Мари Бенедикт

Тайна Агаты Кристи

Marie Benedict

The Mystery of Mrs. Christie

© М. Бенедикт, текст, 2020

© Г. Григорьев, перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Начало

Письмо подрагивает на столе почти в такт громкому стуку шагов. Из угла в угол, взад-вперед – и плотная писчая бумага колышется в том же ритме. Черные остроконечные буквы на кремовых листках пульсируют, будто живые, при каждом ударе тяжелого шага.

Каким бы ты хотел видеть конец этой истории? Мне представляется, у тебя есть выбор между двумя финалами, где в первом посадка будет куда мягче, чем во втором, хотя, разумеется, без синяков и ушибов не обойдется при любом из вариантов. Как ты, наверное, уже и сам понимаешь, некоторых увечий попросту не избежать. Или я переоценила твои способности и ты пока так и не догадался? Не важно. Хочешь ты того или нет, я все равно добьюсь цели, которую ты – вне всяких сомнений – сочтешь категорически неприемлемой. Я выбралась из пут твоих суждений и манипуляций – вот чего ты так славно добился своим двуличием, сам того не желая. А желал ты всегда одного – действовать во благо одному себе и удовлетворять собственные прихоти. Я никогда не занимала особого места в твоих мыслях – даже на первых порах, хотя то и дело слышала, что моя голова должна быть занята только тобой.

Сумрак, царящий в комнате, несмотря на предполуденный час, сгущается еще сильнее. Через пару мгновений порыв ветра распахивает прикрытое окно, и страницы письма слетают со стола на ковер. Слова растворяются во тьме, но тут гремят раскаты грома (темень и ненастье – какая классическая и уместная для такой ситуации погода! – отмечает про себя адресат), и вспышки молнии вдруг озаряют помещение. Слова вновь проявляются на листах.

Читай дальше и четко следуй моим инструкциям, если хочешь, чтобы первый этап прошел гладко и завершился благополучно. Будет нелегко. Тебе придется проявить непреклонность при встрече с преградами, даже если тебя станут обуревать сомнения и стыд. Следуй моим указаниям на каждом перепутье – лишь тогда эта история может завершиться счастливо для всех нас.

Часть первая

Глава 1

Рукопись

12 октября 1912 г.

Агбрук-хаус, Девон, Англия

Мужчину идеальнее я не смогла бы сочинить.

– Потеряйте бальную книжку, – послышался чей-то шепот, когда я, пробираясь сквозь толпу, шла танцевать. Кто посмел говорить мне такие вещи? Особенно если учесть, что под руку меня вел Томас Клиффорд, дальний родственник хозяев Агбрук-хауса, лорда и леди Клиффорд Чадли, главный объект внимания всех незамужних дам на балу.

«Как дерзко! – подумала я про себя. – Если не сказать – грубо!» А вдруг услышал бы мой кавалер? Особенно окажись он «тем самым единственным», моей «судьбой» (то есть будущим мужем, в переводе с нашего девичьего языка) – он ведь тогда передумал бы за мной ухаживать! От этой мысли по телу пробежала дрожь. Кто отважился на подобную бесцеремонность? Я обернулась на источник шепота, но тут зазвучали струнные из Первой симфонии Элгара, и кавалер повел меня в танце.

Пока мы вальсировали, я пыталась найти глазами того мужчину в переполненном бальном зале. Мама отчитала бы меня как следует за то, что я не сосредоточила все внимание на юном мистере Клиффорде, но, по слухам, этот завидный жених с прекрасными связями искал себе невесту из богатых наследниц, так что я все равно не представляла для него сколько-нибудь реальный интерес. Ведь я – почти нищая, и все, что у меня будет, – это Эшфилд, наследство, которое многие сочли бы скорее проклятьем, чем подарком судьбы, особенно зная, что у меня совсем нет средств на его содержание, а дом постоянно нуждается в ремонте. Мистер Клиффорд явно не относился к разряду упущенных шансов. Но я не сомневалась, что истинный шанс еще проявит себя. Разве не таков наш девичий удел? Мы увлекаемся мужчиной и попадаем в приливную волну своей судьбы.

В углах сверкающего позолотой зала стояли десятки мужчин в вечерних костюмах, но никто из них не был похож на человека, способного сделать мне столь вызывающее предложение. И тут я увидела его. Белокурый, с вьющимися волосами, у дальней стенки – он не отрываясь смотрел на меня. Я ни разу не заметила, чтобы он беседовал с кем-то из джентльменов или вел на танец даму. Он сдвинулся с места лишь однажды – подошел к оркестру и что-то сказал дирижеру, а затем вернулся в свой угол.

Прозвучали финальные аккорды, и мистер Клиффорд сопроводил меня назад, к моей милой подруге Нэн Уоттс, запыхавшейся от кружения по залу в паре с краснощеким знакомым ее родителей. Когда заиграла следующая мелодия, Нэн увлек на танец еще какой-то румяный юный джентльмен, а я заглянула в бальную книжку, висящую на красном шелковом шнурке у меня на руке, – посмотреть, с кем танцую на этот раз.

Чья-то ладонь опустилась на мое запястье. Я подняла взгляд и окунулась прямо в глубокие голубые глаза мужчины – того, что наблюдал за мной во время вальса. Я инстинктивно отдернула руку, но ему каким-то образом удалось снять с нее бальную книжку, а затем его пальцы переплелись с моими.

– Оставьте вы свою книжку хотя бы на один танец, – тихо, но твердо произнес он, и я узнала голос того самого наглеца, чей шепот услышала перед танцем. Я ушам своим не верила, и к тому же была шокирована тем, что он отобрал у меня книжку. Позволить кому-то вклиниться в очередь кавалеров – так не принято, даже если книжка пропала.

Мне послышались знакомые аккорды популярного мотива Ирвинга Берлина. Звучало точь-в-точь как «Рэгтайм-оркестр Александра», но я понимала, что наверняка ошибаюсь. Лорд и леди Клиффорд никогда не заказали бы оркестру такую современную мелодию. Более того, подобное отклонение от протокола, полагаю, привело бы их в ярость: общепринятыми в то время считались классические симфонические пьесы вкупе со спокойными, чинными танцами, дабы не распалять молодые страсти.

Он наблюдал за выражением моего лица, пока я слушала музыку.

– Надеюсь, вам нравится Ирвинг Берлин? – спросил он с легкой самодовольной улыбкой.

– Так это вы устроили? – удивилась я.

Его улыбка стала смущенной, и на щеках появились ямочки.

– Я случайно услышал, как вы говорили подруге, что тоскуете без музыки посовременнее.

– Но как вам удалось?

Меня поразила не только дерзость, но и масштаб поступка. Это было, прямо скажем, лестно. Никто не посвящал мне столь грандиозных жестов. Уж точно никто из тех разношерстных ухажеров, с которыми мать пыталась свести меня два года назад во время моего первого выезда в свет в Каире – та поездка была вынужденной мерой в силу стесненных обстоятельств матушки, ведь первый выезд в Лондоне – это покупка массы модных нарядов, посещение и организация приемов, необходимость снять на сезон городской особняк. Таких жестов я не видела даже от милого Реджи, которого всю жизнь знала как добродушного старшего брата моих близких подружек, сестер Льюси, и который лишь недавно превратился в нечто большее, чем просто друг семьи. Между нами с Реджи и между нашими семьями созрело понимание, что настанет день, и мы скрепим наши отношения узами супружества. Когда-нибудь потом, но непременно скрепим. Сейчас, в свете столь эффектного ухаживания, союз с Реджи показался мне перспективой пусть и приятной, но слишком уж безмятежной.

Глава 2

Исчезновение. День первый

Суббота, 4 декабря 1926 г.

Хертмор-коттедж, Годалминг, Англия

Тщательность сервировки утреннего стола у Джеймсов дарит ему то чувство внутренней гармонии и цельности, что так редко посещало его после войны. Поблескивающие приборы безукоризненными рядами лежат возле минтонского фарфора. Тарелки с изящной гравировкой (пожалуй, грасмирская, оценивает он) – ровнехонько в двух дюймах от края стола, в центре которого – ваза со скромным, но элегантным сезонным букетом – зеленые ветки падуба с костянками. Боже мой, – говорит он про себя, – именно такой порядок и нужен, чтобы человек чувствовал себя умиротворенным.

Почему совершенство такого уровня не царит в его доме? Почему он вынужден непрерывно сносить оскорбляющие его вещи – терпеть отсутствие хозяйственной строгости, терпеть эмоции и потребности тамошних обитателей? От этих мыслей в нем закипает праведный гнев и крепнет ощущение абсолютной правомерности его действий.

– Полагаю, пора поднять тост, – объявляет хозяин дома Сэм Джеймс, кивнув своей супруге Мадж. Та, в свою очередь, подает знак, и горничная в униформе берет шампанское, которое охлаждается в ведерке на отдельном столике.

– Арчи, мы собирались выпить за твои планы еще вчера вечером, но внезапный визит преподобного… – принимается объяснять Мадж.

Лицо Нэнси заливает нежно-розовая краска. Пылающие щеки, конечно, очень ей идут, но Арчи понимает, что Нэнси весьма неловко от повышенного внимания Джеймсов к их ситуации. Он успокаивающе поднимает руку.

– Я весьма признателен за этот жест, дорогая Мадж, но в нем нет необходимости.

– Умоляю тебя, Арчи, – не сдается Мадж. – Мы в восторге от твоих планов. Другой возможности их отметить может не представиться.

– Мы настаиваем, – вторит ей Сэм.

Упорствовать с протестами будет неучтиво, что Нэнси превосходно понимает. Чувство приличия – их с ней общая черта, и он очень дорожит этим ее качеством. Оно избавляет от нужды в твердой руке – в том, что он считает своим долгом применять всегда и везде. Особенно у себя дома.

– Благодарю! Ваша поддержка имеет для нас огромное значение, – отвечает он.

Нэнси согласно кивает.

Горничная начинает разливать по хрустальным бокалам пузырящееся, медового цвета шампанское. Последний бокал наполнен, и в тот же миг раздается стук в дверь.

– Извините за вторжение, сэр, – слышится женский голос с сильным деревенским выговором, – но полковника просят к телефону.

Они с Нэнси обмениваются недоуменными взглядами. Он не ждал, что ему позвонят, а тем более так скоро – ведь он сделал все, чтобы сохранить в тайне свои планы на этот уик-энд. По понятным причинам Нэнси возвращает бокал на стол и легко прикасается к его локтю через льняную крахмальную салфетку. Этим жестом она показывает ему, что звонок касается их обоих.

– Прошу прощения, – произносит он, кивнув хозяевам, которые тоже ставят свои бокалы. Он встает и застегивает пиджак, глядя на Нэнси с уверенностью, которой отнюдь не испытывает. Большими шагами он выходит из столовой, осторожно притворив за собой дверь.

– Сюда, сэр. – Служанка ведет его в каморку, спрятавшуюся под богато декорированной главной лестницей Хертмор-коттеджа (нелепое название для столь роскошного дома). Там он видит на стенке телефон, а на столе – ожидающий его наушник.

Он садится на стул, прижимает наушник к уху, а микрофон – ко рту.

– Алло, – произносит он, дождавшись, когда дверь за служанкой закроется. Ему ненавистна нерешительность, которую он слышит в своем голосе. Ведь сильный характер – это как раз то, что Нэнси ценит в нем превыше всего.

– Прошу извинить меня, сэр. Это Шарлотта Фишер.

Какого дьявола возомнила Шарлотта, что посмела звонить ему сюда? Да, он доверил ей информацию о Хертмор-коттедже, но снабдил свои слова строжайшими наказами. В последние месяцы он из кожи вон лез в борьбе за расположение семейной гувернантки-секретаря, считая, что оно обеспечит плавный, как он надеется, переходный период, но сейчас он не намерен с ней миндальничать и даже не пытается скрыть свой гнев. И к чертям последствия!

– Шарлотта! Я полагал, что дал тебе исчерпывающие инструкции: не звонить сюда ни в коем случае. Только при чрезвычайнейших обстоятельствах.

– Понимаете, полковник… – Она запнулась. – Я сейчас в Стайлзе, рядом со мной стоит констебль Робертс.

Шарлотта умолкла. Она что же, в самом деле думает, что такого объяснения достаточно? Мол, в его доме полицейский – и это всё? Что она хочет от него услышать? Она ждет, когда он заговорит, и в этой тишине его охватывает ужас. Он не может подобрать слова. Что ей известно? А главное – что известно констеблю? Любое слово может захлопнуть капкан.

– Сэр, – произносит она, не дождавшись ответа. – Думаю, обстоятельства вполне можно считать чрезвычайными. Ваша жена исчезла.

Глава 3

Рукопись

12 октября 1912 г.

Агбрук-хаус, Девон, Англия

Когда стало окончательно ясно, что звучит музыка Берлина, среди публики прокатился вздох удивления. Гости постарше стояли неуверенные, насколько пристойным будет танец под такую модную мелодию, а мой визави без всяких раздумий повлек меня к танцевальной части зала. Там он сразу же выбрал откровенный уанстеп, и остальная молодежь вскоре последовала нашему примеру.

Причудливые фигуры танца держат партнеров на некотором расстоянии друг от друга, но наши тела оказались в опасной близости. Я уже почти жалела, что на мне не старомодное платье с броней корсета. Пытаясь создать хоть какой-то барьер – пусть даже вымышленный – между собой и этим напористым незнакомцем, я уставилась куда-то за его плечо. А он не отрывал взгляда от моего лица.

Обычно в танце мы с партнером непринужденно о чем-нибудь болтаем, но это был не тот случай. О чем говорить с таким кавалером? В итоге молчание нарушил он.

– Вы даже прелестнее, чем вас описывал Артур Гриффитс.

Трудно сказать, какая часть реплики изумила меня больше – то, что у нас с этим странным человеком есть общие знакомые, или что он имел дерзость назвать меня «прелестной», хотя мы даже не были формально представлены. В моем кругу существовали строгие неписаные нормы поведения, и пусть они в последние годы смягчились, но все равно позволять себе с места в карьер комментарии по поводу моей внешности было нарушением даже самых либеральных правил. Будь я честна сама с собой, то призналась бы себе, что его открытость показалась глотком свежего воздуха, но девушкам вроде меня не полагалось любить прямоту. Он оставил мне только два варианта: или, топнув ногой в ответ, оставить наглеца, или полностью игнорировать его слова. Учитывая, что этот человек, несмотря на всю его бестактность, меня заинтриговал, я выбрала второе и благосклонно спросила:

– Вы знакомы с Артуром Гриффитсом?

Это сын местного викария.

– Да, мы оба служим в полевой артиллерии, сейчас расквартированы в эксетерском гарнизоне. Узнав, что служебные обязанности не позволяют ему сегодня здесь присутствовать, он попросил меня прийти вместо него и приглядеть за вами.

Ладно, это кое-что объясняет, подумала я. Встретив его взгляд, я обнаружила, что глаза у него – удивительные, светло-голубые.

– Почему вы сразу не рассказали?

– Не знал, что это нужно.

Я не стала констатировать очевидные вещи – что любой джентльмен умеет правильно представляться, упоминая при этом общих знакомых. Вместо этого я пыталась быстро придумать вежливый ответ.

– Он неплохой парень, – в итоге сказала я.

– Вы хорошо знакомы с Артуром?

– Не очень. Но он славный. Я познакомилась с ним, когда гостила у Мэтьюсов в Торп-Арч-холле, в Йоркшире, и мы поладили.

Мой кавалер – который до сих так и не назвал своего имени, – ничего не ответил. Молчание томило меня, и я разговорилась.

– Он неплохо танцует.

– Похоже, вы разочарованы, что вместо него здесь я.

Я решила проверить, получится ли у меня приподнять настроение у этого молодого человека.

– Что ж, сэр, это наш первый танец. И коль скоро вы избавили меня от бальной книжки, у вас пока есть шанс станцевать еще раз и показать мне ваше мастерство.

Он рассмеялся глубоким бархатным смехом. Мы кружились по залу мимо знакомых лиц Уилфредов и Синклеров, и я хохотала вместе с ним, чувствуя себя не такой, как все они. Свободнее. Живее.

– Именно это я и намереваюсь сделать, – сказал он.

– Чем вы занимаетесь в Эксетере как офицер? – осмелев, спросила я.

– Летаю.

Я на миг застыла. В те времена все с ума сходили при мысли о полетах, а тут – пожалуйста, я танцую с живым авиатором! У меня дух перехватило от восторга!

– Летаете?

Его щеки вспыхнули, это было заметно даже при тусклом освещении зала.

– М-м, на самом деле в настоящий момент мое занятие – артиллерия, при том что я – 245-й профессиональный авиатор Британии. Правда, уже скоро я перейду в Королевский летный корпус, который сейчас формируется. – При этих словах его грудь, и без того широкая, стала еще шире.

– И каково это – летать в небе?

Впервые за все время он оторвал взгляд от меня и устремил его на покрытый фресками потолок, словно там, в этих фальшивых небесах с херувимами, он сможет вновь пережить нечто и впрямь настоящее.

– Странное и пьянящее чувство – быть почти у самых облаков и глядеть на маленький мир внизу. Но и довольно пугающее.

– Не могу даже представить. Но хотела бы попробовать, – хихикнула я.

Взгляд его голубых глаз омрачился, а голос посерьезнел.

– Я решил летать не ради острых ощущений, мисс Миллер. Случись война – а ее, по моему убеждению, не миновать, – аэропланы приобретут первостепенное значение. Я собираюсь стать неотъемлемой частью боевых действий, важным винтиком гигантской военной машины. Само собой, я сделаю все, чтобы помочь Англии, но и рассчитываю извлечь из этого пользу для своей будущей карьеры после войны, когда авиация станет важной частью нашей экономики.

Его воодушевление и решительный взгляд на вещи не оставили меня равнодушной. Ни дома в Девоне, ни в Египте мне не доводилось встречаться с такими мужчинами, как он. Я с трудом дышала – и не только от резвого темпа уанстепа.

Прозвучали финальные ноты «Рэгтайм-оркестра», и, остановившись, я попыталась вывернуться из его рук, но тут он потянулся к моей ладони.

– Останьтесь пока здесь. Вы же сами сказали, что бальной книжки у вас больше нет. Вы свободны.

Я стояла в нерешительности. Танцевать с ним, попытаться разгадать тайну этого необычного человека – этого мне хотелось больше всего на свете. Но в моей голове звучали выговоры мамочки: мол, если девушка – особенно девушка уже ангажированная – танцует с джентльменом два танца подряд, то подает ему тем самым компрометирующий ее сигнал. За свои тревоги мне хотелось получить что-нибудь взамен.

– При одном условии, – сказала я.

– Все что угодно, любое условие, мисс Миллер.

– Вы скажете, как вас зовут.

Он вновь вспыхнул, осознав, что при всех своих геройских жестах забыл об азах протокола. Отвесив глубокий поклон, он представился:

– Очень приятно познакомиться с вами, мисс Миллер. Я – лейтенант Арчибальд Кристи.

Глава 4

Исчезновение. День первый

Суббота, 4 декабря 1926 г.

Хертмор-коттедж, Годалминг, Англия,

и Стайлз, Саннингдейл, Англия

– Все в порядке? – спрашивает Сэм, когда Арчи возвращается в столовую.

Он уже соорудил в голове ответ на этот неизбежный вопрос, но все равно отвечает с запинкой, когда приходит пора произнести слова вслух. Ложь никогда не давалась ему легко, хотя в последнее время обстоятельства не жалели для него возможностей попрактиковаться.

– Это, м-м-м, моя мать. Боюсь, она заболела.

Он не успевает перейти к дальнейшим пояснениям, как Мадж потрясенно охает.

– Доктор говорит, ничего серьезного, – успокаивает он ее, подняв руку. – Но она хочет меня видеть. Что поделать?

– Сыновий долг и все такое, – кивает Сэм.

– Ну что ж, если ничего серьезного, то, может, одолжишь нам Нэнси до обеда? – спрашивает Мадж, оправившись от тревог за здоровье матери Арчи и бросая жеманный взгляд на подругу. – Мы с Сэмом с удовольствием подержали бы ее в плену на пару партий в вист.

– Не вижу препятствий, – отвечает Арчи, одаривая Мадж и затем Нэнси своим лучшим подобием улыбки. Нэнси – она такая милая, такая покладистая, такая прелестная в своем бледно-голубом платьице – заслуживает того, чтобы весело и беззаботно провести день с подругой.

– Сможешь вернуться к ужину? – спрашивает Сэм, и Арчи физически ощущает на себе весь груз разочарования Джеймсов. Они столь любезно спланировали этот уик-энд, а он испортил их жест. Причем такой жест, которого от других людей едва ли можно ожидать.

– Я позвоню и сообщу, будет ли такая возможность. Если нет… – Он внезапно замолкает, не зная, что сказать. Он понятия не имеет, что ждет его в Стайлзе, что известно полиции, и не может планировать разные непредвиденные обстоятельства. Честно говоря, об этих обстоятельствах он даже думать не решается.

– Не волнуйся, старина, – приходит на выручку Сэм. – Если вечером ничего не получится, мы отвезем Нэнси домой.

Исполненный благодарности, Арчи огибает стол, чтобы пожать другу руку. В тот самый миг, когда их ладони встречаются, раздается стук в дверь.

– Как, опять? Вот чертова прислуга! – ворчит Сэм. – Что на этот раз? – кричит он.

– Тут у дверей полицейский, сэр, – отвечает служанка через скважину.

Арчи становится дурно. Он знает – или думает, что знает, – зачем стоит полицейский у дверей Джеймсов.

– Что?! – Сообщи служанка Сэму, что его любимая гончая вдруг сделалась пуделем, едва ли он имел бы более ошеломленный вид. Полиция существует, чтобы разбираться с драками среди работяг, а не стучать в двери загородных особняков.

– Да, сэр, офицер из полиции, сэр. Он ищет полковника.

– Это еще зачем?

– Он не говорит, сэр. Только твердит, что ему нужен полковник.

Унижение от того, что за ним явился полицейский – ведь это разоблачает его выдумку о здоровье матери, – затмевает тревоги по поводу самого факта. Что теперь думают о нем Мадж с Сэмом? Как он все это объяснит? И им, и Нэнси.

На дороге его «Деляж» слегка заносит из-за попавшего под колесо камня, и он на время теряет из виду полицейскую машину, за которой должен следовать. Этот недолгий отрыв от полиции роняет в его душу семя безрассудства. А что, если он просто уедет, уклонится от того, что ожидает его в Стайлзе? Сможет ли полиция его догнать?

Нет, он встанет перед лицом возмездия бесстрашно, как подобает мужчине. И не важно, как другие будут судить его действия, но он ни за что не желает выглядеть человеком, который манкирует своим долгом, бежит от своих ошибок.

Вслед за полицией он сворачивает на знакомую дорожку, ведущую к дому. Пыль из-под колес полицейской машины на миг закрывает поле зрения, и когда видимость возвращается, перед ним возникают острые тюдоровские крыши Стайлза, производящие на него почти столь же сильное впечатление, как и в тот день, когда он увидел их впервые. Сколько всего изменилось с тех пор, – думает он и гонит прочь эти воспоминания.

Арчи сознает, что ему нужно как-то перехватить инициативу. Пожалуй, следует дать понять, что он – полноправный хозяин Стайлза, и вести себя соответственно. Поэтому он выходит из «Деляжа», не дожидаясь полицейских. Твердо прошагав мимо других служебных машин, припаркованных у Стайлза на главной подъездной дорожке, он направляется прямиком к приоткрытой парадной двери и распахивает ее. Внутри он с удивлением обнаруживает, что никто из офицеров в черной форме, собравшихся на кухне, словно рой смертоносных пчел вокруг матки, его не замечает. Арчи понимает, что ему выдался исключительный шанс оценить ситуацию, прежде чем придется говорить.

Он осматривает длинный стол красного дерева вдоль правой стены прихожей, проверяя, не лежат ли на серебряном подносе чьи-нибудь визитные карточки. Сам поднос пуст, но есть кое-что необычное. Из-под него виднеется уголок конверта – характерная кремовая бумага жены.

Арчи бросает взгляд на полицейских, внимающих громкому, но в то же время странным образом приглушенному голосу невидимого человека (несомненно, шефа), и осторожно выдергивает конверт. Затем, стараясь ступать как можно мягче, он прокрадывается к себе в кабинет и тихонько притворяет за собой дверь.

Там он хватает канцелярский нож с ручкой из слоновой кости и вскрывает конверт. Со сложенного листка бумаги на него выпрыгивают остроконечные буквы – размашистый почерк жены. Время сильно поджимает, но на то, чтобы пробежать глазами весь текст, требуется больше пары секунд. Закончив, он отрывает взгляд от письма и чувствует, что, пробудившись от легкой дремы, попал в кошмарный сон. Когда и как, черт побери, она умудрилась это написать – не в смысле откуда у нее время, а в смысле откуда у нее такая дальновидность, такая проницательность, такая упорная расчетливость?

Арчи кажется, будто и без того узкий кабинет сжимается вокруг него, и ощущает удушье. Но он понимает, что надо действовать. Из письма очевидно, что это не он придумал некий план, а наоборот, сам – не более чем объект чужого замысла, загнанный в лабиринт, откуда необходимо отыскать выход. Швырнув письмо на стол, он принимается шагать по комнате, которая на глазах становится мрачнее из-за надвигающейся грозы. Во имя всего святого, что же ему делать?!

В одном он уверен. Да, он готов принять кару, но сам вручать ключи тюремщику тоже не собирается. Это письмо не должен увидеть никто. Подойдя к камину, он бросает послание вместе с конвертом в пламя и смотрит, как сгорают слова Агаты.

Глава 5

Рукопись

19 октября 1912 г.

Эшфилд, Торки, Англия

Выйдя от Меллоров, я перешла дорожку и припустила домой в Эшфилд. Мы c Максом Меллором, моим приятелем, весело играли в бадминтон, когда служанка позвала меня к телефону. Это была мама, которая строгим голосом наказала мне вернуться, поскольку меня «уже целую вечность» дожидается неизвестный молодой человек. Сначала она говорила ему, что я буду через четверть часа, но, когда я не явилась в обозначенный срок, – а он все не уходил и не уходил, а я все не возвращалась и не возвращалась, – она была вынуждена прибегнуть к телефону. Кем бы ни оказался этот несчастный, он не разглядел, должно быть, ни одного из намеков, которыми мама давала понять, что ему, пожалуй, уже пора.

Если бы не мама, я ни за что не пошла бы сейчас домой, тем более что мы с Максом так прекрасно разыгрались. Жизнь в Торки целиком состояла из таких ленивых часов. Днем – импровизированные пикники, водные и верховые прогулки, спортивные развлечения, музыкальные посиделки. На закате – тщательно организованные вечеринки с танцами в саду или в доме. Недели, месяцы проплывали в нежном, беззаботном сне, где девушка стремится к одному – заполучить жениха, и я не испытывала ни малейшего желания пробуждаться.

Я предположила, что мой посетитель – скучный морской офицер со вчерашней вечеринки, который все умолял меня почитать гостям вслух его вирши. Даже будь моя догадка верна, мне не хотелось, чтобы он надоедал матушке слишком долго, хотя я и не собиралась продолжать наше с ним пустое общение. Мама, конечно, женщина снисходительная и мягкая – особенно со мной, – но, если ей докучает зануда или кто-то мешает заниматься делами, она может и рассердиться. Когда десять лет назад умер отец, я стала для матери центром внимания и компаньонкой – особенно после того, как Монти и Мадж, мои старшие брат с сестрой, начали жить своей жизнью, – и мне это нравилось. Мы чудно ладили – никто на свете не понимал меня лучше, чем мама, а я относилась к ней бережно, хоть она и была гораздо сильнее, чем могло показаться на первый взгляд. Потрясшая нас смерть отца и унаследованные от него непростые финансовые обстоятельства крепко сплотили нас – «вдвоем против всего мира» и все такое.

С раскрасневшимися от быстрой ходьбы щеками я освободилась от кардигана и вручила его нашей служанке Джейн. Прежде чем направиться в гостиную, я задержалась у зеркала в прихожей, чтобы проверить, насколько приличный у меня вид. Мои каштановые волосы, которые на солнце делались темно-русыми, выглядели очень даже ничего, несмотря на выбившиеся из косы завитки – или благодаря им. Я решила не засовывать их обратно под шпильки, но все же пригладила прическу. Меня совершенно не заботило мнение молодого человека в гостиной, но мне нравилось поддерживать в маминых глазах свой образ «очаровательной девушки».

Когда я вошла в гостиную, мать со своего обычного места – в кресле у камина, – внимательно осмотрела меня. Отложив вышивку, чтобы при первом удобном случае покинуть комнату, она встала, и сидевший напротив нее молодой человек последовал ее примеру. Я видела лишь его песочного цвета затылок – гораздо светлее, чем, насколько мне помнится, были волосы того морского офицера.

Я шагнула к ним, сделала короткий книксен, взглянув снизу вверх сначала на маму, а потом – на посетителя, и, вздрогнув, поняла, что передо мной отнюдь не морской офицер. Это был тот самый мужчина с бала в Чадли, Арчибальд Кристи.

От изумления я поначалу лишилась дара речи. За прошедшую с тех пор неделю он ни разу не объявился, и я начинала думать, что уже, наверное, и не объявится. Обычно джентльмены выказывают интерес к барышне через день или два после бала, но никак не через семь.

– Агата, – наконец произнесла мать, кашлянув, – этот молодой человек – кажется, его зовут лейтенант Кристи – говорит, что вы познакомились в Чадли.

– Да, мамочка. – Я взяла себя в руки. – Это лейтенант Кристи из Королевской полевой артиллерии, из гарнизона в Эксетере, и мы действительно познакомились на балу у Клиффордов в Чадли.

Она смерила его взглядом.

– Досюда от Экстера – путь неблизкий, лейтенант Кристи.

– Так точно, мэм. Я случайно проезжал на мотоциклетке через Торки и вспомнил, что здесь живет мисс Миллер. Справился у прохожего, и вот я здесь.

– И вот вы здесь. – Она вздохнула. – Надо же, какое совпадение – случайно оказались в Торки.

Нотки сарказма и недоверия в голосе матери не заметить было невозможно, и меня удивило, что моя мягкая, любящая мама позволяет колкости с незнакомцем. Что он ей сделал в эти четверть часа? Или это просто из-за того, что он – не Реджи? Я бросила взгляд на лейтенанта Кристи, чьи щеки горели пунцовым. Мне стало ужасно жаль его, и я поспешила на выручку.

– Помнится, вы на балу упомянули, что у вас, возможно, будут в Торки дела. В смысле, по службе.

На его лице отразилось облегчение, и он ухватился за придуманный мною предлог.

– Точно, мисс Миллер. И вы еще любезно пригласили навестить вас, когда я окажусь в этих краях.

Мама на этот диалог не купилась, но он вернул лейтенанту Кристи толику уверенности в себе. И снабдил маму предлогом покинуть гостиную. В отличие от континентальных обычаев, в Англии допускается оставлять неженатого джентльмена и незамужнюю даму наедине – при условии, что старшая компаньонка где-нибудь неподалеку, или же если пара занята танцами.

– Ладно, мне надо обсудить с Мэри меню на ужин. Была рада познакомиться с вами, лейтенант… – Она притворилась, что забыла его имя, давая понять, какого мнения она об этом молодом человеке.

– Кристи, мадам.

– Лейтенант Кристи, – сказала она, выходя из комнаты.

Мне показалось, что, когда дверь за мамой закрылась, мы выдохнули одновременно.

– Почему бы нам не прогуляться по саду? – спросила я, решив во что бы то ни стало поднять нам настроение. – Сейчас прохладно, но у нас там есть кое-что любопытное. И потом, мне хотелось бы взглянуть на вашу мотоциклетку.

– Это было бы чудесно, мисс Миллер.

Служанка помогла нам надеть пальто (для продолжительной прогулки требовалась одежда потеплее кардигана), и мы не спеша вышли из дома. Проходя мимо огорода, обнесенного высокой изгородью, я пояснила лейтенанту Кристи, что огород привлекателен только в сезон малины и яблок, а сейчас задерживаться здесь нет смысла, и повела его в сад.

После зрелища мук лейтенанта под испытующим взглядом матери я стала чувствовать себя с ним свободнее.

– Могу я доверить вам тайны нашего сада? – спросила я с широкой улыбкой и слегка насмешливо.

Ответной улыбки не последовало. Вместо этого он пристально посмотрел на меня голубыми глазами и произнес:

– Думаю, вы можете доверить мне все свои тайны.

Меня несколько сконфузила его напористость, но когда я показала ему свои родные деревья – падуб, кедр, шелковицы, а еще две ели, которые Мадж и Монти раньше считали своими, – мои нервы пришли в порядок.

– А этот бук – мой любимец. Он самый большой в саду, и в детстве я любила обжираться его орешками. – Я провела рукой по стволу, вспоминая давно прошедшие деньки, когда девочкой я не слезала с его ветвей.

– Понимаю, почему этот сад так дорог вам. Он чудесный, – произнес лейтенант и указал на видневшуюся вдали рощу. – Этот лес тоже ваш?

Его взгляд был живой и восторженный. Он решил, наверное, что мы – богачи. Эшфилд и земля вокруг действительно впечатляют, если закрыть глаза на пятна плесени и облезающую краску. В моем раннем детстве мы жили богато – финансовые проблемы посыпались на нас, когда мне было пять, и отцу – выходцу из зажиточной американской семьи, не работавшему ни дня в своей жизни, полагая, что деньги будут вечными, – пришлось трудиться изо всех сил ради жены и детей. Лишь сдав дом в аренду и переехав за границу, где жизнь была относительно дешевле, мы смогли обеспечить себе некое подобие привычного существования. Перегрузки, к которым мой бедный милый папа не был готов, подорвали его здоровье, он стал увядать и десять лет назад нас покинул. И мы с матерью начали влачить жалкое существование за счет милосердия друзей и родных плюс скромный доход, который стал еще меньше, когда закрылась акционерная компания, платившая нам кое-какие скудные дивиденды.

– Да, – ответила я и повела его по тропинке среди ясеней. – Но здесь деревья обычные, для маленькой девочки в них нет ничего волшебного. Не говоря уже о том, что эта тропинка ведет к лужайкам для крокета и тенниса, которых я никогда особо не любила.

– Почему?

– Наверное, в детстве мир фантазий мне был ближе, чем мир спорта, – сказала я, но лейтенант Кристи не ответил, с интересом и удовольствием разглядывая лужайки. Он и представить себе не мог, сколь категорически неспортивной я бывала тут, несмотря на все свои героические усилия, – лишь в бадминтоне мне удалось добиться минимального успеха. Насмотревшись на мои душераздирающие потуги, мамочка, всегда готовая прийти на помощь, перенаправила мой энтузиазм на музыку, театр и сочинительство. В этих областях я преуспевала, особенно когда училась во Франции, хотя с недавних пор – по совету почтенного пианиста Чарльза Фурстера и лондонских педагогов по вокалу – мне пришлось отказаться от надежд стать профессиональной пианисткой или певицей. Но сочинительство осталось моей страстью и вошло в привычку – подобно тому, как другие молодые девушки увлекались вышивкой или рисованием пейзажей. Но я всегда понимала, что это занятие нельзя воспринимать всерьез, что оно – лишь способ провести время, и что моя судьба будет зиждиться на будущем браке. Кем бы он ни оказался. И когда бы ни появился.

– А у вас в детстве было особое место? – спросила я, когда мне наскучило молчание лейтенанта Кристи, погруженного в изучение лужаек.

Его брови нахмурились, взгляд помрачнел.

– Ранние годы я провел в Индии, где мой отец был судьей на гражданской службе. Вскоре после нашего возвращения в Англию он умер, упав с лошади. Мы с матерью жили у ее родных на юге Ирландии, пока она не вышла замуж за Уильяма Хемсли, преподавателя из Клифтонского колледжа, куда я потом и пошел учиться. Как видите, мне пришлось жить то там, то сям, поэтому в детстве у меня никаких особых мест не было – во всяком случае, мест, которые я мог бы назвать «своими».

– Это ужасно грустно, лейтенант Кристи. Но если хотите, я могу поделиться с вами эшфилдским садом. Можете приходить в любое время, когда будете в Торки.

Он вновь устремил свой взгляд на меня, словно пытаясь запечатлеть мой образ в своих голубых глазах

– Если вы не шутите, мисс Миллер, я почту за честь.

Мне хотелось увидеться с этим необычным человеком снова. В голову начали закрадываться мысли о моих обязательствах перед Реджи, я чувствовала себя немного виноватой, но держалась стойко.

– Я буду счастлива, лейтенант Кристи.

Глава 6

Исчезновение. День первый

Суббота, 4 декабря 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

Торопливо выходя из кабинета, он чуть не нос к носу сталкивается с тем самым молодым полицейским в круглой каске, который ездил за ним в Хертмор-коттедж. Арчи одаривает его презрительным взглядом, – молясь, чтобы роль огорченного негодующего супруга оказалась правильной тактикой, – и гневно мчится на кухню, где собралась толпа полицейских.

– Что все это значит? Почему вы все толчетесь на моей кухне, а не прочесываете окрестности? – рявкает Арчи, стараясь, чтобы в его голосе звучала агрессия, которой он не ощущает.

– Сэр, разумеется, все это удручающе и так навалилось, я понимаю, – говорит, пропуская мимо ушей выкрики Арчи, один из полицейских, совсем юный парень с удивительно мягкими чертами лица.

– Слишком слабо сказано, – бросает в ответ Арчи и вытягивается во все свои шесть футов в надежде дать понять, кто здесь хозяин. – Я хочу поговорить со старшим.

От компании полицейских отделяется офицер средних лет в плохо сидящем сером костюме и мятом плаще. Арчи разглядывает этого мужчину – грудь колесом, двойной подбородок, затрапезный вид, в рыжих усах крошки, – а тот направляется к нему с протянутой рукой и дружелюбной полуулыбкой. Такое выражение лица используют, когда требуется изобразить участие и сердечность, и этот офицер применял его уже несметное число раз – наверняка он служит в сельской полиции. Выглядит это фальшиво, а в усталом взгляде офицера Арчи чувствует ум и подспудные подозрения. С ним бы надо быть осторожнее.

– Мистер Кристи, позвольте представить вам Кенворда, заместителя главного констебля, – объявляет юный полицейский с легким кивком в сторону офицера. Как человек с этой неопрятной внешностью умудрился завоевать столь почтительное отношение подчиненных? – удивляется про себя Арчи, но, когда до него доходит, что чин-то у офицера немаленький, он внутренне вздрагивает. Почему на это дело назначили такого важного детектива?

– Рад знакомству, мистер Кристи, – говорит Кенворд, пока Арчи судорожно пытается собраться с мыслями и скорректировать свое поведение. – Полиция графства Суррей, видите ли, поручила мне это расследование, и я сделаю все, что в моих силах. – На недавнюю гневную тираду Арчи он никак не отреагировал.

Арчи пожимает Кенворду влажную руку и, перестраиваясь на новую тактику, говорит в ответ:

– Прошу извинить меня, заместитель главного констебля, за то, что вспылил. Сейчас очень нелегкий момент, сами можете представить. Я весьма признателен за ваше содействие, и мне жаль, что наше знакомство происходит при столь непростых обстоятельствах.

– Разумеется, сэр, мы понимаем, в таких ситуациях трудно оставаться спокойным. Но я приложу все свои усилия, обещаю. И, кстати, надеюсь, что в будущем у вас больше не будет повода для подобных вспышек. – В этих словах слышен скрытый упрек – то есть ту тираду Арчи простили, но новых не потерпят, и как только упрек слетает с уст Кенворда, приглушенная болтовня его подчиненных вдруг смолкает. В комнате становится неуютно тихо, опускается молчание, пропитанное невысказанным осуждением.

– Благодарю за понимание, – произносит Арчи, и гомон полицейских возобновляется.

– Заверяю вас, мы делаем все возможное, чтобы отыскать вашу пропавшую жену, – повторяет Кенворд.

Моя пропавшая жена, думает про себя Арчи. Когда эти три слова произносит вслух старший чин полиции, они превращают немыслимое в очень даже возможную реальность, и у Арчи возникает чувство, как если бы у него отнялся язык.

Повисшую паузу заполняет Кенворд:

– У меня к вам пара вопросов, полковник, самых простых. Мы можем уединиться в вашем кабинете?

Арчи внезапно осознает, как ему не хочется допроса в окружении этих бобби, и что уж если придется выставлять напоказ своих личных демонов, это требует приватной атмосферы его кабинета. К тому же, думает он, краткий переход позволит ему собраться с мыслями и обдумать ответы.

Кивнув, Арчи поворачивается и ведет Кенворда в кабинет. Там ему вдруг делается не по себе от опасной близости констебля к камину – ведь он не может допустить, чтобы представитель закона засек среди золы какой-нибудь уцелевший клочок опаленного письма, – и он предлагает Кенворду самый дальний от камина стул. Потом выбирает стул себе и садится так, чтобы Кенворд оказался к камину спиной.

Тот достает из внутреннего кармана плаща записную книжку в кожаном переплете с авторучкой и приступает.

– Обычные рутинные вопросы, уверяю вас. Мы пытаемся установить последовательность событий. Когда вы в последний раз видели жену?

– В пятницу утром, часов в девять. Незадолго до выезда на службу.

Комнату заполняет скрип пера, и Арчи захлестывает волна воспоминаний. Этот особый звук принадлежит миру жены, и обычно им пронизан весь Стайлз. Это – звук мыслей Агаты.

– Можете вспомнить, о чем вы говорили тем утром? – спрашивает Кенворд, выводя Арчи из его дум.

Вздрогнув, Арчи спохватывается о прислуге. Их уже допросили? Следует соблюдать осторожность.

– Трудно сказать наверняка, – отвечает он, стараясь говорить как можно четче. – Полагаю, обычные утренние разговоры. Распорядок на день, новости, истории про Розалинду, нашу семилетнюю дочку, в общем, все такое.

– Вы обсуждали планы на уик-энд?

Это капкан? Что ему известно?

– Точно не помню, – отвечает Арчи уклончиво. – Вполне могли.

– Как вы собирались провести уик-энд – и вы лично, сэр, и супруга?

– Жена хотела поехать в Йоркшир. А я, как вы знаете, проводил уик-энд в гостях у своих друзей, хозяев Хертмор-коттеджа, мистера и миссис Джеймс. Один из ваших людей привез меня оттуда.

– Часто ли вы с супругой проводите уик-энд не вместе? – спрашивает Кенворд, уставившись в свои записи.

Нужно ступать осторожно, – напоминает себе Арчи. Любой вопрос может обернуться шагом к западне.

– Когда того требуют обстоятельства.

– Это не ответ на мой вопрос, сэр.

– Я вам ответил, заместитель главного констебля. – Не успевают эти резкие слова слететь с его уст, как Арчи уже сожалеет о них. Он понимает, что человек, обеспокоенный судьбой своей жены, отчаянно пытается ее разыскать и неразумно напускаться на полисмена, задающего рутинные вопросы. Такой человек охотно отвечает на все вопросы без исключения. Что теперь думает о нем этот констебль? Арчи подозревает, что Кенворд проницательнее, чем может показаться по его помятому виду.

Глаза Кенворда сужаются, он открывает рот, и губы образуют кольцо, которое будет обрамлять следующий вопрос. Но вопрос так и не успевает прозвучать – мешает шум распахнувшейся двери. К офицеру подбегает молодой полицейский и что-то шепчет ему на ухо.

Констебль с неожиданным проворством вскакивает на ноги.

– Извините, сэр, я должен на минуту отлучиться. Появилось новое обстоятельство.

У Арчи внутри все переворачивается. Что, ради всего святого, им удалось так быстро обнаружить? Он идет следом за полицейскими в прихожую.

– Что такое? Что случилось?

– Я дам вам знать, как только лично все выясню, – откликается Кенворд через плечо. – А пока прошу оставаться здесь.

Арчи замедляет шаг и, лишившись возможности действовать, начинает паниковать. Он поворачивается в надежде вернуться под защитную сень кабинета и стараясь взять себя в руки, но в коридоре наталкивается на Шарлотту. Темноволосая гувернантка-секретарь с короткой – модной, но не идущей ей – стрижкой несет чайный поднос с остатками завтрака, который ела, очевидно, его дочь.

– Мисс Розалинда справлялась о вас, сэр, – произносит она извиняющимся тоном.

– Ей что-нибудь известно о нашей ситуации?

– Нет, сэр. Но даже ребенок понимает, что если по дому рыщет полиция, то что-то не в порядке.

– Пусть пока все так и остается. Я скоро наведаюсь к ней в детскую.

Ее голос, обычно бодрый и энергичный, на сей раз звучит с запинкой:

– Вы… вы нашли письмо, сэр?

– Какое письмо? – Арчи изображает саму невинность, молясь про себя, что он недопонял Шарлотту. Что она говорит о каком-то другом письме.

– От хозяйки. На столе в прихожей. Я видела его там вчера вечером, когда вернулась из Лондона, но не стала брать, оставила для вас.

– Ах, это! – Он делает вид, будто только сейчас понял, о чем речь. – Ведь ты же не упоминала о нем полиции? Оно не имеет никакого отношения к… – он жестом обводит дом, – ко всему этому.

– Н-нет, – отвечает она.

Он машинально берет ее под локоть и сжимает немного сильнее, чем собирался.

– Молодец.

Шарлотта тихонько вскрикивает, и он отпускает ее руку.

– Прости. Это все от волнения, – извиняется он.

– Само собой, вы волнуетесь, сэр. – Она потирает руку, но дает понять, что прощает его. – По правде говоря, я сейчас думаю, но не могу вспомнить наверняка, упоминала ли я о нем. Утро прошло как в тумане – тут и с полицией приходится иметь дело, и Розалинда все время спрашивает про маму. О письме никому не говорить?

С одной стороны, ему не хочется, чтобы у Шарлотты сложилось ложное впечатление, которое через нее может невольно передаться другим, но он не может рисковать утечкой информации. Несложно догадаться, к какому выводу придут полицейские, узнав, что пропавшая женщина оставила своему мужу письмо, которое этот самый муж впоследствии сжег. Напрашивается лишь один возможный вывод.

Но как представить это Шарлотте, чтобы получить желаемый результат? Можно, конечно, приказать ей молчать, но вдруг она сообщит о его требовании полицейским? Последствия страшно даже вообразить. Или, может, стоит замаскировать приказ под просьбу? Создать видимость выбора?

– Я не хочу диктовать тебе, Шарлотта, но, думаю, правильнее было бы позволить констеблю сосредоточиться на более важных вещах – поисках хозяйки. Как считаешь?

Шарлотта опускает взгляд на поднос у нее в руках и без энтузиазма соглашается:

– Как вам будет угодно, сэр.

Он готов разрыдаться от облегчения, но ему удается сохранить внешнее спокойствие.

– Умница. К тому же в письме речь шла об одном нашем с супругой личном деле, имевшем место еще до вчерашних событий. И это письмо по сути не проливает свет на то, где ее искать.

Глава 7

Рукопись

19 ноября 1912 г.

Эшфилд, Торки, Англия

– А теперь, Джек, можешь бежать в сад, – объявила моя сестра Мадж, когда мы допили чай. Мне с трудом верилось, что ее сын Джеймс, которого все называли Джеком, превратился из малыша во взрослеющего девятилетнего парнишку. Едва дождавшись разрешения выйти из тюрьмы эшфилдского чайного стола, он вскочил и бросился на волю, несомненно надеясь застать последний солнечный час, пока его вновь не заточили в четырех стенах дома.

– Вы позволите и мне удалиться? – спросил Джимми, добродушный супруг Мадж.

– А ты неплохо меня изучил, дорогой! – улыбнулась Мадж. – И как только ты догадался, что девочки хотят поболтать о своем, о девичьем?

– Да, дорогая, за все эти годы я и впрямь немного тебя узнал. К тому же у меня есть одна сестренка, которая даст вам с Агатой фору в части девичьих бесед. – Джимми имел в виду свою сестру Нэн Уоттс. Он неторопливо двинулся к двери, доедая на ходу ячменную лепешку, которая оставляла крошки в его рыжеватых усах. – И не забудь, что через час нам уже пора, – добавил он через плечо уже из коридора.

Я бросила взгляд на Мадж – самоуверенная, каштановый локон, мастерски завитый над ухом, тройная нитка жемчуга на шее и груди, алый кашемировый кардиган, накинутый на плечи, шелковое платье в цветочек. Ее лицо не назвать красивым в классическом смысле, но благодаря особой манере держаться оно притягивало людей, как магнит. Я пыталась поймать ее взгляд, гадая, о чем таком девичьем мы будем болтать, но Мадж повернулась к маме, и та кивнула в ответ. Что они задумали? И не специально ли ради этого Мадж и Джимми столь неожиданно нагрянули в Эшфилд? Я вдруг почувствовала себя в клетке.

– Мама говорит, у тебя новый кавалер, – произнесла Мадж, вынимая сигарету из серебряного портсигара с монограммой. Она постучала сигаретой о стол, зажгла спичку, сделала глубокую затяжку – в тот момент сестра показалась мне самой утонченностью, но я знала, что мама этого не одобряет, считая новую повальную моду на курение неподобающей леди. – И при этом ты остаешься помолвленной с Реджи Льюси.

Наши семьи дружили испокон веку, а мы с Реджи были родственными душами, оба выросли в милой, ленивой атмосфере Девона. Он, как и я, богатством не отличался, но имел звание майора в Королевской артиллерии с достаточно надежными перспективами. Отбывая на два года в Гонконг, этот очаровательно застенчивый, темноволосый, кареглазый юноша сделал предложение – впрочем, речь шла не об официальной помолвке, вовсе нет, а о некоем свободном соглашении между нашими семьями. Но накануне отъезда он сказал, чтобы я не сторонилась других молодых людей – на танцах или вечеринках, – пока у нас с ним все окончательно не решится. Так что я поймала Реджи на слове и вела свою обычную жизнь, включая посещение светских балов, где танцы подразумевались сами собой. Мне не в чем было себя упрекнуть, пока не появился Арчи.

Мои щеки вспыхнули. Я преклонялась перед Мадж, всегда искала ее одобрения, поэтому было так ужасно, когда она обращалась со мной, как с ребенком. Или того хуже – когда мама занимала ее сторону. В такие минуты наша с Мадж одиннадцатилетняя разница в возрасте превращалась в непреодолимую бездну. Слава богу, хоть Монти никогда нет рядом, иначе я оказалась бы одна против троих.

Мои плечи и спина застыли.

– Не знаю, Мадж, о чем ты. Реджи не хотел, чтобы я сидела и кисла дома. Он специально подчеркнул, что я должна выходить на люди и даже общаться с другими парнями. В конце концов, он же пробудет в Гонконге целых два года. – Мой голос стал крикливым, в нем зазвучали оборонительные нотки, а я этого терпеть не могла.

– Едва ли он имел в виду общение именно с парнями, Агата. В том смысле, в каком, если я правильно понимаю, ты общаешься с этим лейтенантом Кристи. – Она бросила едва заметный взгляд в сторону мамы. Они явно обсуждали нас с Арчи за моей спиной. Я уже некоторое время подозревала, что мама недолюбливает Арчи (причем я не замечала, чтобы он дал ей хоть какой-то повод для неприязни, кроме того факта, что он – не Реджи Льюси), но сейчас мои подозрения подтвердились. Полагаю, именно мама надоумила Мадж провести со мной эту беседу.

– Можно подумать, Мадж, у нас с лейтенантом Кристи какие-то особые отношения. Он просто стал частью моего окружения, вот и все.

Не успела я произнести эти слова, как сама увидела, что говорю неправду. В последние недели лейтенант Кристи, поймав меня на слове, зачастил с визитами. Он то и дело – и порой неожиданно – наведывался в Торки, причем без надуманных поводов вроде «служебного поручения», которое якобы привело его в Эшфилд в первый раз. На самом деле он даже признался – смущаясь и краснея, – что нарочно выведал мой адрес у Артура Гриффитса. Несмотря на постоянные визиты, он оставался в целом чужим человеком, хотя меня странным образом увлекала его непохожесть на других молодых людей – его воодушевление и решимость.

– Но в качестве именно твоего друга. По твоему приглашению. Непохоже, чтобы он был общим закадычным приятелем. – Мадж стала повышать голос, и я – вслед за ней. Вероятно, понимая ее правоту.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, Мадж. Он мне не кавалер! – заорала я.

– Ты продолжаешь твердить одно и то же, хотя все указывает на обратное. – Она замолкла, но потом вновь бросилась в атаку – теперь с другого фланга. – Мы не знакомы с его семьей, Агата. Вот Льюси мы знаем хорошо. И если ты планируешь продолжать ваши отношения, то тебе стоит иметь в виду, что ты выходишь замуж не только за человека, но и за все его семейство. Уж мне-то это хорошо известно, – добавила она с театральным вздохом. Ее жалобы на родню мужа стали притчей во языцех.

Мы поднялись из-за стола и встали лицом к лицу.

– Девочки! – окликнула нас мама. – Довольно!

Наша беседа грозила вылиться в полномасштабную перебранку, и мама – какие бы чувства к Арчи она ни испытывала – не потерпела бы, чтобы разногласия между дочерьми достигли такого накала.

Мы с Мадж вернулись на свои места, и сестра потянулась за новой сигаретой. Мама как ни в чем не бывало занялась вышивкой. Мадж нарушила молчание первой.

– Слышала, ты не даешь заржаветь моей старой пишущей машинке?

Похоже, мама при описании моей жизни на детали не поскупилась. Неужели я никогда не смогу оградить свою территорию от поучений старшей сестры? Поначалу я стеснялась пользоваться ее машинкой, поскольку именно на ней Мадж писала свои нашумевшие статьи для «Вэнити Фэйр»[1] и я думала, что сестра еще захочет забрать принадлежащий ей инструмент. Но мама заверила меня в обратном.

– В том числе, – ответила я, не успев еще оправиться от ее проповеди об Арчи и Реджи.

– Читаешь что-нибудь? – спросила она, видя мою угрюмость и пытаясь смягчить меня нашей общей любимой темой.

Мы с Мадж заядлые читательницы, и именно она стала моим проводником в мир детективных романов. Холодными зимними вечерами в Эшфилде – мне было лет семь или восемь – она учредила ритуал: читала на ночь вслух рассказы сэра Артура Конан Дойла. Эта практика длилась до тех пор, пока она не стала миссис Джеймс Уоттс, и тогда я продолжила без нее. В капкан детективного жанра я угодила благодаря роману «Дело Ливенворта», написанному Анной Кэтрин Грин[2] еще за десять лет до публикации первого рассказа о Шерлоке Холмсе. Это была не книга, а настоящая головоломка, где богатого коммерсанта убивают в запертой комнате его нью-йоркского особняка на Пятой авеню из пистолета, который в момент убийства находился в другой запертой комнате.

– Да. – Мой голос еще оставался прохладным. – Только что дочитала новую книгу Гастона Леру «Тайна желтой комнаты».

Ее глаза заблестели, и она придвинулась на стуле поближе ко мне.

– Я тоже ее прочла. По-моему, неплохая. А как тебе?

И вот наши разногласия уже позабыты – мы обе поглощены обсуждением достоинств и недостатков романа. Я восторгалась изощренностью преступления, тем, как злоумышленнику удалось исчезнут1079ь из несомненно запертой комнаты, а Мадж больше всего понравилось, что книга проиллюстрирована схемами помещений, послуживших местом преступления. Нас обеих восхитила интеллектуальная загадка в романе, но мы сошлись на том, что это все равно не Шерлок Холмс – тот оставался нашим любимым литературным героем.

– Мне бы хотелось попробовать самой написать детектив на твоей машинке. – Я вслух высказала мысль, которая в последнее время не давала мне покоя.

Мадж удивленно вскинула брови – ее типичное выражение лица – и выпустила длинную струю дыма.

– Не думаю, Агата, что у тебя получится, – наконец сказала она. – Писать детективы очень сложно. Я и сама хотела было попытать свои силы, но это слишком хитрая задача.

Это, безусловно, значило, что если уж детективный роман не получился даже у нее, то малышке-сестре и подавно ничего не светит. Но я не собиралась давать ей право диктовать мне, с кем встречаться и что писать.

– И все же мне хочется попробовать, – стояла я на своем.

– Ты вольна делать все, к чему лежит душа, – вступила в разговор мама, не отрываясь от вышивки. Эта фраза постоянно звучала рефреном, но частота повторения отнюдь не отменяла того, что в нее вкладывала мама.

– Что ж, готова биться об заклад, ты не сумеешь, – фыркнула Мадж и хохотнула грудным смехом. – Как ты сочинишь неразрешимую тайну, основу основ детектива? Ведь тебя саму – в хорошем смысле – видно насквозь.

Ага, то есть мне слабо сочинить детектив? Негодуя из-за покровительственного тона Мадж и ее высокомерия, я восприняла ее слова как брошенный вызов. Формально Мадж ни с кем и ни на что не спорила (согласно семейным правилам Миллеров, условия спора должны быть ясно оговорены), но я все равно решила считать, что мы заключили твердое пари. В тот миг Мадж зажгла во мне искру, и я дала себе обет, что буду поддерживать этот огонек, пока не раздую из него пламя. Время пари пошло.

Глава 8

Исчезновение. День первый

Суббота, 4 декабря 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

Арчи затворяет за собой массивную, из четырех панелей, дверь кабинета. Он прислоняется к ней спиной и делает медленный, глубокий вдох, пытаясь выровнять дыхание. Он должен сохранять спокойствие. Он не может позволить нервам и загнанному внутрь гневу просочиться наружу сквозь напускную обеспокоенность.

Его прерывает легкий стук. Полицейские стучат не так, они властно барабанят, но кто это может быть еще? Он приглаживает волосы, поправляет пиджак и открывает известную своей скрипучестью дверь.

Он выглядывает в коридор, готовясь отразить очередную серию полицейских вопросов. Но в коридоре пусто. Точнее, ему так кажется поначалу, пока в поле зрения не возникает Шарлотта.

– Прошу прощения, сэр, но она настаивала, – извиняется Шарлотта, обнимая за плечи свою маленькую питомицу, и слегка подталкивает ее к нему.

Арчи опускает взгляд на семилетнюю дочь. Из-под тяжелой темной челки на него смотрят светло-голубые глаза, так похожие на его собственные.

Сейчас ему кажется уму непостижимым, как он мог так упорно не хотеть детей. Когда Агата забеременела, у него не было достойной работы, и он к тому же не желал делить привязанность жены с каким-то ребенком. Но когда Розалинда появилась на свет и он узнал себя в ее внешнем облике и невозмутимом темпераменте, то уже не представлял себе мир без нее.

Оставив Шарлотту в коридоре, он ведет дочь в кабинет и закрывает дверь. Розалинда пристраивается в кресле у камина, качая ножками над алым турецким ковром на дубовом полу. Она совсем крошечная, и у нее такой хрупкий вид – обычный семилетний ребенок на ее месте уже бы рыдал, только не его дочь. Переполох за дверями кабинета она воспринимает с бесстрастным любопытством, и за это он любит ее еще больше.

Арчи ставит кресло напротив нее и на какой-то миг вновь проживает свою беседу с офицером. Постаравшись стряхнуть с себя отчаяние, не проходящее после того диалога, он поворачивается к темноволосой дочке, чьи бледные щечки сейчас зарделись – то ли от тепла камина, то ли от нависшей в Стайлзе тревожной атмосферы.

– Ты хотела поговорить, Розалинда? – начинает он.

– Да, папа, – отвечает она ровным голосом.

– У тебя есть вопрос?

– Да. – Она хмурит лоб и вдруг начинает казаться гораздо старше своих лет. – В доме полно полиции, и я хочу знать, что происходит.

– Шарлотта тебе уже что-нибудь говорила? – спрашивает он, стараясь сохранять голос таким же ровным, как у нее. Он, конечно, предупреждал гувернантку, что Розалинда должна оставаться в неведении, но ему прекрасно известно, сколь проницательна эта девочка, которая уже, вероятно, успела самостоятельно оценить ситуацию или даже подвергла Шарлотту настойчивым расспросам. В любом случае нельзя, чтобы его ответы явно противоречили тому, что могла рассказать гувернантка.

– Нет, ни слова. Папа, я задала вопрос.

При менее серьезных обстоятельствах он бы усмехнулся упорству дочери.

– Видишь ли, Розалинда, полиция здесь, чтобы помочь с твоей матерью, – как можно мягче формулирует он.

Она озадаченно поднимает брови, обрабатывая в уме это необычное и весьма туманное объяснение.

– Помочь с мамой?

– Да, милая.

– Она заболела?

– Нет. Во всяком случае, нам об этом неизвестно.

Морща носик, Розалинда обдумывает другие возможные варианты.

– Значит, она попала в беду? И поэтому здесь полицейские?

– Вовсе нет. Они ищут твою мать.

– Зачем же полиция ее ищет? Она что, пропала? – В ее голосе появляется легчайший оттенок волнения. Надо приложить все силы, чтобы оно не усилилось.

Как бы это сформулировать, не вызывая лишних тревог? Арчи приходит на ум безобидное объяснение, почти основанное, можно сказать, на реальных фактах из жизни:

– Похоже, мама решила не ездить на этот уик-энд в Йоркшир, где ее ждали. Я-то убежден, что она просто в последний момент передумала и забыла нам об этом сообщить, но полицейские хотят удостовериться. Они очень дотошные ребята. Мама наверняка ускакала куда-нибудь писать свою книжку. Как она уже частенько делала.

– Ага! – Морщинка на лбу Розалинды расправляется. В этом объяснении есть смысл. Агата, бывало, импульсивно срывалась с места и уезжала из Стайлза ради работы над романом, оставляя Розалинду в заботливых руках Шарлотты, ну и в его руках отчасти тоже. – И всё?

– И всё, – кивает он.

– Ладно, – удовлетворенно произносит Розалинда. Она встает, разглаживая складки на отутюженном матросском фартуке, предусмотрительно надетом на нее Шарлоттой, и Арчи, почти физически ощущая в тот момент внезапную душевную боль, говорит себе, что никогда ни за что на свете не отдаст своего ребенка.

Глава 9

Рукопись

31 декабря 1912 г.

Эшфилд, Торки, Англия

– Этому лейтенанту Кристи обязательно сопровождать тебя с подругами? – спросила мама, когда я уже почти выходила из дома. – Новый год – все-таки семейный праздник, его встречают с родными и близкими друзьями, а не с новыми знакомыми. Если, конечно… – она сделала паузу, – он и впрямь лишь новый знакомый, как ты все время твердишь.

Это что, проверка? Еще во время недавней беседы с Мадж я заподозрила, что мама не без ума от моего с ним общения, и после того ноябрьского спора все становилось только хуже. Поначалу я приписывала ее отношение тому, что «этот молодой человек» – он же «этот лейтенант Кристи» – почти такой же нищий, как и я сама. Но потом ее бесконечные колкости по поводу его неопытности, его недоразвитых чувств, его слишком смазливого лица приводили меня в недоумение, и я никак не могла взять в толк, откуда она все это берет, – не считая, конечно, его очевидной внешней привлекательности. Мне было понятно ее желание, чтобы я оставалась верной доброму, нежному Реджи, с которым, по ее мнению, меня ожидало счастье, но разве можно этим оправдать столь открытую недоброжелательность?

– Мама, его пригласила не я. Когда мы придем в бальный зал, он уже будет там, – сказала я, залезая в пальто. – Сейчас уже слишком поздно менять планы.

– Он даже не соблаговолил привезти тебя на бал. – В ее тихом голосе отчетливо звучат громкие нотки разочарования. – Едва ли такое поведение приличествует джентльмену.

– Мамочка, до того места, где бал, куда ближе от его казарм, чем от Эшфилда. Он предлагал заехать за мной, но я настояла, что мы встретимся там, – принялась я оправдывать Арчи. Какое бы будущее нас ни ожидало, мне не хотелось подливать масло в огонь маминой антипатии. А для нее важнее всего на свете, чтобы мужчина вел себя как джентльмен, а женщина, в свою очередь, – как леди.

Пока мы с мамой обнимались и прощались, обмениваясь новогодними пожеланиями, я размышляла о том, какие разные мы с Мадж. В отличие от сестры, которая к вопросам брака подходила стратегически, я намеревалась выйти замуж по любви, а в своей любви к Реджи я была не так уж уверена. Когда моей рассудительной старшей сестре – с ее претензиями на писательский дар и мощным обаянием – настала пора выбирать, у нее была масса ухажеров. И она выбрала замкнутого, почти угрюмого Джеймса Уоттса, который – кто бы мог подумать! – обладал бо2льшим состоянием, чем все прочие женихи, и готовился унаследовать Эбни-холл. Я чувствовала, что она восхищается Джимми, что он ей нравится, – и он был хорошим парнем, всегда добрым ко мне, – но я часто задавалась вопросом, есть ли там настоящая страсть, которая мне представлялась необходимым условием для брака. Я-то была исполнена решимости найти именно такую любовь. Я поймала себя на том, что после знакомства с Арчи стала убирать в ящик стола письма от Реджи, – мол, прочту потом, когда буду посвободнее, но они так и оставались там, – а ведь раньше я сломя голову неслась с очередным письмом в спальню, чтобы поскорее прочесть его наедине с собой. Едва ли такое поведение можно считать приметой любви. В то время как с Арчи все было по-иному: я ловила себя на постоянных мыслях о нем, на мечтах о том, как хорошо бы в новом году нам быть вместе неделями напролет.

Напольные часы в дальнем конце бального зала показывали без четверти полночь. Я ожидала, что в эти минуты буду в центре веселого праздничного вихря предвкушать первые удары часов, знаменующие начало 1913 года. Но вместо этого – пока мои подруги танцевали уанстеп под «Новый рэг» Скотта Джоплина – мы с Арчи молча сидели на скамейке.

Я не знала, что и думать. Арчи был в дурном настроении с самого начала, а теперь, когда стрелка приближалась к полуночи, помрачнел еще больше. На любую мою попытку заговорить – даже на его излюбленные спортивные темы, – он отвечал невпопад, будто я спрашиваю его о чем-то другом. А когда Нэн осмелилась завязать с ним беседу, он и вовсе ограничился лишь односложными ответами. За два с половиной месяца нашего знакомства я уже успела привыкнуть к его периодическим приступам молчаливой рефлексии, но сегодняшнее поведение – такое я видела впервые. Может, я сделала что-то не так? Может, он – не тот человек, каким казался?

Заиграли «Рэг с присвистом».

– Мы и сейчас не пойдем? – осмелилась я спросить, когда Арчи и на этот раз меня не пригласил.

– Думаю, нет, – произнес он, даже не ответив на мой взгляд.

Мое терпение иссякло.

– Что случилось, Арчи? Ты сегодня сам не свой.

Маму оскорбил бы мой хнычущий тон, ведь он противоречил основному правилу поведения леди в компании джентльмена: всегда быть спокойной и жизнерадостной.

В его взгляде промелькнуло удивление при этой неподобающей вспышке эмоций, но он ответил ровным голосом:

– Я сегодня получил приказ из Королевского летного корпуса.

Его ответ привел меня в недоумение. Почему он не радуется? Ведь он же месяцами с нетерпением ждал, чтобы его приняли в летный корпус.

– Я должен прибыть на полигон Солсбери-Плейн в течение двух дней, – продолжил он, не дождавшись моей реакции.

Теперь я поняла: его отъезд надвигался гораздо быстрее, чем он надеялся. Неужели его так печалит разлука со мной? При мысли, что из-за меня кто-то тоскует, мое сердце затрепетало.

– Мне будет очень грустно провожать тебя, Арчи, – произнесла я.

– Правда? – Он посмотрел мне в глаза впервые за весь вечер, он словно искал что-то в моем взгляде. Похоже, моя фраза вдохнула в него жизнь.

– Разумеется. Мне понравилось наше совместное времяпрепровождение, – ответила я и почувствовала, как у меня вспыхнули щеки. Я выразилась более чем сдержанно, ведь мама наставляла меня, что девушка не должна в своих речах заходить слишком далеко.

– Агата! – выпалил он, взяв мои руки в свои. – Ты должна выйти за меня. Ты просто обязана!

От изумления у меня отвисла челюсть. Надо признать, что мои чувства к Арчи – хоть и не вполне мною осознанные – отличались от тех, что я испытывала к Реджи или – еще до него – к другим ухажерам с серьезными намерениями, Уилфреду Пири и Болтону Флетчеру, которые, конечно же, все были друзьями семьи. Но в моем мире столь монументальные решения принимаются отнюдь не после краткого знакомства, а в результате долгой истории межсемейных связей, на что Мадж более чем прозрачно намекнула в нашей тогдашней краткой беседе, и мама недвусмысленно согласилась с сестрой.

– Когда я впервые увидел тебя на балу в Чадли, – продолжал он, не отрывая от меня взгляд ярко-голубых глаз, – то сразу понял, что ты должна быть моей.

Меня пронзило незнакомое доселе чувство – какое-то страстное желание чего-то несбыточного. Настала пора открыть правду. Но как мне рассказать ему о Реджи сейчас? Я размышляла на эту тему уже несколько недель – с тех пор, как его визиты участились и почти вплотную приблизились к рамкам дозволенного, – но всякий раз в последнюю секунду меня оставляло мужество. Я волновалась, что если Арчи узнает о Реджи, то уличит меня в обмане – ведь от него скрывали, что у наших отношений нет будущего. Но ведь это было совсем не так! Реджи, конечно, дал мне свободу видеться с другими молодыми людьми, но он не мог предугадать, что появится такой вот Арчи. Да и я тоже не могла.

– Арчи, это абсолютно невозможно! – Я сделала глубокий вдох и наконец решилась. – Дело в том, что я помолвлена с другим человеком.

Я рассказала о Реджи, о наших семьях, о нашей свободной помолвке и была уверена, что Арчи придет в ярость. Или по меньшей мере, оскорбится. Но вместо этого он лишь махнул рукой.

– Тебе просто нужно покончить с этим. Ведь ты же, соглашаясь на помолвку – если ее вообще можно так назвать, – не знала, что встретишь меня?

– Но я никак не могу. – У меня перед глазами возник образ – милое лицо Реджи, и рядом с ним – такие доброжелательные сестры, и мне стало дурно. Я обману надежды не только Реджи, но и целого клана, к которому мы принадлежали. Не говоря уже о маме.

– Очень даже можешь. Если бы ко времени нашего знакомства у меня была бы помолвка, я бы разорвал ее не задумываясь, – небрежно сказал он.

– Не могу. Наши семьи дружат испокон веку. Льюси – такие приятные люди…

– Нет. – Он оборвал меня на полуслове, и тут я осознала, что ему никогда не доводилось быть часть сообщества в том смысле, в каком я это понимала. Или даже частью семьи. Но он придвинулся ко мне вплотную, и все мысли – кроме мыслей о нем – из моей головы улетучились в тот же миг. – Если бы ты действительно любила этого самого Реджи, ты бы так же страстно хотела выйти за него, как хочу взять тебя в жены я?

От близости к нему сердце колотилось в груди, я едва могла дышать.

– Наверное, лучше дождаться его возвращения, когда наша ситуация станет понятнее. – Это объяснение я приводила всем предыдущим претендентам.

– Нет, Агата, я бы не стал дожидаться. Мои чувства слишком сильны, чтобы ждать. – В его голосе звучала настоящая страсть. Когда тебя столь отчаянно желают, это разжигает и твои собственные чувства. Может, это и есть та самая безумная любовь, которую я ждала? Та самая, о которой я читала в книгах?

Слова Арчи задели меня за живое. Испытывала ли я подобные чувства к Реджи? Мне пришло на память, как однажды, во время многолюдного званого ужина у соседей, мы с Реджи оторвались от компании и отправились гулять по лужайкам. Мы болтали о подготовке к регате – то есть о всяких пустяках, просто о местной жизни, – и тут вдруг меня зазнобило, хотя погода стояла теплая. И Реджи, ни на секунду не прервав нашу беседу и, не замедлив шаг, набросил мне на плечи свой пиджак, причем сделал это с удивительной нежностью, неожиданной для его крупных ладоней. Наши взгляды встретились – это был долгий миг, – и у меня появилось ощущение уюта, я поняла, что в его объятиях меня всегда будет ждать нежная забота. Но – и только.

Сказать по правде, я к тому времени уже понимала, что в отношении Реджи у меня нет тех эмоций, которые жена должна испытывать к мужу. Их место занимали спокойное довольство и умиротворенность – то, что ощущаешь с близким по духу человеком. То есть мы с Реджи как бы очень похожи, прямо под стать друг другу, но наши отношения ужасно скучны. С Реджи я даже близко ничего не чувствовала из того, что чувствую с Арчи. Я видела, что Арчи – это тот самый единственный. Моя судьба. Человек, которого, как говорят, ждет каждая девушка.

– Ты с ума сошел, – рассмеялась я.

Впервые за весь вечер он улыбнулся.

– Да, сошел. Из-за тебя.

Вопреки всем бальным протоколам, он подсел еще ближе. Я ощутила на щеке и на губах его теплое дыхание.

– Агата Миллер, вы выйдете за меня замуж? – спросил он. – Без всяких помолвок.

У меня перед глазами вдруг всплыла предостерегающая мина Мадж, а рядом с ней – добрая улыбка Реджи, – но я тут же их прогнала. И, невзирая на увещевания сестры – а может, благодаря именно им – я, повинуясь всей глубине своих мечтаний и чувств, ответила:

– Да, Арчибальд Кристи. Я выйду за вас.

Глава 10

Исчезновение. День первый

Суббота, 4 декабря 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

Что, черт побери, это за звуки? – с тревогой думает Арчи. Одно дело – постоянный гомон полицейских и хлопанье дверьми, когда они рыщут по дому, но раскатистый властный голос, эхом разносящийся по коридорам Стайлза, – уже нечто совсем иное. Он затыкает уши, но голос все равно просачивается в его кабинет, где бобби весь день донимают его расспросами. Это все уже чересчур. Невозможно сосредоточиться.

Арчи отдает себе отчет, что подобное решение несколько рискованно, но он все равно должен заглушить этот выводящий из себя голос. Ведь он же, в конце концов, – расстроенный муж пропавшей жены. Разве не достаточное основание, чтобы требовать хоть капли покоя? Он чуть не произносит это вслух, но вовремя осекается. Намереваясь поговорить как следует с тем, кто так чертовски громко орет, и добиться, чтобы тот как минимум орал чуть потише, Арчи встает, но тут дверь в кабинет без всякого предварительного стука распахивается.

На пороге – детектив-констебль Кенворд, и до Арчи доходит, что в коридорах Стайлза громыхал именно его голос. Осознание этого факта лишает Арчи права на жалобы, так что ему придется и дальше терпеть этот шум.

– Я понимаю, что вас уже и без того завалили вопросами по самую макушку, но у меня есть еще парочка, вы не против? – спрашивает Кенворд, хотя это, разумеется, никакой не вопрос. Из кармана своего монументального плаща он вынимает блокнот с карандашом.

– Все что угодно, если это поможет в поисках, – не вполне искренне говорит Арчи.

Мужчины усаживаются в кресла друг напротив друга по обе стороны от камина.

– Не возражаете, если мы еще раз пробежимся по подробностям вчерашнего утра, мистер Кристи? – спрашивает Кенворд.

Что, опять? – Но Арчи не смеет произнести это вслух.

– Разумеется. Буду только счастлив. Как я уже говорил вам и вашим коллегам, я проснулся, привел себя в порядок, позавтракал в обычное для рабочего дня время…

– Во сколько именно, сэр?

– В девять.

– Вы уверены?

– Да, конечно. У меня каждое утро – все в свое время.

– То есть вы – человек привычки?

– Да, – отвечает Арчи, расправляя плечи, но сразу осекается. Он, конечно, гордится четкостью своего распорядка дня, но вдруг его ответы неверны? Вдруг его скрупулезность в глазах констебля – это минус?

– Итак, вы соблюли свой утренний ритуал. А видели ли вы миссис Кристи после этого?

– Да, она спустилась к завтраку, когда я уже заканчивал.

– Вы что-нибудь с ней обсуждали? – спрашивает констебль, строча в блокноте.

Кенворд не смотрит ему в глаза, и поэтому Арчи легче выдать все тот же заученный ответ:

– О чем обычно говорят утром: работа, планы на день, наша дочка Розалинда.

– А после вот этого, «о чем обычно говорят утром», – видели ли вы свою супругу?

Кажется, в голосе констебля – когда он повторил фразу Арчи «о чем обычно говорят утром» – послышалась нотка недоверия? Или почудилось?

– Нет, я уехал на работу и после этого ее не видел.

– И весь день никаких контактов с ней у вас не было?

– Не было.

– Вы можете предположить, где она могла бывать в течение дня?

– Нет.

– Но ведь вы сами сказали, что обсуждали планы на день.

– Лишь в самых общих чертах.

– А эти общие черты включали в себя предстоящий уик-энд?

– Наверное, отчасти да. – Арчи пытается сохранять небрежный тон.

– Напомните, пожалуйста. Какие именно, мистер Кристи, были планы у вас и у вашей супруги?

– Жена собиралась в Йоркшир, в Беверли. А я – к Джеймсам в Хертмор-коттедж, это неподалеку оттуда. Вы и сами это знаете. – Он задает одни и те же вопросы, думает Арчи. Они с Кенвордом – да и с другими офицерами – уже все это проходили. Тут, должно быть, какая-то своя цель, какая-то ловушка.

– Часто ли вы проводите выходные порознь?

– Когда того требуют обстоятельства. – Арчи сознательно отвечает уклончиво. Он прекрасно понимает, что далеко не все супружеские пары проводят уик-энд в разных местах.

– И в данном случае обстоятельства того требовали?

– Да.

– Может, дело в том, что Джеймсы вашу жену не пригласили? – Голос Кенворда – сама невинность, констебль смотрит в сторону. Так вот к чему он клонит! – осеняет Арчи, и в его груди закипает гнев. Какое, черт побери, дело полиции до того, кого Джеймсы приглашают, а кого – нет!

Арчи изо всех сил пытается справиться с этим внезапным осознанием, сдержать ярость, показать, что отсутствие супруги в списке приглашенных – вопрос вполне обыденный и легко объяснимый.

– Разумеется, ее пригласили. Но мы с Джеймсами любим гольф, а моя жена гольфом не слишком увлекалась – то есть не увлекается. И когда ей выпала возможность поехать в Йоркшир, она ухватилась за нее.

– А не наоборот ли, сэр?

Что, черт побери, уже успел узнать этот человек? И от кого? Стараясь ступать осторожно, Арчи произносит:

– Я не вполне понимаю, что вы имеете в виду, заместитель главного констебля Кенворд. – Как же его раздражает необходимость все время произносить эту длинную фразу – «заместитель главного констебля». Почему Кенворд не скажет, как его принято называть короче?

– Я имею в виду, что, может, именно вас не пригласили в Йоркшир, и поэтому вы выбрали Хертмор-коттедж?

Арчи замирает. С кем успел поговорить Кенворд? Где, черт возьми, он успел всего этого наслушаться?

– Не знаю, о чем вы. Мы составляли свои планы порознь, поскольку в данный конкретный уик-энд наши интересы не совпали. – Он продолжает держаться своей позиции, мысленно прокручивая указания из письма и убеждая себя, что он вполне следует полученным инструкциям – хоть и пытается при этом защитить себя.

Продолжая строчить карандашом в блокноте, Кенворд гнет свою линию, хотя, казалось бы, все мутные участки пути уже пройдены.

– Кто еще присутствовал у Джеймсов в этот уик-энд?

– Ну-у, мистер и миссис Джеймс, само собой, – отвечает Арчи, надеясь, что вопрос на этом закрыт.

– Да, само собой. Но, может, кто-то еще? – спрашивает Кенворд. Арчи подозревает, что ответ констеблю уже известен.

– Некая мисс Нил. – При упоминании Нэнси бровь Кенворда ползет вверх. Арчи охватывает паника, и он торопится добавить: – Она должна была быть четвертой.

Любопытство на лице Кенворда сменяется озадаченностью:

– Четвертой?

– Для гольфа. Ведь мы собрались играть в гольф. И нужен был четвертый.

– Ясно. Мисс Нил, если я верно понимаю, – подруга миссис Джеймс?

Арчи ухватывается за подсказку, подброшенную Кенвордом:

– О да! Подруга миссис Джеймс. Кажется, они вместе работали в городе. Не разлей вода.

Не успевает Кенворд открыть рот для очередного вопроса, как тут же закрывает его, поскольку в кабинет влетает полицейский. Это уже второй раз за сегодня, когда в его святилище бесцеремонно вторгаются, и злость Арчи еще больше усиливается, но он не успевает выразить протест, поскольку вбежавший полицейский наклоняется к уху Кенворда и что-то шепчет.

– Помнится, вы предлагали любое содействие в поисках вашей супруги? – спрашивает Кенворд, вновь поворачиваясь к Арчи.

– Разумеется, – раздраженно отвечает Арчи. – Я только что говорил об этом.

– Тогда, сэр, у вас появились все шансы.

– В смысле?

– Дело в том, что у Ньюлендз-Корнера обнаружили пустую машину вашей жены – «Моррис Каули». Нам понадобится ваша помощь.

Глава 11

Рукопись

Январь 1913 г. – ноябрь 1914 г.

Торки, Англия

Свадьба состоялась, хоть и не так скоро, и была принята не так радушно, как того желал Арчи. Поначалу мама выразила мне неудовольствие с глазу на глаз – когда новогодним утром я поделилась с ней своими новостями. Ей было прискорбно обнаружить, что Реджи – больше не жених и не будущий зять, и особенно ее привел в отчаяние мой выбор незнакомца, о котором ничего нельзя разузнать. Когда днем Арчи приехал просить моей руки, ее беспокойство так и не утихло. С неожиданной для нее прямолинейностью мама выложила – прямо ему в лицо – все, что она думала о его состоятельности как мужа.

– Какими средствами вы располагаете, чтобы жениться? – без всяких обиняков спросила она, пока Арчи отчаянно мял в руках шляпу, чья судьба вызвала у меня серьезные опасения.

– Я получаю жалование младшего офицера, – ответил он, не глядя в лицо маме, которая в раз в кои-то веки оставила свое шитье, чтобы полностью сосредоточиться на беседе. – Плюс скромное содержание от моей матушки.

– Надеюсь, вы не питаете иллюзий, что у Агаты будет приданое или какой-либо существенный доход, – открытым текстом заявила она, и я с трудом удержалась, чтобы не заорать. Подобные обстоятельства обычно обсуждают за чашкой чая и не впрямую. Теперь это уже, наконец, все? – молилась я. Но, к моему ужасу, она продолжала: – У нее всего сто фунтов в год по дедушкиному завещанию. И больше ни гроша ей взять неоткуда.

Арчи удивленно приподнял брови, но в остальном не дрогнул.

– Мы найдем, как свести концы с концами, – сказал он, а мама лишь покачала головой. Кому, как не ей, было знать, сколько жизненных сил вытягивают финансовые проблемы, – ведь именно они погубили моего отца. Когда состояние папы из-за неудачных инвестиций и общей экономической конъюнктуры, которую он не мог контролировать, начало таять, увяло и его жизнелюбие. И когда он, мужчина за пятьдесят, был вынужден впервые в жизни искать работу, на месте радости бытия образовался вакуум, и его тут же заполнила болезнь. Постепенно, шаг за шагом, она одолела и тело, и дух отца, и, в итоге он сдался.

В последующие после этого разговора дни мы, с одной стороны, искали возможность обойти почти откровенный запрет на женитьбу, наложенный Летным корпусом на молодых авиаторов, а с другой – разумеется – сообщили о нашем решении семье Арчи. Я ужасно нервничала, несмотря на то что Арчи решил поговорить с родными без меня, – ведь насколько я представляла его мать, это была консервативная, бесстрастная ирландка. Похоже, индийская жизнь с первым мужем, отцом Арчи, не способствовала смягчению ее характера, и в новой роли – жены директора английской школы – она сделалась даже еще большей викторианкой, чем была. Так что, узнав от Арчи о реакции Пег Хемсли, я не удивилась: она – несомненно, с сильным ирландским акцентом – недвусмысленно высказалась в том духе, что ее драгоценному сыну едва ли следует добиваться руки девушки, носящей воротник под Питера Пэна. Все мои подруги следовали этой новой моде, которая позволила отказаться от старых, давящих на шею, стоячих воротничков в пользу удобных отложных, как у главного героя постановок по пьесе Барри. При всем моем обожании Питера Пэна я прекрасно понимала, что консервативная Пег считает недопустимо пикантными четыре дюйма шеи под подбородком, которые ее будущая невестка позволяет себе открывать на публике. При встречах Пег была со мной неизменно мила, но я знала, что за глаза она поет совсем иные ирландские баллады.

Родные всячески старались умерить наш пыл, а мы с Арчи тем временем готовились к войне, в которую я не верила – хотя Арчи проходил обучение на Солсбери-Плейн, а я посещала курсы сестер милосердия. Если в промежутках между занятиями нам удавалось урвать время, мы проводили его в объятиях друг друга, обдумывая, как бы побыстрее обустроить наш брак. Мимолетность встреч лишь подчеркивала драматизм и романтику наших отношений, подогревая мое желание поскорее выйти замуж за этого загадочного, страстного мужчину. Задумалась я лишь однажды и на секунду – получив печальное письмо от Реджи в ответ на мое сообщение о разрыве помолвки.

После всех этих ожиданий и приготовлений война – как и предсказывал Арчи – обрушилась на нас водопадом. Больше месяца я свято верила, что убийство какого-то эрцгерцога где-то в Сербии никакого отношения к нам не имеет, и уж точно это не повод втянуть Англию в войну. Но 4 августа Великобритания заявила, что больше не может стоять в стороне от массовой заварухи.

Королевский летный корпус мобилизовали чуть ль не в тот же день – причем звено Арчи было в числе первых. Немецкие летчики наводили на всех ужас, и парней из Британского корпуса все тогда считали смертниками. Когда Арчи – шокирующе невозмутимым тоном – заявлял об этом открыто, я сохраняла стоическое спокойствие, но наедине с собой рыдала в голос. Правда, вскоре у меня не осталось времени предаваться слезам.

Женщины трудились на войне наравне с мужчинами, хотя, конечно, их труд был другим. Я предпочла стать сестрой милосердия, решив, что принесу больше пользы, ухаживая за ранеными, чем если буду вязать носки и варежки. Меня приписали к отряду, расквартированному рядом с Торки, и поначалу мы занимались лишь перевязками и тампонами в палатах импровизированного госпиталя, развернутого в городской ратуше. А когда ручеек прибывающих раненых превратился в реку, даже сама мысль о том, чтобы отвлечься на что-нибудь еще, стала для нас роскошью. Везя окровавленных мальчиков по коридорам, я мельком слышала географию их битв: Марна, Антверпен. Но в остальном мои дни проходили в тумане смены уток, подтирания блевотины, подготовки гигиенических салфеток для врачей во время обхода, смены бинтов на гноящихся ранах – работы, доставшейся практически всем обученным на скорую руку медсестрам.

Я сама себе поражалась, насколько стойко мне удавалось переносить лазаретную рутину – всю эту кровь, гной и кишки. Другие санитарки – такие же девушки из хороших семей – не переносили вида ран, и мне зачастую приходилось оказывать помощь им самим, когда их тошнило от зрелища солдатских увечий. Опытные, профессиональные медсестры обратили на меня внимание, и вскоре я стала завсегдатаем в операционных при ампутациях или когда нужно было ухаживать за особо тяжелыми ранеными.

Мама на удивление терпимо отнеслась к сделанному мною выбору, хотя мой энтузиазм поверг ее в недоумение.

– Боже мой, Агата, – пожав плечами, воскликнула она как-то после вечернего чая. – Ты относишься ко всем этим ужасам как к чему-то обыденному.

Возможно, она терпела мою работу в госпитале в надежде, что я встречу юношу, который отвлечет меня от Арчи. Мама попросту понятия не имела, что в действительности творится в этих палатах и в каком состоянии лежат там раненые солдаты, она не понимала, что они думают лишь об одном – как бы выжить, когда смерть повсюду.

На самом деле я в окружении мальчиков, находившихся на волоске от смерти, душой лишь больше привязывалась к Арчи. Они напоминали мне о хрупкости нашей связи с жизнью. Каждую промытую мной рану, каждую перебинтованную культю я сопровождала немой молитвой: чтобы Арчи остался цел, пока он парит в европейских небесах.

Дни превращались в недели, а недели уже стали казаться годами, когда наконец Арчи получил увольнительную. Прошло не три месяца, а как будто три года, – думала я, собираясь на свидание. Увиденное и пережитое сильно меня изменило. Но если стала другой даже я, которая ни в чем не участвовала, то как же, должно быть, переменился Арчи – среди всего этого ежедневного ужаса, кровопролития и смерти, в эпицентре боевых действий. Узнаю ли я вообще человека, в которого когда-то влюбилась?

Глава 12

Исчезновение. День первый

Суббота, 4 декабря 1926 г.

Озеро Сайлент-Пул, Суррей, Англия

Кучка полицейских загораживает озеро Сайлент-Пул. Но Арчи и без того прекрасно знает, что там, за этими людьми, у подножья холма – застойный солоноватый водоем – там, у мелового карьера рядом с Уотер-Лэйн, где, по их словам, нашли «Моррис Каули» Агаты. Он настолько часто бывал в этом месте, что не нуждается в подробных разъяснениях.

По какой-то причуде его жена находила вдохновляющим это темноватое, тусклое, окруженное густой, не пропускающей солнце чащей родниковое озерцо в трехстах ярдах от живописного плато Ньюлендз-Корнер. Агата говорила, что этот мрачного вида водоем дает пищу ее фантазии – как, кстати, питал он и местные легенды о достославном короле Иоанне. Тот якобы пытался соблазнить прекрасную дочь лесоруба, которая, отвергнув его любовные притязания, кинулась в обманчиво глубокие воды Сайлент-Пула. Но пучина – если верить преданиям – не смогла заглушить глас девы, и если кому не посчастливится бродить в полночь по берегу, то суждено ему будет увидеть всплывающий труп утопленницы. Разумеется, абсолютный нонсенс, и Арчи указывал на это Агате уже раз сто.

В первое время их жизни в Стайлзе Арчи – пусть нехотя – сопровождал Агату в прогулках вокруг Сайлент-Пула. Она всячески пыталась увлечь мужа, дабы он почувствовал притягательную силу озера. Но он в последние годы все чаще отказывался от этих променадов, предпочитая организованность, традиционность и простор полей для гольфа, да и саму компанию. А с недавних пор Агата всегда гуляла там одна.

– Полковник Кристи, сюда! – зовет Кенворд.

Ему не хочется смотреть, что там еще нарыли полицейские, но человек, готовый на все, чтобы узнать о судьбе пропавшей жены, просто обязан ринуться туда, где появится любой намек. Ведь в письме ему не просто указали, как себя вести, но и четко проинструктировали: участвовать в любых поисковых мероприятиях обязательно. Так что он со всех ног мчится на голос Кенворда.

Кольцо людей в форме расступается перед ним, давая дорогу внутрь наводящего ледяной ужас замкнутого пространства. И там, в центре этого круга, он видит серый «Моррис Каули» с «мордой» в форме бутылки. Машина стоит на травянистом склоне над Сайлент-Пулом. Густые кусты, с одной стороны, скрывают капот, а с другой – не дают машине скатиться вниз, в меловой карьер.

– Можете ли вы, полковник, подтвердить, что это – автомобиль вашей жены? – интересуется Кенворд.

– Внешний вид и модель определенно соответствуют. Но с уверенностью я сказать не могу. – Его голос колеблется. И ноги неожиданно становятся ватными. Он представить себе не мог, что вид Агатиной машины приведет его в дрожь. Она купила этот «Моррис Каули» на гонорар от первых трех книг и обожала носиться на нем по округе. А он-то сам приобрел машину лишь недавно, причем подержанную – спортивный французский «Деляж», – но она плохо годилась для поездок по сельским дорогам. Хотя он ведь, в конце концов, и не для того ее покупал. Ему нужен был автомобиль, чтобы добираться на службу в Лондон и курсировать между домом и полем для гольфа.

– А ведь этот «Моррис Каули» – недешевая штука, – отмечает один из подручных Кенворда.

Заместитель главного констебля бросает на подчиненного недовольный взгляд.

– Похоже, полковник, на машине нет повреждений. Ветровое стекло – в целости и сохранности, на откидной крыше – ни единой дыры. Пострадал лишь капот. Судя по следам шин, машину заставили съехать с дороги какие-то непредвиденные обстоятельства – если, конечно, эту грязную тропинку можно назвать дорогой. И не будь тут кустов, она определенно рухнула бы в карьер.

– Нужно осмотреть передние сиденья и заглянуть в отделение для перчаток, – бросает Кенворд подчиненным, – и установить, кому принадлежит автомобиль.

Наблюдая за тем, как полицейские обыскивают «Моррис Каули», Арчи отваживается задать вопрос, который не давал ему покоя все это время:

– Скажите, главный детектив-констебль Кенворд, как вам вообще удалось обнаружить машину в столь глухом месте? Причем так быстро – мы едва успели узнать о пропаже Агаты.

– Я так понимаю, что фары остались гореть, когда ваша жена ис… – запинается он, понимая, что должен подбирать слова тщательнее, – когда она покинула автомобиль. Они горели еще в семь утра, и их приметил один местный житель по пути на работу – увидел свет в чаще вокруг Сайлент-Пула. Его сигнал зафиксировали, мы собирались заняться им позднее, но тут стало известно об исчезновении вашей жены, и мы связали эти два события воедино.

Кивнув, Арчи продолжает наблюдать за тем, как бобби обыскивают автомобиль. Повинуясь указаниям Кенворда, они шарят на задних сиденьях, а Арчи с главным детективом-констеблем молча стоят рядом. Поначалу ничего интересного не обнаруживается.

– Шеф! – вдруг кричит один из полицейских. – Тут сумка. И шуба.

Арчи чувствует, что ему трудно дышать при виде чужаков, которые лапают сиденья «Моррис Каули» его жены, но он понимает, что обязан сохранять спокойный вид. Полицейские вылезают наконец из машины, у каждого из них в руках – по аккуратному свертку из казенного вида однотонной ткани.

– А ну-ка поглядим. – Кенворд жестом приказывает полицейским разложить предметы на земле.

Те снимают ткань, в которую они уже успели упаковать найденные вещи, и там оказываются шуба и дорожный несессер. Повинуясь подробным инструкциям Кенворда и под его тщательным присмотром, полицейские методично открывают сумку, где обнаруживают пару предметов дамской одежды и кое-какие туалетные принадлежности.

– Судя по всему, она все же собиралась провести уик-энд в Йоркшире – как считаете, шеф? – спрашивает один бобби у Кенворда. – Но планы, похоже, сорвались.

– Если это, конечно, ее машина. И ее вещи, – отвечает тот скороговоркой. Ему явно не по душе, что подчиненные строят теории при Арчи, и он перенаправляет их внимание на шубу. Бобби обшаривают карманы, но ничего не находят, кроме простого льняного носового платка.

– М-да, любопытно, – бормочет Кенворд себе под нос. – Начнем с того, что вечер выдался довольно прохладным, в шесть часов было градусов пять, а к полуночи температура упала уже до двух. Будь у вас выбор, неужто вы отказались бы надеть такую теплую шубу? Если бы, конечно, вы имели эту возможность?

Арчи кидает взгляд на констебля. Для детектива, который активно не поощряет, чтобы его подчиненные строили версии в присутствии заинтересованных сторон, подобные размышления вслух выглядят странными. Похоже, своими догадками констебль пытается подловить Арчи, намекая, что с Агатой, мол, случилось что-то плохое, раз она, покидая машину, не успела даже накинуть шубу? Но он не клюнет на приманку. Кстати, инструкцией в письме это запрещено.

– Сэр! – кричит один из полицейских, размахивая небольшим прямоугольным листком. – Тут водительские права. Они были на самом дне отделения для перчаток.

– И имя на них… – с вопросительной интонацией произносит Кенворд.

– Да, сэр, на них – имя жены, – радостно вставляет тот самый полицейский, энтузиаст из молодых.

Кенворд явно раздражен непрошенным энтузиазмом. Он берет в руки документ, разглядывает его и наконец произносит:

– Что ж, полковник, на настоящий момент мы сделали все, что смогли. Теперь нам предстоит расследование дела о возможном убийстве.

Глава 13

Рукопись

23-24 декабря 1914 г.

Клифтон, Англия

В дверь спальни робко постучали. Этот еле слышный звук пробудил меня от дремы, в которую я едва успела погрузиться. Я села на кровати и обвела взглядом чужую мне спальню. Ах, ну да, вспомнила я. Ведь я же в Клифтоне, в доме родителей Арчи, куда приехала встретить Рождество. Три дня назад ему внезапно дали небольшой отпуск, и мы встретились в Лондоне, где провели пару дней, испытывая постоянную неловкость, поскольку мама в качестве моей компаньонки не отступала от нас ни на шаг. После этого – уже без нее – мы сели на клифтонский поезд, где бутылка вина заметно подняла нам настроение.

Война изменила нас обоих – суть этих перемен мы еще до конца не осознали. В предыдущее увольнение – после мобилизации его отпускали лишь дважды – мы лишь крепко и нежно обнялись при встрече, а потом еще несколько минут вели себя, словно незнакомцы – толком не знали, о чем говорить и какие интонации выбрать. Меня обескуражило и даже встревожило, что Арчи рассказывает о войне и своих переживаниях как-то слишком непринужденно, почти небрежно. Как может он так легко и бойко болтать о столь чудовищной катастрофе? Дело не в том, что военная реальность была мне непривычна, и ему, мол, следовало как-то оберегать меня, ведь я ежедневно сталкивалась с ней в больничных палатах, о чем он прекрасно знал. Наверное, мои эмоции были куда глубже, чем у той беспечной девушки из прошлого, и нам потребовалось несколько дней, чтобы полноценное общение возобновилось. Но все же некая связь между нами оказалась утраченной – подобно тому, как в переводе с иностранного языка теряется часть смысла, – и с момента нашей той встречи во время его отпуска она так и не восстановилась. По крайней мере, пока.

Поплотнее закутавшись в халат, я открыла дверь. Ведь я уже была в курсе, как мать Арчи относится к воротникам Питера Пэна на моих платьях, и мне ни в коем случае не хотелось в очередной раз ее шокировать, если за дверью, конечно, именно она. Но это была не Пег. Там стоял Арчи.

Он шагнул в спальню и тихо прикрыл за собой дверь. Потом обнял меня за талию и страстно поцеловал. Его губы – на моих, этот запах одеколона, – у меня сразу закружилась голова. Мы продолжали целоваться, ласкали друг друга – меня охватила дрожь. Я почувствовала, что меня ведут к кровати, и все, чего я желала, – это уступить, но стоило мне вспомнить о его матери и о приличиях, как я сразу пришла в себя.

– Тебя здесь быть не должно. Представь, что скажет мать, – прошептала я, нежно отстраняя его.

Арчи притянул меня к себе, но к кровати больше не подталкивал.

– Агата, нам надо пожениться. Немедленно. Завтра же. – Он тяжело дышал.

– Но ты же сам сказал… – Нынче, еще в поезде, он заявил, что жениться во время войны – неправильно и эгоистично, хотя сотни молодых пар мчатся к алтарю, да и сам он уже не может дождаться этого дня. Но это все равно эгоизм – бросаться сломя голову в брак, чтобы, случись что, оставить после себя вдову, а то еще, чего доброго, и осиротевшего ребенка. Но брак оставался темой, объединявшей нас.

– Я был неправ, – перебил меня Арчи. – При подобных обстоятельствах свадьба – это единственное разумное решение. И я не могу больше ждать того момента, когда ты станешь моей.

– Арчи, я и так твоя, – заверила я его.

– Нет – чтобы целиком моя, – прошептал он мне в ухо и прижал меня к себе еще крепче. – Сама подумай, до моей отправки у нас два дня. Завтра утром мы поженимся и после рождественского обеда с моими родителями сразу сядем на поезд до Торки, где поделимся нашей новостью с твоей семьей, и у нас все равно останется еще время на медовый месяц в «Гранд-отеле».

– Неужели мы сможем так быстро все это провернуть?

– Вот завтра у викария и уточним. А когда отдадим должное родственникам, – добавил он, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи, – я не выпущу тебя из номера в «Гранд-отеле» до самой последней секунды, пока мне не пора будет отбывать на службу.

Но наутро реальность нас отрезвила: надеждам Арчи быстро предстать перед алтарем и получить родительское благословение, судя по всему, не суждено было сбыться. Узнав о наших планах, Пег вышла из себя: одна лишь мысль о той бешеной скорости, с которой мы летим к созданию семьи, ввергла ее в истеричные рыдания, хотя, по совести говоря, наш путь к этому решению длился уже не первый год, и едва ли справедливо называть нашу скорость «бешеной». Но я все же понимала, о чем она говорит, и не чувствовала твердой почвы под ногами – пусть даже мы с Арчи и знакомы уже больше двух лет. Но Уильям Хемсли, славный отчим моего жениха, взял ситуацию в свои руки, успокоил Пег и выразил нам свою полную поддержку. Вдохновленные, мы носились по Клифтону, оформляя необходимые документы, и кипучий энтузиазм Арчи полностью развеял все мои опасения о том, не чересчур ли поспешно мы действуем и не слишком ли грубо нарушаем протокол.

Сперва мы попытались упростить дело – наведались к духовнику школы, где работал Уильям – вдруг у того есть полномочия нас обвенчать, – но полномочий не было. В мэрии нас ждал холодный душ в виде презрительной отповеди: заявление надо подавать за две недели, а без него проводить церемонию они не имеют права. Когда на крыльце мэрии мы оплакивали свое невезение, в дверях появился чиновник отдела, где мы только что были, и его не оставил равнодушным наш удрученный и подавленный вид.

Он пригляделся к Арчи, и в его глазах промелькнула искра узнавания.

– Мой дорогой мальчик! Ты же, кажется, здешний, из Клифтона?

– Да, я отсюда.

– Ты ведь из семейства Хемсли – это твоя мать и твой отчим?

– Да, сэр, это так.

– В их доме наверняка хранятся хоть какие-то твои вещи, а коли так, Клифтон явно можно считать твоим родным городом. А значит, вам не требуется подавать заявление за две недели. Нужно лишь оплатить простую лицензию – так называется этот документ, – а потом венчаться в своей приходской церкви – хоть сегодня.

Арчи издал ликующий возглас, сердечно поблагодарил заботливого чиновника и закружил меня в воздухе. Кинувшись выполнять его инструкции, мы заняли требуемые восемь фунтов у отчима Арчи. С лицензией в руках мы разыскали викария, которого застали за чашечкой чая в гостях у друга, и тот согласился провести церемонию прямо сегодня.

Но даже поднимаясь по ступеням приходской церкви, мы не были еще уверены, что свадьба состоится. Как мы узнали из лицензии, для церемонии требовался второй свидетель. Первым согласился стать отчим Арчи, а вот Пег наотрез отказалась вставать с кровати, на которую она в отчаянии рухнула, услыхав наши новости.

Может, оно и к лучшему, что сегодня со свадьбой никак не ладится, – втайне думала я. Ведь маму ужасно огорчит, если она пропустит такое событие, не говоря уже о Мадж и нашей бабушке, которую мы называли «тетушка-бабуля». Венчание Мадж было настоящим пышным торжеством – не меньше дюжины человек только в свите молодоженов, и потом – несколько дней празднований со всеми родственниками и друзьями семьи. Сейчас, в годы войны, никто подобных пиршеств от нас не ждал, но все же по меньшей мере мама, Мадж и тетушка-бабуля предпочли бы присутствовать на свадьбе, в каком бы виде она ни проводилась.

Но когда я высказала эти мысли, Арчи был категорически не согласен.

– Решение принято! – отрезал он. – На что это будет похоже, если не прошло и одиннадцати часов, а наши планы вдруг изменятся?

Он потащил меня из церкви обратно на улицу искать помощи у случайных прохожих – не согласится ли кто-то выступить вторым свидетелем. И в этот момент я вдруг услышала, как меня кто-то окликает. Я оглянулась, и с изумлением увидела Ивонну Буш, мою давнюю подругу, у которой я несколько лет назад гостила здесь, в Клифтоне, еще задолго до нашего знакомства с Арчи.

– Мы спасены! – воскликнул Арчи, схватив меня за руку. – Вот видишь, я же говорил, что наша свадьба предначертана судьбой. Спроси у подруги, сможет ли она нам помочь?

Я кинулась к ней и, не успев даже толком поздороваться, изложила свою просьбу. Ивонна отважно взяла на себя импровизированную роль подружки невесты, вместе с Уильямом Хемли они заняли места рядом с нами, и викарий провел свадебный обряд. Покорившись неизбежности нашего поспешного бракосочетания, я чуть не вслух смеялась над тем, какая вышла из меня невеста – в будничном платьице, пальтишке и единственной нарядной вещи – лиловой шляпке. Но какая разница?

Ведь с этой минуты я уже больше не Агата Миллер. Я стала Агатой Кристи.

Глава 14

Исчезновение. День второй

Воскресенье, 5 декабря 1926 г.

Озеро Сайлент-Пул, Суррей, Англия

Арчи хорошо известна скорость распространения новостей в суррейской глуши, но он все равно поражен, сколь молниеносно слухи о пропаже жены охватили Шир, Гилфорд и Ньюлендз-Корнер. На следующее утро об исчезновении Агаты известно каждой живой душе в этих местах, и мало того, уже объявилась масса добровольцев, желающих помочь в поисках. Арчи видит их исполненные предвкушения лица – к тому же, памятуя о догадках полицейских и строгих наказах в письме, ему ничего не остается, кроме как присоединиться к волонтерам.

Напоминая с виду отряд плохо обученных новобранцев, они вступают в чащу, окружающую Сайлент-Пул, и шагают сквозь заросли. Под руководством полиции они разделяются на организованные группы и, держась за руки, цепочками, прочесывают высокую траву и кусты во всех направлениях. Ведь подлесок здесь рослый, местами доходит до пояса, и достаточно густой, чтобы надежно скрыть тело женщины. Поиски охватывают всю территорию от юго-востока, включая Ньюлендз-Корнер, Шир и дебри вокруг Сайлент-Пула, до северо-запада, где расположен лесок под названием Рафс. Арчи, разумеется, шагает в одиночестве. Ему было бы неприлично браться за руки с этими обычными людьми – по крайней мере, в его теперешней ситуации.

Хотя «Моррис Каули» обнаружили в некотором отдалении от Сайлент-Пула, поисковиков все равно тянет к берегам этого неприятного застойного водоема, словно в нем кроется некий инфернальный магнетический соблазн. Что в нем находят местные? – дивится про себя Арчи. Старые жестокие легенды? Может, они надеются увидеть, как из мутных глубин всплывает тело его жены? Иных объяснений у него нет, поскольку ни один из имеющихся фактов не связывает автомобиль с этим прудом.

Вчера, когда обнаружили машину, Арчи тоже участвовал в предварительных поисках вместе с полицейскими и специальными констеблями – жителями Суррея, зарегистрированными в полиции для оказания помощи в особых случаях. Кенворд счел полезным проверить версию о том, что Агату – возможно, раненую – выбросили из автомобиля в густой подлесок, и она заблудилась в чаще или лежит без сознания где-нибудь в зарослях. Но проверка не дала никаких результатов, и вот сегодня они снова в поисках, только на этот раз сеть раскинута пошире благодаря разношерстной команде волонтеров. Час проходит за часом, и шансы на подтверждение теории Кенворда неумолимо снижаются.

Арчи не хотел присоединяться к сегодняшнему прочесыванию. Он предпочел бы остаться в Стайлзе, но стоило намекнуть об этом Кенворду, сразу стало ясно, как будет воспринято такое решение. Не говоря уже о том, что его преследуют слова из проклятого письма. Четко следуй моим инструкциям, если хочешь, чтобы первый этап прошел гладко и завершился благополучно.

И вот он снова апатично тычет тростью в заросли и заглядывает за кусты, обуреваемый тем временем жуткими мыслями. А что, если Шарлотта проболтается? Полиция уже допрашивала ее вместе с остальной прислугой, но пока она держалась молодцом. Может, стоит пригласить эту ее чертову сестрицу Мэри, о которой она вечно твердит, намекая, чтобы ей позволили погостить в доме, – это бы ее отвлекло и держало бы подальше от полицейских. Это как раз то, что надо! Тут и еще один плюс – развлечение для бедняжки Розалинды.

Слегка приободрившись от своего плана, Арчи возвращается к делу – бредет сквозь заросли мимо речушек и ручейков, делая вид, что не пропускает ни единой веточки, и прислушиваясь, о чем говорят волонтеры. Судя по их репликам, им, похоже, здесь нравится – такая вот безумная, нездоровая забава. Что заставило этих людей бросить свои обычные воскресные дела ради поисков совершенно чужой женщины? Он бы точно никогда не стал этим заниматься. Да и сейчас бы не стал, будь у него хоть намек на альтернативу.

Арчи не видит волонтеров, а они не видят его, но он слышит их болтовню. Повседневные дела, деревенские сплетни – но вдруг какой-то молодой парень произносит: «Хертмор-коттедж», и сердце Арчи начинает бешено колотиться. Ведь он-то полагал, что его местонахождение с вечера пятницы до утра субботы останется тайной – надо же быть таким идиотом. С чего он решил, что полицейские благоразумнее сельских жителей? Чертов болван! Ведь полиция здесь – это та же деревня.

Он замирает, пытаясь расслышать, о чем еще говорит тот парень со своими приятелями. Ему удается разобрать только слово «Джеймсы», и он потихоньку расслабляется, прокручивая в голове услышанное. Ну и что? – думает он. Почему человек не может провести уик-энд без жены за гольфом у друзей? Ведь здесь все считают, что именно таковы были его планы.

Арчи готов богом поклясться, что все, к чему он стремится, – это оградить Джеймсов, Хертмор-коттедж и Нэнси от всего этого бедлама. Можно себе представить, что она думает теперь, после того как сегодня всплыли новые подробности. Вчера вечером, когда полиция была увлечена оперативным совещанием на кухне, он позвонил Сэму и Нэнси. Он по очереди обрисовал им положение дел (те и сами уже все знали из местных сплетен), и они согласились воздержаться от дальнейших контактов, пока ситуация не разрешится. Но теперь Арчи сожалел об этом решении. Как бы он был рад услышать родные голоса!

Вместо этого он вынужден бродить здесь, имитируя поиски и терпя жуткий предвечерний холод. Лишь когда начинает смеркаться, Кенворд объявляет наконец отбой, находит Арчи и направляется к нему. Под ногами грузного главного детектива-констебля трещат ветки и хрустят сухие листья.

– Мне неприятно сообщать это, полковник, – говорит он, тяжело дыша от физической нагрузки, – но полагаю, у нас сильно снизилась вероятность того, что с вашей женой случилось не слишком серьезное происшествие – например, что она потеряла сознание или заблудилась.

Кенворд внимательно смотрит на Арчи, оценивая его реакцию. Каких именно слов, скажите на милость, ожидает он от Арчи? Тщетность этих поисков очевидна даже последнему деревенскому простаку.

– Мне очень жаль это слышать, главный детектив-констебль Кенворд, – все же произносит он.

– Главный детектив-констебль! Главный детектив-констебль! – кричит Кенворду один из полицейских, и к ним подбегают двое офицеров. Арчи отмечает про себя, что Кенворд даже не предлагает своим людям обращаться к себе как-то покороче, он наверняка хочет, чтобы название его высокой должности звучало как можно чаще и напоминало всем присутствующим, кто тут главный.

– Ну, выкладывай! – рявкает Кенворд на запыхавшегося полицейского.

– Новости из Олбери. – Полицейский называет мелкую деревушку неподалеку с таким видом, будто это должно объяснить, зачем такая спешка.

– И?

– Работница местной гостиницы видела женщину, похожую по описанию на супругу полковника. У нас появился след.

Глава 15

Рукопись

14 октября 1916 г.

Эшфилд, Торки, Англия

Я неспешно поднялась в гору и, как обычно, свернула налево, в переулок, ведущий к Эшфилду. Я брела мимо домов, где в дни моего детства буквально кипела жизнь. Крокет у Макгрегоров, танцы у Браунов, идиллические летние пикники и бадминтон у Льюси – почти каждый дом на моем пути навевал воспоминания о беззаботном веселье и о жителях Торки – как они толпами высыпали из дверей на улицу. А сегодня эти дома, виллы и улочки погружены во тьму и безмолвие – их ставни тем или иным образом заперла война. Я гадала, каким могло бы быть мое будущее, выйди я за Реджи, а не за Арчи, а ведь это случилось – страшно представить – уже два года назад. С одной стороны, как будто только вчера, а с другой – словно полвека минуло.

Дойдя до вершины холма, где стоит Эшфилд, я окинула взглядом открывавшиеся оттуда морские виды, но мысли мои были не о юности и прогулках под парусом, а о флоте, который сейчас сражается с немцами. В госпитале я насмотрелась на моряков с ужасными ранами, полученными в бою, и теперь, глядя на барашки штормящего океана, не могла не думать о несчастных, оставшихся лежать на песчаном морском дне. Хотя я непрерывно тревожилась за Арчи, воюющем в европейском небе, но одинокая смерть моряка – это страх, о котором я никогда не задумывалась прежде.

Всякий раз, стоило мне открыть входную дверь Эшфилда и окунуться наконец в аромат его гостиной, я чувствовала, будто шагнула в прошлое. Каждый предмет, каждая поверхность, каждый коврик, каждая половица – все они возвращали меня в дни отрочества, и я вновь ощущала себя, словно мне двенадцать.

Я провела пальцем по фигурке собаки, которую особенно любил папа, и осознала, насколько по-иному смотрится эта фарфоровая собачка, когда ее ласкает рука с обручальным кольцом, в сравнении с той же статуэткой, когда ее каждый вечер гладил ничем еще не украшенный палец двенадцатилетней девочки. Я разглядывала эту руку – руку женщины, ожидающей, когда же начнется настоящая жизнь.

– Агата, это ты? – разнесся по Эшфилду родной голос.

– Да, мама! – откликнулась я и направилась в заднюю часть дома.

– Ну как прошел день, дорогая? – Звук ее голоса усиливался по мере того, как я приближалась к солнечной веранде, где мать с бабушкой проводили почти все дни, сидя бок о бок в мягких креслах, – два полуинвалида, и каждая делает вид, будто сиделка здесь именно она. Застекленная веранда продувалась насквозь, но они обе всегда предпочитали ее другим комнатам, стараясь не упустить ни единого луча света, словно пара тропических птичек.

Я выглянула из-за угла, и – да, все как я себе и представляла.

– Правда, милая, расскажи нам, – поддерживает бабушка своим дрожащим голосом, поворачивая ко мне морщинистое лицо. Катаракта почти лишила ее зрения, и она наклоняет голову на звук моего голоса.

Мне захотелось поставить свое кресло между ними и свернуться на нем, как котенок. Или как маленькая девочка. Но вместо этого я села напротив и спросила:

– Поведать ли мне вам о ядах, что разносила я сегодня?

Тетушка-бабуля прыснула после моей театральной реплики, даже мама немного хохотнула. Истории о том, как мне приходится иметь дело со смертельными жидкостями и порошками в аптеке – при том, что риск на самом деле минимален, – создавали ощущение ненастоящей опасности, и она щекотала им нервы, не вызывая при этом настоящего страха, сопровождавшего разговоры о войне. Ведь мой брат Монти, который долгое время жил – и далеко не по средствам – в Африке, проматывая чужие деньги, занятые якобы на постройку судна, – так вот, он сейчас вернулся в армию, и теперь мы все трое постоянно тревожились за его жизнь.

Они смотрели выжидающе, и меня вдруг поразило, насколько они похожи друг на друга. Может, это игра света? – подумала я. Ведь они – мать и дочь не биологически, а только юридически, хотя кровное родство у них имеется. Тетушка-бабуля удочерила маму еще совсем маленькой девочкой, когда ее биологическая мать, младшая сестра тетушки-бабули, которую мы называли бабуля Б, переживала очень трудные времена. После смерти мужа бабули Б, морского капитана, никакой пенсии ей не полагалось, и пришлось жить одной с пятью детьми на руках. Тетушка-бабуля была замужем за зажиточным вдовцом с детьми, но общего ребенка им завести не удалось, и она предложила сестре отдать кого-нибудь из детей в их семью на воспитание. Бабуля Б выбрала маму, единственную дочь. Ощущение, что ее бросили, у мамы так до конца и не прошло, рана не затянулась, даже когда, выйдя замуж за пасынка тетушки-бабули, моего папу, она стала жить обеспеченнее, чем братья.

Все превратившись в слух, мама с бабушкой ждали подробного отчета о моем рабочем дне. В прошлом году я ушла из сестер милосердия и работала в аптеке после того, как тяжелый грипп приковал меня к эшфилдской постели, сделав временно нетрудоспособной. Выздоровев, я узнала, что моя давняя подруга Эйлин Моррис держит аптеку, и она взяла меня к себе; заработок там был выше, а рабочий день – короче, оставляя больше времени для помощи по дому, что немаловажно, поскольку за год до того к нам в Эшфилд переехала тетушка-бабуля. В работе, поначалу выбранной из-за ее удобства с распорядком, обнаружились уникальные преимущества. Я влюбилась в науку и в подспудную опасность аптечного дела.

– Утро началось с заказа от врача на раствор Донована, – приступила я к рассказу, – для раненого солдата, больного диабетом. Этот препарат содержит высокий процент мышьяка, который, как вам известно…

– Весьма ядовит, – перебила мама. – Но я же надеюсь, Агата, ты была осторожной?

– Я всегда осторожна, – заверила я и похлопала ее по руке. – Но когда я закончила со своим препаратом, то заметила, что фармацевт, который занимался раствором для свечей, ошибся с десятичной запятой в весе главного ингредиента. Готовые свечи получились бы ужасно токсичными.

Тетушка-бабуля потрясенно приоткрыла рот, а мама спросила:

– И как же ты поступила?

– Укажи я на ошибку впрямую, фармацевт принялся бы отнекиваться и выдал бы порцию опасных для жизни свечей. Поэтому я сделала вид, что споткнулась, и уронила весь поднос со свечами на пол.

– Гениально, дорогая! – воскликнула мама, хлопнув в ладоши, и я насладилась лучами домашней славы. Работа в аптеке монотонна, дни там тянулись медленно, и инциденты, подобные сегодняшнему, вкупе с моей собственной фантазией скрашивали тоскливые часы безделья в ожидании заказов. Но мне и в голову не приходило жаловаться на скуку военного времени, когда большинство людей жило перед лицом невообразимой опасности.

Тетушка-бабуля тоже захлопала.

– И что же это за мелкий фармацевтишка такой?

– Да, бабуля, ты нашла правильное слово. Это мелкий человечек с эго и защитными реакциями мелкого человечка. Но ему присуща одна нетрадиционная черта – легкая склонность к острым ощущениям.

– И в чем же она выражается? – перебила меня мама.

– В первую же неделю нашего знакомства он поведал, что носит в кармане смертельную дозу кураре. И признался, что ему это нужно ради ощущения власти.

Было заметно, как маму передернуло, а бабушка, прицыкнув, произнесла:

– Вряд ли я когда-нибудь пойду к нему со своим рецептом.

Свое новообретенное – и давшееся с большим трудом – знание лекарств и ядов я считала одним из самых интригующих плюсов аптечной работы. Сначала мне пришлось сдавать серьезный экзамен в Ассоциации фармацевтов. Несколько месяцев я проводила все уик-энды в занятиях с репетиторами-химиками, повторяла за фармацевтами технические приемы изготовления препаратов, зубрила целые тома по медицине и заучивала наизусть различные системы измерения. Я не посмела бы ставить свой опыт вровень с опытом настоящих образованных фармацевтов, но определенно узнала достаточно, чтобы считаться опасной.

Мать и бабушка всегда стояли на моей стороне и беззаветно меня поддерживали – так почему же мне так упорно не хотелось обсуждать с ними свою вторую работу, которой я предавалась в аптеке, когда мы часами сидели без дела, ожидая заказов от врачей и больниц? Почему я не могла решиться рассказать им, что написала роман? И не просто роман – за прошедшие годы я бралась за несколько романов и один из них даже завершила причем, они обе это знали и всячески поощряли мое занятие, – а роман вполне конкретный – детективный.

Может, дело было в истории замысла этой вещи? Мне нравилось думать, что вдохновение являлось ко мне исключительно из рядов склянок с ядами на аптечных полках и питалось знаниями о том, как их можно тайно применить для убийства, но на самом деле первопричину следовало искать в том вызове, что когда-то бросила мне Мадж. Я была полна решимости доказать своей самонадеянной сестрице, что она ошибается, что я могу сочинить историю с неразрешимой тайной. Элегантные, обманчиво соблазнительные пузырьки на полках – хитрые изгибы их силуэтов с ярким разноцветным содержимым – лишь раздували из искры пламя; в моем распоряжении – и буквально, и фигурально – имелись все необходимые орудия, чтобы ответить на вызов. Пожалуй, именно потому я и не решалась рассказать маме о романе – мне не хотелось, чтобы она поняла про сестринское соперничество. У нее никогда не было сестер, и она отчаянно желала видеть, как мы с Мадж любим и поддерживаем друг друга.

– Тебе еще не пора собираться? – прервала мама мои мысли. – Ведь надо успеть подготовиться к вашей с Арчи завтрашней встрече в Нью-Форесте. Только не говори, что у него снова проблемы с отпуском.

В прошлый раз отпуск Арчи отменили вечером накануне запланированной встречи, и я была безумно огорчена тем, что не увижу мужа, хотя, по правде говоря, в глубине моей души мерцало еле заметное чувство облегчения. В его последних письмах все сильнее сквозила тоска – а порой даже злость, – и хотя я прекрасно понимала, как на его нервах и физическом состоянии может отразиться ежедневное чувство опасности – не говоря уже о том, что ему все время приходилось видеть гибель товарищей, – меня все же беспокоило его душевное здоровье. Я колебалась между двумя желаниями – броситься к нему и отогревать, пока он не придет в себя, и защититься самой от его нарастающего гнева.

– Нет, мама, пока все в силе. Пожалуй, пойду уложу вещи.

Я заставила себя встать с кресла, но прежде чем уйти с веранды, окинула женщин внимательным оценивающим взглядом. Что и говорить, мне не терпелось увидеться с мужем, но меня по-прежнему тревожило состояние его психики, а мама с тетушкой-бабулей выглядели особенно хрупкими. Я боялась бросать их одних. После того как нашу верную Джейн сменила Люси, у нас началась бесконечная ротация прислуги. Девушки одна за другой уходили в женский добровольческий резерв – кто мог их за это упрекнуть? Они, как и я, исполняли свой патриотический долг. В итоге их места заняли две пожилые служанки (забавно, что их обеих звали Мэри), которые помогали ухаживать за мамой и тетушкой-бабулей, и я теперь беспокоилась за всех четверых.

– Вы уверены, что сможете обойтись без меня пару дней? Я волнуюсь.

– Не говори глупости, Агата. Мы же справляемся, пока ты на работе.

– Да, но работа – всего несколько часов. И случись что – это тут совсем рядом.

Мать встала и вонзила в меня сердитый взгляд. При всей ее доброте она порой могла быть удивительно грозной.

– Агата, сколько раз тебе повторять? Ты должна ехать к мужу. Джентльмена нельзя оставлять одного надолго.

Глава 16

Исчезновение. День второй

Воскресенье, 5 декабря 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

Арчи в своем кабинете энергично вышагивает взад-вперед по замысловатому узору на алом турецком ковре, словно собираясь шагами разрезать его пополам. Он понимает, что психовать не следует, но полицейское объявление вывело его из себя.

Кенворд пристально наблюдает за ним. Внешне констебль кажется озабоченным и серьезным, весьма сосредоточенным. Но Арчи чувствует, что за этим фасадом таится самодовольное наслаждение. Детектив наверняка счастлив от того, что имеет власть над представителем более высокого класса, и злится, когда Арчи пытается вернуть себе хоть немного контроля.

– Я, кажется, задал вам вопрос, главный детектив-констебль Кенворд, – повторяет Арчи, потирая правый висок. Голова раскалывается. – На кой черт вы рассылаете фотографию моей жены по всем полицейским участкам и газетам страны? Боюсь, вы превращаете приватную проблему в публичный спектакль.

– Думаю, полковник, вам лучше успокоиться, прежде чем я отвечу.

Теперь Арчи уже убежден, что видит ликование на лице констебля, ни в какую не отступающего от своего курса, который так бесит Арчи. Вся притворная озабоченность Кенворда испаряется.

– Я пытаюсь быть спокойным! – вскипает Арчи, чувствуя, как начинает заводиться – эмоция, знакомая по общению с женой. Легкое раздражение от ее непрерывной болтовни о сюжетах и персонажах перерастает в гнев и пульсирующую головную боль, вызванную полетами ее фантазии и неприличным смакованием чувств – в то время как ему хочется тишины спокойного ужина, умиротворенности приличного дома и вечерней газеты, уик-энда, который можно провести на аккуратном восемнадцатилуночном поле для гольфа в своем клубе рядом с приятной женщиной. Но стоило этим словам сорваться с его уст, Арчи понимает, что совершил ошибку. Он не может позволить себе приступы ярости в присутствии полиции; раздраженные выпады не вяжутся с образом, который он, согласно инструкциям из письма, должен поддерживать – образом обеспокоенного мужа, а иначе придется пенять на себя.

– Что ж, полковник, тогда я буду говорить без обиняков и объясню вам, что мы больше не можем считать это дело приватной проблемой. Мы прочесали всю территорию вокруг автомобиля и ничего не нашли. Мы объехали все станции, городки и деревни в округе, и не обнаружили ни единого ее следа. Мы проверили информацию о том, что ее якобы видели в Олбери, но зацепка оказалась ложной. Мы должны расширить охват поиска на тот случай – пусть даже это весьма маловероятно, – если она бросила машину и намеренно скрылась.

Арчи с трудом удается заглушить голос своей тревоги, хотя эмоции все равно готовы перелиться через край. Если полиция широко раскинет свои сети, те самые факты, которые он пытается скрыть, несомненно, всплывут. Но если ему не удастся обуздать эмоции, он сам выдаст свои карты.

– Прошу меня простить за раздраженный тон, старший детектив-констебль Кенворд, – произносит он, сделав глубокий вдох, – полагаю, это оттого, что я весьма растерян. Зачем рассылать ее фотографию и сообщение о том, что она исчезла, по всей стране, если вы считаете, что это, скорее всего, ничего не даст?

– Не думаю, полковник, что я выразился именно так. – Голос Кенворда холоден. И всякое притворство он тоже отбросил. – Это стандартная полицейская процедура, которая может помочь найти нити, ведущие к вашей жене. А почему вы так сильно не хотите, чтобы информация распространилась?

Теперь очередь Арчи игнорировать вопрос.

– Есть ли дополнительные средства, которые можно задействовать? – спрашивает он вместо ответа.

– Только расспросить ваших работников и прислугу. – Кенворд делает паузу и затем продолжает: – Мы уже прошли почти по всему списку – если не считать одного человека, который не занят у вас постоянно, его разыскать оказалось хитрой задачей, – и выяснили прелюбопытные вещи.

На место испарившегося гнева накатила волна страха. Что прислуга рассказала полиции? Арчи не решается спросить Кенворда напрямую – как и вновь вступить с ним в конфронтацию.

– Поделиться нашими находками? – спрашивает Кенворд. – Насколько я знаю, вы готовы на все, чтобы помочь найти пропавшую жену.

Арчи продолжает молчать. Что известно Кенворду? Его парализовал ужас.

– Раз вы молчите, будем считать это согласием, полковник, – произносит Кенворд с самодовольной ухмылкой. – О вашем с женой завтраке в пятницу мы поговорим чуть позже, а пока остановимся на том, чем она занималась в тот день после вашего ухода. Если верить горничной Лилли, повару, садовнику и семейному секретарю-гувернантке, мисс Шарлотте Фишер…

– Шарлотте? – не успевает сдержать себя Арчи. Он полагал, что эта женщина, гувернантка Розалинды и секретарь его жены, будет хранить молчание. Она была преданной работницей, к тому же Арчи надеялся, что присутствие в Стайлзе сестры Мэри нейтрализует ее. Что, черт побери, она наболтала такого, от чего Кенворд теперь в восторге?

– Да, Шарлотта Фишер. Ведь она тоже работает в Стайлзе?

– Работает.

– Беседы с работниками помогли нам составить график перемещений вашей супруги в пятницу – мы надеялись, он прольет хоть какой-то свет на ее теперешнее местонахождение. Похоже, после вашего с ней разговора за завтраком… – Кенворд тянется к записной книжке, а Арчи пытается понять, послышалась ему или нет ирония в слове «разговор».

– Ага, вот, – продолжает Кенворд с записями в руках. – После завтрака она немного поиграла с дочкой, пока мисс Фишер, как заведено, не повела Розалинду в школу. Потом она на своем «Моррис Каули» куда-то ненадолго уехала – видимо, по каким-то делам, – но к обеду вернулась. Затем они вместе с Розалиндой ездили в Доркинг пополдничать с вашей матерью, которой Агата сказала, что собирается на уик-энд в Беверли. Оттуда они выехали около пяти и направились в Стайлз. Там она еще немного поиграла с Розалиндой, некоторое время поработала, а потом села ужинать. Одна. После ужина ей позвонили – где-то в девять или в десять, служанка не смогла назвать точное время.

– Все это выглядит вполне нормальным. Не вижу, как это поможет нам понять, что случилось с ней потом.

– Думаю, это дает нам представление о ее расположении духа, которое, в свою очередь, может помочь нам предположить, что произошло ближе к ночи. – Кенворд делает глубокий вдох, расправляя и без того широкую грудную клетку. Он даже не пытается скрыть свое удовольствие от предвкушения следующей новости. – Почву для всех последовавших событий вполне мог подготовить ваш утренний конфликт.

Арчи хотел было попытаться опровергнуть факт ссоры, но решил, что это ничего не даст. Кое-кто из прислуги наверняка слышал, что разговор велся в повышенных тонах, и они подтвердят слова друг друга. Но он может не дать этой ране стать смертельной, наложив на нее жгут.

– К чему вы клоните, старший детектив-констебль Кенворд? – спрашивает он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее.

– Полагаю, вы и сами понимаете, к чему я клоню, полковник Кристи. Между вами и вашей женой в пятницу утром за завтраком разгорелся конфликт по поводу того, где провести уик-энд.

– Вы неверно истолковали характер наших разногласий. Не знаю, кто мог посвятить вас в подробности нашего спора.

– Все до единого ваши работники. Они излагают одни и те же факты: ваша жена желала, чтобы вы ехали вместе с ней в Йоркшир, а вы хотели играть в гольф в гостях у ваших друзей Джеймсов, в Хертомор-коттедже. Ваша прислуга оказалась в курсе этой ссоры, поскольку вы с женой кричали друг на друга. Вас было слышно по всему Стайлзу.

Слава богу, я не стал отрицать наш конфликт, – думает Арчи. Хорошо, что Кенворду известно только это.

– Знаете ли, супружеские пары порой ссорятся.

– По словам прислуги, столь ожесточенной ссоры между вами они еще не слышали. Кроме повышенных голосов, – он заглядывает в записи, – «они орали» – именно так выразилась горничная Лилли, – все слышали грохот бьющегося стекла и фарфора. Когда та же самая служанка пришла убрать в комнате – вы к тому моменту уже уехали, – она застала вашу жену рыдающей, сидя на полу, с порезами на руках и ногах от битой посуды. Прежде чем переступить порог, она позвала мисс Фишер, поскольку подумала, что миссис Кристи скорее предпочтет помощь Шарлотты, учитывая их отношения с вашей супругой. Потом мисс Фишер помогла миссис Кристи встать, чтобы Лилли смогла убрать осколки.

Слушая отчет о событиях пятницы, Арчи чувствует, как его тело коченеет. Ему кажется, словно Кенворд говорит о событиях, которые происходили с кем-то другим. Это не может быть его жизнь. Но если он станет негодовать, попытается так или иначе опровергнуть рассказ Кенворда, то тем самым перейдет границы, очерченные в письме, и выйдет из роли подавленного супруга.

Арчи молчит, его единственное сейчас желание – броситься прочь из этой комнаты, от этого кошмара – в объятия Нэнси. Только там он сможет найти утешение. Но он знает, что это невозможно. Если он решит разыскать Нэнси – как же безумно он этого хочет! – то лишь выведет на нее полицейских и повысит их интерес к ее персоне.

Но нельзя, чтобы изложение пятничных событий осталось совсем без его комментариев. Даже встревоженный, исполненный отчаяния супруг может до определенной степени защищать себя.

– Прислуга склонна к преувеличениям, заместитель главного констебля Кенворд, – говорит он. – Я бы не стал слишком полагаться на их описание деталей нашего с супругой конфликта. Как бы то ни было, события того утра и исчезновение жены никак не могут быть связаны, и похоже, вам лучше бы проконсультироваться со своим начальством, прежде чем вы зайдете слишком далеко по этой ложной тропинке.

– Насчет консультаций с моей стороны, полковник Кристи, не беспокойтесь. Видите ли, в чем дело, – Стайлз расположен на границе между двумя графствами – Беркширом и Сурреем, и поэтому дело буду вести не только я, но и суперинтендант Чарльз Годдард, глава беркширской полиции. Таким образом, пропажей вашей супруги займутся два полицейских подразделения – и оба их руководителя. Так что по какой бы тропинке и как бы далеко мы ни пошли, недостатка в консультациях не будет.

Глава 17

Рукопись

18 октября 1916 г.

Нью-Форест, Гэмпшир, Англия

Арчи повлек меня обратно в постель. Гостиничный матрас был бугристым и неудобным, но нас это не сильно беспокоило. Мы все равно на нем почти не спали.

В тепле объятий Арчи под хлопковым покрывалом я чувствовала себя в безопасности – почти так же, как в летние деньки моего детства, когда все мои любимые люди собирались вместе под родной эшфилдской крышей, ни о чем не беспокоясь. Какая же я дура, что усомнилась в душевном здоровье мужа, – думала я, полностью отдаваясь его рукам и своей иллюзии защищенности. Я понимала, что все это мимолетно и вмиг исчезнет, как только Арчи вернется к полной опасностей военной жизни. То, что он до сих пор жив, казалось чудом, и я опасалась, что наша удача на этом закончится.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – прошептал он, уткнувшись лицом в чувствительное местечко на изгибе моей шеи. От его слов у меня по спине пробежали мурашки. После его предыдущей побывки, которую мы провели в неловком отчуждении, после новой для меня злобы, сквозившей в его недавних письмах, мы обрели наконец место, где понимали друг друга с полуслова, и это место – постель.

– Надеюсь, что-то приятное? – шепнула я в ответ.

Он отодвинулся – хоть и на самую малость, но я все равно поняла, что ничего романтического не услышу, и заметила беспокойство на его лице. О чем же он с таким волнением хочет мне поведать?

– Помнишь, как я маялся в полетах с носовыми пазухами? – спросил он, снова зарываясь лицом в мою шею.

С самого начала летных занятий носовые пазухи доставляли Арчи жуткие проблемы – у него всегда закладывало уши, и давление на них порой становилось невыносимым и в небе, и на земле, – но он упорно продолжал летать. В тогдашних обстоятельствах его отвага и стойкость казались мне ужасно привлекательными, но я видела, что полеты требуют от него дополнительного напряжения.

– Конечно, помню. Ты так мужественно переносил всю эту боль ради блага Англии.

– Меня отстранили от полетов. Навсегда.

И тут я поняла: он прятался в изгибе моей шеи, чтобы не смотреть мне в глаза. Арчи терзала мысль о том, что его военные заслуги теперь обесценятся, и он упадет в моих глазах. Он все еще считал меня той юной наивной Агатой, ослепленной великолепием молодого авиатора. Неужели он не успел осознать, что я – уже не та девочка, что мне довелось повидать страдания и смерть, что, кроме его безопасности, мне больше ничего не нужно? Неужели его признание – это то, к чему он внутренне готовился, когда писал ту уйму озадачивших меня писем?

Я знала, какие слова надо сказать, и я сказала их от всего сердца:

– Слава богу!

Он приподнялся на локте и посмотрел на меня сверху вниз:

– Ты вправду так думаешь?

– Ну конечно! Ты будешь цел и невредим. Это ответ на мои молитвы.

– И тебя не разочарует, что я больше не воюю в авиации? – Его голос дрожал.

– Арчи, как ты мог так подумать? Ты отлетал целых два года, ты остался в живых, и я благодарю Господа. А вся наша страна благодарит тебя. Ну и достаточно. То, что тебя списали, – счастье. Ценнее твоей жизни для меня ничего нет.

– А для меня нет ничего ценнее тебя, – произнес он в ответ. Потом лег обратно и подарил мне долгий, крепкий поцелуй, где воедино слились страсть и облегчение. И я позволила себе целиком отдаться этой волне.

Позднее мы заставили себя покинуть наконец уют и негу нашей постели, чтобы совершить прогулку по лесу Нью-Форест, который был объявлен «королевским» еще в 1079 году[3]* – Арчи обожал бродить там в юности. Попав в эти места, ты погружался в дикую, первозданную природу. Окруженные чудесным сочетанием лугов, вересковых пустошей и рощ, горящих осенними цветами, мы шли, взявшись за руки, в особом, доступном лишь близким людям молчании, не думая ни о будущем, ни о прошлом, просто наслаждаясь настоящим.

Примерно через час мы наткнулись на табличку с выведенными краской словами «Ничейная земля». Арчи повернулся ко мне с широкой улыбкой.

– Всегда хотел пройти по этой тропе.

– Так пойдем же. Давай, – улыбнулась я в ответ.

– Ты уверена? – заколебался он.

– На все сто.

Они притянул меня к себе и сказал:

– Боже, как я люблю твою спонтанность, тягу к приключениям. Ну пойдем.

И мы легко пошагали к загадочной «Ничейной земле». В какой-то момент дикий доисторический ландшафт начал приобретать некую упорядоченность, и мы поняли, что «Ничейная земля» – это на самом деле полузапущенный яблоневый сад. Алые яблоки так соблазнительно переливались на ветках, что нам захотелось сорвать парочку. Я уговорила Арчи дождаться, пока мы сможем спросить разрешения, и вскоре приметили женщину в глубине сада.

– Доброе утро, мэм. Вы не могли бы продать нам пару яблок? – спросил Арчи.

Женщине, румяной от постоянного пребывания на воздухе, с виду можно было дать и тридцать лет, и пятьдесят. Она улыбнулась нам и, обратив внимание на военную форму Арчи, ответила:

– Не надо денег. По вашей форме я вижу, что вы авиатор, как и мой сын. Он погиб…

Арчи побледнел, а я не смогла удержаться, чтобы не перебить ее:

– Очень соболезную вам, мэм.

Подняв руку, она прервала меня.

– Он делал свое дело ради нашей страны, как и ваш молодой человек. Ешьте вволю и берите с собой, сколько сможете унести. Это меньшее, что я могу сделать, – сказала женщина и ушла.

Мы откликнулись на приглашение, хотя ее слова придали яблокам горький привкус, и Арчи, прежде чем начать собирать их, понадобилось выкурить сигарету – новая привычка, приобретенная им за месяцы между побывками. Через час мы присели на пенек с полными животами и набитыми карманами. Мы болтали даже не знаю о чем – по крайней мере, не о моей работе в госпитале или аптеке, и уж точно не о службе Арчи, – и тут я тоже решила сделать собственное признание. Если бы не его недавняя откровенность, когда он рассказал, что отстранен от полетов, не думаю, что я набралась бы мужества.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – произнесла я.

– Да? – спросил он с любопытством и, в то же время, встревоженно.

– Я написала роман. – Я выдавила из себя слова, которых не говорила даже матери.

Арчи окинул меня таким взглядом, словно не расслышал.

– Роман? Ты написала роман? – В его тоне не звучало неодобрение, лишь озадаченность. Он знал, что раньше я что-то пописывала для себя (в те времена я объяснила это крушением моих музыкальных надежд – мол, писательство прекрасно заполняло образовавшийся вакуум, в нем есть свой ритм, немного сродни музыке), но я уже давно об этом не упоминала. Во время войны это казалось глупым и неуместным.

Я робко и немного стыдливо улыбнулась.

– Ты же сам велел мне заняться чем-нибудь в твое отсутствие.

Он рассмеялся. Громогласный хохот, какого я раньше никогда от него не слышала.

– А ты привезла его с собой почитать?

– Привезла, – созналась я. – Он в гостинице, в моем чемодане.

Я не стала говорить, что зарыла рукопись на самое дно чемодана, не уверенная, что осмелюсь показать ее.

– И про что роман? – спросил он.

– Детектив про убийство.

– Ты? – Он вновь расхохотался. – Моя славная жена? Ты написала детектив про убийство?

– Да, это история о богатой пожилой даме, отравленной у себя в усадьбе кем-то из гостей. Один из них, по имени Артур Гастингс, который приехал с войны в отпуск по ранению, приглашает помочь с расследованием своего друга, бельгийского эмигранта Эркюля Пуаро.

Я рассказала Арчи, как медленными аптечными днями эта история вместе с ее персонажами постепенно разворачивалась перед моими глазами, и особенно о главном герое – он появился на свет благодаря моему общению с группой бельгийских беженцев, которые пережили душераздирающий опыт, спасаясь от немцев, и нашли приют в приходе поместья Тор, где я им помогала. Стоило мне придумать Эркюля Пуаро, – рассказывала я Арчи, – как тот зажил собственной жизнью, как реальный человек.

– Похоже, это весьма актуально и изобретательно, – произнес Арчи, качая головой. – Но все равно не верится, что ты написала детектив про убийство.

Я рассмеялась вместе с ним.

– Знаю, это странно звучит, но Мадж побилась со мной об заклад, что я не сумею придумать загадку, которую не разгадает читатель…

– …А ты ни в коем случае не хотела проигрывать Мадж, – закончил он за меня, поняв теперь природу моих отношений с сестрой.

Я вспомнила о наших с Мадж пари, которые мы постоянно заключали в течение долгих лет, – за каждое мы яростно сражались, а условия спора всегда были ясно оговорены. Триктрак до поздней ночи. Конкуры, где высота препятствий все время росла, а нам приходилось бросать вызов законам тяготения. Соревнования, кто прочтет книг больше, – в результате все книжные стеллажи Эшфилда начали прогибаться, забитые томами. Оглядываясь назад, я думаю, что Мадж, которая была на одиннадцать лет старше, старалась воспитать во мне твердость характера, поскольку мама занималась лишь тем, что баловала меня. Вероятно, я должна была благодарить сестру за эти старания, но это испортило бы теперешнюю игру и дало бы ей превосходство, которое я уступать не собиралась.

– Разумеется нет, – улыбнулась я и, запнувшись, спросила: – Ты прочтешь книгу? Мне интересно, понравится ли тебе? Сможешь ли ты разгадать загадку? Знаю, это отнимет время, которое мы могли бы провести вместе, но…

– С удовольствием! Как она называется?

– «Загадочное происшествие в Стайлзе».

Глава 18

Исчезновение. День третий

Понедельник, 6 декабря 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

После бессонной ночи Арчи усаживается за завтрак. Каждый предмет сервировки – на своем обычном месте: серебро и хрусталь расположены как полагается, над чашечкой кофе поднимается легкий пар, а яичница дожидается под куполом-крышкой, которую служанка снимает при его появлении в столовой, – и этот строгий порядок на столе дарит ему некоторое умиротворение. До тех пор, пока он не берет в руки утреннюю газету. Там красуется набранный огромным шрифтом заголовок – то, что он с ужасом предчувствовал, от чего всю ночь проворочался с боку на бок: «Тайна исчезновения писательницы при странных обстоятельствах». Статья открывается списком Агатиных литературных достижений, которые хоть и не сделали ее имя знаменитым на всю Англию, но все же имели некоторый успех: три книжки плюс журнальные публикации с продолжениями, а далее следует детальнейший отчет о ее пропаже.

К горлу подкатывает тошнота, и Арчи отворачивается от завтрака, от этой поганой сопливой яичницы, стараясь взять себя в руки и успокоиться. Как, черт побери, репортеры успели так быстро все разнюхать? Услышав вчера от Кенворда о разосланных фотографиях, он предполагал, что информация не покинет стены полицейских участков так быстро и что у него есть в запасе хотя бы пара дней, чтобы взять ситуацию под контроль. Скорость, с которой пресса ухватилась за эту историю и начала собственное расследование, была просто ошеломительной.

Что же делать, что же делать, – мучительно думает Арчи, – чтобы предотвратить неотвратимое? Стоп, – говорит он себе. – Это все из-за очевидной неприязни Кенворда и не более того. Нельзя позволить газетной сенсации выбить его из колеи.

Несмотря на все усилия, им начинает овладевать особая, знакомая боль. Словно ловкие щупальца осьминога, она проникает в виски, в лоб и достигает в итоге носовых пазух. Вместе с парализующей, всепоглощающей болью приходит прошлое. Негромкие голоса Розалинды и Шарлотты, болтовня полицейских на кухне – все это вдруг исчезает, уступая место реву авиационного мотора. Вместо тяжелых шелковых гардин и узорчатых обоев столовой он видит небесный простор и облака сквозь мешающие обзору летные очки. Туканье пулемета не стихает, затем он слышит звук тяжелого удара, и это вырывает его из живых, словно наяву, воспоминаний. Подняв взгляд, он видит теперь не кромку стекол авиаторских очков, а Лилли со свежезаваренным чаем. И возвращается в настоящее, хотя боль никуда не ушла.

Дрожащей рукой он тянется за сигаретой и складывает газету так, чтобы не видеть направленный на него снизу вверх взгляд жены. Он принимается за чтение статьи о сорок третьей встрече Лиги наций, которая должна открыться сегодня в Женеве, – все что угодно, лишь бы отвлечься от этих мук. Он пытается сосредоточиться на главной теме встречи – на просьбе Германии распустить военную комиссию, пережиток Великой войны, – когда в глубине дома начинает звонить телефон. Он не обращает внимания – начиная с субботнего утра, телефон почти не умолкает, и к тому же Арчи знает, что если нужен именно он, то Шарлотта его позовет. Не проходит и минуты, как – да, нужен именно он. Это мать.

– Арчи, ты видел сегодняшние заголовки? – спрашивает она вместо приветствия. За прошедший уик-энд он уже сто раз беседовал с матерью по поводу исчезновения и последовавших поисках. У нее – а она отнюдь не без ума от Агаты – имеются свои теории, но Арчи всякий раз отказывался их обсуждать.

– Да, мама, я читал утреннюю «Таймс».

У нее обескураживающая способность заставить его чувствовать себя десятилетним мальчиком. Одна ее особая интонация всякий раз отбрасывает Арчи назад, к тому первому дню в подготовительной школе Хилсайд в Годалминге, когда он, все детство проведший в Индии, очутился в странном английском мире. После смерти отца, юриста Индийской гражданской службы, мать вместе с Арчи и его братом Кэмпбеллом была вынуждена, ненадолго заглянув в родную Ирландию, вернуться в Англию и начать все сызнова. И он никогда не ощущал себя здесь как дома. До недавних пор.

– Я говорю не только о «Таймс». И «Газет», и «Телеграф», и «Пост». Я могла бы продолжать и продолжать, но не буду. В одних газетах – лишь короткие заметки, а в других – передовицы, но все они без исключения сообщают о пропаже твоей жены.

– Откуда ты знаешь?

– Увидев утром этот жуткий заголовок в нашей газете, которую мы выписываем, я отправила твоего отчима купить все остальные, и там везде, без исключения, вариации на тему этого заголовка про твою жену.

– Боже! – Арчи теперь понимает, что заместитель главного констебля Кенворд разослал репортерам не только фотографию. Он наверняка хотел добиться как можно более широкого внимания к теме и намекнул газетчикам, будто в этой истории проглядывают некие подозрительные моменты. И в центре всего – он, Арчи. Именно из-за этого чертового мерзавца об исчезновении жены трубят все газеты.

– Это ужасно, Арчи. Теперь твоя личная жизнь – у всех на виду. – Она делает паузу и шепотом продолжает: – Кто знает, что может всплыть?

– Да, мама, я понимаю это лучше, чем кто-либо другой, – произносит Арчи, отчаянно желая, чтобы сегодняшней прессой все и закончилось, но отдавая себе отчет: это лишь начало. Он не может позволить этим бульварным газетенкам еще глубже засунуть свой нос в их с Агатой личную жизнь, ведь газетчики, чего доброго, разнюхают про его отношения с Нэнси. Этого нельзя допустить.

Вернув трубку на место, он пересекает переднюю, где обнаруживает Шарлотту с Розалиндой. Они направлялись к выходу, пока он говорил по телефону, и торопились, чтобы Розалинда не опоздала в школу. Тогда почему же они вернулись? У него голова слишком занята, чтобы думать еще о школьных делах дочери. Это всегда было епархией Шарлотты и, в меньшей степени, жены.

Он делает попытку побыстрее проскользнуть, чтобы не столкнуться с ними лицом к лицу, но безуспешно.

– Полковник Кристи, полковник Кристи! – громко окликает его Шарлотта, хотя он всего в паре ярдов от нее.

– Я здесь, Шарлотта. – Он старается не выдать раздражения. От благоразумия Шарлотты многое зависит, и, похоже, одним разрешением ее сестрице пожить в Стайлзе здесь не обойтись.

– Сэр, там настоящий балаган. Вести Розалинду в школу небезопасно.

Только когда Шарлотта начинает снимать с девочки пальто, Арчи замечает, что волосы у нее под шляпкой растрепаны. И это у всегда безупречно опрятной гувернантки!

– О чем ты?

– Полковник, там, наверное, человек пятнадцать…

– Двадцать, папа, – перебивает Розалинда. – Я насчитала двадцать репортеров на лужайке перед домом. У некоторых блокноты, а некоторые с фотоаппаратами. Вспышки были такими яркими, я чуть не ослепла.

Он присаживается на корточки рядом с Розалиндой, которая выглядит спокойнее, чем Шарлотта. И это невероятно, учитывая все обстоятельства. Убирая с ее глаз выбившийся тонкий каштановый локон, он изо всех сил сдерживает закипающий гнев на то, что его дочери пришлось столкнуться с этим бедствием. Розалинде нельзя быть свидетельницей его волнения, при ней он обязан оставаться воплощением невозмутимости.

– Ты в порядке, дорогая?

– Да, папа. Они очень глупые. Ужасные дураки. Они постоянно твердили «где твоя мама?» Разве они не знают, что она в Эшфилде пишет книгу?

– Думаю, нет, дорогая.

– Я хотела ответить, но Шарлотта сказала, что мне не стоит разговаривать с этими людьми.

– Она абсолютно права, дорогая. Это чужие люди и, как ты сама сказала, довольно глупые. – Арчи поднимается. – Как бы то ни было, я сейчас скажу им уматывать отсюда, чтобы тебе не пришлось больше беспокоиться из-за них.

– Папа! – Розалинда пронзительным голосом дает понять, что ей не нравится, как выражается отец. Для дочери слово «уматывать» относится к запретным.

Арчи сжимает маленькую ручку и передает Розалинду на попечение Шарлотты. Расправив плечи, он открывает входную дверь, полный решимости властно рявкнуть на газетчиков, потребовать убраться с его земли. Он прогонит их прочь от своего дома, невзирая на то немыслимое положение, в котором оказался – связанный по рукам и ногам, подвешенный между невысказанными подозрениями полицейских, чье расследование чем дальше, тем более явно указывает на него, и четко сформулированными инструкциями из письма, от выполнения которых зависит его будущее. Но когда Арчи распахивает дверь, он, щурясь от вспышек, осознает весь масштаб общественного внимания и понимает, что жизнь уже никогда не будет прежней.

Глава 19

Рукопись

2 февраля 1919 г.

Лондон, Англия

Я ожидала, что с фронта вернется тот же Арчи, который уходил на войну. Или, по меньшей мере, тот же Арчи, с которым мы так волшебно провели его отпуск два года назад. Но возвратившийся Арчи оказался совсем другим человеком.

Энергичный, загадочный Арчи превратился в беспокойного и в то же время инертного человека, он был непостижимо несчастен, но без былого романтического флера. Он мрачнел от любого житейского стресса, а малейший шум мог спровоцировать мигрень и привести его в бешенство. Казалось, ничто на свете ему не в радость – взять хотя бы непрерывную череду сигарет, которые он выкуривал в скверном расположении духа. А главное – его работа. Получив после возвращения должность в Королевском летном корпусе, он утверждал, что не видит здесь для себя никаких долгосрочных перспектив, хотя я сомневалась, так ли это. Про себя я считала, что Арчи – когда проблемы с носовыми пазухами лишили его возможности летать – одновременно утратил одержимость полетами, и постоянное пребывание среди авиаторов и аэропланов причиняло ему боль. Мне не хотелось думать, что он страдает от депрессии – того состояния, с которым я то и дело сталкивалась в госпитале, ухаживая за ранеными солдатами. Но какая страсть заменила бы ему предыдущую любовь, любовь к небу? Определенно – не я.

В моих мыслях денно и нощно звучало мамино свадебное наставление: муж требует внимания и управления. Я начала думать, что если стану заботиться о нем должным образом, то смогу вернуть прежнего Арчи. Если буду подавать ему идеальную еду, до блеска надраивать квартиру, обеспечивать интереснейшие беседы за ужином, если буду идеальной любовницей, – то все это даст ему, наконец, покой. Я полагала, что исцелить Арчи – мой долг, и после войны полностью сосредоточилась на своей цели. Это меньшее, что я могла сделать для своего мужа – в конце концов, он – один из немногих, кто возвратился с войны живым.

С висящей на сгибе руке корзинкой покупок я поднималась в нашу квартиру на Нортвик-террас. Я старалась ступать по лестнице как можно легче, дабы не привлечь внимание консьержки, миссис Вудс. Большей частью я ценила ее доброту и советы по домоводству, но она отчего-то вечно критиковала мой выбор мяса и прочих продуктов на местном рынке. Даже послевоенный дефицит не был оправданием для неправильных покупок. Мои шаги, судя по всему, оказались недостаточно легки.

– Миссис Кристи! – прозвучал ее голос под двумя пролетами, которые я успела преодолеть. Игнорировать ее было бы грубо, и я поплелась вниз по уже пройденным мною ступеням.

– Добрый день, миссис Вудс, – поприветствовала я, стараясь не выдать раздражение.

– Хорошо, что я поймала вас, миссис Кристи. Рынок сегодня был на редкость богат молодой морковью, и я взяла на себя смелость купить пучок для вас с супругом.

– Как это любезно с вашей стороны! – Я полезла за кошельком. – Сколько с меня?

– Нет-нет, ни за что, – погрозила она мне пальцем. – Я угощаю. – И, заглянув в мою корзинку, добавила: – Тем более что ваши овощи знавали лучшие времена.

Я еще раз поблагодарила ее и снова поковыляла вверх, к нашей двухкомнатной квартирке. Поначалу я была весьма признательна ей за наставления по части домашнего хозяйства, ведь единственное, чему учила меня мама, – это как командовать прислугой, которой я теперь не располагала. Однако в последнее время рекомендации миссис Вудс стали слишком уж назойливы.

Вымыв в раковине свинину, овощи и картошку, я принялась готовить ужин, неукоснительно следуя рецепту. Задвинув блюдо в духовку, оглядела квартиру в поисках новых задач. Совет мамы про заботу о муже засел у меня в голове, но как о нем заботиться, если он на службе, а все домашние дела уже переделаны? Я часами оставалась наедине с собой и с убеждением, что все мои труды должны быть посвящены Арчи. Такая вот парадоксальная ситуация.

Однажды я наткнулась на объявление о кулинарных курсах и сочла их хорошей идеей. Благодаря этим занятиям мне было чем заняться после покупок и уборки квартиры до возвращения Арчи. Но и уроки не занимали полностью мое время, и в отсутствие круга общения – все мои подруги жили в Девоне, кроме Нэн Уоттс, которой со мной было бы не очень весело, ведь мы слишком сильно различались по уровню достатка, – у меня все равно оставались свободные часы. Даже уроки счетоводства и стенографии – я их тоже решила освоить – занимал лишь часть моего досуга. Хоть мне и следовало благодарить судьбу за то, что у меня есть муж и что он вернулся с войны, но я все равно не могла не скучать по духу товарищества в госпитале и аптеке, по знакомым из Торки, а особенно – по компании мамы и – представьте себе – тетушки-бабули, которая так и жила в Эшфилде с дополнительной прислугой.

Время от времени, закончив готовку и дожидаясь Арчи, я мыслями возвращалась к «Загадочному происшествию в Стайлзе». Прочтя роман, Арчи назвал его «неплохим», а загадку, к моему вящему удовольствию, – «неразрешимой», отметив, насколько изобретательно сбивает всех с толку комбинация с ядами, и порекомендовал мне показать рукопись издателям.

– А он не слишком легкомысленный для военного времени? – спросила я.

Он сжал мою руку в знак поддержки.

– Агата, во время войны людям необходимо отвлечься – и даже развлечься. А твоя загадка отвлечет их надолго.

В конце концов он меня убедил, и я отправила рукопись в «Ходдер и Стафтон», «Метуэн» и другие издательства, но все они ответили отказом. Успеха я и не ждала – ведь я всего лишь домохозяйка без всякого специального образования. Но столь категоричное «нет» сильно меня задело, так что я, хотя идей было предостаточно, не стала даже пытаться сесть за новый роман и по-прежнему проводила досуг в думах о муже.

Иными словами, я либо прибирала в квартире для Арчи, либо занималась покупками для Арчи, либо штопала для Арчи, либо готовила ужин для Арчи, а в оставшееся время думала про Арчи. Все мои мысли вертелись вокруг одной главной темы: он изменился. В особо мрачные минуты мне приходило в голову: а вдруг настоящий Арчи был таким всегда, и просто я лишь сейчас узнала его как следует?

Но я гнала эти неприятные мысли прочь – особенно сегодня, поскольку вечером все изменится – его настроение, наш брак, наше будущее.

– Как тебе свинина? – спросила я, изображая на лице оживленную улыбку. В начале ужина, когда он положил в рот первый кусок, на его лице проскользнула какая-то гримаса, а я никогда толком не знала, что именно не так – моя стряпня или его на удивление чувствительный желудок. Миллеры из Торки всегда славились здоровым аппетитом и стальными желудками, так что подобная изнеженность была для меня в новинку.

– Как ни странно, на вкус очень даже ничего, но посмотрим, как уляжется, – ответил он, потирая живот.

Над столом вновь опустилось молчание. В тишине Арчи чувствовал себя уютно, даже за ужином, который в Эшфилде всегда служил поводом посмеяться и поболтать, в то время как чаепития в доме у матери Арчи были весьма чопорным мероприятием.

– Как прошел твой… – я осеклась, не договорив. Этот вечер должен стать памятным, исполненным радости и благодати. А разговор о службе Арчи убьет все настроение. Мне, пожалуй, следует прибегнуть к другой тактике. Я решила не дожидаться окончания ужина, а объявить свою новость внезапно и прямо сейчас, хоть сколько я ни репетировала, мне так и не удалось подобрать идеальную формулировку.

Я сделала глубокий вдох и выпалила:

– Арчи, у меня будет ребенок. – И, не в силах сдержаться, расплылась в улыбке.

– Ребенок? – Его тон озадачил меня, и я засомневалась, не померещилось ли мне. Вопреки всем моим ожиданиям, он отнюдь не пришел в восторг. Напротив, в его голосе звучало раздражение.

Когда он вновь заговорил, я поняла, что не ослышалась.

– Ты ждешь ребенка? – спросил он тем же раздосадованным тоном.

Я сидела ошарашенная. Как может он злиться при мысли о ребенке? А я-то думала, что, услышав о моем положении, он вскочит на ноги и закружит меня в воздухе! Арчи впервые лишил меня дара речи.

Он встал так резко, что ножки стула загрохотали по полу. Вышагивая по столовой, мой обычно спокойный муж извергал поток слов, которые я надеялась никогда больше не услышать.

– Ведь ты же понимаешь, Агата, что между нами все изменится. Так бывает всегда, когда появляется ребенок. – Он фактически гневно меня отчитывал.

Я понимала, что в слово «изменится» он ничего хорошего не вкладывает, но все же попыталась разбавить его черноту розовой краской:

– Да, Арчи. Перемены, разумеется, неизбежны. Но они будут дивными.

– Нет, не будут! – проорал он в ответ. – Ты вся сосредоточишься на ребенке, а не на мне. Меня все бросят.

Я вдруг осознала, что ребенок отнюдь не объединит нас и не станет капелькой радости для моего неприкаянного мужа, а напротив, подведет нас к опасной грани. Я никогда и ни за что на свете этого не допущу. В конце концов, заботиться об Арчи и его благополучии – мой долг.

Встав со стула, я подошла к нему и утешающе положила руку на плечо.

– Клянусь, что всегда буду сосредоточена только на тебе. На тебе и более ни на ком. Даже не на этом ребенке.

Глава 20

Исчезновение. День третий

Понедельник, 6 декабря 1926 г.

Новый Скотланд-Ярд, Лондон, Англия

За железными воротами, ведущими в недра Скотланд-Ярда, походка Арчи вдруг делается неуверенной. Не глупо ли он себя ведет, направляясь по собственной воле прямо в руки властей? Когда он выезжал из Стайлза, разгневанный сборищем газетчиков на лужайке, такая мысль ему в голову не приходила. Хотелось лишь отвести обжигающий свет публичного внимания от себя и этого проклятого следствия – при том, что чертово письмо диктует ему, как себя вести и что говорить, – и убедить полицейское руководство отстранить от дела явно предвзятого Кенворда, который, судя по всему, намерен упорно посвящать прессу во все новые детали. По крайней мере, так он мог бы оградить от всего этого Нэнси.

Даже после полутора часов пути, когда, паркуя свой «Деляж» на набережной Виктории, он поднял взгляд на Скотланд-Ярд – смотрящее на Темзу похожее на крепость здание в полосах из красного и белого камня, как на арестантской робе, – Арчи еще верил в правильность принятого решения. Но теперь, окруженный кучками оживленных бобби в круглых шлемах, всегда готовых с помощью деревянных дубинок и наручников угомонить и обездвижить любую подозрительную личность, Арчи сомневается, не совершает ли он роковую ошибку.

– Все в порядке, полковник Кристи? – обернувшись, спрашивает его адвокат Уильям Перкинс. Он, должно быть, услышал, как Арчи замедлил шаг.

– Да-да! Просто, просто… – запинается он, но потом заканчивает: – Просто изучаю здание. – Какой глупый ответ! – думает он. Но все равно лучше, чем правда.

– С первого взгляда видно, зачем его построили. – Арчи впервые слышит от этого человека фразу, хотя бы отдаленно напоминающую шутку. Но бесстрастная маска вновь возвращается на лицо Перкинса. – Нам лучше не задерживаться. Не хотелось бы опоздать к полковнику Рейнольдсу. Он известный педант в части пунктуальности.

Арчи нагоняет адвоката и теперь шагает рядом с ним. Когда он сегодня утром позвонил Перкинсу и потребовал организовать встречу в Скотланд-Ярде, чтобы договориться убрать его дело подальше от Кенворда и прессы, тот никак не отреагировал. Но таков уж непрошибаемый Перкинс. Арчи находит это качество превосходным для адвоката: если не даешь лишних обещаний и не проявляешь лишних эмоций, то и не разочаровываешь.

Внутри лабиринтообразного здания и воздух пахнет иначе. Идущая от Темзы вонь тухлой рыбы и отходов здесь ожидаемо уступает место другим ароматам – немытые полицейские, табачный дым и еще что-то неуловимое. Но что? Арчи не хочет сейчас думать на эту тему.

Они проходят мимо бобби в форме и детективов в штатском, поглощенных охраной правопорядка в столице. Арчи примечает табличку дактилоскопического бюро – новомодный метод опознания преступников, – где полно людей и в форме, и в костюмах. Ему показалось или они и впрямь задержали на нем взгляды? Они его осуждают?

Арчи и Перкинса ведут в угловой, внушительных размеров кабинет на втором этаже. В помещении темно, хотя еще нет и двух часов. Там, в этом сумраке, словно в пещере, сидит за столом полковник Рейнольдс.

Один взгляд в глаза Рейнольдса, и Арчи сразу понимает, что прийти сюда было ошибкой. Этот человек видит тебя насквозь, так что необходимо соблюдать большую осторожность. Ведь в этом его работа и состоит – читать в душах людей. Решать, виновны они или нет. Арчи становится трудно дышать, но надо приступать к делу.

– Сочувствую пропаже вашей супруги, полковник Кристи.

– Благодарю, полковник Рейнольдс. Я признателен за то, что выкроили для меня время. – Арчи надеется, что его голос не дрожит.

– Чем могу помочь? – У Рейнольдса приветливое выражение лица, но интонация выдает некоторое нетерпение. Видно, что ему хочется поскорее разделаться с этим визитом.

– Я по поводу следствия.

– Слушаю.

– Меня беспокоит, что ваши менее… – он запинается, – менее… городские полицейские не обладают навыками офицеров Скотланд-Ярда, необходимыми для поисков моей жены. В результате они привлекли внимание прессы, и дело получило широкую огласку в газетах. – Произнеся это, Арчи понимает, что встревоженный муж лишь обрадовался бы масштабам публикаций, и что ему следует несколько сместить акцент. – Я волнуюсь, что из-за своей неопытности в сложных расследованиях они могут не получит желаемого результата.

– Понимаю. – Сложив пальцы домиком, Рейнольдс опускает на них взгляд, словно погрузившись в свои мысли. Затем он резко поднимает глаза. – Но ведь это именно заместитель старшего констебля Кенворд успешно раскрыл дело Жана-Пьера Вакьера, байфлитского убийцы?

Арчи понятия не имеет, ни что это за байфлитский убийца, ни какую роль сыграл там Кенворд. Но он примерно понимает, что надо ответить.

– Должно быть, это так. Но, похоже, не помешает, чтобы за ними немного приглядели. Чтобы держали, так сказать, под уздцы.

– Ага… Теперь ясно.

Рейнольдс встает, обходит стол и, приблизившись к Арчи с Перкинсом, опирается о столешницу.

– Полковник Кристи, я не сомневаюсь, что вы… – он вновь делает домик из пальцев и некоторое время разглядывает его, а затем продолжает: – …обеспокоены исчезновением супруги и излишним вниманием прессы. Но Скотланд-Ярд не может вмешаться в следствие без запроса от суррейского или беркширского отделов полиции, которые его ведут. Таков закон.

Перкинс вскользь упоминал, что Скотланд-Ярд едва ли станет совать нос в следствие, но ничего не говорил о законе. Арчи полагал, что политика невмешательства со стороны Скотланд-Ярда – лишь неписаное правило, и поэтому потащился на эту встречу. Но теперь он видит, что это была пустая трата времени. И вдобавок потенциально опасная. Почему его чертов адвокат ничего не объяснил?

Молчание Арчи Рейнольдс, видимо, приписывает разочарованию и предлагает:

– Если хотите, Скотланд-Ярд может разместить объявление о вашей супруге в «Полис газет», тем самым оповестив о ее исчезновении все до единого полицейские отделы страны.

– Я весьма признателен вам за предложение, полковник Рейнольдс, но мне кажется, что благодаря газетам вся полиция, да и все гражданское население уже без того достаточно оповещены.

– Так, может, в этом и состояла идея заместителя главного констебля Кенворда и его коллеги, суперинтенданта Годдарда?

– Может быть, – отвечает Арчи.

– Или есть причина, по которой вы не желаете широкого освещения в прессе дела вашей супруги? – спрашивает Рейнольдс, скрестив руки на груди и приподняв брови, и Арчи теперь уже с полной ясностью осознает, что, придя сюда, сам поставил себя на линию огня. Как только они выйдут, он чертовому Перкинсу голову оторвет за то, что не отговорил его от этой встречи.

Но сейчас и с этим человеком Арчи не может игнорировать вопрос, это не Кенворд, и уклониться не выйдет. И он приводит свой единственный допустимый аргумент:

– У меня маленькая дочь, сэр. И ей очень тяжело от постоянного присутствия прессы вкупе с пересудами вокруг ее матери.

– Думаю, отсутствие матери для нее еще тяжелее, мистер Кристи. – Намек недвусмыслен, и вопрос на этом закрыт.

С птичьим проворством Рейнольдс поворачивается к Перкинсу.

– Думаю, с заместителем главного констебля Кенвордом ваш клиент в надежных руках. Я всецело уверен, что Кенворд разгадает эту загадку. – Потом, смерив взглядом Арчи, Рейнольдс добавляет: – Я сделаю вам одолжение. Оставлю ваш сегодняшний визит между нами и не стану сообщать о нем заместителю главного констебля Кенворду и суперинтенданту Годдарду. В противном случае это вряд ли пошло бы вам на пользу.

Глава 21

Рукопись

Август 1919 – январь 1920

Лондон, Англия

Беременность сопровождалась постоянными приступами тошноты и тревоги, и меня омыла волна облегчения, когда провести последний месяц я решила в Эшфилде и рожать тоже там. Мама все устроит, – говорила я себе, пока мы с Арчи ехали домой. Мои надежды осуществились: мама тут же заключила меня в объятия и поручила заботам нянечки, которую наняла для помощи при родах и последующего ухода за младенцем, – умелой и славной сестре Пембертон. Обе женщины сдували с меня пылинки, а на заднем плане слышалось счастливое покудахтывание тетушки-бабули, и все мои страхи превратились в предвкушение.

Как я и ожидала, наслушавшись рассказов Мадж и своих подруг, Розалинда появилась на свет среди боли и ужаса. Когда няня впервые положила мою дочь мне на руки, я было нежно заворковала в восторге от крошечных пальчиков на ее ручках и ножках, от розового бутончика ее губок, но тут же напомнила себе, что дитя не должно стать центром моей вселенной. Поэтому я вернула ее сестре Пембертон и позволила маме поухаживать за мной.

Изможденная родами, я уплывала на волнах сна, а мама, держа меня за руку, сидела в кресле рядом с кроватью, на которой я спала в детстве.

– Мамочка, не уходи, – взмолилась я. – Вдруг мне ночью что-нибудь понадобится.

– Разумеется, дорогая. Я здесь, рядом с тобой.

И она в самом деле осталась рядом. Я оправлялась несколько недель, и за это время мы с мамой словно сплели вокруг нас обеих кокон – почти как в детстве, – а Розалинда играла роль гостьи, которая порой к нам наведывалась. В те ночи, когда мне безумно хотелось взять мою дочку на руки или даже уложить ее спать рядом с собой, я уговаривала себя: дескать, держать дистанцию – это необходимая практика. Как еще могла я сделать, чтобы Арчи оставался центром моей привязанности? Что он будет чувствовать, если Розалинда привыкнет спать в моей постели? Со временем соблюдать дистанцию становилось все легче, и я сама скорее ощущала себя дочерью, чем матерью.

Я сдержала данное Арчи обещание. Розалинда ничего не изменила. По крайней мере, в том, что касалось его.

По возвращении в Лондон первым пунктом моей хозяйственной повестки были собеседования с нянями – разумеется, после того как мы отыскали подходящую квартиру для нашей маленькой семьи. Поддерживать найденное мной в Эшфилде равновесие я могла, лишь наняв прислугу с проживанием. Обзаведясь квартирой – а в послевоенной суматохе это было делом крайне непростым, – и отвергнув нескольких кандидаток, я нашла наконец Джесси Сваннел и принялась выстраивать ту жизнь, которую – как мне казалось – хотел Арчи. В найденной, снятой и украшенной мною квартире в Западном Кенсингтоне рядом с Голландским парком было четыре спальни, чтобы Розалинде и Джесси хватало места, отдельного от нас с Арчи. Я готовила ему все, что он любил, и мы ужинали в одиночестве, посвящая беседы исключительно новой работе Арчи – финансовой компании в Сити. Он не любил вращаться в свете, но порой мы все же приглашали к себе гостей или сами принимали приглашения, однако большую часть свободного времени проводили вдвоем. Я умерила свою природную энергию и старалась поменьше болтать, чтобы не выглядеть в глазах Арчи назойливой дамочкой на грани эксцентричности. Со стороны могло показаться, что это и есть та самая идеальная жизнь, скроенная по маминым лекалам, которая заслужила бы ее аплодисменты, учитывая все советы и предостережения. Идеальная, во всяком случае, для Арчи, ибо сидела на нем как влитая, словно и не было никаких перемен.

– Мэм! – окликнула меня Джесси, когда мы с моей темноволосой, темноглазой Розалиндой вернулись с прогулки по Кенсингтону. Это был единственный раз на той неделе, когда с коляской я вышла сама: Джесси весь день занималась стиркой. – В прихожей на столе письмо, с виду официальное.

Резвая ходьба на холоде с тяжелой коляской вымотала меня, я вручила Розалинду няне, а сама отправилась просмотреть почту. Сверху стопки писем для Арчи лежал адресованный мне конверт, отправленный издательством «Бодли Хэд».

«Бодли Хэд»? Ведь я отсылала им «Загадочное происшествие в Стайлзе» еще в прошлой жизни. Зачем же они мне пишут через два года?

Взяв в дрожащие руки канцелярский нож, я вскрыла конверт. Оттуда выскользнуло письмо, подписанное одним из издателей по имени Джон Лэйн. Поднеся листок к тусклой газовой лампе, я прочла: «Просим назначить время и посетить нас, дабы обсудить Ваш роман „Загадочное происшествие в Стайлзе“».

В «Бодли Хэд» хотят поговорить со мной о книге? Эта новость свалилась на меня абсолютно неожиданно и казалась почти нереальной. Мне хотелось танцевать по всей квартире, но респектабельная, дисциплинированная миссис Арчибальд Кристи не позволит себе причуд в духе мисс Агаты Миллер. Поэтому я просто села за стол и написала ответ мистеру Джону Лэйну, где сообщала, что буду у них завтра после обеда.

К тому моменту, когда я на следующий день представлялась в приемной издательства, весь мой вчерашний самонадеянный энтузиазм успел улетучиться; хотя на самом деле он начал убывать еще дома, поскольку из всего гардероба на меня – после рождения Розалинды – налез единственный костюм, в подтверждение постоянных упреков Арчи, что я, мол, так и не сбросила вес, набранный за время беременности. Мое радостное возбуждение сменилось страхом. Кем я себя возомнила, обещав мистеру Лэйну заглянуть к нему ровно в час, словно у него нет других дел, кроме бесед с домохозяйкой? Составляя ответ, я совершенно забылась, упустила из виду свой статус, и теперь мне придется пожать, что посеяла. Единственное утешение, – подумала я, – это то, что я не стала ничего говорить Арчи и хотя бы не буду выглядеть унизительно глупо после сегодняшнего отказа. От этой мысли мне сразу сделалось невесело – ведь тому, давешнему Арчи я с такой радостью рассказала бы об этом неожиданном и вселяющем надежду повороте событий вместо того, чтобы скрывать новость ради спокойствия нас обоих. Но то был другой Арчи.

Сидя в приемной на краешке стула и обдумывая побег, я едва не подпрыгнула, когда меня окликнули.

– Миссис Кристи?

– Да.

Ко мне с распростертыми руками шагал немолодой мужчина с ухоженной седой бородой и живыми голубыми глазами.

– Меня зовут Джон Лэйн, – представился он. – Рад знакомству с вами.

Мы пожали друг другу руки, и он провел меня в кабинет, строгое помещение с чопорными картинами старых мастеров на стенах и тускло освещенное, если не считать лужицы света под практичной лампой с зеленым абажуром на его столе. Я подумала, что лампа ему, наверное, нужна, чтобы просматривать рукописи. Я уселась к столу напротив него и стала ждать.

– Что ж, миссис Кристи. Прошу меня простить за столь резкие скачки в принятии решений. – Он берет знакомую мне пачку листов. – Поначалу я отклонил вашу работу, поскольку первые несколько страниц меня не увлекли. Но на прошлой неделе мне выпал случай прочесть дальше, и теперь я полагаю, что у книги могут – подчеркиваю, могут – быть перспективы.

– Да? Правда? – выпалила я и тут же себя отругала. О своей книге я должна говорить уверенно, а не так, будто удивлена неожиданным комплиментом.

– Да, правда. Потребуется существенная редактура – скажем, надо убрать сцену в конце, где этот сыщик Пуаро в зале суда, – но все равно потенциал у книги есть. После внесения правок мы могли бы ее опубликовать – скорее всего, по частям, с продолжениями. Яд как орудие убийства – это весьма изобретательно, в высшей степени.

У меня перехватило дух, мой ответ прозвучал так, словно я забыла, как дышать.

– Прекрасная новость, мистер Лэйн.

– Даже учитывая сокращения?

– Сокращения – не проблема, – заверила я, восстановив силу голоса. – Если честно, мне и самой не так давно пришло в голову, что сцена в суде не нужна. – Ни о чем подобном я, конечно же, не думала.

Мистер Лэйн откинулся на спинку кресла и хлопнул в ладоши.

– Вот и прекрасно, миссис Кристи, превосходно.

Он порылся в каких-то бумагах на столе и собрал из них небольшую стопку. Потом взял авторучку и протянул все это мне.

– Уверен, мы сумеем хорошо распорядиться «Загадочным происшествием в Стайлзе», – произнес он, кивнув на листки у меня на коленях.

– А что это?

– Ваш контракт с «Бодли Хэд», разумеется. Это обычный типовой контракт, принятый сейчас в нашем бизнесе. Десять процентов от всех продаж в Англии, превышающих две тысячи экземпляров. И наше преимущественное право на ваши следующие пять романов.

Мой контракт? Мне послышалось или он только что сказал «ваш контракт с „Бодли Хэд“»? Сердце заколотилось, мне отчаянно захотелось посоветоваться с Арчи. А вдруг мистер Лэйн тем временем передумает? И потом, разве Арчи уже не одобрил этот контракт косвенно, когда убеждал меня показать книгу издательствам? В голове сразу завертелись мысли, как можно потратить лишние деньги. Заработка Арчи и моего скромного дохода от семейного траста хватало, чтобы вести нормальную повседневную жизнь, но если мы захотим собственный дом, понадобятся дополнительные средства.

Я сделала вид, что просматриваю страницы контракта, но на самом деле в голове у меня все кружилось, а слова расплывались перед глазами. Я поставила подпись где положено и вернула бумаги вместе с ручкой мистеру Лэйну.

– Добро пожаловать в семью «Бодли Хэд»! Знаете, – он сделал паузу, разглядывая потолок, – нас в последнее время очень интересуют публикации с продолжениями. А у вас, похоже, есть чувство жанра.

– Мне хотелось бы так думать, – ответила я, слегка расправив плечи (ведь у меня, как-никак, контракт с «Бодли Хэд»).

– Ну что ж, мы еще сделаем из вас писателя, миссис Кристи.

Глава 22

Исчезновение. День третий

Понедельник, 6 декабря 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

Интересно, он уже давно ждет? – мысленно спрашивает Арчи, наблюдая через окно, как Кенворд вышагивает по вестибюлю Стайлза. Проехав мимо вставших лагерем на лужайке репортеров, он паркует «Деляж» на подъездной дорожке, гадая, известно ли уже Кенворду – вопреки обещаниям Рейнольдса – о его попытке обратиться в Скотланд-Ярд через голову констебля. Вооружившись на всякий случай перечнем оправданий и игнорируя выкрики газетчиков, он открывает дверь Стайлза и заходит внутрь.

– Полковник Кристи! – приветствует его Кенворд с непонятной улыбкой. Слева стоит еще один человек – в черной полицейской форме, не такой, как на людях Кенворда.

– К вашим услугам, заместитель главного констебля.

– Тут у нас интересный поворот. Но прежде чем мы к нему перейдем, позвольте представить моего коллегу из полиции Беркшира, суперинтенданта Чарльза Годдарда. Я уже говорил, что он возглавляет следствие вместе со мной. – Он указывает рукой на второго человека. Жест не то чтобы презрительный, но и уважительным не назвать. Кенворд явно считает, что главный здесь – он сам.

Арчи жмет руку Годдарду, но его мысли теперь занимает упомянутый «интересный поворот». Что бы это могло быть? Не нарыл ли Кенворд через прикармливаемую им прессу что-нибудь новое об их отношениях с Нэнси?

Он про себя отмечает опрятность Годдарда – выглаженная форма, острые, как лезвие ножа, стрелки на брюках – глоток свежего воздуха после неряхи Кенворда. Когда Годдард снимает шляпу, Арчи видит, что его темные, почти черные, волосы аккуратно причесаны под стать форме. Эта близость его собственным принципам относительно внешнего вида немного успокаивает его и дарит надежду, что этот полицейский проявит бОльшую расположенность к нему, чем Кенворд. В смысле, бОльшую склонность считать его невиновным.

– Так что у вас за поворот? – спрашивает он обоих офицеров, стараясь, чтобы в его голосе не звучало излишнее беспокойство, но при этом по возможности было видно, что ему не терпится узнать новости о местонахождении жены.

Полностью игнорируя Годдарда, Кенворд отвечает:

– Похоже, ваш брат получил письмо от вашей супруги.

Ничего себе! – думает Арчи. Брат с женой всегда были в хороших отношениях, но он все равно, должно быть, ослышался.

– Мой брат?

Кенворд заглядывает в свой неизменный блокнот.

– Капитан Кэмпбелл Кристи, инструктор Королевской военной академии в Вулидже. Ведь это ваш брат?

– Да, верно, – осторожно отвечает Арчи.

– Похоже, это сообщение вас не особо обрадовало, – замечает Кенворд.

– Не то чтобы… – Арчи пытается подобрать объяснение. – Просто я удивлен, вот и все.

– Ваша жена не имеет обыкновения писать вашему брату? Вы поэтому удивлены? – сыплет вопросами Кенворд, не давая Арчи поинтересоваться содержанием письма.

– По крайней мере, мне о таком ее обыкновении неизвестно. Разве что иногда приглашения на ужин или что-нибудь в этом роде.

– Куда она ему пишет – на службу или домой?

– Не могу сказать, особенно учитывая, что она вообще не имеет привычки ему писать. Но если бы меня попросили предположить, я бы сказал, что она бы написала на домашний адрес.

– Таким образом, это письмо от вашей жены к вашему брату – если оно, на самом деле, вообще существовало – странное вдвойне: не только самим фактом его написания, но еще и тем, что, по словам капитана Кристи, письмо доставили в его кабинет. И даже втройне – в силу того факта, что оно адресовано вашему брату, а не вам, ее супругу.

Слова Кенворда дарят Арчи кратковременное облегчение – значит, констеблю пока ничего не известно об Агатином письме ему. Мысли Арчи целиком поглощены осознанием этого факта, но тут Годдард слегка покашливает – возможно, сочтя комментарий Кенворда некорректным. Или, может, ему не нравится тон? Но заместителю главного констебля, похоже, нет никакого дела до сигналов Годдарда, поскольку он продолжает:

– Капитан Кристи, по всей видимости, не ведал об исчезновении вашей супруги, и поэтому, получив вчера на службе от нее письмо, он и думать о нем забыл. Но, увидев сегодняшние газеты, он связался с вашей матерью и рассказал ей о письме. Любопытно…

Арчи раздражен тем, что мать предпочла обсуждать его личные дела с братом, а не с ним, и встревожен этим странным письмом от Агаты Кэмпбеллу. Зачем она решила ему написать? Не сказать, чтобы они были особо близки. И о чем там вообще говорится?

Взбудораженный таким поворотом событий, Арчи инстинктивно спрашивает:

– Что именно любопытно?

– То, что брат не связался напрямую с вами и сообщил о письме не вам, – отвечает Кенворд, довольный тем, как Арчи заглотил его небольшую наживку.

Арчи готов себя убить за то, что сам прямиком шагнул в капкан Кенворда.

– У нас с братом не заведено часто общаться, но с матерью он говорит регулярно. Полагаю, ему хотелось сперва посоветоваться с ней. Тут нет ничего любопытного. – Чтобы перенаправить разговор в другое русло, он спрашивает: – А как вы узнали? Мы с матерью сегодня рано утром беседовали, и она мне ничего об этом не сказала.

– Миссис Хемсли позвонила мне ближе к полудню, поскольку не смогла дозвониться вам. Если я правильно понимаю, вы отсутствовали? – Он приподнимает бровь.

Ему известно о Скотланд-Ярде, – проносится в голове у Арчи. Чувства Кенворда понятны из его жеста. Но что по этому поводу думает невозмутимый Годдард? Будут ли у Арчи неприятности из-за того, что он решил обратиться в Скотланд-Ярд в обход местных властей?

– Что было в письме? – задает Арчи ожидаемый вопрос.

– Если верить вашему брату, ваша жена упомянула, что собирается на воды поправить здоровье. И это странно. – Кенворд делает продолжительную паузу. Но Арчи больше не попадется в его ловушку, поэтому он продолжает: – Он выбросил письмо, поэтому мы не знаем, что именно там было. Мы можем полагаться только на его слова. И память.

– Думаю, то, что он не сохранил письмо, вполне объяснимо – ведь он не знал, что она пропала.

– Что верно, то верно. Правда, конверт от письма он почему-то сохранил. Это тоже весьма странно. – Он сверлит Арчи взглядом. – А может, ее здоровье пошатнулось из-за вашей пятничной ссоры?

Арчи решает пропустить этот вопрос как риторический.

– Что вы можете сказать о марках на конверте?

– Что письмо проштамповали в субботу, в 9:45 утра в почтовом отделении на юго-западе Лондона – то есть отправили его в субботу рано утром. Отсюда можно предположить, что к субботнему утру она была цела и невредима.

Арчи пытается подавить в себе досаду на брата за то, что тот влез в это дело – наверняка по наущению матери. На ум приходит слово «отвага» из треклятого Агатиного письма, и он пытается следовать ее наказу: Тебе придется проявить отвагу при встрече с преградами.

– Но ведь это чудесная новость! – произносит он, пытаясь вести себя, как подобает встревоженному супругу, но при этом не дать Кенворду прийти к мысли о существовании других писем. – Значит, моя жена жива-здорова, и не исключено, что даже где-то в Лондоне. И теперь мы можем бросить эти жуткие поиски по лесам и полям. – Про себя он добавляет, что, пожалуй, и газетчики теперь поостынут. Без потенциального окровавленного трупа среди пустошей история с пропажей Агаты уже не выглядит такой интригующей.

Не успевает Кенворд открыть рот для возражений, как в беседу вступает Годдард. Наконец-то.

– Вы правы, полковник, это очень положительная новость, и вы, должно быть, чувствуете теперь огромное облегчение. Но письма мы не видели и не можем знать наверняка, кто его написал и отправил – ваша супруга или кто-то другой от ее имени. – Годдард поворачивается к Арчи и продолжает: – Мне ни в коем случае не хочется вас огорчать, сэр, но нам следует тщательно все проверить. Ведь письмо могло быть отправлено гораздо раньше, а проштамповано позже – ведь такое возможно? Или миссис Кристи могла поручить отправить письмо другому человеку. Я рад новости об этом письме, но у меня нет уверенности, что она позволяет нам точно определить последовательность событий или местонахождение вашей жены. Пока мы не проясним все эти факты – и не найдем ее во плоти, – нам придется продолжать поиски. Это стандартная процедура.

Известие, конечно, неприятное – поиски не закончились, как и сопутствующая им газетная шумиха, – но Годдард сообщает его куда мягче, чем это сделал бы Кенворд. Похоже, он считает, что есть все шансы обнаружить Агату живой. Похоже, он, в отличие от Кенворда, не думает, будто Арчи убил Агату.

Глава 23

Рукопись

18 декабря 1921 г.

Эшфилд, Торки, Англия

– Как славно, что Арчи ничего не имеет против твоих творческих занятий! – сказала мама. Сделав глоток горячего «Эрла Грея», она удовлетворенно вздохнула – по поводу то ли чая, то ли моего писательства.

Мы с мамой и Мадж собрались за видавшим виды обшарпанным чайным столом в Эшфилде – месте, пропитанном воспоминаниями. Мадж пыталась уговорить нас встретить Рождество в ее диккенсовском имении, и будь это в прошлом, идея уединиться на пару дней в Эбни-холле с его огромными залами, бесчисленными потаенными уголками, неожиданно появляющимися на пути лестницами, с его декором из шлифованного дерева и пыльных шпалер выглядела бы весьма соблазнительно. Ведь после смерти отца мы с мамой провели там, в гостях у Уоттсов, много ярких недель. Но Арчи чувствовал себя в Эбни неуютно, несмотря на то что муж Мадж, да и все семейство Уоттсов встречали его с распростертыми объятиями, особенно моя дорогая подруга Нэн, с которой мы возобновили прежнее общение. То, к чему привык Арчи, резко контрастировало с наследием Уоттсов, и ему за каждым углом мерещилось высокомерное отношение, хотя я была совершенно уверена, что он всё выдумывает. Но это создавало препятствие для визитов в Эбни, и поэтому я упросила маму устроить праздник в Эшфилде. Мы с Мадж приехали раньше – помочь ей все распланировать и организовать.

Мадж выпустила облако табачного дыма и еще дальше откинулась на спинку дивана, принимая, по обыкновению, позу самоуверенной старшей сестры и первой дочери.

– Да, только представьте. Кто бы мог подумать? Чтобы Арчи позволил жене работать.

Я довольно хорошо знала сестру, чтобы не принять ее слова за комплимент, – она никогда особо не старалась замаскировать свои шпильки по поводу недостатка утонченности у Арчи. Может, он прав и ощущение, будто над ним вечно посмеиваются, вовсе не паранойя? – впервые подумала я.

– С чего бы Арчи возражать против моих писательских занятий? Это никоим образом не отражается на его повседневной жизни. Я по-прежнему ему готовлю и ужинаю с ним по вечерам. Дом убран, одежда вычищена, Розалинда окружена заботой. Мои занятия – невидимая часть ткани нашего существования.

Я изобразила на лице уверенную улыбку в надежде, что тема на этом закрыта, поскольку знала, что дальнейший обмен репликами может вылиться в ссору. За плохо скрываемой критикой Мадж стояла ревность. Ведь это именно она проявила многообещающие таланты в литераторстве, это ее рассказы напечатали в «Вэнити Фэйр», и сейчас ее задевало, что ко мне пришел успех, пусть и скромный. Мне подумалось, что те ранние рассказы имели весьма символический заголовок – «Напрасные истории», – и в глубине души меня подмывало похвастать пятьюдесятью фунтами, гонорара за публикацию с продолжениями «Загадочного происшествия в Стайлзе», которые я получу от «Уикли таймс». Неужели я не могу поделиться с семьей своим маленьким успехом? Но я прикусила язык, понимая, что мои слова лишь усугубят ситуацию.

– О, я вижу, что Арчи получает все, что ему нужно, – ответила Мадж, не удосуживаясь скрыть ухмылку за дымом сигареты.

Я была готова пропустить ее реплики мимо ушей один раз, но не дважды. Теперь пусть отвечает за свои слова.

– Куда ты клонишь?

– Арчи получает все, что хочет, но чего это стоит тебе? – Она глубоко затянулась. – Я лишь забочусь о своей сестренке.

Попытка Мадж рядить критику в маску заботы обо мне выглядела смехотворно. И оскорбительно.

– Твой муж позволил тебе работать, когда представился удобный случай, – сказала я. И, не в силах сдержаться, добавила: – И наверняка снова бы позволил, получи ты контракт на книгу.

Она прекрасно меня поняла и прищурилась. С гневным огоньком в глазах она тут же ринулась в бой. На сей раз оружием Мадж стало финансовое превосходство:

– Агата, это совсем другое дело. Ведь у меня – полный штат прислуги.

Чувствуя, что между детьми назревает конфликт, вмешалась мама:

– Самое главное, что Арчи видит: он – важнейшая часть жизни Агаты, и всегда чувствует себя первым. Похоже, Агата действует именно в этом направлении, – она сделала паузу, чтобы улыбнуться своей младшей дочери, – одновременно успевая делать успешную карьеру. Публикация «Загадочного происшествия» в «Уикли таймс» – немалый успех, Агата, в том числе, полагаю, и в финансовом смысле. Я уверена, «Таинственного противника» ожидает та же судьба. Мне лишь очень жаль, что тетушка-бабуля не дожила. – При мысли о матери – тетушка-бабуля умерла вскоре после рождения Розалинды – в ее глазах заблестели слезы. Меня удивил этот всплеск эмоций: их отношения всегда казались мне сердечными, но слишком уж теплой привязанности я не замечала.

– Хорошо, что она успела застать Розалинду, – с готовностью поддержала я, испытывая облегчение от того, что мама встала к штурвалу и повела разговор в спокойные, безопасные воды.

– Да, хоть это хорошо, – ответила она.

Невзирая на мамины старания, Мадж не собиралась позволить мне выиграть эту небольшую схватку.

– Но мы игнорируем цену, которую вынуждена платить Агата за свою ежедневную эквилибристику. Вести дом, организовывать ужин, развлекать мужа, смотреть за ребенком – и еще успевать в тайне работать над книгами. И это при минимуме прислуги.

Хватит, – подумала я. – Почему бы Мадж хоть раз не уступить мне триумф? Почему мне нельзя порадоваться скромной популярности своих двух романов и их журнальных публикаций? Разве недостаточно того, что она вышла замуж за человека из состоятельной семьи и имеет положение в обществе, какого миссис Кристи никогда не видать? Меня вот-вот охватит ярость от притворного беспокойства Мадж о моем благополучии.

– Это никакая не тайна, Мадж, – в итоге сказала я. – Арчи меня полностью поддерживает. Как бы то ни было, незачем меня защищать. Я взрослая женщина, и если говорю, что нашла удачный баланс, значит, так оно и есть.

Я надеялась, что произношу эти слова достаточно уверенно, поскольку на самом деле бывали дни, когда этот самый баланс, который мне удалось установить, обрушивался на меня всем весом. Разумеется, я никогда не призналась бы в этом Арчи. Или Мадж. Если бы меня попросили прекратить писать, я не смогла бы этого сделать, как не смогла бы и подвести свою семью.

– Полагаю, я не настолько глупа, чтобы не понимать… – продолжила было Мадж.

– Девочки, девочки, хватит препираться! – перебила мама повышенным тоном. Это знакомый сценарий. Мадж заваривает горячую дискуссию, а стоит мне подбросить дров в костер, как мама бросается гасить пламя. Она не терпит распрей между дочерями.

Когда мы угомонились, она потянулась к нам и поочередно взяла каждую из нас за руку.

– Я горжусь обеими своими девочками, и то, что вы приехали ко мне в Эшфилд на праздник, для меня большая радость. Слишком давно в этом доме не было весело. – Она хлопнула в ладоши и пронзительным голосом воскликнула: – У меня идея! Давайте сыграем во что-нибудь. До приезда Арчи еще не меньше часа, а там и Розалинда с няней появятся. – Она погрозила мне пальцем. – Не вздумай баловать ребенка, Агата. В детстве недоглядишь, вырастет – аукнется.

Я уже не меньше сотни раз слышала от мамы эти идеи о важности сдержанного воспитания – которые странным образом противоречили тому, как растили меня, – так что я пропустила ее слова мимо ушей и спросила, какую игру мы выберем.

– Придумала! – провозгласила Мадж. – Давайте играть в признания.

Мы вооружились бумагой и карандашами, меня назначили секретарем, и мама с Мадж стали наперебой выкрикивать темы наших откровений. Самая главная добродетель, любимый цвет, обожаемая литературная героиня, наихудшая ложь, настроение здесь и сейчас, то, что ненормально, кто я – основная характеристика, представление о счастье – список ширился и ширился. Составляя его, мы веселились и воскрешали в памяти былые времена, когда мы играли с отцом и Монти, чьего возвращения после каких-то очередных африканских афер мы ожидали в следующем году. Поскольку Монти постоянно отсутствовал, я едва ли могла считать брата частью своей жизни, он фигурировал лишь в тревогах мамы в контексте его сомнительных делишек и страсти к азартным играм.

Не успели мы приступить к игре, как в дверь постучала одна из двух Мэри, служанок, оставшихся в Эшфилде.

– Миссис Кристи! – позвала она через узенькую щелочку приоткрытой двери. – Звонил мистер Кристи. Его задерживают дела на работе, и он приедет не вечерним поездом, а завтра утром.

– Спасибо, Мэри, – ответила я. Сообщение меня расстроило, но ничего не поделаешь.

Мама пристально посмотрела на меня.

– Не оставляй его одного слишком надолго, Агата. Мужья нуждаются в присмотре.

Последние два слова я произнесла в один голос с ней. И в юности, и уже взрослой женщиной я слышала их столько раз, что знала назубок.

– Я не хочу сказать, что держу под контролем всё – включая его рабочее время и служебные обязанности. Но ты же знаешь, мама, я забочусь о нем всегда, когда есть возможность.

– Надеюсь, – произнесла она. – И еще я надеюсь, что ты умеешь сама организовать такую возможность, даже когда он тебе ее не предоставляет.

– Мама, – спросила Мадж, которая до этой секунды в наш разговор не вмешивалась, – а почему ты мне никогда этого не говоришь? Что за Джимми нужно присматривать. Что его нельзя надолго оставлять одного. Более того, ты всячески приветствуешь, когда я могу подольше погостить в Эшфилде, даже если тебе известно, что Джимми не сможет составить мне компанию.

– Мадж, разве это не очевидно? У тебя нет необходимости следовать моим советам. Ведь твой муж не относится к мужчинам редкой чувствительности или красоты.

Глава 24

Исчезновение. День четвертый

Вторник, 7 декабря 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

С наступлением нового дня становится ясно, что полицейское расследование не собирается снижать обороты, а пресса столь же неотступна в погоне за информацией. Просматривая за завтраком стопку местных и центральных газет, Арчи видит, что аппетит к подробностям по поводу Агаты и ее пропажи ничуть не убавился. Создается впечатление, что для газетчиков поиски – самоцель, а не мероприятие, ведущее к развязке.

Арчи может лишь изумляться, наблюдая, с какой быстротой пресса собирает и распространяет материал, и ему не впервые приходит в голову, что некоторые детали личной жизни они могли узнать только от своих. Он подозревает (хотя сам не знает почему, да и доказательств нет), что Кенворд с самого начала настроен против него и что именно он скармливает газетчикам самые вкусные подробности, возможно, надеясь спровоцировать Арчи на ответную реакцию. Но Арчи понимает, что за всем этим безумием стоит не только обычное стремление репортеров обойти конкурентов, раскопав пикантную деталь вроде молнии на Агатиной сумочке или цвета ее шубы. А дело в том, что его жена сделалась почти сказочным персонажем – из красавицы-писательницы в счастливом браке с красавцем-героем она превратилась в жертву из ее собственных детективов, и эта сказка крайне соблазнительна и для газетчиков, и для их читателей.

Что, ради всего святого, он должен делать? Сколько еще он сможет поддерживать образ охваченного тревогой любящего супруга? Как сохранить в тайне их отношения с Нэнси? Стайлз сейчас – в самом центре арены битком набитого публикой цирка, и все взоры устремлены на него, словно он – ведущий этого представления и к тому же сам участвует во всех номерах.

Измученный стрессом и шумом, он трет пульсирующие виски, как вдруг дверь в столовую с грохотом распахивается, и его лоб пронзает новый приступ боли. Кто посмел прорваться сквозь кордон, поставленный Кенвордом, дабы защитить его и Розалинду от агрессивной толпы газетчиков, торчащих перед Стайлзом? Кенворд пояснил, что полицейские, мол, стоят ради их защиты, но Арчи подозревает, что на самом деле им велено не спускать с него глаз.

Это, разумеется, Кенворд собственной персоной. Он проносится мимо впустившей его горничной Лилли и шагает прямо к Арчи. Вслед за ним в столовую с извиняющейся полуулыбкой вплывает Годдард.

– Ну что, идете тралить? А то пора начинать. Люди и оборудование готовы, прохлаждаться некогда, – рявкает Кенворд. Годдард вздрагивает. – Мы стоим и ждем только вас, полковник.

– Тралить? – Арчи озадачен. О чем это он? – Я не уверен, что понимаю.

– Я же говорил вам, я помню. Как вы могли забыть? – Кенворд закатывает глаза. – Мы планируем сегодня протралить сетями два пруда – Сайлент-Пул и Олбери-Милл-Понд. На тот случай, если миссис Кристи, когда бродила, выйдя из разбитой машины, упала в один из них.

То ли Кенворд не отдает себе отчета в том, насколько ужасную картину он рисует перед Арчи, то ли нарочно хочет, чтобы этот образ засел у него в голове.

Каковы бы ни были намерения, даже Годдард, похоже, не в восторге от его затеи.

– Думаю, это немного чересчур, заместитель главного констебля Кенворд. Возможно, полковнику лучше воздержаться от участия в этом мероприятии. Все же речь идет о его жене.

Кенворд окидывает Годдарда взглядом, словно только сейчас заметил его присутствие.

– Полковник Кристи мог бы опознать те… – начинает он, но, столкнувшись с испепеляющим взглядом Годдарда, меняет курс. – Впрочем, понимаю. Да, возможно, вы правы.

– У меня есть еще одна идея, заместитель главного констебля Кенворд. Что, если это время мы проведем с полковником вдвоем? Вы будете руководить тральщиками, а мы воспользуемся предоставившейся нам редкой возможностью побеседовать с глазу на глаз – поговорим о ходе следствия и о событиях, приведших к исчезновению его супруги. – Годдард поворачивается к Арчи. – Как вам эта мысль, полковник?

Если все равно предстоит утро с полицией, – думает Арчи, кивая в знак согласия, – то приятнее провести его с полицейским, который еще не считает меня убийцей.

Кенворд со своими людьми отбывает на пруды, Лилли наливает свежесваренный, дымящийся кофе, и Арчи устраивается в своем кабинетном кресле, смиряясь перед очередным туром дознания. Он ожидает того, что он уже проходил неоднократно – шквала вопросов вокруг передвижений его самого и Агаты в день ее исчезновения в тщетных попытках зафиксировать и проанализировать каждый их шаг в тот роковой пятничный вечер. Полиция, кажется, убеждена, что только так можно установить, что случилось с его женой. Но Годдард, по всей видимости, не похож на остальных.

– Как бы вы описали супругу, полковник Кристи?

– У нее рыжеватые волосы, но немного…

– Прошу прощения за нечеткость формулировки, – перебивает Годдард. – Как бы вы описали ее личные свойства?

– М-м-м… – Арчи озадачен вопросом. О таком его еще не спрашивали. – Полагаю, она в определенном смысле похожа на любую другую жену и мать.

– А в иных смыслах?

– Наверное, у нее артистический темперамент. Художественные интересы. Ведь она литератор, как вы знаете.

– Да, знаю, и поэтому хотел бы спросить, не обладает ли она тем пылким норовом, которым – как мы постоянно слышим – обладают творческие натуры? – Годдард делает это предположение с улыбкой, будто он изящно пошутил.

– Я бы не назвал ее характер «норовом», но она в высшей степени порывиста и склонна делиться своими чувствами и мыслями, порой весьма эмоционально. Как вы и сами намекнули, художники обычно не отличаются сдержанностью.

Годдард подается к Арчи, словно у них – важный общий секрет.

– Я опросил уже немало свидетелей, и они описывают характер миссис Кристи примерно как и вы. За годы полицейской работы я наблюдал немало таких же экспансивных людей, как ваша супруга, – и замечено, что в состоянии нервного возбуждения, вызванного теми или иными причинами, они могут с легкостью податься в бега.

У Арчи замирает сердце. Неужели у этого полицейского в самом деле такая гипотеза? Такая, где Арчи – вопреки версии, которой, по всей видимости, придерживается Кенворд, – не выступает в роли злодея?

– Это все, разумеется, лишь в теории, – добавляет Годдард.

Арчи понимает, что вынужден балансировать на очень тонкой грани. Позволив себе изобразить на лице надежду, он произносит:

– Знаете, суперинтендант Годдард, вы – первый полицейский в этом расследовании, у кого такая точка зрения. Думаю…

Дверь в кабинет начинает вибрировать от настойчивого стука.

– Полковник Кристи, сэр, – слышится голос Лилли, – тут двое полицейских, они хотят поговорить с суперинтендантом Годдардом.

– Пусть войдут, – откликается Арчи.

Входят двое из людей Годдарда – это видно по их форме.

– Там какой-то потоп, сэр, – докладывает тот, что постарше.

– Вы прерываете нашу с полковником Кристи беседу из-за сводки погоды? – спрашивает Годдард, почти не пытаясь сдерживать гнев. Сейчас суперинтендант не похож на дружелюбного человека, каким казался до сих пор.

– Прошу прощения, сэр, я неясно выразился, но я имею в виду не такой потоп. Джим Барнс – он в «Дэйли ньюз» ведет тему пропажи миссис Кристи – предложил сто фунтов за информацию, которая поможет установить местонахождение супруги полковника.

– Понятно.

– За два часа после его объявления у нас уже не меньше дюжины сообщений. – Полицейский смотрит в блокнот. – Ральф Браун из Баттерси видел миссис Кристи в субботу утром, она с рассеянным видом брела по Олбери-Хит. Миссис Китчингс из Литтл-Лондона – это неподалеку от Ньюлендз-Корнера – говорит, что в субботу около полудня женщина, похожая на газетные фото миссис Кристи, шла по переулку возле ее дома. Железнодорожный носильщик мистер Фьюэт утверждает, будто женщина, с виду как миссис Кристи, обращалась к нему на станции в Милфорде. И это еще далеко не весь список, сэр.

– Похоже, поиски вашей супруги, полковник Кристи, требуют проверки донесений, – произносит суперинтендант Годдард, поднимаясь. – Приношу извинения за то, что вынужден завершить наш разговор. – Затем он дотрагивается до плеча Арчи. – Уверен, мы ее найдем.

Глава 25

Рукопись

15 февраля 1922 г.

Отель «Маунт Нельсон», Кейптаун, Южная Африка

– У вас так хорошо получается тасовать колоду, миссис Кристи! Не могли бы вы присесть к нам и сдать карты? – попросила миссис Хайам. Это на самом деле была не просьба, а скорее приказ, и она знала, что я не могу не подчиниться. Теперь, когда Арчи на неопределенное время слег в постель не пойми с какой хворью – скорее всего, что-то с желудком – и не выходил из гостиничного номера, у меня не было выбора. Хотя бы один Кристи должен исполнять отведенные ему обязанности под страхом карательных мер со стороны нашего капризного предводителя, майора Белчера.

Я надеялась воспользоваться краткой паузой в нашем круизе и закончить рассказ. Несмотря на чрезвычайно плотное расписание «Турне по империи», чей маршрут проходил через Южную Африку, Австралию, Новую Зеландию, Гавайи и – последняя остановка перед возвращением домой – Канаду, я успевала отсылать рукописи для журнала «Скетч» вовремя. Но быстро надвигался очередной крайний срок, а работы оставалось еще много. Журнал заказал мне двенадцать рассказов с Эркюлем Пуаро, и я с удовольствием облекала в плоть и кровь этого своеобразного малорослого сыщика, который когда-то родился в моем воображении уже полностью оформившимся – подобно тому, как Афина появилась на свет из головы Зевса взрослой, готовой к бою женщиной. Правда, Пуаро родился готовым не к войнам, а к тайнам, но какая разница?

Еще меня ждала работа над планом новой книги. Мои впечатления от плавания на борту парохода «Килдонан Касл» из Англии в Южную Африку, первого пункта нашего турне, и от грандиозных африканских видов вылились в огромное число набросков места действия будущего романа. Но главным источником вдохновения стал организатор круиза, майор Белчер. Нехватку организаторских и лидерских качеств он с лихвой восполнял эксцентричностью, и я хотела наделить кого-нибудь из персонажей его чертами.

Я сгорала от нетерпения сесть за письменный стол. В турне мне казалось, будто я живу не своей жизнью, а жизнью другого человека. Очутившись вне круга ежедневной рутины (оплата счетов, работа по дому, написание писем, управление штатом прислуги из двух человек – няни и горничной, – ремонт одежды и, самое главное, воспитание Розалинды), я почувствовала легкость и бьющую через край творческую энергию. В голове рождались целые сцены, полностью готовые, и сейчас меня магнитом тянуло в номер, к пишущей машинке вместо удовлетворения просьб миссис Хайам.

Но я поступила не так, как хотела. И сказала не то, что думала. А вместо этого, как всегда, последовала велению долга. Будь у меня свои рабочие обязанности, их все равно никто не поставил бы на одну доску с обязанностями, которые я исполняла в качестве супруги мистера Кристи. Так что, подавив досаду от такого неравенства, я с улыбкой повернулась к дамам.

– Разумеется, миссис Хайам. С удовольствием вам помогу, – сказала я, отнюдь не уверенная, что у меня хватит сил провести очередной душный день в компании этих недалеких, напыщенных особ, которые вместо того чтобы наслаждаться видами, основную часть времени непрерывно ноют. Более всего миссис Хайам любила поговорить – в произвольном порядке – о гнетущей жаре, о тучах пыли, о постоянном риске подхватить малярию или сонную болезнь, о неприятно голландском виде южноафриканских домов, о скверной местной еде и о нескончаемом жужжании москитов. Она ежедневно вновь и вновь возвращалась к этим темам с тем же постоянством, с каким дома наверняка обсуждала дождь и туберкулез, и я не могла взять в толк, на кой черт ее понесло в такую даль, если она столь отчаянно рвется в Англию.

Тщательно перемешивая колоду карт, я болтала ни о чем с миссис Хайам, двумя другими постоялицами отеля, чьи имена у меня в памяти не сохранились, и с миссис Белчер, которая в этом круизе была моим боссом во всех отношениях. Ее супруг, майор Белчер, занимал пост помощника генерального директора Выставки Британской империи 1924 года – продвижение выставки среди политических лидеров и крупного бизнеса в доминионах и составляло цель нашего турне. В декабре, когда Арчи принес с работы новость, что его бывший клифтонский преподаватель, майор Белчер, пригласил его в турне финансовым советником, я безумно обрадовалась. А узнав, что тоже приглашена и что назначенного Арчи жалования в тысячу фунтов хватит на оплату мой поездки, я совсем впала в эйфорию. В мечтах я видела, как турне вернет Арчи былой дух – который сейчас колебался от подавленности до депрессии по поводу его перспектив на новом месте работы в фирме «Голдстайнс» – и как оно возродит нашу угасшую страсть. И еще я надеялась, что у меня будет оставаться время в расписании и место в голове для творчества. Я тогда не понимала, что нашим основным занятием в турне будет нянчиться с капризным, вспыльчивым майором Белчером и восстанавливать мир после произведенных им катаклизмов. Я нередко задавалась вопросом: какой оказалась реальная цена нашего участия в этом путешествии?

Размышляя о цене путешествия, я вспомнила Розалинду. Тем студеным январским утром я махала ей рукой на прощание с палубы «Килдонан Касла», и меня тогда пронзила невыносимая боль сожаления – какой же крошечной, даже для двухлетнего ребенка, она выглядела, протягивая ко мне ручки с причала. Но тут меня обнял Арчи, недвусмысленно напоминая, что мой приоритет – это он, и я тут же отбросила все сомнения. В голове звучали слова, сказанные мамой – причем строже, чем обычно, – когда я пришла посоветоваться: Долг жены – быть рядом с мужем, поскольку муж превыше всего, даже детей. Если муж слишком долго будет один, жена его потеряет. Я знала, что Мадж с мамой прекрасно позаботятся о Розалинде, но меня все равно постоянно мучил вопрос: не совершила ли я ошибку, согласившись бросить ребенка на целый год?

– Миссис Кристи!

Мое имя прозвучало, словно откуда-то издалека. Я в который раз тасовала колоду, погрузившись в мысли о турне.

– Миссис Кристи! – Миссис Хайам уже чуть ли не орала. И впрямь, отчего бы ей не покомандовать мною, раз она ближайшая подруга миссис Белчер, а значит – тоже мой босс. – Думаю, колода уже достаточно перемешана. Можно сдавать.

– Прошу прощения, дамы, – произнесла я, широко улыбаясь. – Я мысленно перенеслась на ту удивительную выставку, которую мы посетили сегодня в Музее Кейптауна. А лекция о пещерных рисунках и первобытных черепах – она была просто увлекательнейшей!

Меня заворожило музейное собрание черепов: от питекантропов и далее, где можно было проследить их эволюцию. Особенно менялись челюсть и нижнечелюстной угол, и крайне огорчило, что многие важные части черепов были утрачены во время первых раскопок, чьим участникам не терпелось извлечь находки из-под земли. Это был один из самых познавательных дней в моей жизни – мне открылось тогда, что человек эволюционировал не по прямой линии, как нам раньше казалось, а зигзагами. Возможно, удел человечества в том и состоит, чтобы понять: ни один из наших путей, вопреки надеждам, прямым не будет.

– О да, о да! – хором закивали дамы, но моя попытка направить беседу в русло культуры не увенчалась успехом. Не то чтобы на наших попутчиц совсем не действовала притягательная сила древних артефактов или самобытных культур, но стоило им оказаться в знакомой атмосфере отеля или корабля, они в тот же миг возвращались к привычным домашним разговорам и манерам, словно и не покидали родную Англию.

Я в десятый раз за день принялась с поддельным интересом слушать их беседу, хотя от жары и усталости находилась на грани обморока. Да и наш распорядок был чрезвычайно плотным. Накануне я допоздна делала Белчеру массаж ступни, пока не вернула ей некое подобие подвижности (эту обязанность на меня взвалили из-за моего медицинского опыта во время войны); с утра мы рано позавтракали и отправились на плодовую ферму, потом обедали с местным чиновником, затем – экскурсия по музею и окружающим его садам. Сейчас – краткая передышка, после которой мы отправимся на прием в саду у архиепископа. Энергию, которую Арчи некогда проявил, умоляя меня сдерживать эмоции, он теперь направил на то, чтобы мы оба смогли осилить все эти мероприятия. Но больше всего меня утомлял даже не напряженный график, а эта невозможно банальная публика. Я и в Лондоне-то предпочитала держаться особняком и сочинять свои истории во многом ради того, чтобы не вращаться среди других мам и жен.

Мои веки отяжелели, еще немного, и я стану клевать носом, но тут я заметила Арчи. При виде мужа, который летящей походкой шагал ко мне через лобби, я тут же воспряла духом. Он помахал мне незаметно для окружающих, и у меня появилась надежда ускользнуть отсюда и поплавать на доске.

Недавно открыв для себя эту новую забаву, мы успели к ней пристраститься. Мы начали заниматься серфингом в Мёйзенберге, живописной бухте, окруженной горами, опускающимися прямо в море, куда от гостиницы легко было добраться на поезде. Когда я впервые взяла в руки доску, она показалась тонкой и хлипкой, и мне ни за что не верилось в ее способность выдержать на волнах лежащего, а тем более стоящего на ней человека. Но постепенно, пару раз ободрав руки и колени о прибрежный песок, я наловчилась – причем даже быстрее, чем Арчи. К концу первого дня занятий я уже сравнительно легко каталась на волнах у берега. Помню, как вода стекает с моих волос, лица, купального костюма, а я радостно улыбаюсь Арчи, чувствуя себя блаженно счастливой, и он улыбается мне в ответ. Связь, по которой я так тосковала, в тот золотой миг показалась реальностью.

Не отводя взгляд от Арчи, я жестом изобразила серфинг и состроила вопросительную гримасу. Его лицо озарилось, и он кивнул. Извинившись перед дамами, я начала вставать из-за карточного стола, но тут заметила, как прямо к моему мужу направляется Белчер. Потом, не дыша, я смотрела, как капризный майор, одинаково склонный и к вспышкам раздражения, и к витиеватым комплиментам, дико жестикулируя, что-то объясняет, а муж изо всех сил старается сохранить на лице обычную невозмутимость. Я подумала, что если вмешаюсь немедленно, то мне, возможно, удастся спасти его от Белчера.

Стоило мне повернуться к столу спиной, как я тут же услышала свое имя. Снова миссис Хайам.

– О, миссис Кристи! Мое кремовое вечернее платье, которое я собираюсь надеть на ужин, определенно нуждается в утюге. Мои шелка на этой жаре так увядают! – объявила она и окинула взглядом сидящих за столом, дабы убедиться, что ожидаемые смешки прозвучали. – Ведь вы поможете мне с этим?

Глянув в сторону Арчи, я увидела, что он тоже в плену: Белчер уже мобилизовал его для какого-то задания. Мы обменялись легкими улыбками, и я почувствовала, что мы найдем еще время на Мёйзенберг. Я понимала: в этом турне мы – люди подневольные, но при этом верила, что наши счастливые моменты никуда не исчезнут, они сложатся воедино, и мы вернемся домой сильнее, чем были.

Глава 26

Исчезновение. День пятый

Среда, 8 декабря 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

и здание компании «Рио Тинто», Лондон, Англия

Вечер вторника ничего хорошего Арчи не принес. Он начался с внутренних полицейских рапортов и публичных сообщений в прессе о волне якобы обнаруженных «зацепок». Большинство сигналов – как вполне искренних, так и откровенно ложных, – были, разумеется, мотивированы объявленной наградой, и сам факт, что нашлись газетчики, готовые ради свежей сенсации, по сути, платить людям за то, чтобы те шли в полицию с ложными сведениями, поразил даже видавших виды полицейских. Продолжился вечер рассказом репортеров об Агатином письме к его брату с особым акцентом на ее словах о пошатнувшемся здоровье. Что, спрашивают репортеры, повлияло на здоровье миссис Кристи столь серьезно, отчего ей пришлось бежать? Или не «что», а «кто»? Арчи беспокоит, как бы эти вопросы не привели снова к нему.

Его опасения быстро становятся реальностью. Газетчики вместе с читателями принимаются за поиски источника Агатиных хворей, и к утру среды их взгляды останавливаются на Арчи. Он убежден, что это пламя раздувают предположения и намеки, которые Кенворд – как думает Арчи – скармливает прессе. Всего за ночь Арчи превратился из живущего в идиллическом браке красавца-героя в подозрительного типа, чьей жене пришлось спасаться бегством.

Целиком поглощенные работой с поступившими сигналами Кенворд и Годдард поручили своему воинству опрос свидетелей. В результате официальные поиски на сегодня приостановлены, хотя волонтеры продолжают прочесывать леса и поля. Эта перемена в направлении следствия приносит Арчи некоторое облегчение, но после того как Шарлотта в сопровождении полицейского эскорта уводит Розалинду в школу, он чувствует себя не у дел и решает поехать на машине в офис, – получить дозу нормальной жизни.

По пути в Лондон его подмывает отклониться от курса и заехать к Сэму Джеймсу или к Нэнси, чтобы – как он сам себе это объясняет – их подбодрить. Но он тут же осознает, что на самом деле это ему нужна встреча с ними, дабы успокоить нервы и убедиться, что они не наговорили полицейским лишнего. И хотя они договорились на время прекратить общение, он ловит себя на том, что уже почти свернул – сначала на дорогу, ведущую к Хертмор-коттеджу, а потом – к дому, где Нэнси живет с родителями. Но всякий раз он вовремя одумывается.

И через пару минут хвалит себя за правильное решение, поскольку замечает сзади серый «Моррис». Интересно, эта машина ехала за ним все время, а он, поглощенный своими мыслями, заметил ее только сейчас? Или это паранойя? Арчи поворачивает к Лондону раньше обычного и смотрит, повторит ли «Моррис» его поворот. Тот повторяет. Арчи маневрирует в потоке машин, заезжает в боковые улочки, и «Моррис» ни на миг не упускает его из виду. В нем закипает злость на Кенворда – ведь наверняка эту слежку организовал констебль, – но потом он успокаивает себя тем, что это, скорее всего, стандартная процедура независимо от того, как Кенворд относится именно к нему.

Арчи гонит прочь мысли о Кенворде и позволяет себе отдаться Лондону, его суматохе, его дорожному движению, его спешащим по делам людям. Окружающая суета приободряет его. Лондону нет никакого дела до пропажи его жены. Жизнь в столице идет своим чередом. Ему хочется влиться в эти толпы, стать их неприметной частью.

Почти придя в себя, он паркует машину на Брод-стрит. По пути к зданию «Рио Тинто», где расположен его офис, он замечает, что из ехавшей за ним машины вышли люди и теперь идут следом. Похоже, эти детективы в фетровых шляпах решили не спускать с него глаз даже в офисе. Что ж, пускай, – думает он. – Пусть померзнут, а я тем временем поработаю в кабинете. Смотреть тут абсолютно не на что, обычная рабочая рутина.

Он неторопливо, как в любой другой день, проходит в лобби. В ожидании лифта он предвкушает, как продуктивно проведет рабочие часы в фирме «Австрал», где состоит в совете директоров. Его едва не распирает от энтузиазма при мыслях о предстоящей возне с бумагами и совещаниях. Обычная, упорядоченная жизнь.

Лифт оповещает звонком о своем прибытии. Арчи протягивает руку отодвинуть решетку, но тут замечает, что позади кто-то стоит. Войдя в кабину, он нажимает на кнопку шестого этажа и отходит вглубь лифта, чтобы пропустить попутчика. Только тут он видит, что это – Себастьян Эрл из соседнего кабинета.

– Доброе утро, Себастьян, – как обычно, приветствует Арчи.

– Доброе утро, Арчи. – Себастьян явно хочет сказать что-то еще, но не решается, и кабину лифта заполняет неловкое молчание. – Мне жаль… Ну сам понимаешь.

И что он должен ответить? Арчи не готов к тому, что Агата доберется до него и на работе. Но ведь никто пока не сообщал о смерти жены, тогда почему же он уже получает соболезнования? Впрочем, Себастьян наверняка не имел в виду ничего дурного, и Арчи ограничивается простым «спасибо».

– Признаться, я не думал тебя сегодня увидеть, – продолжает Себастьян.

Арчи немного опешил. Он не ожидал прямых вопросов о пропаже жены и его роли в поисках. Конечно, он предвидел косые взгляды и шепотки за спиной, но не настолько же в лоб.

– Понимаю, – бормочет он. А что еще тут ответишь?

– В смысле, у тебя пропала жена. И я полагал, ты будешь разыскивать ее вместе с полицией и волонтерами, о которых писали в газетах. Я только об этом, – изо всех сил оправдывается Себастьян, чтобы его замечание не сочли бестактным.

Арчи поднимает глаза на металлическую стрелку, указывающую этаж; до шестого еще ползти и ползти. Эти расспросы невыносимы, и он чувствует, что в крошечном лифте заканчивается воздух.

– Я весь уик-энд именно этим и занимался.

– Но ее пока так и не нашли. Наверняка работа в «Австрале» может повременить. Никто и слова не скажет.

И что Себастьян так вцепился в эту тему? Арчи хочет одного – обычного кабинетного дня, подальше от поисков и спекуляций по поводу исчезновения Агаты, – к тому же в письме, которым он вынужден руководствоваться, это не запрещено. Гнев и страх нарастают в нем в равных пропорциях.

– Не думаю, что полиция мечтает видеть меня среди поисковиков, – выпаливает он.

– Почему? – спрашивает Себастьян. Он – сама невинность, но Арчи допускает, что коллега уже успел прочесть утренние выпуски «Мэйл» и «Экспресс», которые больше других склонны его подозревать.

– Полицейские думают, будто я убил жену, – спешит добавить Арчи, – чего я, очевидно, не делал.

– Конечно же, очевидно! – немедленно откликается Себастьян.

Лифт наконец-то останавливается на шестом этаже, и Арчи, тут же подавшись к дверям, раздвигает их и выходит, не проронив больше ни слова. От краткого душевного подъема, испытанного им в лобби, не осталось и следа, и сейчас, шагая по коридору к своему кабинету, он надеется не встретить больше ни единой души. Подойдя к кабинету, он бросается внутрь и закрывает за собой дверь. Хоть какое-то время побыть в безопасности.

Но сколько именно это время продлится?

– Ты это видел? – спрашивает Клайв Бэлью, друг и босс Арчи. К тому моменту Арчи провел целых три восхитительных, почти ничем не нарушенных часа за своими привычными делами. Кто бы мог подумать, что возня с бумажками может принести столько удовлетворения? Клайв кидает перед ним газету.

– Нет, – отвечает Арчи, хватая скользящий по столу дневной выпуск «Дэйли Мэйл», пока тот не упал на пол. Клайв – единственный человек в «Австрал» из тех, с кем Арчи сегодня говорил, кто – чувствуя, как сильно Арчи нуждается в обычной, нормальной обстановке – ни словом не обмолвился о его жене, предпочтя сугубо рабочую тематику. – Что пишут?

Опустив взгляд на заголовки, он сразу получает ответ. «Муж пропавшей писательницы провел роковой вечер за гольфом в Хертмор-коттедже». Он бога молил, чтобы эта информация не всплыла, но она все же получила огласку. Сбылись его самые большие страхи. Во всяком случае, некоторые.

Что еще известно газетчикам? Пробегая глазами статью, он в первом же абзаце видит упоминание о Джеймсах, за которым следуют слова Сэма. Хороший все-таки он парень, Сэм, – изо всех сил заступается за Арчи, описывая их «невинную игру» пара на пару. Арчи перечитывает этот абзац внимательнее и обращает внимание, что репортеры говорили с Сэмом сегодня – то есть пресса уже успела нагрянуть в Хертмор-коттедж. Слава богу, он не стал туда заезжать – несложно представить, как отреагировали бы на это газетчики. Он перед Джеймсами теперь в долгу.

Еще через два абзаца упоминается Нэнси. Арчи замирает при виде ее имени. Он с трудом заставляет себя продолжить чтение: «Таинственным четвертым игроком оказалась мисс Нэнси Нил, служащая в „Империал Континентал Гэс ассосиэйшн“ и проживающая с родителями в Рикмансуорте, графство Хартфордшир. Получить ее комментарии не удалось». Арчи перечитывает статью – она не такая убийственная, как он боялся. Но тут его взгляд падает на последнее предложение: «Не мисс ли Нил зовут ту самую „хворь“, которая вынудила миссис Кристи бежать – если не сказать хуже?»

Арчи так резко вскакивает, что стул с грохотом опрокидывается. Боже мой, что же теперь делать? Это самое худшее, что могло случиться.

– Прости, Арчи, но просто я подумал, что лучше тебе узнать это от меня, а не от незнакомца на улице, – извиняющимся тоном произносит Клайв. – И мне ужасно не хочется сыпать соль на рану, но думаю, пока все не уляжется, тебе лучше посидеть дома. Ведь нам же не нужно, чтобы у дверей компании толпились бобби с газетчиками?

Арчи кивает, но слушает Клайва лишь вполуха. При других обстоятельствах отлучение от офиса, возможно, уязвило бы его сильнее, но сейчас это едва ли что-то меняет. Если полиция и публика будут считать его виновным в исчезновении жены, на кону окажется вся его репутация, да и экономическое положение тоже. Не говоря уже о репутации Нэнси.

Не произнося ни слова, он принимается собирать портфель, и, глядя на него, Клайв спрашивает:

– С тобой все в порядке, старина? Надеюсь, ты не злишься. Долг перед фирмой и все такое.

– Нет-нет, я не обижаюсь. Я все понимаю, – отвечает Арчи, покидая кабинет, и он говорит это вполне искренне. На месте Клайва он поступил бы так же.

Теперь Арчи предстоит невыносимая для такого замкнутого, как он, человека задача. Он должен предстать перед общественностью и рассказать свою историю, а иначе ему придется распрощаться с репутацией навеки. Но если он при этом выйдет за пределы очерченных в письме ограничений, его ждет тот же результат. Любой неверный шаг приведет его на все тот же треклятый путь.

Глава 27

Рукопись

20 мая 1923 г.

Лондон, Англия

– Розалинда, иди к маме! – позвала я, выходя из кабинета в сад.

День выдался солнечным, небо – сюрреалистически ярко-синим. Такое впечатление, будто погоде надоело быть английской, и она решила примерить на себя что-нибудь итальянское, а то и австралийское. На солнце я прищурилась; последние несколько часов, как и последние несколько месяцев, я просидела за пишущей машинкой, то погружаясь в мир нового романа, который назову «Человек в коричневом костюме», то выныривая из него. Декорации этого детектива и его персонажи были вдохновлены нашим «Турне по империи», а сюжет начал оформляться в моих мыслях, как только мы ступили на борт корабля, плывущего в Южную Африку, и сейчас мне не терпелось поскорее воплотить его на бумаге. Окунаясь в повествование, я с наслаждением сочиняла головоломку, основанную на впечатлениях от долгого плавания из Англии в Африку, включая морскую болезнь и палубные игры, когда она отступала, южноафриканские ландшафты и культуру, вид на Столовую гору, открывшийся нам при подходе к Кейптауну, характер майора Белчера и его секретаря мистера Бэйтса, которых я вывела под именами сэр Юстас Педлер и секретарь Гай Пэджет, – даже в названии парохода «Килморден Касл», на борту которого плыли мои персонажи, содержался намек на наш «Килдонан Касл». Однако больше всего, пожалуй, я обожала растворяться в своей главной героине, Энн Беддингфелд, молодой женщине, от природы решительной и отважной, похожей на которую я вполне могла бы стать, – но это она в итоге становится похожей на меня – идет на жертвы ради любимого человека.

Глаза наконец привыкли к солнцу, и я уже могла разглядеть, что происходит в саду, на крошечном зеленом пятачке за нашей лондонской квартирой. Там на лужайке сидела Розалинда, играя с красным мячиком вместе со своей новой няней, которую мы прозвали Кукушкой. Пока мы отсутствовали, маме пришлось нанять эту няню, решительно во всем уступающую предыдущей гувернантке, упрямой Джесси Сваннел. Историю их ссоры я слышала от мамы раз сто, но все равно не могла себе представить, что могла натворить Джесси, чтобы вызвать такой мамин гнев, и относила ее реакцию на счет нервов, измотанных поведением Монти. Братец по возвращении в Англию вновь принялся за старое – аферы и жизнь не по средствам.

Лучи падали на волосы играющей Розалинды – обычно темные и прямые, они слегка поблескивали на нежданном послеполуденном солнце. Жаль, что здесь нет фотографа – какая чудная могла бы выйти карточка! – подумала я. Меня тянуло к дочери, но я не пошла к ней, а вместо этого снова позвала, чтобы посмотреть, как она поступит.

Розалинда не двигалась с места. Кукушка подняла на меня взгляд и прошептала что-то ей на ухо. Судя по тому, как Розалинда замотала крошечной головкой, Кукушкино предложение было категорически отвергнуто. Я хоть и не слышала слов Кукушки, но прекрасно знала их суть – «иди к маме».

Мы уже полгода как вернулись из турне, а дочь так меня и не простила.

К глазам подступили слезы, и я отвернулась от Розалинды с Кукушкой. Конечно, Кукушка могла ужасно раздражать – взять хотя бы ее привычку, стоя у моего кабинета, громко говорить Розалинде вещи, которые она не решалась сказать мне в глаза, – однако я ценила ее попытки восстановить связь между мной и дочерью. Но мне никак нельзя было рисковать авторитетом и позволить ей видеть мои слезы.

Зайдя обратно в квартиру, я услышала шаги в вестибюле. Перед встречей с Арчи я быстро утерла единственную просочившуюся слезу, слегка пощипала щеки, чтобы придать им румянец, покусала губы с той же целью и изобразила на лице счастливую улыбку.

Позади раздался вопль, и не успела я дойти до вестибюля, как мимо пронеслась Розалинда навстречу отцу.

– Папочка, папочка! – выкрикивала она.

Я застыла. Почему ему наше отсутствие простили, а мне – нет?

Я слушала, как отец с дочерью приветствуют друг друга, радуясь воссоединению после недолгой разлуки. Странно, подумала я, ведь это Арчи не хотел ребенка, а теперь у Розалинды узы с отцом прочнее, чем со мной. Они были так увлечены друг другом, что о моем присутствии и думать забыли. Я словно стояла под окнами собственного дома, как чужак, и никто не торопился звать меня внутрь.

Но сейчас я не собиралась предаваться долгим раздумьям о своем статусе посторонней – более того, я понимала, что мне необходимо – с приглашением или без – вмешаться в их разговор.

– Как прошел твой день, милый? – поприветствовала я мужа, нежно обняв его, словно открывшаяся только что истина ничуть меня не расстроила. Главная сегодняшняя тема – новая работа Арчи, его триумф.

Розалинда высвободилась, выкрутив ладошку из руки Арчи, и радость померкла на его красивом лице, а тень насупленных бровей легла на глаза. Вместо ответа он вздохнул, и Розалинда убежала от нас обратно в сад, к Кукушке.

– Давай я тебе что-нибудь налью, – промямлила я, нарушая молчание. Почти бегом бросившись в гостиную, я схватила бокал и плеснула туда виски. – Вот. Станет легче.

– Неужели все так ужасно? – Глядя на мои старания, он покачал головой. – У меня настолько безнадежный вид?

– Нет-нет! – поспешила заверить я, хотя вид у него и впрямь был мрачный. – Я вовсе не это имела в виду. Просто – твой первый день на новом посту, и… и…, – я судорожно пыталась сочинить другое объяснение. – Я подумала, что мы можем поднять тост за твою работу.

Он осушил виски, даже слегка не коснувшись своим бокалом моего.

– Не уверен, что это назначение достойно тоста, – в итоге произнес он.

О нет! – подумала я, упав духом. Новый пост должен была решить проблемы, которые мучили нас после возвращения из турне, когда в фирме «Голдстайнс» Арчи сказали, что в его услугах более не нуждаются, и это застало нас врасплох, мы ожидали хоть какого-то понимания, поскольку турне само по себе было правительственным проектом. Я надеялась, что новая работа, которую Арчи так долго искал и которой добился лишь после полугода унизительных собеседований, выведет моего мужа из депрессии и гнева, обычно вымещаемых на мне. Сколько ночей я, отказываясь спать отдельно, провела у него под боком на нашей кровати или на софе, невзирая на его подавленность и постоянное ворчание в том духе, что я для него бесполезна! А я тем временем задавалась вопросом: куда делся тот человек, за которого я выходила замуж и который вновь было явился на свет во время турне?

И куда исчезли его чувства ко мне? Чем в большее уныние он впадал, тем сильнее, казалось, я его раздражаю вместо того, чтобы утешать. Мой голос, мои слова, моя манера держаться, мой внешний вид, мой вес – создавалось впечатление, что все это существует на свете с единственной целью – досаждать Арчи. Я спрашивала себя – как могло получиться, что качества, которые когда-то его пленили, стали теперь его бесить, и мне пришло в голову, что дело, возможно, не во мне самой, а в том, что я стала свидетелем его упадка – как эмоционального, так и финансового. Ни один мужчина не любит, когда кто-то видит его слабость, – любила повторять мама. Я же упорно продолжала в него верить. А разве не так должна поступать хорошая жена?

– Что ты имеешь в виду, дорогой? – спросила я, подбавив беззаботности в свой голос.

– Мне кажется, некоторые вещи, которыми занимается этот концерн, не вполне законны, – ответил он, проводя растопыренными пальцами по волосам. – Строго говоря.

– Ты уверен? – Я налила ему еще. Все что угодно, лишь бы его настроение совсем не скатилось под откос.

Он проглотил виски и отошел к окну, оставив мой вопрос без ответа. Как могло до этого дойти? – удивлялась я. Где те два человека, что на досках для серфинга неслись по тихоокеанским бирюзовым волнам к песчаному гавайскому берегу? Неужели это мы в эйфории от своего триумфа стояли, держа друг друга в объятиях и ощущая, как капли воды стекают с наших купальных костюмов, а жаркое солнце обжигает загорелые лица? Мне, конечно, не вернуть те драгоценные мгновения, но я могу постараться сделать все возможное, чтобы предотвратить нарастающую катастрофу.

– Возможно, ты со временем увидишь, что все не так, как тебе показалось в первый день, – произнесла я в пустоту, которую на тот момент представлял собой Арчи. Он не ответил, но я достаточно хорошо его знала, чтобы и не ждать ответа.

Я оставила его наедине с раздумьями и очередной порцией виски, а сама поспешила на кухню – завершать приготовления к ужину. Мы больше не могли позволить себе прислугу, кроме Кукушки: ее я не могла уволить, ведь это означало бы потерю всякой надежды на доход от книг, – так что я занималась и уборкой, и готовкой, и покупками, и стиркой. Жизнь в Эшфилде с мамой не слишком подготовила меня к подобной деятельности, и я еженощно молилась, чтобы завтра не потерпеть полное фиаско. Вернуть Арчи к жизни мог лишь порядок и еще раз порядок, и обеспечивать этот порядок было моим долгом.

Я сидела напротив Арчи, довольная, хотя бы в тот момент, своей работой: фарфор расставлен на льняной скатерти, серебро поблескивает в тусклом свете свечей, недурной с виду жареный цыпленок стоит в центре стола. Сойдет ли сегодняшний ужин за удовлетворительный? Этот вопрос я задавала себе каждый вечер после нашего возвращения в Лондон. Я выжидающе наблюдала, как он надрезает порцию цыпленка на тарелке и кладет кусок в рот. Он немного пожевал мясо, но тут движение челюстей замедлилось, и я поняла, что с очередным блюдом у меня опять ничего не вышло.

– Как тебе новые коллеги? – спросила я в надежде выудить из него хоть слово. Если о работе говорить нельзя, то, может, побеседовать хотя бы о коллегах? Вдруг они хоть чуточку лучше, чем собственно работа?

– Не многим лучше предыдущих, – кратко ответил он, всем видом показывая, что любые вопросы о новом месте ему неприятны. И после этого погрузился в молчание, тишина нарушалась лишь скрежетом серебряных приборов о фарфор и звуками пережевывания пищи.

Я подумала, что не вынесу еще одного ужина в полной тишине; их и так уже было больше чем надо в этой квартире, которую мы нашли, вернувшись из турне. У меня иссяк запас способов заполнить безмолвие – разве что сплясать на обеденном столе, – и я решила рискнуть затронуть тему, которую Арчи обычно не приветствовал – мои книги. Время от времени, когда мне казалось, что на сей раз Арчи, возможно, менее замкнут, чем обычно, я пыталась заводить за ужином разговоры о последней книге и сопутствующих деловых подробностях, хотя я никогда не бывала уверена, что он слушает и воспринимает.

– У меня сегодня хорошие новости, – объявила я, стараясь говорить как можно тише. Арчи терпеть не мог резких звуков.

Арчи поднял взгляд от тарелки и этим ограничился. Сделав вид, будто разглядела в его глазах интерес, я продолжила:

– Мистер Эдмунд Корк из литературного агентства «Хьюз Мэсси», с которым мы до этого списались и уже дважды встречались, на днях согласился, чтобы я стала его клиенткой. – Арчи продолжал молчать, но в этот раз я решила подтолкнуть его к ответу. Мне хотелось удостовериться, что он осознает всю важность этой новости. – Ты помнишь, как пару недель назад я тебе уже рассказывала о мистере Корке?

Арчи слегка кивнул – чуть ли не благосклонность с его стороны, – я предпочла считать этот жест подтверждением, что он помнит ту нашу беседу.

– И теперь, будучи моим агентом, мистер Корк помог мне выбраться из кабального контракта с издательством «Бодли Хэд». За неделю – с тех пор, как я стала его клиенткой, – ему удалось договориться с «Бодли Хэд»: теперь я должна им всего одну книгу, а не три, как они раньше настаивали, и контракт на этом завершится. Разве это не чудесно?

Я не ждала от Арчи ответа, понимая, что в лучшем случае он проворчит что-то утвердительное. А вот когда он узнает про главное – тут я надеялась на более живую реакцию.

– Но это, Арчи, еще не главная новость. Поскольку мистер Корк четко зафиксировал дату окончания договора с «Бодли Хэд», он теперь может неофициально предлагать «Человека в коричневом костюме». Тот самый роман, навеянный нашим путешествием.

В ответ я получила еще один легкий кивок. Итак, место действия и завязка интриги у меня готовы…

– Так вот! – Для пущего эффекта я сделала паузу. – «Ивнинг Ньюз» сделала сегодня щедрое предложение на публикацию этого романа по частям. Пятьсот фунтов, представляешь? Думаю, эти деньги нам как нельзя кстати. – Я не могла сдержать энтузиазм по поводу своего будущего вклада в наш тающий семейный бюджет при растущих расходах на хозяйство. Меня бы хоть на какое-то время отпустил страх оказаться практически без гроша, как это случилось с моей матерью, когда отец потерял немалое состояние, доставшееся от родителей, и я полагала, Арчи разделит мое облегчение. Надеялась, что снимаю с его плеч хотя бы малую часть бремени, которое он на себя взвалил.

Но не тут-то было. Его реакция оказалась совершенно неожиданной даже для меня.

– Это потому, что я в последнее время не имел возможности помогать с финансами? – риторически спросил он – в его голосе не звучало никакой радости, сплошной лед. Тема была для него чрезвычайно болезненной, хотя я ни разу даже не заикнулась о том, что он месяцами сидит без работы и это крайне серьезно сказывается на нашем финансовом положении. В моей новости он не услышал ничего, кроме осуждения.

Мне следовало быть осторожнее. Надо было, не говоря ни слова, тайком положить деньги на счет. С чего я взяла, будто он изменился?

– Арчи, я вовсе не это имела в виду. Просто после нашего возвращения я чувствовала себя бесполезной, и мне хотелось хоть как-то облегчить твое бремя, – поспешила заверить я.

– Ты всерьез считаешь, что одной книгой, одним гонораром можно восстановить наше положение? Наверстать целый год каникул? Нам придется как следует поработать, чтобы расплатиться за сладкую жизнь.

Глава 28

Исчезновение. День шестой

Четверг, 9 декабря 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

– Вы не могли бы повторить ваше заявление, полковник Кристи? Мне хочется быть абсолютно уверенным, что я привожу его дословно.

– Конечно, могу, – отвечает Арчи журналисту.

Этот юноша из «Дэйли мэйл», Джим Барнс, совсем не похож на человека, которого ожидал увидеть Арчи. Он собирался осторожно побеседовать с Барнсом – вне рамок полицейского расследования, разумеется, – дабы его позиция с гарантией попала в газеты и была там зафиксирована раз и навсегда. Он планировал изложить в общих чертах свой взгляд на события, чтобы общественность увидела в нем разумного человека, – и, пожалуй, даже намекнуть на то, что исчезновение Агаты – как бы это ни изображала полиция – отчасти ее собственный выбор. Арчи рассчитывал таким образом сгладить свой образ в глазах публики, не выходя из ограничений, установленных в письме. Если при этом ему придется в чем-то оправдываться, обходя ловушки, которые могут расставить репортеры – а они вполне могут, учитывая, как пресса обходилась с ним до сих пор, – что ж, так тому и быть.

Но представший перед ним любезный, интеллигентный парень оказывается абсолютно не таким, как весь этот сброд, осаждающий Стайлз утром, в обед и вечером. Барнс говорит хорошим языком и безукоризненно одет, в нем ощущается родной дух, он мало чем отличается от знакомых Арчи по гольф-клубу Саннингдейла. Вопреки своим намерениям и планам, он испытывает расположение к этому человеку в первый же миг, как только они усаживаются за столик в небольшом, ничем не примечательном пабе. Наконец-то, – думает Арчи, – нашлась хоть одна сочувствующая душа. И он снимает с себя броню.

– С радостью это сделаю. – Взяв лист бумаги, на котором – его официальное заявление для прессы, Арчи излагает свою позицию: что он ужасно тревожится о жене, что ей в последнее время досаждали проблемы с нервами, что они зачастую – в соответствии со своими интересами – проводили уик-энды раздельно (о чем он не собирался распространяться публично) и что он делает все возможное, оказывая помощь следствию.

– Благодарю вас, полковник Кристи, – говорит Джим, заканчивая строчить в блокноте. – Очень хорошо сказано. Сможете ответить на пару вопросов?

– Разумеется. В газетах навалили столько всякой чертовщины про меня и моих друзей, что я рад возможности представить свою правду.

– Я тоже на это надеюсь. Тогда приступим. – Он с улыбкой смотрит в свои записи. – Какие есть версии причин исчезновения миссис Кристи вашими глазами и глазами полиции?

– Версий может быть три: ее сознательное решение, потеря памяти и – я очень надеюсь, что это не так, – самоубийство. Интуиция подсказывает мне, что причина – одна из первых двух. В самоубийство я решительно не верю. Мне представляется, что если кто-то намерен свести счеты с жизнью, то он хоть иногда станет этим угрожать, а с Агатой такого никогда не было. Кроме того, вообразите человека, решившего покончить с собой, который сел за руль, проехал много миль, снял с себя тяжелую шубу и ушел в никуда. Да это попросту лишено смысла. В любом случае, помышляй моя жена когда-нибудь убить себя, она, я уверен, рассматривала бы только яд. Она во время войны несколько лет проработала сначала медсестрой, а потом – в аптеке, и очень хорошо разбиралась в ядах – они, кстати, постоянно фигурируют в ее книгах. Она выбрала бы именно этот способ, а не таинственное самоубийство где-то в лесах, но я в любом случае не думаю, что речь идет о самоубийстве. – Он говорил несколько сбивчиво, повторяясь, но как уж вышло, так вышло.

– То есть вы считаете, что исчезновение миссис Кристи – это либо осознанный акт, либо результат потери памяти?

– Да, это так, и я склоняюсь к версии о потере памяти, – отвечает Арчи, ни на секунду не выпуская из головы инструкций из письма.

– Вы не могли бы подробнее описать тот день, когда миссис Кристи пропала?

– Мы с полицейскими это уже тысячу раз проходили, но охотно готов просветить и вас. Я вышел из дома, как обычно, в четверть десятого, и это был последний раз, когда я видел свою жену. Я знал о ее планах провести уик-энд в Йоркшире, но это все, что было мне известно на тот момент. Позднее мне сказали, что утром она куда-то уезжала, а потом вернулась и обедала дома одна. После обеда они с нашей дочерью навещали мою мать в Доркинге. К вечеру она приехала и ужинала здесь – одна. – Арчи переходит почти на шепот. Стоит ли говорить о других событиях той пятницы?

– Вам известно, что случилось потом? – спрашивает Джим.

Арчи колеблется – как бы правильнее подать свою позицию?

– Я не знаю, что именно произошло, ведь мы с женой были в разных местах. Могу лишь предположить, что она – по причинам, мне не известным, разнервничалась и не смогла достаточно успокоиться, чтобы заняться чтением или письмом. В прошлом я и сам испытывал нечто в этом роде, и когда тебя накрывает подобное настроение, то просто бредешь куда глаза глядят, лишь бы привести в порядок мысли и успокоить нервы. Но моя жена не слишком большой любитель пеших прогулок, и если она хочет освежить голову, то предпочитает сесть за руль.

– А чемодан?

– Она же хотела поехать в Йоркшир. И могла решить отправиться туда сразу после того, как прокатится. – Арчи понимает, что это не вполне вписывается в его сюжет, но что он может сказать еще?

– Она взяла с собой деньги? Ответ на этот вопрос мог бы указать нам, действовала ли она сознательно или уже страдала повреждением памяти.

– Ни до, ни после ее исчезновения ни пенни не было снято ни с нашего общего счета в Саннингдейле, ни с ее личного счета в Доркинге, и это – лишнее подтверждение тому, что все произошло спонтанно. Более того, обе чековые книжки по-прежнему лежат дома.

– Что вы думаете об имеющихся фактах? Подкрепляют ли они какую-либо из версий – об осознанном акте или о потере памяти?

– Полагаю, я высказался недвусмысленно, когда говорил, что потеря памяти – наиболее вероятный вариант.

– Но все же, если чисто теоретически принять версию о сознательном акте, можете ли вы объяснить, что могло ее подтолкнуть к этому? – Барнс не смотрит в глаза Арчи, он уставился в список своих вопросов.

Арчи чувствует, что начинает закипать. Так вот, к чему Барнс клонил всю дорогу! Каким же дураком надо быть, чтобы поверить, будто именно этот газетчик сочувствует тебе больше остальных! Все они одним миром мазаны, душу продадут ради сенсации. Но нельзя позволить нарастающему гневу сбить себя с выбранного курса.

– Понятия не имею, что могло бы побудить Агату к побегу, – продолжает Арчи, стараясь говорить твердо и ровно. – Вопреки сообщениям в прессе, в ту пятницу у нас не было ни ссор, ни размолвок, и она прекрасно себя чувствовала в течение многих месяцев, если, конечно, не считать тяжелой утраты – недавно не стало ее любимой матери. Что касается скабрезных слухов, которые я видел в газетах, то она прекрасно знала, где я собираюсь провести уик-энд и кто там будет, кроме меня. Она знакома со всеми моими друзьями, они ей по душе, и она ни разу не выказала недовольства. Сплетни, которые тиражирует пресса, достойны порицания. Они никак не помогут мне в поисках жены. А именно в этом состоит моя цель.

– Опять же – чисто теоретически – если она уехала по своей воле, есть ли у вас мысли, куда бы она могла направиться?

– Знай я это – рванул бы туда уже в субботу. Но мне ничего не известно. Единственный намек в нашем распоряжении – то странное письмо о водах, которое получил мой брат. Я уверен в том, что газетная братия уже с ног сбилась, прочесывая все курорты на территории, упомянутой в письме, как и в том, что ничего они не нашли. Так что сами видите, – решительно завершает свою тираду Арчи. – Ее исчезновение остается загадкой. Но я сделаю все от меня зависящее, чтобы найти ответ!

Глава 29

Рукопись

20 марта 1924 г.

Лондон, Англия, и Суррей, Англия

Я поймала Арчи на слове. Если год эгоистической жизни нужно компенсировать работой, то именно этим и займусь. Я завершила и отдала в издательство «Человека в коричневом костюме»; подписала договор с «Коллинз» на три книги, по которому мне выплатили двести фунтов аванса за каждый роман и назначили повышенный процент от продаж; расквиталась с «Бодли Хэд», отослав им последний свой должок, «Тайну замка Чимниз»; написала – на весьма приличных условиях – рассказы для журналов «Скетч», «Гранд», «Новел», «Флиннз уикли» и «Ройял». Я была полна решимости финансово обеспечить семью, позаботиться, чтобы наше домашнее хозяйство велось рационально, но со вкусом, чтобы как можно реже ходить в гости или приглашать людей к нам, поскольку Арчи предпочитал спокойную рутину, и чтобы Розалинда ни в чем не нуждалась. Я была готова взвалить на себя все, что потребуется, лишь бы собрать этот пазл из деталей, которые муж считал необходимыми компонентами семейного счастья, я была готова как угодно изменить свой характер, выпить любой эликсир, способный вернуть мне моего Арчи, человека, за которого я выходила замуж, когда он отправлялся на войну, и который промелькнул во время нашего круиза. Разумеется, растущая популярность моих книг была мне в радость, но все же главным оставалось счастье семьи – супруга и дочери.

Эти слова я твердила про себя, ломая голову над сюжетами, одновременно пытаясь организовать время для готовки и покупок, впихнуть в это расписание встречу с домовладельцем, чьи условия подходили нашему кошельку, и скоординировать Кукушку с уроками Розалинды. Но не лгала ли я себе, будто все, что я делаю – ради Арчи? На самом деле если я когда и оставалась сама собой, то за письменным столом. Как бы я ни старалась ему угодить, все было не так, и те мои качества, которыми он когда-то восхищался – спонтанность, любовь к драме и авантюре, стремление обсудить с ним чувства и события из моих сюжетов – теперь его раздражали. Но чем объяснить постоянное недовольство Арчи? Тем, что он – не единственный центр внимания? Или тем, что я слишком поглощена собственной карьерой? Похоже, ему не важно, что я занимаюсь этим ради нашей семьи. Я безуспешно пыталась наладить связь с Розалиндой, но мои попытки выводили Арчи из себя – он считал, что это время украдено у него, ну и все в том же духе. Но когда я закрывала за собой дверь в свой кабинет и растворялась в своих сюжетах, где я обладала всей полнотой власти над загадками, разгадать которые читателю не под силу (ответ на вызов, брошенный мне когда-то Мадж), я душой отдыхала в созданном мною мире и испытывала трепет от собственного могущества. Я вдруг поняла природу мужниной жажды порядка и контроля.

Но все равно – тут хоть испонимайся и из кожи вон вылези – ничто не способствовало нашему сближению. И вдруг однажды – когда я разъезжала по окрестностям за рулем серого «Морриса Каули» (единственной роскоши, которую я себе позволила после успеха «Загадочного происшествия в Стайлзе») – меня посетило озарение. Вернуть былую связь нам поможет общий интерес, любимое хобби – как это было с серфингом во время турне. Моя неспортивность сильно ограничивала варианты, но мне вспомнилось, как я играла в гольф с Реджи – в Торки, да и с Арчи – в Восточном Кройдоне. Да, гольф, и только гольф, – сказала я себе.

– Ну и как тебе этот дом? – спросила я, теребя лацкан. Это была улыбка или мне почудилось? Когда в последний раз он находил меня привлекательной? – подумала я. Гольф, в который мы теперь играли в окрестностях Лондона – там, куда удавалось записаться, – был для меня тяжким трудом, поскольку природа не одарила меня спортивными данными, но я наслаждалась каждым мгновением с мужем, не будучи, правда, уверенной, что он испытывает те же чувства. В отличие от серфинга, манипуляции с крошечными белыми мячиками на зеленом поле – а в моем случае любая трава нередко казалась слишком высокой – не дарила того радостного восторга, но эти часы все же вошли в распорядок наших уик-эндов, и мы ждали их с нетерпением. Даже более того – Арчи предложил поискать новое жилье в пригородах – такое, чтобы и в Лондон можно быстро добраться, и чтобы поближе к его любимому полю для гольфа в Саннингдейле, и мы провели уже несколько уик-эндов, осматривая выставленные в аренду дома. На мой вкус, Суррей и Беркшир не обладали притягательностью искрящегося на солнце девонского побережья, где я провела детство, в них царила атмосфера фальши, и было полно деловых, зацикленных на деньгах субъектов, но, с другой стороны, это гармоничнее сочеталось с работой Арчи.

Мы прошагали через причесанные живые изгороди из тиса, которые окаймляли интересующий нас участок, проследовали мимо двух аккуратно спланированных прудов и подошли к укрытым на зиму, но с виду ухоженным цветникам, раскинувшимся направо и налево. Посреди всего этого опрятного ландшафта стоял фахверковый дом с фронтонами, торчащими во все стороны, как волосы у непричесанного мальчишки, и прямоугольными окнами в свинцовых переплетах – маленькими и гадкими, словно прищуренные глаза. Сам дом и прилегающий к нему участок были новыми, но сделанными «под старину» – как городской нувориш воплотил бы свое представление о традиционном сельском особняке. Но я-то выросла в мире подлинной сельской жизни, где виллы и сады были органичной частью девонских холмов. На мой вкус, этот дом вместе с гольф-клубом, вокруг которого здесь вращалась вся жизнь, как в миниатюрной солнечной системе, выглядел неестественно, даже фальшиво, и мрачность его интерьеров отражала тьму, царившую внутри здешнего сияющего сообщества. Но я понимала: Арчи видит все по-иному; для него это – шаг в мир, к которому он всегда стремился, но которого никак не мог обрести. И счастью его не было пределов.

– Боже мой, как близко до клуба! – При мысли о том, что поле для гольфа рядом, его глаза сверкнули. Или в них даже зажегся огонек? – Гораздо ближе, чем предыдущие варианты. Тут даже пешком можно дойти с клюшками в руках.

Я улыбнулась ему из-под полей шляпки, а он схватил меня за плечи и притянул к себе. От такого выражения чувств мое сердце заколотилось.

– Думаю, это то, что надо, – прошептал он мне в ухо. – Агата! Мы сможем здесь чудно жить.

– Правда? – спросила я, поднимая лицо. Неужели я наконец хоть что-то сделала, как надо? Я вознесла безмолвную молитву, чтобы этот наш переезд и долгие уик-энды за гольфом вернули мне того, прежнего Арчи. Его недавний переход из предыдущей фирмы в более почтенный «Австрал» – чему поспособствовал друг Арчи, Клайв Бэлью, – слегка приподнял его настроение, но депрессия все равно оставалась нередкой, регулярной гостьей.

– Конечно! – заверил он. И тут, к моему глубочайшему изумлению, в его глазах промелькнуло озорство, веселое безрассудство, которого я не видела с тех пор, как он вернулся с войны. – Но мне понадобится своя машина.

– Думаю, это прекрасная идея! Ты же знаешь, как я обожаю разъезжать на «Моррисе Каули». Ничто не сравнится с этим ощущением – как ветер развевает твои волосы, когда ты мчишься по сельским дорогам, а в душе – полнейшая свобода. – Явспомнила, как, сев впервые за руль, вдруг осознала, что автобусные расписания мне теперь не указ, не говоря уже о времени, потраченном на пешие переходы. – Ты уже придумал, какая машина тебе нужна?

– Может, легкий компактный «Деляж»?

– Арчи, это замечательно!

– По поводу этого дома у меня есть предложение. – Он сжал мою руку. – Нам надо его переименовать. «Большие тисы» звучит ужасно. Похоже на название болячки.

Я хохотнула. Даже не припомню, когда Арчи в последний раз шутил.

– У меня безумная идея, – произнесла я.

– Какая?

– Давай назовем этот дом, как в моей книге, – Стайлз?

Арчи не ответил, и я заволновалась, что, упомянув о своей книге, все испортила. Но он улыбнулся. Потом наклонился, поцеловал меня в щеку, и мое сердце воспарило.

– Теперь он называется Стайлзом, – сказал он.

Глава 30

Исчезновение. День шестой

Четверг, 9 декабря 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

День тянется мучительно медленно. Полицейские то и дело заходят в кабинет с рассказами о проверке последних «зацепок». Если верить этим сообщениям, Агата уже успела исколесить вдоль и поперек всю Англию, посетить каждую деревушку, где хоть на секунду останавливается поезд. Ее видели повсюду – причем видели все кто угодно, кроме тех, кто ее разыскивает.

Каждый его шаг внутри Стайлза, включая посещения туалета, отслеживается и фиксируется парой младших чинов. Арчи более не может даже в мыслях притворяться, будто он – не один из главных подозреваемых следствии, если вообще не самый главный. Ему остается лишь благодарить судьбу за предоставленную возможность дать интервью «Дэйли мэйл» не под полицейским надзором. Может, хоть оно повлияет на общественное мнение и на отношение к нему окружающих.

Он не находит себе места от бездействия. Или все же стоит выполнить обещание и позвонить сестре Агаты, отчитаться о последних новостях? Но Арчи невыносима сама мысль о разговоре с надменной, вечно осуждающей его Мадж, он содрогается, представив, как в приступе гнева сболтнет что-то лишнее. Нет, – думает он, – лучше пусть звонит сама, и уже тогда я буду пытаться стерпеть ее ярость.

Он то и дело поглядывает на каминную полку, где еле-еле тикают часы, и курит одну сигарету за другой, как вдруг, пробуждая его от мыслей, хлопает входная дверь. Заслышав в прихожей возню Шарлотты с Розалиндой, он спешит поприветствовать их. Тут можно прибегнуть к маске бодрого папы, на которую дочь обычно отвечает улыбкой. У них обоих спокойное, сдержанное чувство юмора, не то что у перевозбужденной, эмоциональной Агаты.

Когда он выходит в прихожую, его маленькая дочурка стоит к нему спиной в объятиях Шарлотты, которая шепчет ей что-то на ухо. До него доносятся всхлипы.

– Розалинда, что стряслось? – спрашивает Арчи. Они синхронно оборачиваются, напуганные его появлением. Щеки дочери мокры от слез. – Что, милая?

Обычно Шарлотта позволяет умненькой Розалинде самой отвечать на вопросы, в отличие от нянь, затыкающих рты своим подопечным в присутствии родителей. Но сегодня явно не тот случай. Сегодня Шарлотта за Розалинду отвечает сама:

– Ничего особенного, сэр. Обычная детская чепуха в школе. – Ее шотландский акцент слышен слишком сильно, а он проявляется лишь в моменты серьезного стресса.

Что она скрывает? Что ей известно?

– Говорят, мама умерла, – выпаливает Розалинда.

– Умерла? – Ему хочется заорать во весь голос при мысли, что даже школьники сплетничают о его жене, но вместо этого он лишь качает головой, словно сама идея должна казаться смехотворной. – Но ведь мы же с тобой знаем, что это просто нелепо.

Она вновь всхлипывает, глядя ему в глаза в поисках правды.

– А мы знаем?

Взгляд Розалинды огорчает его, а в голове роятся мысли: не сболтнула ли ей чего-нибудь Шарлотта? Он все это время полагался на рассудительность няни перед лицом безжалостного следствия, но будет ли она столь же осмотрительна и впредь, особенно с учетом того, что ей известно об Агатином письме? У него нет ответа на этот вопрос. Разумеется, присутствие в Стайлзе ее сестры Мэри сыграло свою роль и – как он и надеялся – несколько отвлекло внимание и самой Шарлотты, и Розалинды, но насколько этого хватит?

– А как же, милая? – возвращается Арчи к вопросу дочери. – Мама уехала работать над очередной книжкой. Она просто позабыла известить нас, куда именно направляется. И оттого здесь все эти полицейские. Они пытаются помочь нам найти ее.

Рукой, свободной от перчатки, Розалинда вытирает глаза и нос, и Арчи, оторопев, застывает. Почему у Шарлотты нет наготове носового платка? И почему она не напомнит Розалинде о манерах? Разве это не входит в ее обязанности? Шарлотту следует отчитать, и он даже открывает было рот, но тут же затыкается. Ведь ее лояльность сейчас нужна как никогда.

– Значит, ты не убивал маму? – спрашивает Розалинда, сверля его взглядом синих глаз.

Шарлотта тут же прикрывает ей ладонью рот, а у Арчи от ее слов подкашиваются ноги.

– Где ты это услышала? – не успевая сдержаться, гневно вопит он, тут же мысленно проклиная себя за утрату контроля. Как на его ярость отреагирует Шарлотта? Разве дочь уже и без того не настрадалась, чтобы еще выслушивать его крики? И не выпадут ли на ее долю вскоре новые испытания? И какое, вообще говоря, имеет значение, откуда она взяла эту жуткую информацию? Да откуда угодно.

Розалинда прячется за ногами Шарлотты, съежившись от испуга.

– Это дети кричали мне в школе, папочка. Снова, и снова, и снова, – тонким голоском объясняет она, зарываясь лицом в нянину спину. На лице у Шарлотты – смесь извинений и ужаса.

Все молчат. Арчи понимает, что ему следует обнять и утешить дочь, но он не в состоянии. Ему кажется, что в их отношениях перейден невидимый рубеж, за которым они оказались на незнакомой территории.

Арчи шатает, словно он ступил на берег с корабля после долгого плавания по штормящим водам. Держась за стену, он бредет в кабинет, его единственное укромное пристанище. Или которое было таковым до недавних пор. Стайлз – больше не его дом, не место, где царит порядок и можно предаться отдохновению после целого дня под натиском непредсказуемого мира бизнеса, Стайлз теперь – тюрьма, побег из которой невозможен.

Глава 31

Рукопись

5 апреля 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

– Карло! – Я позвала Шарлотту Фишер, которую мы наняли для присмотра за Розалиндой и в качестве моего секретаря. Эти две роли совмещались удачно: Розалинда посещала школу Оукфилд в Саннингдейле, и у Карло – как окрестила Шарлотту дочь – был почти весь день на помощь мне. После школы Карло посвящала себя Розалинде, а я, покончив с работой, имела возможность посвятить себя Арчи. Шотландская прагматичность, сильный интеллект вкупе с выдержкой и легким характером – все эти качества позволяли Карло превосходно справляться с обеими функциями – даже близко не сравнить с неизменно раздражавшей Кукушкой, которую мы уволили с чувством глубочайшего облегчения.

Ожидая Карло, я вернулась к письменному столу. Я уже дочитывала корректуру последнего романа – «Убийство Роджера Экройда», чья публикация намечалась в мае, и была весьма довольна придуманным мною приемом. Ответ на вызов, брошенный мне сестрой уже много лет назад – что мне будто бы не под силу придумать историю с непредсказуемым финалом, – я вывела на новый уровень. Вся идея книги основывалась на неожиданном сюжетном трюке: убийцей оказывается скромный врач, от чьего лица и ведется повествование. Стоило мне решить, что главной фигурой станет типичный, но в то же время уникальный ненадежный рассказчик, как текст полился сам собой – простой язык, позволявший читателю сосредоточиться на запутанной головоломке. Это был первый роман, написанный для издательства «Коллинз», и мне хотелось, чтобы он засверкал. Перечитывая его сейчас, перед публикацией, я вдруг подумала: а ведь ненадежный рассказчик – это любой из нас, все мы сочиняем историю своей жизни, опуская неприятную правду и ставя на первый план придуманную нами личность.

Я сделала финальную метку и окинула взглядом свой кабинет – обшитую деревом комнату, где, как и во всем остальном Стайлзе, всегда недоставало солнца, но зато помещалась масса книжных стеллажей. Насколько все же неплохо мы живем, – подумала я. Новое место Арчи в «Австрале» вполне его удовлетворяло и давало неплохой доход – тем более боссом там был его друг, моя писательская работа тоже оказалась неожиданно успешной, обеспечивая финансовую поддержку для семьи и творческое удовлетворение для меня. Розалинда росла энергичной, неконфликтной – правда, весьма серьезной и упрямой – девочкой. Следует признать, что все наши уик-энды занимал гольф. Каждую субботу и каждое воскресенье Арчи играл по два раунда на восемнадцати лунках, и делал он это не со мной, а в компании друзей по клубу, если не считать тех дней, когда я приглашала свою старую подругу Нэн Уоттс с мужем, и мы играли пара на пару. Но Арчи выглядел счастливым – а разве не в этом был весь смысл переезда в Саннигдейл? Конечно, у меня больше не бежали мурашки по коже от одного его прикосновения, но ведь это же естественно. За все время нашего брака меня впервые отпустили сомнения и тревоги.

Так, ведь я же звала Шарлотту! Сколько уже прошло? Минут пятнадцать? Час? Наверное, целая вечность, но, сев за корректуру, я потеряла всякий счет времени. Судя по часам – сорок пять минут.

– Шарлотта! – повторила я. Шарлотта, скорее всего, прибирается сейчас в спальне Розалинды или стирает ее белье, если не занята моими делами. Когда речь идет о деликатных сторонах жизни Розалинды, Шарлотта никогда не полагается на нашу горничную Лилли.

По деревянному полу Стайлза процокали каблуки секретаря. Должно быть, она наконец услышала мой зов. Дверь со скрипом отворилась, и я в очередной раз напомнила себе, что надо попросить Лилли смазать петли.

– Да, миссис Кристи?

– Вручаю тебе самую окончательную версию «Убийства Роджера Экройда», чтобы ты ее наконец отправила, – провозгласила я, держа в руках рукопись, словно трофей.

Лицо Шарлотты расплылось в улыбке. Уж она-то знала, сколько трудов я вложила в этот детектив. И не из-за его особой сложности, а просто мне нужно было сделать его идеальным.

– Примите поздравления, мэм. Какое облегчение вы, должно быть, сейчас испытываете!

– Да, Карло, это так. – Секретаря слегка покоробило, когда я назвала ее по прозвищу, но я, похоже, никогда себя от этого не отучу. Этим именем ее окрестила Розалинда в первый же день, и так уж сложилось, что оно прилипло. – Ну что, можем мы позволить себе по рюмочке хереса?

Я хотела отметить свою маленькую победу и при этом знала, что Арчи – плохой компаньон в подобных случаях, тем более он все равно уехал по делам в Испанию. Его все больше и больше раздражало все, что касалось моей писательской работы, и я связывала это с его успехами в «Австрале» – в том числе и финансовыми. То, что он считал приемлемым, пока нам не хватало денег, теперь, когда появилась возможность откладывать, стало казаться ему неприятным. Поэтому я старалась затрагивать эту тему как можно реже.

– Миссис Кристи, мне же через час забирать мисс Розалинду, – замялась Шарлотта. – Не хотелось бы выглядеть непристойно в глазах ее учительницы.

– Не думаю, Шарлотта, что рюмочка хереса приведет тебя в непристойный вид. – Я с трудом заставила себя произнести ее настоящее имя. – Но если я выпью одна, то какой же это праздник?

Она кивнула, и я разлила херес по хрустальным рюмочкам. Мы чокнулись и сделали по глотку.

– Я чуть не забыла! – воскликнула Шарлотта. – Вам письмо!

– От матери?

Получив еще в феврале письмо от мамы, написанное явно нетвердой рукой, я встревожилась и тут же отправилась в Эшфилд, где застала ее в ужасно плохом состоянии – вирусный бронхит подорвал ее и без того слабое сердце. Она практически не могла передвигаться, использовала лишь две из многочисленных комнат Эшфилда, и все ее пожитки лежали там, сложенные штабелями чуть не до потолка, чтобы ей было легче найти нужную вещь – платье или книгу. По дому ей помогала пожилая горничная, одна из тех самых двух Мэри. Я провела там две недели, кормила ее питательными супами, делала все, чтобы она отдохнула и набралась сил, а сама наводила чистоту в остальных комнатах, подстригала бордюры на свежем приморском ветру, следила за запасом продуктов, договаривалась с садовником, чтобы тот навел порядок во дворе, когда в воздухе запахло весной. Я бы ни за что не уехала, но мама сама настояла, и всю дорогу в поезде я проплакала – мне так хотелось остаться с моей любимой, увядающей мамочкой.

Взгляд и без того темных глаз Шарлотты совсем почернел.

– Если бы от вашей матушки, миссис Кристи, я бы сразу принесла. И вы прекрасно это знаете.

– Разумеется, Шарлотта. Извини.

Как мне могли прийти в голову малейшие сомнения, что будь это письмо от мамы, секретарь не принесет мне его в ту же минуту? Она прекрасно знает, в каком состоянии сейчас мама и как я о ней тревожусь. Если бы мама сама не приказала мне отправляться к Арчи, не запретила бы возвращаться в Эшфилд, – я была бы сейчас там, с нею. Но ее забрала Мадж к себе в Эбни-холл.

Эбни-холл и был указан на конверте как адрес отправителя. Надо было сразу сказать Шарлотте, чтобы письма с этого адреса она доставляла мне без промедления – как если бы это были письма от мамы, – особенно учитывая наши постоянные проблемы с телефонной связью. Письма от Мадж – дело высочайшей срочности, но Шарлотта вовсе не обязана это знать. Впрочем, она могла бы обратить внимание на доставку – ведь письмо принес не почтальон, а курьер.

В конверте лежал лист с шестью словами, написанными рукой Мадж: «Агата, приезжай немедленно. Мама совсем плоха».

Глава 32

Исчезновение. День шестой

Четверг, 9 декабря 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

– Арчи, зачем ты это сделал?

После ужина он отвечает на телефонный звонок и слышит в трубке вопрос матери. Голос – сдавленный и слабый, отнюдь не та требовательная, твердая интонация, к которой он привык в отрочестве и юности.

Да и вопрос неожиданный. По крайней мере, из ее уст. От полиции – да, пожалуй, но не от собственной матери. И у него нет готового ответа.

– Арчи, ты здесь? Ведь я же слышала, как ты снял трубку.

– Да, мама, я тут.

– Тогда что же ты не отвечаешь? Зачем ты согласился на это жуткое интервью с «Дэйли мэйл»?

Его тело, застывшее при ее первом вопросе, теперь расслабляется. Слава богу, она только о статье, – думает он. И ни о чем больше. По крайней мере, не о Нэнси. И сразу первая мысль, стоило в голове промелькнуть имя возлюбленной: Как Нэнси все это выдерживает?

– Мама, я просто хотел изложить свою версию. Я надеялся, что смогу хоть как-то исправить мой образ, который сложился у читателей газет.

– Правда? Ты хотел именно этого? Если так, то у тебя вышло весьма своеобразно. – Да, теперь вот она – старая знакомая интонация матери.

– Ты о чем? – Вокруг чего она ходит кругами? У него и без того голова не на месте после беседы с Розалиндой, и едва ли он сегодня потянет еще один груз.

– Если весь свет с твоих слов узнаёт, что у вас в семье заведено проводить уик-энды порознь, то всем сразу все ясно про ваш брак. Ты хоть об этом подумал?

Потом продолжает, не дав ему ни секунды на ответ:

– И как по-твоему? Ты заявляешь, дескать, общение с прессой для тебя – пустая трата времени и ты не желаешь отвечать на все эти – я цитирую – назойливые звонки, и ожидаешь, что читатели проникнутся к тебе симпатией?

– А вдруг так и есть? – В его голосе недоумение. И надежда.

– Неужели ты не видишь, что выглядишь черствым и бездушным? Человек, которому не наплевать на то, куда пропала его жена, ответит на каждый звонок, для него важна любая мелкая наводка, и он будет за нее благодарен. Разве не ясно? – Он слышит, как мать делает глубокий вдох и едва сдерживает слезы. – Разжечь газетные сплетни о якобы размолвках между тобой и Агатой – такое могло прийти в голову только чертову идиоту. Теперь любые слухи про ваш брак могут показаться правдой, поскольку никакой правды больше нет. Будь тебе не все равно, что скажут, ты бы и речи об этом не заводил.

Бранные слова из уст матери Арчи слышит впервые. Он не знает, как поступить – извиниться, обосновать свое поведение, нагрубить в ответ? И единственная фраза, которая приходит ему на ум:

– У меня были совсем иные намерения.

Она реагирует спокойно, что весьма нехарактерно для женщины, у которой всегда есть мнение по любому поводу.

– Если хоть кто-нибудь сомневался, что ты, Арчи, причастен к исчезновению своей жены, – произносит она после долгого молчания, – то после твоего интервью сомнений не осталось.

Эти едкие слова – последнее, что сохранилось в памяти Арчи от той беседы с матерью. Видимо, он в какой-то момент попросту отключился, поскольку пришедшие к нему Кенворд и Годдард застают его сидящим с телефонной трубкой, откуда раздаются долгие гудки. Он смотрит на часы и обнаруживает: прошел уже целый час, а он совсем не помнит, что происходило все это время.

– Полковник Кристи? – произносит Годдард с ноткой озабоченности.

– Да?

– У нас появились вопросы. – В голосе Кенворда никаких подобных ноток не чувствуется.

– Мы можем пройти в мой кабинет, – предлагает Арчи, вставая со стула. Он весьма устал.

– Нет, думаю, нам лучше обсудить это на кухне, – говорит Кенворд.

Почему вдруг кухня? – думает про себя Арчи, но не произносит вслух. По лицу Кенворда видно, что сейчас лучше не спорить и не пререкаться.

По пути на кухню им в коридоре попадаются Шарлотта и ее сестра Мэри, они перешептываются и так похожи друг на дружку – обеих портит короткая стрижка, – но в то же время разнятся: у Шарлотты в глазах веселый огонек, а взгляд у Мэри всегда насупленный. Завидев Арчи с полицейскими, они умолкают, но Арчи успевает расслышать кусок последней фразы: «расскажи им». Интересно, о чем это они?

Вероятно, полицейским приказали очистить кухню, поскольку там никого нет.

– Ваше интервью в «Дэйли мэйл» – это, конечно, был сюрприз, – произносит Кенворд, когда они уселись на три из четырех разномастных стульев у простецкого деревянного стола, где обедает прислуга.

– Да, я слышал такую точку зрения, – отвечает Арчи, вздохнув.

Годдард поднимает было бровь, но Кенворд гнет свою линию:

– И ведь вы прекрасно понимаете, какой ваш образ сложился у публики? – И он, конечно, не может себе отказать в своей гадкой ухмылке.

Арчи не отвечает. Во-первых, ему противно ликование Кенворда, а во-вторых, он не хочет поощрять дальнейшие расспросы. Этой темы ему хватило в беседе с матерью, и теперь он понимает, что совершил громадную ошибку.

– Ведь из-за этой статьи, полковник Кристи, были вынуждены высказаться и другие участники, которые прежде молчали. Что мы не можем не приветствовать, хотя, полагаю, в ваши намерения это не входило. – Теперь говорит Годдард, и Арчи немало удивлен, ведь он полагал, что текущая беседа – всецело идея Кенворда. Но, судя по всему, Годдард тоже по уши во всей этой каше.

– Не входило.

Годдард изучает только что вынутую из кармана пачку бумаг.

– Одна из горничных в Хертмор-коттедже у Джеймсов, прочтя ваше интервью, решила поделиться своими наблюдениями. Она говорит – цитирую дословно, – что почувствовала необходимость разоблачить вашу ложь. – Он переводит взгляд на пораженного Арчи. Что же такого он сказал или сделал в доме у Джеймсов, за что теперь придется отвечать? Он прокручивает в памяти тот уик-энд, но на память ничего не приходит. И никакой горничной он не помнит. Да и на кой он должен помнить горничную? Ведь роль прислуги в том и состоит – быть незаметной.

Тут в беседу вмешивается Кенворд. Почти сам не свой от восторга.

– И знаете, что она нам поведала?

Арчи не отвечает. Он заледенел от ужаса.

– То есть не знаете? Мы давно подозревали, но подтверждений не было. До недавнего времени. Но вот теперь-то мы их заполучили! – Они обмениваются взглядами с Годдардом, и Арчи расшифровывает это так: ну что, ты ему скажешь или я?

Кенворду уже не терпится:

– Горничная сказала нам, что вы поехали в Хертмор-коттедж не просто поиграть в гольф. А собирались отметить помолвку с вашей любовницей, мисс Нэнси Нил.

У Арчи кружится голова, он чувствует, будто летит в пропасть, хотя на самом деле сидит на кухонном стуле. Он пытается припомнить, что же было в тот вечер – они шептались с Нэнси, потом Сэм Джеймс поднял тост, а потом он пошел в комнату Нэнси, – и Арчи прекрасно понимает, что опровергнуть слова горничной у него нет никаких шансов. Но признать хотя бы один слог из этого чертового ужаса тоже нельзя. Нэнси Нил – женщина, которую он любит, на которой собирается жениться, и он сделает все, чтобы защитить ее доброе имя.

Теперь настала очередь Годдарда, и он посматривает на Кенворда, словно их диалог уже расписан по ролям:

– У нас одно не выходит из головы, полковник Кристи. О какой такой помолвке с мисс Нил может идти речь, если вы, вообще-то говоря, женаты на миссис Кристи?

– Разве только вам доподлинно известно, что миссис Кристи мертва, – отвечает Кенворд на вопрос Годдарда.

Глава 33

Рукопись

18 апреля 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

Никогда не прощу себя за то, что не успела проститься с мамой. Прочтя письмо Мадж, я в тот же миг бросилась на вокзал, оставив Розалинду в заботливых руках Шарлотты и успев лишь на бегу закинуть кое-какие вещи в свою большую сумку, но все равно опоздала. Она умерла в Эбни-холле, пока я ехала на манчестерском поезде. Когда я подбежала к ее смертному одру, там лежала уже не мама – мамы больше не было, осталась лишь бледная, безжизненная тень того, что раньше было ею. События последующих дней я помню смутно – как мы готовились к похоронам, как ехали из Эбни в Эшфилд, как собирались родственники, как прошла служба. Может быть, пробелы в моих воспоминаниях – оно и к лучшему: судя по всему, в те дни я превратилась в стонущего и рыдающего зверька.

Что сохранилось в памяти – так это отсутствие Арчи. Мне недоставало его теплых объятий, его губ на моей макушке, его слов о том, что со временем все наладится. Я так стосковалась по утешению, которое, как мне казалось, он может дать, – по утешению, которого я на самом деле не видела уже много лет, но в возможность которого продолжала верить. Но он не приехал. С затуманенным слезами взглядом я слушала, как Мадж зачитывает телеграмму от Арчи из Испании, где он сообщал, что не успевает вернуться домой к похоронам. При этой новости я вновь разрыдалась и лишь тогда вспомнила, что Арчи терпеть не может проявлений сильных чувств и горя. Я впервые задалась вопросом о смысле его отсутствия.

Из событий дня похорон запомнился лишь один отчетливый образ. Мы с одетой в темное Розалиндой стоим, взявшись за руки, и слушаем, как викарий читает над могилой последнюю молитву. Не отпуская рук, мы подходим к свежевырытой могиле. Глянув в серьезные глаза дочери, я киваю, и мы вместе бросаем на гроб мамы по букету колокольчиков и примул. Мне хотелось, чтобы она, покидая этот мир, была окружена ароматом любимых цветов.

Как могла моя любимая мать покинуть нас? Я не могла представить свою жизнь без ее постоянного – зримого или нет – присутствия, без ее поддержки. Во всех своих решениях, жизненных ситуациях, идеях я неизменно ориентировалась на нее, и как же мне дальше продолжать путь без ее направляющей руки? Я лишь тогда осознала: то, что я так жаждала получить от Арчи, дать мне могла только мать – утешение.

Он еще не успел даже вставить ключ в замок, а я – из своего кабинета – уже услышала его шаги в вестибюле. Он дома! Арчи уехал по делам в Испанию всего пару недель назад, но мне казалось, что я не видела его ясных голубых глаз уже целую вечность. За эти дни весь мой мир перевернулся с ног на голову.

Я вскочила на ноги, уронив блокнот с ручкой. Уложив Розалинду, я безуспешно пыталась отвлечь себя набросками нового романа для «Коллинз», но сейчас это уже не имело никакого значения. Ведь Арчи – дома! Я бросилась к двери и кинулась мужу на шею, остановив его на пороге.

– Может мужчина хотя бы снять шляпу, прежде чем его поймает жена? – произнес он с легкой усмешкой.

Я хохотнула над столь редкой в его устах шуткой – получился безумный гоготок, о котором я пожалела в ту же секунду. Он прозвучал слишком вульгарно и утрированно, а Арчи такого терпеть не мог, считая, что это на грани эмоциональной распущенности.

– Такое счастье, что ты дома, – подавив смех, сказала я.

Он вывернулся из моих объятий, повесил пальто, положил шляпу на столик и поставил чемодан в прихожей у лестницы. Затем – словно это обычный вечер после рабочего дня – прошел в гостиную, плеснул себе виски и уселся на серовато-зеленый диван. Я пристроилась рядом.

– Поездка, конечно, была долгой, – сообщил он, отхлебнув из бокала. – Впрочем, все прошло гладко.

– Я очень рада, – ответила я, решив, что эта вводная часть наверняка нужна, чтобы потом перейти к главному.

– Поезд несколько надежнее корабля, – продолжал он рассказывать об обратном пути.

Я ума не могла приложить, что можно на это ответить, и ограничилась замечанием:

– Полагаю, это неудивительно.

– Конечно неудивительно, ты права. – Он допил бокал. – А что касается бизнеса, все сложилось удачно. Кажется, я почти добыл для «Австрала» новый контракт.

– Арчи, это превосходная новость! – Я пыталась проявить приличествующий случаю энтузиазм.

Очень странно! – подумала я. Он вообще собирается спросить меня о похоронах? О маме? О моем горе? После похорон мы обменялись парой поверхностных писем, но я была не в том состоянии, чтобы вдаваться в подробности. И, судя по краткости его ответов, он, видимо, тоже. Неужели мы так и будем сидеть, делая вид, будто никакой чудовищной утраты не было?

Я ждала. Дом казался неестественно замершим и притихшим. Розалинда спала у себя, а Шарлотта в те дни ухаживала за больным отцом в Эдинбурге. Может, Арчи заполнит наконец молчание какими-нибудь серьезными словами? Или мы будем продолжать обмениваться вежливыми фразами, будто два совершенно чужих человека?

Он утомленно вздохнул, резко встал, пошел к напиткам и налил себе еще двойную порцию виски, даже не предложив мне присоединиться. Вместо того чтобы сесть обратно ко мне на диван или хотя бы на стоявший рядом стул, он выбрал жесткое каминное кресло в другом конце комнаты. Меня подмывало отпустить по этому поводу колкость – ведь мне безумно хотелось, чтобы наши отношения вернулись в нормальное русло, – но я сдержалась. Мне нужно было знать, спросит ли он о матери.

Наконец он прервал молчание.

– Всё в порядке?

Это следует расценивать как вопрос о смерти моей матери – простой вопрос, который можно задать и о погоде? Привычные мысли о том, как он меня воспринимает, впервые уступили место глубокому разочарованию. Даже гневу.

– Что именно в порядке? – Мне нужно было, чтобы он произнес это вслух, чтобы он перестал притворяться.

– Похороны. Твоя мать, все такое.

К глазам подступили слезы. Но не от скорбной тоски, которая овладела мной после смерти мамы, а от ярости – мою утрату превращают в пустяк этими обесценивающими формулировками. Я проглотила слезы и, собрав все свое достоинство, произнесла:

– Нет, Арчи, в порядке – не всё. Я в жутко подавленном состоянии, и мне нужен был муж. Мне он и сейчас нужен.

Арчи застыл. Хоть он и привык к тому, как я проявляю эмоции, любая интонация, кроме сдержанности, которую он во мне культивировал, его коробила. Но он промолчал. Ни соболезнований. Ни извинений. Ни нежных слов. Даже не обнял.

Он несколько раз открывал было рот, подбирая слова. Я выжидала, пока он заговорит.

– Время – лучший доктор, Агата. Вот увидишь.

Слезы, которые я сдерживала, вырвались на волю и хлынули по моим щекам.

– Время? Я должна просто сидеть и терпеливо ждать, пока время излечит мою боль? Без единого слова поддержки от мужа? Который даже не обнимет?

Арчи вдруг встал, расплескав на брюки немного виски. При других обстоятельствах это огорчило бы его, и он ринулся бы в спальню переодеваться. Но сейчас он, похоже, впопыхах ничего не заметил – так торопился со своим предложением:

– Агата, у меня идея. Мне на следующей неделе нужно опять быть в Испании, закончить дела. Давай ты поедешь со мной? Это тебя отвлечет.

Я отметила, что Арчи не дал прямого ответа на вопрос, способен ли он на утешение. Он не подошел и не обнял меня, чего я так ждала. Никак не показал, что понимает боль моей утраты, а лишь предложил временное развлечение. Но несмотря на все разочарование, на чувство, что меня бросили как раз тогда, когда так нужна помощь, я решила уважать особенности натуры Арчи, относиться с пониманием к тому дискомфорту, который ему доставляют мои эмоции, и простить его. Я напомнила себе, что хорошая жена должна угождать мужу независимо от собственных проблем, а мне отчаянно хотелось быть хорошей женой.

Глава 34

Исчезновение. День седьмой

Пятница, 10 декабря 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

Арчи готов держать пари, что Шарлотта будет отводить взгляд.

– В школе все будет хорошо – правда, дорогая? – обращается он к дочери из коридора. Розалинда с гувернанткой собираются в школу, куда они отправятся в сопровождении полицейского эскорта – необходимая мера в условиях наплыва прессы возле Стайлза и самой школы.

– Да, папа, – откликается Розалинда с неуверенной улыбкой. После его вчерашней грубости она держится с ним настороженно, и он больше всего на свете жалеет, что не может забрать свои слова назад. Ей и без того достается – она теперь вынуждена, дабы избежать толп репортеров и фотографов, ездить в школу в полицейском автомобиле, а там ее ждет орава мерзких ребятишек. Какой из него отец, если в таких обстоятельствах он не может держать себя в руках? Он и без того уже много вреда ей причинил, и знает, что предел еще не достигнут.

– Береги ее по дороге, Шарлотта, – произносит он. В этом замечании нет никакого смысла, поскольку нет на свете другого человека, который приглядывал бы за Розалиндой с Шарлоттиной бдительностью, но ему нужен предлог заговорить с ней и оценить ее реакцию. Шарлотта и в самом деле избегает его взгляда, или ему мерещится?

– Да, сэр, – непривычно сухо отвечает она с легким книксеном. И в глаза не смотрит. Почему? Она просто напугана вчерашней вспышкой? Или здесь кроется нечто совсем иное?

Наблюдая, как его несчастная дочь бредет в окружении толпы газетчиков, которые встали лагерем в саду, он примечает Кенворда и Годдарда, шагающих к главной двери. Какие только полицейские не пасутся сейчас в его доме денно и нощно – и детективы в штатском, и офицеры в форме двух разных подразделений, и даже юные стажеры, – но все они попадают в Стайлз через заднюю дверь. Почему же констебль и суперинтендант направляются к дому столь официально?

Нет смысла притворяться, будто я их не заметил, – думает он, и, когда они подходят, открывает.

– Доброе утро, джентльмены.

– Доброе утро, полковник Кристи, – слышит он вежливый ответ. Годдард, разумеется.

– Не желаете пройти в дом? – предлагает Арчи.

– Нет, сэр, – отвечает Кенворд. – Нам нужно, чтобы вы проехали с нами.

Куда это ему надо ехать? Что они еще нарыли?

– Простите, я не понимаю, – шепчет он.

– В полицейский участок.

Арчи ошарашен. Он уже бесчисленное множество раз беседовал с полицией, и ни разу не требовалось формального визита в участок. Что изменилось? Почему именно сейчас? Что им стало известно?

– Поехать с вами? З-зачем? Почему мы не можем поговорить в моем кабинете… или на кухне, как обычно? – Язык стал слегка запинаться.

– Нам нужно, чтобы вы сделали заявление, – спокойным голосом произносит Годдард.

– Разве не этим я занимался ежедневно всю п-прошедшую неделю?

– Нет, полковник Кристи, – отвечает Кенворд, делая шаг и становясь с ним почти лицом к лицу. – Вы занимались не этим. Вас опрашивали в связи с исчезновением вашей супруги. Это совсем не то же самое, что официальное полицейское заявление. Пожалуйста, берите пальто со шляпой, и идемте с нами.

Под пристальными взглядами Кенворда и Годдарда он надевает серый шерстяной плащ, фетровую шляпу и выходит через главную дверь. И хотя он идет позади полицейских, а поля шляпы опущены, его почти слепят огни фотовспышек. Большинство газетчиков впервые видят его вблизи, и летящие со всех сторон вопросы начинают сливаться в оглушающий рев. Вопросы переходят в обличения, и это все сплетается в неразличимый гул обвинений, адресованных идущему к виселице. Арчи начинает думать – особенно когда Кенворд и Годдард усаживают его на заднее сидение полицейского автомобиля, – что они специально устроили этот парад.

По дороге в багшотский участок все молчат. Как правило, в тишине Арчи чувствует себя уютно, но сейчас, когда даже обычно словоохотливый Кенворд вдруг притих, ему становится не по себе. Почему никто не расскажет об этом самом официальном заявлении, не объяснит, в чем необходимость подобной процедуры? Неужели недостаточно всех предыдущих заявлений, который он делал под запись? Может, ему следует пригласить адвоката, или это как раз будет означать, что он виновен? Без обычных колкостей Кенворда – которые сейчас странным образом пришлись бы к месту – у Арчи нарастает ощущение обреченности.

Оба полицейских выходят из автомобиля первыми и сопровождают его в участок. Там группа младших чинов выстроилась в линию понаблюдать за процессией, направляющейся в комнату, которую Кенворд назвал «допросной». Это шествие под осуждающими взглядами полицейских еще хуже, чем путь от Стайлза к машине. В голове у Арчи роятся беспорядочные мысли. А вдруг это был его последний день в Стайлзе? Может, ему следовало попрощаться с Розалиндой, как подобает в таких случаях?

В крошечной комнатушке без окон, где никто не предлагает ему ни стакана воды, ни чашки чая, Арчи садится на стул перед Кенвордом и Годдардом. Все молчат. Похоже, они чего-то ждут. Но чего?

Дверь в допросную с грохотом распахивается, напугав даже Кенворда. Входит субтильный лысеющий стенографист в костюме с иголочки. Он занимает четвертый, пустующий стул, раскладывает на столе бумаги и ручки, выбирает подходящую, подносит кончик пера к бумаге и кивает полицейским.

– Бо2льшую часть вчерашнего вечера мы провели, опрашивая мистера и миссис Джеймс, а также мисс Нэнси Нил, – объявляет Кенворд. – Повторно.

О боже, почему же ему никто не позвонил – ни Сэм, ни Нэнси? О режиме временного прекращения контактов можно было бы и забыть. Ведь это – чрезвычайная ситуация. Арчи делается дурно, когда он представляет, как его друзья и возлюбленная терпят фиглярство Кенворда, и тем более дурно – при мысли о том, что они могли ему поведать, но Арчи старается не показать этого. Вопреки сарказму Кенворда, он усилием воли сохраняет видимое безразличие, напоминая себе о необходимости придерживаться инструкций в письме, какими бы жуткими ни были его тревоги по поводу Нэнси и Джеймсов.

– На сей раз мы наконец докопались до истины, – продолжает Кенворд. – Они подтвердили, что в прошлый уик-энд вы собрались не просто, по обыкновению, поиграть в гольф, но и отметить вашу помолвку с мисс Нил. В точности как нам и прессе рассказала горничная. По всей видимости, вы оба состоите в любовной связи уже полгода. По меньшей мере.

– Вам так сказали Джеймсы? И Нэнси тоже? – Арчи не способен даже вообразить, как его застенчивая, покладистая возлюбленная признается в их грехе.

– По правде сказать, нет. Мисс Нил отказалась давать показания без судебного ордера. Но Джеймсы сознались, что знают о ваших отношениях. – Лицо Кенворда озаряет самодовольная улыбка. – И Сэм Джеймс намекнул на связь между этим романом и исчезновением вашей супруги.

Арчи с трудом верится, что Сэм мог бы предать его, и он задается вопросом, не пытается ли Кенворд просто-напросто заманить его в западню. Но запертые прежде ворота отворены, и он не может теперь сдержаться, чтобы не произнести правду вслух. Пожалуй, в первый раз с тех пор, как начался этот кошмар.

– Даже если это так, и у меня действительно был роман с мисс Нил – а я этого не признаю, – то единственной связью между ним и пропажей моей жены мог бы быть разве что отъезд миссис Кристи в порыве обиды.

И тут впервые за все время, что они сидят в этой комнате, вступает Годдард:

– Тогда зачем вы сожгли письмо жены?

Этот вопрос сбивает его с ног. Откуда они узнали о письме? И тут его запоздало озаряет: именно из-за этого чертова письма его и притащили сюда, и если бы не оно, всех бы удовлетворили его вчерашние заявления об отношениях с Нэнси.

– Вижу, вы удивлены, полковник Кристи, – говорит Годдард. – Это вполне объяснимо. Ведь до недавнего времени о существовании письма никто не знал, как и о том, что вы его сожгли. Но вспомните мои слова о вашем интервью «Дэйли Мэйл». Оно развязало людям языки.

Арчи не отвечает. Да и что тут скажешь? Начнешь говорить – ты погиб, смолчишь – все равно погиб. Он прекрасно понимает, как выглядит сожжение последнего письма Агаты, которое она оставила прежде чем исчезнуть. Тут может быть только одно толкование.

– Я повторю вопрос, полковник Кристи. Зачем вы сожгли письмо жены?

– Это если исходить из предположения, что письмо существовало, – хватается он за последнюю соломинку.

– Ага, то есть вы хотите поиграть с нами в слова. – Годдард бросает быстрый взгляд на Кенворда. – Прекрасно. Мы тогда тоже не прочь. Одна особа видела конверт, оставленный вашей супругой для вас на столике в прихожей непосредственно перед исчезновением. Та особа запомнила конверт, поскольку он лежал рядом с другим конвертом – предназначенным ей.

Значит, вот откуда им все известно. Шарлотта раскололась. Ему следовало еще утром догадаться по ее настороженному виду. Что ее к этому подтолкнуло? Его интервью «Дэйли мэйл»? Его вчерашний срыв с Розалиндой? Или ее подговорила сестрица Мэри?

Что толку теперь отпираться? – думает он.

– Я не предавал письмо гласности, поскольку оно касалось одного исключительно личного дела, никакого отношения не имеющего к событиям, имевшим место позднее.

– То есть письмо все же существовало? – разумеется спрашивает Кенворд.

– Да, – отвечает Арчи. Как он может теперь это отрицать?

За вопросы снова принимается Годдард:

– Вы ожидаете, что мы поверим, будто вы сожгли письмо, поскольку в нем шла речь о некоем личном деле, не имеющем отношения к пропаже вашей жены?

– Да, это так. – Он продолжает держаться за эту версию, пусть она и выглядит в лучшем случае жалко и неубедительно.

– А может, это личное дело – ваш роман с мисс Нил? Вы наверняка понимаете, что такого рода личное дело имеет самое непосредственное отношение к расследованию исчезновения вашей жены.

– Это ваши домыслы. И я не готов вдаваться в подробности Агатиного письма. – У него нет выбора. Если он хочет после всей этой катастрофы остаться в живых, то должен гнуть свою линию. По сути, само же письмо и запрещает оглашать его содержание.

Кенворд встает, подходит к Арчи и, наклонившись, смотрит ему прямо в глаза.

– Сжигать последнее письмо от жены сразу после того, как полиция обнаружила ее брошенную машину, – невиновные люди, должен признаться, так себя не ведут. Так не ведет себя человек, которому нечего скрывать, человек, который встревожен пропажей супруги. Это – поведение виновного, уничтожающего улику.

Глава 35

Рукопись

3-5 августа 1926 г.

Эшфилд, Торки, Англия

Весна перетекла в лето, а мы с Арчи по-прежнему жили в разлуке. Его нынешняя поездка в Испанию затянулась и заняла не одну неделю, а несколько; я же по велению долга отправилась в Эшфилд. После маминой смерти нам предстояло определиться, что делать с семейным домом – продать, сдать в аренду или содержать самим, – поскольку от этого зависел налог на наследство, но прежде требовалось разобрать ее вещи. Мадж не могла покинуть Эбни-холл до августа, так что я трудилась в Эшфилде одна, если не считать Розалинду, нашего нового пса Питера и временно нанятую местную служанку, поскольку Шарлотта пока оставалась в Шотландии при больном отце. Когда в июне Арчи вернулся из Испании, мы договорились, что он остановится в своем лондонском клубе, а на уик-энды будет совершать вылазки в Эшфилд, – но даже тогда мы не виделись. Приехать к нам ему мешали то одни обстоятельства, то другие.

Я угнездилась в Эшфилде, который из дома, где жизнь бьет через край, превратился в музей прошлой жизни, в хранилище воспоминаний. Во всех пяти спальнях, в кабинете, в столовой, на веранде было полным-полно коробок с памятными мне вещами, некоторые годами никто не открывал, ведь мамино жизненное пространство в Эшфилде неуклонно сужалось. Лишь две навевающие печаль комнаты, где она просуществовала последние месяцы, не содержали обломков былых времен. После ее смерти – пока мы решали, как распорядиться домом, – я на долгие недели стала каталогизатором и комендантом эшфилдского прошлого.

Я никогда не знала заранее, что лежит в очередной коробке. Там могла оказаться пачка писем, которые мама с папой писали друг другу еще до свадьбы. Или ворох траченых молью платьев, которые мама носила благоуханными здешними вечерами. Или куча настольных игр вместе с «альбомом признаний», документом, запечатлевшим наши веселые времяпрепровождения. Или груда вещей тетушки-бабули вроде шелковых отрезов, которые она хранила для какого-нибудь давнего бала. Из каждой коробки на меня обрушивалось прошлое.

Но, сдерживая ради Розалинды слезы, я продолжала. Я перерывала все эти груды, сундуки, коробки, а рядом не было никого, кто смог бы меня поддержать, – даже мужа. В минуты, когда настроение становилось особенно мрачным, а разочарование в Арчи начинало нарастать, я пыталась поднять свой дух словами матери: если ты отбросишь недостойные мысли о своем супруге и подаришь ему нежный взгляд, то заслужишь его любовь, – и тут я вспоминала, кто именно дал мне этот мудрый совет, и вновь погружалась в скорбь. Но я крепилась.

Запах плесени стоял в Эшфилде все время, но дневные грозы его многократно усилили. Я старалась не обращать на него внимания и продолжала разгребать сундуки и посуду с приборами, скопившимися в столовой в сервантах и буфетах, но в какой-то момент он стал совсем невыносимым, а когда я увидела на стенах потеки воды, то поняла, что в некоторых коридорах и кладовках работать сейчас не получится. Мне пришлось удалиться на кухню, где кулинарные нотки в воздухе сглаживали запах тлена.

Розалинда с карандашами и альбомом для рисования приютилась в уголке за грубо сколоченным кухонным столом.

– Солнце когда-нибудь вернется? – спросила она.

Я села напротив и сжала ее ладошки.

– Обязательно, милая, – заверила я, хотя задавала себе тот же вопрос. Торки моего детства виделся мне сплошным размытым пятном из ярких дней и искрящихся волн, но теперь, казалось, он заражен нескончаемым дождем. Розалинда целыми днями не могла выйти из дома, и хотя она была серьезным ребенком, который сам способен себя занять, ее потихоньку начинала заедать скука.

– Думаю, завтра будет солнечно. И мы непременно поиграем на пляже, обещаю.

– Хорошо, мама, – вздохнула она и вернулась к рисованию.

– Спасибо, ты у меня такая умница, а я тут вожусь со всеми этими делами.

– Пожалуйста, – ответила она, не отрываясь от рисунка. – Просто жаль, что с нами нет папы, он играл бы со мной на уик-эндах.

Мне казалось, она не замечает постоянного отсутствия Арчи. Какая она восприимчивая! – подумала я.

– Мне тоже, – произнесла я, – но мне все равно очень нравится, как мы с тобой проводим лето.

Эта нежданная возможность пожить вдвоем не породила, конечно, столь же крепких уз, какие связывали нас с мамой, но в отсутствие Шарлотты и Арчи между нами все же возникло некоторое взаимопонимание и чувство товарищества.

Она одарила меня легкой улыбкой, и в груди поднялась волна ликования. Быть может, это лето не исчерпывалось скорбью и мрачными мыслями. Быть может, между мной и дочерью и впрямь наладилась прочная связь.

Мои размышления прервал лай Питера. Лай не утихал, и мне сделалось любопытно, какого грызуна он гоняет на сей раз? Мы с Розалиндой много раз наблюдали, как он сидит, уставившись на какую-нибудь белку или барсука. Я встала из-за стола и выглянула в окно, думая, что не плохо бы нанять садовника, который помог бы справиться с вредителями и с заросшим газоном.

Но Питер лаял не на грызунов. Это он увидел на подъездной дорожке серебристый «Роллс-Ройс» моей сестры. Сколько раз мы соперничали, завидовали друг дружке по поводу и без, но в тот момент я ничего, кроме любви и облегчения, не почувствовала.

Я выбежала из дома.

– Мадж! Наконец-то ты приехала! – воскликнула я и, не успела она выйти из автомобиля, бросилась ей на шею.

– Ничего себе радость! Должна признать, я не ожидала столь теплого приема после того, как оставила тебя на все лето разбирать этот хаос.

Я сама захлопнула дверцу, схватила ее под руку, и мы вместе пошагали к дому, неся по чемодану.

– Главное, ты здесь. Остальное неважно.

Несмотря на долгую дорогу и августовскую жару, Мадж была одета, как всегда, безупречно – платье без рукавов с заниженной талией и темно-синий кардиган, накинутый на плечи, как шаль.

– Разумеется, я здесь. Разве не я согласилась пожить с Розалиндой, пока вы с Арчи будете прохлаждаться в Италии? Забыла? – Мадж кинула на меня озадаченный взгляд.

Как-то раз, называя очередную причину, почему его не будет в Эшфилде (то ему все выходные придется работать из-за всеобщей забастовки, то расходы на поездку – пустая трата средств, ведь мы все равно скоро увидимся), Арчи поклялся, что мы отправимся вдвоем в Италию, и я договорилась с Мадж, что она приедет за день до семилетия Розалинды. Арчи обещал прибыть на день рождения дочери, отпраздновав который, мы отчалим в Италию, а Мадж останется с Розалиндой и примет от меня эстафету в деле разгребания Эшфилда.

Как у меня могло вылететь из головы, что сегодня – тот самый день? – дивилась я на себя. Глубже и глубже погружаясь в прошлое Эшфилда, я потеряла всякий счет времени, и вспомнила, что сегодня должна приехать Мадж, только увидев ее машину. Дело не в том, что время пролетело незаметно, конечно, нет! Сколько раз я не могла дождаться, когда закончится день, да и долгими ночами я порой не спала, рыдая до самой зари. Но когда меня поглотили события минувших лет, время потекло не вполне линейно, и я напрочь забыла и про календарь, и даже про нашу поездку.

Я допоздна делилась с Мадж обнаруженными в Эшфилде сокровищами, но с утра все равно встала до рассвета. У меня желудок сводило от предвкушения. Чтобы скоротать время, оставшееся до того момента, как я услышу шелест гравия под колесами машины Арчи, я приготовила завтрак, привела в порядок помещения, которые уже успела освободить от коробок, и, пока Розалинда играла в саду с Мадж, принялась заворачивать ее подарки. Я едва успела заметить, как к Эшфилду подъехал «Деляж», но все же вовремя вскочила, чтобы встретить Арчи у дверей.

Помня его реакцию на мои бурные объятия при встрече, когда он вернулся из Испании после маминых похорон, я в этот раз ограничилась легким поцелуем в щеку. Но даже это сдержанное приветствие, похоже, показалось ему чрезмерным. Он отпрянул от моего прикосновения.

– Привет, Агата, – произнес он натянуто, словно знакомился с новым коллегой, а не встречал жену, которую не видел уже несколько месяцев. Будто мы чужие.

Я слушала его быстрые шаги по коридору за моей спиной и чувствовала: происходит что-то непоправимое. Но я не успела спросить, поскольку в дом ворвалась Розалинда.

– Папа, папочка! – завизжала она, наглядно демонстрируя, что за лето ее сердечные склонности ничуть не изменились.

Арчи закружил ее в воздухе с неожиданной теплотой и любовью. Эта внезапная перемена в его настроении транслировала мне некий сигнал, но расшифровать его я пока не могла. Я потянулась к руке Мадж, и она, почувствовав передавшуюся ей тревогу, крепко сжала мою ладонь.

Он нежно вернул Розалинду на пол и повернулся ко мне.

– Агата, мы можем поговорить с глазу на глаз? – спросил он.

– Конечно, – удивилась я, сочтя его просьбу странной и неожиданной. Что он хочет обсудить такое, о чем нельзя поговорить при Розалинде или Мадж? И почему это надо делать, едва успев войти в Эшфилд?

Он пошел следом за мной в библиотеку, и я прикрыла за нами двери. Я совсем забыла, что в библиотеке – одной из моих любимых комнат, где я проводила долгие, ленивые послеобеденные часы, снимая наугад книги с провисающих под их грузом полок, – сейчас нет мебели. Нам пришлось беседовать стоя.

Он направил на меня взгляд своих голубых глаз.

– Я не стал устраивать нашу поездку в Италию. Мне сейчас не до заграницы.

Я ощутила мгновенное облегчение. Так вот почему он себя так странно вел: опасался моей реакции на его просчеты в планировании. Я бросилась успокаивать мужа:

– Арчи, это неважно. Будет ничуть не хуже, если мы вдвоем отдохнем в Англии. Или даже останемся здесь, в Эшфилде, с Розалиндой. Мы так давно уже не жили все вместе, одной семьей!

– Мне кажется, ты не вполне понимаешь. – На его лбу проступила испарина, и я поняла, что это не от жары. У меня самой вспотела спина – ситуация становилась нервной. Что-то не так. – Помнишь ту темненькую девушку, которая раньше была секретарем у Белчера? Они с Белчером приезжали к нам в Стайлз около года назад, и потом мы раз или два виделись с ней в Лондоне.

При чем тут эта посторонняя девушка? Которую мы встречали всего пару раз? Она достаточно симпатична – темные волосы и глаза, лет двадцать пять, – но в целом, ничего примечательного. Когда-то работала секретаршей у майора Белчера, того самого, с «Турне по Империи», и была среди многочисленных гостей, которых мы как-то однажды пригласили в Стайлз.

– Да, я поняла, о ком ты. Не помню, как ее зовут. Она была у нас в гостях вместе с той компанией.

– Нэнси Нил. – Его щеки вспыхнули. – Ее зовут Нэнси Нил.

– Да, точно, – произнесла я, по-прежнему не понимая, какое отношение она может иметь к тем неприятным новостям, которые он готовится мне преподнести. С одной стороны, мне не терпелось, наконец, услышать, что такого ужасного он сейчас сообщит, а с другой – я этого не хотела.

– Так вот, этим летом в Лондоне мы провели с ней довольно много времени. – Он говорил теперь почти шепотом, уставив глаза в черно-белый паркет.

– Ну и что тут особенного? Пару раз пообедать в чьей-нибудь компании, когда больше не с кем.

Значит, это и есть его ужасная новость – флирт? Невинное увлечение, несомненно, гораздо лучше, чем рак или увольнение со службы, которое рисовалось в моем воображении. Конечно, я не испытала восторга от того, что мой муж крутит шашни с двадцатипятилетней девушкой, в то время как его собственная жена, которая с ним уже двенадцать лет, в одиночестве переживает самую огромную в своей жизни утрату. Во мне запылал гнев, но я была не настолько глупа, чтобы это показать. Его новость могла быть куда хуже.

– Агата, кажется, ты не поняла. Это – не невинная дружба. Я влюблен в Нэнси. – Наконец он поднял взгляд на меня. В этих ясно-голубых глазах читалось, насколько я ему противна. Насколько он разочарован моей стареющей внешностью и не слишком изящным телом – не то что милое молоденькое личико Нэнси и ее соблазнительная – причем, худенькая – фигурка. Как мерзки ему мои дикие стенания по маме на фоне Нэнси, сдержанной и спокойной. Передо мной в тот же миг возникла картина – как эти двое влюбляются друг в друга в тихой, серьезной атмосфере ужина при свечах в Лондоне и на поле для гольфа в Саннингдейле. – Я же когда-то говорил тебе, что терпеть не могу, когда кто-то болен или несчастен. Для меня это сразу все портит. Это погубило наши отношения, Агата.

Это что же, он оправдывается за интрижку? – удивилась я, пребывая в ужасе и шоке от его слов. – Если так, то извинение воистину так себе. Но тут я поняла по его лицу и интонации, что это – не извинение, а лишь пояснение. Даже скорее заявление.

– Я хочу развод. Чем скорее, тем лучше. – В его голосе не слышалось ни капли сомнений.

При этих словах я рухнула на пол библиотеки, и все мое существование рухнуло вместе со мной.

Глава 36

Исчезновение. День восьмой

Суббота, 11 декабря 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

Арчи обращает внимание на смех с кухни. С тех пор, как полиция – к немалой досаде кухарки (ведь готовку никто не отменял) – превратила кухню в свой штаб, веселого там происходило мало. Что же такого забавного там случилось, что десять полицейских хохочут до хрипоты? Особенно после взбучки от министра внутренних дел Джойнсон-Хикса за затягивание дела.

Ему сейчас некогда – нужно заниматься дословной реконструкцией Агатиного письма (он никогда с этим не справится!), – но любопытство берет верх. Он выходит в коридор и неслышным шагом крадется к кухне. Встав за толстой стенкой у раздаточной, он принимается слушать, о чем говорят.

– Да ладно вам, шеф, – говорит с сильнейшим акцентом молодой, судя по голосу, бобби. – Вы наверняка нас разыгрываете.

– Веди себя как следует, Стивенс, – грохочет в ответ знакомый голос Кенворда. – Мы хоть и не в полицейском штабе, однако это не дает тебе право забывать о чинах и манерах. Не говоря уже о том, что мы сейчас работаем в чужом доме, а значит, надо быть особенно внимательным. И помни, что тут есть дети.

– Прошу прощения, сэр. Я услышал ваше сообщение и забылся, – извиняется бобби.

Далее Кенворд, вероятно, продолжает там, где остановился:

– Я предельно серьезен. Мы вчера получили публичный разнос от министра внутренних дел. Он говорит, что мы намеренно тянем резину, хотя, как все мы знаем, это абсолютно не соответствует действительности. Вы, парни, работаете день и ночь, а некоторые не видят своих родных сутками. Но Джойнсон-Хикс предупредил, что призовет на помощь лондонские «синие мундиры», этот чертов Скотланд-Ярд, если мы не дадим результат как можно скорее. Так что найти эту женщину нужно в авральном порядке. Между тем, если Джойнсон-Хикс считает, что в аврале должен участвовать Конан Дойл, то кто мы такие, чтобы ставить под сомнение его решения.

Не может быть, чтобы речь шла о сэре Артуре Конан Дойле, говорит про себя Арчи. С чего вдруг министр внутренних дел решил, будто создатель Шерлока Холмса в состоянии помочь разыскать Агату? Нелепа уже сама идея. Наверняка это какой-то другой Конан Дойл.

Полицейские начинают перебрасываться репликами, и в кухне поднимается гам. Арчи слышит, как некоторые хихикают, а один бобби понахальнее выкрикивает: «Шерлок Холмс!».

– Прекратить шум! – громко приказывает Кенворд. – У нас полно работы, а времени – ноль. Сегодня мы приступаем к планированию самой масштабной поисковой операции в истории Англии. Завтра мы начинаем Великие воскресные поиски, мы мобилизуем не только полицию всех соседних графств, но и любых волонтеров, которые выразят желание поучаствовать. Мы думаем, их наберется несколько тысяч, не меньше.

Один из офицеров набирается смелости:

– Сэр, прежде чем мы приступим к планированию поисков, не могли бы вы рассказать нам, что ответил сэр Артур Конан Дойл? Если что-то важное, нам не мешает об этом знать. – Его голос звучит неуверенно, он понимает, что рискует нарваться на Кенвордов гнев.

– Рассказывают, будто министр, – отвечает, тяжело вздохнув, главный детектив-констебль, – связался с писателем через общего знакомого. Джойнсон-Хикс, наверное, считал, что писатель обладает талантами своего знаменитого героя. Но когда он обратился к Конан Дойлу за содействием в поисках миссис Кристи, тот – а он, похоже, увлекается каким-то оккультизмом – предложил услуги одного своего друга-ясновидящего. Этот телепат, малый по имени Хорас Лиф, взял перчатку миссис Кристи…

– Одну из тех, что мы обнаружили в ее «Моррис Каули»? – вставляет один из полицейских.

– Я же только что просил вести себя как следует! – Голос у Кенворда снова суров. – Ты перебил меня, сержант.

– Прошу прощения, сэр! – отвечает пристыженный бобби.

– Да, это была одна из перчаток, найденных в ее автомобиле, – продолжает Кенворд. – На чем я остановился? Ах да. Этому мистеру Лифу дали перчатку, не пояснив, чья она, и он сказал, что ее владелица не мертва, но пребывает в не вполне ясном сознании, и что она объявится в следующую среду. Не знаю, насколько можно этому верить.

Забавно, – думает Арчи, – что за содействием в поисках Агаты обратились к достопочтенному сэру Артуру Конан Дойлу, чьи книги она обожает.

Кенворд прочищает горло.

– Теперь к делу. К нашей операции. Купер и Стивенс, вы оба займетесь объявлениями…

Арчи слышит топот туфелек и оборачивается. Это Розалинда вернулась с прогулки с Шарлоттой и ее сестрой Мэри. Щеки у дочери раскраснелись от холода, на губах – улыбка, которая при виде отца сразу вянет. Им ни к чему знать, что он подслушивал или что его вообще хоть каплю волнует ход расследования, но нужно же как-то объяснить, что он делает возле кухни.

– Ты не в курсе, где у нас кухарка? – обращается он к Шарлотте. – Я был бы не прочь выпить еще чаю, а Лилли куда-то запропастилась.

– Кухарка, скорее всего, на рынке, полковник Кристи, – отвечает Шарлотта, стараясь не смотреть ему в глаза. – Она изменила свой режим и ходит теперь за покупками, пока полиция проводит утреннее совещание. Наверно, так рациональнее. И всем меньше беспокойства.

Арчи не ожидал, что прислугу так огорчает исчезновение Агаты, он был слишком сосредоточен на собственной роли в расследовании, чтобы задумываться о реакции других людей, кроме Розалинды. Они что, в самом деле так пекутся о ней? Может, стоит сказать прислуге хотя бы пару слов? Для таких вещей нет протокола, но он хочет вести себя, как подобает человеку, которому небезразлична судьба жены. Он обязан.

Шарлотта, ее сестра и Розалинда выжидающе смотрят на него. Погрузившись в мысли о прислуге, о них он совсем забыл. А они ждут его реакции, он должен им что-то сказать.

– Мне жаль это слышать, – произносит он.

Розалинда тянет Шарлотту за руку, и та смотрит на его дочь с облегчением. Ей не терпится уйти отсюда, он это видит, да и ее сестрице тоже, судя по постному лицу. Как он раскаивается, что пригласил Мэри в Стайлз! Но сейчас не время об этом думать, сейчас нужно обсудить кое-что с Шарлоттой.

– Шарлотта, можно тебя на пару слов? – спрашивает он.

– Конечно, сэр, – отвечает она, тревожно морща лоб. Потом наказывает сестре отвести Розалинду наверх в детскую и поворачивается к нему. – Чем могу помочь, сэр?

– Давай поговорим в кабинете, – произносит он и ведет ее за собой по коридору.

По пути в кабинет они молчат. Лишь войдя и закрыв за ними дверь, он начинает говорить:

– Насколько мне известно, ты рассказала о письме, которое оставила мне миссис Кристи.

Лицо обычно стоической Шарлотты становится мертвенно-бледным, она словно вот-вот разрыдается.

– Простите меня, сэр. Знаю, вы не хотели, чтобы я сообщала им о письме, но они спросили о нем напрямую, а лгать полиции противозаконно.

– Я понимаю, Шарлотта. Мне не хотелось бы, чтобы ты думала, будто я на тебя злюсь. Я завел с тобой этот разговор по единственной причине – мне любопытно, о чем они тебя спрашивали.

– Я ничего больше не рассказывала им, сэр. Только то, что вам оставили письмо, как и мне.

– Знаю. Но какие именно вопросы они тебе задавали?

Она делает глубокий вдох.

– Главный детектив-констебль Кенворд несколько раз спросил, не известно ли мне, что было в вашем письме. Суперинтендант Годдард почти все время молчал.

– Кенворд делал собственные предположения по поводу содержания письма?

– Нет, сэр.

– А тебя он об этом просил?

Бледное лицо сразу стало румяным, подсказывая, каким будет ответ.

– Да.

– И что ты ответила?

– Я сказала, мол, если бы меня спросили – хотя я догадок не люблю, – то я бы предположила, что в вашем письме, скорее всего, было примерно то же, что и в моем. А в моем речь большей частью шла об изменениях в планах на уик-энд: она просила отменить заказ в йоркширской гостинице и написала, что свяжется со мной, когда определится с новым местом. Я подумала, что в вашем письме – то же самое.

Отлично, думает про себя Арчи. Это поможет ему воссоздать Агатино письмо. Впрочем… Ведь он сказал полиции, будто письмо не имело никакого отношения к ее исчезновению, так что информация Шарлотты тут едва ли поможет.

– Он спрашивал, как мы ладили с миссис Кристи?

Раз уж Шарлотта проболталась о письме, хотя ей велели этого не делать, то не исключено, что она могла выдать что-нибудь еще. И именно для этого вопроса он пригласил ее в кабинет.

Покрасневшие щеки Шарлотты становятся совсем пунцовыми, и он начинает опасаться, что она с перепугу замкнется в себе. Ему нужно знать, что именно она рассказала Кенворду и Годдарду, и подготовиться к их вопросам о Нэнси, которые они наверняка зададут. Он подходит и кладет руку ей на плечо, пытаясь – как ему кажется – утешить, но, судя по тому, как она отпрянула, этот жест возымел обратный эффект.

– Я д-должна сказать, сэр.

– Конечно. И умоляю, не бойся задеть мои чувства.

Она снова делает глубокий вдох, ее дыхание дрожит.

– Я ответила, что мне стало известно о вашем с ней разладе, из-за которого вы еще с осени бо2льшую часть вечеров проводили вне Стайлза. И еще я рассказала, что самая серьезная ссора между вами произошла утром в день ее исчезновения. Но когда я позднее позвонила из Лондона (я отпросилась у нее туда съездить), у нее был абсолютно нормальный голос, и она даже сама предложила мне остаться и полюбоваться вечерним городом.

– Что-нибудь еще? – Он усилием воли заставляет себя говорить спокойно. Ему нужно знать, что ей известно, и что она успела разболтать.

Пару мгновений – которые кажутся вечностью – она колеблется.

– Только поделилась своими подозрениями, что причина вашего разлада – какое-то обстоятельство или какой-то человек.

Глава 37

Рукопись

5 августа 1926 г.

Эшфилд, Суррей, Англия

Столовую, где другой иллюминации не было, освещали семь ярких свечей, превращая традиционный белый ванильный крем на Розалиндином торте в оранжево-алый десерт. Мы с Мадж и Арчи встали полукругом возле нашей маленькой именинницы, пытаясь симулировать праздничное веселье. Мне оставалось лишь молиться, чтобы Розалинда не заметила мои мокрые щеки и покрасневшие глаза.

Арчи намеревался отбыть в Лондон – читай, к Нэнси – сразу после своего убийственного сообщения. Во время Великой войны это называлось прицельным бомбометанием – когда по конкретной цели наносят выверенный удар, и в моем случае его действие оказалось не менее губительным. Я упрашивала мужа остаться хотя бы на сегодня – ведь у его дочери день рождения, как-никак, – и он нехотя согласился. Нэнси была для него более сильным магнитом, чем даже нежные чувства к Розалинде, но, на наше счастье, приличия и долг пока оставались для него не совсем уж пустыми словами.

– «С днем рожденья, Розалинда!» – пели мы хором. Мой голос дрожал, вот-вот – и надломится, и Мадж крепко сжала мою руку. Я еще не рассказала ей о нашем разговоре за дверями библиотеки, но она чувствовала, что случилась какая-то катастрофа.

– Задуй свечи, дорогая! – веселым голосом напомнила Мадж Розалинде. Я ценила ее попытки поднять мрачное настроение, воцарившееся в нашей недружной компании, и создать атмосферу праздника.

Мне было невыносимо смотреть Арчи в глаза. Как он может хотеть уйти от меня? Я знала, что отношения у нас с некоторых пор далеки от идиллии, но желать разрушить нашу семью и наш очаг? Ведь жизнь в Стайлзе только-только успела наладиться, войти, так сказать, в свой ритм, и потом, ведь это ради него мы выбрали Саннингдейл. Ради его счастья.

Розалинда улыбнулась тете Комарихе, как она называла Мадж, и стала что есть сил задувать свечи, одну за другой. Пламя, поколыхавшись, гасло.

– Ну и что ты загадала? – дразнясь, спросила Мадж.

– Ты же знаешь, тетя Комариха, я не расскажу! – ответила Розалинда с улыбкой до ушей. Они с Мадж любили подтрунивать друг над дружкой, чего я никогда так и не достигла в общении с обычно хмурой дочерью. Размышляя о нашей с ней связи – или об отсутствии таковой, – я винила Арчи, который требовал всегда оставаться на первом плане моей жизни. Из-за этих его претензий я все годы была очень осторожна в отношениях с Розалиндой. И чем все обернулось?

– Просто расскажи, о чем были твои желания. Ты не обязана вдаваться в подробности, – предложила Мадж, заговорщически подмигнув.

– Ну ладно, – согласилась Розалинда, и тут улыбка на ее лице сникла. – Все мои семь желаний были про маму и папу.

– Как это славно с твоей стороны – связывать свои желания с родителями, – похвалила Мадж, слегка пожав ее ладошку.

Меня вдруг охватила паника. У меня слова дочери вызвали совсем не такую реакцию, как у Мадж. Неужели Розалинда подслушала наш разговор в библиотеке? И поэтому все ее желания – про меня и Арчи, а не про какую-нибудь голубую мечту вроде, не знаю, пони? Если так, то я не могла этого вынести. Чтобы не разреветься прямо в столовой, я удалилась на кухню. Выдержав еще пару секунд, прежде чем заплакать, я успела крикнуть:

– Сейчас принесу тебе подарки, дорогая!

Пока я шла по коридору, за мной эхом следовал цокот каблуков Мадж, которая обнаружила меня на кухне стоящей, прислонясь к грубой оштукатуренной стене, в попытках успокоить дыхание.

– Агата, что происходит?

– Ничего. Все в порядке. – Мне казалось, что если я сейчас расскажу Мадж правду, то уже не смогу продолжать притворяться до конца торжества. В ее взгляде наверняка появится сострадание, а я не выдержу и разрыдаюсь.

– Прекрати ничегокать. Я же вижу, что ты расстроена, да и Арчи ведет себя весьма странно, словно он болен или что-то вроде того. И какие-то таинственные беседы в библиотеке.

Я не могла произнести это вслух. Если вновь отправить в мир те ужасные слова, которые сказал мне Арчи, они могут воплотиться в реальность. А если держать их в тайне, то они, быть может, исчезнут.

– Агата! – Мадж взяла меня за плечо и посмотрела мне в глаза. – Ты слышишь меня? Что, ради всего святого, здесь происходит?

– Тебе нет нужды оставаться в Эшфилде с Розалиндой, – произнесла я. Это все, что я смогла выдавить, не осмеливаясь подойти к истине еще ближе.

– Ты о чем? Прекрати говорить загадками! – У моей уравновешенной сестры начали сдавать нервы. – Что случилось в этой чертовой библиотеке? Я буду вынуждена спросить у Арчи, если ты не расскажешь сама.

Нет, только не это, – подумала я. Мне было невыносимо представить, что Мадж услышит о моей отставке от ее виновника, и потом, а вдруг он передумает? Чем чаще он будет повторять те жуткие слова вслух, тем сильнее он с ними сроднится.

Но выбора мне не оставили, и я произнесла невообразимое:

– Арчи собирается меня бросить.

Глава 38

Исчезновение. День восьмой

Суббота, 11 декабря 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

Арчи перерывает комод и гардероб в главной спальне. Из выдвинутых ящиков свисают носки, на полу лежат перевернутые вверх дном коробки. Наверху он уже почти все перелопатил, и теперь нужно привести здесь все в порядок, прежде чем вернуться вниз, где он уже один раз проделал все то же самое. Нельзя, чтобы хоть одна живая душа застала его за этим занятием.

Где же бумаги? Он полагал, что уничтожил все письма и сувениры от Нэнси. Тем более что это его обычная практика – ликвидировать любое полученное и прочтенное послание. Но сегодня у него появились сомнения – а вдруг что-то уцелело? Ведь от наличия доказательств его романа сейчас столько зависит! Он понимает, что письма от Нэнси, исполненные любви и планов на будущее, сразу снабдят Кенворда мотивом, который тот ищет.

Арчи спешно возвращает нижнее белье в комод, верхнюю одежду – в гардероб, а коробки с обувью – на их полку в стенном шкафу. Не успевает он закончить, как слышит голос зовущей его Шарлотты. Что ей еще надо?

Не утруждая себя напускной улыбкой, он подходит к краю лестницы. Внизу стоит Шарлотта, которая, задрав голову, в панике смотрит на него.

– Да, Шарлотта? – спрашивает он.

– Прошу прощения, сэр! Я не ожидала, что вы наверху. Знай я, не стала бы кричать, а поднялась бы к вам.

– Не волнуйся. Что ты хочешь?

– Там телефон, сэр. Вам звонят.

– Да, спасибо, – произносит он, спускаясь по лестнице и шагая к столику, где стоит телефон. Это может быть его секретарь из «Австрала» или даже его босс Клайв, думает он, радуясь возможности хоть как-то отвлечься. Но тут он вспоминает, что сегодня суббота, и радость сменяется страхом. Кто же это звонит? В первые пару дней после пропажи Агаты его засыпали звонками, но потом – особенно когда он всем дал понять, что хочет покоя, – звонить ему почти перестали, если не считать матери, разумеется, и членов Агатиной семьи.

– Алло?

– Арчи, это Мадж, – раздается из трубки властный голос свояченицы, и Арчи вздрагивает. Он всегда сторонился этой самоуверенной, состоятельной женщины, всегда чувствовал на себе ее оценивающий взгляд. Недостаточно успешен, недостаточно богат, недостаточно высокий статус – он почти слышал ее мысли. Агата всегда утверждала, что все эти неодобрительные суждения Арчи лишь мерещатся, но ему было виднее. Он слишком хорошо знал этот тип женщин.

– Привет, Мадж, – настороженно отвечает он.

– Какие известия? Мы же договорились, что ты будешь звонить ежедневно, дважды в день, и сообщать новости, – рявкает она. – Но со вчерашнего утра я не слышала от тебя ни слова.

– Просто не было никаких новостей, вот я и не звонил.

– Мы договаривались о двух звонках в день при любых обстоятельствах.

Арчи вот-вот перестанет контролировать свою ярость. С чего она вдруг решила, что он должен перед ней отчитываться? Но он понимает, что гнев ему сейчас не на руку, и ограничивается простыми извинениями.

Мадж переходит к истинной причине своего звонка.

– Я думаю поехать сегодня в Суррей и завтра присоединиться к поискам. Насколько понимаю, это будет масштабная операция, и хочу представлять там Агатину семью.

– Мне кажется, это не очень мудрое решение, Мадж. Стоит газетчикам узнать, кто ты – а они, несомненно, узнают от местных жителей, – сразу возьмут тебя в осаду. Особенно если учесть, что вокруг этого мероприятия раздули такую шумиху – «Великие воскресные поиски». Там ожидаются тысячи волонтеров.

– Тысячи – это хорошо. На фоне тысяч легко затеряться, – отвечает она, но уже без прежней уверенности.

– Местные опознают тебя, и репортеры прохода не дадут. Не думаю, что ты получишь удовольствие, став центральной фигурой статьи в «Дэйли мэйл», – продолжает Арчи. Его суждения, конечно, верны, но отговаривает он Мадж совсем по иной причине. Ему невыносима мысль, что в Стайлз вплывет властная Мадж, он приложит все силы, чтобы этому воспрепятствовать.

Пока она обдумывает его предостережения, в трубке – тишина.

– Хотя бы увезу на время Розалинду. Она, наверное, вне себя от волнений, и ее лучше держать подальше от этого цирка. Я приеду и заберу ее. Пусть поживет в Эбни-холле, пока мы не найдем Агату.

Арчи знает, что Мадж и Розалинда сильно привязаны друг к другу. Но он не выдержит и часа в обществе Мадж, даже если предположить, что Агата ему не солгала и что Мадж ничего не знает о проблемах в их браке. Да и потом – что ему делать с Шарлоттой и ее сестрицей, если Розалинда уедет? Сестрам Фишер не на ком будет сосредоточить свое внимание, и они примутся болтаться по Стайлзу, нервируя его своим присутствием и суетой. Нет, Розалинда останется дома.

– Это не лучшая идея, – отвечает он. – Ведь Розалинда не понимает, что происходит. Она считает, что Агата уехала писать книгу и что полиция чересчур драматизирует, поскольку серьезно заблуждается по поводу ее местопребывания.

Мадж реагирует непривычно спокойно, он слышит, как она затягивается своей неизменной сигаретой.

– Давай я с ней поговорю. И решу сама.

– Мадж, в этом нет никакой необходимости. Она – моя дочь, и мне лучше знать, что для нее хорошо, а что – нет.

– Что, правда? – От ее едкого, жуткого хихиканья у Арчи по спине бегут мурашки. – Так же, как ты знал, что лучше для моей сестры? Когда завел интрижку и разбил ей сердце?

Глава 39

Рукопись

7 августа 1926 г. и 14 октября 1926 г.

Суррей, Англия, и Гетари, Франция

Когда мы с Розалиндой вернулись в Стайлз, на меня снизошло странное спокойствие. Признаться, в первые пару дней после отъезда Арчи в Лондон я с головой погрузилась в те руины, в которые превратилась моя жизнь. Мадж занималась Розалиндой, а в остальное время сидела подле моей кровати, где я спала в детстве, держала меня за руку и давала выплакаться. В состоянии невообразимой до тех пор опустошенности я лежала в постели и мысленно прокручивала те несколько эпизодов за последние два года – после нашего переезда в Саннингдейл, – когда я видела Арчи и Нэнси вместе, я высматривала признаки их тайной связи и предавалась мыслям о предательстве мужа. Но стоило мне покинуть Эшфилд и поездом отправиться в Стайлз, место, которое я теперь не считала своим домом, а лишь промежуточной станцией, плечи мои расправились, и я исполнилась решимости вновь построить нашу семью во что бы то ни стало.

Пока поезд с пыхтением ехал мимо буколических, залитых солнцем сельских пейзажей, словно дразнящих меня своей яркой зеленью и оптимизмом, я вдруг поняла, что Арчи – не тот человек, которого я в нем видела. Я его полностью выдумала. Где-то внутри я всегда отдавала себе отчет, что он не является полным воплощением характеристик, коими я наделила Гарри Рэйберна из «Человека в коричневом костюме», но насколько сильно он отличается от отважного, добродетельного мужчины, созданного мной на бумаге? Не имеет значения, – говорила я себе. – Арчи – мой муж, и я приму его таким, какой он есть, даже если это окажется не тем, на что я надеялась. К тому же он увлекся Нэнси, скорее всего, по моей вине. Разве не наказывала мне мама никогда не оставлять мужа надолго? И разве я не покинула его летом в эмоциональном и физическом одиночестве, погрузившись в свое горе? Даже в Испании он знал, что мои мысли и сердце заняты не им, а скорбью по маме.

В таком душевном настрое я оставила Розалинду на Шарлотту, которая только что вернулась в Стайлз после выздоровления отца, и села в свой «Моррис Каули». Когда у Арчи кончится рабочий день в «Австрале», я встречу его на выходе, увезу куда-нибудь на роскошный ужин и буду умолять вернуться в семью.

Арчи согласился на мое приглашение. Но с огромной неохотой и массой условий. Мы посидели в пабе где-то на отшибе (а то вдруг кто-нибудь из коллег Арчи случайно увидит наш эмоциональный диалог), выпили по рюмочке-другой – а я еще и поплакала, – и он согласился на трехмесячное испытательное примирение и на совместный отдых, чтобы только мы вдвоем. Идеальным местом для воссоединения мне виделись Пиренеи.

Заснеженные вершины, вид на которые открывался из пиренейского городка Гетари, при лунном свете выглядели еще божественнее, чем днем. Поначалу я подумывала о другом пиренейском городке, Котре, куда ездила с родителями в детстве. С годами моя память о той поездке ничуть не померкла – наши прогулки по тропам среди сосен, венчики ярких диких цветов, родители держатся за руки, гулкое лесное эхо отражает их смех. Но я забеспокоилась: даже если наш с Арчи вояж пройдет удачно, он все равно никогда не сравнится с тем удивительным летом. И сейчас, наблюдая за поведением мужа, я радовалась, что не стала портить воспоминания и вместо Котре выбрала Гетари.

Стоя у гостиничной кровати, где мы спали рядом, но без близости, я приподнялась на цыпочках, чтобы лучше разглядеть в окне наш известный своими источниками городок, иллюминированный в это время суток сотнями мерцающих свечей. Я открыла было рот, чтобы позвать Арчи полюбоваться живописным видом, но быстро передумала. За сегодняшним ужином в гостинице он делался все молчаливее – даже вторая бутылка каберне и тепло камина не смогли его разговорить.

Что я сделала не так на этот раз?

Его согласие отправиться со мной в Пиренеи поначалу показалось мне хорошим знаком – может, он откажется от безумной идеи уйти от нас к Нэнси? Но с тех пор, как мы приехали в этот колоритный горный уголок Иберийского полуострова между Биаррицем и испанской границей, общаться с ним день ото дня становилось все труднее. Первое время он охотно совершал прогулки, за ужином поддерживал разговор, пусть и состоявший из коротких реплик. Но на пятый день он словно лишился голоса и перестал вступать в какое бы то ни было общение, ограничиваясь лишь краткими «да» и «нет», а совместное времяпрепровождение стало сводиться исключительно к приему пищи.

Стоя в наших апартаментах, состоявших из спальни и гостиной, я озиралась по сторонам. Куда делся Арчи? По мере того как продвигался наш отдых, он пристрастился, молча выйдя из номера, устраиваться с книгой в одном из общих помещений гостиницы. Чтение в одиночестве сделалось одновременно его пристанищем и его бунтом.

Приоткрыв дверь, я выглянула в коридор, потом посмотрела вниз, в лобби, но Арчи нигде не было. Я вновь обследовала апартаменты, недоумевая, куда он мог исчезнуть всего за пару минут после ужина. Или отвращение ко мне погнало его прочь из гостиницы в местный паб? Но тут меня осенило: я ведь не проверила балкон – неужто моя компания ему невыносима настолько, что он отважно предпочел стоять на студеном вечернем воздухе?

Я потянула на себя тяжелую дубово-стеклянную дверь и вышла на балкон. Мой взгляд уперся в спину Арчи.

– Арчи? – позвала я бодрым, как мне казалось, голосом.

Мой прекрасный муж – в натянутой на лоб шляпе, замотанный до подбородка в клетчатый шарф, повернулся ко мне.

– Неужели человек не может хоть секунду побыть один? – заорал он, выронив трубку, которую курил. – Я всего-то и хотел – каплю тишины и покоя, подальше от твоей непрерывной трескотни! – его лицо безобразно скривилось.

Мне словно врезали пощечину. Отступив от него в сторону, я уперлась в балюстраду балкона.

– Из…извини.

Он решительно подошел ко мне, и его лицо нависло над моим.

– Думаешь, мне нравится здесь с тобой? Нравится слушать твое нескончаемое жужжание о культуре, музыке, дурацких идеях для книг, о твоей матери и твоем… горе?

Неужели это Арчи говорит мне такие гадкие вещи? Я давно привыкла к его холодности, но ранил он меня обычно молчанием, а не словом. Сейчас он применил новое оружие, и оно сработало.

Его лицо вновь трансформировалось, теперь на нем появилась нездоровая, самодовольная улыбка.

– Что, наконец-то отнялся язык? Ладно, я сам отвечу на этот вопрос. Я не хочу быть здесь с тобой. С тобой я не хочу быть нигде. – Он приблизил свое лицо почти вплотную к моему, и я почувствовала, как на моих щеках замерзает его слюна. Он занес руку, и я было подумала, что сейчас он меня ударит или толкнет. Но он резко ее опустил.

У меня в голове вдруг промелькнула дикая мысль, и мне стало очень страшно. А вдруг он согласился на это трехмесячное примирение, изначально не собираясь воссоединяться? Ведь даже в Стайлзе он появлялся лишь изредка – случайный семейный ужин время от времени да пара мероприятий в гольф-клубе. А если у него единственная цель – привезти меня в этот горный городок на отшибе и покончить здесь со мной раз и навсегда, чтобы потом спокойно жениться на Нэнси Нил? Глянув вниз, я поняла, что Арчи легко может столкнуть меня с этого балкона, висящего в сорока футах над оледенелой каменистой землей.

Если такого не было пока в моих книгах, то в реальной жизни может произойти запросто.

Глава 40

Исчезновение. День восьмой и день девятый

Суббота, 11 декабря и воскресенье 12 декабря, 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

Прессе достаточно инсинуаций и догадок, чтобы разделаться со мной. Сожженное письмо, уик-энд отдельно от жены, сплетни горничной об интрижке на стороне. И бульварные газетенки, и уважаемые издания вместе со всеми их читателями моментально ухватываются за непроверенные факты, сплетают их воедино, и вот в их воображении – готовый муж-волокита, ставший убийцей.

Но у них нет ни тела – по крайней мере, пока, – ни доказательств моей неверности, – говорит он себе. И теперь, подобно толпе с вилами в руках, они жаждут окончательных результатов расследования и правосудия, которое, несомненно, воспоследует. Разнося в пух и прах беркширскую и суррейскую полицию, они требуют, чтобы к делу подключился Скотланд-Ярд. «Исчезновение писательницы остается неразгаданным», «Местной полиции не хватает компетентности Ярда», – кричат газетные заголовки.

После того как Скотланд-Ярд вновь отказал – под тем же предлогом, который Арчи слышал почти неделю назад, – газеты начинают искать собственные пути. Откопав кучу отставных полицейских и судей, пройдясь по писателям, «Дэйли ньюз» обскакала конкурентов и выудила комментарии у Дороти Сэйерс, чьими детективами восхищалась Агата. Та заявляет, что какими бы причинами ни было вызвано исчезновение – будь то добровольное бегство, самоубийство, потеря памяти или убийство, – нельзя решить эту загадку, основываясь на одних лишь газетных публикациях, но при этом она задает ряд вопросов, ответы на которые, по ее убеждению, приведут к местопребыванию миссис Кристи. Все взбудоражены предвкушением: а вдруг знаменитая писательница и впрямь разгадает тайну, и Сэйерс приглашают принять участие в Великих воскресных поисках.

Пресыщенный всеми этими спекуляциями и обвинениями и в ужасе при мысли о том, куда они могут завести, Арчи бросает пачку газет на пол кабинета. Закурив, он принимается вышагивать по комнате. Видит бог, ему больше всего хочется обо всем рассказать, но он скован хитроумными кандалами изощренного автора письма. Теперь ему остается лишь ждать – но не завтрашних Великих поисков.

– Папа, ты пропустил пятнышко, – хихикает Розалинда, оттирая влажной тряпкой крошечную кляксу грязи. Не находя себе места в ожидании и отчаянно пытаясь как-нибудь отвлечься, он предложил дочери помочь ему вымыть «Деляж». Это его воскресный ритуал, и он предпочитает совершать его в одиночку, но сейчас ему нужно залатать трещину в отношениях с ребенком. Тем более Шарлотта с сестрой сейчас в церкви, и Розалинда осталась на него.

Дочь тоже обожает заведенные правила и строгие расписания, и, хотя теперешняя работа отклоняется от привычного ей воскресного спокойствия, эта задача все же не выходит за рамки распорядка и потому ей нравится. Розалинда, как и он сам, понимает, насколько важна организованность. Это то, чего Агата никак не могла постичь – даже ради него.

Глядя на эту кроху, он улыбается, признательный судьбе за эти минуты покоя. Хорошо, что он решил отказать Мадж и не позволил ей забрать Розалинду в Эбни-холл. Потоп грядет. Уж в этом он уверен на все сто. Все сроки были предельно ясны с самого начала, с того момента, как он серебряным канцелярским ножиком вскрыл конверт.

Хруст гравия под чьими-то ногами слышен отчетливее, и Арчи оборачивается на звук посмотреть, кто направляется к Стайлзу. Полиция охраняет периметр, и поэтому никаких незваных гостей или газетчиков он не опасается, но он никого и не ждет, кроме Шарлотты с Мэри, которые вернутся только через час.

Завидев рыжего юношу лет двадцати, неторопливо шагающего к ним, Арчи облегченно вздыхает. Это всего лишь сын садовника, который время от времени помогает в усадьбе. Арчи машет ему рукой и возвращается к машине и Розалинде.

Подойдя к тому боку гаража, где хранится садовый инвентарь, Роберт приветствует их:

– Полковник Кристи, мисс Розалинда, должен сказать, не ожидал вас застать. Мы с отцом решили, что вы наверняка на Великих воскресных поисках, а значит, это удобное время закончить кое-какие приготовления к зиме.

Арчи не знает, что и думать. Разве может такое быть, чтобы Роберт не слышал, в чем его подозревает молва? С чего же тогда он взял, будто бы Арчи с радостью примут на Великих воскресных поисках, как называют это мероприятие, похоже, все поголовно? Но парень кажется вполне искренним, и едва ли он хочет поймать Арчи на каком-нибудь саморазоблачении.

Истолковав колебания Арчи как отказ, Роберт отступает назад.

– Но я могу прийти в другой раз, сэр, если сегодня помешаю.

– Нет-нет, не глупи, Роберт. Мы с Розалиндой уже заканчиваем, ведь так, милая? – Он улыбается дочери, которая поглощена маленькой вмятиной на автомобиле с водительской стороны. Она трет эту вмятину, словно ее усилия могут вернуть дверце первозданный вид.

– Если вы уверены, сэр, тогда ладно.

Арчи кивает и, взяв в руку тряпку для полировки, снова принимается начищать свой «Деляж». Если бы можно было продлить эти мгновения! – думает он. И вдруг раздается лязг металла, пугая его и отрывая от мечтаний, но это всего лишь Роберт складывает в тележку инструменты.

Роберт со скрипящей тележкой направляется к ним. Почему он не уходит? Почему Роберт не может оставить его в покое и дать насладиться этой краткой передышкой? Ничего, уже скоро, очень скоро все закончится.

– Вы бы видели, сэр, что там творится у Ньюлендз-Корнера. Говорят, набрались пятьдесят три группы по тридцать-сорок человек в каждой! Только представьте! Почти две тысячи человек одновременно пойдут искать миссис Кристи! Если столько народу, ее наверняка отыщут, сэр.

Арчи хочет одного – заткнуть этого малого, но он понимает, что любой его комментарий либо раззадорит юношу еще больше, либо станет достоянием всей округи, либо и то и другое. И потом, парень ведь просто пытается поддержать его. Поэтому он кивает в сторону Роберта, давая понять, что беседа окончена, и возвращается к своему занятию.

Но сын садовника истолковывает жест превратно и продолжает свою трескотню.

– В смысле, народ все прибывает и прибывает – правда, некоторые идут только поглазеть или поесть, и к тому же Альфред Луланд поставил палатку с закусками для волонтеров. Одна женщина, которая разводит первоклассных ищеек, привела своих собак, а они-то с их нюхом уж точно найдут миссис Кристи, если она там. Ах да, еще приехала писательница, миссис Сэйерс. Глянула одним глазом на Сайлент-Пул и заявила, что вашей жены там нет. Ну и помощница!

– Папа, а почему люди не знают, что мама просто уехала писать книгу? – вступает в разговор тоненький голосок Розалинды. С какого момента она слушает? Арчи не заметил, как она подошла. Он полагал, дочь до сих пор возится с вмятиной. – Ты им что, ничего не сказал?

Роберт уставился на Розалинду, пораженный ее неведением. Или тем, что ее отец это неведение поощряет. Как бы то ни было, он, наконец, вместе с тележкой отходит от них, направляясь в самый дальний конец усадьбы.

– Папа, ты не ответил на мой вопрос, – замечает Розалинда. И на случай, если он забыл, повторяет: – Почему ты всем не рассказал, что мама просто уехала писать книжку и что она вернется, когда закончит?

Арчи поворачивается к Розалинде, присаживается на корточки и смотрит в ее темные глаза.

– Не волнуйся, милая. Эта жуткая ситуация разрешится уже очень-очень скоро.

Глава 41

Рукопись

3 декабря 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

Три месяца. Девяносто дней. Две тысячи сто шестьдесят часов. Вот сколько Арчи отвел мне для спасения нашего брака, и, вернувшись в Стайлз после фиаско в Пиренеях, я поняла, что у меня осталось лишь сорок пять дней, чтобы его уговорить. Лишь тысяча восемьдесят часов из предоставленного срока, и от одной мысли о том, как это время с каждой минутой тает, мое сердце начинало колотиться. Но как вернуть мужа, если я так редко его вижу?

В предыдущие сорок пять дней я порой бывала готова сдаться. Иногда целыми днями я испытывала желание уступить его Нэнси и целиком посвятить себя книгам, семье, дочери. Неужели это действительно так ужасно? – спрашивала я себя. Ведь если не врать себе, наш брак с некоторых пор лишился содержания – гольф в жизни Арчи занимал куда больше места, чем я. Но стоило подумать о Розалинде, как я сразу понимала: надо держаться до конца. Я не могла позволить, чтобы пятно развода опорочило мою прекрасную дочь и портило наши с ней отношения.

Я твердо решила ждать его возвращения. Это было не одно и то же, что ждать его в других ситуациях. Ждать его увольнений во время учебы, ждать его с войны, даже ждать его из Испании после смерти мамы – все это ни в какое сравнение не шло с ожиданием, когда вернется его любовь.

Я постоянно чувствовала, как тикают часы, они тикали и тикали, и, дабы успокоить нервы, я ходила гулять к Сайлент-Пулу. Несмотря на зловещую историю этого места – легенду о мертвых девушках и слухи о давнем самоубийстве, – это озеро с изумрудной водой, окруженное тихими рощицами, странным образом действовало на меня утешительно. К тому же только там я могла без свидетелей предаться слезам.

К началу декабря отведенных на примирение дней осталось совсем мало, и я впала в лихорадочное состояние. В отсутствие Арчи – а он частенько оставался на ночь в своем лондонском клубе, – я с ума сходила от мыслей о том, с ним ли сейчас Нэнси, несмотря на его обещания, и Шарлотте приходилось едва ли не силком удерживать меня дома, если я начинала собираться в Лондон, чтобы застать Арчи врасплох. Когда на уик-энды или изредка вечером в будни он наносил краткие внезапные визиты в Стайлз – приезжал он в первую очередь к Розалинде, – мои нервы буквально рвались на куски – ведь я должна была выглядеть очаровательной и беззаботной, чтобы дом казался ему привлекательнее.

Я, словно безумная, работала над «Тайной „Голубого поезда“». Издательству «Коллинз» не терпелось заполучить новую историю про Эркюля Пуаро, и мне настойчиво напоминали об условиях контракта. Моя последняя книга «Убийство Роджера Экройда» получила лестные отзывы критиков, но главное, ее хорошо раскупали, и издатели хотели на волне этого успеха поскорее выпустить следующий роман вместе со сборником рассказов о Пуаро, которые раньше выходили в газетах и журналах. Но стоило мне сесть за пишущую машинку, как мой разум заволакивало эмоциями, и даже внутреннее давление, осознание важности финансовых аспектов на случай, если мой брак все же рухнет, не помогало привести мысли в порядок. Больше всего на свете мне сейчас не хватало времени – даже больше, чем маминой мудрости и поддержки.

За завтраком мы с Арчи смотрели друг на друга через стол. Такое незаурядное утро, – в какой-то сюрреалистический миг подумала я, – и такая заурядная на вид комната. Солнце просачивалось сквозь занавеску, рисуя на скатерти очаровательный узор. На столе поблескивал мамин фарфоровый сервиз с розочками, на серебряном подносе идеальным полукругом лежали тосты. От наших чашек поднимались крошечные облачка пара, и в центре всего этого – розетка с ярко-красным джемом. Таким могло быть обычное утро в обычном доме обычной семьи. Но это не наш случай.

– Прошу, – умоляла я, – не поступай так. Давай поговорим еще раз – на выходных или после ужина. Я заказала для нас номер в уютной йоркширской гостинице, где мы наедине сможем спокойно обсудить наше будущее.

– Агата, упрашивать бессмысленно, – ответил Арчи. – Это никак не помогает, а только снижает твою привлекательность, которой ты и без того не богата. Ни в какой Йоркшир я с тобой не поеду. На этот уик-энд я собираюсь к Джеймсам. – Голос у него твердый, а осанка – такая ровная, что на костюме – ни единой морщинки. Столь же безапелляционным тоном он отвечал на бесконечные мольбы Розалинды купить ей пони.

– Надо полагать, Нэнси тоже там будет? Ведь она – в подругах у Мадж Джеймс? – Хотя это была чистая правда, я тут же пожалела о своем вопросе. Лицо Арчи потемнело от гнева, и я поняла, что так мне его не вернуть. – Прошу, Арчи, выслушай. – Я потянулась к его руке, но он отдернул ее и потом вернул на место. Я продолжала гнуть свою линию, слыша в голове слова Шарлотты о том, что упрашивать нельзя. Это лишь пробудит в нем жестокость, считала Шарлотта, – став свидетельницей одной из наших тяжелых перебранок, она теперь уговаривала меня прекратить мольбы. – Ты обещал мне три месяца. Три месяца примирения прежде, чем решить. Но мы тебя почти не видели. Тебе просто нужно больше времени, вот и все – Рождество в Эбни-холле, новогодняя поездка в Португалию с нашими друзьями-соседями, полноценные три месяца, о которых мы говорили.

– Дополнительного времени мне не требуется, я уже все решил, и я не хочу, чтобы мы продолжали этот глупый спектакль. Все кончено. – Его голос не дрогнул. Как и его взгляд. Он что, репетировал это хладнокровие перед зеркалом? – подумала я.

– Как ты можешь говорить, что с нашей семьей покончено, если даже не попытался? – Мой голос надломился.

Он не стал утруждать себя ответом. Вместо него он повторил ненавистные слова, которые я впервые услышала от него в Эшфилде:

– Мне нужен развод.

– Но я не хочу развода, Арчи. Я хочу вернуть нашу семью, наш брак. – К глазам подступили слезы, и я заплакала. – Розалинда тебя любит. Да и я тебя по-прежнему люблю. С войны ты писал, что сделаешь все, лишь бы я была с тобой. Как же до этого дошло?

– Агата, я назначил встречу с адвокатом, и мы с ним начнем процедуру. Как только развод будет окончательно оформлен, я женюсь на Нэнси. – Он говорил таким тоном, словно проводил совещание в «Австрал лимитед», а не разрушал брак и не губил свою семью.

Впервые за все это время мое отчаяние сменилось яростью, меня захлестнул гнев. Да как он смеет? Как он может рассуждать о нашем разводе, и тут же, через пару слов, – о браке с Нэнси? Клянусь, – подумала я, – если он хочет этого позорного развода, то я тоже получу то, чего хочу. Я заставлю его отдать мне то, что он так стремится защитить. А иначе меня ждет крах.

Достав платок из кармана шелкового халата, я промокнула им глаза и нос, стараясь взять себя в руки.

– Я соглашусь на развод только в том случае, если ты назовешь Нэнси своей любовницей и виновницей расторжения нашего брака. – Я старалась говорить с ним тем же спокойным и деловитым тоном, каким он говорил все утро со мной, подавляя разгорающееся внутри бешенство.

После моих слов маска спокойствия, тщательно выписанная на его физиономии, треснула. Он вытаращился на меня, не веря своим ушам, и я поняла, что угодила в самую точку, в самое сердце, которого, как я полагала, у него больше нет.

– Я не стану называть имя Нэнси. Ни при каких обстоятельствах.

Как смеет он мне отказывать? Что он о себе возомнил, отвергая мое условие? Мой голос нарастал вместе с изумлением и гневом.

– Ты что же, действительно считал, что я соглашусь на развод, если его причина не будет недвусмысленно названа? Чтобы все подряд в своих домыслах считали виновницей меня? Они решат, что я – вздорная жена. Или что это я изменила тебе. Вообрази, что подумает Розалинда, когда настанет срок? – Я расправила складку на халате, заправила за ухо локон и медленно, отчетливо произнесла: – Я хочу, чтобы причиной развода была названа Нэнси Нил. Иначе ты его не получишь.

Он прищурил глаза и впервые за все утро подошел ко мне.

– Нэнси – это женщина, которую я люблю и на которой собираюсь жениться. Я не стану порочить ее имя.

Я расхохоталась, раз в кои-то веки не волнуясь, насколько громко и неподобающе для леди звучит мой смех. В тот момент мне было наплевать на его мнение.

– Это просто восхитительно, Арчи! Ты не станешь порочить репутацию своей любовницы, но зато считаешь вполне приемлемым предать жену и вымазать ее имя в грязи? – Я смотрела ему прямо в глаза. – Нет Нэнси – нет развода.

На его лице появилось угрожающее выражение, знакомое мне по поездке в Гетари. Он схватил меня за плечи, словно хотел вытряхнуть из меня всю мою решимость, я стала вырываться, задела рукой одну из маминых чашек с розочками, и та грохнулась на пол, а я – вслед за ней. При попытке встать он толкнул меня назад и вдавил мою ногу в фарфоровые черепки. Мне запомнился звук его шагов, когда он в гневе покидал сначала столовую, а потом Стайлз. Я ощущала, как от них вибрирует пол, но они быстро сменились сначала деловитым цоканьем Шарлотты, а потом – легким топотом Розалинды.

Увидев меня на полу среди разбитого фарфора, Розалинда вскрикнула, а Шарлотта бросилась ко мне.

– Миссис Кристи, вы в порядке? – спросила она, опускаясь на колени, чтобы помочь мне встать.

– Да, в порядке, Карло. – Я попыталась изобразить улыбку. – Просто неуклюжая.

– Мамочка, ты не неуклюжая, – чирикала Розалинда высоким голоском. – Вы с папой поссорились. Мы слышали.

– Не принимай это близко к сердцу, Розалинда, – сказала я, еле-еле, с помощью Шарлотты, поднимаясь на ноги. – К тебе это не имеет отношения. Не волнуйся.

– Я знаю, мама, – ответила она, излучая твердость и уверенность. – Ведь я папе нравлюсь, а ты – не очень.

Глава 42

Исчезновение. День десятый

Понедельник, 14 декабря 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

На столе в кабинете лежит открытая газета: «Самые масштабные в истории поиски ничего не дали. А если это убийство?» Чтобы узнать, кого же подозревают в убийстве, статью можно не читать. Подозреваемым был и остается только один человек.

И не важно, что один полицейский как-то при нем шептал другому, будто Агата исчезла нарочно по придуманному ею плану. Не важно, что недавняя публикация в «Ливерпуль уикли пост» романа «Убийство Роджера Экройда» побудила некоторых комментаторов предположить, что исчезновение Агаты – ее собственный рекламный трюк с целью подстегнуть популярность последней книги. Все это никак не отражается на том факте, что публика в целом – и полиция в частности – считает его прелюбодеем, убившем супругу, дабы жениться на любовнице, особенно учитывая новые улики.

Арчи полагает, что он смирился с судьбой. Но он знает: его душевное состояние не играет никакой роли. Конец близок вне зависимости от его чувств. Чтобы понять неизбежность развязки, достаточно одного взгляда на газету и на лежащую рядом с ней стопку листов, озаглавленную «Рукопись», которую недавно доставили в Стайлз,

В этом хитросплетении у него все время был лишь один возможный путь. Ему всегда полагалось следовать вдоль липкой шелковистой нити, ведущей прямиком в центр паутины, и только там появится шанс, что его распутают – словно Тезея, ухватившегося за красную нить Ариадны в смертоносном лабиринте царя Миноса. Но кто знает, что именно ждет его в центре лабиринта? Ведь Агата – не Ариадна, а он – отнюдь не Тезей.

Но все же, когда его в уединении посещают мрачные мысли, он не может поверить, что в его жизни так все повернулось. Его существование всегда было нормальным и упорядоченным, да и сам он – лишь обычный человек. Как же до такого дошло? Может, газеты правы – виноват и впрямь он сам?

Раздается стук в дверь кабинета – не робкое царапание прислуги, а стук громкий, решительный. В первые пару мгновений он раздумывает – может, не открывать? Ведь дверь надежно заперта изнутри. Он запер ее во время последнего приступа безумия. Но он знает, что, учитывая количество полицейских в Стайлзе, любые попытки сопротивления будут тщетными и лишь немного отсрочат неизбежное. Он потирает запястья, словно уже чувствует на них сталь наручников.

– Полковник Кристи! – звучит низкий мужской голос. Причем голос незнакомый, и это его удивляет. Он ожидал, что последний удар нанесут Кенворд или Годдард, которые сдобрят его порцией ликования и самодовольства.

– Откройте, полковник Кристи! – гремит голос. – Мы знаем, что вы там. Мисс Фишер нам уже сообщила. Под окном кабинета стоит полиция, так что не вздумайте бежать.

До его былой крепости доносится голос Шарлотты:

– Простите, полковник Кристи! – Он звучит кротко, но извиняющимся его не назвать. С каждым днем после Агатиного исчезновения ее дружелюбие убывало, и Арчи тревожило, не делится ли она своими чувствами с Розалиндой? Их последние диалоги лишь укрепили эти подозрения.

Он замер. Он не может ответить. Не в состоянии пошевелиться. И хотя он знал о неизбежности этого последнего шага, теперь, когда час настал, он чувствует, что не способен отважно его совершить Но если он отступит и откажется доиграть роль, придуманную для него в этом чертовом письме, то всякие шансы на свободу, на жизнь с Нэнси – шансы и без того призрачные – исчезнут навсегда.

Дверь трясется от молотоподобного стука. В воздухе гулко раздается хорошо знакомый голос.

– Полковник Кристи! Это главный детектив-констебль Кенворд, а рядом со мной – суперинтендант Годдард. Или вы откроете дверь по своей воле, или мы ее взломаем.

Ну вот и все, – думает Арчи. Он стоит в центре паутины, откуда есть только один путь – тот, что пошагово начерчен для него в том пакете. Он отпирает дверь кабинета. Дверь распахивается в коридор, наводненный поджидающими его полицейскими, и он сдается им – и своей судьбе.

Глава 43

Рукопись

3 декабря 1926 г.

Стайлз, Саннингдейл, Англия

В жизни мне очень много раз доводилось есть в одиночестве. Чай девочки, чьи пожилые родители и старшие брат с сестрой заняты своими делами. Ранний завтрак на утренней смене юной медсестры, чей муж сражается на войне. Обед рядом с пишущей машинкой в моем кабинете в Стайлзе во время работы над очередным детективом. Но я никогда не была за столом такой одинокой, как в тот вечер.

Днем я поручила кухарке приготовить праздничный ужин на двоих и попросила горничную Лилли сервировать стол соответствующим образом. После ужасной утренней ссоры с убийственным обменом ультиматумами мы с Арчи не говорили, но я все равно надеялась, что он – как мы договаривались еще до того – все же вернется к ужину. Арчи обожал дисциплину и заведенный порядок, и я рассчитывала на эти его качества. Сначала я занималась планированием идеального ужина, потом каталась на машине по округе, а когда из школы вернулась Розалинда, мы, как и собирались, навестили мать Арчи. Сидя у нее, я вновь и вновь прокручивала в голове сегодняшнюю сцену и молилась, чтобы Арчи с наступлением сумерек вернулся домой. Если он придет, то и моя вылазка в Йоркшир состоится, и после нашего с Розалиндой возвращения в Стайлз я собрала чемодан для этой поездки. После вечернего чая я уложила Розалинду, убедилась, что любимый синий мишка – рядом с ней на подушке, и поцеловала ее на ночь.

Наряд к ужину я подбирала тщательно. Надев зеленый вязаный костюм, я покрутилась перед зеркалом – и так встала, и сяк. Может, он делает меня стройнее? – прикидывала я. В последние годы Арчи постоянно выражал недовольство моей полнотой, но однажды, когда я была именно в этом костюме, он сделал мне комплимент. Надеюсь, ему понравился костюм, или он, по крайней мере, не счел его достойным осуждения.

Я устроилась на своем месте за обеденным столом. Ожидая, пока Лилли принесет первое блюдо, я старалась не смотреть на пустой стул напротив. Вместо этого я разглядывала столовую. На полках и в серванте стояли наши с Арчи и Розалиндой фотографии в серебряных рамках вперемежку с фото моих родных, отдельный портрет Арчи, его брат Кэмпбелл, Пег, покойный отец. Между рамками – фарфоровые фигурки и мамина любимая ваза – я привезла их из Эшфилда в надежде превратить это подобие дома на фоне регулярного ландшафта в живой и уютный очаг, каким был Эшфилд.

Громко тикали каминные часы (или мне так казалось?), а я все сидела и ждала его. Я изучила первое блюдо – окутанный паром прозрачный консоме, который успокаивал капризный желудок Арчи. Минутная стрелка прошла «единицу», потом – «двойку», «тройку». Где-то между «тройкой» и «четверкой» я заметила, что пар над бульоном исчез. Хотя я не собиралась приступать к ужину до приезда Арчи, все же я решила съесть суп, пока он совсем не остыл.

Заслышав, как я орудую ложкой, в столовой появилась Лилли с некоторой тревогой на лице. Я поняла, что ее к такой ситуации не готовили. Что нужно делать – убирать со стола или ждать хозяина? Я почти видела, как этот вопрос крутится у нее в голове.

– Лилли, суповые тарелки можно убрать. Похоже, мистер Кристи запаздывает, поэтому, думаю, следует сказать кухарке, что мы переходим ко второму блюду.

Я протянула руку погладить Питера, пристроившегося у моих ног. Ласковый пес, казалось, чувствовал отчаяние, которое охватило меня после предательства Арчи, и старался в эти дни быть рядом.

Подняв взгляд, я увидела, что Лилли стоит на месте и смотрит на меня, но теперь недоумение по поводу суповых тарелок сменилось на ее лице жалостью из-за того, как я оправдываюсь за мужнино опоздание. Боже! – вздрогнув, подумала я. – Даже прислуга не верит, что он вернется ко мне. И тут я задумалась, вправду ли я так хочу его возвращения? Разве утренние события не заставили меня передумать? Или я уже так привыкла его ждать, что не почувствовала перемены? Разве не стоит мне теперь твердо все переосмыслить?

Через пару мгновений в столовую вновь вошла Лилли с блюдом оленины, а затем, выждав нужное время, принесла третье. Прежде чем поставить на стол тарелки с камбалой, она заколебалась, увидев, что второе блюдо стоит нетронутым, но я помогла ей легким утвердительным кивком. Подавать третье при недоеденном втором не принято, но в теперешних обстоятельствах – сойдет.

Я твердо решила не притрагиваться ни к одному из двух блюд. Мне и так-то есть не хотелось, но по мере того как утекали минута за минутой, воздержание от пищи стало у меня суеверной навязчивой идеей. Дождаться, когда послышится наконец скрип гравия под колесами его машины, и тогда все будет хорошо. Но если я возьму с тарелки хоть кусочек оленины или камбалы, Арчи не вернется домой никогда. Но время от времени я стала замечать, как вожу над тарелками рукой, в которой зажата вилка, и осознала, что сама не понимаю, чего на самом деле хочу.

На дороге за окном сделалось тихо – все соседи уже вернулись домой и теперь ужинают за закрытыми дверьми со своими семьями и друзьями. А я сижу в столовой, словно превратилась в одну из маминых фарфоровых фигурок и теперь ожидаю, когда меня оживят. Но к тому моменту, когда минутная стрелка добралась до двенадцати, я уже все поняла окончательно. Арчи в Стайлз сегодня не вернется. Быть может, он вообще никогда больше не переступит этот порог.

На меня накатила волна грусти, но я проглотила слезы, не желая, чтобы Лилли с кухаркой услышали, как я плачу. Шарлотту я отпустила на весь вечер навестить подругу в Лондоне, так что я могла не беспокоиться, что встревожу ее. Мне казалось, такого наплыва эмоций я не выдержу. Вся эта тоска, вся эта боль – они хоть и были слегка разбавлены чувством освобождения, но все равно – невыносимы. Вот бы мне сейчас вообще исчезнуть.

Но тут в мое одинокое бдение ворвался звонок телефона. Я сняла трубку и чуть не разрыдалась от облегчения, узнав знакомый голос. Однако потом услышала, что этот голос говорит, и в тот же миг поняла – все изменилось решительно и бесповоротно.

Часть вторая

Глава 1

Вторник 15 декабря 1926 г.

Отель «Харрогит-Хайдро», Харрогит, Англия

Я разглядываю вечерние платья в гардеробе. Словно пастельная радуга, мерцают они на фоне черного полированного дерева, и я не могу устоять, чтобы не провести пальцем, перебирая эти шелка. Все они куплены здесь, в Харрогите и Лидсе, и каждое по-своему симпатично. Но какое надеть? Я хочу выглядеть особенно элегантно. Нет, не так, – думаю я. Сегодня вечером я хочу выглядеть идеально, но исключительно для себя самой.

Мой взгляд останавливается на жоржетовом платье цвета сомон. У него заниженная талия, полосы декоративной шнуровки с легкими перламутровыми вкраплениями, и оно мне особенно к лицу, если верить продавщице в дорогом харрогитском магазине. Голос у нее был вроде бы искренний, но не исключено, что она просто хотела соблазнить меня на покупку. Что ж, посмотрим, – думаю я и, достав платье из гардероба, кручу перед собой на плечиках.

Я надеваю его поверх новой атласной кремовой комбинации. Подходя к трюмо в углу гостиничного номера, я стараюсь не смотреть на себя до самой последней секунды. Последний раз мое отражение мне нравилось лет сто назад. Открыв глаза, я чуть не ахаю от изумления. Неужели это в самом деле я? Платье плавно стекает по моей неожиданно похудевшей фигуре, а благодаря его цвету мое лицо приобретает здоровый и даже, осмелюсь сказать, юный румянец. Впервые за многие годы я чувствую себя привлекательной.

Я долго, до блеска, расчесываю волосы, убираю назад выбившийся локон, а другой укладываю так, чтобы прикрыть небольшой порез и ушиб, бледнеющие на лбу. Добавляю легкий мазок помады абрикосового оттенка на губы и капельку туалетной воды за ухо. На лодыжках закрепляю застежки изящных серебристых туфель и кручусь в таком виде перед зеркалом. Шаль будет последним штрихом, – думаю я, набрасывая на плечи искусно расшитую ткань. Последний взгляд в зеркало подтверждает: я готова. Это и в самом деле идеальное платье для сегодняшнего вечера.

Я поворачиваю хрустальную, тяжелую на ощупь ручку и распахиваю дверь. На нижнем этаже гостиницы, прямо под лестницей, рядом с которой расположен мой номер, необычно шумно. Отвыкшая от громких звуков, я закрываю дверь и возвращаюсь в тишину своей комнаты. За прошедшую неделю я успела притерпеться к приливам и отливам течения гостиничной жизни; я уже знаю, что всплеска суеты следует ожидать во время завтрака, вечернего чая и коктейлей перед ужином, но в промежутках – тишь да гладь. В этот час покоя после коктейлей я всегда незаметно спускаюсь туда, где будут подавать ужин, и заранее устраиваюсь с книжкой, которую выбрала себе в харрогитской библиотеке. А иногда – с кроссвордом.

Повинуясь интуиции, я отодвигаю тяжелую парчовую штору. Мое окно выходит на прилизанный садик, служащий входом в гостиницу и прекрасный даже зимой благодаря калине, лавру и падубам вперемежку с цветущим морозником, который еще называют рождественской розой. Я отмечаю, что на стоянке полно автомобилей, и в свете газовых фонарей в садике вижу силуэты трех небольших компаний. Ага, – думаю я, – вот и причина неожиданного шума внизу: в танцевальном зале гостиницы собираются гости – возможно, чтобы досрочно отметить Рождество. Или что-то еще, но так или иначе, намечается праздничный вечер. В любом случае я во всеоружии. Я готовилась к этому моменту.

Я вновь открываю дверь. Убедительно постукивая каблучками, пересекаю коридор, направляясь к широкой пышной лестнице, которая спускается к лобби. Персидский ковер с малиново-красными и золотисто-желтыми узорами скрадывает шаги, но драматический эффект мне обеспечен. Идя вниз, я вижу море лиц, повернувшихся в мою сторону.

Я киваю миссис Робсон, с которой мы однажды пили чай и оживленно беседовали о садоводстве. Мистер Вулсли, с которым мы славно сыграли несколько партий на бильярде, обсуждая здешние курортные услуги, приветливо машет мне рукой. Я улыбаюсь милой официантке Роуз, которая работает на завтраках и ужинах, а в обеденное время уходит домой ухаживать за престарелой бабушкой. С какими милыми людьми познакомилась я в «Харрогит-Хайдро»! – думаю я. В этом месте, с этими людьми, вне привычного течения жизни я чувствую себя спокойно. Здесь я – словно в сплетенном своими руками коконе, в защищенном мире, что парит за пределами реальности, и как бы мне хотелось остаться здесь подольше! А то и навсегда.

Но тут я – как и ожидала – вижу его. У основания лестницы, рядом с колонной, отделяющей лобби от чайной комнаты, стоит мужчина. Он кажется столь маленьким и хрупким, столь непохожим на образ из моей памяти, что я даже не сразу его узнаю. Но тут он делает шаг и оказывается в свете ламп – конечно, это именно он! И я знаю: час пробил.

Глава 2

Вторник 15 декабря 1926 г.

Отель «Харрогит-Хайдро», Харрогит, Англия

Мужчина делает шаг в мою сторону. Я останавливаюсь в раздумьях, как поступить – может, не обращать на него внимания и просто пройти к своему столику? Какое из направлений будет правильным в этой точке повествования? Не успевает он открыть рот, как я замечаю двух других джентльменов, один – в помятом пальто и потрепанной фетровой шляпе, а другой – в тщательно отутюженном темно-сером костюме и черном плаще, – снять в помещении верхнюю одежду они не потрудились и сейчас, выйдя из тени лестничных перил, движутся в моем направлении. В их манере держать себя есть нечто неуютное, и я отступаю в сторону от всей этой троицы.

Повернувшись к джентльменам, мужчина поднимает руку, словно не хочет подпускать их ближе. Они не обращают – или почти не обращают – внимания на его жест и продолжают идти, хотя приблизиться еще не успели. Я недоуменно смотрю на них, но они не глядят мне в глаза.

Я плотнее закутываюсь в шаль, будто кусок тонкой расшитой ткани послужит мне щитом, и мужчина делает еще один шаг.

– Мы можем выпить и поговорить с глазу на глаз? – спрашивает он достаточно громко, чтобы джентльмены услышали.

Его просьба нарушает покой, которым я наслаждалась в «Харрогит-Хайдро», и мне отчаянно хочется сказать «нет». Я знаю, что если соглашусь, то мой кокон утратит герметичность. Но и отказавшись, я тоже не смогу дальше прятаться в этом нереальном мире. Я сама все вела к этому моменту.

– Хотя бы минутку, – просит он с мольбой в своих ярко-голубых глазах.

Я киваю и веду его к кожаным вольтеровским креслам, парами разбросанными вокруг камина. Пока мы идем, я слышу не только свои каблучки и шаги спутника, но и поступь тех других двух джентльменов. Они плетутся следом за нами.

Я нарочно резко останавливаюсь, и один из них чуть не врезается в меня. Согласно моей роли, я должна сейчас к ним обратиться.

– Чем могу служить? – спрашиваю я, развернувшись и теперь стоя к ним лицом.

Они переглядываются и смотрят на мужчину. Тот кивает. Джентльмен поплотнее произносит:

– Позвольте представиться, мэм. Я – главный детектив-констебль Кенворд, полиция Суррея.

– А вы? – заполняю я повисшую неловкую паузу, обращаясь ко второму, приличнее одетому джентльмену.

– Суперинтендант Годдард, полиция Беркшира. Счастлив познакомиться с вами, мэм.

– Я, конечно, тоже рада знакомству… – я запинаюсь, пытаясь вспомнить их имена и не запутаться в званиях… – главный детектив-констебль Кенворд и суперинтендант Годдард, однако, должна признаться, ваше присутствие меня несколько озадачивает. Ведь вы в такой дали от дома и при этом – в такой неуютной близости ко мне. – Я заставляю себя хохотнуть, словно заранее извиняясь за нелепый вопрос. – У меня неприятности?

Кенворд прочищает горло и отвечает за них обоих:

– Ни в коем случае, мэм. Думаю, если у вас двоих… – он жестом указывает на голубоглазого… – будет возможность поговорить, причина нашего присутствия станет яснее. Вам будет спокойно наедине с этим человеком, если мы подождем вас там? – Грузный офицер машет в сторону лобби – оно расположено неподалеку от камина, но недостаточно близко, чтобы слышать наш разговор с голубоглазым, который мы будем вести в вольтеровских креслах.

Пару секунд поколебавшись, я киваю.

Но не успевают отойти полицейские, как к нашей странной группе присоединяется знакомое лицо.

– Что у нас тут? – грозит мне пальцем подошедший пожилой джентльмен, поочередно разглядывая троих мужчин. – Подставные лошадки?

Все трое в замешательстве смотрят на меня. Невзирая на некоторую напряженность, я не могу не рассмеяться. За завтраком я пообещала мистеру Вулси партию в бильярд после ужина. Он привык ежевечерне меня обыгрывать, и, завидев трех дюжих мужчин, стал, должно быть, волноваться за свои шансы на успех.

– Не беспокойтесь, мистер Вулси. Мы будем играть как обычно. Только я и вы, – заверяю я его, расплываясь в улыбке. – Ну разве что еще миссис Робсон. – Она тоже порой составляет нам компанию.

– Что ж, тогда ладно, – улыбается он в ответ. – А то я уж было решил, что вы привели подмогу.

– И не подумаю. Если я сегодня выиграю, то все должно быть по-честному. Впрочем, не то чтобы я всерьез рассчитывала на выигрыш.

– Тогда я совсем спокоен. – Мистер Вулси выжидательно смотрит на джентльменов. Вежливость требует, чтобы я их представила, но сейчас я этому правилу следовать не собираюсь.

– Вы извините нас, мистер Вулси? Мои нежданные гости приехали издалека, и нам нужно успеть выпить по бокальчику до ужина.

– Разумеется. – Легкий поклон. – Приятного ужина, миссис Нил.

Глава 3

Вторник 15 декабря 1926 г.

Отель «Харрогит-Хайдро», Харрогит, Англия

Тщательно выбрав место так, чтобы сидеть лицом к лобби, я устраиваюсь в объятиях кресла. Разглаживаю юбку своего жоржетового платья, убираю за ухо локон и с трудом натягиваю на лицо приятную светскую маску. Надеюсь, я выгляжу привлекательной, – думаю я и тут же браню себя за эту мысль: мне не должно быть никакого дела, кто и что думает о моей внешности, кроме меня самой. Затем я принимаюсь ждать, когда он заговорит. Мне не терпится узнать, что он скажет.

Но он, похоже, лишился дара речи. Его рот то открывается, то закрывается, словно слова крутятся у него в голове, но не могут решить, стоит ли им выходить наружу. Я долго сижу молча, но постепенно у меня складывается впечатление, что с его губ так никогда и ничего не слетит. Придется взять штурвал в свои руки, и я к этому готова.

– Разве ты не рад видеть меня, Арчи? – спрашиваю я у сидящего с отвисшей челюстью мужа.

– Миссис Н-Нил? Ты называешь себя миссис Нил? – заикаясь, произносит он. Его голос начинает нарастать. – Какого черта ты выдумала?

– Ты имеешь в виду, выдумала, называясь миссис Нил, или вообще? – спрашиваю я с легкой улыбкой. Я понимаю, что мне не следует его дразнить, но ничего не могу с собой поделать. Я так долго ждала этого момента. Пытаясь поддерживать ровную, легкую интонацию, я говорю: – Может, тебе, Арчи, лучше избавиться от гнева на лице и вместо этого улыбнуться или хотя бы изобразить заинтересованность? Мы, конечно, сидим не на самом видном месте, но глаза – всюду. – Я киваю на проходящую мимо официантку и на полисменов. – Человек, у которого пропала жена, который одиннадцать долгих дней с тревогой думал о том, что ее, быть может, уже нет в живых, должен чувствовать счастье и облегчение, когда она нашлась. Может, ему было бы неплохо взять ее за руку или даже заключить в объятия. То есть, конечно, если он не имел никакого отношения к ее исчезновению.

Арчи сжимает и разжимает кулаки, и любой наблюдатель заметил бы, что его ярость никуда не делась, а наоборот, становится лишь сильнее. Пока он пытается совладать со своим гневом, я продолжаю:

– Ты наверняка понимаешь, что гостиница окружена фотографами и журналистами? Прежде чем спуститься, я видела из окна номера, как они собираются. И конечно же, там стоят автомобили местной полиции, а еще люди Кенворда и Годдарда. Полагаю, тебе это известно – хотя они пока еще не включают свои сирены. Поэтому если ты позволишь себе впасть в бешенство, это лишь подкрепит всеобщее предвзятое мнение о тебе.

Он не отвечает, но я и не ждала, что он ответит. Я просто хотела предупредить вспышку гнева, которая явно зрела у него внутри. Не потому, что мне хотелось защитить Арчи, а потому, что отсрочка его ярости важна для оставшейся части плана.

– Как ты могла? – вместо ответа произносит он. В каждом слове сквозит обвинение.

Он не верит своим глазам, и наблюдать, как он мечется – одно удовольствие.

– Как могла я? Как мог ты? Как мог ты завести роман с Нэнси Нил? Как мог ты сначала оставить меня, не проявив ни капли сочувствия, наедине со скорбью по матери, а потом использовать мое горе как оправдание своей интрижки? Как мог ты бросить семью, несмотря на все мои просьбы? – Я задаю эти вопросы совершенно спокойным тоном – просто выставляю на свет божий истинный смысл его слов.

Он вновь принимается открывать и закрывать рот, подбирая и отбрасывая варианты ответа. Пользуясь его онемением, я продолжаю. Я слишком долго молчала.

– Может, Арчи, я тебя не так поняла? И ты спрашивал не о том, как я могла взять имя Нэнси Нил, а о том, как могла устроить свое исчезновение? – Я сделала вид, будто увидела кивок. – Ну что ж, а ведь это интересный вопрос. Но прежде чем услышать как, неужели тебе не любопытно узнать почему? Давай переформулируем. Зачем я организовала свое исчезновение?

Я делаю риторическую паузу – якобы давая ему возможность вставить комментарий, но тут же продолжаю, не дожидаясь.

– Ты, небось, воображаешь, будто ответ тебе известен. Наверняка ты думаешь: «Она исчезла, дабы наказать меня». Но я бы тогда выставила себя ограниченной и эгоцентричной особой. Настоящее зачем началось в тот момент, когда ты совершил убийство.

– Убийство?! – Он едва не вопит, и я быстро оглядываюсь, не слышат ли Кенворд с Годдардом. Но те слишком увлечены, перешептываясь друг с другом. – Я? Совершил убийство? Что за чертовщину ты несешь? Это ты подставила меня, разыграв убийство, которого я не совершал, и твое присутствие здесь доказывает, что я не причинил тебе никакого вреда.

– Ты убил невинную женщину, которой я когда-то была, – произношу я ровным голосом и с безмятежностью на лице, – ту, что верила, будто у нее нормальный брак и милая семейная жизнь, ту, что выстроила все свое существование под твое счастье, – так что ты несомненно совершил убийство.

– Это, это нечестно, Аг…

Пока мы беседуем, я постоянно боковым зрением слежу за Кенвордом и Годдардом. Все это время они топтались в конце чайной комнаты, уважительно соблюдая дистанцию, чтобы нас не подслушивать, и были поглощены своими разговорами. Но сейчас они умолкли и двинулись к нам.

– Твои дружки-детективы, – перебиваю я Арчи, – сейчас подойдут. Скажи им, что нам нужно еще немного времени и что я еще не оправилась от амнезии. Все, как я тебе написала в письме. Продолжай путь. Твой график и все действия, которые ты должен – или наоборот, не должен – предпринять, были четко расписаны с самого начала.

– Зачем мне это? Ведь ты теперь здесь, и я больше не подозреваемый в убийстве. К тому же эти два урода – мне не дружки.

– Думаешь, я достигла предела своей власти? Воображаешь, будто мое появление освобождает тебя от ответственности, будто у меня нет запасного плана?

Прищурившись, Арчи оценивает меня, он видит меня впервые, видит весь мой потенциал, всю мою непреклонность. Его реакция неудивительна. Я и сама-то лишь недавно осознала масштаб своего могущества. Чего тогда ожидать от Арчи – с его-то узким мирком, разве он мог раньше меня понять, на что я способна?

– Ладно, – соглашается он. – Сейчас я сделаю так, как ты просишь.

Сзади грохочут шаги приближающегося Кенворда. Я поднимаю взгляд, словно заметила его только что.

– О, детектив Кенворд и суперинтендант Годдард, вы вернулись.

– Главный детектив-констебль Кенворд, – тут же поправляет он.

– Примите мои извинения, – произношу я.

– Ну как? – вмешивается Годдард, который явно сгорает от нетерпения. – Как у вас тут дела?

– Думаю, мы пойдем на ужин одни. Нам с женой надо еще немного побеседовать.

При слове «жена» я заставляю себя вытаращиться якобы от удивления и вижу, что Кенворд и Годдард это заметили.

А Арчи, словно по команде, продолжает:

– Видите ли, нам нужно время заново познакомиться.

Глава 4

Вторник 15 декабря 1926 г.

Отель «Харрогит-Хайдро», Харрогит, Англия

– Столик на двоих, пожалуйста, – я слышу, как Арчи обращается к метрдотелю, невысокому человечку в костюме с иголочки, напоминающему моего Эркюля Пуаро, и тот переводит на меня вопросительный взгляд. За прошедшую неделю он привык, что я всегда ужинаю в одиночестве в компании книги или кроссворда, и сейчас его, похоже, смущает перемена в моих привычках. К другим постояльцам я, как правило, присоединяюсь лишь после ужина – сразиться на бильярде или поучаствовать в дружеском концерте за пианино.

Я киваю в знак согласия.

– Сюда, миссис Нил, – говорит он, и я вижу, как при звуке этого имени у Арчи напрягается спина.

Но далеко пройти мы не успеваем. Стоило нам пересечь порог столовой, кремово-серовато-зеленого зала в строгом стиле с симпатичным стеклянным потолком, как я чувствую на локте чью-то руку.

– У вас сегодня гость, миссис Нил. Как это мило!

Это миссис Робсон, которой всегда есть дело до того, кто из постояльцев когда ушел и когда пришел. Только я открываю рот, чтобы ответить или объяснить, как она спрашивает:

– То есть вы не сможете сегодня с нами сыграть?

Ведь мы с нею и мистером Вулси договаривались о партии на бильярде.

– Да, боюсь, сегодня не получится, – отвечаю я и поворачиваюсь, чтобы следовать за метрдотелем дальше. Но не тут-то было.

– А ваш гость тоже из Южной Африки? – не унимается она.

– Боюсь, нет. – Арчи бросает на меня взгляд. – Хорошего вечера, миссис Робсон. – Она понимает, наконец, намек и удаляется к своему ужину.

Метрдотель подводит нас к столику в дальнем углу. Он стоит обособленно, в окружении колонн, лучшего места не придумаешь. Отсюда мне видно лобби, где Кенворд с Годдардом расположились в креслах, из которых можно наблюдать за входом в столовую. Я задаюсь вопросом, что они намереваются делать: собирать информацию или следить, чтобы кто-нибудь из нас не сбежал?

– Изволите ли по бокалу вашего любимого красного вина, миссис Нил? – спрашивает метрдотель, когда я усаживаюсь на учтиво отодвинутый им стул с мягкой обивкой.

– Да, пожалуйста, – отвечаю я в то время, как Арчи содрогается от имени.

Официант разливает по нашим хрустальным бокалам гранатово-красное вино, мы молчим. Пока он хлопочет у нашего столика, я окидываю взглядом столовую и сидящих вокруг состоятельных мужчин и женщин, приехавших подлечиться на водах, – они увлечены собой и друг другом. Нужно следить, чтобы они и дальше оставались в этом состоянии, а не прислушивались к разговору, который нас сейчас ждет.

Когда официант наконец уходит, я делаю большой глоток вина и собираюсь произнести заготовленную речь, но внезапно меня охватывает неуверенность или даже тоска. В привычной компании Арчи я вдруг почувствовала, как сильно я соскучилась по дочери.

– Как там Розалинда? – спрашиваю я.

– Она не в курсе, что произошло, – если не считать насмешек в школе, все более-менее в порядке. – Арчи отвечает с неожиданной теплотой. Но ведь он, в конце концов, всегда больше заботился о Розалинде, чем я, хотя разве не он запретил мне это?

– Хвала богу!

– Разумеется, богу. Не тебе же. – Теплота в его голосе вновь уступает место суровому холоду.

Я чуть было не принимаюсь извиняться, но вовремя одергиваю себя. Мне нельзя скатываться в сентиментальность и в былые модели моего поведения с Арчи. Вместо этого я наполняю голос и сердце таким же льдом. И приступаю.

– Ну что, прежде чем обсудить, как я исчезла, вернемся к вопросу о том, зачем я это сделала? Хотя, сказать по правде, оба эти вопроса неразрывно взаимосвязаны.

Он ничего не отвечает, а лишь искоса на меня смотрит, и я продолжаю речь, которую многократно повторяла, уединившись в номере. Я шла к этому моменту гораздо, гораздо дольше, чем одиннадцать дней моего отсутствия, но сейчас мне надо собраться с духом и забыть о своих чувствах и о годах, когда я была деликатной женой Арчи.

– Зачем же я исчезла? – спрашиваешь ты. Как я тебе уже говорила, это было неизбежно – ведь ты меня убил. Тебе, должно быть, это кажется ошибкой – вот же я, сижу напротив, цела и невредима. Но я имею в виду другое убийство – убийство моего подлинного я, той жизнерадостной, творческой души, с которой ты много лет назад познакомился в Агбрук-хаусе. Ты убивал ее потихоньку – днями, неделями, месяцами, годами нанося ей крошечные увечья, пока она не стала столь маленькой и слабой, что практически перестала существовать. Но где-то в глубине, в моих потайных уголках та личность продолжала цепляться за жизнь, пока ты не нанес ей последний беспощадный удар на дне рождения Розалинды в Эшфилде.

– Ты несешь какую-то бессмыслицу, Агата. Может, твое здравомыслие пропало вместе с тобой? – горько усмехнулся он.

Я пропускаю мимо ушей его язвительную реплику.

– История этого убийства изложена в рукописи, которую я тебе прислала. Ты прочел ее?

Он неохотно кивает.

– Разве у меня был выбор? В письме ты угрожала катастрофическими последствиями, если я с ней не ознакомлюсь. И если не буду следовать инструкциям, как вести себя при твоем исчезновении.

– Ну и прекрасно. Не буду спрашивать, понравилось ли, – я представляю, как тяжело читать о себе, если ты, конечно, достаточно способен к рефлексии, чтобы на этих страницах узнать собственную персону. Полагаю, мою рукопись можно назвать автобиографией, хотя нам с тобой известно, что в ней есть и доля вымысла. Но, разумеется, не в том, что касается тебя. Только не в этом. Хотя ты, скорее всего, по ходу чтения яростно не соглашался со своим портретом – никто не любит смотреть, как с неприглядной истины о нем срывают покрывало.

По лицу Арчи я вижу, насколько тошнотворной показалась ему рукопись, но про себя отмечаю, что он не оспаривает то, как он выведен в ней. По крайней мере, пока.

– В рукописи я полностью раскрыла себя – от девушки, какой я была, до женщины, жены и матери, которой стала, – и продемонстрировала, как постепенно росла твоя неприязнь к этой женщине. Как ты брезгливо ежился от моих чувств, как старался избежать моих эмоциональных разговоров, как отшатывался от моих прикосновений, как твои глаза стекленели от скуки при упоминании моих книг. И я показала тебе, как ты убивал части моей личности, которые были тебе противны, убивал одну за другой, пока от меня почти ничего не осталось. Самое главное – я принесла в жертву свои отношения с Розалиндой, поскольку ты не выносил конкуренции, когда речь шла о внимании к себе. Тут я не возлагаю всю вину на тебя, боже упаси. Мама учила меня, что ты и твои нужды всегда должны иметь приоритет, быть важнее моих нужд и нужд нашего ребенка. И я долгое время верила ей.

– Вообрази мое удивление, когда идеальная жена, которую я из себя вылепила – идеальная, по крайней мере, по твоим собственным представлениям, – оказалась недостаточно хороша. Вообрази мое потрясение, когда я, отбросив все настоящее, что во мне было, и преобразив себя в совершенную, по твоим понятиям, женщину – если не считать веса, но тут я ничего не могла поделать, хоть ты и извел меня разговорами о похудении, – когда я после всего этого увидела, как ты с трудом меня переносишь. А теперь вообрази смертельный удар, который ты мне нанес, сообщив, что у тебя есть идиллическая спутница, и это отнюдь не я, а молоденькая, смазливая, кроткая, «приличная» женщина по имени Нэнси Нил.

– Как видишь, ты убил ту, былую подлинную Агату ровно в том же смысле, в каком ты убил – как многие считали – Агату физическую. Твоя интрижка стала лишь завершающим ударом, а само убийство происходило постепенно, в течение долгих, долгих лет.

– Агата, это бред. Чистый вымысел. Вроде твоих дурацких книжек. – Его голос спокоен, но по лицу видно, что он едва не лопается от ярости.

– Разве? Ты изменился и захотел, чтобы с тобой был кто-то, подходящий к твоей новой ипостаси – самоуверенной и успешной. Когда стало ясно, что я этим человеком быть никак не могу – ведь я слишком хорошо знала все твои слабости, твои былые депрессии, всю твою биографию, – тебя потянуло к Нэнси. Ты решил стать ненадежным рассказчиком повести о самом себе, отредактировать свое прошлое и настоящее, чтобы они вписывались в историю, которую ты поведал самому себе и Нэнси. Но я не могу позволить тебе это сделать.

Арчи не двигается, не спорит, даже почти не мигает. Находят ли мои слова отклик в его душе в том же смысле, в каком не нашла отклика моя рукопись?

– Зачем? – вдруг выпаливает он. – Зачем ты все это устроила? Почему ты не могла просто мирно дать мне развод?

Мою спокойную отстраненность начинает вытеснять гнев.

– Ты вообще, Арчи, слушал меня? Ты слушал меня в ту пятницу, когда заявил, что уходишь? Разве ты не читал об этом на страницах моей рукописи? Если я позволю тебе поступить так, как ты хочешь – целиком вычеркнуть меня из твоей истории, полностью сломав меня саму и мои чувства, и при этом не понеся никакой ответственности за свои поступки и за свой роман с Нэнси, – если я это позволю, то никогда не смогу покинуть смертное ложе – уже как новый человек, ставший за последние месяцы сильнее, чем был. Ведь ты тем самым отнимешь не только мое истинное «я», но и мою репутацию и, самое главное, мою дочь.

– Что за чертовщину ты несешь, Агата? Я никогда не настаивал на том, чтобы после развода забрать Розалинду, и к тому же законодательство о малолетних детях склоняется на сторону матери, которая получает опеку, пока ребенку не исполнится шестнадцать. Сомневаюсь, что смог бы добиться опеки при всем желании. – В его голосе я слышу раздражение и замешательство.

Теперь моя очередь смеяться. Он сейчас нарочно прикидывается тупым, чтобы мне помешать, или в самом деле такой идиот? Как я могла души не чаять в этом эгоистичном, лишенном воображения педанте? Без этого человека, который якорем тянет меня вниз, мой разум, мое перо станут свободными, смогут воспарить. Но прежде я должна перерезать якорный канат, и сделать это можно лишь одним способом.

– Ты ничего не понимаешь, Арчи, как бы я ни старалась тебя просветить. Я говорю не о юридической потере дочери, а об эмоциональной, которая и без того уже состоялась по твоей вине – ты настаивал, что главную роль в моей жизни должна играть не она, а ты, я же, как идиотка, слушалась. Позволь я, чтобы при нашем разводе не фигурировала твоя измена с Нэнси – ведь, как мы оба знаем, Закон о бракоразводных процессах требует наличия супружеской измены в той или иной форме, – и тогда в глазах Розалинды и всего остального мира виновной окажусь я. Учитывая ее отношение к тебе, я лишилась бы ее навеки. Я и так уже слишком многое тебе уступила, но Розалинду не уступлю. И чтобы этого избежать, мне было нужно, чтобы каждая живая душа знала: источник всех бед – это ты, в то время как я сделала все возможное, лишь бы спасти наш брак и нашу семью.

– Значит, именно для этого ты устроила свое шоу с исчезновением?

– Слушай ты меня внимательнее, то понял бы, что не только для этого. Но – да, мне пришлось тщательно проработать инсценировку: чтобы причины исчезновения выглядели зловещими, а мое местоположение оставалось тайной. И к тому же все выстроено так, чтобы ты оказался замешан, и по самые уши, и чтобы в ходе следствия вскрылась твоя связь на стороне. Ведь сам бы ты ни за что ни в чем не признался. Наша раздельная жизнь ни для кого не должна была оставаться секретом, и в последние месяцы, готовя свое исчезновение, я об этом позаботилась: и друзья, и родные, и прислуга – все знали, что из-за наших размолвок ты ночуешь в городе, а не в Стайлзе. Те редкие случаи, когда мы все же собирались вместе, можно назвать в лучшем случае неловкими. Я исчезла в тот день, когда между нами произошла самая громкая ссора, – ты отказывался провести уик-энд со мной, а вместо этого собирался в гости к Джеймсам вместе с Нэнси, – и свидетелями этой сцены стали несколько человек. Мой «Моррис Каули» обнаружили на рассвете, на другой день после того скандала – фары горели, чтобы прохожие издалека заметили машину в безлюдном месте. Прибывшая полиция увидела, что она стоит на самом краю обрыва и только благодаря густому кустарнику не рухнула вниз. Мало того: брошенную машину с вещами для поездки в Йоркшир, которую я надеялась совершить с тобой, нашли у Сайлент-Пула, печально известного историями о самоубийствах. Но меня нигде поблизости отыскать не удалось, а улики, которые я щедро разбросала для тебя и для полиции – шуба, оставленная на заднем сиденье несмотря на ночные заморозки, там же – собранная дорожная сумка при том, что поездка отменена; машина, балансирующая на обрыве, но нигде – ни меня самой, ни моего тела; адресованное твоему брату странное письмо, из которого выплыла тень некоего неясного недомогания; поздний звонок, за которым, как могло показаться, и последовало мое исчезновение, а на деле это был лишь контрольный звонок от Шарлотты, – все эти зацепки делали ситуацию открытой для самых разных толкований. Как по-твоему, сколько времени потребовалось полиции, чтобы соединить все точки в линию, ведущую к тебе? А от тебя – к Нэнси. И сколько, по-твоему, времени было им нужно, чтобы заштриховать незакрашенные области на рисунке, изображающем не то убийство, не то самоубийство, но явно с твоим участием хоть в том, хоть в другом случае?

Арчи, скрестив руки на груди и самодовольно улыбаясь во весь рот, откидывается на спинку кресла.

– Ты считаешь себя такой умной, Агата, но забываешь одну важную вещь. Тебе больше нечем на меня давить. Ты нашлась.

Ни с того ни с сего в моем сознании вдруг промелькнул образ Реджи Льюси. Насколько иначе сложилась бы моя жизнь, выйди я замуж не за Арчи, а за этого доброго человека. Я бы ни за что не оказалась там, где я сейчас. Но и не стала бы той сильной, талантливой женщиной, которой стала.

Любая слабость сейчас непозволительна, так что я гоню мысли о Реджи прочь. Беру себя в руки и улыбаюсь Арчи в ответ.

– Ты забыл, что я небесталанна в части запутанных детективных сюжетов. Ты же не думал, будто эту скромную рукопись я прислала тебе исключительно в назидательных целях? Или чтобы пробудить в тебе сочувствие? Нет, Арчи, ее главная цель – совсем в ином. Это – копия документа, который получат Кенворд и Годдард, если ты и дальше не будешь следовать моим инструкциям до последней запятой. А иначе она станет уликой в другом уголовном деле.

– Ты блефуешь, Агата. Единственное преступление, о котором идет речь, – твое якобы убийство, но ситуация разрешилась: ты очень даже живая и здоровая сидишь здесь, в «Харрогит-Хайдро». Так что, если ты мне позволишь… – он приподнимается с кресла, словно собирается уйти.

– Задумайся, Арчи. Задумайся об истории, рассказанной в рукописи. Задумайся о своем образе, который она создает.

Арчи нехотя садится на место. Он знает, что должен послушаться, но непокорная искра продолжает сверкать в его глазах. Надеюсь, сейчас я притушу эту искру навсегда.

– Холодное равнодушие к смерти моей матери, – продолжаю я. – Роман на стороне и сухой деловитый тон, которым ты заявил, что уходишь от семьи. Причиненный ущерб моему здоровью. Угрозы на балконе в Пиренеях. Насилие за завтраком в последний день.

– Но все эти пункты – ложь, Агата! – закипает он.

– Неужели? Признаю, в рукописи есть некоторое преувеличение по поводу угроз в Пиренеях и за завтраком, и еще я присочинила, что якобы все это время стремилась остаться твоей женой; ну и в описании моего душевного состояния за последним, пятничным ужином тоже есть доля вымысла. А так – если вымысел и есть, то лишь в том, что некоторые детали опущены. По понятным причинам я не стала упоминать, как все эти месяцы планировала свое исчезновение. Для подготовки почвы потребовалось терпение и время – и, признаться, некоторое актерское мастерство при общении с тобой, – но не могла же я поделиться этим в рукописи! – говорю я, усмехнувшись. – Еще я не стала описывать некоторые чувства, связанные с материнством, – мое двойственное отношение к Розалинде из-за созданной тобой дистанции между нами или раздражение, которое я порой испытывала, когда ее потребности мешали моей работе. Это я тоже, разумеется, опустила, поскольку мне нужно было подать себя в выгодном свете. То же касается моего образа как литератора. В рукописи я изобразила, будто пишу книги в первую очередь ради финансового благополучия семьи, и это так, но лишь отчасти. Главным образом я пишу, потому что обожаю создавать миры и придумывать загадки, и я дико хочу в этом преуспеть. Но в устах женщины слово «амбиции» звучит как ругательство, решительно неподобающее леди. Соответственно, эту подробность тоже пришлось оставить за скобками.

В глазах Арчи начинает теплиться огонек понимания – он приходит на смену сполохам протеста. Неужели до него наконец дошло? Я делаю паузу, чтобы дать ему пространство для комментариев, но он молчит. Мне необходимо убедиться, что он как следует постиг смысл моих слов, а для этого придется сформулировать свою идею более однозначно, чем хотелось бы.

– С какой стороны ни глянь, рукопись – это, в сущности, история моей жизни, которой я при необходимости поделюсь с полицией. В их руках она станет уликой в деле о покушении на убийство, имевшем место тем вечером у Сайлент-Пула после того, как ты своим звонком пытался меня туда заманить. Мне чудом удалось спастись, но пришлось укрыться в «Харрогит-Хайдро».

– Что? Покушение? Укрыться? Я не стану этого терпеть, Агата, – заявляет Арчи, вскочив на ноги. – Ты дашь мне развод, а я тем временем разоблачу тебя перед всем миром. – Вставая, он резко отталкивает кресло, и оно с грохотом опрокидывается. Все сидящие в столовой с тревогой глядят в нашу сторону, и я вижу, как Кенворд с Годдардом покидают свои предусмотрительно дислоцированные места и направляются к нам. Интересно, что они собираются делать – защищать меня от Арчи или наоборот?

Глава 5

Вторник 15 декабря 1926 г.

Отель «Харрогит-Хайдро», Харрогит, Англия

– Арчи, сядь! – приказываю я отчетливым шепотом, сдвинув шаль и приподняв локон, чтобы он увидел синяки на руке и ушиб с порезом на лбу. – Вряд ли ты хочешь, чтобы я предъявила это полиции.

Он садится, я машу Кенворду и Годдарду: мол, все в порядке, и прошу Арчи сделать то же самое. Лишь тогда я возвращаю шаль на плечо и продолжаю:

– В совокупности с моими травмами – а их, по счастливой случайности, с самого начала неоднократно видели горничные в гостинице и три массажиста, – рукопись подтвердит агрессию, достигшую кульминации в ночь моего исчезновения. Утром я отказала тебе в мирном разводе, которого ты так жаждал, и вечером ты решил обеспечить себе женитьбу на Нэнси, расправившись со мной. Но мне удалось сбежать. Опасаясь за свою жизнь, я пряталась, пока угроза не миновала и не вскрылись твои злодеяния.

– Ты ненормальная, Агата. – С кресла он не встает, но не дает себе труда говорить тише. – Если не считать того, что ты насочиняла в рукописи, и твоего членовредительства, это будет твое слово против моего. Никто тебе не поверит.

Я подаюсь вперед и пододвигаю к нему конверт с черными потеками. Узнав знакомый почерк, Арчи хватает его. Открыв клапан, он запускает пальцы внутрь.

– Но тут ничего нет. На кой черт тебе пустой конверт от письма Нэнси? – язвительно спрашивает он. – Чем он тебе поможет? Ведь у тебя по-прежнему нет доказательств нашей с ней связи, а значит, нет и твердых улик в пользу притянутых за уши обвинений, будто бы я на тебя напал.

– Разумеется, у меня есть и само письмо. Адресованное тебе любовное послание от Нэнси. – Я вспоминаю, как внутри у меня все рухнуло, когда я его нашла. Подробности их лондонских свиданий и планы на будущее тогда едва не убили меня, но сейчас я рада, что обнаружила это письмо, а позднее – еще два. Они дали мне силы сделать этот шаг, а не продолжать сражаться за свой брак и за человека, который никогда не будет моим. За человека, которого никогда на самом деле не существовало. – И если я правильно помню, там речь идет о том, как важно, чтобы ты получил развод и смог жениться на ней.

Арчи бледнеет, бравады на лице как не бывало.

– Где ты его взяла? Я ведь сжег все письма.

– Не все. У меня собралась приличная коллекция – это плюс еще два, они докажут и вашу любовную связь, и наличие мотивов для нападения на меня у Сайлент-Пула.

Он притих, весь как-то сжался и замер.

– Ты победила, Агата. Полагаю, теперь ты получишь то, чего хочешь. Что бы это ни было.

У меня в груди вспыхивает гнев. Как может он думать, будто я хотела, чтобы случилось то, что случилось, и что я хочу тех последствий, которые теперь неминуемы?

– Ты сильно заблуждаешься. То, чего я хочу, – это вернуть свою былую жизнь и былую себя. Я хочу быть той доверчивой оптимисткой, которая верила в семейное счастье. Но из-за тебя я теперь никогда не получу желаемого.

– Тогда к чему все это было? Какую цель ты преследовала?

– Я большей частью получила то, что мне было нужно. А нужно мне было показать, что ты за человек, и спасти от краха свои отношения с Розалиндой. И свою репутацию заодно.

– Репутацию? – чуть ли не фыркает он. – Да ты же сейчас знаменитее некуда, и это лишь увеличит популярность твоих детективов.

– Это не входило в мой изначальный план. Я не ожидала, что люди так ухватятся за эту историю. И я не думала, что дело затянется так надолго. Кто знает, сколько бы оно еще продлилось, не примись я как можно чаще разгуливать по «Харрогит-Хайдро» с лицом, растиражированным во всех газетах, в надежде, что хоть кто-то в конце концов заметит сходство между мной и женщиной с первой полосы. Я чуть ли не вздохнула от облегчения, когда меня наконец узнали и сообщили в полицию.

Арчи впервые улыбается – его, похоже, позабавило то, как я ускорила процесс своего обнаружения. Вспышка белых зубов и веселые морщинки вокруг глаз напомнили мне о наших счастливых временах, но я не позволяю себе увлечься этими воспоминаниями, вновь увлечься им самим. Мне нельзя выдать себя, проявив эти остаточные эмоции. Как могла во мне остаться в живых хоть капля чувств к нему после всего, через что мы прошли? Я ругаю себя за неуместную слабость.

– Ну если это поспособствует известности моего имени – отвечаю я, – и повысит продажи книг, то я согласна. Я собираюсь зарабатывать на жизнь своими романами и намерена двинуться наконец вперед.

При словах «зарабатывать на жизнь» его взгляд светлеет. Ведь эта фраза подразумевает развод.

– Прошу, пойми, что после всего этого у меня нет ни малейшего желания оставаться твоей женой. Еще не так давно оно было главным желанием моей жизни, но все позади. И все же мне крайне необходимо, чтобы ты еще некоторое время сохранял – исключительно формально – статус моего супруга. Если мы выберем историю о том, что я в приступе амнезии напрочь забыла свое имя, а не спасалась бегством от мужа-убийцы, – ведь у нас только эти два варианта, – то для ее правдоподобия понадобится твоя полная публичная поддержка. Тебе нужно будет найти врача, который подтвердит амнезию, снабжать прессу информацией о моем состоянии, пока я буду делать вид, будто выздоравливаю, и лишь потом – когда ты разъяснишь Розалинде, что – как теперь уже понятно любому – именно ты виновен в нашем разладе и моем исчезновении, – лишь тогда я дам тебе развод. Наша дочь должна со всей определенностью понимать, что я сделала все для сохранения брака.

– Почему нельзя было сразу об этом договориться? Как только я попросил тебя о разводе.

Я смеюсь над тем, какая у него услужливо избирательная память.

– Мне нужно было, Арчи, чтобы к этому моменту тебе все было предельно ясно. Может, амнезия у тебя, а не у меня? Неужели ты забыл свои категоричные заявления – дескать, имя Нэнси должно остаться незапятнанным, хотя это привело бы к неприемлемым осложнениям для меня? Нет, Арчи, чтобы выбраться из-под той груды обломков, в которую превратили мою жизнь ты и мои слепые чувства к тебе, у меня была только одна возможность: заставить тебя пройти весь путь, начавшийся с письма, обнаруженного тобой в день моего исчезновения.

Финал, или Новое начало

Среда 16 декабря 1926 г.

Отель «Харрогит-Хайдро», Харрогит, Англия

Я поднимаю воротник пальто, будто мягкая шерстяная ткань может защитить меня от фотокамер, журналистов и обывателей, поджидающих за тяжелыми дубовыми дверями, словно при штурме во время войны. Я пытаюсь нащупать сзади руку Мадж. Едва ли я набралась бы решимости покинуть кокон гостиницы «Харрогит-Хайдро» и шагнуть в реальный мир, если бы не сестра – моя вечная соперница и самая дорогая подруга, без помощи которой – неважно, намеренной или нет, – не появились бы на свет обновленные, улучшенные версии моей личности. Мадж без всяких объяснений и обсуждений знает, что произошло за эти одиннадцать дней, и я всегда смогу обратиться к ней за твердой поддержкой и за советом в уже начавшемся процессе становления женщины, в которую мне суждено преобразиться.

А та женщина, которая была женой Арчи? Ведь я могла бы и не стать ею. Человек, которого я в нем видела, с которым росли бы мои силы и таланты, – его никогда не существовало. Я сочинила его в первый же вечер нашего знакомства на балу в Чадли – так же, как сочиняю персонажей своих романов. Но я не могла этого разглядеть, поскольку была ненадежной рассказчицей собственной жизни, я и себя-то саму еле понимала. В любом случае, даже оправдай Арчи мои надежды, он все равно не был бы моей Судьбой – в том смысле, который я вкладывала в это понятие еще девочкой. Поскольку у всех нас – и у каждого мужчины, и у каждой женщины – своя собственная Судьба, и это не столько судьба, сколько кропотливый труд плюс обстоятельства, – так я считаю сегодня.

Жаль, что этот путь – единственный, мне правда очень жаль. Когда для меня стал очевиден фатальный порок нравов общества и маминых советов, в которые я вцепилась, словно в заветы на скрижалях, то пожалела, что не могу переписать свою историю в тот же миг. Но я была не готова, я продолжала ждать кого-то еще, кто напишет мое повествование, и надеяться на другой финал. Лишь когда Арчи убил ту наивную женщину, я осознала: пора брать перо в собственные руки и спасать себя – иного выхода нет.

Ладонь Мадж сжимает мою, и я теперь знаю, что готова как никогда. Кенворд с Годдардом бросают на меня взгляд, и я киваю в ответ. Они проводят нашу группу, состоящую из меня, Мадж, ее мужа и Арчи через лобби «Харрогит-Хайдро», и двое полицейских распахивают перед нами парадные двери отеля. Я тотчас слепну от сотен репортерских вспышек. Когда вспышки прекращаются и ко мне возвращается зрение, я вижу море глаз – они горят в ожидании моей истории.

Я тоже смотрю на них, жалея, что мне пришлось придумывать искусственную неразрешимую загадку ради решения тайны собственного «я».

Но я обещаю себе – и им, – что теперь, когда на свет появилась подлинная Агата Кристи, финал у этой истории будет идеальным.

Примечания

1

Vanity Fair – английский общественно-литературный журнал, издававшийся с 1868 по 1914 гг. В числе авторов в разное время были Льюис Кэрролл, П.Д. Вудхаус и др. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Анна Кэтрин Грин (1846–1935) – американская писательница, впервые употребившая слово «детектив» как название жанра.

3

Слово forest, «лес», в Средние века означало территорию, отведенную для особых целей – например, для королевской охоты.

Content

Мари Бенедикт
Тайна Агаты Кристи

Начало

Часть первая

Глава 1 Рукопись

Глава 2 Исчезновение. День первый

Глава 3 Рукопись

Глава 4 Исчезновение. День первый

Глава 5 Рукопись

Глава 6 Исчезновение. День первый

Глава 7 Рукопись

Глава 8 Исчезновение. День первый

Глава 9 Рукопись

Глава 10 Исчезновение. День первый

Глава 11 Рукопись

Глава 12 Исчезновение. День первый

Глава 13 Рукопись

Глава 14 Исчезновение. День второй

Глава 15 Рукопись

Глава 16 Исчезновение. День второй

Глава 17 Рукопись

Глава 18 Исчезновение. День третий

Глава 19 Рукопись

Глава 20 Исчезновение. День третий

Глава 21 Рукопись

Глава 22 Исчезновение. День третий

Глава 23 Рукопись

Глава 24 Исчезновение. День четвертый

Глава 25 Рукопись

Глава 26 Исчезновение. День пятый

Глава 27 Рукопись

Глава 28 Исчезновение. День шестой

Глава 29 Рукопись

Глава 30 Исчезновение. День шестой

Глава 31 Рукопись

Глава 32 Исчезновение. День шестой

Глава 33 Рукопись

Глава 34 Исчезновение. День седьмой

Глава 35 Рукопись

Глава 36 Исчезновение. День восьмой

Глава 37 Рукопись

Глава 38 Исчезновение. День восьмой

Глава 39 Рукопись

Глава 40 Исчезновение. День восьмой и день девятый

Глава 41 Рукопись

Глава 42 Исчезновение. День десятый

Глава 43 Рукопись

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Финал, или Новое начало

Примечания