет? Ведь однажды Пушкин в разговоре со старой уральской казачкой обмолвился: красавица-жена будет петь её старинную песню.

Ну а граф Хвостов, польщённый благосклонным отзывом Александра Сергеевича, не преминул сделать запись, что «музыка на сей голос и со словами помещена в Музыкальном журнале г Добри». Но разыскать ноты славной песенки, что когда-то порадовала Натали, пока так никому не удалось.

После рождения первенца Натали ещё более похорошела, и князь Вяземский сообщил о том супруге: «Наша поэтша Пушкина в большой славе и очень хороша».

Впервые посетив дом поэта, граф Владимир Соллогуб был покорён божественной красотой его супруги: «Самого хозяина не было дома, нас приняла его красавица жена. Много видел я на своем веку красивых женщин, много встречал женщин ещё обаятельнее Пушкиной, но никогда не видывал женщины, которая соединила бы в себе такую законченность классически правильных черт и стана. Ростом высокая, с баснословно тонкой тальей, при роскошно развитых плечах и груди, её маленькая головка, как лилия на стебле, колыхалась и грациозно поворачивалась на тонкой шее; такого красивого и правильного профиля я не видел никогда более… Да, это была настоящая красавица, и недаром все остальные даже из самых прелестных женщин меркли как-то при её появлении. На вид она была сдержанна до холодности и мало вообще говорила».

В записках молодого графа есть и весьма тонкие наблюдения, многое объясняющие в грядущих событиях: «В Петербурге, где она блистала, во-первых, своей красотой и в особенности тем видным положением, которое занимал её муж, – она бывала постоянно и в большом свете, и при Дворе, но её женщины находили несколько странной. Я с первого же раза без памяти в неё влюбился; надо сказать, что тогда не было почти ни одного юноши в Петербурге, который бы тайно не вздыхал по Пушкиной; её лучезарная красота рядом с этим магическим именем всем кружила головы; я знал очень молодых людей, которые серьёзно были уверены, что влюблены в Пушкину, не только вовсе с нею не знакомых, но чуть ли никогда собственно её даже и не видевших».

…В сентябре Пушкин выехал в Москву «поспешным дилижансом». Дом на Фурштатской опустел: Наталии Николаевне вновь предстояла разлука с мужем. А ему – новые тревоги: «Не можешь вообразить, какая тоска без тебя. Я же всё беспокоюсь, на кого покинул я тебя! на Петра, сонного пьяницу, который спит, не проспится…; на Ирину Кузьминичну, которая с тобою воюет; на Ненилу Ануфриевну (прислуга Пушкиных – Л.Ч.), которая тебя грабит. А Маша-то? что её золотуха?.. Ах, жёнка душа! что с тобою будет?»

Но «жёнка душа» вполне освоилась с ролью не только супруги, матери, но и хозяйки. «Ты, мне кажется, воюешь без меня дома, сменяешь людей, ломаешь кареты, сверяешь счёты, доишь кормилицу. Ай да хват-баба! что хорошо, то хорошо», – радовался Пушкин.

В этих стенах Натали довелось испытать и чувство, прежде ей почти неведомое. Верно, ревнивые строки молодой жены доставляли поэту особое, ни с чем не сравнимое удовольствие. Как радостно отшучивался Пушкин: «Грех тебе меня подозревать в неверности к тебе и в разборчивости к жёнам друзей моих. Я только завидую тем из них, у коих супруги не красавицы, не ангелы прелести, не мадонны etc. etc.»

Дом Алымова, единственный из всех петербургских адресов женатого Пушкина (за исключением снимаемых на лето дач), не сохранился: на его месте в 1876 году воздвигли великолепный каменный особняк.

А вот ангелочки, с коими Сергей Львович сравнивал некогда маленькую внучку, и по сей день взирают на прохожих с фасада изысканной в стиле барокко лютеранской церкви-ротонды Святой Анны, что на другой стороне улицы. Как и в те достопамятные времена, когда по Фурштатской прогуливались супруги Пушкины.

В доме на Большой Морской

Возвращение из Москвы осенью 1832-го сопряжено было для Пушкина с немалыми беспокойствами. «Приехав сюда, нашёл я большие беспорядки в доме, – пишет он в начале декабря Нащокину, – принуждён был выгонять людей, переменять поваров, наконец нанимать новую квартиру, и следственно, употреблять суммы, которые в другом случае оставались бы неприкосновенными».

К хлопотам хозяйственным добавились и семейные. В том же письме поэт доверительно сообщает другу: «Наталья Николаевна брюхата опять, и носит довольно тяжело. Не приедешь ли крестить Гаврила Александровича?»

Именно так Пушкин хотел почтить память своего далёкого предка, прославившегося в Смутное время. Но Наталия Николаевна с этим именем не согласилась, и сына нарекли Александром.

Грядущее событие не осталось незамеченным, и князь Вяземский в начале 1833 года спешит поделиться с Жуковским собственными наблюдениями: «Пушкин волнист, струист, и редко ухватишь его. Жена его процветает красотою и славою. Не знаю, что делает он с холостою музой своей, но с законною трудится он для потомства, и она опять с брюшком».

Итак, в декабре того же 1832 года Пушкины перебрались с Фурштатской на новую квартиру в дом Жадимеровского, что на углу Большой Морской и Гороховой. Иногда в адресе указывали: «У Красного моста».

С домовладельцем Петром Алексеевичем Жадимеровским, выходцем из богатой купеческой семьи, заключён контракт на аренду квартиры сроком на год: «…в собственном его каменном доме… отделение в 3-м этаже, на проспекте Гороховой улицы, состоящее из двенадцати комнат и принадлежащей кухни, и при оном службы… В трёх комнатах стены оклеены французскими обоями, в пяти комнатах полы штучные, в прочих сосновые, находящиеся в комнатах печи с медными дверцами… в кухне английская плита, очаг с котлом и пирожная печь с машинкою». Стоили новые апартаменты недёшево – три тысячи триста рублей банковскими ассигнациями в год.

Дом на Большой Морской памятен светскими успехами Натали – от его подъезда экипаж доставлял первую красавицу Петербурга в Зимний и в Аничков, на Дворцовую и Английскую набережные к особнякам Лавалей, Фикельмонов и Салтыковых. Зима в тот год выдалась на редкость весёлой: костюмированные балы, рауты, музыкальные вечера и масленичные гулянья казались одним нескончаемым празднеством. В феврале 1833-го на маскараде жена поэта в облачении жрицы солнца имела особый успех – тогда сам Николай I провозгласил её «царицей бала».

И в этой светской блестящей суете грустные раздумья одолевали Пушкина: «…Нет у меня досуга вольной холостой жизни, необходимой для писателя. Кружусь в свете, жена моя в большой моде – всё это требует денег, деньги достаются мне через труды, а труды требуют уединения».

Но муза не покидает поэта: являются новые главы романа «Дубровский», ложатся на бумагу строфы поэмы «Езерский», переписывается набело баллада «Гусар», рождаются стихи. Пушкин приступает к «Истории Пугачёва», днями пропадая в архиве…

Отсюда Пушкины часто выезжают в театр (у них – своя ложа), к Карамзиным и Виельгорским, к Жуковскому. Александр Сергеевич становится членом Английского клуба и частенько туда захаживает, благо клуб находится неподалёку от дома – на набережной Мойки, у Синего моста. «Для развлечения вздумал было я в клобе играть, но принуждён был остановиться. Игра волнует меня – а желчь не унимается», – сетовал как-то поэт.

В доме на Большой Морской кипит литературная жизнь: захаживает к Александру Сергеевичу молодой Гоголь, живущий поблизости – на Малой Морской. Бывает в гостях Владимир Даль – декабрём 1832-го он помечает в записной книжке свой первый визит в дом Жадимеровского на Морской.

…Много позже в светских гостиных Петербурга будет подобно жужжанию звучать фамилия Жадимеровских. Знакомая Пушкину фамилия странным образом соединится с историей страстной любви, занимавшей тогда буквально все умы: от законодательниц аристократических салонов до важных сановников и самого государя.

Минет ровно десять лет после злосчастной дуэли Лермонтова, одним из секундантов коей стал князь Сергей Трубецкой. Отзвук выстрела, печальным эхом отозвавшийся в Кавказских горах и унёсший жизнь другого русского гения, почти затих… Сердце князя-поручика (Пушкин знал князя, бывал в доме его отца – генерала Василия Сергеевича Трубецкого) пленила красавица Лавиния, «совершенная брюнетка со жгучими глазами креолки и правильным лицом».

Но красавица с глазами креолки была несвободна – в юном возрасте Лавинию выдали замуж за богача и советника коммерции г-на Жадимеровского. Мужа своего она не любила, более того, как признавалась сама Лавиния, ненавидела, да и тот, видимо, отнюдь не трепетно относился к молодой жене. Что, впрочем, никоим образом не сказывалось на их положении в свете: в Петербурге супруги славились блистательным салоном, в коем собирался весь цвет Северной Пальмиры. Обворожительная Лавиния на одном из придворных балов обратила на себя внимание самого государя Николая I, но… отвергла благосклонность самодержца, отдав предпочтение князю Трубецкому. Современники сравнивали страсть, что сплавила их сердца, с любовной горячкой кавалера де Грие к Манон Леско. Пылкий роман, по всем канонам жанра, увенчался побегом любовников. И, увы, неудачным.

На перекладных, как на крыльях любви, домчались они до Тифлиса, где прожили несколько чудесных дней, полных счастья и свободы. Беглецов изловили в одном из черноморских портов чуть ли не в тот самый момент, когда они всходили на борт корабля, державшего курс на Константинополь, и по велению императора срочно доставили в Петербург. Какую же цену пришлось заплатить князю за свою любовь!

Сергей Трубецкой вполне испытал ужас и безысходность своего положения, коротая дни и ночи в промозглом каземате Петропавловской крепости. В страшном Алексеевском равелине.

Лавиния рыдала, умоляла не возвращать её к супругу-тирану, брала всю вину за побег на себя, пытаясь признанием спасти возлюбленного. Уверяла, что сама просила увезти её и что она причина несчастий князя. Но кто внимал рыданиям красавицы?! Комендант крепости объявил узнику вопрос, что не давал покоя самому государю. Император желал знать: «Как вы решились похитить чужую жену с намерением скрыться с нею за границу?»

«Я любил её без памяти, положение её доводило меня до отчаяния – я был как в чаду и как в сумасшествии, голова ходила у меня кругом, я сам хорошенько не знал, что делать», – отвечал Трубецкой в оправдание.

Через полгода военный суд вынес грозный вердикт: «за увоз жены почётного гражданина Жадимеровского, с согласия, впрочем, на то её самой… за намерение ехать с Жадимеровской за границу» лишить Трубецкого чинов, дворянского и княжеского достоинств, наград и определить рядовым в Петрозаводский гарнизонный батальон «под строжайший надзор». После кончины Николая I князь смог поселиться в собственном имении во Владимирской губернии.

Красавица Лавиния тотчас примчалась к возлюбленному, столь претерпевшему из-за любви к ней. Судьбой было отмерено им всего лишь пять лет супружеского счастья – пусть и незаконного: Лавиния жила в княжеской усадьбе под видом экономки. Наконец-то исполнилась давняя заветная мечта Сергея Трубецкого: жить вместе «тихо, скромно и счастливо».

После смерти Сергея Трубецкого убитая горем Лавиния, долгие годы бывшая госпожой Жадимеровской, спешно покинула осиротевший дом, чтобы до скончания дней оплакивать любимого в монастырских стенах родной ей Франции.

…От дома Жадимеровского, «фридрихсгамского первостатейного купца», рукой подать до Невского проспекта, а там – великолепный книжный магазин Беллизара и лавка Смирдина, где всегда можно приобрести литературные новинки, – такое соседство не могло не радовать Пушкина. В числе гостей книгопродавца и издателя Смирдина, когда тот, переехав на Невский, задал там знатный обед для петербургских писателей, был и Александр Сергеевич.

В годовщину новоселья Смирдин вновь собрал гостей на литературное застолье, и Пушкин, присутствовавший на нём, был необычайно оживлён, весел и остроумен.

В доме на Большой Морской случались и семейные торжества: в феврале 1833 года пышно праздновали восемнадцатилетие Сергея Гончарова: за именинника поднимали бокалы с шампанским «Мадам Клико».

Сергей Николаевич – единственный из братьев Гончаровых, кто оставил о Пушкине поистине бесценные воспоминания, рисующие его облик без хрестоматийного глянца. Он один из немногих, кто близко знал Александра Сергеевича, его привычки, особенности характера: «Одним могли рассердить Пушкина не на шутку. Он требовал, чтобы никто не входил в его кабинет от часа до трёх; это время он проводил за письменным столом или ходил по комнате, обдумывая свои творения, и встречал далеко не гостеприимно того, кто стучался в его дверь».

И в то же время, по наблюдениям Сергея Николаевича, у поэта «был самый счастливый характер для семейной жизни: ни взысканий, ни капризов».

В мае Пушкины (в гости к сыну и невестке пожаловали родители поэта) вновь собрались за праздничным столом, на сей раз поднять бокалы с шампанским за здоровье годовалой Маши. В начале июня здесь чествовали именинника Александра Сергеевича.

Вскоре из-за небывалой жары в Петербурге Пушкины переехали на дачу на Чёрной речке. «Дом очень большой: в нём 15 комнат вместе с верхом. Наташа здорова, она очень довольна своим новым помещением», – сообщает Надежда Осиповна дочери Ольге.

На даче Миллера в июле 1833 года поэт вновь испытал радость отцовства – на свет появился сын, его любимец и отрада. «…Рыжим Сашей Александр очарован; говорит, что будет о нём всего более тосковать – Надежда Осиповна делится с дочерью своими наблюдениями – Всегда присутствует, как маленького одевают, кладут в кроватку, убаюкивают, прислушивается к его дыханию; уходя, три раза его перекрестит, поцелует в лобик и долго стоит в детской, им любуясь. Впрочем, Александр и девочку ласкает исправно».

В доме Оливье «против Пантелеймона»

Квартиру в доме Оливье снимает сама Наталия Николаевна. Новая квартира большая (но и семейство увеличилось), стоит она немалых денег – 4800 рублей в год! Да место замечательное – рядом великолепный Летний сад!

Новостью с дочерью спешит поделиться Надежда Осиповна: «…Знаем только их новый петербургский адрес: на Пантелеймонской улице, в доме Оливье, поблизости от Кочубеев».

Первоначальные строки договора, где представлены две стороны: «1833 года Сентября 1-го дня я, нижеподписавшаяся Супруга Титулярного Советника Пушкина Наталья Николаева, урождённая Гончарова, заключила сей договор с Капитаном Гвардии и Кавалером Александром Карловичем Оливеем…»

В контракте на наём квартиры, состоявшей из десяти комнат в бельэтаже, а также с кухнею во флигеле, «с двумя людскими комнатами, конюшнею на шесть стойл, одним каретным сараем, одним сеновалом, особым ледником, одним подвалом для вин», оговаривались хозяином особые условия: квартиру «содержать в целости, чистоте и опрятности и оной никому не передавать», смотреть, чтобы слуги вели себя «благопристойно, ссор, шуму и драк в доме и на дворе» меж собою не заводили, «иметь крайнюю осторожность от огня» и «по вечерам и в ночное время по двору… ходить, имея свет не иначе как в фонарях», пользоваться чердаком «единственно для сушки белья».

Такова проза обыденной жизни XIX века, скрытая под романтическим флером грядущих столетий.

…Мучительно для молодой жены безденежье. Надежда на брата Дмитрия: он хоть не часто, но помогает. Ему в Полотняный Завод адресует полное благодарности письмо Наталия Пушкина:

«Эти деньги мне как с неба свалились, не знаю, как выразить тебе за них мою признательность, ещё немного, и я осталась бы без копейки, а оказаться в таком положении с маленькими детьми на руках было бы ужасно.

Денег, которые муж мне оставил, было бы более чем достаточно до его возвращения, если бы я не была вынуждена уплатить 1600 рублей за квартиру; он и не подозревает, что я испытываю недостаток в деньгах, и у меня нет возможности известить его…»

Сколько в этих незатейливых строчках такта, особой деликатности, нежелания бросить хоть малую тень на имя супруга!

Пушкин, квартиру хоть и не видел – в ту пору его в Петербурге не было, – с выбором жены согласился: «Если дом удобен, то нечего делать, бери его – но уж по крайней мере усиди в нём».

Судя по замечанию, похоже, что инициатива переездов часто принадлежала Наталии Николаевне: она обживала Петербург, или «вживалась» в него, становясь истинной петербурженкой. Патриархальная Москва с её простодушными нравами, наивными барышнями-подругами, родным домом с деревянными антресолями на Большой Никитской осталась в прошлом, в девичестве. Она впитывала в себя благородство памятников и дворцов столицы, прелесть её садов и очарование набережных. И Петербург, будто в благодарность, отплатил памятью, сохранив на столетия дома – свидетелей былой её жизни.

…Дом гвардейского капитана Оливье располагался на редкость удачно: прямо против окон квартиры Пушкиных, на другой стороне улицы – храм во имя святого Пантелеймона. Храм – один из первых в столице, возведенный после смерти Петра I, но по его монаршему замыслу: свои главные победы в Северной войне – при Гангуте в 1714-м и при Гренгаме в 1720-м – русский флот одержал 27 июля, в День святого Пантелеймона. (В морском бою близ полуострова Гангут у северного берега Финского залива, где все шведские корабли были захвачены и приведены в Санкт-Петербург, а командир эскадры адмирал Эреншельд пленён, сражался и юный прадед поэта Абрам Ганнибал!)

Стоило по Цепному мосту перейти через Фонтанку, и вот уже Летний сад! Вход не парадный, что со стороны Невы, а более скромный, простой. И само собой выходило, что Летний сад обретал контуры домашних владений Пушкиных. «…Летний сад – мой огород. Я, вставши от сна. иду туда в халате и туфлях. После обеда сплю в нём, читаю и пишу», – признавался сам поэт.

Впервые после трёхлетней совместной жизни Пушкин и Натали словно меняются ролями: поэт остаётся один в Петербурге, а жена с детьми уезжает в Ярополец повидаться с матерью, а после – на Полотняный Завод к сёстрам и брату.

Летом 1834-го Пушкину пришлось изрядно поволноваться. Отсюда, из дома Оливье, он отправил своё прошение императору об отставке, и будь она принята, в будущем это грозило бы поэту большими неприятностями. Но тогда с помощью Жуковского всё удалось благополучно разрешить.

А вот с хозяином дома Пушкин побранился, и ссора произошла из-за чрезмерного усердия дворника, запиравшего на ночь двери, прежде чем поэт возвращался домой: «На днях возвращаюсь ночью домой; двери заперты. Стучу, стучу; звоню, звоню. Насилу добудился дворника. <…> На другой день узнаю, что Оливье на своём дворе декламировал противу меня и велел дворнику меня не слушаться и двери запирать с 10 часов… Я тотчас велел прибить к дверям объявление… о сдаче квартиры – а к Оливье написал письмо, на которое дурак до сих пор не отвечал».

По Пантелеймоновской последний раз Пушкин проезжал в злосчастный для него день – 27 января 1837 года. Константин Данзас, встретивший его в санях, полагал, что поэт заезжал первоначально к Клементию Россету, брату фрейлины Александры Осиповны, и, не застав того дома, отправился к нему. На улице Пушкин увидел лицейского товарища: «Данзас, я ехал к тебе, садись со мной в сани и поедем во французское посольство, где ты будешь свидетелем одного разговора». В тот день Константин Данзас, секундант поэта в дуэльном поединке, сопровождал друга повсюду: от Пантелеймоновской улицы и до Чёрной речки.

…Нынешний адрес дома Оливье: улица Пестеля, 5. Во дворике, петербургском каменном «колодце», словоохотливый жилец удивляет своими познаниями: рассказывает о судьбе старого дома, цитирует строки из письма поэта к жене и даже приглашает пройти по той самой лестнице в парадной, что поднимались к себе в бельэтаж Александр Сергеевич и его красавица-супруга. Удивительно, исторический дом продолжает жить своими обычными житейскими заботами, но уже XXI века…

Но памятен петербургский дом, оказывается, вовсе не тем, что в нём почти год прожил поэт с семьёй и что в его стенах явились на свет пушкинские шедевры… В начале прошлого столетия некий восточный принц почтил его своим пребыванием – именно об этом «судьбоносном» для отечественной истории событии повествует мемориальная доска на фасаде.

Как прав был Соболевский, когда, проезжая мимо московского дома на Собачьей площадке, где жил он вместе с Пушкиным, и увидев вывеску на двери «Продажа вина и прочее», воскликнул: «Sic transit gloria mundi!!!» (лат. «Так проходит мирская слава!!!») И посетовал: «В другой стране, у бусурманов, и на дверях сделали бы надпись: здесь жил Пушкин! – и в углу бы написали: здесь спал Пушкин!»

Право, Россия не изменилась.

В доме Баташова на Дворцовой набережной

На Дворцовую набережную в дом «господина гвардии полковника и кавалера» Силы Андреевича Баташова Пушкин перебирается один: «Наташа, мой Ангел, знаешь ли что? я беру этаж, занимаемый теперь Вяземскими».

Прежний владелец квартиры князь Пётр Вяземский с семейством отправился в Италию в надежде, что тёплый климат Средиземноморья, как заверяли медицинские светила, излечит его дочь, больную княжну Полину.

«С князем Вяземским я уже условился. Беру его квартиру. К 10 августа припасу ему 2500 рублей – и велю перетаскивать пожитки; а сам поскачу к тебе», – пишет Пушкин своей Наташе в Полотняный Завод.

И вновь его письмо жене: «Я взял квартиру Вяземских. Надо будет мне переехать, перетащить мебель и книги…»

Квартира стоила недёшево: шесть тысяч рублей ассигнациями в год. Но делать нечего: семья стремительно разрасталась: летом 1834-го Наталия Николаевна решила взять старших сестёр Екатерину и Александру, изнывающих от одиночества и скуки в Полотняном Заводе, к себе в Петербург.

Добрая Наташа вполне представляла всю тоску и безрадостность их деревенской жизни, да и сёстры умоляли вызволить их из домашнего «заточения». Пушкин неодобрительно отнёсся к решению жены: «Но обеих ли ты сестёр к себе берешь? эй, жёнка! смотри… Моё мнение: семья должна быть одна под одной кровлей: муж, жена, дети, покамест малы; родители, когда уже престарелы. А то хлопот не наберёшься и семейственного спокойствия не будет».

Беспокойство поэта оправдалось. Вольно или невольно беду в дом принесла старшая из сестёр, Екатерина, став женой будущего убийцы поэта кавалергарда Жоржа Дантеса-Геккерна. Та самая, что восторженно писала брату Дмитрию о счастье, которое она впервые испытала, живя в семействе Пушкиных.

Писала брату и Александра. Ей было тепло в доме Пушкина, впервые о ней искренне заботились, её любили и жалели: «…Я не могу не быть благодарной за то, как за мной ухаживали сёстры, и за заботы Пушкина. Мне, право, было совестно, я даже плакала от счастья, видя такое участие ко мне, я тем более оценила его, что не привыкла к этому дома».

Прежде Пушкин предупреждал жену: «Если ты в самом деле вздумала сестёр своих сюда привезти, то у Оливье оставаться нам невозможно; места нет».

Вопрос о найме роскошной квартиры в бельэтаже (позже Пушкины снимут другую квартиру, подешевле, на третьем этаже) был решён, и поэт тотчас сообщает свой новый адрес Нащокину: «Пиши мне, если можешь, почаще: на Дворцовой набережной в дом Баташова у Прачешного моста (где жил Вяземский)…»

В середине августа 1834-го Пушкин переезжает на Дворцовую набережную и уже на новой квартире получает радостную весть – отпуск в Нижегородскую и Калужскую губернии сроком на три месяца ему всемилостивейше разрешён.

Из Петербурга Пушкин выехал 17 августа: путь его лежал в Москву и далее в Полотняный Завод. В гончаровском имении Пушкин прожил с семьёй две недели, затем, забрав жену, детей и своячениц, уехал в Москву. Там пути их разошлись: поэт отправился в Болдино, а Наталия Николаевна с детьми и сёстрами – в Петербург, на новую квартиру, где предстояло им прожить почти два года.

…В баташовском доме бывали Пётр Плетнёв и Василий Жуковский, Владимир Одоевский и Пётр Киреевский: кипели жаркие споры, рождались новые замыслы и литературные проекты. Здесь черновые наброски поэта чудодейственным образом превращались в рукописи «Истории Петра», «Египетских ночей», «Сцен из рыцарских времён», «Капитанской дочки»…

Славянофил и собиратель народных песен Пётр Киреевский вместе с Жуковским побывал в гостях у Пушкина. Пётр Васильевич запомнил «большую комнату, со шкапами по бокам и с длинным столом посередине, заваленным бумагами».

«В области моды и вкуса, как угодно, находится и домашнее убранство или меблировка. И по этой части законы предписывал нам Париж», – полагал мемуарист Филипп Вигель. Но вряд ли тем модным предписаниям следовал Александр Сергеевич – ему нужно было просторное жилище для разросшейся семьи, а не «модная келья». И главное – удобный для занятий уединённый кабинет.

В мае 1835 года Наталия Николаевна вновь разрешилась от бремени: комнаты в доме на Дворцовой набережной огласились младенческим криком. На свет появился сын Григорий.

Сюда же, в дом Баташова, было доставлено ей и письмо мужа, отосланное им в сентябре из Тригорского: «Здорова ли ты, душа моя? и что мои ребятишки? Что дом наш и как ты им управляешь?»

Беспокоился Пушкин не напрасно, жена сообщала ему о домашних неприятностях: «Пожар твой произошёл, вероятно, от оплошности твоих фрейлин, которым без меня житьё! слава Богу, что дело ограничилось занавесками».

Были иные причины для волнений, и тоже связанные с женой. Чего только не приписывала к «грехам» красавицы стоустая завистливая молва!

Александр Сергеевич сокрушался, «что бедная… Натали стала мишенью для ненависти света». Тогда, в октябре 1835 года, повод для злословья был иным. «Повсюду говорят, – сетовал поэт в письме к Осиповой, – это ужасно, что она так наряжается, в то время как её свёкру и свекрови есть нечего и её свекровь умирает у чужих людей. Вы знаете, как обстоит дело. Нельзя, конечно, сказать, чтобы человек, имеющий 1200 крестьян, был нищим. Стало быть, у отца моего кое-что есть, а у меня нет ничего. Во всяком случае, Натали тут ни при чем, и отвечать за неё должен я».

Пушкину пришлось подписать новый контракт с владельцем: вся его большая семья перебиралась из бельэтажа на третий этаж того же дома, в квартиру подешевле, – плата уменьшилась до четырёх тысяч. Нужно было как-то сокращать расходы – ведь жена вновь носит под сердцем ребёнка, а денег катастрофически не хватает… Заботы заботами, но и радость большая: новая жизнь зародилась в стенах старой квартиры!

В петербургский дом «у Прачечного моста на набережной» адресовано и самое последнее письмо Пушкина к жене из Москвы в мае 1836 года…

Ну а 10 мая Наталия Николаевна с детьми и сёстрами переезжает на дачу на Каменном острове, где через тринадцать дней появится на свет маленькая Наташа. Дом на набережной, столь значимый в жизни поэта, был навсегда покинут…

Мне довелось побывать в этой мемориальной и… абсолютно недоступной чужому взору квартире. Захожу в подъезд. Двери бывшего пушкинского жилища распахнуты – полным ходом идёт евроремонт. Долго уговариваю рабочих, прошу у них разрешения войти, рассказываю, какой великий человек жил здесь в позапрошлом веке… Слушают с интересом, кто-то вспоминает, что, когда срывали старые обои, под ними обнаружили газеты с «новостями» из XIX столетия! Имени владельца престижных апартаментов рабочие не знают, да и вряд ли оно войдёт в историю…

В квартире всё перестроено; единственное, что осталось неизменным – само её историческое пространство да великолепный вид с балкона на Неву и Петропавловскую крепость. И это ли не чудо: видеть в нашем XXI веке тот же пейзаж – «Невы державное теченье, береговой её гранит», золотой шпиль Петропавловки, – что некогда представал взору Александра Сергеевича?!

Жаль, пушкинская квартира до сих пор не обрела законного права – стать полнокровным музеем семьи русского гения. Быть может, в ней разместилась бы экспозиция, посвящённая интереснейшим, необычным судьбам детей, внуков, правнуков Александра Сергеевича. А ведь такого пушкинского музея в России нет. И по всем законам, главное же – по закону высшей справедливости, по закону памяти и любви к поэту – мемориальная квартира должна иметь совсем иной статус, государственный.

…Прежний владелец дома на Дворцовой набережной Сила Андреевич Баташов похоронен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры, неподалёку от места, где обрела вечный покой Наталия Николаевна.

По соседству с домом Баташова (нынешний адрес: набережная Кутузова, 32) расположился ещё один исторический особняк. На голубом фасаде – внушительных размеров старинная мраморная доска: «В этомъ доме жилъ фельдмаршалъ Русской Армии Михаил Илларiоновичъ Кутузовъ перед отправленiем его в Армию, действовавшую во время Отечественной войны противъ войскъ Наполеона».

Ещё одно необычное сближение: как тут не вспомнить, что осенью 1812 года Кутузов останавливался в Полотняном Заводе, в гончаровском дворце, где была ставка главнокомандующего и откуда направлялись боевые предписания полкам и дивизиям русской армии!

Знал ли поэт о былом славном соседстве? Свидетельств тому нет. Но память великого полководца и Пушкин, и его домочадцы чтили свято.

…Летом Пушкины сняли дачу на Каменном острове.

На Петербургской Ривьере

Дачи на островах – Каменном, Елагином, Крестовском, где проводила душные летние месяцы петербургская знать, – слыли дорогими. Особо славились своей роскошью дачи-дворцы Белосельских, Строгановых, Нарышкиных: вкруг них были разбиты парки в романтическом стиле, с гротами, беседками, фонтанами и водопадами, перекинутыми мостками.

На старинной акварели Каменный остров предстаёт во всей своей поэтической красе – когда-то среди особняков, утопавших в зелени и выстроившихся вдоль берега Большой Невки, красовалась и дача Доливо-Добровольских.

«Мода или петербургский обычай повелевают каждому, кто только находится вне нищеты, жить летом на даче, чтобы по утрам и вечерам наслаждаться сыростью и болотными испарениями», – осмеивала тогдашние нравы «Северная пчела».

Пушкин светским обычаям следовал, а потому весной 1836-го нанял дачу в надежде «на будущие барыши» – ожидаемые доходы от «Современника». В Москве, куда Пушкин отправился по издательским делам, ему неспокойно, все мысли о жене, что вот-вот должна родить: «На даче ли ты? Как ты с хозяином управилась?»

Хозяин дачи, куда перебралась из петербургской квартиры Наталия Николаевна с детьми и сёстрами, Флор Иосифович Доливо-Добровольский, числился одним из сановных чиновников Почтового департамента.

Поэт снял у него для своего разросшегося семейства два двухэтажных дома, с крытой галереей и флигелем. В одном доме разместилась чета Пушкиных, в другом – сёстры Гончаровы, дети с нянюшками, а во флигеле останавливалась наездами из Петербурга тётушка Екатерина Ивановна Загряжская.

Кабинет Пушкина располагался на первом этаже, весь второй этаж предоставлен был Наталии Николаевне. Там в мае 1836-го и появилась на свет маленькая Таша.

«Я приехал к себе на дачу 23-го в полночь и на пороге узнал, что Наталья Николаевна благополучно родила дочь Наталью за несколько часов до моего приезда. Она спала. На другой день я её поздравил и отдал вместо червонца твоё ожерелье, от которого она в восхищении. Дай Бог не сглазить, всё идёт хорошо», – сообщал Пушкин радостную весть другу Нащокину.

Ольга Сергеевна пеняла брату, возвратившемуся из Москвы: «Всегда, Александр, на несколько часов опаздываешь! В прошлом мае прозевал Гришу, а в этом мае Наташу».

Крестили девочку месяц спустя, 27 июня, в церкви Рождества святого Иоанна Предтечи, там же, на Каменном острове, а её крестными родителями стали граф Михаил Юрьевич Виельгорский и фрейлина Екатерина Ивановна Загряжская.

После родов Наталия Николаевна долго болела, и близкие, опасаясь за её слабое здоровье, не позволяли ей спускаться вниз – первый этаж «славился» страшной сыростью. Поневоле пришлось ей стать затворницей.

Зато сёстры Екатерина и Александра развлекались самозабвенно, словно в отместку за долгие скучные вечера в Полотняном. Позднее к их прогулкам верхом присоединилась и Натали. Видевший однажды её гарцующей верхом на островах немец-путешественник оставил памятную запись: «Это было как идеальное видение, как картина, выступавшая из пределов действительности и возможная разве в “Обероне” Виланда».

Верно, кавалькада представляла собой великолепное зрелище для дачной публики, и Екатерина не преминула сообщить о том брату Дмитрию: «Мы здесь слывём превосходными наездницами… когда мы проезжаем верхами, со всех сторон и на всех языках все восторгаются прекрасными амазонками».

Светская жизнь на островах тем летом изобиловала балами, маскарадами и концертами: ведь дворец на Елагином острове стал резиденцией для царской семьи. Да к тому же в Новую Деревню (близ Чёрной речки!) прибыл на летние учения Кавалергардский полк. Среди его офицеров выделялся белокурый красавец Жорж Дантес, не отказывавший себе в удовольствии наносить визиты барышням Гончаровым и мадам Пушкиной.

Дача на Каменном острове помнила многих именитых посетителей: Карла Брюллова, кавалерист-девицу Надежду Дурову, Василия Жуковского, князя Петра Вяземского. И французского литератора Леве Веймара, восхищавшегося живым разговором поэта и его образными суждениями об отечественной истории.

Каменноостровское лето сродни Болдинской осени по божественному озарению, снизошедшему на поэта. И мыслимо ли представить русскую словесность без стихов, что явились тогда: «Отцы пустынники и жены непорочны…», «Подражание итальянскому», «Из Пиндемонти», «Мирская власть»?!

На даче Доливо-Добровольского легли на бумажный лист строки, что много позже отольются в бронзе: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» На рукописи рукою Пушкина помечены место и день их создания: 21 августа 1836 года, Каменный остров.

Даче чиновника Почтового департамента суждено было войти в семейную хронику поэта: Наталия Пушкина появилась на свет всего за восемь месяцев до трагической гибели отца. Последнее дитя поэта, она, быть может, была и последней его земной радостью.

…Петербург – Висбаден; дача на Каменном острове – усыпальница на старом немецком кладбище Альтенфридхоф.

Так просто прочерчен жизненный путь Наталии Пушкиной, от его начала до завершения. Но в эту точную графику вторглись таинственные знаки судьбы. В русском некрополе на вершине холма Нероберг, откуда как на ладони весь Висбаден, есть неприметное надгробие с выбитой на нём редкой петербургской фамилией: Доливо-Добровольский, и покоится под ним сын владельца дачи на Каменном острове. Он родился в Петербурге в декабре 1824-го и умер в Висбадене в 1900-м, на пороге ХХ века.

Вполне вероятно, Доливо-Добровольский-младший мог видеть Ташу Пушкину в младенчестве, а также встречаться с ней, уже графиней Меренберг, на висбаденском променаде либо в курзале. Имя владельца дачи, где создавались пушкинские шедевры и где появилась на свет дочь поэта, запечатлелось в летописи немецкого Висбадена, в её «русской главе».

…Каменный остров давным-давно перестал быть Петербургской Ривьерой, не осталось и следа от дачи, что всего лишь несколько месяцев числилась за Пушкиными и некогда смотрелась в воды Большой Невки.

У княгини Волконской, на Мойке

В сентябре 1836-го Пушкины переехали на новую квартиру. Последнюю.

«Нанял я, Пушкин, в собственном её светлости княгини Софьи Григорьевны Волконской доме… от одних ворот до других нижний этаж, из одиннадцати комнат состоящий со службами… сроком впредь на два года…»

Но прожить там поэту предстояло лишь несколько месяцев…

От первой квартиры на Галерной до последней на Мойке – путь с остановками. Путь длиною в пять лет.

…Семейство Пушкиных – Гончаровых разрослось до восьми человек! И ровно его половина – молодая поросль, дети. Столько прислуги Пушкины никогда прежде не держали: четырёх горничных, двух нянь, кормилицу, камердинера, трёх лакеев, повара, прачку, полотёра! И конечно же дядьку Никиту Козлова. За квартиру в доме княгини Софьи Волконской поэт принуждён был платить круглую сумму – 4300 рублей в год. Справедливости ради, нелишне заметить, что часть денег за квартиру, свою долю, выплачивали сёстры Екатерина и Александра Гончаровы.

Биограф Бартенев добросовестно перенёс суждения современника поэта на страницы своего «Русского архива»: «С виду он (Пушкин) мог казаться бодр и весел, но что происходило в душе. Прежде всего крайняя нужда в деньгах. П.А. Плетнёв сказывал мне, что в день смерти Пушкина у него было всего 75 р. денег, а между тем квартира у него была на одном из лучших мест в Петербурге, поблизости от Зимнего дворца. Это старинный дом князей Волконских».

Этому дому суждено было стать последним земным пристанищем поэта. Все события последних месяцев, дней и часов жизни Пушкина намертво впечатались в его старые стены: предсвадебные хлопоты – свояченица Катрин выходила замуж за красавца Дантеса, и Пушкина раздражало превращение его квартиры в «модную бельевую лавку»; тревожные раздумья перед дуэлью и последние слова поэта. Шёпот умирающего Пушкина: «Бедная жена, бедная жена!» И раздирающий душу крик его Наташи: «Нет, нет! Это не может быть правдой!»

Тому назад одно мгновенье

В сем сердце билось вдохновенье,

Вражда, надежда и любовь,

Играла жизнь, кипела кровь, —

Теперь, как в доме опустелом,

Все в нём и тихо и темно;

Замолкло навсегда оно.

Закрыты ставни, окна мелом

Забелены. Хозяйки нет.

А где, бог весть. Пропал и след.

«Г-жа Пушкина возвратилась в кабинет в самую минуту его смерти… Увидя умирающего мужа, она бросилась к нему и упала перед ним на колени; густые тёмно-русые букли в беспорядке рассыпались у ней по плечам. С глубоким отчаянием она протянула руки к Пушкину, толкала его и, рыдая, вскрикивала:

– Пушкин, Пушкин, ты жив?!

Картина была разрывающая душу…» – вспоминал Константин Данзас.

Ему вторил другой очевидец, Александр Тургенев: «Она рыдает, рвётся, но и плачет… Жена всё не верит, что он умер; всё не верит».

Но ровно в 14:45 29 января 1837 года Наталия Пушкина стала вдовой. Именно с этого времени, с замерших на часах стрелок, начался отсчёт её вдовства.

Страдания бедной вдовы не поддаются описанию: у неё расшатались все зубы, долгое время не прекращались конвульсии такой силы, что ноги касались головы. А сама она была так близка к безумию…

И в том страшном горе нашла в себе силы: настояла, чтобы мужа похоронили во фраке, а не в придворном мундире – «шутовском наряде», который так раздражал его при жизни.

Поначалу горе и отчаяние вдовы поэта, «жаждущей говорить о нём, обвинять себя и плакать», вызывало глубокое сочувствие у всех, кто бывал в её осиротевшем доме. И свидетельством тому – письма Софьи Карамзиной:

«В субботу вечером я видела несчастную Натали; не могу передать тебе, какое раздирающее душу впечатление она на меня произвела: настоящий призрак, и при этом взгляд её блуждал, а выражение лица было столь невыразимо жалкое, что на неё невозможно было смотреть без сердечной боли.

Она тотчас же меня спросила: “Вы видели лицо моего мужа сразу после смерти? У него было такое безмятежное выражение, лоб его был так спокоен, а улыбка такая добрая! – не правда ли, это было выражение счастья, удовлетворённости? Он увидел, что там хорошо”. Потом она стала судорожно рыдать, вся содрогаясь при этом. Бедное, жалкое творенье! И как она хороша даже в таком состоянии!..

Вчера мы ещё раз видели Натали, она уже была спокойнее и много говорила о муже. Через неделю она уезжает в калужское имение своего брата, где намерена провести два года. “Мой муж, – сказала она, – велел мне носить траур по нём два года (какая тонкость чувств! он и тут заботился о том, чтобы охранить её от осуждений света), и я думаю, что лучше всего исполню его волю, если проведу эти два года совсем одна, в деревне. Моя сестра едет вместе со мной, и для меня это большое утешение»;

«К несчастью, она плохо спит и по ночам пронзительными криками зовёт Пушкина».

В этом доме Наталия Николаевна прощалась с сестрой, госпожой Дантес, принявшей фамилию убийцы её мужа. Это была уже не та Катя, с которой связано столь много отрадных сердцу воспоминаний, не та Катя, которая умоляла некогда младшую сестру «вытащить из пропасти»: в тиши родовой усадьбы она старела, незаметно превращаясь в старую деву, и молодость её была так грустна и печальна. Как мечталось ей тогда о светском Петербурге, как просила она Ташу помочь ей!

Натали настояла, уговорила мужа: её жалость обернулась великой бедой… И как невыносимо больно было слышать ей слова Катрин, что та готова забыть прошлое и всё простить Пушкину!

Тогда сёстрам не дано было знать, что в жизни им более не доведётся встретиться и что простились они навечно.

В феврале 1837-го Наталия Николаевна с детьми и сестрой Александрой навсегда покинула стены дома на набережной Мойки и больше сюда никогда не возвращалась. А младшей дочери поэта Наталии Пушкиной пришлось не раз переступать порог дома, отмеченного скорбной памятью: «Квартира, где умер отец, была матерью покинута, но в ней впоследствии жили мои знакомые… и я в ней часто бывала».

Поэта память пронеслась

Как дым по небу голубому…

«Дом, где умер Пушкин, – писала в мае 1880-го газета “Голос”, – известен, конечно, не всем. А между тем этот дом был свидетелем не только последних дней Пушкина, но и того глубокого сочувствия поэту, которое в эти дни проявило петербургское население. Этот дом – памятник, надо, чтобы он и в самом деле был памятником».

Менялись владельцы пушкинской квартиры, менялся её облик. А в 1910-х годах инженер Гвоздецкий и вовсе превратил аристократический особняк в заурядный доходный дом, изменив облик и планировку квартиры поэта.

Историческая реконструкция началась лишь осенью 1924-го (владельцем мемориальной квартиры стало общество «Старый Петербург»), и к февралю следующего года, к годовщине гибели Пушкина, был восстановлен кабинет поэта. И много-много позже благодаря плану пушкинской квартиры, начертанному Жуковским, и воспоминаниям современников столовая и буфетная, комнаты сестёр Гончаровых и детская, спальня, помещения для прислуги, парадная лестница обрели свой первозданный вид.

Старые стены как магнитом притянули вещи, что составляли прежде обстановку пушкинской квартиры. Кресла, зеркала, диваны, туалетные и ломберные столики, сменив за столетия многих хозяев, вновь вернулись на прежние места.

После кончины младшего сына поэта Григория Пушкина его вдова Варвара Алексеевна, владелица усадьбы Маркучай, передала фамильные раритеты в Петербург, присовокупив к бесценным дарам письмо на имя директора Императорского Александровского лицея господина Соломона: «Ваше Превосходительство Александр Петрович! После смерти моего мужа Григория Александровича Пушкина остались кресло и столик, принадлежавшие А.С. Пушкину. Посылаю Вам эти вещи с покорнейшей просьбой поместить их в Пушкинский музей, рядом с бильярдными шарами и саблей, переданными моим мужем в 1899 году».

И даже отрезок старых штор, совершив долгий путь: Петербург – Михайловское – Маркучай – Париж, – оказался там же, откуда и был некогда увезён.

Этой квартире в доме на набережной Мойки, «от одних ворот до других», суждено было остаться за Пушкиным не на годы – на вечные времена.

Деньги и карты

«Денег, ради Бога, денег!»

Не продаётся вдохновенье…

Александр Пушкин

Пушкин в шутку говаривал, что «единственная деревенька» его – на Парнасе, а оброк он берёт не с крестьян, а с 36 букв русского алфавита.

До него столь известные литераторы, как Державин, Сумароков, Дмитриев, Измайлов, Тредиаковский, жили отнюдь не сочинительством. Хотя гонорары получали: то звонким серебром, а то и золотыми с бриллиантами табакерками. Занятие литературным трудом дворянина-аристократа почиталось чем-то сродни барской прихоти, причуды или забавы. Но только не способом обеспечить себе достойную жизнь.

Пятнадцатилетним отроком Пушкин словно прозревал будущность:

Не так, любезный друг, писатели богаты;

Судьбой им не даны ни мраморны палаты,

Не чистым золотом набиты сундуки…

Доходы первого профессионального литератора Пушкина были более чем непостоянны. И мотив неизменного безденежья, отнюдь не поэтический, пронизывал всё наследие поэта. Вечный пушкинский возглас: «Денег, ради Бога, денег!»

Те же невесёлые мысли, что и несчастного Евгения, героя «Медного всадника», не раз одолевали поэта:

О чём же думал он? О том,

Что был он беден, что трудом

Он должен был себе доставить

И независимость и честь;

Что мог бы Бог ему прибавить

Ума и денег.

Деньги мимолётны, а в бумажнике поэта и вовсе не залёживались. Да и барон Корф уверял, что Пушкин, живя в Петербурге, был «вечно без копейки, вечно в долгах, иногда почти без порядочного фрака».

«Обнимаю тебя. Уведомь меня об наших. <…> Мне деньги нужны, нужны!» – заклинал поэт младшего брата.

«…Дайте знать минутным друзьям моей минутной младости, – взывал молодой поэт из Кишинёва, – чтоб они прислали мне денег, чем они чрезвычайно обяжут искателя новых впечатлений».

«Бахчисарайский фонтан» «выплеснул» его творцу солидный гонорар, и Пушкин, воодушевлённый успехом, спешит поделиться планами по сему поводу с приятелем Вяземским: «Уплачу старые долги и засяду за новую поэму. Благо я не принадлежу к нашим писателям 18-го века: я пишу для себя, а печатаю для денег, а ничуть для улыбки прекрасного пола».

Тот же мотив и в письме Александру Бестужеву: «Радуюсь, что мой Фонтан шумит. Впрочем, я писал его единственно для себя, а печатаю потому, что деньги были нужны».

Что слава? – Яркая заплата

На ветхом рубище певца.

«Были бы деньги, а где мне их взять? – вопрошал двадцатичетырёхлетний Пушкин – Что до славы, то ею в России мудрено довольствоваться. <…> Я пел, как булочник печёт, портной шьёт… лекарь морит – за деньги, за деньги, за деньги – таков я в наготе моего цинизма».

Какие же гонорары получал Александр Сергеевич за свои бессмертные творения? Известно, что издания «Евгения Онегина» отдельными главами принесли Пушкину за восемь лет 37 тысяч рублей дохода. «Христом и Богом прошу скорее вытащить Онегина из-под цензуры —…деньги нужны, – из Михайловского взывает к брату поэт – Долго не торгуйся за стихи – режь, рви, кромсай хоть все 54 строфы его. Денег, ради Бога, денег!»

Примерный же доход поэта с 1831 по 1836 год равнялся тридцати – сорока тысячам рублей.

Но ранее, когда гонорары едва позволяли жить своим трудом, он не жалел тратить их на добрые дела. До глубины души был потрясён Пушкин бедствием, что принесла петербуржцам разбушевавшаяся Нева в ноябре 1824-го. «Пушкин поручал брату Льву Сергеевичу помогать пострадавшим от наводнения из денег, выручаемых за “Онегина”», – отмечал Бартенев.

Справедливость тех слов подтверждает письмо самого поэта. «Этот потоп с ума мне нейдёт, он вовсе не так забавен, как кажется, – пишет он брату – Если тебе вздумается помочь какому-нибудь несчастному, помогай из Онегинских денег. Но прошу, без всякого шума, ни словесного, ни письменного». Пушкин наставляет Лёвушку, словно следуя собственному поэтическому девизу: «В молчании добро должно твориться…»

А прежде, в том же письме, упоминая о розданном правительством народу одном миллионе, саркастически вопрошает: «Велико дело миллион, но соль, но хлеб, но овёс, но вино?»

Как прежде все дела текут;

В окошки миллионы скачут,

Казну все крадут у царя,

Иным житьё, другие плачут…

По свидетельству, записанному Бартеневым, «Пушкин был великодушен, щедр на деньги». И нищему подавал не меньше двадцати пяти рублей – притом, как ни странно, «будто старался быть скупее и любил показывать, будто он скуп».

Другой биограф, Павел Анненков, полагал: «В Пушкине замечательно было соединение необычайной заботливости к своим выгодам с такой же точно непредусмотрительностью и растратой своего добра. В этом заключается и весь характер его».

О бедность! затвердил я наконец

Урок твой горький! Чем я заслужил

Твоё гоненье, властелин враждебный,

Довольства враг, суровый сна мутитель?..

Денег, незримо ускользавших меж пальцев, вечно не хватало. Из Михайловского брату Льву поэт шлёт отчаянное письмо: «Словом, мне нужны деньги, или удавиться». А до того строго вопрошает нерадивого братца: «Ты взял ли от Плетнёва для выкупа моей рукописи 2000 р., заплатил 500, доплатил ли остальные 500? и осталось ли что-нибудь от остальной тысячи?»

То и дело с пушкинских уст срываются сетования: «Что мой “Руслан”? Не продаётся?..»; «Деньги, деньги: вот главное…»; «…Посылаю тебе мою наличность, остальные 2500 получишь вслед. Цыганы мои не продаются вовсе…»

Иные причины для беспокойства – книжное пиратство, от коего поэт понёс немалые убытки. Не было тогда в России, как писал Пушкин, «закона противу перепечатывания книг» и способов «оградить литературную собственность от покушений хищника». Приходилось лишь сожалеть, что «вопрос о литературной собственности очень упрощён в России…»

Александр Христофорович Бенкендорф – единственный, к кому поэт счёл нужным в июле 1827-го обратиться за помощью: «В 1824 году г. статский советник Ольдекоп без моего согласия и ведома перепечатал стихотворение моё Кавказский Пленник и тем лишил меня невозвратно выгод второго издания, за которое уже предлагали мне в то время книгопродавцы 3000 рублей. <…> Не имея другого способа к обеспечению своего состояния, кроме выгод от посильных трудов моих, и ныне лично ободрённый Вашим Превосходительством, осмеливаюсь наконец прибегнуть к высшему покровительству, дабы и впредь оградить себя от подобных покушений на свою собственность».

В ноябре того же года раздосадованный Пушкин сетует приятелю Соболевскому: «Здесь в Петербурге дают мне (à la lettre) (фр. «буквально» – Л.Ч.) 10 рублей за стих, – а у Вас в Москве – хотят меня заставить даром и исключительно работать журналу (речь идёт о “Московском вестнике” – Л.Ч.)». И продолжает: «Да ещё говорят: Он богат, чёрт ли ему в деньгах. Положим так, но я богат через мою торговлю стишистую, а не прадедовскими вотчинами, находящимися в руках Сергея Львовича».

Вот те нескончаемые заботы, литературные и денежные, что одолевали Пушкина в 1827 году – времени явления на свет двух его классических портретов: московского кисти Тропинина и петербургского – Кипренского. Ни на одном из них нет и тени беспокойства на челе, что омрачила бы романтически-возвышенный образ русского гения.

«Сговорился было со Смирдиным»

Скоро многое изменится в жизни поэта, и всё благодаря знакомству с издателем и книгопродавцем Александром Филипповичем Смирдиным. Встреча та состоялось в Петербурге в мае 1827-го, и Пушкин дал согласие Смирдину на второе издание «Бахчисарайского фонтана», «Кавказского пленника», «Руслана и Людмилы». (За право переиздания Смирдин заплатил Пушкину десять тысяч рублей.)

Тремя годами ранее, при содействии князя Вяземского, Смирдин вкупе с другим книгопродавцем приобрёл весь тираж (тысячу двести экземпляров) «Бахчисарайского фонтана». Газета «Русский инвалид» отозвалась на то особенное событие в книжном мире: «…Книгопродавцы купили новую поэму “Бахчисарайский фонтан” сочинение А.С.Пушкина, за 3000 рублей. Итак, за каждый стих заплачено по пяти рублей. Доказательство, что не в одной Англии и не одни англичане щедрою рукою платят за изящные произведения поэзии».

Авторское самолюбие польщено: «Начинаю почитать наших книгопродавцев и думать, что ремесло наше, право, не хуже другого».

Несмотря на, казалось бы, столь нежданную удачу, Пушкин тревожится и свои сомнения изливает брату Лёвушке: «Но мне скажут: а какое тебе дело? ведь ты взял свои 3000 р – а там хоть трава не расти. Всё так, но жаль, если книгопродавцы, в первый раз поступившие по-европейски, обдёрнутся и останутся внакладе…»

Облачённый в стихотворную форму воображаемый «Разговор книгопродавца с поэтом»:

Книгопродавец

<…>

Что ж изберёте вы?

Поэт

Свободу.

Книгопродавец

Прекрасно. Вот же вам совет.

Внемлите истине полезной:

Наш век – торгаш; в сей век железный

Без денег и свободы нет.

<…>

Позвольте просто вам сказать:

Не продаётся вдохновенье,

Но можно рукопись продать…

В 1830-м Александр Филиппович приобрёл на четыре года право на продажу ещё не распроданных экземпляров пушкинских сочинений, обязуясь выплачивать поэту по шестьсот рублей ассигнациями каждый месяц. А уже в следующем, 1831-м, Пушкин доверил Смирдину издание «Бориса Годунова», получив от него десятитысячный гонорар; в том же году около четырёх тысяч принесли «Повести Белкина».

Поэт

<…>

Вот вам моя рукопись.

Условимся.

Передавая «сказки моего друга Ив. П. Белкина», Пушкин просил Плетнёва, издателя «Повестей…», дабы тот «Смирдину шепнул моё имя, с тем, чтоб он перешепнул покупателям». Да, пушкинское имя значило много!

В истории отечественного просвещения Александру Филипповичу определена высокая и завидная роль. По словам Белинского, книгоиздатель «произвёл решительный переворот в русской книжной торговле и вследствие этого в русской литературе».

Бывший мальчиком в книжной лавке Ильина, возмужав, он сумел завести собственное дело. Честный и добрый Смирдин приложил немало сил, дабы удешевить издаваемые им книги, причём книги лучших отечественных литераторов: Жуковского, Карамзина, Крылова, Пушкина. Писатели, в свою очередь, ценя в нём человека начитанного и образованного, часами порой вели с ним беседы, а он всегда старался, чем мог, услужить своим маститым авторам либо финансово поддержать не признанный ещё литературный талант.

Расширив торговлю, Смирдин переехал из Гостиного Двора в дом Гавриловой у Синего моста, а затем обустроил свою книжную лавку в центре Петербурга, на Невском проспекте. В предисловии к альманаху «Новоселье» Смирдин не без гордости замечал: «Простой случай – перемещение книжного магазина моего на Невский проспект… доставил мне счастие видеть у себя на Новоселье почти всех известных Литераторов».

Титульный лист альманаха стараниями художника Александра Брюллова и гравёра Степана Галактионова украсила виньетка, изображавшая праздничный обед, на коем среди множества литераторов представлен и Пушкин.

Бывший на обеде Пётр Вяземский дал нелестную оценку той виньетке – нет, не мастерству художников, но тем, кто волею издателя был приглашён на торжество: «…Где рядом с Жуковским – Хвостов; где я профилем, а Булгарин во всю харю; где мёд с дёгтем, но и дёготь с мёдом…»

Очень уж хотелось Александру Филипповичу всех обласкать и всех примирить в беспокойном цехе сочинителей. Задача несбыточная…

Князю Вяземскому принадлежат и иные, хвалебные строки в адрес Смирдина – ведь на гонорары издатель не скупился. Довольный новым поворотом дел, он, повествуя о тысячах, что получили Перовский и Батюшков, не без иронии замечал: «Стало, Русь начинает книжки читать, и грамота и у нас на что-нибудь да годится. Можно головою прокормить брюхо…»

Важнейшая заслуга Смирдина: именно он выпустил в свет первое полное издание «Евгения Онегина»! В конце романа прилагались и «Отрывки из путешествия Онегина». На книжной обложке, простой, без наборной рамки и затейливых украшений, читалось: «Евгенiй Онегинъ, романъ в стихахъ. Сочиненiе Александра Пушкина. Санктпетербургъ. Въ типографiи Александра Смирдина. 1833». На последней странице шёл текст о продаже романа в книжном магазине А. Смирдина по цене 12 рублей; на оборотной стороне титульного листа «красовалось» цензурное разрешение: «Съ дозволения Правительства». Поэт, кстати, получил от издателя весомый двенадцатитысячный гонорар.

Ах, какое ликование охватило читающую публику! «Московский телеграф» отозвался на своих страницах хвалебной статьей: «До сих пор “Онегин” продавался ценою малослыханною в летописях книжной торговли: за восемь тетрадок надо было платить 40 рублей! Много ли тут было лишнего сбора, можно судить по тому, что “Онегин с дополнениями и примечаниями продаётся по 12 рублей. Хвала поэту, который сжалился над тощими карманами читающих людей! Веселие Руси, в которой богатые покупают книги так мало, а небогатым покупать “Онегина” было так неудобно!..»

Вопрос о стоимости собственных книг Пушкину был вовсе не безразличен. Поэта винили в том, что цена на его творения непомерно высока для простых обывателей. Как неприятно было слышать Пушкину упрёки от журналистской братии! «Между прочими литературными обвинениями, – отвечал он своим критикам, – укоряли меня слишком дорогою ценою Евгения Онегина и видели в ней ужасное корыстолюбие. Это хорошо говорить тому, кто отроду сочинений своих не продавал…» И заключал: «Цена устанавливается не писателем, а книгопродавцами».

К слову, «Северная пчела» в одной из рецензий цену за каждую из глав «Онегина» – «синенькой ассигнацией, синичкой», то есть пятью рублями – называла непомерной, обвиняя в корысти автора.

«Басни (как и романы), – размышлял поэт, – читает и литератор, и купец, и светский человек, и дама, и горничная, и дети. Но стихотворение лирическое читают токмо любители поэзии. А много ли их?»

Да и остроумец князь Вяземский однажды заметил: «Поэзия очень хороша, но хороши и деньги».

В той долгой полемике точку поставил один из старых книготорговцев, произнёсший: «Порадуемся не дороговизне стихов Пушкина, но тому, что он пишет хорошо: экономические расчёты следствие этого».

Не стоит забывать, что многие сочинения, в их числе и «Евгений Онегин», переписывали для себя любители поэзии – те, кто не мог достать книгу или не имел на покупку денег. И в таком рукописном виде, минуя книжные лавки, пушкинские стихи обретали новых поклонников.

Не худо бы вспомнить о пушкинской просьбе к Смирдину в связи с продажей «Повестей… Белкина»: «С почтеннейшей публики брать по 7-ми рублей вместо 10-ти – ибо нынче времена тяжёлые, рекрутский набор и карантины».

Характерен литературный анекдот, опубликованный в «Крымском вестнике» за 1900 год:

«Пушкин, бродя по Новочеркасску, зашёл в книжную лавочку Жиркова.

– А есть у вас сочинения Пушкина? – спросил поэт.

– Есть.

– Сколько стоит книжка?

Торговец заломил неимоверно высокую цену, в 4–5 раз превышающую номинальную.

– Почему так дорого? – улыбаясь, спросил Пушкин.

– А уж очень уж приятная книжка. Случалось ли вам пить чай без сахара? – вдруг спросил торговец.

– Да, ведь это очень неприятно.

– Ну так вот пойдите домой, возьмите эту книжку и велите налить себе чаю без сахара. Пейте чай и читайте эту книжку – будет так же сладко, как с сахаром».

Достоверен тот случай либо нет – неизвестно. Но история та как нельзя лучше объясняет нюансы отношений автора с книгопродавцами.

Самому поэту частенько приходилось выступать в роли покупателя, захаживая в книжные лавки Беллиозара, Сленина, Смирдина. Пушкин беспрестанно пополнял свою библиотеку книжными новинками: трудами известных историков, философов, писателей. Цена многих книг была чрезвычайно высокой; так, за фолиант «История древняя и нынешняя России» на французском языке Пушкину пришлось выложить книгопродавцу Беллиозару полторы сотни рублей! Характерно по сему поводу замечание Петра Плетнёва: «…Издерживая последние деньги на книги, он сравнивал себя со стекольщиком, которого ремесло заставляет покупать алмазы, хотя на их покупку и богач не всякий решится».

Александр Филиппович Смирдин публиковал или же приобретал тиражи ранних пушкинских творений. И надо отдать должное книгоиздателю: поэт получал от него высокие литературные гонорары. Павел Васильевич Анненков уточнял, что Смирдин платил Пушкину 11 рублей за стихотворение, предлагал 2 тысячи рублей в год, «лишь бы писал, что хотел».

Так, в «Библиотеке для чтения», что основал Александр Филиппович, Пушкин получал за стих по червонцу, а за «Гусара» Смирдин заплатил поэту тысячу рублей серебром. Вот тот самый «оброк» с тридцати шести букв русского алфавита, упоминаемый Пушкиным, и вовсе не шуточный!

Щедрость издателя была настолько общеизвестной, что Гоголь не преминул включить в свою комедию такой диалог меж городничихою и Хлестаковым:

Анна Андреевна. Так вы и пишете? Как это должно быть приятно сочинителю! Вы, верно, и в журналы помещаете?

Хлестаков. Да, и в журналы помещаю. Моих, впрочем, много есть сочинений: «Женитьба Фигаро», «Роберт-Дьявол», «Норма». <…> Всё это, что было под именем барона Брамбеуса, «Фрегат Надежды» и «Московский телеграф»… всё это я написал.

Анна Андреевна. Скажите, так это вы были Брамбеус?

Хлестаков. Как же, я им всем поправляю статьи. Мне Смирдин даёт за это сорок тысяч.

Пушкин, слушая, как Гоголь впервые читал своего «Ревизора», буквально покатывался со смеху…

Ну а бароном Брамбеусом, кем представлялся гоголевский герой, в реальной жизни был Осип Иванович Сенковский, профессор Петербургского университета, учёный – арабист и тюрколог, писатель и журналист, – этим псевдонимом он подписывал свои творения.

Коль ты к Смирдину войдёшь,

Ничего там не найдёшь,

Ничего ты там не купишь,

Лишь Сенковского толкнёшь

Иль в Булгарина наступишь.

Пушкин числился завсегдатаем книжной лавки Смирдина, что с 1832 года обосновалась на Невском, являя собой одновременно и литературный салон для писателей, поэтов, журналистов, читателей. Здесь интересовались книжными новинками, спорили об их достоинствах, договаривались о будущих изданиях. Причём Смирдин поддерживал дружбу с представителями разных литературных школ и направлений, зачастую враждебных друг к другу. Он, издавший произведения более семидесяти русских писателей, придерживался мнения, что «каждый, кто пишет, отмечен перстом Божьим… и книготорговцы не должны разбираться в степени таланта и благородства, наше дело – печатать и продавать».

Может, оттого-то его «всеядность», досадив однажды Пушкину, и стала первопричиной той острой эпиграммы.

Справедливости ради, замечу – предприимчивость книготорговца была высоко оценена современниками. И панегирикам, казалось, не было конца. «А.Ф. Смирдин… основал новый книжный магазин, какого ещё не было в России… – замечал Николай Греч в “Северной пчеле”, – г. Смирдин утвердил торжество русского ума и, как говорится, посадил его в первый угол: на Невском проспекте, в прекрасном новом здании, принадлежащем лютеранской церкви Св. Петра, в нижнем жилье, находится ныне книжная торговля г. Смирдина… Русские книги в богатых переплётах стоят горделиво за стеклом в шкафах красного дерева, и вежливые приказчики, руководствуя покупающих своими библиографическими сведениями, удовлетворяют потребности каждого с необыкновенной скоростью. Сердце утешается при мысли, что наконец и русская наша литература вошла в честь и из подвалов переселилась в чертоги!..»

Имя издателя-петербуржца часто упоминается в дневниковых записях Пушкина, в его переписке. «…Здесь имел я неприятности денежные; я сговорился было со Смирдиным и принуждён был уничтожить договор, потому что “Медного всадника” цензура не пропустила. Это мне убыток. Если не пропустят “Историю Пугачёва”, то мне придётся ехать в деревню. Всё это очень неприятно…» – писал поэт в декабре 1833 года.

Сколько ещё было встреч и бесед с издателем, разочарований и радостных ожиданий! Ну не мистика ли то?! Ведь самым последним из тех, кто посетил Пушкина накануне дуэли (известен даже час – полдень 27 января), стал главный приказчик Смирдина и библиофил Фёдор Флорович Цветаев, весьма образованный и знающий человек – не зря его в шутку называли «живым, самым верным каталогом всего напечатанного на русском языке». Своего доверенного человека отправил в дом на Мойке не кто иной, как Александр Филиппович, дабы тот переговорил с поэтом о будущем издании его сочинений. Не случилось…

Сам же Смирдин, меценат от литературы, к концу жизни разорился и умер в нищете.

Вдове поэта приходилось уже самой вести переговоры с книгоиздателями – ведь опыт благодаря частым просьбам мужа у неё был! «…Затем заехала я к Исакову, которому хотела предложить купить издание Пушкина, так как не имею никакого ответа от других книгопродавцев, – пишет Наталия Николаевна в июне 1849-го – Но не застала хозяина в лавке; мне обещали прислать его в воскресенье». Правда, переговоры тогда были безуспешными, а второе издание сочинений поэта выпустил позже Павел Васильевич Анненков.

За посмертное издание пушкинских сочинений Наталия Николаевна получила пятьдесят тысяч рублей, положив их в банк как неприкосновенный капитал для своих осиротевших детей.

Разговор жены с книгопродавцем

В чём только не упрекали красавицу-жену поэта и современники, знавшие её, и те, кто судил о ней лишь по светским сплетням, именуя то «кружевной душой», то «бессловесной куклой»! Но она, подобно всем Гончаровым, могла проявлять характер и твёрдость в финансовых делах, что признавал и сам Пушкин.

«Еду хлопотать по делам Современника, – делится с супругой поэт – Боюсь, чтоб книгопродавцы не воспользовались моим мягкосердием и не выпросили себе уступки вопреки строгих твоих предписаний. Но постараюсь оказать благородную твёрдость».

Весьма показателен эпизод, связанный с Наталией Николаевной, точнее, с участием её в финансовых делах мужа, что поведала Авдотья Яковлевна Панаева:

«Кстати упомяну, что я слышала ещё в 40-м году от книгопродавца Смирдина о Пушкине. Панаеву понадобилась какая-то старая книга, и мы зашли в магазин Смирдина. Хозяин пил чай в комнате за магазином, пригласил нас туда и, пока приказчики отыскивали книгу, угощал чаем; разговор зашёл о жене Пушкина, которую мы только что встретили при входе в магазин.

– Характерная-с, должно быть, дама-с, – сказал Смирдин – Мне раз случилось говорить с ней… Я пришёл к Александру Сергеевичу за рукописью и принёс деньги-с; он поставил мне условием, чтобы я всегда платил золотом, потому что их супруга, кроме золота, не желала брать денег в руки. Вот-с Александр Сергеевич мне и говорит, когда я вошёл-с в кабинет: “Рукопись у меня взяла жена, идите к ней, она хочет сама вас видеть”, и повёл меня; постучались в дверь: она ответила “входите”. Александр Сергеевич отворил двери, а сам ушёл; я же не смею переступить порога, потому что вижу-с даму, стоящую у трюмо, опёршись одной коленой на табуретку, а горничная шнурует ей атласный корсет.

“Входите, я тороплюсь одеваться, – сказала она – Я вас для того призвала к себе, чтобы вам объявить, что вы не получите от меня рукописи, пока не принесёте мне сто золотых вместо пятидесяти… Муж мой дёшево продал вам свои стихи. В шесть часов принесёте деньги, тогда и получите рукопись… Прощайте…”

Всё это она-с проговорила скоро, не поворачивая головы ко мне, а смотрелась в зеркало и поправляла свои локоны, такие длинные на обеих щеках. Я поклонился, пошёл в кабинет к Александру Сергеевичу и застал его сидящим у письменного стола с карандашом в одной руке, которым он проводил черты по листу бумаги, а другой рукой подпирал голову-с, и они сказали-с мне:

– Что? с женщиной труднее поладить, чем с самим автором? Нечего делать, надо вам ублажить мою жену; понадобилось ей заказать новое бальное платье, где хочешь, подай денег… Я с вами потом сочтусь.

– Что же, принесли деньги в шесть часов? – спросил Панаев.

– Как же было не принести такой даме! – отвечал Смирдин».

Сколь колоритная и гротескная сценка! Право, не всё так гладко было в отношениях самого поэта с книгопродавцем в реальной жизни. Иначе не вылились бы из-под его пера эти саркастические строки:

Смирдин меня в беду поверг;

У торгаша сего семь пятниц на неделе,

Его четверг на самом деле

Есть после дождичка четверг.

Так что Наталия Николаевна знала, как разговаривать со Смирдиным! Ведь Пушкин-то ведал, как нелегко порой вести переговоры с книгопродавцем. «Очень, очень благодарю тебя за письмо твоё, воображаю твои хлопоты и прошу прощения у тебя за себя и книгопродавцев», – писал он жене.

Но важно и другое: будучи уже вдовой, она (о встрече с ней при входе мельком упоминает мемуаристка!) посещала книжную лавку Смирдина. Ведь чтение с ранних лет было духовной потребностью всех братьев и сестёр Гончаровых, да и книг в родовой калужской усадьбе, где стараниями деда Афанасия Николаевича собрана была богатейшая библиотека, было более чем предостаточно. Некоторые из них, исторически ценные, позднее, приехав в Полотняный Завод уже женатым человеком, отобрал для себя Александр Сергеевич.

Тогда же, гостя у Гончаровых, Пушкин дал прислуживавшему ему мальчику-казачку за усердие серебряный рубль. Пушкинский рубль как память о милости поэта передавался из поколения в поколение детьми и внуками того казачка, обратившись ныне экспонатом Калужского музея-заповедника.

«Заложил я моих 200 душ»

Самые большие денежные хлопоты предстояли Пушкину-жениху в преддверии свадьбы. «Наша свадьба точно бежит от меня», – горестно признавался он невесте.

Не прояви Пушкин обычной житейской сметливости, не добудь он денег для будущей свадьбы, – не случились бы для него и счастливые дни супружества. Обеднела бы не только его личная жизнь, но и отечественная поэзия!

Поначалу перспективы виделись радужными. Вот и Надежда Осиповна сообщает дочери о поездке сына-жениха в Полотняный Завод: «Он очарован своей Наташей, говорит о ней как о божестве, он собирается в октябре приехать с ней в Петербург… Он мне рассказывал о великолепном имении старого Гончарова, он даёт за Наташей 300 крестьян в Нижнем… Малиновские говорят много хорошего о всей семье Гончаровых, а Наташу считают ангелом».

Тогда, весной 1830-го, от решения Афанасия Николаевича зависело: быть ли свадьбе, выделит ли он внучке приданое?!

Гончаров-старший расщедрился и выделил своей любимице часть одного из своих поволжских сёл в Нижегородской губернии. Сделал даже «рядную запись», но дорогой подарок остался лишь… на бумаге.

«Дедушка свинья, – гневался Александр Сергеевич, – он выдаёт свою третью наложницу замуж с 10 000 приданого, а не может заплатить мне моих 12 000 – и ничего своей внучке не даёт».

И как необычно соотносится с этим резким, но справедливым отзывом поэта письмо самого Афанасия Николаевича, отправленное Пушкину уже после замужества внучки: «Милостивый государь Александр Сергеевич!.. Как я сказал, что нижегородское имение отдаю трём моим внукам, Катерине, Александре и Наталье, так и ныне подтверждаю то же… Аще обстоятельства мои поправятся и дела примут лучший оборот, не откажусь сделать всем им трём прибавку и пособие. Прося вас продолжения добрых ваших о мне мыслей и родственной любви, с почтением моим пребыть честь имею ваш, милостивый государь, покорный слуга Афанасий Гончаров».

Увы, благие намерения дедушки так никогда и не исполнились…

А ранее, своей «детородной» Болдинской осенью Пушкин-жених просит друга Плетнёва: «Скажи ему (Дельвигу), пожалуйста, чтоб он мне припас денег; деньгами нечего шутить, деньги вещь важная…»

Счастье, что батюшка Сергей Львович поспешил сыну на помощь, отписав ему нижегородское сельцо Кистенево. Пришлось то сельцо вместе с крепостными заложить в Московском Опекунском совете, что разместился в прекрасном доме, творении Жилярди, что на Солянке. А в журнале городской сохранной казны осталась запись: «10 класса чиновнику Александру Сергеевичу Пушкину под деревню выдано января 29 дня 40 000 рублей». (Ровно за шесть лет до трагедии… Но мог ли помыслить о неведомом роковом дне поэт, обуреваемый хлопотами и надеждами на скорое счастье?!) Две из тех полученных сорока тысяч тотчас уходят на погашение прежних долгов.

Спасибо Николаю Лазареву, экзекутору канцелярии Опекунского совета, что сообщил приятелю о встрече с Пушкиным: «Зала Опекунского совета доставила мне с ним знакомство, и он был приветлив и мил во всей силе слова». Настроение у поэта-жениха было прекрасным!

Всего за два дня до свадьбы Пушкин пишет в Петербург Плетнёву: «Через несколько дней я женюсь: и представляю тебе хозяйственный отчёт: заложил я моих 200 душ, взял 38 000 – и вот им распределение: 11 000 тёще, которая непременно хотела, чтоб дочь её была с приданым – пиши пропало. 10 000 Нащокину, для выручки его из плохих обстоятельств: деньги верные. Остаётся 17 000 на обзаведение и житие годичное. В июне буду у Вас и начну жить en bourgeois (фр. “по-мещански”. – Л.Ч.), a здесь с тётками справиться невозможно – требования глупые и смешные – а делать нечего. Теперь понимаешь ли, что значит приданое и отчего я сердился? Взять жену без состояния – я в состоянии, но входить в долги для её тряпок – я не в состоянии. Но я упрям и должен был настоять по крайней мере на свадьбе. Делать нечего: придётся печатать мои повести».

Как и полагал знаток человеческих душ Александр Сергеевич, деньги, что были даны взаймы будущей тёще на приданое дочери и на свадебные расходы, он так и не получил.

Являлись новые препоны. «В самый день свадьбы она (Наталия Ивановна), – рассказывала княгиня Екатерина Долгорукова, подруга невесты, – послала сказать ему, что надо ещё отложить, что у неё нет денег на карету или на что-то другое. Пушкин опять послал денег».

Но и после женитьбы безденежье не отступило, а продолжило терзать Пушкина с ещё большей силой. Вскоре после свадьбы он сетует Нащокину: «Женясь, я думал издерживать втрое против прежнего, вышло вдесятеро». Как подсчитал сам Пушкин, расходы на квартиру, кухню, лошадей, театр и платья равнялись за год тридцати тысячам рублей.

Вечное мучительное беспокойство, уже не за себя, а за благополучие жены и детей, дальним эхом пробивается сквозь напластования времён.

Письма московскому другу Нащокину: «Холера прижала нас, и в Царском Селе оказалась дороговизна. Я здесь без экипажа и без пирожного, а деньги всё-таки уходят. Вообрази, что со дня нашего отъезда я выпил одну только бутылку шампанского, и ту не вдруг»; «Наталья Николаевна брюхата – в мае родит. Всё это очень изменит мой образ жизни; и обо всём надобно подумать. Что-то Москва? как вы приняли государя и кто возьмётся оправдать старинное московское хлебосольство? Бояра перевелись. Денег нет; нам не до праздников. Москва – губернский город, получающий журналы мод»; «Дома нашёл я всё в порядке. Жена была на бале, я за нею поехал – и увёз к себе, как улан уездную барышню с именин городничихи. Денежные мои обстоятельства без меня запутались, но я их думаю распутать».

И письма жене. В долгих своих путешествиях тревога за неё, оставленную почти без средств, не покидает поэта: «Живо воображаю первое число. Тебя теребят за долги, Параша, повар, извозчик, аптекарь… у тебя не хватает денег, Смирдин перед тобой извиняется, ты беспокоишься – сердишься на меня – и поделом»; «И как тебе там быть? без денег… с твоими дурами няньками и неряхами девушками… У тебя, чай, голова кругом идёт»; «Меня очень беспокоят твои обстоятельства, денег у тебя слишком мало. Того и гляди сделаешь новые долги, не расплатясь со старыми»; «Две вещи меня беспокоят: то, что я оставил тебя без денег, а может быть, и брюхатою. Воображаю твои хлопоты и твою досаду… Не стращай меня, жёнка, не говори, что ты искокетничалась; я приеду к тебе, ничего не успев написать, – и без денег сядем на мель. Ты лучше оставь уж меня в покое, а я буду работать и спешить. <…> Коли царь позволит мне Записки, то у нас будет тысяч 30 чистых денег. Заплатим половину долгов и заживём припеваючи».

Пушкин умоляет свою Наташу, чуть ли не заклинает её немного потерпеть, и вот оно – вожделенное богатство!

«Ты баба умная и добрая. Ты понимаешь необходимость; дай сделаться мне богатым – а там, пожалуй, и кутить можем в свою голову»; «Дай, сделаю деньги не для себя, для тебя. Я деньги мало люблю – но уважаю в них единственный способ благопристойной независимости».

Пушкинское письмо-исповедь. Поэтические грёзы бегут от меркантильных забот. «А о чём я думаю? Вот о чём: чем нам жить будет? Отец не оставит мне имения; он его уже вполовину промотал; Ваше имение на волоске от погибели. <…> Писать книги для денег, видит Бог, не могу. У нас ни гроша верного дохода, а верного расхода 30 000. Всё держится на мне да на тётке. Но ни я, ни тётка не вечны».

Послание к жене сохранило невесёлые раздумья поэта в том сентябрьском дне 1835-го в отчем Михайловском, где муза всегда была столь благосклонна к нему… И как созвучны тревоги поэта душевному строю его героя: «Неприятно было Чарскому с высоты поэзии вдруг упасть под лавку конторщика; но он очень хорошо понимал житейскую необходимость и пустился с итальянцем в меркантильные расчёты. Итальянец при сем случае обнаружил такую дикую жадность, такую простодушную любовь к прибыли, что он опротивел Чарскому…»

«Коммерческие проекты» Пушкина

Удачи финансовые редки, а неудачи – сплошь и рядом. Неприятный случай приключился однажды с Пушкиным в Петербурге в Английском клубе, о чём он со всей откровенностью признавался супруге: «Не дождавшись сумерков, пошёл я в Английский клоб, где со мною случилось небывалое происшедствие. У меня в клобе украли 350 рублей, украли не в тинтере, не в вист, а украли, как крадут на площадях. Каков наш клоб? перещеголяли мы и московский!»

Тем же днём – 30 апреля 1834 года – помечено новое письмо с опровержением прежней новости: «Я писал тебе, что у меня в клобе украли деньги; не верь, это низкая клевета: деньги нашлись и мне принесены».

Так ли? Нашлись ли пропавшие деньги? Скорее всего, он посовестился, что расстроил свою Наташу, и поспешил её успокоить, – та самая ложь во спасение.

Весна 1834-го выдалась для Пушкина неспокойной: пришлось взять на себя управление нижегородским имением. «Обстоятельства мои затруднились ещё вот по какому случаю, – делится он с Нащокиным – На днях отец мой посылает за мною. Прихожу – нахожу его в слезах, мать в постеле – весь дом в ужасном беспокойстве. Что такое? – Имение описывают – Надо скорее заплатить долг – Уж долг заплачен. Вот и письмо управителя – О чём же горе? – Жить нечем до октября – Поезжайте в деревню – Не с чем – Что делать? Надобно взять имение в руки, а отцу назначить содержание. Новые долги, новые хлопоты. А надобно: я желал бы успокоить старость отца и устроить дела брата Льва…»

Вот и сетования Надежды Осиповны, донесшиеся до Варшавы: «Наши дела по Болдину до сих пор идут так скверно, что у Сергея голова кругом ходит, а я как на иголках. Главное – получить деньги…» – пишет она дочери.

Пушкин не жалуется на трудности, лишь, подобно врачу, констатирует симптомы: поистине, вдохновение и хозяйственные расчёты – «две вещи несовместные». Частые письма жене летят тем летом из Петербурга в Полотняный Завод:

«Денег тебе не посылаю. Принуждён был снарядить в дорогу своих стариков. Теребят меня без милосердия. Вероятно, послушаюсь тебя и скоро откажусь от управления имением. Пускай они его коверкают, как знают; на их век станет, а мы Сашке и Машке постараемся оставить кусок хлеба. Не так ли?»;

«Уж как меня теребили; вспомнил я тебя, мой ангел. А делать нечего. Если не взяться за имение, то оно пропадёт же даром, Ольга Сергеевна и Лев Сергеевич останутся на подножном корму, а придётся взять их мне же на руки, тогда-то и напла́чусь и наплачу́сь, а им и горя мало. Меня же будут цыганить. Ох, семья, семья!»;

«Грустно мне, жёнка. <…> Здесь меня теребят и бесят без милости. И мои долги, и чужие мне покоя не дают. Имение расстроено, и надобно его поправить, уменьшая расходы, а они обрадовались и на меня насели. То – то, то – другое».

С горечью признаётся приятельнице Прасковье Александровне, что, взяв на себя имение, хочет «лишь одного – не быть обворованным и платить проценты в Ломбард». И словно продолжая бесконечный спор с родственниками, заключает: «Но я не богат, у меня самого есть семья, которая зависит от меня и без меня впадёт в нищету. Я принял имение, которое не принесёт мне ничего, кроме забот и неприятностей».

Занялся-то Пушкин управлением Болдином для того лишь, чтобы спасти родовое гнездо от полного разорения. Более всего досаждал ему в том благом деле Павлищев, муж сестры Ольги, буквально засыпавший его письмами из Варшавы с денежными претензиями. Александр Сергеевич отвечал зятю, что «долгу на всём имении тысяч сто» (не раз будет упомянута поэтом та запредельная сумма!) и что его состояние позволяет ему «не брать ничего из доходов батюшкина имения», но собственных денег он не желает «приплачивать». И хотя так ничего не получив от доходов, Пушкин заплатил и отцу, и брату из своего кармана. Истерзанный просьбами родных, Пушкин в июне 1835-го всё же отказался от управления Болдином. Однако именно его усилиями нижегородское имение было спасено от описи и продажи на аукционе.

Как мечталось поэту навсегда покинуть Петербург «да подать в отставку, да удрать в Болдино, да жить барином»! Как надеялся, что отъезд в деревню поправит запутанные денежные дела, даст ему независимость и свободу творчества! Но всё новые препятствия, и в большей степени финансовые, вставали непреодолимой стеной…

«Я деньги мало люблю, – откровенничал Пушкин, – но уважаю в них единственный способ благопристойной независимости…»

Наконец, и Натали осмелилась обратиться за помощью к брату Дмитрию. И сделала то со свойственным ей тактом: нет, не вина её мужа, что денег постоянно не хватает. «Я тебе откровенно признаюсь, – пишет она старшему брату в июле 1836-го, – что мы в таком бедственном положении, что бывают дни, когда я не знаю, как вести дом, голова у меня идёт кругом. Мне очень не хочется беспокоить мужа всеми своими мелкими хозяйственными хлопотами, и без того я вижу, как он печален, подавлен, не может спать по ночам и, следственно, в таком настроении не в состоянии работать, чтобы обеспечить нам средства к существованию: для того, чтобы он мог сочинять, голова его должна быть свободна… Мой муж дал мне столько доказательств своей деликатности и бескорыстия, что будет совершенно справедливо, если я со своей стороны постараюсь облегчить его положение…»

Тремя годами ранее Пушкин сам адресуется к Дмитрию Гончарову: «…Я вас попросил бы одолжить мне на шесть месяцев 6000 рублей, в которых я очень нуждаюсь и которые не знаю, где взять; я не богат, а теперешние занятия не дают мне возможности целиком посвятить себя литературным трудам, которые давали бы мне средства к жизни. Если я умру, моя жена окажется на улице, а дети в нищете. Се это печально и приводит меня в уныние».

Единственное, что приносит постоянное годовое жалованье в пять тысяч рублей ассигнациями – это должность историографа, что ранее занимал покойный Карамзин. Пушкин искренне благодарен государю: имея ту почётную должность, он получил (и это главное!) свободный доступ в государственные архивы – только в них и можно было найти материалы для задуманной «Истории Петра».

Но жалованье историографа не может покрыть текущих расходов. У Пушкина возникает «коммерческий проект». Он принуждён вновь обратиться к Николаю I через Бенкендорфа: «Государь, который до сих пор не переставал осыпать меня милостями… соизволив принять меня на службу, милостиво назначил мне 5000 р. жалованья. Эта сумма представляет собой проценты с капитала в 125 000. Если бы вместо жалованья Его Величество соблаговолил дать мне этот капитал в виде займа на 10 лет и без процентов, я был бы совершенно счастлив и спокоен».

Спокойствия не предвиделось. А ведь поэт (как справедливо полагал сам Пушкин!) «не должен думать о своём пропитании».

Невольной завистью к удачливому приятелю продиктованы его строчки к жене: «Обедал у Суденки, моего приятеля, товарища холостой жизни моей. Теперь и он женат, и он сделал двух ребят, и он перестал играть – но у него 125 000 доходу, а у нас, мой ангел, всё впереди».

Но кто ныне помнит о Михаиле Осиповиче Судиенко, отставном штаб-ротмистре и авторе нескольких исторических книг?! Разве что досужие историки.

Заветные сто тысяч

Горестный вздох Александра Сергеевича: «Ох! кабы у меня было 100 000! как бы я всё это уладил».

Все надежды и сомнения доверяет он бумажному листу, будто с глазу на глаз беседует со своей Наташей, шутливо успокаивая её: «…Да Пугачёв, мой оброчный мужичок, и половины того мне не принесёт, да и то мы с тобою как раз промотаем; не так ли? Ну, нечего делать: буду жив, будут и деньги…»

Удивительно, но сумма в сто тысяч рублей упоминается и в прежнем письме Бенкендорфу: «Чтобы уплатить все мои долги и иметь возможность жить, устроить дела моей семьи и наконец без помех и хлопот предаться своим историческим работам и своим занятиям, мне было бы достаточно получить взаймы 100 000 р. Но в России это невозможно».

Та же фантастическая сумма ранее не давала покоя и Василию Дурову, брату славной «кавалерист-девицы». Отставной ротмистр жаждал внезапного обогащения и был озабочен всё новыми небывалыми прожектами. Пушкин посвятил чудаку несколько страниц воспоминаний: «…Дуров помешан был на одном пункте: ему непременно хотелось иметь сто тысяч рублей. Всевозможные способы достать их были им придуманы и передуманы. Иногда ночью в дороге он будил меня вопросом: “Александр Сергеевич! Александр Сергеевич! как бы, думаете вы, достать мне сто тысяч?” Однажды сказал я ему, что на его месте, если уж сто тысяч были необходимы для моего спокойствия и благополучия, то я бы их украл. “Я об этом думал”, – отвечал мне Дуров. “Ну что ж?” – “Мудрено; не у всякого в кармане можно найти сто тысяч, а зарезать или обокрасть человека за безделицу не хочу: у меня есть совесть” – “Ну так украдите полковую казну” – “Я об этом думал” – “Что же?” – “Это можно бы сделать летом, когда полк в лагере, а фура с казною стоит у палатки полкового командира. Можно накинуть на дышло длинную верёвку и припречь издали лошадь, а там на ней и ускакать; часовой, увидя, что фура скачет без лошадей, вероятно, испугается и не будет знать, что делать; в двух или трёх верстах можно будет разбить фуру, а с казною бежать. Но тут много также неудобства. Не знаете ли вы иного способа?” – “Просите денег у Государя” – “Я об этом думал” – “Что же?” – “Я даже и просил” – “Как! безо всякого права?” – “Я с того и начал: Ваше Величество! я никакого права не имею просить у вас то, что составило бы счастие моей жизни; но, Ваше Величество, на милость образца нет, и так далее” – “Что же вам отвечали?” – “Ничего” – “Это удивительно. Вы бы обратились к Ротшильду” – “Я об этом думал” – “Что ж, за чем дело стало?” – “Да видите ли: один способ выманить у Ротшильда сто тысяч было бы так странно и так забавно написать ему просьбу, чтоб ему было весело, потом рассказать анекдот, который стоил бы ста тысяч. Но сколько трудностей!..” Словом, нельзя было придумать несообразности и нелепости, о которой бы Дуров уже не подумал. Последний прожект его был выманить эти деньги у англичан, подстрекнув их народное честолюбие и в надежде на их любовь к странностям. Он хотел обратиться к ним со следующим speech: “Гг. англичане! я бился об заклад об 10 000 рублей, что вы не откажетесь мне дать взаймы 100 000. Гг. англичане! избавьте меня от проигрыша, на который навязался я в надежде на ваше всему свету известное великодушие”. Дуров просил меня похлопотать об этом в Петербурге через английского посланника, а свой прожект высказал мне не иначе, как взяв с меня честное слово не воспользоваться им».

А завершил Пушкин рассказ о финансовом фантазёре в своей благодушно-ироничной манере: «Недавно получил я от него письмо; он пишет мне: “История моя коротка: я женился, а денег всё нет”. Я отвечал ему: “Жалею, что изо 100 000 способов достать 100 000 рублей ни один ещё, видно, вам не удался”».

Что делал я, когда я был богат,

О том упоминать я не намерен…

Не только отставному ротмистру Дурову, но и его именитому собеседнику те пресловутые тысячи явно не помешали бы. Ведь, имея подобную баснословную сумму, легко было стать владельцем усадьбы, привольно раскинувшейся на восьмистах гектарах земли, с тремя сотнями крестьянских душ. Да мало ли на что можно было употребить те бешеные деньги?! Во всяком случае, не пришлось бы ломать голову, где же их достать… Но настоящая жизнь диктует свои законы.

Бумажники и кошельки

Александр Сергеевич вновь печалится: «Денежные мои обстоятельства плохи – я принуждён был приняться за журнал». Надежды, с которыми он делился с Нащокиным и кои, увы, не оправдались, Пушкин возлагал на новый «Современник»: однако затраты на издание журнала превзошли доходы… Кому, как не доброму другу, мог так искренне признаваться Пушкин и в своих неудачах, и в душевном смятении?!

Однажды Нащокин сделал удивительное признание «любезному другу» Александру Сергеевичу: «Я хотя и очень плох финансами, но к этому я привык…» И всё же, находясь в стеснённом положении, не раз умудрялся он буквально вытаскивать Пушкина из «финансовой пропасти».

Но однажды не смог… Вот та сумма, что тревожила Павла Воиновича, не давая ему покоя до самого смертного часа: добудь он всего-то пять тысяч рублей, и Пушкин был бы спасён!

Горькое его признание записал Пётр Бартенев. «Осенью 1836 года он (Пушкин) думал покинуть Петербург и поселиться совсем в Михайловском; по словам покойника Нащокина, Наталья Николаевна соглашалась на это, но ему не на что было перебраться туда с большою семьёю, и Пушкин умолял о присылке пяти тысяч рублей, которых у Нащокина на ту пору не случилось».

Невероятно, на чашах судьбы оказались столь несравнимые величины: пять тысяч рублей и жизнь русского гения! И одна, такая пустячная, перевесила…

Есть в том некая символика: после кончины Пушкина Жуковский вместе с серебряными часами поэта, клетчатым архалуком, локоном волос передал Нащокину и бумажник с ассигнацией в двадцать пять рублей.

Неоплаченных же долгов поэта, по подсчётам Опеки над детьми и имуществом Пушкина, осталось на баснословную по тем временам сумму – около ста сорока тысяч рублей. «Деньги ко мне приходили и уходили между пальцами – я платил чужие долги, выкупал чужие имения – а свои долги оставались мне на шее», – так пророчески (всего за полгода со смерти!) признавался поэт.

В последней петербургской квартире Пушкина хранятся его бумажник и кошельки. Увы, давным-давно пустые…

«Деньги! Деньги рыцарю не нужны – на то есть мещане – как прижмёт их, так и забрызжет кровь червонцами!..» – восклицал один из пушкинских героев.

Потёртый сафьяновый бумажник с золочёным тиснением. Подарен был поэтом в мае 1836-го Нащокину на удачу, после того как другу нежданно улыбнулась фортуна: Павел Воинович вернулся из Английского клуба с огромным выигрышем!

Будучи в преклонных летах, Вера Александровна передала «счастливый бумажник» близкому знакомому, который вместе с письмом дарительницы преподнёс реликвию старшему хранителю Исторического музея в Москве, а тот, в свою очередь, принёс её в дар своему музею, где та и «осела» на долгие годы. Лишь в 1938 году пушкинский бумажник вновь вернулся в Северную Пальмиру.

Вот два бисерных кошелька, вышитых Наталией Николаевной для мужа: на одном, в орнаментальной рамке, – плывущий белый лебедь (уж не в память ли знаменитой пушкинской сказки?); на втором – гирлянда из поистине неувядаемых цветов…

В ноябре 1836-го чуть было не случилась дуэль с Дантесом, носившим уже титул барона Геккерна, голландского посланника, – своего так называемого приёмного отца. Тогда друзьям Пушкина были разосланы по почте анонимные письма, «дипломы» о принятии поэта в шутовской «Орден рогоносцев». По свидетельству Владимира Соллогуба, должного стать секундантом поэта, поединок был «назначен 21 ноября, в 8 часов утра, на Парголовской дороге, на 10 шагов барьера».

Во избежание скандала Дантес поспешил сделать предложение Екатерине Гончаровой, свояченице поэта, и намеченная дуэль, будто сама собой (конечно же не без содействия друзей Пушкина!), расстроилась. Правда, красавец-кавалергард, столь поспешно решившийся на женитьбу, опасался за свою репутацию: «Пушкин берёт назад свой вызов, но я не хочу выглядеть так, как будто женюсь, чтобы избежать поединка».

В своих записках граф Соллогуб вспоминал те беспокойные дни: «Мы зашли к оружейнику. Пушкин приценивался к пистолетам, но не купил, по неимению денег. После того мы заходили ещё в лавку к Смирдину, где Пушкин написал записку Кукольнику, кажется, с требованием денег».

Единственный раз можно было порадоваться и свободно вздохнуть: «Хорошо, коли Пушкин не достал бы денег на пистолеты!»

«Игры губительная страсть»

О карты!..

Страсть к игре есть самая сильная из страстей.

Александр Пушкин

Картёжные сети

Какой невосполнимой потерей для русской литературы мог обернуться карточный проигрыш поэта другу юности Никите Всеволожскому!

Никита Всеволожский – баловень судьбы, «счастливый сын пиров» и «лучший из минутных друзей» Пушкина. В Германии, под плитой серого гранита навеки упокоился тот, кто унёс с собой в небытие образ живого Пушкина. Это к нему, к его памяти взывал поэт: «Не могу поверить, чтоб ты забыл меня, милый Всеволожский, – ты помнишь Пушкина, проведшего с тобой столько весёлых часов, – Пушкина, которого ты видал и пьяного и влюбленного, не всегда верного твоим субботам, но неизменного твоего товарища в театре, наперсника твоих шалостей…»

Знакомство поэта с Всеволожским началось в Коллегии иностранных дел, где они оба начинали службу (Пушкин – сразу же после выпуска из Лицея), продолжилось и в особняке Всеволожских на Екатерингофском проспекте, куда на свет «Зелёной лампы» «слетались» лучшие умы Петербурга, и в салонах петербургских «любителей кулис».

А какие баталии разворачивались на карточных столах! «Всеволожский играет: мел столбом! Деньги сыплются!» – восхищался поэт. А весной 1820-го Пушкин проиграл рукопись своих стихов приятелю, ставшему законным владельцем заветной тетрадки на долгие пять лет.

«Я проиграл потом рукопись мою Никите Всеволожскому (разумеется, с известным условием), – сообщает Пушкин князю Вяземскому – Между тем принуждён был бежать из Мекки в Медину, мой Коран пошёл по рукам – и доныне правоверные ожидают его. Теперь поручил я брату отыскать и перекупить мою рукопись, и тогда приступим к изданию элегий, посланий и смеси».

А вот и сам поэт взывает к приятелю: «Помнишь ли, что я тебе полупродал, полупроиграл рукопись моих стихотворений? Ибо знаешь: игра несчастливая родит задор. Я раскаялся, но поздно… Всеволожский, милый, <…> продай мне назад мою рукопись, – за ту же цену 1000 (я знаю, что ты со мной спорить не станешь; даром же взять не захочу)». Что ж, таков незыблемый кодекс чести карточной игры.

Пушкин через брата Лёвушку проигранную рукопись всё-таки выкупил, но она так и вошла в историю отечественной литературы, как «тетрадь Всеволожского». И в том, что она не канула в вечность, не была потеряна, подарена или выброшена, а хранится ныне в Петербурге в Пушкинском Доме, есть бесспорная заслуга и самого Никиты Всеволодовича.

Как весело начиналась его жизнь! Сколько блаженных минут праздности и вдохновенья было отпущено свыше счастливцу Никите Всеволожскому! И как печально завершились его дни в немецком Бонне! От бесчестья (за долги Никите Всеволодовичу грозила долговая яма) его спас… сердечный приступ, завершившийся освободительницей-смертью. Но вместо главы семейства, в одночасье разрешившего для себя финансовые проблемы, в долговую яму отправили его вдову. Из житейской пропасти несчастную высвободил её сын – тот самый «крошка Всеволодчик», которого Пушкин просил обнять в письме к другу, – бежавший вместе с матерью в Россию. А вечным заложником на висбаденском кладбище остался его отец…

Эта немецкая земля давно уже стала русской в самом прямом смысле: и фактически, и духовно. Сколь много русских голов сложено здесь, в земле Гессен на юге Германии, в знаменитом курортном городке Висбаден. На холме Нероберг, близ пятиглавого храма Святой Елизаветы, словно вознёсшегося над городом, на русском погосте покоится приятель поэта и его партнёр по карточной игре Никита Всеволожский.

Чёрная бузина и мох в многолетнем противостоянии с гранитом одержали верх: надпись на надгробной плите почти исчезла.

Есть надпись: едкими годами

Ещё не сгладилась она.

А вместе с надписью и память о церемониймейстере, камергере, действительном статском советнике, знатоке французских водевилей, театрале, основателе «Зелёной лампы» Никите Всеволожском… «Лампа» его памяти готова была вот-вот погаснуть, если бы не знакомство с Пушкиным да проигранная ему в карты тетрадь со стихами!

Итак, карты! Тема поистине бесконечная как в жизни Пушкина, так и в его наследии. Он, подобно своим героям, не был счастлив в игре, но отдавался ей со всей своею чуть ли не африканской страстью. Но не были благосклонны к Пушкину ни тройка, ни семёрка, ни туз…

Весной 1834-го Пушкин пометил в дневнике: «Игроки понтируют на тройку, семёрку, туза. При дворе нашли сходство между старой графиней и кн. Натальей Петровной, кажется, не сердятся». Прообразом графини из «Пиковой дамы» стала «усатая княгиня», «la princesse moustache», как её за глаза по-французски называли в свете, Наталья Петровна Голицына, фрейлина «при пяти императорах» и матушка всесильного московского генерал-губернатора.

Нащокин вспоминал, а Бартенев записал: «Внук её, Голицын, рассказывал Пушкину, что раз он проигрался и пришёл к бабке просить денег. Денег она ему не дала, а сказала три карты, назначенные ей в Париже С.-Жерменем. “Попробуй”, – сказала бабушка. Внучек поставил карту и отыгрался».

Что за игра, которой вверял судьбу Германн? И какие из карточных игр предпочитал его литературный «отец»?

«Штос», «фараон» и «банк» пользовались, пожалуй, наибольшей популярностью в те времена. Вот как трактует последнюю Владимир Даль: «Банк. Азартная картёжная игра, где один (банкир, банкомёт) держит банк, отвечает на известную сумму, а другие (понтёры) ставят деньги на любую карту».

Если игроков двое, то один из них банкомёт, другой – понтёр: игра именуется «штосом»; если же понтёров несколько – «банком». («Фараон» походил на «штос», но имел небольшие свои отличия.)

Каждый из игроков имеет свою колоду карт. Понтёр назначает ставку. Он же достаёт карту из своей колоды и, не показывая её банкомёту, кладёт на стол. Банкомёт начинает метать: одну карту – направо, другую – налево, направо и вновь налево, и так повторяет, пока одна из них не совпадёт по значению (но не по масти) с картой, заказанной понтёром. Если эта карта легла направо – выигрыш достаётся банкомёту. Если налево, то торжествует понтёр! Ежели вдруг пара карт, что выпали справа и слева, совпадёт с заказанной картой (ситуация «плие»), выигрыш достаётся банкомёту. Штос мечется до тех пор, пока все карты, на кои сделаны ставки, не принесут игрокам выигрыш либо проигрыш.

Итак, первая игра, как и последующие, где Чекалинский – банкомёт, а Германн – понтёр:

«Направо легла девятка, налево тройка.

– Выиграла! – сказал Германн, показывая свою карту».

Игра вторая:

«Чекалинский стал метать. Валет выпал направо, семёрка налево. Германн открыл семёрку. Все ахнули. Чекалинский видимо смутился».

И наконец, третья, роковая для героя:

«Чекалинский стал метать, руки его тряслись. Направо легла дама, налево туз.

– Туз выиграл! – сказал Германн и открыл свою карту.

– Дама ваша убита, – сказал ласково Чекалинский. Германн вздрогнул: в самом деле, вместо туза у него стояла пиковая дама. <…> В эту минуту ему показалось, что пиковая дама прищурилась и усмехнулась».

Играть в карты для светского человека – то же, что уметь танцевать мазурку и котильон, легко болтать по-французски, мило вести салонные беседы. Это не только увлекательнейшее занятие, но порой верный способ обогатиться или же… разориться.

«Деньги, – вот чего алкала его душа!» Душа несчастного Германна, сошедшего с ума в финале повести.

«Играю в вист»

Пушкину редко везло в игре, и тем больше возрастал его «задор». Денежные долги вследствие проигрышей висели на душе тяжкими веригами. «К тому же светская жизнь требовала значительных издержек, на которые у Пушкина часто недоставало средств, – замечал граф Владимир Соллогуб – Эти средства он хотел пополнить игрою, но постоянно проигрывал, как все люди, нуждающиеся в выигрыше».

К игре в карты Пушкин пристрастился ещё в Лицее. Да и приключения его Петра Гринёва, вступившего на путь взрослого мужчины, начинаются с карточного проигрыша. Горю доброго Савельича нет конца: «Сто рублей! Боже ты милостивый! Скажи, что тебе родители крепко-накрепко наказали не играть, окроме как в орехи…»

Но юный Гринёв твёрд, ему известен карточный кодекс: долг есть долг, и он должен быть непременно оплачен!

Любопытен рассказ супругов Нащокиных, записанный биографом поэта: «У Пушкина был дальний родственник, некто Оболенский, человек без правил, но не без ума. Он постоянно вёл игру. Раз Пушкин в Петербурге (жил тогда на Чёрной речке; дочери его Марье тогда было не более 2 лет) не имел вовсе денег; он пешком пришёл к Оболенскому просить взаймы. Он застал его за игрою в банк. Оболенский предлагает ему играть. Не имея денег, Пушкин отказывается; но принимает вызов Оболенского играть пополам. По окончании игры Оболенский остался в выигрыше большом и по уходе проигравшего, отсчитывая Пушкину следующую ему часть, сказал: “Каково! Ты не заметил, ведь я играл наверное!” Как ни нужны были Пушкину деньги, но, услышав это, он, как сам выразился, до того пришёл вне себя, что едва дошёл до двери и поспешил домой».

Был у игроков в ходу такой термин: «играть наверное» – значит нечестным, шулерским путём. Карточная честь для Пушкина неотделима от понятия самой дворянской чести.

На полках домашней библиотеки поэта теснились книги и по искусству карточной игры. С самыми затейливыми названиями, как то: «Пагубные следствия игры банка, или Свет помрачённых страстию к фортуне, открытием плутовства банкёров игры фаро. С присовокуплением повестей и анекдотов о гибельных следствиях азартных игр». Книга та – руководство для игроков, – переведённая с французского, увидела свет в Петербурге в 1807 году.

В какие только карточные игры не играли пушкинские герои: от бостона и виста до простейшей – «в дурачки», коей любил забавляться в «Онегине» старый барин с ключницей Анисьей!

Порой безобидной забаве предавался и Пушкин, гостя в деревенских поместьях Вульфов: «Здесь думают, что я приехал набирать строфы в Онегина и стращают мною ребят как букою. А я езжу по пороше, играю в вист по 8 гривн роберт[2] – (сентиментальничаю) и таким образом прилепляюсь к прелестям добродетели и гнушаюсь сетей порока…»

О, какие же здесь сети

Рок нам стелет в темноте:

Рифмы, деньги, дамы эти,

Те, те, те и те, те, те.

Но как часто друзей поэта беспокоили те пресловутые «сети порока», в кои не раз он попадал! Нет, не сама его страсть к картам, а горькие её плоды. «…Несётся один гул, что ты играешь не на живот, а на смерть. Правда ли? Ах, голубчик, как тебе не совестно», – пытается увещевать друга князь Вяземский. И в другом письме уже строже допрашивает Пушкина. «В Костроме узнал я, что ты проигрываешь деньги Каратыгину, – тревожится Вяземский – Дело не хорошее. <…> По скверной погоде, я надеюсь, что ты уже бросил карты и принялся за стихи». К слову, Пётр Каратыгин, кому проигрывал поэт, – петербургский комик и водевилист, брат известного артиста Василия Каратыгина.

«– Проиграл, по обыкновению. Надобно признаться, что я несчастлив: играю мирандолем, никогда не горячусь, ничем меня с толку не собьёшь, а всё проигрываюсь!» – печалился один из персонажей «Пиковой дамы». Что значило «играть мирандолем»? Игрок ставил небольшие деньги на две карты; если выигрывал, то удваивал ставку.

«Уж восемь робертов сыграли»

Всё же случались у Пушкина и удачи за карточным столом, судя по его письму к Соболевскому: «…Посылаю тебе мою наличность, остальные 2500 получишь вслед. Цыганы мои не продаются вовсе; деньги же эти – трудовые, в поте лица моего выпонтированные у нашего друга Полторацкого».

Так, «в поте лица», достался Пушкину его «трудовой» выигрыш! Сергея Полторацкого, партнёра по карточной игре и известного библиофила, Пушкину доводилось обыгрывать.

Занятный диалог гоголевских героев:

Хлестаков.

Ну, нет, вы напрасно, однако же… Все зависит от той стороны, с которой кто смотрит на вещь. Если, например, забастуешь тогда, как нужно гнуть от трёх углов… ну, тогда конечно… Нет, не говорите, иногда очень заманчиво поиграть.

Анна Андреевна. Скажите как!

Всю свою жизнь Николай Васильевич Гоголь благоговел перед любимым поэтом. Будучи ещё гимназистом, он, пятнадцатилетний, просит родителей как можно скорее прислать ему в Нежин роман «Евгений Онегин».

Приехав в Петербург, молодой Гоголь более всего мечтал познакомиться со своим кумиром. Но первая попытка, им предпринятая, оказалась весьма комичной. К тому времени Николай Гоголь – автор единственной поэмы «Ганц Кюхельгартен», стоит заметить – юношеской и очень далёкой от совершенства. И вот в один из февральских дней 1829 года молодой провинциал отважился принести своё творение на суд самому Пушкину, для храбрости выпив рюмку ликёра. На его робкий стук в дверь (Пушкин жил тогда в Демутовом трактире на Мойке) вышел слуга и объявил, что Александр Сергеевич ныне изволит почивать. «Верно, всю ночь работал?» – почтительно осведомился Гоголь. «Как же, работал, – возразил слуга, – в картишки играл».

Столы зелёные раскрыты:

Зовут задорных игроков

Бостон и ломбер стариков,

И вист, доныне знаменитый,

Однообразная семья,

Все жадной скуки сыновья.

Уж восемь робертов сыграли

Герои виста; восемь раз

Они места переменяли…

«За зелёным столом он готов был просидеть хоть сутки, – не обошла вниманием Вера Нащокина и пушкинскую страсть к картам – В нашем доме его выучили играть в вист, и в первый же день он выиграл 10 р., чему радовался, как дитя. Вообще же в картах ему не везло и играл он дурно, отчего почти всегда был в проигрыше».

Ей вторила Анна Керн: «Пушкин очень любил карты и говорил, что это его единственная привязанность». Подтверждением тех слов её удивительные мемуары: «Когда Дельвиг с женою уехали в Харьков, я с отцом и сестрою перешла на их квартиру. Пушкин заходил к нам узнавать о них и раз поручил мне переслать стихи к Дельвигу, говоря: “Да смотрите, сами не читайте и не заглядывайте”. Я свято это исполнила и после уже узнала, что они состояли в следующем:

Как в ненастные дни собирались они

Часто.

Гнули, Бог их прости, от пятидесяти

На сто.

И отписывали, и приписывали

Мелом.

Так в ненастные дни занимались они

Делом.

Эти стихи он написал у князя Голицына, во время карточной игры, мелом на рукаве. <…> Он был, как все игроки, суеверен, и раз, когда я попросила у него денег для одного бедного семейства, он, отдавая последние пятьдесят рублей, сказал: “Счастье ваше, что я вчера проиграл”».

«Среди разорванных колод»

Судьба свела в Кисловодске Пушкина с братом героической «кавалерист-девицы» и заядлым картёжником Василием Дуровым. Его цинизм и непомерная жадность к деньгам забавляли поэта: он от души хохотал над «мечтаниями» сарапульского городничего. Вместе они условились ехать до Москвы, но у обоих недоставало денег. В Новочеркасске попутчики от дорожной скуки взялись было за карты, и Пушкин проиграл Дурову пять тысяч. Пришлось поэту занять деньги у наказного атамана, чтобы уплатить карточный долг. Потом он писал Михаилу Пущину, брату лицейского друга, что забавник Василий Дуров на поверку оказался… шулером!

Самый большой проигрыш поэта, что тяготил его несколько лет, равнялся почти двадцати пяти тысячам. Деньги огромные! Проиграл он их в апреле 1829-го, перед самым своим путешествием в Арзрум. И проиграл профессиональному картёжнику Василию Семёновичу Огонь-Догановскому.

Если быть точным – проигрыш Пушкина составил тогда 24 тысячи 800 рублей. И случилось то с «известным в Москве банкомётом» – так значилось имя поэта в московском полицейском формуляре за тот, несчастливый для Пушкина в карточной игре 1829 год.

И удачливый – для Огонь-Догановского! Не из-за крупного выигрыша, нет. Его навеки обессмертит былой незадачливый противник. Известный картёжник предстанет в «Пиковой даме» в образе игрока-миллионера: «В Москве составилось общество богатых игроков, под председательством славного Чекалинского, проведшего весь век за картами и нажившего некогда миллионы, выигрывая векселя и проигрывая чистые деньги».

В Москве проигрывались не только миллионы – поместья и отеческое серебро. История, что случилась в 1802-м, во время игры в фараон меж графом Львом Разумовским и князем Александром Голицыным, долго ещё будоражила все умы. Ведь в игорном запале князь поставил на кон свою жену, княгиню Марию Григорьевну Голицыну, и… проиграл её!

Свой пёстрый мечет фараон…

Огромный долг не давал Пушкину покоя: «Я никак не в состоянии, по причине дурных оборотов, заплатить вдруг 25 тысяч. Всё, что могу за ваш 25-тысячный вексель выдать – 20 с вычетом 10 процентов за год, т. е. 18 тысяч рублей. В таковом случае извольте отписать ко мне…» Огонь-Догановский согласия не дал.

Пытались выручить поэта из дурных обстоятельств и московские друзья. Тем более что Пушкин вновь играл в Москве и вновь проигрался. Его долг компаньону Огонь-Догановского картёжнику-профессионалу Жемчужникову составил 12 500 рублей.

Хлопотал за приятеля Михаил Погодин, историк и писатель: «В 1830 году Пушкин проигрался в Москве, и ему понадобились деньги. Он обратился ко мне, но у меня их не было, и я обещался ему перехватить у кого-нибудь из знакомых»; «Собрал мозаические деньги Пушкину и набрал около 2000 рублей – с торжеством послал»; «Как я ищу денег Пушкину: как собака!»

Но более всех старался выручить Александра Сергеевича верный Нащокин. Друга умолял поэт «вытащить его из сетей Догановского», уладить вопрос с огромным карточным долгом. После многих попыток это удалось. Долг был снижен до двадцати тысяч, пятнадцать из коих Пушкин выплатил наличными, а на пять тысяч выдал удачливому игроку вексель.

Что до меня – то мне на часть

Досталась пламенная страсть,

Страсть к банку! ни дары свободы

Ни Феб, ни слава, ни пиры

Не отвлекли б в минувши годы

Меня от карточной игры;

Задумчивый, всю ночь до света

Бывал готов я в прежни лета

Допрашивать судьбы завет:

Налево ляжет ли валет?

Уж раздавался звон обеден,

Среди разорванных колод

Дремал усталый банкомёт.

А я нахмурен, бодр и бледен,

Надежды полн, закрыв глаза,

Пускал на третьего туза.

Поэтическая исповедь, так и оставшаяся в беловой рукописи «Онегина». В другом варианте – окончание иное:

Гнул угол третьего туза.

Давний картёжный термин «гнуть угол» на поставленной карте значил: удвоить ставку.

Известно, сколь сильной страстью к картам пылал молодой Пушкин. Но вот другая страсть, и куда более сильная, поглотила его. Накануне решительного ответа от матушки прекрасной Натали всю силу своих душевных страданий он отождествлял с терзаниями… игрока: «Ожидание последней заметавшейся карты, угрызение совести, сон перед поединком – всё это в сравнении с ним ничего не значит». Чего стоит его признание другу Плетнёву: «Жизнь жениха 30-летнего хуже 30 лет жизни игрока!»

Уже женатый Пушкин признавался приятелю, прося одолжить того денег: «От карт и костей отстал я более двух лет; на беду мою я забастовал, будучи в проигрыше, и расходы свадебного обзаведения, соединённые с уплатой карточных долгов, расстроили дела мои».

После свадьбы Пушкин редко предавался любимой забаве. Но иногда та была ему жизненно необходима, словно противоядие от жизненных невзгод.

«Для развлечения вздумал было я в клобе играть, но принуждён был остановиться. Игра волнует меня – а желчь не унимается»; Я перед тобой кругом виноват, в отношении денежном. Были деньги… и проиграл их. Но что делать? я так был желчен, что надобно было развлечься чем-нибудь». Это письма жене. Добрая Наташа поймёт и простит…

Проигрыш в карты – дело житейское, и фортуна отворачивалась не от одного Пушкина. «Был такой случай, характеризующий сердце Пушкина и его отношение к нам, – вспоминала Вера Нащокина – Однажды Павел Воинович сильно проигрался в карты и ужасно беспокоился, что остался без гроша. Поэт в это время был у нас, утешал мужа, просил не беспокоиться, а в конце концов замолчал и уехал куда-то. Через несколько минут он возвратился и подал Павлу Воиновичу свёрток с деньгами.

– На вот тебе, – сказал Пушкин, – успокойся. Неужели ты думал, что я оставлю тебя так?!

Кто же мог сделать что-либо подобное, как не близкий друг!»

«Онегин» на кону

Неординарная личность – Иван Ермолаевич Великопольский, воспитанник Казанского университета, отставной майор и тверской помещик. Единственный партнёр Пушкина по картам, доставивший ему немало счастливых минут: в игре с ним поэту неизменно везло – он всегда оставался в выигрыше. И как подметил Борис Львович Модзалевский, испытывал к своему знакомцу «какую-то ироническую нежность, быть может, потому, что даже ему, которого все обыгрывали, удавалось выиграть у Великопольского в карты».

Знакомство с Великопольским состоялось, видимо, в Петербурге и продолжилось в Пскове, где Пушкин в 1825-м выиграл у него пятьсот рублей, о чём и напомнил должнику поэтическим образом:

«С тобой мне вновь считаться довелось,

Певец любви то резвый, то унылый;

Играешь ты на лире очень мило,

Играешь ты довольно плохо в штос.

Пятьсот рублей, проигранных тобою,

Наличные свидетели тому.

Судьба моя сходна с твоей судьбою;

Сейчас, мой друг, увидишь почему.

Сделайте одолжение, пятьсот рублей, которые вы мне должны, возвратить не мне, но Гаврилу Петровичу Назимову, чем очень обяжете преданного вам душевно Александра Пушкина».

Великопольский не замедлил откликнуться:

А за посланье – благодарствуй!

Не прав ли я, приятель мой,

Не говорил ли я заранее:

Несдобровать тебе с игрой,

И есть дыра в твоём кармане!

Обмен эпиграммами продолжился, впрочем, как и совместная картёжная игра. В августе 1826-го Великопольский вновь проиграл Пушкину, о чём в декабре того же года поэт весьма тонко ему напомнил: «Милый Иван Ермолаевич – если Вы меня позабыли, то напомню Вам о моём существовании. Во Пскове думал я Вас застать, поспорить с Вами и срезать штос – но судьба определила иное. Еду в Москву, коль скоро будут деньги и снег. Снег-то уж падает, да деньги-то с неба не валятся».

Всё-таки Великопольский долг свой погасил. Хотя и не с руки ему, внуку математика Лобачевского, было вечно проигрывать…

Минет два года, и муза «нашептала» Ивану Ермолаевичу поэму под названием «К Эрасту. (Сатира на игроков)». Смысл сего творения в покаянии самого автора, зарёкшегося не садиться боле за карточный стол, да и в назидание другим: ведь герой его «Сатиры…», в одну ночь спустивший в карты всё состояние, лишился рассудка.

Пушкин поэму посчитал слабой и неискренней: тут же из-под его пера явилось «Послание В*, сочинителю Сатиры на игроков»:

…Некто, мой сосед,

В томленьях благородной жажды,

Хлебнув кастальских вод бокал,

На игроков, как ты, однажды

Сатиру злую написал

И другу с жаром прочитал.

Ему в ответ его приятель

Взял карты, молча стасовал,

Дал снять, и нравственный писатель

Всю ночь, увы! понтировал.

Тебе знаком ли сей проказник?

Но встреча с ним была б мне праздник:

Я с ним готов всю ночь не спать

И до полдневного сиянья

Читать моральные посланья

И проигрыш его писать.

Уязвлённый Иван Ермолаевич в долгу не остался – вся его желчь вылилась в едкие строчки:

Он очень помнит, как, сменяя

Былые рублики в кисе,

Глава «Онегина» вторая

Съезжала скромно на тузе…

Пушкин ответил: «Булгарин показал мне очень милые ваши стансы ко мне в ответ на мою шутку. Он показал мне, что цензура не пропускает их, как личность, без моего согласия. К сожалению, я не могу согласиться.

Глава “Онегина” вторая

Съезжала скромно на тузе.

И ваше примечание, – конечно, личность и неприличность. И вся станса недостойна вашего пера. Прочие очень милы. Мне кажется, что вы немножко мною недовольны. Правда ли? По крайней мере отзывается чем-то горьким ваше последнее стихотворение. <…> Я не проигрывал 2-й главы, а её экземплярами заплатил свой долг, так точно, как вы заплатили мне свой родительскими алмазами и 35 томами Энциклопедии».

Выигрыш, однако, знатный!

Цензура, нужно признать, порой бывала благотворной: не позволила-таки напечатать в «Северной пчеле» непристойный опус!

А Пушкин не мешкая нанёс противнику новый и весьма болезненный для его самолюбия укол:

Поэт-игрок, о Беверлей-Гораций,

Проигрывал ты кучки ассигнаций,

И серебро, наследие отцов,

И лошадей, и даже кучеров —

И с радостью на карту б, на злодейку,

Поставил бы тетрадь своих стихов,

Когда б твой стих ходил хотя в копейку.

Свои же стихи на карту Пушкин ставил не раз. Правда, не раз и печалился: «Во Пскове, вместо того, чтобы писать 7-ю главу Онегина, я проиграл в штос четвёртую. Незабавно!»

Великопольский вновь ответил Пушкину: зло и неостроумно. По благому промыслу пасквили те не достигли ушей поэта. Иначе последовал бы его разящий ответ!

Загадка одной миниатюры

Надо отдать должное: узнав о смерти Пушкина, Великопольский искренне оплакивал былого противника:

Ещё вчера, недавно, там

В его руках звучала лира…

Посвятил ему стихотворение, имевшее долгое и обстоятельное название: «Моё мщение. Памяти А.С. Пушкина. По прочтении первых трёх томов посмертного издания его сочинений». Достойное того, чтобы привести его полностью:

Собраньем разноцветных зол

Весь окружившийся как рамой,

Кого ты в жизни не колол,

Кого не резал эпиграммой?

И я попал на остриё

Неугомонное твоё.

Ты был поэт, и ты по праву

Других расценивал стихи;

Но я твою не трону славу.

Твои не назову грехи;

А без злопамятья и зноба,

Которым бьёт другого желчь,

У твоего я стану гроба:

Твою восторженную речь,

Твои восторженные грёзы

Себе на память приведу

И, уронив на прах твой слёзы,

Довольный мщеньем, отойду.

И пометил страницу: «7 мая 1838. Чукавино».

Удивительно: поэтическое покаяние написано Великопольским в том родовом его тверском сельце, что всего-то в нескольких верстах от Бернова и других «Вульфовых поместий», столь любимых Пушкиным! Название усадьбы Великопольских долгие годы занимало умы многих пушкинистов – бывал ли там Александр Сергеевич? Что кажется весьма вероятным.

Была и другая причина для поисков: ведь само Чукавино сопряжено с загадкой пушкинского портрета! Да и название усадьбы оказалось процарапанным на металлическом обороте таинственной миниатюры.

«Пошлите за доктором Мудровым!»

Портрет маленького Александра (это самое раннее изображение поэта – на нём смуглолицему малышу, запечатлённому в белой, отороченной кружевами рубашечке, не более трёх лет) подарен был некогда матерью поэта Софье Великопольской. В память об её отце Матвее Яковлевиче Мудрове, «первом медицинском светиле» и семейном враче Пушкиных, лечившем в своё время от детских болезней и будущего поэта.

«Пошлите за доктором Мудровым!» – такие слова часто слышались в домах москвичей, когда надежда на исцеление кого-то из близких буквально таяла на глазах. Профессор медицины, он внёс немало полезных усовершенствований в науку, да и в само медицинское образование, врачевал знатные фамилии, но не отказывал в помощи и самым бедным – делая то с истинно христианской добротой, безвозмездно. И в своих учениках, будущих докторах, стремился воспитать «идеал Гиппократова врача»: являть к больным милосердие и сострадание. Вот как он наставлял студентов: «Иногда лечи даром за счёт будущей благодарности, или, как говорится, не из барыша, была бы слава хороша… ибо кто человеколюбив и милосерд, тот есть истинный любитель и любимец науки». Великий гуманист, он протестовал против страданий всех живых существ, призывая отказаться даже от мышеловок!

Имя профессора патологии и терапии Московского университета упоминает Толстой на страницах «Войны и мира». Заболела Наташа Ростова, и домашние сбились с ног, вызывая для неё лучших московских докторов: «Как бы переносил граф болезнь любимой дочери… ежели бы он не имел возможностей рассказывать подробности о том, как Метевье и Феллер не поняли, а Фриз понял, и Мудров ещё лучше определил болезнь».

Как знать, быть может, именно доктору Мудрову обязана наша отечественная словесность тем, что именно он лечил младенца Пушкина?! И делал то гениально, не дав угаснуть будущей великой жизни. А ведь смертность, особенно детская, была в те времена поистине чудовищной: Надежда Осиповна Пушкина имела горечь потерять пятерых своих детей в раннем их детстве…

Вот чем объясняется её материнская благодарность и её дорогой подарок! Увы, она не в силах была лично вручить чудесному доктору портрет его бывшего маленького пациента, и нынешнее творение сына, уже прославленного поэта, – роман «Евгений Онегин», коим бредила вся читающая Россия. Конечно же, Надежда Осиповна не могла не испытывать материнской гордости за сына Александра!

Вероятно, подарок приурочен был к двум памятным датам: одной – трагической: в июле 1831 года от холеры скончался профессор медицины Матвей Яковлевич Мудров; второй – торжественной: осенью того же года, выждав траур, шестнадцатилетняя Софья Мудрова венчалась с Иваном Великопольским. Свадьбы той весьма желал сам доктор Мудров, ведь с женихом дочери его связывали самые дружеские отношения.

Удивительно, но былые соперники за карточным столом – Пушкин и Великопольский – сыграли свадьбы в Москве в одном и том же году, с малым временным промежутком. Весть о кончине Мудрова в Петербурге, где прибывший на борьбу с холерой московский доктор сам заразился и умер, долетела и до Царского Села. Именно оттуда Натали Пушкина сообщила ту печальную новость дедушке в Полотняный Завод. В письме, опровергая суждение, что холере подвержено якобы лишь простонародье, она пишет о смерти знаменитого доктора.

Тогда многие из последователей славного врача утешались мыслью: «Пока будет существовать Москва – имя Мудрова не придёт в забвение».

А на петербургском холерном кладбище, «налево от входа, под тремя вековыми елями», появится новая могила с выбитой на гранитной плите трогательной и пространственной надписью: «Под сим камнем погребено тело раба Божия Матвея Яковлевича Мудрова, старшего члена Медицинского Совета центральной холерной комиссии, доктора, профессора и директора Клинического института Московского университета, действительного статского советника и разных орденов кавалера, окончившего земное поприще своё после долговременного служения человечеству на христианском подвиге подавления помощи заражённым холерой в Петербурге и падшего от оной жертвой своего усердия».

Реликвия семьи Мудровых – Великопольских

Не пройдёт и шести лет с той печальной отметки, как Россия будет потрясена смертью русского гения! Трагедия, случившаяся в Петербурге, на Чёрной речке, чуть слышным эхом отзовётся в безвестном тверском сельце Чукавино…

Войдёт в силу век двадцатый, и перед самой Великой Отечественной любитель-краевед Цветков из близлежащей Старицы отыщет в старом барском доме настоящий клад. Ему невероятно повезёт взять в руки первую главу «Евгения Онегина» и прочесть сделанною Софьей Великопольской надпись: «Эту книгу вместе с портретом сына Александра мне подарила Надежда Осиповна Пушкина, пациентка моего покойного батюшки». Была проставлена и дата: «6 февраля 1833 года». (Тем же февральским днём в Петербурге Пушкин пометил последнюю главу романа «Дубровский».)

Встреча та могла состояться в Москве, в собственном доме Мудрова, что «на Пресненских прудах», где мать поэта, навестив дочь доктора, столько раз исцелявшего её сына, вручила свои подарки.

…Возьму на себя смелость утверждать: портрет Пушкина-ребёнка написан во флигеле московского дворца князей Юсуповых! Один из флигелей сказочно красивого терема-дворца и был осенью 1801-го нанят главой семейства Сергеем Львовичем.

Дворец, как и окружавший его дивный сад, принадлежал князю Николаю Юсупову, сыну знатного екатерининского вельможи, позже воспетому поэтом. В княжеском саду, «населённом» мраморными статуями, с затейливыми фонтанами, романтическими руинами и гротами, гулял с нянюшкой маленький Саша Пушкин. Неслучайно в наследии поэта осталась краткая автобиографическая запись: «Первые впечатления. Юсупов сад».

Но детских лет люблю воспоминанье…

Всё семейство Пушкиных числилось прихожанами ближайшего храма Трёх Святителей, что у Красных ворот. В церковной исповедной книге за 1802 год значились: Сергей Львович и Надежда Осиповна Пушкины, их дети: Ольга четырех лет, Александр трёх лет и Николай одного года – все «из двора Юсупова». Дворцовый флигель родители поэта снимали до октября 1803 года.

Рискну предположить, что художник-француз Ксавье де Местр, кому «позировал» непоседливый малыш, оставил и другой его портрет. Иначе вряд ли Надежда Осиповна пожелала бы расстаться с единственным младенческим изображением сына!

Глава «Евгения Онегина», дорогая находка, обретённая в Чукавине, увы, безвозвратно погибла в пламени минувшей войны, что опалила и тверскую землю…

А вот портрет маленького Пушкина счастливо уцелел. Бесценная реликвия многие десятилетия хранилась у потомков славного доктора: вначале в Москве, потом в тверском имении, затем в Петербурге. Внучка Софьи Матвеевны оставила в воспоминаниях фамильное предание: «…М.Я. Мудров бывал на литературных вечерах, устраиваемых С.Л. Пушкиным, отцом поэта, и, кроме того, как отличный врач пользовал семью Пушкиных. К этому именно периоду и относится миниатюра А.С. Пушкина <…> Вообще память поэта была для нашей семьи священна. Миниатюра А.С. Пушкина висела всегда на стене в комнате бабушки С.М. (Софьи Матвеевны), и нам, детям, не позволяли до неё касаться. Помимо детских воспоминаний, уже взрослой, будучи замужем, я слышала от бабки моей Софьи Матвеевны, дожившей до глубокой старости, что эта миниатюра действительно А.С. Пушкина, и как она к ней попала. Миниатюрой у нас в семье чрезвычайно дорожили. Известный историк и пушкинист Модзалевский, неоднократно бывавший в Чукавине у моей матери, очень просил мою мать (Надежду Ивановну Великопольскую, в замужестве Чаплину – Л.Ч.) продать ему эту миниатюру, а также письма поэта к Великопольскому, но моя мать не согласилась. После её смерти миниатюра досталась мне, а переписка поэта погибла во время революции в имении».

Всё-таки Надежда Ивановна передала Борису Львовичу Модзалевскому семейный архив за исключением четырёх писем поэта к её отцу и пушкинской миниатюры. Младшая её дочь Екатерина, в первом браке фон Дрейер, жена подполковника царской армии, во втором – Гамалея, наследовала бесценную реликвию. В Ленинграде, где жила Екатерина Николаевна (близился 1937-й – год печального пушкинского юбилея), её разыскал сотрудник Государственного литературного музея и предложил продать миниатюру. Однако, по заключению закупочной комиссии музея, точнее – по мнению одного из видных пушкинистов, заявившему, что «ничего общего с А.С. Пушкиным предлагаемая миниатюра не имеет», реликвию вернули владелице.

Тогда-то по просьбе искусствоведов и составила памятную записку правнучка знаменитого врача. «Мне 70 лет, – писала она, – бабушка (Софья Великопольская) умерла, когда я была взрослой замужней женщиной, слышала и знала от бабки об их жизни в Москве и отношениях к семье А.С. Пушкина. Миниатюрой бабка моя очень дорожила». Екатерины Николаевны, носившей в девичестве фамилию Чаплина, не стало в Ленинграде в страшном блокадном 1942-м…

Смерть матери её дочери видеть не довелось: в самом начале войны Елена Чижова ушла на фронт. Вместе с мужем-ополченцем и сыном. Оба они погибли в боях: единственный сын пал смертью храбрых в штыковой атаке под Ленинградом. Судьба готовила ей чудовищное испытание: самой вытащить убитого сына с поля боя и похоронить его в общей солдатской могиле…

За годы войны старшей медсестрой и фельдшером Еленой Чижовой спасены многие жизни. Красноречивы строки из фронтовой газеты: «Об этой женщине тепло вспоминают сотни бойцов и командиров, от души желая ей долгой и хорошей жизни. Три её ордена свидетельствуют о бесстрашном сердце русской женщины, идущей с санитарною сумкой по полям боев».

Секретный некогда приказ уже давно не является таковым:

«Секретно. ПРИКАЗ частям 125-й Стрелковой Красносельской Краснознамённой Дивизии Ленинградского фронта. Действующая армия. 30 июня 1944 г.

От имени Президиума Верховного Совета Союза ССР за образцовое выполнение боевых заданий Командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество НАГРАЖДАЮ:

Орденом “КРАСНАЯ ЗВЕЗДА”

Лейтенанта медицинской службы Чижову Елену Александровну. Фельдшера эвакуационного отделения 147 Отдельного Медико-Санитарного Батальона…»

Читаем строки из наградного листа на второй орден Красной Звезды:

«Тов. Чижова в составе дивизии с первых дней Отечественной войны. Имеет хорошую специальную подготовку и практический 30-летний опыт работы по медицинской помощи. На протяжении всего периода боевых действий исключительно самоотверженно работала по оказанию медицинской помощи как на поле боя, своевременным обеспечением вынося раненых из сферы огня, так и своевременной эвакуацией в Медсанбат и госпитали.

В боях 19–24.4.1944 года… тов. Чижовой оказана медицинская помощь непосредственно на поле боя свыше 300 бойцам и офицерам.

24.6.1944 года, когда отдельное подразделение попало на минное поле противника, тов. Чижова, следовавшая с ним, с риском для жизни, непосредственно на минном поле оказала медицинскую помощь 7-ми раненым бойцам, несмотря на то, что сама при взрыве мины была также ранена.

На протяжении всего периода её работы, несмотря на 50-летний возраст, помогает нижестоящему медицинскому персоналу и передаёт свои знания и практический опыт».

А вот что сама героиня писала на страницах «Ленинградской правды»: «Пруссия горит. Она горит, как когда-то горели Колпино, Пушкино и Красный Бор. Я в стране, которая убила моего сына. Но я пришла сюда не мстить, а помогать моей армии».

Елена Чижова участвовала в боях за Вену и Прагу. После войны вернулась в родной Ленинград. Но возвращаться, по сути, было некуда: её квартиру, точнее комнатную перегородку в ней, в щепы разнес залетевший немецкий снаряд. Как уцелела пушкинская миниатюра, одному Богу ведомо?! Она осталась висеть на нетронутой стене, лишь на изящной рамке появилась зловещая царапина.

Что мог созерцать с миниатюры Пушкин-ребёнок?! Перед его вдумчивым, серьёзным взглядом мелькали отнюдь не детские картины: медленно, мучительно умирала от голода его хранительница, безутешно, навзрыд рыдала в осиротевшей квартире вернувшаяся с войны её дочь…

Из рассекреченных ныне документов, в их числе и регистрационная карточка добровольца Елены Чижовой, 1894 года рождения, известно, что проживала она по адресу: «Ленинград, улица Каляева, дом 14, квартира 10».

Эта одна из старейших улиц Петербурга, пролегающая от Литейного проспекта до Потёмкинской, за столетия не раз меняла название. Именовалась Пушкарской в бытность здесь Пушкарской слободы, затем – Артиллерийской, именовалась и Захарьевской. Название было дано по церкви Святых праведных Захария и Елисаветы, числившейся при лейб-гвардии Кавалергардском полку. Старинная церковь в стиле елизаветинского барокко стояла неподалёку от дома, где жила Елена Александровна. И верно, ей было нестерпимо больно, когда красивейший и намоленный храм, хранивший и полковые регалии – штандарты, Георгиевские кресты кавалергардов, павших в Отечественной войне 1812 года, – в одночасье разрушили. Календарь отсчитывал дни и месяцы 1948 года…

Ещё ранее с карты Северной столицы исчезло старое название улицы – её переименовали в честь Ивана Каляева, члена эсеровской террористической организации. Того самого, кто в феврале 1905 года в Кремле метнул бомбу в карету московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. Почти восемьдесят лет, пока не вернули прежнее название – Захарьевская, славная улица носила имя убийцы и террориста.

А сам дом, откуда ушла на фронт Елена Чижова и где «пережил» Ленинградскую блокаду портрет Пушкина-ребёнка, можно по праву считать историческим. На его месте в начале XVIII века находилась усадьба царевны Натальи Алексеевны, любимой сестры Петра I.

Позже здесь возник комплекс зданий Главного дворцового управления, включавший и Лазаретный дом А в 1826-м под лазарет Придворного ведомства для мастеровых возвели каменный дом в стиле классицизма.

Итак, Захарьевская улица, дом под номером четырнадцать. Вот и ещё один пушкинский адрес открылся самым необычным образом!

В юбилейном 1949-м – в год 150-летия со дня рождения поэта – Елена Александровна Чижова пыталась передать семейную реликвию в Пушкинский Дом. Но… учёные мужи вновь усомнились в подлинности портрета, опять же «вследствие иконографической недостоверности». Довод «убедительнейший»: глаза у малыша на портрете карие, а вовсе не голубые, как у Пушкина! (Позднее научно доказано: соединения свинца в составе красок привели к их потемнению, и цвет глаз малыша на портрете изменился.) Да и рыжеватого цвета волосы у ребёнка вызывали сомнения… К тому же, на беду, чья-то озорная детская рука нацарапала на обороте миниатюры имя «Лиза». Получалось, что изображена на портрете некая девочка Лиза!

И тогда – шёл 1950-й – Елена Чижова, восхищённая игрой Всеволода Якута, сыгравшего Пушкина (Московский театр имени Марии Ермоловой гастролировал в Северной столице с пьесой Глобы «Пушкин»), подарила ему младенческий портрет поэта. Сделала это в антракте, протянув артисту маленький свёрточек со словами: «Очень прошу вас, Всеволод Семёнович, это семейная реликвия, примите… Там всё объяснено…» Она устала что-либо доказывать и пушкинистам, и чиновникам от культуры. И доверила портрет самому… Александру Сергеевичу!

Как вспоминал Якут, когда чуть позже, отойдя от театральной суматохи, он развернул обёрнутый в тряпицу портрет, то ахнул! С миниатюры взирал на него будущий поэт! С дарительницей – она ему запомнилась статной и красивой женщиной – артист подружился, много раз бывал в её ленинградской квартире, а однажды, не застав Елену Александровну, стал разыскивать и услышал, что она ушла в монастырь. А ему нужно было срочно увидеться с ней, дабы испросить разрешения передать миниатюру в музей. «Не мог, не имел я права держать дома такую ценность, такую святыню. Чувствовал – грех, – рассказывал Всеволод Якут – Убедил. Расспрашивать, почему она ушла от мира, не стал. Но она бросила такую фразу, что, дескать, была очень одинока и, может быть, сделала бы это раньше, но что-то её удерживало. Вот отдала мне портрет и почувствовала себя совсем свободной. Ничто её не держит».

Маленький Пушкин стал её последней связью с земным миром. И пока не пристроила его в добрые руки, не было покоя исстрадавшейся душе…

Замечательный артист преподнёс миниатюру в дар музею Пушкину, что в начале шестидесятых распахнул свои двери в Москве, в старинном особняке на Пречистенке. Елена Александровна новость узнала и со свойственной ей скромностью откликнулась: «…Я была очень рада, а потом, когда многажды упоминали меня в разных случаях – я очень переживала».

Её разыскала в маленьком городке Печоры Наталья Владимировна Баранская, на ту пору заместитель директора нового пушкинского музея. Она и записала рассказ былой хранительницы реликвии. Память у Елены Александровны была превосходной – она помнила ещё прабабушку Софью Великопольскую. «Портрет маленького Пушкина я знала всегда, – поведала ей монахиня – Раньше у бабушки в имении, где мы проводили летние месяцы, а после её смерти у мамы. Прабабка и бабка жили в деревянном флигеле. У Надежды Ивановны комната была разделена портьерой… В передней части комнаты висели портреты – несколько миниатюр в разных рамочках, среди них и миниатюра Пушкина».

Родившаяся в Российской империи в царствование Александра III, выпускница Смольного института и лейтенант Советской армии, кавалер трёх боевых наград и монахиня, Елена Александровна Чижова тихо почила в октябре 1973 года в Печорах, под Псковом.

Валентина Пикуля занимала судьба этой необыкновенной женщины, ставшей сестрой милосердия ещё в Первую мировую, и вспоминалась она ему как «добрая русская женщина, шагающая в солдатской шинели». Они были знакомы, переписывались – Валентин Саввич посылал ей свои книги с дарственными надписями. Он восхищался Еленой Александровной: «Одинокая и доброжелательная ко всему живому, она подбирала на улицах бездомных щенков и кошек, лечила их, кормила, ухаживала».

Как же походила она на славного далёкого прапрадедушку доктора Мудрова!

Валентин Саввич в исторической миниатюре, посвящённой судьбе моряка Николая фон Дрейера, родного брата Елены Александровны, отметил, что получил от своей корреспондентки фотографию: «Старушка, каких немало на Руси, сидит в кресле, поглощённая чтением, а на столе подле неё – портрет сына Ярослава Игоревича, для неё, для матери, вечно молодого…»

Возможно, то единственная фотография наследницы замечательной фамилии, оставшаяся в архиве писателя. Сведений о других её изображениях ныне нет.

Сам же Валентин Пикуль, не имея доводов для спора с маститыми пушкинистами, вынужден был признать, что обретённый чудесным образом портрет Пушкина не более чем семейная легенда…

О случившемся вскоре грустном событии именитому писателю сообщил племянник Елены Александровны: «Похоронили мы тётю на печорском кладбище при большом стечении народа, после соблюдения всех православных обрядов. А впереди гроба несли её боевые ордена и медали, что вызвало немалое удивление всех печорских жителей».

Жила она близ Псково-Печорского монастыря, в пещерах коего, именуемых «Богом зданными», нашли свой последний предел и предки Александра Пушкина. Жила монахиней в миру: постриглась в инокини с именем Исидора. В жизнеописании одного из старцев древней обители повествуется о монахине, доставлявшей в лагерь, где томились политзаключённые, Святые Дары для совершения тайных богослужений. Имя подвижницы: Елена Александровна Чижова.

Правнучке заядлого картёжника Великопольского, отмолившей его былые грехи, выпала судьба стать последней владелицей миниатюры – той, что сберегла младенческий облик поэта. Столь причудливым образом соединились, уже в веке двадцатом, имена былых соперников по штосу: Пушкина и Великопольского.

Ну а подлинность портрета Пушкина-ребёнка, вокруг коего долго не стихали словесные баталии, ныне подтверждена самыми авторитетными искусствоведами, криминалистами и антропологами. С одним из них – профессором, доктором юридических наук, светилом в области портретной экспертизы Александром Михайловичем Зининым, сказавшем веское «да», – мне посчастливилось быть хорошо знакомой.

И вновь слово Всеволоду Якуту – его письмо к Елене Александровне Чижовой. Он успел сказать ей самые важные, самые нужные слова: «Дорогая моя, милая и дорогая! Вы не можете даже предугадать всю мою нежность, благодарность к Вам! Никогда в жизни не будет более дорогого человека, чем Вы. Нет меры благодарности за вашу добрую, просвещённую душу… Пушкин наше счастье, наша уверенность в разум и гений человечества. Вы, дорогая моя, причастны к тому, что образ его навсегда будет, пусть в пятилетнем возрасте, жить среди людей».

Две-три весны, младенцем, может быть,

Я счастлив был, не понимая счастья;

Они прошли, но можно ль их забыть?

Есть в том высшая справедливость, что самый ранний портрет Пушкина, написанный некогда в Москве, вновь вернулся на родину поэта. И смотрит с миниатюры русский мальчик с пухлыми африканскими губами, в белой распахнутой рубашечке, отороченной кружевами, смотрит пытливо сквозь глубь веков, будущая надежда и любовь России.

«Строен, лёгок и могуч»

«Вот на шахматную доску…»

Строй за строй расставил он…

Александр Пушкин

Не одни карты занимали часы вольного досуга Пушкина. Он любил и хорошо играл в шахматы. Если его герои не так часто двигают шахматные фигуры, то сам поэт предавался этой умной древней игре с неменьшим пылом, чем картам.

Пожалуй, самые известные строфы, что приходят на память:

Уединясь от всех далёко,

Они над шахматной доской,

На стол облокотясь, порой

Сидят, задумавшись глубоко,

И Ленский пешкою ладью

Берёт в рассеянье свою.

Партию, что разыграли пушкинские герои, во все времена будоражила воображение шахматистов. Так, журнал «Всемирная иллюстрация» за 1870 год подивил читателей следующим сообщением: «Недавно мы были приятно изумлены чрезвычайно интересным открытием: редакция… получила несколько партий, игранных 40 лет назад между… Ольгой и Ленским!»

Далее шёл детальный разбор партии: пояснялось, на каком именно ходу Ленский взял пешкою свою ладью, уточнялась расстановка фигур… Говорилось, как именно Ольга, не позволив своему обожателю переменить ход, выиграла ту партию.

Другое значимое пушкинское творение, посвящённое шахматам и, увы, незавершенное:

Царь увидел пред собой

Столик с шахматной доской.

Вот на шахматную доску

Рать солдатиков из воску

Он расставил в стройный ряд.

Грозно куколки сидят,

Подбоченясь на лошадках,

В коленкоровых перчатках,

В оперённых шишачках,

С палашами на плечах.

Считается, и уже традиционно, что начало задуманной сказки соответствует эпизоду одной из книг писателя-романтика Вашингтона Ирвинга, «отца американской литературы». Солдатики в его творении служат магическими фигурками вражеских войск, а гибель их есть поражение неприятельской армии.

Те суждения некогда высказала Анна Ахматова: «Впервые Пушкин начал обрабатывать “Легенду об арабском звездочёте” (“Легенда об арабском астрологе” входила в сборник “Легенды Альгамбры” – Л.Ч.) в 1833 году. К этому времени относится набросок “Царь увидел пред собой…”, написанный тем же четырёхстопным хореем, что и “Сказка о золотом петушке”».

Но так ли справедливо замечание поэтессы? Она не предполагает, нет, – утверждает! А почему бы не связать начало незаконченной сказки с историческим фактом, и уж точно известным Пушкину?! Царь Иван Грозный в последний свой земной день парился в бане и, вернувшись в дворцовые палаты, потребовал принести ему шахматную доску. За ней-то после полудня 18 марта 1584 года и настигла грозного самодержца внезапная смерть. О том необычном предсмертном желании русского царя и его смерти за шахматной доской писал сэр Джером Горсей, английский дворянин и дипломат. Вспомним, что и шахматное воинство у Пушкина наряжено вовсе не в испанские средневековые доспехи, коли бы он следовал Ирвингу, а в истинно русские – те, что при грозном государе носили ратные люди.

В черновых набросках – несколько иной вариант, с ещё большим национальным колоритом:

Вот на шахматную доску

Рать солдатиков из воску

Строй за строй расставил он —

Копья дротиков блестят,

Веют шёлковы знаменны…

<…>

Перед пешками стоят

Воеводы на лошадках…

Да и сама яркая и неоднозначная фигура Ивана IV занимала воображение Пушкина-историка. «Гнев венчанный», по слову поэта, пощадил многих из его предков, воевод и царедворцев, приближённых к трону грозного самодержца.

Та последняя царская партия, как и пушкинская сказка, осталась незавершённой…

Пожалуй, сказка о царе, склонённом пред шахматной доской, да партия, разыгранная меж Ольгой Лариной и её несчастным женихом, – вся поэтическая дань, отданная Пушкиным древней игре.

Зато свидетельств об игре Пушкина в шахматы осталось предостаточно. Оставил их и Алексей Николаевич Вульф, сосед и частый попутчик поэта. Развлечений в дороге немного: разве что сразиться в шахматы – Алексей Вульф вспоминает о шахматных баталиях с поэтом, что случались на почтовых станциях на их пути из Малинников в Москву.

О своём соседе, любителе шахмат, и его сбывшемся пророчестве упоминал и сам Александр Сергеевич: «В конце 1825 года я часто виделся с одним дерптским студентом. Однажды, играя со мною в шахматы и дав конём мат моему королю и королеве, он мне сказал: холера morbus подошла к нашим границам и через пять лет будет у нас…»

Пожалуй, самое редкостное известие о пристрастии Пушкина к шахматам. Принадлежит оно Платону Перцову, младшему брату Эраста Петровича Перцова, с коим поэт в сентябре 1833 года встречался в Казани и был приглашён к нему на обед. Переступив порог его дома и увидев множество гостей, Пушкин поначалу смутился и пытался было уехать. «Оказалось, что, по условию с Эрастом Петровичем, – вспоминал его младший брат, – на обеде не должно было быть никого, кроме семейных, и Пушкин приехал в домашнем костюме. <…> Выяснив обстоятельства, Пушкин успокоился и вошёл в зал. После обеда поэт и Эраст Петрович сели играть в шахматы». Все гости, как то и обещал хозяин, входили в круг его семейства.

И такая мельчайшая, но характерная подробность не ускользнула от наблюдателя, а сбереглась для потомков: «…Пушкин, у которого на мизинце правой руки был необычайно длинный ноготь, передвигал фигуры этим ногтем».

Особенно хороши своей непосредственностью воспоминания Екатерины Синицыной, воспитанницы Павла Вульфа, – «поповны», как ласково называл её Пушкин. Вот что запечатлелось в памяти юной барышни, имевшей счастье видеть поэта: «Вставал он по утрам часов в 9—10 и прямо в спальне пил кофе… После он обыкновенно или отправлялся к соседним помещикам, или, если оставался дома, играл с Павлом Ивановичем в шахматы. Павла Ивановича он за это время сам и выучил играть в шахматы, раньше он не умел, но только очень скоро тот стал его обыгрывать. Александр Сергеевич сильно горячился при этом. Однажды он даже вскочил на стул и закричал: “Ну разве можно так обыгрывать учителя!” А Павел Иванович начнёт играть снова, да опять с первых же ходов и обыгрывает его. “Никогда не буду играть с вами… это ни на что не похоже…” – загорячится обыкновенно при этом Пушкин».

Темперамент Пушкина весь в игре! Однако, читая воспоминания, неверно думать, что поэт играл слабо. Ведь шахматный опыт у него был невелик: полагают, что освоил он азы мудрёной игры лишь в 1825-м. Далее успехи поэта за шахматной доской возрастали, доказательством чему письмо Бориса Вревского шурину Алексею Вульфу. Барон признаётся, что Пушкин давал ему слона вперёд – жертвовал фигурой, давая фору в игре противнику.

Не пренебрегал поэт и игрой в шашки, требующей быстрых и оригинальных решений. Частым его партнёром по игре был Сергей Гончаров. В начале 1830-х, в пору своей петербургской юности, Гончаров-младший – частый гость в доме Пушкиных: сестра Наташа и её прославленный супруг встречали милого брата и шурина с искренней радостью.

Верно, не случайно так тепло относился к Сергею Гончарову, доброму молодому человеку и умному собеседнику, великий прозорливец Пушкин. «У меня отгадай кто теперь остановился? – спрашивает свою Наташу поэт – Сергей Николаевич, который приехал в Царское Село к брату, но с ним побранился и принуждён был бежать со всем багажом. Я очень ему рад. Шашки возобновились».

Мало кто знает, что Наталия Николаевна слыла неплохой шахматисткой, чуть ли не лучшей в Петербурге, и Пушкин приветствовал увлечение жены этой умной игрой: «Благодарю, душа моя, за то, что в шахматы учишься. Это непременно нужно во всяком благоустроенном семействе: докажу после».

А вот к её поэтическим опытам супруг относился весьма скептически: «Стихов твоих не читаю. Чёрт ли в них; и свои надоели. Пиши мне лучше о себе – о своём здоровье…»

Думается, Наталия Николаевна, обучаясь шахматам, пользовалась книгами по искусству славной игры, коих в домашней библиотеке было достаточно. Одна из них – «Шахматная игра, приведённая в систематический порядок, с присовокуплением игр Филидора и примечаний на оныя» – хранила дарственную надпись. Александр Дмитриевич Петров, писатель и шахматист, подписал изданный им труд: «Милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину в знак истинного уважения от издателя».

Выписывал поэт первый шахматный журнал «Паламед», издававшийся в Париже. Но успел получить лишь несколько номеров…

Необычная историческая параллель: была у Пушкина, как и у царя Ивана Грозного, своя последняя шахматная партия. Сыграна она была всего за три дня до поединка. И кто бы помнил о ней в тревоге и горячке тех январских дней, если бы не прапорщик лейб-гвардии Конной артиллерии Аркадий Россет? Приглашённый в гости к Мещерским, он застал хозяина князя Петра Ивановича играющим в своём кабинете в шахматы с Пушкиным. «Ну что… вы были в гостиной; он уже там, возле моей жены?» – спросил поэт, смутив тем молодого человека.

Да ещё сестра мемуариста Александра Смирнова-Россет записала в дневнике об иной партии, разыгранной тем же вечером: «Накануне провели вечер у Мещерских. Пушкин играл в шахматы с Михаилом Виельгорским. Он шутил, жена его была тут же с Екатериной Дантес. Дантес приехал очень поздно за женою, он был дежурным по полку в этот день. Раз только Пушкин взглянул на Дантеса, рассыпавшегося перед дамами, и прошептал: “Этот господин заслуживает урока”. Потом прибавил: “Этот офицер сделает мне мат, я его беру”. И он отнял офицера у Виельгорского, который думал, что вся фраза относится к офицеру шахматному…»

А ведь ту партию Пушкин выиграл!

Первый ученик искусного Вальвиля

Где вы, лета забавы молодой?

Александр Пушкин

Любимые потехи

Шахматы и шашки – развлечения интеллектуальные – отличная гимнастика для мозга. Не чужды были Пушкину и физические занятия, укреплявшие мышцы. Он следовал завету древних: «В здоровом теле здоровый дух», внушенному ещё с лицейской скамьи. На латыни, древнем языке автора афоризма, завет звучал так: «Mens sana in corpore sano».

Хотя у его творца, римлянина Ювенала, наставление в переводе читалось несколько иначе:

Надо молить, чтобы ум был здравым в теле здоровом.

Бодрого духа проси, что не знает страха пред смертью,

Что почитает за дар природы предел своей жизни…

Истинно римское толкование жизни и смерти. И вечное стремление к гармонии.

Видимо, не раз повторяли наставники своим воспитанникам-лицеистам то древнее изречение. В строгом лицейском распорядке достало места и гимнастике, и фехтованию. Воспоминания о тех младенческих забавах не изгладились из памяти поэта.

Не правда ли? вы помните то поле,

Друзья мои, где в прежни дни, весной,

Оставя класс, играли мы на воле

И тешились отважною борьбой…

«Всё научное он (Пушкин) считал ни во что, – полагал Иван Пущин, – и как будто желал только доказать, что мастер бегать, прыгать через стулья и прочее. В этом даже участвовало его самолюбие…»

Летом, вместе с учителями, лицеисты совершали дальние прогулки по окрестностям. «Зимой для развлечения ездили на нескольких тройках за город, завтракать или пить чай в праздничные дни; в саду, на пруду, катались с горы на коньках…» – всё сохранили «Записки о Пушкине», много позже написанные его первым и бесценным другом.

Опрятней модного паркета

Блистает речка, льдом одета,

Мальчишек радостный народ

Коньками звучно режет лёд.

Лицейский товарищ поэта Александр Горчаков, в будущем министр иностранных дел, канцлер и светлейший князь, упоминал о «новом виде развлечений» лицеистов. В зиму 1816 года те катались на коньках, «окрылив ноги железом». Замечая, что именно так говаривал Пушкин.

Как весело, обув железом острым ноги,

Скользить по зеркалу стоячих, ровных рек!

А зимних праздников блестящие тревоги?..

В цепкой детской памяти князя Павла Вяземского запечатлелся эпизод, виденный им в отеческом Остафьеве: «Я живо помню, как во время семейного вечернего чая он (Пушкин) расхаживал по комнате, не то плавая, не то как бы катаясь на коньках…»

Стоял декабрь 1830 года, и так хотелось поэту, сбросив все предсвадебные хлопоты и тревоги, подобно ветру промчаться на коньках. Не по «модному паркету», нет, – по ледяному речному зеркалу.

Наездник Пушкин

В расписании Лицея значилось обязательное обучение верховой езде. Её искусство лицеисты постигали в гусарском манеже, «на лошадях запасного эскадрона». Как пригодились в будущем Пушкину те уроки! Верховая езда стала для него жизненно необходимой – и для отдохновения, и в долгих странствиях.

В Кишинёве двадцатилетний Пушкин с упоением предавался верховой езде, и, как вспоминали, «бывали дни, когда он почти не слезал с лошади…». Верхом довелось поэту преодолевать коварные горные тропы. Во время своего незабываемого путешествия в Арзрум Пушкину пришлось однажды участвовать в деле, в конной атаке… В лагере под Саган-лу, услышав о появлении турок, он поскакал к месту перестрелки. Подхватив казачью пику, бросился с нею на неприятеля… И стал свидетелем страшных следствий войны: видел он первого убитого – обезглавленный труп казака, и множество раненых – от рядового до генерала Остен-Сакена.

«Турки бежали; казаки стегали нагайками пушки, брошенные на дороге… Первые в преследовании были наши татарские полки, коих лошади отличаются быстротою и силою. Лошадь моя, закусив удила, от них не отставала…»

Тогда поэта вынес из пекла сражения резвый дончак, конь донской породы. «Казачья лошадь характеризуется горбатой головой, тонкой и длинной шеей, прямой и сильной спиной… длинными и сухими ногами». Вывод, сделанный знатоками по известному рисунку, где поэт представил себя верхом на поджаром скакуне, в бурке и с пикой в руке, – не противоречит старому описанию породы.

Ох, как пригодились Пушкину далёкие уроки в Царском Селе, в гусарском манеже…

Лицеистам, в их числе и будущему поэту, несказанно повезло – ведь их учителем фехтования был сам Александр Вальвиль, искусный фехтовальщик и автор труда «Рассуждение о искусстве владеть шпагою». Пушкин прекрасно усвоил те уроки, «считаясь чуть ли не первым учеником известного фехтовального учителя Вальвиля». Уроки обычно давались по средам и субботам, иногда заменяясь танцевальными.

Суждение Анненкова подкреплено документально – аттестатом, что был вручён в июле 1817-го выпускнику Царскосельского лицея Александру Пушкину: «…В течение шестилетнего курса обучался в сем заведении и оказал успехи… в российской и французской словесности, а также в фехтовании превосходные…»

Владел Пушкин и азами бокса. Возможно, обучился им вскоре после выхода из Лицея, когда коротал весёлые часы с бравыми гусарами и кавалергардами. Да, модное то единоборство – бить не с маху, по-русски, а «тычком» – вместе с постулатами дендизма пришло из Туманного Альбиона.

Позже уже сам Пушкин обучал боксёрским приёмам сына приятеля, юного Павлушу Вяземского. Повзрослев, князь Павел не забыл тех уроков: «В 1827 году Пушкин учил меня боксировать по-английски, и я так пристрастился к этому упражнению, что на детских балах вызывал желающих и нежелающих боксировать».

В Михайловском поэт, отличный стрелок, ежедневно упражнялся в меткости стрельбы. Благодаря памяти Алексея Вульфа осталось тому свидетельство: «Пушкин <…> говаривал, что он ужасно сожалеет, что не одарён физическою силой, чтобы делать, например, такие подвиги, как английский поэт, который, как известно, переплыл Геллеспонт. А чтобы сравняться с Байроном в меткости стрельбы, Пушкин вместе со мною сажал пули в звезду над нашими воротами».

Пушкин был вынослив в ходьбе. Вспомнить хотя бы, как в Одессе поэт, безумно влюблённый в «негоциантку молодую» Амалию Ризнич, дабы унять приступ дикой ревности, пробежал «пять вёрст с обнажённой головой, под палящим солнцем». А его прогулки с железной палкой фунтов на десять?

«Охотник до купанья»

«Физическая организация молодого Пушкина, крепкая, мускулистая и гибкая, была чрезвычайно развита гимнастическими упражнениями, – полагал Павел Анненков – Он славился как неутомимый ходок пешком, страстный охотник до купанья, до езды верхом и отлично дрался на эспадронах…»

Как бурно оживает под пером Языкова радость купания в Сороти с другом-поэтом!

Туда, туда, друзья мои!

На скат горы, на брег зелёный,

Где дремлют Сороти студёной

Гостеприимные струи;

Одежду прочь! перед челом

Протянем руки удалые.

И бух! – блистательным дождём

Взлетают брызги водяные!

Какая сильная волна!

Какая свежесть и прохлада!

Как сладострастна, как нежна

Меня обнявшая наяда!

Дворовый сельца Михайловского и кучер Пушкина Пётр Парфёнов имел своё суждение на ту барскую прихоть: «Плавать – плавал, да не любил долго в воде оставаться. Бросится, уйдёт вглубь – и назад. Утром встанет, войдёт в баню, прошибёт кулаком лёд в ванне, сядет, окатится – да и назад».

К слову, Пушкин рассекал водную гладь Сороти брассом! И опять тому подтверждение. Простодушный рассказ двух братьев-петербуржцев, встретивших раз Пушкина и Вяземского в общественной купальне на Неве: там-то прославленный поэт учил братьев не барахтаться, а плавать «по-лягушачьи».

В той заметке ещё и характер Пушкина, его отзывчивость, а не только умение плавать стилем брасс, – правда, тогда в России он не имел того звучного французского названия, а назывался «плаванием по-лягушачьи». Необычный «лягушачий удар» ногами стал применяться пловцами лишь в начале XIX века.

Далеко не все из друзей и знакомцев поэта умели плавать. Пушкин, убеждая Нащокина быть смелее в решении домашних неурядиц, предлагает ему «сделать то, о чём и не осмелился бы подумать в трезвом виде; как некогда пьяный переплыл ты реку, не умея плавать». Даёт другу совет: «Нынешнее дело на то же похоже – сыми рубашку, перекрестись и бух с берега…»

Пётр Плетнёв, профессор Петербургского университета, ближайший друг и издатель поэта, вспоминал: «Он (Пушкин) каждое утро отправлялся в какой-нибудь архив, выигрывая прогулку возвращением оттуда к позднему своему обеду. Даже летом, с дачи, он ходил пешком для продолжения своих занятий… Летнее купание было в числе самых любимых его привычек, от чего не отставал он до глубокой осени, освежая тем физические силы».

Отдавая дань закалке, жаловал Пушкин не только «ледяную купель» в Михайловском, но и жаркую русскую баню в Москве.

«Забыла упомянуть ещё о том, – говорила Вера Нащокина, – что поэт очень любил московские бани и во всякий свой приезд в Москву они вдвоем с Павлом Воиновичем брали большой номер с двумя полками и подолгу парились в нём. Они, как объяснили потом, лёжа там, предавались самой задушевной беседе, в полной уверенности, что уже там их никто не подслушает».

Московские бани, в отличие от римских терм, Пушкин не воспел. Зато старинные бани в Тифлисе удостоились его восторгов. В столице Грузии поэта ждал поистине жаркий приём в тифлисских банях, где дивился он искусству местного банщика: «Гассан… начал с того, что разложил меня на тёплом каменном полу; после чего начал он ломать мне члены, вытягивать составы, бить меня сильно кулаком; я не чувствовал ни малейшей боли, но удивительное облегчение. (Азиатские банщики приходят иногда в восторг, вспрыгивают вам на плечи, скользят ногами по бедрам и пляшут по спине вприсядку…). После сего долго тёр он меня шерстяною рукавицей и, сильно оплескав тёплой водою, стал умывать намыленным полотняным пузырём. Ощущение неизъяснимое: горячее мыло обливает вас как воздух!»

Пушкин буквально обессмертил восточные бани доверенными бумаге яркими впечатлениями, непривычными для русского человека. Да так, что уже в наши дни в Тбилиси, у входа в старые бани красуется мемориальная доска с выбитыми на ней словами: «Отроду не встречал я… ничего роскошнее тифлисских бань». Указан и памятный для Пушкина день: «27 мая 1829 г.»

Такой памятный «подарок» устроил поэт в тридцатилетний свой юбилей, что накануне шумно и весело отпраздновали тифлисцы.

«Мускул – крыла»

Сколь много мозаичных впечатлений, суждений, заметок сложилось в единый пазл: Пушкин был крепко и красиво сложен, имея мускулатуру атлета!

Юноша, полный красы, напряженья, усилия чуждый,

Строен, легок и могуч, – тешится быстрой игрой!

Вот и товарищ тебе, дискобол! Он достоин, клянуся,

Дружно обнявшись с тобой, после игры отдыхать.

Стихотворение «На статую играющего в свайку», восходящее к спортивным играм древности и к античным певцам – Гомеру, Алкману, Пиндару, – их воспевшим. Вот и другое, сходное творение – «На статую играющего в бабки»:

Юноша трижды шагнул, наклонился, рукой о колено

Бодро опёрся, другой поднял меткую кость.

Вот уж прицелился… прочь! раздайся, народ любопытный,

Врозь расступись; не мешай русской удалой игре.

Оба посвящения явлены впечатлением от выставки в Академии художеств, что вместе с красавицей-женой поэт посетил осенью 1836-го.

Первое – дань искусству скульптора Логановского, второе – скульптора Пименова. Давным-давно теми же старинными играми в свайку и бабки тешился и сам поэт с друзьями-лицеистами…

«Укрепи мышцы твои на великий подвиг». Это – Василий Жуковский молодому Пушкину.

То – серафима

Сила – была:

Несокрушимый

Мускул – крыла.

Это – Марина Цветаева, сумевшая вывести простую и ёмкую формулу: «Пушкин – мускул»!

Как созвучны голоса этих двух столь непохожих поэтов, да ещё разделённых столетием!

О братьях наших меньших

«Собачка английской породы»

Пёс на яблоко стремглав

С лаем кинулся, озлился…

Александр Пушкин

Борзые, мопсы и шпицы

«Только выехал на большую дорогу, заяц перебежал мне её, – сетовал в одном из писем жене Александр Сергеевич – <…> Дорого бы дал я, чтоб быть борзой собакой; уж этого зайца я бы отыскал».

В каких только причудливых аспектах не рассматривалось творчество Пушкина. И вот тема, весьма странная на первый взгляд и явно обойдённая вниманием исследователей. Обозначить её можно лишь приблизительно: «Пушкин как знаток собачьих душ», либо «Собаки в жизни поэта», или, говоря языком науки, «Кинологические мотивы в пушкинском творчестве».

Не улыбайтесь и не гневайтесь, уважаемые пушкинисты! И если возможно такое сравнение, то целая свора разномастных псов, от изящной левретки до величественного дога, пробежалась по страницам пушкинских рукописей. Повести, поэмы и романы великого поэта населены Полканами, Соколками, Жучками и прочими безымянными их четвероногими собратьями.

Любовь к собачьему племени – явление генетическое. Пушкины собак жаловали. И родной дядюшка Александра, его поэтический «крёстный» и сам известный поэт, Василий Львович воздал в стихах должное собачьим добродетелям.

Сергей Львович, отец поэта, держал ирландского сеттера по кличке Руслан. Назвал он своего питомца в честь героя уже снискавшей славу первой поэмы сына Александра. На рисунке художника Гампельна пёс преданно взирает на своего хозяина, вальяжно откинувшегося в кресле. И когда недолгий собачий век мирно завершился, Сергей Львович посвятил своему любимцу трогательную поэтическую эпитафию:

Лежит здесь мой Руслан, мой друг, мой верный пёс!

Был честности для всех разительным примером,

Жил только для меня, со смертью же унёс

Все чувства добрые: он не был лицемером,

Ни вором, пьяницей, развратным тож гулякой;

И что ж мудрёного? был только он собакой!

«Как изобразить тебе, моя бесценная Ольга, постигшее меня горе? – пишет он дочери из Михайловского. – Лишился я друга, и друга такого, какого едва ли найду! Бедный, бедный мой Руслан! Не ходит более по земле, которая, как говорится по-латыни, да будет над ним легка!

Да, незаменимый мой Руслан! Хотя и был он лишь безответным четвероногим, но в моих глазах стал гораздо выше многих и многих двуногих: мой Руслан не воровал, не разбойничал, взяток не брал, интриг по службе не устраивал, сплетен и ссор не заводил. Я его похоронил в саду под большой берёзой, пусть себе лежит спокойно.

Хочу этому другу воздвигнуть мавзолей, но боюсь: сейчас мои бессмысленные мужланы… запишут меня в язычники…»

Ольга не осталась безучастной после той печальной вести, изобразив верного Руслана на акварели, много позже случайно обнаруженной легендарным «Домовым», хранителем Пушкинского заповедника Семёном Степановичем Гейченко.

Владелец Петровского Вениамин Ганнибал, дабы смягчить горечь потери Сергея Львовича, подарил своему родственнику и соседу другого пса. Как писал отец поэта, «совершенный портрет Руслана: ходит на задних лапах, поноску носит, посягает на целость моих панталон, особенно же носовых платков, но всё же не Руслан».

В родительском доме Александра Пушкина всегда жили собаки. Любила собак и его сестра Ольга – к ней обращено поэтическое послание брата-лицеиста:

…Иль моську престарелу,

В подушках поседелу,

Окутав в длинну шаль

И с нежностью лелея,

Ты к ней зовёшь Морфея?

Иль смотришь в тёмну даль…

В одном из писем Александр Пушкин вопрошал сестру Ольгу: «Какие у тебя любимые собаки? Забыла ли ты трагическую смерть Омфалы и Биззаро?» Верно, то были любимицы-моськи сестры.

Кстати, моськами называли комнатных собачек мопсов – весьма популярных в России, особенно среди московской и петербургской знати. Так что в доме юного поэта жила одна из этих весёлых и симпатичных собачек, кою так лелеяла Ольга Пушкина.

В «Толковом словаре живого великорусского языка» Владимира Даля есть прелюбопытное толкование слова «моська». Оказалось, это «мопс, собака мосячей, мосечной, моськовой породы; тупорылая, курносая, песочной шерсти, с чёрными подпалинами». По обыкновению, Даль приводит поговорки, присловья и крылатые выражения: «Барыня девку на моську променяла. Моськин, ей принадлежащий. Моськоватый, на моську похожий».

Моськи считались схожими с «мордашками» (так в старину именовали английского и французского бульдогов).

Именно такой моськой, милой «постельной собачкой», желал обратиться поэт в своём озорном послании к оперной диве Нимфодоре Семёновой:

Желал бы быть твоим, Семёнова, покровом,

Или собачкою постельною твоей,

Или поручиком Барковым, —

Ах он, поручик! ах, злодей!

Ценитель «псовых достоинств»

Нет ничего удивительного, что Александр Пушкин испытывал нежные чувства к братьям меньшим. Спасибо его приятелю Сергею Соболевскому, оставившему нам столь редкостные воспоминания: «Мы ехали с Лонгиновым через Собачью площадку; сравнявшись с углом её – я показал товарищу дом Ренкевича, в котором жил я, а у меня Пушкин… Вылезли из возка и пошли туда. Дом совершенно не изменился в расположении: вот моя спальня, мой кабинет… Вот где стояла кровать его (Пушкина); вот где так нежно возился и нянчился он с маленькими датскими щенятами…»

И ещё одно необычное свидетельство. Его автор – воспетая поэтом красавица Анна Керн, гостившая в 1825 году у своих родственников в Тригорском. Она подробно записала о своих встречах с Пушкиным в доме Прасковьи Александровны Осиповой, где поэт был частым и желанным гостем. Не забыла и упомянуть: «Он после часто к нам являлся во время обеда, но не садился за стол; он обедал у себя, гораздо раньше, и ел очень мало. Приходил он всегда с большими дворовыми собаками, chien-loup (волкодавами)». Друзья поэта также вспоминали, что Пушкина в его прогулках по окрестностям Михайловского нередко сопровождали огромные псы.

Для прогулок была у поэта и трость с набалдашником в виде собачьей головы – её он подарил дочери графини Елизаветы Ксаверьевны Воронцовой. Маленькая Александрина, как сообщал Александр Раевский своему приятелю из Одессы, «вспоминает о вас, она часто говорит со мной о сумасбродном г-не Пушкине и о тросточке с собачьей головкой, которую вы подарили ей».

Как подзывал Александр Сергеевич своих любимцев, какие собачьи клички были популярными в пушкинское время?

Вот лишь те, что были упомянуты поэтом в его повестях и поэмах: Барс, Цербер, Полкан, Сбогар, Соколка, Лара, Гектор. Некоторые из них я обнаружила в черновых вариантах пушкинских рукописей.

Любопытны поэтические «заготовки» к поэме «Езерский», которую пушкиноведы склонны считать во многом автобиографической:

Цербер по долгу своему,

Залаяв прибежал к нему

И положил ему на плечи

Свои две лапы – и потом —

Улёгся тихо под столом…

И дальше: «Радостно залаял Сербер лохматый», «походку признав», «узнав хозяина», «страж его», «навстречу кинулся».

Чуть ранее нахожу ещё строки, также не вошедшие в полный текст поэмы:

В углу косматый Барс лежал,

Дремал ленивою душой,

Лениво наяву дремал…

Так точно подметить особенности собачьей повадки, невидимые и недоступные стороннему взгляду, мог только истинный знаток, тонкий ценитель «псовых достоинств». Таковым и был поэт.

Весьма характерна сценка из «Нравоучительных четверостиший», именуемая Пушкиным «Безвредная ссора»:

За кость поссорились собаки,

Но, поворчавши, унялись

И по домам спокойно разошлись.

Бывают ссоры и без драки.

Верный Соколко и его четвероногая братия

С детства памятна и любима пушкинская «Сказка о мёртвой царевне и о семи богатырях». Знакомые всем строки. Вот злая Чернавка замыслила погубить юную царевну:

И с царевной на крыльцо

Пёс бежит и ей в лицо

Жалко смотрит, грозно воет,

Словно сердце пёсье ноет,

Словно хочет ей сказать:

Брось! – Она его ласкать,

Треплет нежною рукою;

«Что, Соколко, что с тобою?

Ляг!»…

Возвратились «с молодецкого разбоя» братья, а их милая сестрица – бездыханна:

Входят – ахнули. Вбежав,

Пёс на яблоко стремглав

С лаем кинулся, озлился,

Проглотил его, свалился

И издох. Напоено

Было ядом, знать, оно…

Верно, это одни из лучших стихотворных строк, посвящённых собачьему племени в мировой поэзии.

Болдинской осенью 1833 года на рукописи «Сказки о мёртвой царевне…» поэт запечатлел голову собаки, чем-то похожую на любимца отца – Руслана. Видимо, этот преданный пёс долго ещё помнился Александру Сергеевичу…

С рисунка взирает весьма выразительный глаз, то ли собачий, то ли человеческий, и над ним будто бы выведена бровь. Нижняя часть морды жирно заштрихована – уж не прорисованы ли то бакенбарды?! И другой рисунок собачьей головы пушкинисты называют иногда… автопортретом поэта. Словно он пытался примерить на себя… собачий образ. Такова сила поэтического перевоплощения. И как тут вновь не вспомнить о желании Пушкина «быть борзой собакой»!

Обратимся к «Евгению Онегину». Колоритная сценка приезда соседей на бал к Лариным по случаю именин Татьяны:

С утра дом Лариных гостями

Весь полон; целыми семьями

Соседи съехались в возках,

В кибитках, в бричках и в санях.

В передней толкотня, тревога;

В гостиной встреча новых лиц,

Лай мосек, чмоканье девиц,

Шум, хохот, давка у порога,

Поклоны, шарканье гостей,

Кормилиц крик и плач детей.

И в других, явно сатирических строках фигурирует симпатяга-шпиц:

Иван Петрович так же глуп,

Семён Петрович так же скуп,

У Пелагеи Николавны

Всё тот же друг мосьё Финмуш,

И тот же шпиц, и тот же муж…

В «Онегине» поэт упоминает не только домашних любимцев – комнатных мосек и шпицев, – но и самых обыкновенных дворовых псов. Вот влюблённая Татьяна отправляется в деревню, где некогда «скучал Евгений»:

И входит на пустынный двор.

К ней, лая, кинулись собаки.

На крик испуганный ея

Ребят дворовая семья

Сбежалась шумно. Не без драки

Мальчишки разогнали псов,

Взяв барышню под свой покров.

Пушкинский образец милой уездной барышни: «стройная, меланхолическая, лет семнадцати, воспитанная на романах и на чистом воздухе». Юная особа «целый день в саду или в поле с книгой в руках, окружена дворовыми собаками…»

И простая дворняжка, «подружка» в зимних забавах деревенской детворы, не забыта автором «энциклопедии русской жизни»:

Вот бегает дворовый мальчик,

В салазки жучку посадив,

Себя в коня преобразив.

Другая «жучка» представлена читателю, но уже на страницах поэмы «Граф Нулин». Наталья Павловна, проводив супруга на охоту, скучая, читает роман и поглядывает в окно:

Но скоро как-то развлеклась

Перед окном возникшей дракой

Козла с дворовою собакой

И ею тихо занялась.

Кругом мальчишки хохотали.

Уморительная сценка. Ещё один собачий «персонаж», безымянный «шпиц косматый», удостоился чести стать «героем» поэмы – спасшим честь своей «целомудренной» хозяйки.

Сгорел граф Нулин от стыда,

Обиду проглотив такую.

Не знаю, чем бы кончил он,

Досадой страшною пылая —

Но шпиц косматый, вдруг залая,

Прервал Параши крепкий сон.

Услышав граф её походку

И проклиная свой ночлег

И своенравную красотку,

В постыдный обратился бег.

«Герои» романов и повестей

Но и в прозе Александр Сергеевич отдал своеобразную дань четвероногим любимцам. Помните, что послужило началом вражды между богатым и своенравным барином Троекуровым и его давнишним приятелем, бедным, но гордым Андреем Гавриловичем Дубровским в одноимённом пушкинском романе? Злая насмешка псаря-холопа.

«Хозяин и гости пошли на псарный двор, где более пяти сот гончих и борзых жили в довольстве и тепле, прославляя щедрость Кирилы Петровича на своем собачьем языке. Тут же находился и лазарет для больных собак, под присмотром штаб-лекаря Тимошки, и отделение, где благородные суки ощенялись и кормили своих щенят. Кирила Петрович гордился сим прекрасным заведением и никогда не упускал случая похвастаться оным перед своими гостями, из коих каждый осматривал его по крайней мере уже в двадцатый раз. Он расхаживал по псарне, окружённый своими гостями и сопровождаемый Тимошкой и главными псарями; останавливался пред некоторыми конурами, то расспрашивая о здоровии больных, то делая замечания более или менее строгие и справедливые, то подзывая к себе знакомых собак и ласково с ними разговаривая. Гости почитали обязанностию восхищаться псарнею Кирилы Петровича. Один Дубровский молчал и хмурился. Он был горячий охотник. Его состояние позволяло ему держать только двух гончих и одну свору борзых; он не мог удержаться от некоторой зависти при виде сего великолепного заведения. “Что же ты хмуришься, брат, – спросил его Кирила Петрович, – или псарня моя тебе не нравится?” “Нет, – отвечал он сурово, – псарня чудная, вряд людям вашим житьё такое ж, как вашим собакам”. Один из псарей обиделся. “Мы на своё житьё, – сказал он, – благодаря Бога и барина, не жалуемся, а что правда, то правда, иному и дворянину не худо бы променять усадьбу на любую здешнюю конурку. Ему было б и сытнее, и теплее”. Кирила Петрович громко засмеялся при дерзком замечании своего холопа, а гости вослед за ним захохотали, хотя и чувствовали, что шутка псаря могла отнестися и к ним. Дубровский побледнел и не сказал ни слова. В сие время поднесли в лукошке Кириле Петровичу новорождённых щенят – он занялся ими, выбрал себе двух, прочих велел утопить. Между тем Андрей Гаврилович скрылся, и никто того не заметил».

Как перекликаются эти знакомые строки с другими, малоизвестными, из письма поэта князю Петру Вяземскому: «Мы в сношениях с иностранцами не имеем ни гордости, ни стыда… Русский барин кричит: Мальчик! забавляй Гекторку (датского кобеля). Мы хохочем и переводим эти барские слова любопытному путешественнику. Всё это попадает в его журнал и печатается в Европе – это мерзко. Я, конечно, презираю отечество моё с головы до ног – но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство!»

Романтическому знакомству Лизы с Алексеем Берестовым (в «Барышне-крестьянке») невольным образом способствует собака молодого барина.

Итак, переодевшись крестьянкой, семнадцатилетняя Лиза Муромская отправляется в рискованное путешествие: «Лиза вошла в сумрак рощи. Глухой, перекатный шум её приветствовал девушку. Веселость её притихла. Мало-помалу предалась она сладкой мечтательности. Она думала… но можно ли с точностию определить, о чём думает семнадцатилетняя барышня, одна, в роще, в шестом часу весеннего утра? Итак, она шла, задумавшись, по дороге, осенённой с обеих сторон высокими деревьями, как вдруг прекрасная легавая собака залаяла на неё. Лиза испугалась и закричала. В то же время раздался голос: tout beau, Sbogar, ici… (фр. «Тубо, Сбогар, сюда…») и молодой охотник показался из-за кустарника. “Небось, милая, – сказал он Лизе, – собака моя не кусается”. Лиза успела уже оправиться от испугу и умела тотчас воспользоваться обстоятельствами. “Да нет, барин, – сказала она, притворяясь полуиспуганной, полузастенчивой, – боюсь: она, вишь, такая злая; опять кинется”. Алексей (читатель уже узнал его) между тем пристально глядел на молодую крестьянку».

В свою очередь, пытаясь сблизиться с прелестной «пастушкой», Алексей Берестов объявляет, что он, дескать, камердинер барина. Но умница Лиза тотчас уличает его во лжи: «Да как же барина с слугой не распознать? И одет-то не так, и баишь иначе, и собаку-то кличешь не по-нашему».

Да и в «Станционном смотрителе» упомянута домашняя собачка: бедная Дуня, сделавшись «прекрасной барыней», обзавелась и мопсом-«аристократом». Вот как о её приезде рассказывал дворовый мальчик: «Ехала она в карете в шесть лошадей, с тремя маленькими барчатами и с кормилицей, и с чёрной моською». Да, маленькие любимицы сопровождали важных своих хозяек повсюду: в дальних путешествиях, в поездках к родным и соседям.

В «Капитанской дочке», последнем пушкинском романе, есть эпизод, посвящённый собачке, и собачке поистине исторической, – ведь хозяйкой её была… сама Екатерина Великая.

Героиня романа Маша Миронова приезжает в Царское Село, где находился тогда двор, искать высокого покровительства и хлопотать о судьбе своего несчастного жениха: «На другой день рано утром Марья Ивановна проснулась, оделась и тихонько пошла в сад. <…> Марья Ивановна пошла около прекрасного луга, где только что поставлен был памятник в честь недавних побед графа Петра Александровича Румянцева. Вдруг белая собачка английской породы залаяла и побежала ей навстречу. Марья Ивановна испугалась и остановилась. В эту самую минуту раздался приятный женский голос: “Не бойтесь, она не укусит”. И Марья Ивановна увидела даму, сидевшую на скамейке противу памятника».

Поэт, несомненно, видел портрет Екатерины II кисти Боровиковского: художник запечатлел императрицу на прогулке в Царскосельском парке (и как раз напротив памятника!) с любимицей-левреткой. Известны два варианта портрета: первый, написанный при жизни государыни в 1794 году, где Екатерина II изображена на фоне Чесменской колонны, воздвигнутой в честь победы русского флота в Чесменском сражении, и второй – авторское повторение, – созданный в начале XIX столетия, где её величество предстаёт на фоне Кагульского обелиска, возведённого в честь побед над турками графа Румянцева. Много позже знаменитый гравёр Николай Уткин создал прекрасную гравюру (по последней картине художника), вмиг обретшую популярность. Её-то, вероятней всего, и мог видеть Александр Сергеевич.

Но в пушкинском романе говорится о собачке «английской породы», тогда как левреток относят к малым итальянским борзым. Неужели поэту была ведома и такая историческая тонкость, как присланная из Англии в дар русской царице пара левреток?! Отсюда и «собачка английской породы».

Так откуда же родом левретки – из Туманного Альбиона или из солнечной Италии? Правда, знатоки породы утверждают, что родословная этих собачек берёт начало в Древнем Египте, где левретки резвились во дворцах фараонов. А доказательством тому – археологические находки, сделанные при раскопках гробниц в Долине царей, – хрупкие мумии собачонок, столь обожаемых некогда могущественными фараонами.

Своим «покорением Европы» левретки обязаны римскому императору Юлию Цезарю. Завоевателю Египта царица Клеопатра преподнесла в дар пару любимых собачек. Потомство той легендарной пары благоденствовало в королевских дворцах и в домах европейской знати, восхищая их титулованных хозяев и знатных гостей. Четвероногих «аристократок» ещё в Средние века на французский лад стали именовать левретками: от французского lievre – «заяц».

Придворные могли созерцать свою повелительницу, имевшую обыкновение прогуливаться в Царскосельском парке, в окружении резвящихся питомиц: не зря за юркими и быстрыми левретками утвердилось поэтическое название – «игрушки ветра». Любимые живые «игрушки» Екатерины Великой…

В Екатерининском парке, за павильоном «Турецкая баня», волею государыни и стараниями шотландца Чарльза Камерона возвели пирамиду, украшенную колоннами серого уральского мрамора, подобие древнеримского мавзолея. У её подножия захоронена знаменитая пара левреток Екатерины II – сэр Том Андерсон и герцогиня Андерсон (Дюшес). На беломраморной плите, появившейся в 1782-м, можно было прочесть необычную эпитафию, сочинённую самой государыней: «Под Камнем сим лежит Дюшесса Андерсон, которою укушен искусный Роджерсон». Левретка заслужила память тем, что некогда посягнула на целостность панталон Ивана Самойловича Роджерсона, самого лейб-медика императрицы. Рядом с прародителями нашла свой последний приют и легендарная Земира.

Четвероногих фавориток самых разных пород и мастей при русском дворе было более чем достаточно. И всё же самой любимой собачкой императрицы так и осталась верная Земира… Чтобы образ её не померк в веках и потомки могли любоваться изысканной собачьей статью, самодержица повелела представить любимицу-левретку в виде статуэтки в натуральную величину. Что и было исполнено в 1780-х годах лучшими петербургскими мастерами.

Изящная фарфоровая Земира, грустно и преданно взирающая на посетителей, – некогда тот же собачий взгляд, исполненный обожания, ловила на себе её могущественная хозяйка, – украшает ныне Диванную Большого Петергофского дворца.

Нелишне вспомнить, что и сам поэт прекрасно рисовал собак. Чудом сохранился его лицейский рисунок, изображающий собаку с птичкой в зубах. Ученической эту работу не назовёшь, скорее – творением зрелого мастера! Рисунки и наброски собак, как и любимых поэтом лошадей, мелькают на рукописных страницах.

Как-то на приглашение князя Вяземского встретиться с друзьями поэт ответил ему оригинальным образом: «Читал Пушкин и лапку приложил». Видимо, решив вновь предстать в любимом им образе.

Гусар Его Величества

Загадочное пушкинское письмо. «Здесь мне очень весело, – сообщает поэт другу осенью 1828-го из Малинников, тверской деревушки —…Соседи ездят смотреть на меня, как на собаку Мунито». И добавляет: «Скажи это графу Хвостову».

Но что стоит за этими строками? Пушкинский подтекст таков: «какая несуразица!» Ведь граф Дмитрий Хвостов, стихотворец и графоман, «прославился» как автор презабавных поэтических опусов. Действительно, любопытно: Пушкин сравнивает себя с некоей собакой, носящей весьма странную кличку и, видно, чем-то знаменитой. Ещё одна загадка для пушкинистов! Впрочем, разгадать её возможно: в те годы учёная собака Мунито снискала поистине европейскую славу.

Собака прославилась необычайной смышленостью: она могла, по свидетельству очевидцев, угадывать карты, различать цвета и даже делать простейшие арифметические действия. Показывали её публике за деньги, и так как после каждого представления только и разговоров было в Карлсбаде, что о чудесных собачьих способностях, слава о большом королевском пуделе распространялась с небывалой скоростью. Дошла она и до русского посла при венском дворе Татищева. В Карлсбаде за внушительную сумму он и купил Мунито у её хозяина, а затем преподнёс диковинного пса в подарок самому Николаю I. Император переименовал серебристого пуделя в Гусара и привязался к своему любимцу всей душой. Гусар быстро освоился при русском дворе и вскоре стал исполнять обязанности… камердинера самого императора.

«Когда Государю угодно было позвать к себе кого-нибудь из живших во дворце, – свидетельствовал современник, – он только отдавал приказание о том Гусару, – собака мигом бежала к названному лицу и теребила его за платье; все уже знали, что это значит».

Было ли ведомо Пушкину о столь высокой собачьей «карьере», сказать сложно – никогда более об учёном псе он не упоминал.

И всё же в дневнике поэта можно найти интересную запись: «13 июля 1826 года – в полдень Государь находился в Царском Селе. Он стоял над прудом, что за Кагульским памятником, и бросал платок в воду, заставляя собаку свою выносить его на берег. В эту минуту слуга прибежал сказать ему что-то на ухо. Царь бросил и собаку, и платок и побежал во дворец. Собака, выплыв на берег и не нашед его, оставила платок и побежала за ним. Фрейлина подняла платок в память исторического дня».

Это был трагический день в истории России, день казни декабристов…

Вероятней всего, собака, благодаря которой фрейлина Александра Россет стала обладательницей царского платка, и был пудель Гусар. Осталось изображение учёного пса: он удостоился чести быть запечатлённым вместе со своим августейшим хозяином на парадном портрете Николая I; серый пудель Гусар изображён (в технике римской мозаики) и на крышке малахитового пресса, что всегда находился на рабочем столе государя.

В конце 1830-х (по другим сведениям, в начале 1840-х годов) верный Гусар за старостью лет мирно почил: пса с подобающими почестями погребли в Царском Селе, «в собственном Государевом саду, около колоннады», и воздвигли на том месте особый памятник.

…В эпистолярном наследии Пушкина можно найти немало забавных суждений и сравнений, касающихся четвероногих друзей. Вот он полушутя спрашивает Антона Дельвига: «Рыцарский Ревель разбудил ли твою заспанную Музу?..» И серьёзно наставляет: «Кстати: Сомов говорил мне о его Вечере у Карамзина. Не печатай его в своих Цветах. Ей-богу, неприлично. Конечно, вольно собаке и на владыку лаять, но пускай лает на дворе, а не у тебя в комнатах».

Другое письмо – князю Вяземскому, отправленное из Михайловского в мае 1826-го. «Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? – с вызовом вопрошает Пушкин друга – Если царь даст мне свободу, то я месяца не останусь».

Я не богач – и лаем пёс привратный

Не возмущал мечты моей приятной…

Собака на цепи – вот подлинный символ несвободы для Пушкина! По воспоминаниям, поэт, отпуская своего верхового коня побегать по лугу, любил повторять, что всякое животное имеет право на свободу.

Словно поэтический отклик былой досады – одна лишь строчка стихотворения «Влах в Венеции»:

Я неволен, как на привязи собака…

Совершенно иная «нота» взята в пушкинском письме княгине Вере Вяземской: «…Позвольте повергнуться мне к ножкам Вашего сиятельства и принести всеподданнейшую мою благодарность за собачку (символ моей к Вам верности), вышитую на канве собственными Вашими ручками и присланную мне в моё чухонское уединение».

Как легко сопоставить ту благодарность, нарочито высокопарную, с пламенной речью Полины, где героиня «Рославлева» гневно вопрошает подругу: «…Разве женщины не имеют отечества? разве нет у них отцов, братьев, мужьев? Разве кровь русская для нас чужда? Или ты полагаешь, что мы рождены для того только, чтоб нас на бале вертели в экосезах, а дома заставляли вышивать по канве собачек?..»

Время действия: Отечественная война 1812 года, – идут тяжёлые кровопролитные бои. Не время для пустых забав.

Царскосельская беглянка

На даче в Царском Селе, где проводил Пушкин счастливые месяцы супружества, случилась пропажа: потерялась домашняя любимица. Собачка убежала, и поэт приложил немало сил, чтобы отыскать беглянку, потому что юная Натали очень печалилась из-за её пропажи.

Не иначе как здешний воздух, насыщенный «флюидами свободы», чувствительными для тонкого собачьего обоняния, побуждал (в то же самое время) и любимцев Николая I к побегам из дворца. Царских собак Гусара и Драгуна, «увлечённых» прелестями вольной жизни, скоро нашли – ведь назначено было солидное вознаграждение!

Но история с пушкинской собачкой – тоже со счастливым концом. Сохранилась и любопытная записка поэта Николаю Михайловичу Коншину, правителю Царскосельской канцелярии: «Собака нашлась благодаря Вашим приказаниям. Жена сердечно Вас благодарит, но собачник поставил меня в затруднительное положение. Я давал ему за труды 10 рублей, он не взял, говоря: мало, по мне и он, и собака того не стоят, но жена моя другого мнения…»

Слова о непомерной плате за беглянку брошены Пушкиным явно в сердцах, но для кошелька поэта потеря ощутимая – деньги по тем временам немалые. Видимо, таковой была обычная цена за поимку исчезнувшего любимца, свидетельством чему объявление в «Санкт-Петербургских новостях» за 1819 год: «Прошлого июня 19 числа пропала маленькая собачка шпиц, у коей шерсть белая, туловище до половины острижено, с чёрными пятнами. Кто оную доставит по Большой Морской, под № 175, тот получит от г-на Кокошкина десять рублей в награждение». Хозяева потерявшихся шпицев, мопсов и «оболонских» собак, то есть болонок, готовы были выложить за радость вновь увидеть любимое существо и полтораста рублей!

Вот вопрос, далеко не праздный, ответ на который так и не найден: держал ли Александр Сергеевич собак, будучи уже главой многочисленного семейства? Косвенное подтверждение тому, что в доме Пушкиных жили собаки, – письмо к тёще Наталии Ивановне Гончаровой, где поэт, упоминая о затеях трёхлетней дочери, шутливо замечает: «Маша просится на бал и говорит, что она танцевать уже выучилась у собачек. Видите, как у нас скоро спеют; того и гляди будет невеста».

Видела ли девочка дрессированных собачек на цирковом представлении либо, что более вероятно, они жили в её родительском доме? В любом случае ясно одно: собаки были любимы не только поэтом, но и его детьми.

Но вот о чём Александру Пушкину не дано было знать: его младший сын Григорий, став владельцем родового Михайловского, держал в имении огромную псарню. И в таком образцовом порядке, что добрая слава о ней и её хозяине шла по всей округе.

Не только знатоком охотничьих собак слыл Григорий Александрович. Продав государству в юбилейном 1899-м, пушкинском году отеческое Михайловское и перебравшись в Вильно, в имение Маркучай, он стал хозяином и четвероногих симпатяг, любимцев жены. А Варвара Алексеевна души не чаяла в своих питомцах, уверяя, что «они никогда не предадут, потому что попросту этого не умеют».

Благодаря той удивительной женщине, гордившейся тем, что она невестка Пушкина, и называвшей себя счастливейшей женщиной в России, мемориальная усадьба жива по сей день. Варвара Алексеевна Пушкина (в девичестве носила ту же фамилию, что и родной дядюшка Павел Мельников, первый в России министр-путеец!) перед тем, как покинуть земной мир, позаботилась о судьбе любимой усадьбы: «Дом в Маркучае не может отдаваться внаймы или в аренду, а всегда должен быть в таком состоянии, в каком находится теперь, при моей жизни, дабы в имении Маркучай сохранялась и была в попечении память отца… моего мужа, великого Поэта, Александра Сергеевича Пушкина».

Жива старинная усадьба, не иначе как чудом уцелели и памятники домашним любимцам – ведь над Литвой пронеслись две разрушительные войны: Первая мировая и Великая Отечественная.

Сами камни-памятники собакам – редчайший образец минувшей усадебной культуры – стоят поблизости от семейной часовни во имя святой Варвары, под сенью коей навеки упокоилась чета Григория и Варвары Пушкиных. И чудится, что явлен новый пример вечной собачьей преданности.

Трогательная надпись на камне сохранила клички собак и годы их службы семейству Пушкиных – Мельниковых: «Верному другу Бене! 16/29 августа 1921 г. Последний потомок Фаньки и Бойки от 1867 г.»

На втором уцелевшем памятном камне надпись почти стёрта – с трудом читается: «Жучекъ мой…»

Однажды в своей статье Пушкин привёл слова некоего французского естествоиспытателя: «Благороднейшее изо всех приобретений человека было сие животное…» И хотя под этим «благороднейшим приобретением» подразумевалась лошадь, прекрасные эти строки с полным на то основанием можно отнести и к собачьему племени, верность которого испытана не одним тысячелетием.

«Что за прелесть – Бабушкин кот!»

Так иногда лукавый кот…

Александр Пушкин

Любил Александр Сергеевич примерить на себя то молдаванскую шапку, то русскую крестьянскую рубаху, а то и черкесскую бурку. И так свободно входил в новый образ, что даже приятели с трудом могли отличить его от настоящего горца либо молдаванина.

Да и в своих автопортретах, что быстрое его перо в изобилии начертало на страницах рукописей, поэт представлял себя в образе то монаха, то старца, то женщины или арапа, а то и вовсе, рисуя лошадь, изобразил себя в виде… коня. Эта его удивительная лёгкость перевоплощения сродни чародейству, – в тёмные времена Средневековья Пушкина наверняка нарекли бы оборотнем.

Ему легко было представить себя… охотничьей собакой. Перебежал дорогу заяц, а Пушкин верил в приметы и полагал, что это не к добру, и он готов уже превратиться в борзую, чтобы догнать ненавистного зайца.

Столь же естественно, не делая над собой никаких усилий, поэт мог ощутить себя кем угодно. И даже… котом!

«Душа моя, что за прелесть – Бабушкин кот! я перечёл два раза и одним духом всю повесть, теперь только и брежу Трифоном Фалелеичем Мурлыкиным. Выступаю плавно, зажмуря глаза, повёртывая голову и выгибая спину…» – писал поэт брату Лёвушке из своего михайловского заточения.

Непостижимо. Пушкин, великий Пушкин, и вдруг в образе кота! Но только представьте, как артистично, с какой мягкой иронией подражал поэт своему домашнему любимцу! Нет, совершенно не академический Пушкин. Будто он сам стирает со своего лика поднадоевший глянец. Незнаемый Пушкин, способный удивлять своих почитателей и через два столетия!

Поэт впечатлён был тогда фантастической повестью Антония Погорельского (псевдоним Алексея Перовского) «Лафертовская маковница». Сюжет её таков: живущая в Москве, в Лефортовской части старуха-колдунья, промышлявшая сладкими маковниками, перед смертью, помимо ключа от накопленных сокровищ, завещает внучке выйти замуж за жениха, коего она сама ей назначит. Вскоре старая маковница умирает, и к отцу девушки является титулярный советник Аристарх (Пушкин ошибочно называет его Трифоном) Фалелеич Мурлыкин, просить руки его дочери. В женихе несчастная – о ужас! – узнаёт бабушкиного чёрного кота: «Мурлыкин подошёл к ним, всё так же улыбаясь. “Это ничего, сударь, – сказал он, сильно картавя, – ничего, сударыня, прошу не прогневаться! Завтра я опять приду, завтра дорогая невеста лучше меня примет”. После того он несколько раз им поклонился, с приятностью выгибая круглую свою спину, и вышел вон».

Волею автора, обличённый в колдовстве чёрный кот, несмотря на все чары, не стал супругом бедной невесты, и та счастливо соединилась с возлюбленным узами Гименея…

Знакомые с детства стихи, затверженные наизусть:

У лукоморья дуб зелёный;

Златая цепь на дубе том:

И днём и ночью кот учёный

Все ходит по цепи кругом…

С этих заветных строк и начинается Пушкин…

Любопытно, что присказка, ставшая прологом поэмы «Руслан и Людмила», принёсшей громкую славу её сочинителю, была поведана Пушкину его нянюшкой Ариной Родионовной. Из давних-давних народных преданий родом и знаменитый пушкинский «кот учёный».

Мурлыча, в келье дремлет

Спесивый, старый кот.

Кот-сказочник, кот-говорун… И верно, о чём только не мурлычут долгими зимними вечерами балагуры-коты, каких только историй не придумают! Не всякому дано услышать и понять. У Пушкина такой дар был…

И в прозе отдана дань кошачьему племени. Сцена пожара господского дома Дубровского. Кузнец Архип, безучастно внимавший воплям незваных гостей, гибнувших в горящем доме, явил жалость и великодушие к несчастной кошке: «В сию минуту новое явление привлекло его внимание; кошка бегала по кровле пылающего сарая, недоумевая, куда спрыгнуть; со всех сторон окружало её пламя. Бедное животное жалким мяуканьем призывала на помощь. Мальчишки помирали со смеху, смотря на её отчаяние. “Чему смеётесь, бесенята, – сказал им сердито кузнец – Бога не боитесь: божия тварь погибает, а вы сдуру радуетесь”, – и, поставя лестницу на загоревшуюся кровлю, он полез за кошкою. Она поняла его намерение и с видом торопливой благодарности уцепилась за его рукав. Полуобгорелый кузнец с своей добычей полез вниз». Одна из пронзительнейших сцен пушкинского романа…

Как ныне, так и в стародавние времена «кошка на окошке», кот в доме, городском ли особняке, сельской ли хижине – любимец всей семьи, хозяин дома. Кот – и своеобразный домашний астролог. Всё-то он знает: и что за погода назавтра будет – мороз или тепло, и когда гости вдруг пожалуют. На то он и кот учёный!

И пушкинская Татьяна Ларина искренне верила всем преданиям и приметам «простонародной старины»:

Таинственно ей все предметы

Провозглашали что-нибудь,

Предчувствия теснили грудь.

Жеманный кот, на печке сидя,

Мурлыча, лапкой рыльце мыл:

То несомненный знак ей был,

Что едут гости.

Не случайно художник Николай Кузьмин, иллюстрируя роман, изобразил заглядевшуюся в окно юную мечтательницу с ласкающимся к ней котом.

В примечаниях к «Евгению Онегину» поэт приводит строки народной обрядовой песни:

Зовёт кот кошурку

В печурку спать.

Поясняет их значение как предвещающих близкую свадьбу.

В сцене гадания Татьяны Лариной осталась строчка: «Милей кошурка сердцу дев». Такую подблюдную песню, что распевали молодые крестьянки, мог слышать и Пушкин:

Уж как кличет кот кошурку:

Слава!

Ты поди, моя кошурка, в печурку спать,

Слава!

У меня, у кота, есть стеклянница вина,

Слава!

Есть стеклянница вина и конец пирога,

Слава!

У меня, у кота, и постеля мягка,

Слава!

А вот и герой одноимённой поэмы граф Нулин, разгорячённый «грешною мечтой», отправляется в спальню к молодой хозяйке:

Так иногда лукавый кот,

Жеманный баловень служанки,

За мышью крадется с лежанки:

Украдкой, медленно идёт,

Полузажмурясь подступает,

Свернётся в ком, хвостом играет,

Разинет когти хитрых лап

И вдруг бедняжку цап-царап.

По словам самого Пушкина, «Граф Нулин» принёс ему множество хлопот. Журналы, будто соревнуясь меж собой, не уставали хулить новое его творение. С неким рецензентом поэт крайне остроумно вступает в спор: «В “Вестнике Европы” с негодованием говорили о сравнении Нулина с котом, цапцарапствующим кошку (забавный глагол: цапцарапствую, цапцарапствуешь, цапцарапствует). Правда, во всём “Графе Нулине” этого сравнения не находится, так же как и глагола цапцарапствую; но хоть бы и было, что за беда?»

Остались и черновые вариации (весьма характерные!) на «кошачью» тему:

Как резвый баловень служанки,

Амбара страж, усатый кот

За мышью крадется с лежанки,

Протянется, идёт, идёт…

Коты – довольно редкие персонажи в стихотворных творениях. Сообразуясь со своей кошачьей повадкой, они мягко и вкрадчиво вторгаются в поэтическую ткань пушкинских творений. С удивительным, присущим только котам чувством юмора…

Улыбка гения – поэма «Домик в Коломне». Но что за дом на петербургской окраине без котов?!

Бывало, мать давным-давно храпела,

А дочка – на луну ещё смотрела

И слушала мяуканье котов

По чердакам, свиданий знак нескромный…

Когда-то и сам Александр Сергеевич после окончания Лицея жил на правом берегу Фонтанки, в той части Петербурга, что издавна именовалась Коломной, и, без сомнения, впечатления тех далёких лет отразились в поэме…

Так бы мирно и протекала жизнь вдовы и её дочери, если бы однажды не случилось несчастья: в ночь перед Рождеством внезапно умерла стряпуха.

Об ней жалели в доме, всех же боле

Кот Васька.

Гурман Васька удостоился чести быть запечатлённым и на пушкинском рисунке: поэт изобразил ту самую кульминационную сцену, когда возвратившаяся от обедни вдова-старушка застаёт свою «кухарку» Маврушу… за бритьём! А на переднем плане рисунка – толстый котище Васька, философски созерцающий людские страсти…

Подобных «васек» поэт почему-то особенно любил рисовать. Действительно, пушкинский рисунок до гениальности прост: два быстрых движения руки – овал и полукружие над ним, над полукружием – треугольники ушей, а к овалу пририсовывается кошачий хвост. И Васька предстаёт во всей своей кошачьей красе – настоящий пушкинский кот-талисман! Такие же вальяжные коты удобно «устроились» на рукописных страницах «Евгения Онегина» и «Руслана и Людмилы».

Александр Сергеевич посвятил котам несколько страниц в так называемом Ушаковском альбоме, принадлежавшем одной из приятельниц поэта, Елизавете Ушаковой.

Надо отдать ей должное: в отличие от Екатерины, старшей сестры, вынужденной из-за ревности мужа уничтожить свой альбом с бесценными пушкинскими автографами и рисунками, Елизавета Михайловна свой девичий альбом сохранила. В то время (1829 год) к ней сватался полковник в отставке Сергей Дмитриевич Киселёв, и Пушкин, обыгрывая звучание её будущей фамилии «кис-кис», делал шутливые зарисовки в её альбом. Вот Елизавета Михайловна с котом на руках, а вот на другой странице она уже в окружении целых шести котов (или котят), из коих старший в очках перед пюпитром дирижирует кошачьим хором. Дружеский намёк на будущую счастливую супружескую жизнь своей приятельницы и её многочисленное потомство!

Есть в альбоме Ушаковой-младшей и нарисованный поэтом вальяжный кот, спокойно взирающий на воинственного мышонка в камзоле и при шпаге. Настоящая «кошачья пушкиниана»!

Не так уж много поэтических строк посвящено кошачьему племени, но стихи «Чёрный кот», явившиеся под пером баснописца Измайлова, имели успех и, верно, известны были Пушкину:

Как важно спину он сгибает вверх дугою

И ластится вкруг вас, мурлычет и ворчит!..

Но вернёмся к пушкинским стихам. Фантастическое, точнее саркастическое, творение юного поэта: усопший классик Фонвизин «навещает» литературную братию:

«Так ты здесь в виде привиденья?. —

Сказал Державин, – очень рад;

Прими мои благословенья…

Брысь, кошка!.. сядь, усопший брат;

Какая тихая погода!..»

Как же обойтись без кошки, где упоминается о нечистой силе?! Вот и в «Сказке о попе и о работнике его Балде» молодому бесёнку, принявшему вызов Балды помериться силами, поэт придаёт явно кошачьи черты:

Вынырнул подосланный бесёнок,

Замяукал он, как голодный котёнок…

И дальше: «Весь мокрёшенек, лапкой утираясь»; «Хвостик поджал, совсем присмирел…». В одной из глав «Евгения Онегина», повествующей о странном вещем сне Татьяны, предстаёт некое фантастическое существо «полужуравль и полукот». Не отголоски ли это древних поверий о котах-оборотнях, колдунах и прочих таинственных существах?

К нему волшебница явилась,

Вещая: «Знаешь ли меня?

Ступай за мной; седлай коня!»

И ведьма кошкой обратилась…

Всё кошачье племя издавна окружено мистическим ореолом: кошкам то истово поклонялись как священным животным – в Древнем Египте, то столь же истово истребляли, считая их порождением нечистой силы, – в средневековой Европе. Но ведь до сих пор многие феноменальные кошачьи способности не разгаданы современной наукой…

Удивительнейшие создания, словно посланники иных миров… Видно, никогда и никому до конца не разгадать: кто же кому служит – кот человеку или человек коту? Похоже, верно последнее. Но если и в самом деле человек служит коту, то от такой службы он только выигрывает: его величество кот – существо умное и ласковое, независимое и загадочное. И главное, кот-то – учёный! А любая учёная степень, как известно, требует к себе особого уважения. И не важно, кому она «присуждена» – родовитому кошачьему аристократу или обычному беспородному Ваське, пушкинскому коту.

Не только Александр Сергеевич, но и незнаемые им внуки и правнуки жаловали представителей кошачьего племени. Домочадцы вспоминали, как Наталья Александровна Воронцова-Вельяминова, в девичестве Пушкина, не расставалась со своей любимицей-кошкой Клашей, частенько мурлыкавшей у неё на коленях. Такой, в своей белорусской усадьбе, в кресле-качалке и с прижатой к груди кошкой, запечатлел внучку поэта старый фотограф. И в московской квартире его праправнука Георгия Александровича Галина, на Тверской, благоденствовали неизменные Мурзики и Барсики.

«Что за прелесть – Бабушкин кот!» – восклицал некогда Пушкин. И вправду, что за чудо эти коты, эти диковинные домашние сфинксы!

«Поэтические предрассудки» в любви и жизни Пушкина

«Муж просто звал её Наташа»

Цель жизни нашей для него

Была заманчивой загадкой,

Над ней он голову ломал

И чудеса подозревал.

Александр Пушкин

Mobiles ad superstitionem perculsae semel mentes[3].

В названии – строка из пушкинского «Графа Нулина», написанного задолго до знакомства с Натали Гончаровой. Не удивительно ли, что так будет звать свою красавицу-жену и сам поэт?

Наташа, мой ангел…

Но ведь и главная героиня «Евгения Онегина», столь любимая поэтом Татьяна, должна была именоваться… Натальей Лариной! В первоначальных черновых набросках ко второй главе романа, датируемых 1823 годом, одна из строф начиналась так:

Её сестра звалась… Наташа.

«Сквозь магический кристалл»

Наталья, Натали… Первые лицейские стихи «К Наталье», обращённые к крепостной актрисе Царскосельского театра, написаны Александром Пушкиным в 1813-м.

Так, Наталья! признаюся,

Я тобою полонён,

В первый раз ещё стыжуся,

В женски прелести влюблен.

В стихах – шутливое предостережение Наталье:

Не представь кавалергарда…

Прямая ассоциативная связь с красавцем-кавалергардом Жоржем Дантесом. Как странно…

Ещё одно юношеское стихотворение поэта – «К Наташе».

Свет-Наташа! где ты ныне?

Что никто тебя не зрит?

Будто ведомо было Пушкину имя избранницы. В переводе с латыни natalis значит «родной». Натали и стала самым близким и родным Пушкину человеком.

Судьбой определено Наталии Гончаровой стать невестой, а затем и женой русского гения. Перед свадьбой поэт шутливо признавался княгине Вяземской, что прекрасная Натали – его «сто тринадцатая любовь».

Роковое число тринадцать, скрытно или явно внедрённое в другие знаковые символы, сыграло мистическую роль в жизни Пушкина. И примеров тому предостаточно. На тринадцатом году жизни он покинул Москву, отправившись с дядюшкой в Петербург для поступления в Лицей.

Удивительно, но и поэтические опыты Пушкина-лицеиста неразрывны с магией числа тринадцать! Точка отсчёта, значимая для поэта. «Кстати: начал я писать с 13-летнего возраста и печатать почти с того же времени», – заметил однажды сам Пушкин. Первая его публикация относится к 1814 году – тогда стихотворение «К другу стихотворцу» появилось на страницах журнала «Вестник Европы» за номером… тринадцать!

Это число словно имеет реальную власть в жизни и судьбе жены поэта.

Натали Гончарова родилась буквально на следующий день после Бородинской битвы – 27 августа. В тот знаменательный для России год, когда в Царском Селе тринадцатилетний (!) лицеист Александр Пушкин с завистью и гордостью провожал гусарские эскадроны, шедшие в бой с наполеоновскими полками. И вновь тринадцать – число лет, разделявших поэта и его избранницу!

«Мне за 30 лет. В тридцать лет люди обыкновенно женятся – я поступаю как люди… – делился своими раздумьями поэт с одним из приятелей – Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей. Горести не удивят меня: они входят в мои домашние расчёты. Всякая радость будет мне неожиданностию».

Весной 1830-го, уже после помолвки с Натали, Пушкин продолжает свою так и не завершённую повесть, признанную автобиографической, «Участь моя решена. Я женюсь…» На рукописи после слов «и я жених» ставит помету «13 мая».

Александр Пушкин венчался с Натали в Москве, в храме Большое Вознесение, 18 февраля 1831 года. Числовое выражение этого года состоит как бы из двух половин: 18 и 31 (так читается, к примеру, наименование года в английском языке). Но ведь восемнадцать – это возраст юной невесты, а тридцать один – возраст самого жениха (тринадцать в зеркальном отображении!). И сумма цифр, составляющих этот поистине судьбоносный для поэта год, равняется… тринадцати!

Да и сама свадьба Пушкина была сопряжена со многими печальными предзнаменованиями. При обмене колец одно из них упало на пол. «Во время венчания нечаянно упали с аналоя крест и Евангелие, когда молодые шли кругом, – вспоминала подруга невесты княгиня Екатерина Долгорукова. – Пушкин весь побледнел от этого. Потом у него потухла свечка. Tous les mauvais augures (фр. «Все дурные приметы»)», – сказал Пушкин».

Ровно через шесть лет те роковые приметы сбылись… Но все недобрые знаки и пророчества померкли перед таким долгожданным и выстраданным счастьем.

«Я женат – и счастлив, – писал Пушкин вскоре после женитьбы, – одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось – лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился».

«Я был счастлив, счастлив совершенно, а много ли таковых минут в бедной жизни человеческой?»

Впереди были ещё годы супружеской жизни, вместившие в себя новые творческие озарения, хлопоты, встречи с друзьями, путешествия и разлуки, радость отцовства…

«И месяц с левой стороны»

«Роковой термин» будет встречаться и в судьбах потомков поэта. Старший его сын Александр Александрович Пушкин в годы Русско-турецкой войны командовал 13-м гусарским Нарвским полком, а позже был произведён в генерал-майоры и назначен командиром первой бригады 13-й кавалерийской дивизии. У генерала от кавалерии Александра Пушкина было тринадцать детей.

Давно ли тайными судьбами

Нам чаша жизни подана!

Год кончины младшей дочери Пушкина Наталии Александровны, в замужестве графини фон Меренберг, – 1913-й – тоже вобрал в себя это роковое число.

Весьма настороженно относилась к числу тринадцать и старшая дочь поэта Мария Александровна Гартунг, к которой, словно по наследству от отца, перешли все его «поэтические предрассудки души».

Её тревожили приметы…

По свидетельству современника, она была «до крайности суеверна, пугалась совиного крика, избегала тринадцатого числа».

Тревожили несчастливые приметы и её великого отца. Как-то в одном из писем Пушкин признавался своей Наташе: «Сегодня видел я месяц с левой стороны и очень о тебе стал беспокоиться».

Я ехал прочь: иные сны…

Душе влюблённой грустно было;

И месяц с левой стороны

Сопровождал меня уныло.

Сам Пушкин не раз упоминал о своей мнительности. «…Я мнителен, как отец мой», – признавался он. Да и по свидетельству племянника Льва Павлищева, поэт верил в различные приметы и суеверия: «Почешется у него правый глаз – ожидает он в течение суток неприятностей… Если же, находясь в пути, увидит месяц от себя не с правой, а с левой стороны, – призадумается и непременно прочтёт про себя “Отче наш” да три раза истово перекрестится». Не любил Пушкин «подавать и принимать от знакомых руку (в особенности левую) через порог; не выносил… числа тринадцати человек за столом».

Владимир Даль, задумываясь о природе пушкинского суеверия, подходил к сему явлению научно: «Пушкин, я думаю, был иногда и в некоторых отношениях суеверен; он говаривал о приметах, которые никогда его не обманывали, и, угадывая глубоким чувством какую-то таинственную, непостижимую для ума связь между разнородными предметами и явлениями, в коих, по-видимому, нет ничего общего, уважал тысячелетнее предание народа, доискивался и в нём смыслу, будучи убеждён, что смысл в нём есть и быть должен, если не всегда легко его разгадать».

И предрассудки вековые,

И гроба тайны роковые…

Вот что занимало Ленского и Онегина, о чём мирно спорили друзья и будущие противники! В черновиках осталась другая строчка, пришедшая на ум творцу романа:

И неба тайны роковые…

Размышляет о природе русского гения и Пётр Бартенев: «Оттого ли, что жизнь людей необыкновенных подлежит более всестороннему рассмотрению… или действительно в людях высшего разряда явственнее обнаруживаются… таинственные силы человеческого бытия, только то верно, что жизнь таких людей, как Пушкин… запечатлена чем-то чудесным, да и сами они в общем ходе истории – какое-то чудо».

Как всё это точно соотносится с земной и посмертной судьбой Пушкина! И стоит ли удивляться, что Александр Сергеевич с неким душевным трепетом и волнением внимал гаданиям и пророчествам. Многие из них и в самом деле сбылись.

Судьба с неведомым известьем,

Как с запечатанным письмом.

«Есть образ мыслей и чувствований, есть тьма обычаев, поверий и привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь народу», – заметил однажды Пушкин. И сам он, прекрасно знавший народную жизнь, следовал многим русским поверьям. В точности, как и его любимая Татьяна Ларина:

Когда случалось где-нибудь

Ей встретить чёрного монаха

Иль быстрый заяц меж полей

Перебегал дорогу ей,

Не зная, что начать со страха,

Предчувствий горестных полна,

Ждала несчастья уж она.

Не единожды поминал Пушкин столь нелюбимых им зайцев в письмах к жене:

«Только выехал на большую дорогу, заяц перебежал мне её. Чёрт его побери, дорого бы дал я, чтоб его затравить»;

«Въехав в границы Болдинские, встретил я попов – и так же озлился на них, как на симбирского зайца».

Всё же однажды перебежавший дорогу длинноухий в буквальном смысле спас поэта. Не повороти Пушкин коней из-за дурной приметы назад, в Михайловское, то быть бы ему на Сенатской площади в Петербурге! Ведь он остановился бы на квартире, где заговорщики обсуждали планы рокового дня. И как знать, не пришлось ли тогда Александру Сергеевичу разделить печальную участь друзей-декабристов?!

Магия чисел

В жизни Александра Сергеевича и в судьбах его близких число двадцать шесть (двукратное тринадцати) имело особое значение. 26 августа праздновался Натальин день. В семье Гончаровых и Пушкиных именины обеих Наталий – матери и дочери – отмечались с особой торжественностью.

«Вчера были твои именины, сегодня твоё рождение. Поздравляю тебя и себя, мой ангел» – Пушкин всегда помнил о двух августовских днях, ставших знаменательными и в его жизни.

Из гончаровского имения поэт посылает поздравление своей тёще Наталии Ивановне: «Поздравляю Вас со днём 26 августа; и сердечно благодарю Вас за 27-ое. Жена моя прелесть, и чем доле я с ней живу, тем более люблю это милое, чистое, доброе создание, которое я ничем не заслужил перед Богом».

26 мая 1799 года – день рождения поэта, – сумма цифр этого года также равна двадцати шести! Пушкин, как писал Лев Павлищев, «придавал… значение и феральным (несчастливым) дням».

Упоминал Павлищев и о старинной заметке, которую дядюшка продиктовал Ольге Сергеевне, его матушке, а та переписала её в альбом. Говорилось там о неких загадочных днях: «В оные дни не токмо не довлеет пути держать, но ничего важного задумывать, предпринимать, совершать. Человек, родившийся в один из таковых дней, не богат и не долголетен. А кто в один из этих дней занеможет, или переедет из двора во двор, или на службу вступит – ни в чем оном не найдёт себе счастья». И далее перечислялись эти злосчастные дни:

«В февруарии три: 11, 17, 18(!); в мае три: 1, 6, 26…

Основываясь на этой таблице, Пушкин в числе несчастных дней jours nefastes (от лат. non fas – “не делай”) считал и день своего рождения 26 мая, и при всякой постигавшей его невзгоде говорил:

– Что же делать? так уже мне на роду написано: в несчастный день родился!»

…И чисел тайных письмена.

26 января 1834 года Пушкин впервые упомянет в дневнике имя своего будущего убийца барона Жоржа Дантеса: «Барон д’Антес и маркиз де Пина, два Шуана, будут приняты в гвардию прямо офицерами». И добавит: «Гвардия ропщет».

26 января 1837 года поэт пошлёт письмо барону Луи Геккерну, точнее вызов его приёмному сыну Жоржу Дантесу-Геккерну, и тогда же будет решено, что поединок состоится на следующий день – 27 января.

26 ноября 1863 года скончается вдова поэта Наталия Николаевна Пушкина-Ланская…

Какая загадочная игра чисел: 26-го родился поэт, и 26-го умерла его избранница; 27-го родилась Натали, и 27-го же был смертельно ранен её супруг! Сумма чисел дня и месяца кончины Наталии Николаевны – 26.11 – равна тридцати семи. Столько лет было отсчитано поэту судьбой!

День каждый, каждую годину

Привык я думой провождать,

Грядущей смерти годовщину

Меж их стараясь угадать…

26 ноября – чёрный день в пушкинской летописи: письмо барону Геккерну отправлено – первый вызов брошен! День этот отразится в хронологическом зеркале, став последним в земной жизни Натали: 26 ноября 1836— 26 ноября 1863.

И ещё одно число, словно гибельный рок, тяготело над семьёй Пушкиных:

29 марта 1836 года умерла мать поэта Надежда Осиповна;

29 июля 1848 года скончался отец Сергей Львович;

29 января 1837 года умер поэт.

И где мне смерть пошлёт судьбина?

В бою ли, в странствии, в волнах?

Предчувствовал ли Пушкин год своей кончины, знал ли о нём? Доподлинно известно, что Александр Сергеевич чрезвычайно серьёзно воспринял пророчество ворожеи-немки, предсказавшей, «что он проживёт долго, если на 37-м году возраста не случится с ним какой беды от белой лошади, или белой головы, или белого человека… которых и должен он опасаться».

Почти то же прорицание, чуть ли не слово в слово, позднее, в Одессе, повторил и безымянный грек-предсказатель. В одну из лунных июльских ночей вместе с Пушкиным отправляется он за город, спрашивает его день и год рождения, совершает магические ритуалы и объявляет поэту, что тот умрёт от лошади или белокурого человека. Упомянул грек и о двух изгнаниях поэта. Невероятное совпадение!

Гадает ветреная младость,

Которой ничего не жаль,

Перед которой жизни даль

Лежит светла, необозрима…

В раннем юношеском стихотворении «Мечтатель», увидевшем свет в 1815 году (до встречи с будущими прорицателями!), шестнадцатилетний лицеист Александр Пушкин словно предречёт себе:

Мне слава издали грозит

Перстом окровавлённым…

Как же хотелось поэту бесстрашно приподнять завесу будущего! А в 1831-м в посвящении годовщине Лицея поэт, потрясённый внезапной смертью любимого друга, напишет:

И мнится, очередь за мной,

Зовёт меня мой Дельвиг милый…

Так уж выпало, что следующим из кружка близких лицейских друзей смерть выбрала именно Александра Пушкина…

«Можно сказать, – продолжает Бартенев, – что мысль о смерти не покидает Пушкина во всё продолжение его кратковременного жизненного поприща. Так, будучи женихом, из дома невесты своей он глядел на гробовую лавку… и написал свою повесть «Гробовщик» <…> Эта мысль о смерти, служившая почти бессознательною основою дум его, сообщала его произведениям задушевную меланхолию, которою они проникнуты».

В письме к жене, отправленном из Москвы в мае 1836 года, Пушкин, упоминая о недавнем поединке, случившемся в Петербурге, заключает: «У нас убийство может быть гнусным расчетом: оно избавляет от дуэля и подвергается одному наказанию – а не смертной казни». И в том же послании своему ангелу Наташе будто невзначай заметит: «Это моё последнее письмо, более не получишь». Ведь так и случилось.

В конце декабря того года, всего за месяц до кончины, делится мечтаниями с соседкой по имению: «У меня большое желание приехать этой зимой ненадолго в Тригорское». Да, Прасковье Александровне Осиповой той зимой, в феврале, выпала горькая участь встретиться с обожаемым ею Пушкиным. Встретиться ненадолго, чтобы проститься навеки.

Пророчества

Душа моя, ей-богу, я пророк!

Пушкин – князю Вяземскому

Совершенно необъяснимо: поэт угадал свой последний час. Вплоть до минуты! Откроем «Пиковую даму»: «Он <Германн> взглянул на часы: было без четверти три. Сон у него прошёл; он сел на кровать и думал о похоронах старой графини». Есть в повести упоминание и о «роковой среде» – в среду на Чёрной речке прозвучал смертельный выстрел!

Поединок состоялся в окрестности Петербурга, и, как уточнял приятель поэта Николай Смирнов, Пушкин стрелялся с Дантесом «за дачей Ланской». Такую фамилию будет носить Наталия Николаевна в своём втором замужестве.

О, будь мне спутницей младой

До самых врат могилы!

Сквозь завесу лет познанное поэтом вдовство его любимой…

«Бог мне свидетель, что я готов умереть за неё, – заверяет Пушкин мать невесты в письме от 5 апреля 1830 года (в Страстную субботу!) накануне помолвки, – но умереть для того, чтобы оставить её блестящей вдовой, вольной на другой день выбрать себе нового мужа, – эта мысль для меня – ад».

А четырьмя годами позже в письме к жене просит её не хлопотать «о помещении сестёр во дворец», не быть просительницей и как бы полушутя замечает: «Погоди; овдовеешь, постареешь – тогда, пожалуй, будь салопницей и титулярной советницей».

Прошло семь долгих лет…

Ровно столько длилось горькое вдовство Наталии Пушкиной!

Вновь всплывает фатальное число: тринадцатое марта – день рождения её второго супруга Петра Ланского. На тринадцать лет он старше жены. В церковной метрической книге за 1844 год «в части второй о бракосочетавшихся под № 13-м» (!) значилось: «Командующий л. – гв. Конным полком генерал-майор Пётр Петров Ланской, православного исповедания… повенчан первым браком со вдовою, по первому её браку с умершим камер-юнкером двора Его Императорского Величества Пушкиным, Наталией Николаевной Пушкиной, православного исповедания, тридцати одного года от роду».

Генералу Ланскому суждено будет пережить свою супругу на полных тринадцать (!) лет. Но о том уж не дано будет знать никому из них…

Александра Арапова, дочь Наталии Николаевны от брака с Ланским, предваряя свои рассказы о мистических предсказаниях поэта, ручается за их достоверность, поскольку «слышала их от самой матери».

Однажды Наталия Николаевна увидела мужа стоявшим перед большим зеркалом и не отрывавшим от него глаз. Необычайно взволнованный, он позвал её: «Наташа! Что это значит? Я ясно вижу тебя, и рядом – так близко! – стоит мужчина, военный… Но не он, не он! Этого я не знаю, никогда не встречал. Средних лет, генерал, темноволосый, черты неправильны, но недурён, стройный, в свитской форме. С какой любовью он на тебя глядит! Да кто же это может быть? Наташа, погляди!» Взглянув в зеркало, ничего, кроме слабого отражения горевших ламп, она не увидела, приписав то видение «грёзам разыгравшегося воображения». И лишь спустя годы, став супругой свитского генерала Ланского, она вспомнила о виденном поэтом призраке и подумала, что второе её замужество «было предопределено».

Другой, не менее удивительный рассказ Араповой – предсказанная Пушкиным судьба будущего царя. Увидев в Царском Селе, в доме Жуковского, бюст великого князя Александра Николаевича, поэт, пристально всмотревшись в мраморного двойника цесаревича, вдруг произнёс показавшиеся всем странные слова: «Какое чудное, любящее сердце! Какие благородные стремления! Вижу славное царствование, великие дела и – Боже – какой ужасный конец! По колени в крови!»

Вернувшийся домой поэт, совершенно подавленный и полный мрачных предчувствий, поведал о том необычном происшествии жене.

Ни Пушкину, ни Наталии Николаевне, в чьей памяти запечатлелся рассказ мужа, не случилось дожить до кровавого дня в русской истории – первого марта 1881 года – дня убийства императора Александра II.

…Некогда Пушкин не явился в Зимний дворец, где пышно праздновалось совершеннолетие наследника Александра Николаевича, чтобы засвидетельствовать свои верноподданнические чувства. Хотя и подробно описал в дневнике торжество, назвав его «государственным и семейственным». Сообщил главную петербургскую новость жене: «Нынче великий князь присягал; я не был на церемонии, потому что рапортуюсь больным, да и в самом деле не очень здоров». Но и пожалел, «что не видел сцены исторической и под старость нельзя… будет говорить об ней как свидетелю». И всё же со всей твердостью заявил: «К наследнику являться с поздравлениями и приветствиями не намерен; царствие его впереди, и мне, вероятно, его не видать».

К несчастью, слова те оказались пророческими.

Гадалка Кирхгоф и «суеверные приметы»

Бесценные строки воспоминаний, что оставила потомкам Вера Нащокина:

«Много говорили и письма о необычайном суеверии Пушкина. Я лично могу только подтвердить это. С ним и с моим мужем было сущее несчастье (Павел Воинович был не менее суеверен). У них существовало множество всяких примет. Часто случалось, что, собравшись ехать по какому-нибудь неотложному делу, они приказывали отпрягать тройку, уже поданную к подъезду, и откладывали необходимую поездку из-за того только, что кто-нибудь из домашних или прислуги вручал им какую-нибудь забытую вещь, вроде носового платка, часов и т. п.

В этих случаях они ни шагу уже не делали из дома до тех пор, пока, по их мнению, не пройдёт определённый срок, за пределами которого зловещая примета теряла силу.

Не помню кто именно, но какая-то знаменитая в то время гадальщица предсказала поэту, что он будет убит “от белой головы”. С тех пор Пушкин опасался белокурых».

Гадалку ту звали Александрой Филипповной, по другим сведениям – Шарлоттой Фёдоровной Кирхгоф. Поговаривали, что немка в прошлом была модисткой, а затем сделалась ворожеей. За глаза её называли «чёрной вдовой», видимо, из-за пристрастия к чёрным нарядам. Остался словесный портрет прорицательницы: «Вдова пастора, высокая ростом старуха лет 60, наружностью менее всего походила на колдунью. Довольно свежее лицо напоминало старушек Рембрандта. Чёрное шерстяное платье и такая же шаль с узенькой блестящей каймой составляли её постоянный неизменный костюм».

Гадания госпожи Кирхгоф имели оглушительный успех в Петербурге – к её услугам прибегали и государственные сановные мужи, и важные барыни, и молодые люди, только вступающие в свет.

Не избежал соблазна и Пушкин: в ноябре 1819-го он посетил немку-прорицательницу, жившую неподалёку от Морской. По воспоминаниям, разложив карты и взглянув на Пушкина, она изумлённо воскликнула: «О! Это голова важная! Вы человек не простой!»

Гадая, госпожа Кирхгоф объявила Пушкину, что вскоре он получит деньги и его ждёт перемена в службе. В будущем она предсказала поэту два изгнания и смерть от белой лошади или от белой головы. Ворожея прибавила, что молодому человеку предначертана долгая жизнь, «если на 37-м году возраста не случится с ним какой беды от белой лошади, или белой головы, или белого человека (weisser Ross, weisser Kopf, weisser Mensch), которых и должен он опасаться».

Пушкин тому последнему мрачному пророчеству ворожеи верил и всеми силами старался его отвратить. Память Веры Нащокиной сохранила незнаемые мгновения жизни поэта:

«Он (Пушкин) сам рассказывал, как, возвращаясь из Бессарабии в Петербург после ссылки, в каком-то городе он был приглашён на бал к местному губернатору. В числе гостей Пушкин заметил одного светлоглазого, белокурого офицера, который так пристально и внимательно осматривал поэта, что тот, вспомнив пророчество, поспешил удалиться от него из залы в другую комнату, опасаясь, как бы тот не вздумал его убить. Офицер проследовал за ним, и так и проходили они из комнаты в комнату в продолжение большей части вечера. “Мне и совестно и неловко было, – говорил поэт, – и однако я должен сознаться, что порядочно-таки струхнул”.

В другой раз в Москве был такой случай. Пушкин приехал к княгине Зинаиде Александровне Волконской. У неё был на Тверской великолепный собственный дом, главным украшением которого были многочисленные статуи. У одной из статуй отбили руку. Хозяйка была в горе. Кто-то из друзей поэта вызвался прикрепить отбитую руку, а Пушкина попросил подержать лестницу и свечу. Поэт сначала согласился, но, вспомнив, что друг был белокур, поспешно бросил и лестницу и свечу и отбежал в сторону.

– Нет, нет, – закричал Пушкин, – я держать лестницу не стану. Ты – белокурый. Можешь упасть и пришибить меня на месте».

По поводу тех пушкинских страхов есть прелюбопытная заметка Бартенева: «NN обращался к А.С. Хомякову за советом, как ему быть: “По городу ходит эпиграмма. Уж не вызвать ли Пушкина на дуэль?” “Что тебе за охота, – сказал ему Хомяков, – мало того, что убьёшь Пушкина, да ещё он, умирая, непременно скажет, что погибает в одно и то же время и от белой головы, и от белой лошади (белого скота)”». Разящее пушкинское перо остужало многие разгорячённые головы…

Приятель поэта Алексей Николаевич Вульф заверял: «Пушкин же до такой степени верил в зловещее пророчество ворожеи, что когда впоследствии, готовясь к дуэли с известным Американцем гр. Толстым, стрелял вместе со мною в цель, то не раз повторял: “Этот меня не убьёт, а убьёт белокурый – так колдунья пророчила”. И точно, Дантес был белокур».

Схожая история в несколько ином изложении: «По свидетельству покойного П.В. Нащокина, в конце 1830 года, живя в Москве, раздосадованный разными мелочными обстоятельствами, он (Пушкин) выразил желание ехать в Польшу, чтобы там принять участие в войне: в неприятельском лагере находился кто-то по имени Вейскопф («белая голова»), и Пушкин говорил другу своему: “Посмотри, сбудется слово Немки, – он непременно убьет меня!”» «Нужно ли прибавлять, что настоящий убийца – действительно белокурый человек и в 1837 году носил белый мундир?»

Оставила воспоминания о мистических настроениях поэта и хозяйка казанского дома Александра Фукс, встречавшая у себя знаменитого гостя осенью 1833 года: «“Вам, может быть, покажется удивительным, – начал опять говорить Пушкин, – что я верю многому невероятному и непостижимому; быть так суеверным заставил меня один случай. Раз пошёл я с Никитой Всеволодовичем Всеволожским ходить по Невскому проспекту, и из проказ зашли к кофейной гадальщице. Мы просили её погадать и, не говоря о прошедшем, сказать будущее. “Вы, – сказала она мне, – на этих днях встретитесь с вашим давнишним знакомым, который вам будет предлагать хорошее по службе место; потом, в скором времени, получите через письмо неожиданные деньги; а третье, я должна вам сказать, что вы кончите вашу жизнь неестественною смертью…” Без сожаления я забыл в тот же день и о гадании, и о гадальщице. Но спустя недели две после этого предсказания, и опять на Невском проспекте, я действительно встретился с моим давнишним приятелем, который служил в Варшаве при великом князе Константине Павловиче и перешёл служить в Петербург; он мне предлагал и советовал занять его место в Варшаве, уверял меня, что цесаревич этого желает. Вот первый раз после гадания, когда я вспомнил о гадальщице. Через несколько дней после встречи с знакомым я в самом деле получил с почты письмо с деньгами; и мог ли ожидать их? Эти деньги прислал мне лицейский товарищ, с которым мы, бывши ещё учениками, играли в карты, и я его обыгрывал. Он, получив после умершего отца наследство, прислал мне долг, который я не только не ожидал, но и забыл о нём.

Теперь надо сбыться третьему предсказанию, и я в этом совершенно уверен…”»

Позже биографам Пушкина удалось выяснить, что приятелем, встретившимся ему на Невском, был генерал-майор Алексей Фёдорович Орлов, а лицейским товарищем, приславшим долг, – Николай Корсаков, музыкально одарённый и рано погибший юноша…

Александру Андреевну, по её словам, «суеверие такого образованного человека» весьма удивило, и она добросовестно записала тот пушкинский рассказ. Впрочем, как и суждения поэта о магнетизме – явлении, занимавшем тогда многие умы. Поэтесса Александра Фукс стала первой, кто опубликовал ту беседу в своём очерке, – более того, послала книгу Пушкину в Петербург, где та и сохранилась в библиотеке поэта.

Знаменитая немка-гадалка предсказала насильственную смерть не одному Пушкину. Двумя годами ранее к ней заглянул другой Александр Сергеевич. «На днях ездил я к Кирховше гадать о том, что со мной будет, – записал Грибоедов – Да она не больше меня об этом знает. Такой вздор врёт, хуже Загоскина комедий. Говорила про какую-то страшную смерть на чужбине, даже вспоминать не хочется… И зачем я ей только руки показывал?»

Жизнь русского посланника Грибоедова трагически завершилась в персидском Тегеране в январе 1829-го…

Пройдёт время, и у госпожи Кирхгоф будет испрашивать судьбу Михаил Лермонтов. Что же довелось услышать поэту весной 1841 года от «чёрной вдовы»? Она объявила, что в Петербурге ему больше никогда не бывать. Не будет дана и отставка от службы, а что ожидает его совсем другая отставка, «после которой уж ни о чём просить не станешь». Лермонтов только посмеялся… Неожиданно ему последовало предписание: срочно покинуть Петербург и вновь отправиться на Кавказ, в Тенгинский полк.

Прощальный ужин у Карамзиных долго помнился поэтессе Евдокии Ростопчиной: «Лермонтов только и говорил об ожидавшей его скорой смерти. Я заставляла его молчать и стала смеяться над его казавшимися пустыми предчувствиями, но они поневоле на меня влияли и сжимали сердце». В июле того же года страшное пророчество ворожеи сбылось: Россия оплакала ещё одного русского гения…

Памятен и другой прощальный ужин: в Москве, в доме Нащокиных, в мае 1836-го. Вера Александровна не забыла его мельчайших подробностей: Пушкин нечаянно пролил на стол прованское масло, опечалился и послал за тройкой лишь после полуночи, когда злосчастная примета, по его расчётам, должна была потерять свою силу.

Как бы пророчеству назло…

«Помню, в последнее пребывание у нас в Москве Пушкин читал черновую “Русалки”, а в тот вечер, когда он собирался уехать в Петербург, – мы, конечно, и не подозревали, что уже больше никогда не увидим дорогого друга, – он за прощальным ужином пролил на скатерть масло.

Увидя это, Павел Воинович с досадой заметил:

– Эдакой неловкий! За что ни возьмёшься, всё роняешь!

– Ну я на свою голову. Ничего… – ответил Пушкин, которого, видимо, взволновала эта дурная примета».

Тот ужин у московских друзей поистине оказался прощальным.

…Трагический день в истории России – 27 января 1837 года. Начало этого дня в подробностях восстановил Василий Андреевич Жуковский: «Встал весело в 8 часов утра, – после чего много писал – часу до 11-го. С 11-ти обед, – ходил по комнате необыкновенно весело, пел песни, – потом увидел в окно Данзаса, в дверях встретил радостно – Вошли в кабинет, запер дверь – Через несколько минут послал за пистолетами – По отъезде Данзаса начал одеваться весь, всё чистое; велел подать бекешь; вышел на лестницу – Возвратился – Велел подать в кабинет большую шубу и пошёл пешком до извозчика. Это было в 1 час». День тот выдался морозным…

Как странно: почему Пушкин изменил правилу, коему следуют даже мало суеверные: «Вернёшься назад – дороги не будет»?! Ему ли было не знать, что перед большой дорогой либо накануне важного дела возвращаться не следует – пути не будет и дело примет дурной оборот. Но ведь вернулся…

«Читатель извинит меня: ибо, вероятно, знает по опыту, как сродно человеку предаваться суеверию, несмотря на всевозможное презрение к предрассудкам», – устами своего героя изъясняет поэт.

Мечтанью вечному в тиши

Так предаёмся мы, поэты;

Так суеверные приметы

Согласны с чувствами души.

Немало мрачных таинственных знамений можно найти в жизни русского гения. Но ведь не зря Пушкина называли «солнцем русской поэзии». Он лучезарен и бессмертен. Как светлы и бессмертны его стихи.

«Памятник жена ему воздвигла»

«…Еду в монастырь на могилу Пушкина».

Наталия Пушкина – Павлу Нащокину

Странный ноябрьский день

Вдохновенной Болдинской осенью 1830 года Пушкин в считаные дни завершил новую пьесу «Каменный гость» и на последней странице рукописи вывел дату – 4 ноября.

В тот же ноябрьский день он посылает из своего нижегородского имения невесте полное отчаяния письмо – поэта одолевают сомнения: не расстроится ли их свадьба? И далее рассказывает Натали об одной печальной истории, связанной с некоей дамой и её альбомом. Альбом этот, которым дама чрезвычайно дорожила, не позволяя прикасаться к нему, и который раскрыли после её внезапной кончины, оказался совершенно чист, и лишь на одном его листе были записаны пушкинские стихи:

Не долго женскую любовь

Печалит хладная разлука…

Почему поэт привёл эти строки в письме к невесте? Находился ли он под впечатлением только что завершённой пьесы или это просто случайное совпадение – но и «Каменный гость», и письмо к Натали помечены одним и тем же числом – 4 ноября.

Беспокойство поэта было напрасным. Свадьба его, как известно, не расстроится, и уже в следующем году наступит благословенный день в жизни Пушкина – в храме Большое Вознесение он обвенчается с красавицей Натали. Потекут счастливейшие месяцы супружеской жизни, будут творческие озарения, радость отцовства, встречи с друзьями, путешествия, хлопоты, разлука с семьёй – всё вместится в эти долгие шесть лет…

Но будет и ещё один день – роковой! – 4 ноября 1836 года, когда поэт получит анонимное письмо, грязный пасквиль, с которого и начнётся отсчёт последних дней, отпущенных ему судьбой…

И наступит тот, январский, когда на Чёрной речке близ Комендантской дачи в пятом часу пополудни прогремит выстрел и петербургский снег обагрится кровью поэта. А вслед за ним придёт и скорбный день – 29 января 1837 года. Последний в жизни Пушкина…

Но тогда, осенью 1830-го, о том ему не дано было знать.

«Не смею заглядывать в будущее», – обронил как-то в одном из писем поэт. И всё же Будущее, незнаемое и туманное, являлось ему и приоткрывало свои сокровенные тайны. Отсюда и пушкинские пророчества: сбывшиеся и сбывающиеся.

Случай, Дона Анна, случай

Увлёк меня – не то вы б никогда

Моей печальной тайны не узнали.

Конечно, легко о том судить ныне, когда о жизни Пушкина известно почти всё, до мелочей, а календарь отсчитывает дни и годы XXI столетия! И всё-таки, не есть ли «Каменный гость» некоей попыткой поэта заглянуть в будущее? И не странно ли, что это творение, отнюдь не крамольное, так и не было напечатано при его жизни?

Известно, что Пушкин положил в основу пьесы старинную испанскую легенду о Дон Жуане, знаменитом искусителе женских сердец. И при Пушкине на театральных подмостках России игралась пьеса Мольера под названием «Дон Жуан, или Каменный гость». Весьма популярной в те времена была и опера Моцарта «Дон Жуан», строка из либретто которой послужила эпиграфом для пушкинской пьесы.

И все же, бесспорно, пушкинский «Каменный гость» – совершенно иное, оригинальное творение. Гениальное и пророческое.

Пушкин именует своего героя Дон Гуаном. Начальные буквы имени – те же, что и у его будущего убийцы – Дантеса-Геккерна. Но в 1830-м, по счастью, поэт ещё не был с ним знаком. Первая запись о Дантесе, шуане, принятом в гвардию сразу офицером, появится в пушкинском дневнике лишь в январе 1834 года.

«Мой ангел»

Ещё одно действующее лицо пьесы – прекрасная Дона Анна дель Сольва, вдова командора. Её вдовство – не предвидение ли это печальной участи Натали Гончаровой?

…памятник жена ему воздвигла

И приезжает каждый день сюда

За упокой души его молиться

И плакать.

Ведь именно вдова поэта Наталия Николаевна и воздвигла первый памятник Пушкину! Через четыре года после кончины поэта на его могиле был установлен мраморный монумент.

Ранее, в 1839 году, известному тогда петербургскому мастеру Пермагорову был заказан пушкинский памятник-надгробие. Вдова поэта приезжала в мастерскую скульптора осмотреть памятник и одобрила его работу. Во всех хлопотах, от прошения даровать высочайшее дозволение на сооружение памятника на могиле мужа до его установки, Наталия Николаевна принимала самое деятельное и горячее участие. Она выполнила свой святой долг, и помогли ей в том почитатели гения поэта, друзья семьи. Одному из них, Нащокину, Наталия Николаевна писала: «Моё пребывание в Михайловском, которое вам уже известно, доставило мне утешение исполнить сердечный обет, давно мною предпринятый. Могила мужа моего находится на тихом уединенном месте, место расположения, однако ж, не так величаво, как рисовалось в моём воображении; сюда прилагаю рисунок, подаренный мне в тех краях, – вам одним решаюсь им жертвовать…»

Смотрю на вас, когда, склонившись тихо,

Вы чёрные власы на мрамор бледный

Рассыплете – и мнится мне, что тайно

Гробницу эту ангел посетил…

Александр Сергеевич похоронен близ «милого предела», на монастырском кладбище в Святогорском монастыре, где не раз бывал и где незадолго до гибели внёс вклад за место своего будущего упокоения. В черновых набросках пьесы есть строки:

…вот Антоньев монастырь —

А это монастырское кладбище…

О, помню всё. Езжали вы сюда…

«Сейчас я еду в монастырь на могилу Пушкина», – пишет из Михайловского Наталия Николаевна. Она мечтает поселиться здесь, чтобы иметь возможность приводить «сирот на могилу их отца и утверждать в юных сердцах их священную его память».

Ангел Дона Анна!

Наташа, мой ангел…

Как перекликаются эти пушкинские строки! Не слишком ли много совпадений, этих необъяснимых «странных сближений»?

И наконец, главный герой рокового любовного треугольника – командор, вернее, его «преславная, прекрасная статуя».

Рискую вызвать гнев маститых пушкинистов – но не есть ли это некий образ посмертной судьбы поэта? Статуя, памятник, стела…

Тотчас после смерти Пушкина в 1837 году Карл Брюллов предложил проект памятника погибшему поэту. Ровно через двадцать лет, в начале царствования Александра II, петербургские газеты стали писать о необходимости установить памятник Пушкину в сквере против Александринского театра. А в 1862-м – в год двадцатипятилетия со дня гибели поэта (в августе Наталии Николаевне исполнилось ровно пятьдесят) – было решено объявить подписку на сооружение достойного имени поэта памятника. И тогда же на это доброе начинание стали стекаться пожертвования со всех уголков Российской империи.

К тому времени, когда памятник Пушкину украсил древнюю столицу, Наталии Николаевны, увы, давно уже не было на свете.

«Пожатье каменной… десницы»

Но оставался в живых ещё один персонаж кровавой драмы, барон Дантес-Геккерн, Дон Гуан. В молодости весьма схожий со своим историческим собратом – красавец, сердцеед, не отягощённый ни рвением к службе, ни угрызениями совести.

После поединка был назначен суд. На основании бывшего тогда в силе Воинского устава Петра I убийцу следовало приговорить к смертной казни через повешение – такой приговор и должен был быть вынесен Дантесу. Однако ещё до окончания суда стало известно, что столь строгая кара не будет к нему применена. Весть эта сильно повлияла на поведение подсудимого: оправившись от первого страха, он стал вновь развязным и самоуверенным. Дантесу было определено минимальное наказание: как не российский подданный, он высылался за пределы империи и лишался всего лишь своих «офицерских патентов».

Всё кончено. Дрожишь ты, Дон Гуан.

Жоржа Дантеса выслали из России 19 марта 1837 года. В донесении французский посол де Барант сообщал: «Неожиданная высылка служащего г. Дантеса, противника Пушкина. В открытой телеге, по снегу, он отвезён, как бродяга, за границу, его семья не была об этом предупреждена. Это вызвано раздражением императора».

Статуя командора гневно взирает на Дон Гуана…

Правда, во Франции барон сумел сделать карьеру и очень быстро пошёл вверх по служебной лестнице. При Наполеоне III он стал даже сенатором, мэром города Сульца. Когда 17 июля 1851 года Виктор Гюго произносил пламенную речь в парламенте, обличавшую амбиции будущего Наполеона III, его грубо перебивали правые депутаты. В их числе и барон Дантес-Геккерн. Вечером того же дня Гюго (он знал, что барон – убийца Пушкина) написал гневные строки, заклеймившие противников свободы:

Эти люди, которые умрут мерзкой и грубой толпою.

Одна грязь перед тем, как стать пылью…

Это пока лишь слабое пожатие «каменной десницы»…

Судьба мстила убийце поэта. Покой его внешне респектабельной жизни был нарушен в собственной же семье. Леони Шарлотта, родная дочь, стала живым укором отцу; она буквально боготворила Пушкина, преклонялась перед его гением. В комнате Леони висел портрет поэта. Девочка выучила русский язык, чтобы в подлиннике читать стихи Пушкина. И столь же сильной, как любовь к поэту, была её ненависть к отцу, придумавшему себе в утешение, что бедняжка душевно больна.

Свершённое злодеяние напоминает о себе Дантесу постоянно. Оно висит на его совести тяжёлыми кровавыми веригами. Повсюду преследует мрачное видение:

Где окровавленная тень

Ему являлась каждый день…

И не оправдаться никогда, не вымолить прощения…

Сохранились интересные воспоминания племянника поэта Льва Павлищева: «Летом 1880 года, возвращаясь из Москвы, куда ездил на открытие памятника моему дяде, я сидел в одном вагоне с сыном подруги моей матери, жены партизана Давыдова, Василием Денисовичем Давыдовым… За несколько лет перед тем Василий Денисович был в Париже. Приехав туда, он остановился в каком-то отеле, где всякий день ему встречался совершенно седой старик большого роста, замечательно красивый собою. Старик всюду следовал за приезжим, что и вынудило Василия Денисовича обратиться к нему с вопросом о причине такой назойливости. Незнакомец отвечал, что, узнав его фамилию и что он сын поэта, знавшего Пушкина, долго искал случая заговорить с ним, причём <…> объяснил Давыдову, будто бы он, Дантес, и в помышлении не имел погубить Пушкина… по чувству самосохранения предупредил противника и выстрелил первым… будто бы целясь в ногу Александра Сергеевича… “Le diable s’en est mete” (“Чёрт вмешался в дело”), – закончил старик свое повествование, заявляя, что он просит Давыдова передать это всякому, с кем бы его слушатель в России ни встретился…»

Статуя

Дай руку.

Дон Гуан

Вот она… о тяжело

Пожатье каменной его десницы!

И это роковое пожатие, которое никому не дано разжать, не есть ли вечное проклятие убийце?!

Exegi monumentum[4]

Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой,

И назовёт меня всяк сущий в ней язык,

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой

Тунгус, и друг степей калмык.

Александр Пушкин

(Строки, выбитые на пьедестале памятника поэту)

Неувядаемый венец

Как весело было писать юному Пушкину эти озорные и дерзкие строчки!

…Что истукан мой увенчает

Потомство лавровым венцом.

Речь в них – о весьма плодовитом и столь же бесталанном графе Дмитрии Хвостове, жаждущем великой посмертной славы и ставшем при жизни притчей во языцех. А уж как хохотали современники над нелепостями, которыми изобиловали его высокопарные оды, – Пушкин, смеясь, величал графа «отцом зубастых голубей»!

Юношеская дерзость обратилась неожиданным пророчеством – памятник самому Пушкину, творение скульптора Опекушина, вернее, его пьедестал, действительно увенчан лавровым венцом!

Именно с этого незабываемого дня – 6 июня 1880 года – когда в Москве на Тверском бульваре, близ Страстного монастыря был воздвигнут памятник Пушкину, берёт свое начало традиция отмечать день рождения русского гения!

Немного предыстории. Идея создания памятника поэту принадлежит выпускникам прославленного Царскосельского лицея. И первоначально задумывалось установить его в Царском Селе: близился полувековой юбилей Лицея. Где же, как не здесь, и стоять памятнику самому знаменитому лицеисту?!

Имя принца Петра Ольденбургского, к слову, имевшего счастье дважды встречаться с Пушкиным, навеки соединено с историей создания славного монумента. Именно к нему, попечителю Императорского Александровского лицея, – к тому времени Лицей из Царского Села был переведён в Петербург и переименован, – обращают свои надежды выпускники-лицеисты. Пётр Георгиевич лично передал их прошение Александру II, ведь с монархом его связывали тёплые дружеские отношения, возникшие ещё с юных лет.

И когда на царский стол легло прошение от бывших лицеистов с просьбой установить памятник Пушкину, на нём появится резолюция монарха: «Согласен, и памятник поставить в Царском Селе, в бывшем Лицейском саду».

История распорядилась по-своему: памятник поэту в Царском Селе был сооружён много позже, и видеть его Александру II не довелось. Но зато императору предстояло стать августейшим «крёстным» московского монумента, – его высочайшим указом создан Комитет по сооружению памятника Пушкину! А председателем был утвержден принц Пётр Ольденбургский, внук императора Павла I, истинный почитатель русского гения.

Почти одновременно, в 1860 году, была объявлена и первая подписка по сбору средств на сооружение памятника любимцу всей России. Но собранных тогда тридцати тысяч рублей было явно недостаточно.

В 1870-м академик Яков Карлович Грот, бывший лицеист и поклонник поэта, стал инициатором новой подписки: рубли и полушки стекаются со всей России. На памятник Пушкину жертвуют все: купцы, чиновники, крестьяне, августейшая чета, дьячки, гимназисты, горничные, великие князья и княгини, офицеры, студенты… Во всенародной «копилке» более ста шестидесяти тысяч рублей – огромные по тем временам деньги, коих, увы, так не хватало при жизни поэту.

В чреде государственных дел Александр II не забывал следить за ходом дел учреждённого им комитета. Известна служебная записка его председателя принца Петра Ольденбургского (1876): «Государь император… в 18-й день сего декабря Всемилостивейше повелеть изволил, чтобы модель академика Опекушина была поставлена для предварительного личного обозрения оной Его Величеством в Белой зале Зимнего дворца».

Есть в том некая мистика: будто повинуясь монаршей воле, Пушкин вновь явился во дворец! Но не в парадном одеянии. И не изменяя былым привычкам.

В длинном сюртуке, с наброшенным поверх него плащом. Правая рука его (больше ей никогда не взять перо!) заложена за борт сюртука, левая – чуть отведена назад, за спину; в ней – дорожная шляпа. В великой задумчивости склонил он голову, созерцая из небытия нечто, ведомое ему одному…

Государь осмотрел конкурсную модель (известен даже день – 23 декабря), вылепленную в глине в размер будущего монумента, и остался доволен: царское одобрение было получено.

Именно император Александр II повелел: памятник Пушкину до́лжно воздвигнуть в Первопрестольной, «где монумент… получит вполне национальное значение». Что и свершилось: торжества, посвящённые его открытию, прошли в Москве. Правда, предстоящее празднество, приуроченное ко дню рождения поэта 26 мая, пришлось перенести в связи с трауром по императрице Марии Александровне.

Принц Ольденбургский немало порадел, чтобы в Москве, на Страстной площади встал в своей величественной простоте памятник Пушкину. В тот знаменательный день Петра Георгиевича чествовали как самого дорогого и почётного гостя.

Обращаясь к нему, городской голова Сергей Михайлович Третьяков, знаменитый меценат и коллекционер, произнёс прочувственную речь: «Приняв памятник этот в свое владение, Москва будет хранить его как драгоценнейшее народное достояние!..»

Славное торжество долго ещё помнилось москвичам. Под колокольный перезвон и гимн «Коль славен» (его грянули сразу четыре военных оркестра с хорами певчих) с памятника поэту спало покрывало, и… всех охватил небывалый восторг: раздались крики «Ура!», в воздух полетели цветы и шляпы. Достоевский и Тургенев, Аксаков и Островский, Майков и Полонский – весь цвет русской литературы – стали свидетелями и участниками незабываемого народного празднества. Многие гости и депутаты от всевозможных обществ имели в петлицах белые бутоньерки с золотыми инициалами: «А. П.»

Принц Пётр Ольденбургский, сын великой княгини Екатерины Павловны, заслужившей некогда лестные отзывы Пушкина, был знаком со всеми детьми поэта, приглашёнными в Москву в те памятные июньские дни.

«Августейший председатель бывшего Комитета по сооружению памятника, подойдя к членам семьи великого поэта, поздравил каждого из них в отдельности и в сопровождении… высокопоставленных лиц и семейства Пушкина обошёл памятник», – сообщала одна из московских газет.

Журнал «Живописное обозрение» представил на своих страницах поистине живописные портреты детей Пушкина: «Старший сын, гусарский полковник, пожилой с проседью, небольшого роста, коренастый, представляющий собой обычный тип армейского офицера; младший – брюнет с окладистой бородой был несколько более похож на отца. Дочери – обе представительные дамы, одетые в глубокий траур, стройные, высокие, изящные. Обе по внешности пошли в мать, известную московскую красавицу». Сыновья поэта – Александр и Григорий Пушкины, дочери – Мария Гартунг и графиня Наталия фон Меренберг – возложили к подножию монумента венки из белых роз и лилий. Первым то сделал старший сын Александр Александрович, – возложенный им венок к подножию памятника отцу был «совершенно белый с белыми лентами». Пьедестал памятника был обвит лавровыми гирляндами.

Бронзовый Пушкин словно собрал всех, уже поседевших, своих детей. Вместе братья и сёстры встретились в Москве, у памятника великому отцу, приехав из разных городов и усадеб, не ведая, что встреча та будет последней…

Фёдор Достоевский в письме к жене в Старую Руссу не преминул сообщить ей: «Видел… и даже говорил… с дочерью Пушкина (Нассауской)». А ранее, в начале того же года, он заочно знакомится с ней благодаря посланию из Германии Анны Философовой, где та сообщает о встрече в Висбадене с Наталией Александровной: «Её фамилия графиня Меренберг, хотя она замужем за принцем Нассауским. Так странно видеть детище нашего полубога замужем за немцем».

На открытии памятника встретился с графиней фон Меренберг, своей уже давней знакомой, и Иван Сергеевич Тургенев. Ранее он приезжал в немецкий Висбаден, чтобы обговорить с ней условия публикации писем Пушкина жене. Именно Наталии Александровне, младшей дочери поэта, и достались от матери те драгоценные послания.

В тот праздничный день Тургенев возложил свой лавровый венок, вернее, прикрепил его к пьедесталу памятника, произнеся пламенную речь: «Сияй же, как он, благородный медный лик, воздвигнутый в самом сердце древней столицы, и гласи грядущим поколениям о нашем праве называться великим народом потому, что среди этого народа родился, в ряду других великих, и такой человек!»

Блестящие ораторы сменяли друг друга, овации публики не скончались. Дамы и барышни утирали глаза кружевными платочками, а молодые люди кричали громогласное «Ура!».

«Когда кончилось торжество, толпа хлынула к памятнику и кинулась на венки, – писал репортёр – Спешили сорвать кто лавровый, кто дубовый листок, кто цветок с венка на память о торжестве. Много венков таким образом разобрано. По бульварам видели множество людей, возвращавшихся с листьями и цветами от венков Пушкина».

И как тут не вспомнить провидчески ироничных строк творца «Онегина»!

О ты, чья память сохранит

Мои летучие творенья,

Чья благосклонная рука

Потреплет лавры старика!

Пушкинские «лавры» потрепала не одна – сотни рук, и довольно изрядно. Вместо венков, растащенных поклонниками на сувениры, выросли горы из букетов ландышей и фиалок – пушкинский памятник буквально утопал в живых цветах…

Вновь летит письмо в Старую Руссу к «Ея Высокоблагородию Анне Григорьевне Достоевской»: «Милый мой дорогой голубчик Аня, пишу тебе наскоро. Открытие монумента прошло вчера, где же описывать? Тут и в 20 листов не опишешь, да и времени ни минуты. Вот уже 3-ю ночь сплю только по 5 часов, да и эту ночь также».

Апофеозом тех пушкинских торжеств в Москве стала блистательная речь Фёдора Достоевского в зале Благородного собрания, произнесённая им на заседании Общества любителей российской словесности и вызвавшая небывалый восторг публики. Гром аплодисментов сменился шквалом оваций – все буквально вскочили со своих мест: кричали, обнимались, плакали, а особо чувствительные дамы даже падали в обморок.

«Когда Достоевский кончил, вся зала духовно была у ног его. Он победил, растрогал, увлёк, примирил. Он доставил минуту счастья и наслаждения душе и эстетике. За эту-то минуту и не знали, как благодарить его. У мужчин были слёзы на глазах, дамы рыдали от волнения, стон и гром оглашали воздух, группа словесников обнимала высокоодарённого писателя, а несколько молодых девушек спешили к нему с лавровым венком и увенчали его тут же, на эстраде, среди дошедших до своего апогея оваций».

Потрясённый журналист убеждал читателей: «Человеческое слово не может претендовать на большую силу!»

Достоевскому и определено было вывести самую ёмкую и верную формулу: «Пушкин есть пророчество и указание».

Дорога к Пушкину

В тот свой последний приезд в родной город Фёдор Михайлович поселился в «Лоскутной», роскошнейшей московской гостинице, стоявшей прежде на Тверской, близ Иверской часовни. Именно из «Лоскутной», особо любимой русской интеллигенцией (гостиничный тридцать третий номер долгое время, вплоть до революционных событий, украшал портрет великого писателя), Достоевский отправлял восторженные письма жене Анне Григорьевне, здесь готовился и к ярчайшему своему выступлению, дани памяти Пушкину.

Исторической гостиницы давным-давно нет: она снесена в 1930-е годы, и ныне на её месте – вход в подземный торговый центр «Охотный Ряд». Но в Центральном историческом архиве Москвы хранится гостиничный счёт на имя знаменитого постояльца, из коего можно узнать, что Фёдор Михайлович, как настоящий москвич, частенько заказывал себе самовар. И свечи, чтобы в их тусклом мерцающем свете писать эти нетленные строки: «Жил бы Пушкин долее, так и между нами было бы, может быть, менее недоразумений и споров, чем видим теперь. Но Бог судил иначе. Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унёс с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем».

А по соседству с «Лоскутной», в гостинице «Дрезден», стоявшей на Тверской площади и выходившей окнами на Тверскую, на особняк генерал-губернатора («Дрезден» словно вобрал в себя старые стены прежней гостиницы «Север», где не единожды во время приездов в Москву жил Александр Сергеевич), остановился старший сын поэта, «флигель-адъютант Его Императорского Величества», полковник и в скором будущем генерал-майор Александр Пушкин.

Пути обоих – и Фёдора Михайловича, и Александра Александровича – в тот памятный день 6 июня 1880 года удивительным образом совпали: и Достоевский, и Пушкин – оба они спешили к Тверскому бульвару, где вот-вот должно было спасть покрывало и явить взорам величественный в своей простоте памятник любимцу России…

«С девяти часов утра густые толпы народа и многочисленные экипажи стали стекаться к площади Страстного монастыря. Более счастливые смертные, обладавшие входными билетами на площадь, занимали места… <…> Тверской бульвар был украшен гирляндами живой зелени, перекинутой над дорожками; четыре громадные, очень изящные газовые канделябры окружали памятник; сзади виднелись восемь яблочковских электрических фонарей», – повествовал журнал «Будильник».

А газета «Молва» жёстко спорила с возможными критиками: «Тому, кто понимает, памятник скажет всё, что нужно, а для праздно глазеющих ворон и так довольно уличных представлений разных порядков и наименований…»

Возле памятника скромно стоял его создатель Опекушин, потрясённый столь великой любовью к русскому гению. Радостному удивлению Александра Михайловича не было предела, когда незнакомцы старались ближе придвинуться к нему, пожать руку, сказать лестные слова. То был и его час славы!

Праздник всколыхнул всю столицу. «Верьте мне на слово – несчастный тот человек, который не был в Москве на пушкинском празднике!» – заключил свой отчёт газетный публицист.

Упрёки и сожаления

Но были и недовольные. К примеру, дочери Евдокии Ростопчиной, – её поэтическое дарование ценил Пушкин, частый гость в доме графини, – пеняли организаторам торжеств на то, что к подножию памятника не были возложены венки и ленты, присланные ими из Италии и Франции. Вполне вероятно, что венок, посланный итальянской поклонницей поэта, был сплетён из живых лавровых ветвей! Вот он, «таинственный венок»…

Простишь ты нам, что речь, тебе родная,

Вплела шипы в лавровый твой венец,

Теперь мы все сошлись на праздник мая —

Твой первый день приветствовать, певец.

Так в тот знаменательный день поэтически чествовал великого собрата некий Садовников.

Ещё один – верно, заслуженный упрёк: пушкинский монумент не был окроплён святою водою, как то было при открытии памятников Державину, Ломоносову и Карамзину, – ведь Пушкин умер верующим христианином.

И совершенно неясный укор. Находились те, кто возмущался: почему памятник светлейшему князю Воронцову в Одессе, «украшенный тремя превосходными барельефами и отлично исполненный», стоил в два раза дешевле памятника Пушкину в Москве?! Что ж, время всё расставило по местам. Да и кто помнит ныне о всесильном некогда властителе Южного края России? Пожалуй, лишь то, что доставил поэту немало горьких минут, за что и был «награждён» им беспощадной эпиграммой…

«Венок на памятник Пушкину» – сборник, собравший бесценные свидетельства о пушкинских днях не только в Москве, но и по всей России, – увидел свет в достопамятном 1880-м. Ещё один нерукотворный венок поэту, увенчавший его память.

Веленью Божию, о муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца…

Сам же памятник был окружён чугунными тумбами, увитыми бронзовыми венками и соединёнными массивной цепью из свитых лавров. Кстати, и чугунная цепь не устояла в тот день под народной лавиной, – каждому хотелось приблизиться к памятнику, прикоснуться к его подножию, будто бы к стопам самого поэта…

На мраморном пьедестале красовался бронзовый лавровый венец, пронзённый пушкинским пером, словно сердце стрелой. Пушкинский памятник на Страстной полюбился москвичам, и, по свидетельству очевидца, горожане, «проходя мимо статуи, почтительно снимают шляпы с головы и этим молчаливым знаком глубокого уважения публично заявляют о том, кто явился и зачем среди этой бесцветной жизни».

«Бессмертная бронза»

Как и полагается гениальному творению, пушкинский памятник обрёл свой мифический нимб из легенд и преданий. Одна из самых романтических легенд: будто бы траурный кортеж с телом возлюбленной поэта Анны Керн на своём скорбном пути встретился с бронзовой статуей Пушкина – памятник везли на Тверской бульвар, к Страстному монастырю.

Так в последний раз они повстречались,

Ничего не помня, ни о чём не печалясь.

Так метель крылом своим безрассудным

Осенила их во мгновении чудном.

Так метель обвенчала нежно и грозно

Смертный прах старухи с бессмертной бронзой,

Двух любовников страстных, отпылавших розно,

Что простились рано, а встретились поздно.

Баллада Павла Антокольского – поэтическое воплощение удивительной легенды. Но есть и достоверное свидетельство Правдина, артиста Малого театра. Майским утром 1879 года Анна Керн (во втором замужестве Маркова-Виноградская), за несколько дней до кончины, под окном своего московского дома, что на углу Грузинской и Тверской-Ямской, услышала сильный шум: шестнадцать лошадей, запряжённых цугом, по четыре в ряд, тащили огромную платформу с гранитной глыбой. Анна Петровна встревожилась, но, узнав причину необычного уличного шума, – оказалось, что везли на Страстную площадь гранитный пьедестал памятника Пушкину, – облегчённо вздохнула: «А, наконец-то! Ну, слава Богу, давно пора». Последнее «чудное мгновение» в её жизни…

Необычно признание Аполлона Григорьева, автора знакомой каждому крылатой фразы: «Пушкин – наше всё», поэта и литературного критика: «Ничего не боялся я столько, как жить в городе без истории, преданий и памятников». Да и сам памятник русскому гению – «бессмертная бронза» – стал объектом вдохновения, вобрав в свою орбиту славные имена отечественных писателей и поэтов.

Иван Бунин: «…Снова увидел вдали чугунную фигуру задумавшегося Пушкина, золотые и сиреневые главы Страстного монастыря»; «Вдали с благостной задумчивостью высился Пушкин, сиял Страстной монастырь»; «…Горестно и низко клонит голову Пушкин под облачным с просветами небом, точно опять говорит: “Боже, как грустна моя Россия!”»

Борис Зайцев: «На Тверском бульваре Пушкин уже входил в пейзаж, задумчиво поглядывая со Страстного на площадь с трамваями».

Валентин Катаев: «[Мы] привыкли также и к старинным многоруким фонарям, среди которых фигура Пушкина со склонённой курчавой головой, в плаще с гармоникой прямых складок так красиво рисовалась на фоне Страстного монастыря».

Марина Цветаева: «Памятник Пушкина был и моя первая пространственная мера: от Никитских Ворот до памятника Пушкина – верста, та самая вечная пушкинская верста…»; «То, что вечно, под дождём и под снегом, – о, как я вижу эти нагруженные снегом плечи, всеми российскими снегами нагруженные и осиленные африканские плечи! – плечами в зарю или в метель, прихожу я или ухожу, убегаю или добегаю, стоит с вечной шляпой в руке, называется “Памятник-Пушкина”».

Молодо и звонко читал стихи у памятника Сергей Есенин. И Валерий Брюсов в окружении молодых поэтов ночи напролёт, «до утренней зари», проводил у подножия московского Пушкина, читая стихи, споря и мечтая о будущем.

Старые москвичи вспоминали, как видели на Тверском бульваре дочь поэта, Марию Александровну Гартунг, статную пожилую даму в чёрном платье, сидящей на скамейке неподалёку от памятника её великому отцу. Единственную, кто помнил тепло его рук – живых, не бронзовых.

По замыслу ваятеля, его детище, памятник Пушкину, и Страстной монастырь составляли единый архитектурный ансамбль, были неразделимы: поэт склонил голову перед святыней! Но в 1937-м, в год столетия гибели Пушкина (!) – не избежал Страстной горькой участи других московских обителей: его разрушили до основания. Именно в стенах древнего Страстного монастыря в памятный день открытия памятника была отслужена панихида по великому поэту…

А в 1950 году решением властей опекушинский памятник переместили на другую сторону Тверской, на место снесённой колокольни Страстного монастыря. Его «переезд» болью отозвался в сердцах не только коренных москвичей.

«Для людей моего поколения есть два памятника Пушкину, – утверждал Валентин Катаев – Оба одинаковых Пушкина стоят друг против друга, разделённые шумной площадью, потоками автомобилей, светофорами, жезлами регулировщиков. Один Пушкин призрачный. Он стоит на своём старом, законном месте, но его видят только старые москвичи. Для других он незрим. В незаполнимой пустоте начала Тверского бульвара они видят подлинного Пушкина, окружённого фонарями и бронзовой цепью. А Пушкин сегодняшний для меня лишь призрак».

Не постигнуть разумом и через сто лет, и через триста: живой Пушкин – и вдруг… статуя? Как горьки и недоуменны строки Марины Цветаевой!

Пушкин – в роли монумента?

Гостя каменного? – он,

Скалозубый, нагловзорый

Пушкин – в роли Командора?

Таинственные параллели мифов и реалий. Непознанная метафизика явлений. При жизни Пушкин вовсе не мечтал увековечить собственную персону в мраморе и бронзе. Напротив – отказывался от лестных предложений именитых ваятелей. Некогда, в одном из писем к жене Пушкин, сообщая своей Наташе московские новости, сетовал: «Здесь хотят лепить мой бюст. Но я не хочу. Тут арапское моё безобразие предано будет бессмертию во всей своей мёртвой неподвижности…»

«Арапское безобразие», так досаждавшее поэту при жизни, с веками трансформировалось в самый романтический и любимый миллионами пушкинский облик. И рукотворные памятники поэту в ХХ и XXI веках «расселились» по странам и континентам безо всяких на то виз и разрешений. Так странно и прихотливо исполнились давние мечтания Пушкина – побывать в чужих краях.

Знать бы поэту, что в грядущем памятники, запечатлевшие его африканские черты, появятся в мировых столицах – в Брюсселе и Вене, в Париже и Риме, в Дели и Мадриде, в Осло и Вашингтоне, в Лимасоле и Аддис-Абебе! «Известен вид» Александра Пушкина на всех континентах – в мировых столицах и скромных деревеньках: в Шанхае и Бернове, в Сантьяго и Болдине, в Мехико и Полотняном Заводе, в Михайловском и Квебеке.

И всё же среди великого множества монументов, лишь одному – памятнику поэту в Москве работы русского самородка Александра Опекушина – суждено будет обрести поистине всенародную любовь.

Да, потомки увенчали памятник поэту неувядаемым «лавровым венцом». По слову Пушкина и сбылось.

Приложение

Старинные рецепты

Боже ты мой, каких на свете нет кушаньев!

Николай Гоголь

Уникальный документ, свидетель размаха пушкинских торжеств в июньской Москве 1880 года – меню застолья для почётных гостей и близких поэта, приглашённых в Благородное собрание. Меню праздничного обеда, изукрашенное виньетками, открывалось поэтическим эпиграфом:

Подымем стаканы, содвинем их разом.

Да здравствуют музы, да здравствует разум!

Далее следовало перечисление предлагаемых гостям изысканных блюд:

«Суп-Пюре из шампиньонов и Суп-Прентаньер Империаль

Пирожки

Осетры разварные

Филей Ренессанс

Соус Мадера

Жаркое: Дичь молодая и цыплята

Салат-Латук и огурцы

Спаржа

Соусы: Голландский и Польский

Султан-глясе а-ля Пушкин

Чай и кофе».

Верно, и сам Александр Сергеевич смог бы по достоинству оценить те поварские шедевры!

В пушкинскую эпоху особой популярностью пользовались сборники кулинарных рецептов Василия Лёвшина – его книги, замечу, были и в библиотеке поэта.

Знакомые строфы:

Вот время: добрые ленивцы,

Эпикурейцы-мудрецы,

Вы, равнодушные счастливцы,

Вы, школы Левшина птенцы…

Чем же знаменит упомянутый в «Онегине» Лёвшин и что за школу он основал?

Василий Алексеевич Лёвшин – тульский помещик, человек весьма разносторонний. Вольное экономическое общество наградило Лёвшина семнадцатью золотыми и четырьмя серебряными медалями за его труды. Был избран почётным членом Императорского общества испытателей природы и Вольного общества любителей словесности, наук и художеств. В отставку вышел с чином статского советника.

Известен как плодовитый автор множества сочинений, включая сказки, приключенческие романы (даже фантастические) и трагедии. Прославился своими книгами-руководствами, как то: «Загадки, служащие для невинного разделения праздного времени», «Словарь ручной натуральной истории», «Всеобщее и полное домоводство», «Цветоводство подробное, или Флора русская», «Совершенный егерь, стрелок и псовый охотник…»

Но, пожалуй, самой читаемой книгой Лёвшина стала его «Русская поварня, или Наставление о приготовлении всякого рода настоящих русских кушаньев и о заготовлении впрок разных припасов», изданная в 1816 году. Сие творение Лёвшина, помимо других поваренных книг, имелось почти в каждой дворянской усадьбе.

Любопытно замечание Пушкина: Кирила Петрович Троекуров, один из героев романа «Дубровский», владея богатейшей библиотекой, не читал ничего, кроме «Совершенной поварихи». Характерный штрих. И вправду, кулинарные книги становились любимейшим чтивом провинциального дворянства.

Как приготовить ботвинью

Ботвинья – блюдо национальной русской кухни, напоминающее окрошку. В холодный квас (либо кислые щи) добавляют заранее сваренные и протёртые щавель, свекольную ботву, шпинат, зелёный лук, крапиву…

«Взять фунт щавеля и столько же шпината или молодого свекольника, вымыть хорошенько, сварить их каждый особо (щавель в собственном соку, а шпинат или свекольник в солёном кипятке), откинуть на дуршлаг, слегка отжать воду, мелко изрубить, нарезать кусочками 3–4 очищенных свежих огурца, накрошить зелёного луку, укропу и петрушки, посыпать сахаром и солью, развести 2–3 бутылками кислых щей, положить льду и в солёной воде отваренную свежую лососину, сёмгу или сига. Можно прибавить раковых шеек…»

К ботвинье принято подавать отварную осетрину либо севрюгу. Иногда на отдельной посуде ставился на стол мелко колотый лёд.

Из словаря Владимира Даля: «Ботвинье ср. ботвинья ж. холодная похлебка на квасу из отварной ботвы, луку, огурцов, рыбы; баланда, холодец… Какова Аксинья, такова и ботвинья. Какова Устинья, таково у ней ботвинье. Толкуй, Фетинья Савишна, про ботвинью давишню».

Любимая Пушкиным ботвинья удостоилась упоминания не только в письмах, но и в его полемических заметках. В жизни поэту не раз приходилось встречаться с теми, кого судьба России оставляла равнодушным. Это его огорчало и раздражало: «Некоторые люди не заботятся ни о славе, ни о бедствиях Отечества, его историю знают только со времени князя Потемкина, имеют некоторое понятие о статистике только той губернии, в которой находятся их поместия, со всем тем почитают себя патриотами, потому что любят ботвинью и что дети их бегают в красной рубашке».

Как приготовить уху

Чтоб уха была по сердцу…

«Вычистив две стерляди, двух налимов и изрезав в куски, приготовь бульон из живых ершей и пескарей. Процедив его в кастрюлю, клади в него шинкованных кореньев и две луковицы, присоли, вскипяти на плите, положи упомянутых стерлядей и налимов, продолжай кипятить на плите, счищая пену. Дав прокипеть, прикинь ломоть кислого ржаного хлеба, накрой и дай постоять полчаса. Вынув хлеб, опять вскипяти; прилей бутылку или две шампанского вина, присоедини лимону и рубленого укропу. Вино, вылитое на уху, подогрей, не допуская кипеть».

«Новейший русский опытный практический повар…», 1837 год

Как приготовить двойные щи

Русские щи равно воспеты Пушкиным и Гоголем: «Между тем подали щи» («Капитанская дочка»); «Щи, моя душа, сегодня очень хороши! – сказал Собакевич, хлебнувши щей и отваливши себе с блюда огромный кусок няни, известного блюда, которое подаётся к щам и состоит из бараньего желудка, начинённого гречневой кашей, мозгом и ножками» («Мёртвые души»).

«Я рекомендую щи двойные.

Для сего накануне сварите щи, как обыкновенно, из сырой или свежей капусты, двух морковей, одной репы и двух луковиц; на ночь поставьте в глиняном горшке на мороз; поутру разогрейте, пропустите сквозь сито жижу, а гущу, т. е. и овощи и говядину, протрите сквозь частое решето, и на этой жиже, а не на простой воде, варите новые щи с новой капустой, кореньями, говядиной, как обыкновенно».

«Лекции господина Пуфа, доктора энциклопедии и других наук, о кухонном искусстве», 1845 год

Под псевдонимом «господин Пуф» наставлял в «кухонном искусстве» читателей «Литературной газеты», на страницах её приложения, князь Владимир Фёдорович Одоевский.

Щи – не редкость на обеденном столе Пушкина. Не единожды гостивший у друга-поэта в Михайловском Николай Языков воспевал радушие его старой мамушки:

Свет-Родионовна, забуду ли тебя?

<…>

Как сладостно твоё святое хлебосольство!

Нам баловало вкус и жажды своевольство!

С каким радушием – красою древних лет —

Ты набирала нам затейливый обед!

Сама и водку нам, и брашна подавала,

И соты, и плоды, и вина уставляла

На милой тесноте старинного стола!

Двойными щами частенько потчевала Арина Родионовна своего «ангела Александра Сергеевича», да такими наваристыми, что ложка в них, по обыкновению, стояла.

Как приготовить блины крупитчатые розовые

Такие блины обычно пекла своему любимцу Арина Родионовна.

Брала она пару фунтов пшеничной муки, восемь яичных желтков, добавляла в тесто деревенского масла и кислого молока. Блинное тесто хорошенько перемешивала, а для пышности добавляла в него взбитые яичные белки. Для особого вкуса прибавляла размятой варёной свёклы.

Нянюшкины блины просто таяли во рту.

«Представьте себе, что блины бывают гречневые, потом с начинкой из рубленых яиц, потом крупитчатые блины со снетками, потом крупитчатые розовые… со свёклой. Пушкин съедал их 30 штук, после каждого блина выпивал глоток воды и не испытывал ни малейшей тяжести в желудке», – заверяла фрейлина Александра Россет.

«Два фунта гречневой муки положить в квашню, сделать закваску пополам из тёплой воды и тёплого молока, оставить на три часа; за полтора часа до печенья прибавить к закваске 1 фунт крупитчатой муки, немного соли, 6 желтков, 1 фунт сметаны, смешать хорошенько. К тесту примешать пюре из сваренной красной свёклы. Вмешать 6 белков, круто сбитых, и половинное количество сбитых сливок, легко размешать и оставить на 20 минут перед тем, как печь. Подавать блины с растопленным маслом и сметаной».

«Лекции господина Пуфа, доктора энциклопедии и других наук, о кухонном искусстве»

Как приготовить гречневые блины

«Поставь опару из пшеничных отрубей на тёплой воде; когда опара взойдёт, процедить оную и подбить гречневою мукою жидко; поставить в тёплое место, чтобы раствор этот взошёл. Тогда намазывать сковороду маслом и наливать на сковороду блин желаемой величины с большой ложки; пред этим опару вторично подбить гречневою мукою гуще и, когда взойдёт, развести тёплою водою, погорячее парного молока, и тогда уже наливать теста сего на сковороду.

Если блины пекутся с луком или яйцами, вгустую сваренными, должно лук и яйца изрубить: по несколько оных насыпать на середину врознь, на это налить теста и печь блин по вышесказанному. Когда спечётся, перевернуть блин, помазать маслом и, подняв сковороду вверх, прижарить блин.

Блины с припёкою называются, когда испечённый блин, не снимая со сковороды, намазать с одной стороны творогом с яйцами стёртым и прижарить в пылу.

К блинам гречневым подают разогретое масло коровье и сметану».

Как приготовить гречневую кашу

«Заварить оную круто на воде и, когда сядет, поставить в вольный дух печной, опрокинув горшок устьем на под, чтобы упрела. Горячую оную едят с коровьим маслом, а холодную с молоком или сливками».

В. Лёвшин «Русская поварня, или Наставление…», 1816 год

Как приготовить кулебяку с сёмгой

Конечно, не один Евгений

Смятенье Тани видеть мог;

Но целью взоров и суждений

В то время жирный был пирог

(К несчастию, пересолёный)…

«Антон Пафнутьич стал заедать барскую шутку хозяина жирным куском кулебяки». Что представляла собой кулебяка, послужившая утешением одному из героев «Дубровского»? На этот вопрос отвечает «Русская поварня…» за 1816 год:

«Для оной употребляется обыкновенно кислое тесто. Надлежит по приготовлении оное раскатать скалкою, положить начинку; загнуть сперва края раскатанной лепёшки с длинного боку и потом загнуть края с узких сторон, сладить к прежним, а также, защипав, посадить в печь на лист; когда поспеет, натереть сверху маслом.

Начинка: крутая каша смасливается постным маслом и накладывается толстым слоем, поверх оной покрывается тонкими ломтиками солёной семги».

Зайди в мой мирный уголок,

И с громом двери на замок

Запрёт веселье молодое;

Явится на столе пирог…

Как приготовить варёную яичницу

Звучит странно: варёная яичница! Но вспомним пушкинский совет:

Закажи себе в Твери

С пармазаном макарони

Да яичницу свари.

Варёная яичница (другое её название яйца пашот либо варёная яичная кашка «брюи») была весьма популярной в пушкинские времена. Яйца варятся в горячей воде без скорлупы, важно, чтобы вода не кипела. Образуется мягкий желеобразный желток, словно окутанный белым облачком.

«Выпустить в кастрюлю яйца, добавить половинное количество молока или сливок (на 6 яиц – сто грамм молока), соль, нарезанное мелкими кусочками сливочное масло и, непрерывно мешая, прогреть так, чтобы получилась нежная кашка. Её сразу кладут на блюдца или в мисочки и подают, посыпав зеленью. Можно на кашку класть отварную цветную капусту, или прогретый зелёный горошек, или прогретые стручки фасоли, или обжаренные грибы».

Как приготовить макароны с сыром

Сварив два фунта макарон в горячей воде с ложкою масла, щепотью соли, откидывают на решете; когда вода стечёт, кладут макароны в суповую чашку, пересыпая фунтом тёртого сыра и разводя белым бульоном с красным. Размешав, ставят в печь для зарумянки.

«Новейший русский опытный практический повар…», 1837 год

Как запечь картофель

Старый картофель чисто обмыть, мокрый осыпать солью, испечь в золе русской печи, чаще переворачивая, чтобы не пригорел; печётся около часу, не менее. Подаётся к завтраку. Отдельно – соль и масло.

«Старинная русская хозяйка, ключница и стряпуха», 1794 год

Как приготовить рубленые котлеты со шпинатом и щавелём

(Современный рецепт)

Взять: свинины – 0,5 кг, говядины – 0,3 кг, две луковицы, по сто грамм шпината и щавеля.

Свинину и говядину крупно нарезать и пропустить через мясорубку вместе с луком. Промытый шпинат и щавель мелко нарубить и добавить в фарш. Добавить соль и специи.

Жарить на сковороде с разогретым растительным маслом.

Как приготовить арзамасского гуся

Арзамасский гусь – особая порода гусей, выведенная в XVII веке в Арзамасском уезде Нижегородской губернии. Вначале порода арзамасских гусей использовалась как бойцовская, а затем стала известной как мясная. Гусь, своим размером сравнимый почти с лебедем, наделён был огромной бойцовской силой. Потому знаменитый гусь послужил эмблемой литературного общества «Арзамас».

Заседания «Арзамаса», где присутствовали Пушкин, Жуковский, Вяземский, Плещеев, протекали в виде дружеских застолий. Дружеские тосты перекликались с весёлыми эпиграммами, шуточными протоколами и пародиями на недругов – членов общества «Беседы любителей русского слова». Украшением стола и его главным блюдом (а может быть, и символом победы над оппонентами, – изначально гусь-то был бойцовским!) являлся запечённый в русской печи арзамасский гусь.

К слову, дядюшка Василий Львович, «Парнасский отец», как именовал его Александр Пушкин, и сам известный поэт, славился своим истинно московским хлебосольством. Именно он, родовой москвич, со вкусом и приятностями проживший жизнь (недаром его почитали достопримечательностью Первопрестольной), будучи старостой «Арзамаса», устраивал знаменитые обеды. В центр праздничного стола на огромном блюде водружался запечённый арзамасский гусь.

Ну а сам способ, как запечь гуся, не изменился с тех давних пор.

Как приготовить варенец

Варенец (или греческое молоко) готовился в русской печи. Молоко наливали в глиняную крынку и ставили в печь томиться. После выпаривания на треть молоко обретало густую консистенцию, палевый оттенок, появлялась пенка. В молоко доливали сливки и выстаивали при обычной температуре ещё четыре часа. Можно было добавить немного сахара. Ели варенец с пирогами и подавали к чаю.

Вера Нащокина рассказывала, как однажды муж, отправившись в Английский клуб, спросил у неё и Пушкина: что им прислать из клуба? «Мы попросили варенца и мочёных яблок, – вспоминала она – Это были любимые кушанья поэта».

Как приготовить сладкий суп из ревеня и малины

Для приготовления необычного лакомства взять: малины – 0,5 кг, яблочного сока – 1 литр, сахара – 150 г, ревеня – 100 г, сливок – 150 г, лимон.

В течение десяти минут прокипятить яблочный сок с пряностями: корицей, гвоздикой, апельсиновой цедрой, процедить. Добавить в горячий сок малину, сахар, ревень, сливки и вновь довести до кипения. Вместе с ягодами влить сок лимона для того, чтобы суп не потерял свой малиновый цвет.

В горячем виде измельчить, процедить через мелкое сито и остудить. Сладкий малиновый суп должен загустеть.

Как приготовить варенье из крыжовника

Рецепт из семейной поваренной книги Пушкиных – Ганнибалов:

«Очищенный от семечек, сполосканный, зелёный, неспелый крыжовник сложить в муравленный горшок, перекладывая рядами вишнёвыми листьями и немного щавелём и шпинатом. Залить водкою, закрыть крышкою, обмазать оную тестом, вставить на несколько часов в печь, столь жаркую, как она бывает после вынутия из неё хлеба.

На другой день вынуть крыжовник, всыпать в холодную воду со льдом, через час перемешать воду и один раз с ней вскипятить, потом второй раз, потом третий, потом опять положить ягоды в холодную воду со льдом, которую перемешивать несколько раз, каждый раз держа в ней ягоды по четверти часа, потом откинуть ягоды на решето, потом разложить ягоды на скатерть льняную, а когда обсохнет, свесить на безмене, на каждый фунт ягод взять два фунта сахара и один стакан воды.

Сварить сироп из трёх четвертей сахара, прокипятить, снять пену и в сей горячий сироп всыпать ягоды, поставить кипятиться, а как станет кипеть, осыпать остальным сахаром и раза три вскипятить ключом, а потом держать на лёгком огне, пробуя на вкус. После всего сложить варенье в банки, завернуть их вощёной бумагой, а сверху пузырём и обвязать».

Рецепт крыжовенного варенья (достаточно трудоёмкий!), коим Арина Родионовна потчевала своего питомца, удалось найти Семёну Степановичу Гейченко, легендарному хранителю Пушкинского музея-заповедника.

Как приготовить медовое варенье

Для варенья брали любые фрукты и ягоды, но вместо сахара добавляли мёд. Особо любимым было медовое варенье из брусники, клюквы, черники. Его варили без добавления воды из светлого мёда – акациевого, лугового или липового.

«Однажды осенью матушка варила в гостиной медовое варенье, а я, облизываясь, смотрел на кипучие пенки», – вспоминал герой «Капитанской дочки» Петруша Гринёв о счастливых днях в родном доме.

«Новейшая и полная поваренная книга» за 1790 год наставляла: «Выбери самый понравившийся мёд, какой только можно иметь, и возьми его весом столько, сколько взял бы и сахару. Положа мёд на сковородку, поставь её на огонь; когда он начнёт кипеть, то надобно снимать хорошенько пену; а узнать можно, когда он хорошо сварится, таким образом: положи в него куриное яйцо, – если оно потонет, то ещё надобно варить; если же сверху будет плавать, то это знак, что время снимать его с огня; и тогда можешь варить в нём такие плоды, каких тебе заблагорассудится, точно таким образом, как будто в сахаре».

Как приготовить малиновое варенье

«Взять сахару весом ровно против малины, уварить оной, пока будет прясться, и тогда с огня снять.

Когда сироп перестанет кипеть, всыпать в него малину и немного приварить. Остудив малину, уполонную ложкою вылавливая, складывать в банку, а сироп, уварив ещё гуще, налить на ягоды».

«Словарь поваренный, приспешничий, кандиторский и дистиллаторский…», 1795 год

Как приготовить брусничную воду

«Взять четверик брусники, из которой наполовину положить в горшок, поставить в печь на ночь, чтоб парилась; на другой день, вынув из печи, протереть сквозь сито, положить в бочонок; а на другую половину четверика, которая не парена, налить три ведра воды и дать стоять на погребу; из чего через двенадцать дней будет брусничная вода».

«Новейшая и полная поваренная книга», 1790 год

Как приготовить мочёную морошку

Из книги Константина Данзаса «Последние дни жизни и кончина Александра Сергеевича Пушкина»: «До последнего вздоха Пушкин был в совершенной памяти, перед самой смертью ему захотелось морошки. Данзас сейчас же за нею послал, и когда принесли, Пушкин пожелал, чтоб жена покормила его из своих рук, ел морошку с большим наслаждением и после каждой ложки, подаваемой женою, говорил: “Ах, как это хорошо”».

Современные рецепты приготовления мочёной морошки:

Первый способ. На 2 килограмма ягод морошки потребуется 3 литра воды, 200 грамм мёда и 30 грамм соли. В слегка тёплой воде растворить мёд с солью. Ягоды сложить в глиняную или деревянную кадку и залить приготовленным раствором. Сверху положить гнёт – деревянный кружок, а на него камень, да так, чтобы все ягоды оказались в заливке.

Второй способ. На 1 литр воды добавить 200 грамм сахарного песка. Ягоды морошки уложить в кадку, залить раствором и придавить гнётом.

Третий способ. На 5 литров воды потребуется 400 грамм сахара, 30 грамм соли и корицы, гвоздики, кардамона и бадьяна. Вскипятить и холодной заливкой залить ягоды. Сверху положить гнёт.

Важно, чтобы вода, которой заливают ягоды, была мягкой и чистой – родниковая будет лучшей.

Прежде мочёная морошка хранилась в деревянных кадушках.

Как приготовить бланманже

Бланманже (фр Blanc-manger, от blanc – белый, и manger – есть, кушать) – желе из миндального молока.

Говорят, что в Европе, куда арабы завезли миндаль, этот холодный десерт появился во времена Средневековья. Связывают происхождение лакомства и с Данией, ведь старейший рецепт его был обнаружен в датской поваренной книге конца XII – начала XIII веков.

В России же бланманже, как символ изысканного десерта, традиционно подавалось в начале сладкого стола, а в центр блюда с холодным лакомством для пущего эффекта ставили зажжённую свечу.

Между жарким и бланманже,

Цимлянское несут уже…

«Вскипятив стакана три сливок, прибавив полфунта сладкого, мелко истолчённого миндаля или 15–20 штук горького, прокипятить, процедить сквозь салфетку, выжимая хорошенько, прибавить полфунта мелкого сахару, 8—10 золотников желатина, распущенного в полстакане горячей воды, подогреть мешая, слить в форму, поставить на лёд и застудить.

Бланманже точно так же, как и желе, делается шоколадное, фисташковое, кофейное…»

Современный рецепт:

Для приготовления сливочного бланманже взять:

– стакан сладкого миндаля;

– 10–12 штук орехов горького миндаля;

– 3,5 стакана негустых сливок или молока;

– 250 г сахара;

– 45 г желатина.

Горький и сладкий миндаль обдают кипятком, затем измельчают, добавляя 3 столовые ложки сливок или молока, затем вливают в смесь оставшиеся сливки, взбивают и процеживают.

В эту смесь добавляют сахар и желатин, хорошо перемешивают, немного подогревают, после чего выливают в форму и убирают в холодильник до полного застывания.

Традиционный рецепт бланманже включает миндальное молоко, рисовую муку или крахмал, сахар, ваниль, мускатный орех. В бланманже можно добавить какао, цукаты, ягоды, мяту, немного рома.

Как приготовить жжёнку

Рецепт из семейной поваренной книги Пушкиных – Ганнибалов:

«В серебряную или медную кастрюлю или вазу влить две бутылки шампанского, одну бутылку лучшего рома, одну бутылку хорошего сотерну, положить два фунта сахара, изрезанный ананас и вскипятить на плите; вылить в фарфоровую вазу, положить на её края крестообразно две серебряные вилки или шпаги, на них большой кусок сахара, полить его ромом, зажечь и подливать ром, чтобы весь сахар воспламенился и растаял. Брать серебряной суповой ложкой жжёнку, поливая сахар, чтобы огонь не прекращался, прибавляя свежего рому, а между тем готовую жжёнку разлить в ковшики или кубки».

Примечание: Сахар должен быть непременно колотый. (Фунт равен 400 г.) Сотерн – белое сладкое вино.

Современный рецепт приготовления жжёнки:

Два литра красного сухого вина, стакан рома, пол-литра апельсинового сока, один апельсин и один лимон, трубочка корицы, немного гвоздики и звездчатого аниса, двести грамм сахара. За неимением колотого можно взять прессованный сахар. Апельсиновый сок влить в эмалированную кастрюлю, добавить лимонную и апельсинную цедру и выжатый из них сок, пряности, на лёгком огне довести до кипения (примерно около десяти минут), осторожно влить вино, не доводя до кипения. Процедить, и напиток установить на подставке с лёгким подогревом: к примеру, поставить горящую свечу. Сверху на металлической частой решётке горкой выложить сахар, щедро полить ромом и поджечь. Сахарную глыбу нужно постоянно поливать ромом, пользуясь для этого ковшиком с длинной ручкой. Горячую жжёнку разлить по кружкам и… наслаждаться чудесным напитком.

Жжёнка, столь любимая в России на дружеских пирушках, родом из Германии, где на Рождество гостям подавался Feuerzangenbowle – «охваченный пламенем пунш».

Но в России для приготовления пьянящего напитка, помимо рождественских праздников, находилось немало иных поводов. Как то ни странно, популярности жжёнки способствовала Отечественная война 1812 года, без пьянящего пылающего напитка не мыслилась ни одна армейская пирушка! Затем любовь к жжёнке прочно укоренилась и в среде литературной богемы.

Нужно отдать должное мемуаристу Всеволоду Крестовскому, бывшему улану, запечатлевшему сложнейший церемониал в «Очерках кавалеристской жизни»:

«Во всех холостых военных компаниях уж так испокон веку ведётся, что варение жжёнки являет собой акт некоего отчасти торжественного свойства. Денщики принесли металлический уёмистый сосуд и без сознания важности предстоящего священнодействия поставили его на подносе посередине стола. Усатый майор, многоопытный жжёнковаритель, скрестил над сосудом два обнажённых сабельных клинка, на середине которых утвердил глыбу сахара, и систематически стал обливать эту глыбу прозрачно-золотистым коньяком…

Затем в сосуд было всыпано две скрошенные тесёмки ванили – и зажжённый спирт вспыхнул слабым синеватым пламенем. Кроме ванили – никаких более специй. Огни потушены, спирт разгорается ярче – пламя его начинает забирать свою силу и трепетными языками обвивается вокруг клинков и лижет бока сахарной глыбы; тающий сахар с шипением и лёгким треском огненными каплями падает в глубину пылающего сосуда. Усатый майор берёт бутылку красного вина и осторожно, чтобы не погасить пламени, выливает его, в равном количестве с коньяком, уже не на глыбу, а прямо в сосуд и начинает мешать горящую жидкость большой суповой ложкой.

Майор строго знает свое дело и не ошибется, а совершит его в такт и в меру, что называется, с чувством, с толком, с расстановкой и, наконец, со вкусом. Благовонный, горячий чад спиртных паров распространяется по тёмной комнате и слегка начинает туманить головы. <…> “Жжёнка готова! Зажигайте свечи!” – громко провозгласил майор, бросая на пол горячие клинки. Комнату осветили. Стаканы наполнились горячим ароматным напитком».

Прозаические впечатления не заменят поэтических восторгов! Вот она, «Вакхическая песнь» Пушкина – гимн радости и свету на все времена:

Ты, солнце святое, гори!

Как эта лампада бледнеет

Пред ясным восходом зари,

Так ложная мудрость мерцает и тлеет

Пред солнцем бессмертным ума.

Да здравствует солнце, да скроется тьма!

Иллюстрации

Литературный обед в книжной лавке А.Ф. Смирдина.

Художник А. Брюллов. Фронтиспис альманаха «Новоселье». 1832–1833 гг.

«В рюмке светлой предо мною…» Рисунок на пушкинской рукописи

«Аи любовнице подобен…» Художник Н. Кузьмин.

Иллюстрация к «Евгению Онегину». 1933 г.

Бокал «флейта». Россия, начало XIX в.

Кондитерская Вольфа и Беранже на Невском проспекте в Петербурге. 1830-е гг.

Атриум гостиницы Демута (бывший Демутов трактир).

Фото начала XX в.

Знаменитый английский денди Джордж Браммелл. Гравюра XIX в.

Пушкин и Онегин на набережной Невы.

Художник Е. Гейтман с оригинала А. Нотбека. Гравюра. 1829 г.

Карл Людвиг Занд закалывает кинжалом Августа Коцебу.

Гравюра XIX в.

«И думать о красе ногтей…» Иллюстрация к «Евгению Онегину».

Художник Е. Самокиш-Судковская. 1908 г.

Александр Пушкин. Художник В. Тропинин. 1827 г.

(На указательном пальце правой руки изображён витой золотой перстень-талисман, на большом пальце – перстень с изумрудом.)

Сердоликовый перстень Пушкина

Изумрудный перстень Пушкина

Семейство Нащокиных. Художник Н. Подключников. 1839 г.

Общий вид «Нащокинского домика». Фото 1911 г.

Спальня в «Нащокинском домике». Фото начала XX в.

Столовая в «Нащокинском домике». Фото автора. 2002 г.

Дом С.А. Соболевского, приятеля Пушкина, библиографа и библиофила. Здесь, приехав в Москву в 1826 г., остановился Пушкин и жил здесь дольше, чем в 1831 г. в своей арбатской квартире

Дом на Арбате, где Пушкин жил после свадьбы в 1831 г.

Фото автора. Москва, 2017 г.

Государственная ассигнация достоинством в пятьдесят рублей 1820 г.

Серебряный рубль 1812 г.

Стандартная российская колода начала XIX века. Примерно 1820 г.

Карточные страсти. Гравюра XIX в.

Ленский и Ольга за шахматной доской. Иллюстрация к «Евгению Онегину». Художник Е. Самокиш-Судковская. 1908 г.

«…Обув железом острым ноги». Старинная английская гравюра

Пушкин за игрой в бильярд в Михайловском.

Художник В. Семёнова-Тян-Шанская. 1949 г.

Игра в билльярд. Цветная гравюра. XIX в.

Собака с птицей в зубах. Лицейский рисунок А.С. Пушкина

Елизавета Михайловна Ушакова в окружении котов.

Рисунок Пушкина из альбома Елизаветы Ушаковой. 1829 г.

Дуэль Пушкина. Художник А. Наумов. 1885 г.

Дуэльные пистолеты в оружейном ящике

Открытие памятника А.С. Пушкину в Москве 6 июня 1880 г.

Гравюра XIX в.

Памятник Пушкину в Москве, обращенный к Страстному монастырю. Почтовая карточка. Начало XX в.

Примечания

1

Всегда благоговей перед следами прошлого (лат.)

2

Старый карточный термин «роберт», или «роббер», означает круг игры, состоящий из отдельных партий в вист.

3

Умы, поражённые однажды, склонны к суеверию (лат.)

4

Я воздвиг памятник (лат.). Эпиграф к пушкинскому стихотворению «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» взят из Горация (книга III, ода XXX).

Content

Лариса Черкашина
Живой Пушкин. Повседневная жизнь великого поэта

Предисловие

Гурман Александр Сергеевич

Гастрономические изыски пушкинской поры

«И пунша пламень голубой»

От ананасов до печёной картошки

«Весельем круглый стол накрыт»

Дорожные жалобы гурмана

«И дружеский бокал вина»

«Лайон, мой курчавый брат»

«Чистый нам любезен Бахус»

«Не хотим черносливу, хотим Пушкина»

Сладкий Санкт-Петербург

«Лёд и пламень»

Чай и кофе

«Во вкусе умной старины»

«Мод воспитанник примерный»

«Как dandy лондонский»

«Но панталоны, фрак, жилет…»

Причуды моды

Каррики и альмавивы

Франты гражданские и военные

«Татарский сброшу свой халат»

«Любимец моды легкокрылой»

Лорнет, брегет и боливар

«Держите прямо свой лорнет!»

Золотые часы поэта

«Надев широкий боливар…»

«Огромная труба» из шёлка

Таинственная шляпа, или «Достояние карбонариев»

«Твоя соломенная шляпа»

Страсти по шляпе

«И кудри чёрные до плеч»

Локоны и парики

Усы и бакенбарды

Важная забота

Реликвии

Перстни-талисманы

«Храни меня, мой талисман»

Странствия золотого кольца

«Чистый изумруд»

Бриллианты для Анны Керн

«От насильственной смерти»

Чудо-домик: история длиной в два века

«У Пречистенских ворот»

Причуда «богача Нащокина»

«Как много я Вам предан»

«У Старого Пимена»

«Для обозрения публики»

«Счастливый домик»

«Я нанял светлый дом»

Достопамятные адреса

«Домик в Коломне»

«В приходе Троицы, что на Арбате»

«Живу в Царском Селе»

В доме Брискорн на Галерной

На Фурштатской, по соседству с «Медной бабушкой»

В доме на Большой Морской

В доме Оливье «против Пантелеймона»

В доме Баташова на Дворцовой набережной

На Петербургской Ривьере

У княгини Волконской, на Мойке

Деньги и карты

«Денег, ради Бога, денег!»

«Сговорился было со Смирдиным»

Разговор жены с книгопродавцем

«Заложил я моих 200 душ»

«Коммерческие проекты» Пушкина

Заветные сто тысяч

Бумажники и кошельки

«Игры губительная страсть»

Картёжные сети

«Играю в вист»

«Уж восемь робертов сыграли»

«Среди разорванных колод»

«Онегин» на кону

Загадка одной миниатюры

«Пошлите за доктором Мудровым!»

Реликвия семьи Мудровых – Великопольских

«Строен, лёгок и могуч»

«Вот на шахматную доску…»

Первый ученик искусного Вальвиля

Любимые потехи

Наездник Пушкин

«Охотник до купанья»

«Мускул – крыла»

О братьях наших меньших

«Собачка английской породы»

Борзые, мопсы и шпицы

Ценитель «псовых достоинств»

Верный Соколко и его четвероногая братия

«Герои» романов и повестей

Гусар Его Величества

Царскосельская беглянка

«Что за прелесть – Бабушкин кот!»

«Поэтические предрассудки» в любви и жизни Пушкина

«Муж просто звал её Наташа»

«Сквозь магический кристалл»

«И месяц с левой стороны»

Магия чисел

Пророчества

Гадалка Кирхгоф и «суеверные приметы»

«Памятник жена ему воздвигла»

Странный ноябрьский день

«Мой ангел»

«Пожатье каменной… десницы»

Exegi monumentum

Неувядаемый венец

Дорога к Пушкину

Упрёки и сожаления

«Бессмертная бронза»

Приложение

Старинные рецепты

Как приготовить ботвинью

Как приготовить уху

Как приготовить двойные щи

Как приготовить блины крупитчатые розовые

Как приготовить гречневые блины

Как приготовить гречневую кашу

Как приготовить кулебяку с сёмгой

Как приготовить варёную яичницу

Как приготовить макароны с сыром

Как запечь картофель

Как приготовить рубленые котлеты со шпинатом и щавелём

Как приготовить арзамасского гуся

Как приготовить варенец

Как приготовить сладкий суп из ревеня и малины

Как приготовить варенье из крыжовника

Как приготовить медовое варенье

Как приготовить малиновое варенье

Как приготовить брусничную воду

Как приготовить мочёную морошку

Как приготовить бланманже

Как приготовить жжёнку

Иллюстрации

Примечания