Мисько Павел Андреевич

Приключения Бульбобов

ПАВЕЛ МИСЬКО

БЫЛИ СЛЕПЫЕ, СТАЛИ ЗРЯЧИЕ

А я-то думал, что в мире ничего лучше и не бывает…

Правда, поначалу даже не думал. Просто чувствовал, как мне уютно спать возле чего-то тёплого, мягкого, шевелящегося, большого. И приятно пахнущего. Я этот родной запах не спутаю ни с чем. Ведь рядом со мной копошится ещё что-то, но не такое большое. Оно и пахнет по-другому. И не пососёшь его. Я, правда, пробовал сосать — и ухо, и хвостик, но вкуса никакого. Так, забава. А вот когда потыкаешься носом в это большое и тёплое, поймаешь этакую сосалку…

Ох, не могу!.. Потянешь разок, другой, и в рот тебе польется такое сладкое, вкусное, душистое. Только глотай, не зевай. И глотаешь, фыркаешь, даже захлёбываешься, и чувствуешь, как в животике теплеет, по телу разливается приятная слабость, дремота охватывает. Ах, как славно!

А сегодня только проснулся, зевнул — как что-то больно резануло правый глаз. Я испугался и снова закрыл его. Ну и чудеса! Что бы это такое могло быть? Что сегодня со мной случилось? Снова потихоньку раскрываю глаз — и снова в страхе закрываю. Ай-яй-яй! Так светло-светло кругом, даже кажется, что в тебе самом всё светится. А среди всего светлого есть ещё самое светлое — круг. На него прямо смотреть больно, разве что прищуриться, сделать узенькую щёлочку.

— Ну, что ты мне подмигиваешь одним глазом? С добрым утром, сынок!

Большое и тёплое, из-за которого я испуганно поглядывал на светлый круг, поднялось надо мной. Не всё: только огромная голова с большими ушами и большими добрыми глазами.

— Ну что ты мне мигаешь, говорю? Давай умываться… Только сперва потянись покрепче, так, чтоб косточки затрещали.

Когда я как следует потянулся, голова склонилась надо мною, облизала мне нос и рот, один и другой глаз, за ушами, опять глаза — правый и левый.

— Вот та-ак… вот та-а-ак… Чтоб хорошо глазоньки глядели,— урчала голова.

Я уже видел обоими глазами и не чувствовал той рези, которая была поначалу.

— Кто ты? — пискнул я.

— Твоя мама.

— Ма-а-а-ама-а…— Мне сделалось легко и радостно. Так вот оно кто — это большое, тёплое, хорошее! Такое вкусное, ароматное! Это просто моя мама. Мама, мама!

— А кто я?

— Мой сынок, щеночек. Ну, а ты почему не просыпаешься? — Мама лизнула и тот клубочек, что лежал справа от меня возле маминого живота. Такой же, как я, по величине и такой же серенький.— Вставай! Братик твой уже совсем-совсем проснулся, у него уже глазки видят. А ты… Эх ты, лежебока… — Мама урчала и умывала его языком. Всего — от носа до хвостика. Братик мой сладко жмурился, кряхтя от удовольствия. Но почему мама его всего умывает, а мне облизала только мордочку, глаза, за ушами? Что я — хуже брата? Если он мне брат, то я ему кто? Тоже брат. Два брата, и мама должна нас любить одинаково.

Не успел я как следует обидеться, как мама опять стала вылизывать меня, умывать и спинку, и животик, и под лапками.

— Ух-ха-ха! Ой, ха-ха-ха! — От щекотки меня разбирал смех — прямо не выдержать. А язык у мамы мокрый, шершавый, но нежный.

Мама сказала, что твёрдое, холодное, серое вокруг нас — стенки будки. А светлый, яркий-яркий кружок на одной из них — лаз. Ну, двери значит.

Мама пообещала, что с этого дня будет много нам рассказывать.

Хорошо в нашей будке возле мамы. Уютно, мягко, тепло. И как светло! Как хорошо, когда светло, а не темно. Видишь, куда ступить, и носом не стукнешься.

А что там, за этим светлым-светлым кружком, за дверью?

Мама покормила нас, братик снова сладко захрапел, положив на меня толстую мордочку. Ишь ты, привычку завёл — наверх взбираться. Не поддамся! Я выкарабкался из-под него и увидел, что мама нырнула в лаз и исчезла.

Куда она пошла? Она думала, что я сплю и можно уйти. Но я ведь не сплю! Брат спит, а я нё сплю.

Что там, за этим светлым кружком, за дверью? Оттуда столько всяких звуков доносится. Я словно и не слыхал их до сегодняшнего дня. Будто открылись у меня не только глаза, но и уши.

Что там?

КТО КОГО ВЫБРАЛ

Пока я думал и прикидывал, что там, за светлым кружком, в будке потемнело. Я обрадовался — возвращается мама. Но нет. Дырку-лаз почти закрыли две головы, на мамину не похожие. Мордочки у них плоские, розоватые, не такие, как у мамы и братца. Но на мордочках есть и нос, и рот, и глаза, и уши. Глаза обыкновенные, хорошие, как у мамы. А всё остальное — смех, да и только: носы круглые и торчат, уши тоже полукруглые, оттопыриваются по бокам и просвечивают красным. Рты маленькие. Обе головы очень друг на друга похожи, должно быть, братья, как и мы.

— Ой, Толя… Они уже видят! — сказала одна голова.

— Тот, что видит,— мой! — сказала та голова, которую назвали Толей.

— А толстенький — мой! — сказала вторая голова.

Толя просунул в будку розовую лапу и погладил меня по спинке. Приятно, словно мама лизнула. И не страшно!

— Булька… Булька…— приговаривал Толя и поглаживал, а я от удовольствия даже глаза зажмурил.

Меня зовут Булькой! А я и не знал!

— А мой — Боб! Бобик, иди сюда! — в будку просунулась другая розовая лапа и схватила моего брата за загривок. Боба от меня оторвали, он подрыгал лапками и исчез в лазе.

— Пускай бы спал! Человек ты или нет? — прикрикнул на брата Толя. Но и сам вдруг схватил меня, и я повис в воздухе. «Мама!» — хотелось мне закричать от страха, но я только пискнул.

И нисколечко нам не было больно. Эти человеки не знают, что мама нас так наказывает. У нас ещё глаза не открылись, а Боб уже лез ко мне ссориться из-за соска. Ему казалось, что молоко в моём вкуснее, чем у него. Он отбирал, а я не давал. Тогда мама встряхнула Боба за загривок и положила на место. Ткнула мордой и меня — чтоб больше не ссорились.

Я это хорошо помню!

Мальчики посадили нас к себе на колени и гладили, гладили…

— Булька, Булька…— Толя нежно проводил рукой по лбу, начиная от носа, по затылку, по спинке. Даже хвостик мой измерил — прячется ли в кулаке. И так мне было приятно, и совсем-совсем не страшно. Хорошо, что я выбрал себе Толю! Ну, пускай не я, а он меня выбрал, что с того? Какая разница? Мы друг друга выбрали.

— Коля, а у твоего Боба кончик хвоста белый! — сказал Толя.

— Ой, правда! — Коля в восторге поднял Боба за передние лапы, посмотрел на его живот. Потому что хвостик Боба был там: Боб от страха поджал его.

— Так ты белохвостик?! Вот хорошо, теперь мы вас не перепутаем.

А Боб висел так, висел и от страха пустил струйку. Коля ахнул и отшатнулся, стал отряхиваться.

Хорошо, что у Боба нашлась такая отметина. Только больно уж мала — с коготок величиной.

Так и сидели возле будки Толя и Коля и всё гладили нас. Боб успокоился, зевнул, и вот он уже спит у Коли на руках. Мне тоже сладко дремалось, но я старался смотреть.

Хоть одним глазком. Сравнивал Толю и Колю. Лицом они точь-в-точь похожи и одеты одинаково.

— Я своего под майку…— сказал Коля, оттянул что-то на животе, как шкуру, и запихал туда Боба.

Хотел и Толя со мной так поступить, но вдруг расхохотался и стал показывать на Колин живот. Майка в том месте, где лежал Боб, сделалась мокрая-мокрая.

«Как мы их будем узнавать, кто мой, а кто не мой? — думал я.— Хвостов у них нет, нет и белого кончика на хвосте».

Мой правый глаз устал — на дворе так светло! Я закрыл правый, открыл левый, Какой большой двор! Сколько же можно было б поставить на нём таких будок, как наша? Верно больше, чем белых волосков у Боба на хвосте. А возле нас возвышалась и тянулась стена такой большой и высокой будки, что не хватало глаз, чтоб разглядеть всё сразу. Дом. В стене были и двери, только не круглые, как в нашей будке, и они закрывались крышкой. Может быть, в таких будках-домах живут люди? Только я это подумал, как дверь приоткрылась и оттуда выскочила наша мама, вкусно облизываясь.

— Пальма бежит. Клади обратно! — испугался Коля.

Нас быстренько положили в будку. Но чего было бояться? Мама у нас добрая, она не кусается, вот — приветливо машет хвостом.

Значит, собаки могут ходить в человеческий дом. А почему не хотят залезть к нам в будку Толя и Коля? Поместились бы, только надо им немного съёжиться. Пусть бы и они с нами пожили!

— Толя! Коля! Идите завтракать! — Послышался откуда-то со двора человеческий голос.— Мыть руки и есть!

— Папа зовёт! — встрепенулся Коля. Любил, вероятно, как и Боб, поесть.

А что такое папа? Или кто такой? То же, что и мама, или нет? Я стал передними лапами на Боба и выглянул из будки. Папа Коли и Толи стоял возле дверей в дом. Это тоже человек, только куда выше и больше, чем Толя и Коля. Значит, Толя и Коля ещё не настоящие люди, а дети. И вот чудо! Толя и Коля шли к папе на задних лапах, и папа стоял на задних лапах. Передние болтались сами по себе, они назывались руки. Зачем им эти руки, если они висят без дела? Хотя я уже знаю зачем. Ими можно брать за загривок лучше, чем зубами. Можно ими и по головке гладить.

И ещё я разглядел: на каждой руке у них много пальцев, и все — длинные.

НАС НАЧИНАЮТ ПУТАТЬ

Мама Пальма только просунула голову в будку — «Вы тут?» — и снова куда-то побежала. Она вернулась, когда Боб крепко спал. А я не спал, я только подрёмывал. Я ждал её, чтоб спросить: есть ли у нас папа?

Мама лизнула меня и Боба, отодвинула мордой в сторону и устало улеглась. Мне сразу стало так хорошо возле неё, что я и про папу забыл.

…Прошло несколько дней.

То сон, то дремота, то еда. То мамы нет, и мы ждём её, скучаем. То нас ласкают, посадив на колени, Толя и Коля. Мы уже совсем-совсем привыкли к ним. Я начал даже отличать Толю от Коли — у него свой запах.

Мама рассказала нам, что Коля, Толя и их папа приехали сюда из города. Но они тоже свои люди, на них лаять не надо. А самые-самые свои, которые всегда здесь живут, это баба Ганна и дед Антон. Лаять же надо только на чужих. А чужих людей есть ещё много, они живут в своих домах.

— А как это — лаять? На всех чужих надо лаять? И всегда? — спрашивали мы.

И мама терпеливо на всё отвечала.

Боб попробовал полаять. Получился не лай, а писк. Я даже не пробовал: стыда не оберёшься.

— А у нас есть папа? — спросил я.

— Есть, а то как же. Я когда-нибудь покажу его, познакомлю. У собак так заведено: отцы вместе с детьми не живут.

Мы снова заснули. И, наверно, во сне я поймал Боба за кончик хвоста и стал сосать. Потому что когда мы проснулись и повозились немножко с Бобом, поборолись, мокрый кончик его хвоста сделался серым от пыли. Мы и так оба серые, только носы чёрненькие.

К будке подошли и присели Толя и Коля.

— Булька, Булька,— позвал меня Толя, а сам потянул за лапу Боба.

— Боб, Бобик,— сказал Коля и потянул за загривок меня.

Я запищал: перепутали! Но ни Толя, ни Коля не поняли моего писка.

— Что-то похудел мой Боб,— сказал Коля, покачивая меня.

— А мой Булька потолстел, молодчина,— гладил Боба Толя.

И я снова не выдержал, запищал. Так ласкать, как Толя, Коля почему-то не умел.

Толя гладил, гладил Боба и провёл рукой по хвостику раз, другой, пропустил хвосту сквозь кулак. И вдруг закричал:

— Посмотри, и у Бульки кончик хвоста побелел!

Тогда Коля погладил, потёр мои хвостик.

— Ой, а у Боба потемнел… — прошептал он.

Мы начали возмущённо пищать. Можно ли стерпеть такую обиду?

— Мы их перепутали! — наконец догадались они.

Толя и Коля поменялись нами, и мы тут же успокоились.

— Бульбобы вы! Оба Бульбобы! — Толя поднял меня за передние лапы, поставил на задние, как человека.

— Ну — пошли! Ну идём!

Ой, как тяжело, как неудобно ходить на двух лапах. Бедные, бедные Толя и Коля, как им плохо!

Коля тоже водил Боба за передние лапы.

— Белохвостик ты мой… Дурачок маленький… Озорник! Надо же нас так обмануть!

Коля не знал, что это я виноват в истории с Бобиным хвостом.

МЫ ИДЕМ ГУЛЯТЬ ОДНИ

Сегодня я проснулся раньше Боба. Проснулся, потому что кто-то во всё горло закричал возле будки: «Ку-ка-ре-ку!» Мамы Пальмы в будке не было. Толя и Коля ещё не приходили. Потрепал белохвостого за ухо — вставай! Потянул за хвост — раскрыл он глаза, зевнул:

— Ты что лезешь? Вот как дам…

Ишь, даст он… Увалень, пока соберётся, я три раза отскочить успею.

— Пойдём во двор, погуляем,— сказал я.

— Мама велела никуда из будки не выходить,— возразил Боб. А сам всё-таки стрельнул одним глазком на светлый круг.

И тут опять послышался пронзительный крик: «Ку-ка-ре-ку!» Словно подавал знак: «Бегите! Спасайся кто может!»

Белохвостый испуганно втянул голову в плечи, поджал хвост.

— Не бойся, там столько интересного! — потянул я его за ухо.

Боб поддался на уговоры. Мы перелезли через порожек.

Ноги нас почему-то ещё не крепко держали. Мы пошатывались и жались друг к дружке. От страха, что ли? Двор такой огромный — за день не переползёшь. Это в одну сторону от будки. Почти столько же и в другую. Разве поперёк попробовать? Там перед деревьями высоченная стена из досок. Только эти доски не плотно стоят одна к другой, а словно через одну. Называется это забор — так мама вчера сказала. Возле забора усердно разгребают лапами песок смешные белые двуногие существа. Вместо морды у них — клюв. Хвосты широкие, топорщатся, на головах какие-то бантики. На двух ногах, а на людей не похожи!

— Подойдём ближе? — робко прошептал я.

— Ай…— взвизгнул от страха Боб.

Самый большой из этих двуногих вдруг оттопырил по бокам широченные лапы, замахал ими, обдав нас ветром и пылью. И неожиданно взлетел на забор.

— Ку-ка-ре-ку!!! Берегись дождя!

Крикнул так страшно, что мы бросились прятаться за будку. Ноги у нас подкашивались, мы тыкались мордами в песок, падали.

Посидели, отдышались. В углу за будкой я увидел кучку колец, сверху лежал привязанный к ним обручик. Я подошёл, понюхал: кольца были холодные и пахли мамой. Ещё сильней пахнул мамой не такой холодный и твёрдый обручик. Это ещё что за диво?

— Посмотри, кто идёт! — Боб толкнул меня носом в бок.

Я обернулся. К этим клювастым подходил ещё один. Не один, а одна, потому что это, верно, была мама. За ней врассыпную, быстро перебирая тоненькими ножками, следовали её дети. Круглые, пушистые и, должно быть, мягенькие. Они попискивали, как мы с Бобом, но на щенят не были похожи.

Мама кудахтала, сзывая детей. А подойдя к забору, где сидел крикун, сказала:

— Слезай с забора, не смеши кур! Ко, ко… Не пугай, никакого дождя не будет!

— Будет, клушка, будет! Это говорю тебе я — петух! — и он снова заорал: — Ку-ка-ре-ку-у! Скоро будет дождь! Цыплята, не отходите далеко от мамы.

— Тот, что на заборе,— петух! — прошептал мне на ухо Боб.

— Те, что внизу,— куры и цыплята,— сказал я.— Давай поиграем с цыплятами!

Как смешно шёл Боб! Лапки коротенькие, толстые, животик чуть ли не по земле волочится. А хвостик завернул на спину! Задрал и я, подумаешь, большое дело… На полдороге мы присели: и устали да и клушка как раз подозвала к себе цыплят: «Ко-ко-ко! Все ко мне, червяка нашла!»

Первыми прибежали два цыплёнка: один с белыми крапинками на крыльях, другой – с чёрными крапинками. Схватили клювиками червяка за концы. Каждый к себе дёргает. То один перетянет, то другой, то один бежит за червяком, то другой. А червяк — то растянется, то сожмётся. Трепещут цыплята крылышками, упираются, не уступают друг другу, прямо садятся на хвосты. Вдруг кончик червяка выскользнул из клюва одного цыплёнка, того, что с чёрными крапинками на крыльях. Червяк — хлоп! — по другому цыплёнку. А цыплёнок — кувырк! И второй упал, в другую сторону…

— Хи-хи-хи! — не выдержал Боб.

— У, жаднюги,— сказал я.

Первый цыплёнок вскочил, снова ухватился клювом за кончик червяка. Дёрнул! Второй встал на ноги, а червяк уже вырвался у него — хлоп! — по клюву первого.

— Ну, что вы не поделили! — мама наседка клюнула червяка, подняла — а на конце цыплёнок висит, болтается. Курица опустила его на землю, долб, долб — разорвала червяка на куски. Одного червяка на четырёх цыплят хватило.

— Возьмите и нас в цыплята! — попросили мы клушку.

— Кто такие? Прочь! — курица больно клюнула в голову сперва меня, а потом и Боба.

Из глаз посыпались искры, ноги подкосились. А курица взъерошилась, закружилась на месте, загребла ногами: «У-у, вот какая я сердитая… Ко-ко… Сунься только ещё! Попробуй!»

С визгом мы кинулись в будку.

ЧТО-ТО ЛЬЕТСЯ С НЕБА

— За что она нас? — скулил Боб, потирая шишку на голове.

— Мы же хотели только познакомиться, поиграть! — всхлипывал и я, тёр лапкой глаза.

— Испугалась, что червяка отберём… Очень нам её червяк нужен! — не мог успокоиться Боб.

Хорошо, что у нас есть будка. А то куда бы мы убежали, спрятались? Как интересно во дворе и как страшно!.. И хоть ныли и болели шишки на головах, нам всё-таки хотелось опять во двор. Вот только если б не было клушки! Самый страшный зверь — наседка.

— Подумаешь! — сказал я.— А наша мама больше её!

— Вот как скажем ей… Как тряхнёт она за шкуру эту клушу! — грозился Боб.

И тут опять закричал петух:

— Спа-сай-те-есь!!!

Храбрый Боб взвизгнул и шмыгнул в самый тёмный угол будки. Испугался и я, но чуточку помедлил. И тут как сверкнуло, грохнуло! Я на миг ослеп и оглох. А потом увидел — во дворе закружились, завихрились мусор и пыль, словно огромная собака хвостом мела землю. А деревья за забором, размахивая ветвями, делали ветер ещё сильнее.

Наседку ветер взъерошил и, толкая в растопыренный хвост, понёс по двору. За ней мчались, ног не разглядеть, шарики-цыплята. Писк, крик, кудахтанье…

Вдруг открылась дверь человечьего дома, выбежала хозяйка: «Ах! Ох! Сюда! Сюда!» — я знал уже, что этот большой человек — хозяйка, баба Ганна. Вдалеке видна была мамаПальма. У людей смешная привычка надевать на себя одёжки. Я уже запомнил примету бабы Ганны: она надевает одну широкую-преширокую штанину сразу на обе ноги. Смешно! Это ведь мешает бегать. Толе, Коле и их папе бегать удобнее, у них на каждой ноге по отдельной штанине.

— Сюда! Цып-цып-цып! — звала баба Ганна курицу с цыплятами в дом.

Наседка сама вскочила на крыльцо, скрылась за дверью. А цыплята испуганно метались, кричали. Баба ловила их и подсаживала на ступеньки крыльца.

Последнего цыплёнка она так и внесла на руках.

И тут что-то зашелестело в листве. Пыль на дворе стала рябой от чёрных пятен-капель. Между небом и землёй повисли блестящие, прозрачные верёвочки.

— Что это льётся? — подполз ко мне Боб. Выставил язык, чтоб поймать несколько капель.— А вдруг — молоко.

Я тоже высунулся, лизнул.

— Нет, не молоко. Вкус не тот,— сказал я.

Мы выползли из будки, и тут нас начали бить, хлестать капли. Но били они не так больно, как клушка. Наоборот, шишки наши болеть перестали.

— Ага! Это дождь! Он — мокрый! — догадался Боб.

— Э-гей! — закричал я.— Мы не боимся невкусного дождя! Вот если б с неба вместо дождя молоко лилось! Ешь — не хочу, хоть с головой в нём купайся!

Я пошлёпал лапами по маленькой лужице возле будки, потом по большой чуть подальше. Обрызгал Боба с головы до кончика хвоста. Вот так! Вот та-ак! А Боб — меня… А я — его… А Боб…

— Вы чего тут мокнете, как собаки? — вдруг выскочила из-за будки мама Пальма.— Простудитесь!

Мы шмыгнули в будку.

Перед входом мама встряхнулась всем телом, брызги полетели во все стороны.

— И вы отряхнитесь немного. А то долго сохнуть будете! Вот так, смотрите… — она отряхнулась ещё раз. Опять полетели брызги, но меньше.

Я попробовал встряхнуться — и упал.

Попробовал Боб — тоже.

— Эх вы! Ничего-то вы ещё не умеете. Пора, пора браться с вами за науку.

ПЕРВЫЙ МАМИН УРОК

— Эх вы! — укоризненно повторила мама.— И почему вы так медленно растёте? — она вылизывала нас, сушила языком и не переставала говорить: — Ну, кто из вас умеет насторожить уши? Э-э, ни один… А у вашего папы красиво уши торчат… Ну, тогда пошевелите ими… Тоже не умеете? А собаке без этого обойтись нельзя. Мы ими знаки друг другу подаём, разговариваем.

Мы дружно вздыхали: правда, истинная правда. Не слушаются нас уши. Эх, скорей бы вырасти!

— А как хвостики? Умеете вы обращаться с хвостиками?

— Да, мама! Умеем,— закричал Боб.

— Боб научился поджимать хвост со страха,— сказал я.

Боб обиделся.

— Я и задирать умею!. Вот смотрите, какая большая баранка на спине.

— Ха, и я могу хвостик баранкой свернуть,— сказал я.

— Ну и баранки же у вас! Не баранки, а маленькие сушки. Есть такие — твёрдые как кость. Толя давал мне — вкусные. Когда-нибудь и вы попробуете, научитесь твёрдое грызть. Ну, а сейчас я не об этом. Задерите хвостики и помашите ими!

Мы задрали хвосты на спину.

— Молодцы. Если хвост баранкой и тугой, это многое может означать. Например, что у собаки прекрасное настроение. Или что она встревожена, рассержена. Если же хвост крючком и ещё помахивает из стороны в сторону, это означает: «Здравствуйте!» Это когда издали увидишь знакомую собаку. Если же это добрый приятель, тогда надо махать сильней и чаще. Сойдитесь и лизните друг друга в уголок рта. Можно и носами потереться, потыкать мордой. Если же и правда близкий друг, то вилять хвостом надо изо всей силы, прижимать уши, морщить лоб, улыбаться уголками губ, лизать его, вертеться, пританцовывать. Помню я, ещё Толя и Коля маленькие были, года по полтора, приехали они из города на лето. Топ, топ, идут к будке. Я так тогда обрадовалась, так виляла — сбила хвостом с ног и одного и другого.

— Ха-ха-ха! — рассмеялись мы с Бобом.

— Ничего тут смешного нет. Всё надо делать в меру, а то и за подлизывание это принять могут. Вот ещё был случай. Неподалёку от нас мальчик Гена живёт, у него большая собака Султан… Да, так Генке тогда было лет пять, а Толе и Коле по три. Генка обидел Колю… Я сразу за Колю заступилась, толкнула Генку лапами в плечи. Он и шлёпнулся. Коля ревёт, Генка упал — ревёт… Взрослые прибежали, стали кричать на меня, думали — я укусила его. Запомните, сыночки: собаки никогда не кусают детей — ни своих, ни человечьих, ни каких других… Но я начала о другом. А о чём это мы говорили?

— О хвостах,— напомнил я.

— Да-да. О хвостах. Повторяю, без хвоста в собачьем разговоре не обойтись. Не все люди это знают и понимают. Есть некоторые породы собак, которым обрубают хвосты, когда они ещё совсем маленькие. Боксёрам, например. Они подрастают и не помнят даже, что был у них когда-то нормальный собачий хвост. Даже гордятся тем, что они бесхвостые, свысока поглядывают на других. А чем тут гордиться? Тем, что калека? Не лезь, Боб, не пристраивайся… Есть ещё рано: у нас урок не окончен.

Я схватил Боба за хвост и оттащил от маминого живота. Ишь, какой хитренький! Пока я, развесив уши, слушаю, он уже прилаживается пососать…

— Я ещё не кончила про хвосты. О хвосте в собачьей жизни надо много чего знать. Я расскажу вам, что надо показывать хвостом при первом знакомстве. Мы, собаки, плохо видим издалека. Видишь, что собака бежит. А кто она, друг или враг? Может быть, придётся в драку вступить? Поэтому всё тело настораживается, напрягается, хвост поднят, кончик чуть загнут. Это ты спрашиваешь у него: «Ну-ну, что ты за цаца?» Видишь, и он так хвост ставит, подходит полукругом. Тогда ложись на живот, передние лапы протяни, задние под себя, голову пригни. А вдруг обманет? Придётся вскочить мгновенно… Он кругами всё ближе, ближе… Уже видно, что лоб и нос сморщены, клыки оскалены, уши насторожены и наклонены вперёд. Рычит угрожает… Вскакивай и ты, старайся рычать ещё страшней, этим показываешь свою силу.

Он не отходит, но и не нападает. Тогда обходите друг друга, всё ближе, ближе… Хвост пока опускать не следует, можно только слегка поводить кончиком из стороны в сторону. Если он поймёт дружелюбный знак, тогда тоже немного вильнёт. А после этого сходитесь, нюхайте хвосты. Если собака мирная, это сразу узнать можно.

— Кушать, кушать…— запищал Боб. Он, верно, ничего и не слышал, только об еде и думал, толстяк.

— Ну ладно, кормитесь,— позволила мама.— Главное уметь следить и понимать, что говорит собака хвостом, ушами, спиною, мордой.

Мама ласково улыбалась — я узнал это по голосу, по морщинкам в углах её глаз.

Я уже немножко умел наблюдать.

ЗНАКОМСТВО С ГЕНКОЙ

Генку, у которого есть большая собака Султан, привели на следующий день Толя и Коля. Правда, без Султана.

Сначала мы услышали их звонкие голоса. Сразу проснулись, но вставать не хотелось. Мы нежились, зевали — кто дольше продержит рот разинутым?

— А я говорю беспородные! — всё приближался чей-то незнакомый голос.

— Породистые, породистые! — наперебой настаивали Толя и Коля.— Они серые, как овчарки! Мы их в город заберём, двух овчарок вырастим!

— Ха-ха-ха! И ещё раз — ха! — уже совсем близко послышался тот же голос.— Если хотите знать, тут на всю деревню у меня у одного породистая собака. Откуда у Пальмы могут быть породистые дети, если сама она неизвестно кто?

Мне этот незнакомый голос не понравился. Задавака, наверное, тот, кто так говорит. И нахал. Ещё не видел нас, а уже обзывает беспородными. И маму нашу так непочтительно — «неизвестно кто». Как это неизвестно? Каждый здесь знает, что она — наша мама и лучше всех.

Меня всё больше разбирала досада…

Возле будки протопали и затихли шаги. Дети присели. Мы увидели Толю, Колю и незнакомца. Лицо у незнакомца длинное и нос длинный, рот маленький с тонкими губами. Он сунул руку в будку и большими своими пальцами ухватил меня за лапу. Мне стало больно, и я его цапнул.

— Ого! — незнакомец отдёрнул руку.— Ишь, зубки показывает. Это хорошо. И глаза широко открытые, умные — тоже хорошо. Их уже воспитывать надо. Если что не так сделают — наказывать.

Незнакомый мальчик схватил меня за загривок и, несмотря на мое сопротивление, вытащил из будки.

— Вот так наказывать, вот так…— и он дважды щёлкнул меня по носу. Я взвизгнул: было и больно и обидно. За что?!

— Ты… Ты… Ему ведь больно! — чуть не заплакал вместе со мной Толя. Он выхватил меня иэ его цепких рук.— Он тебя любить не будет! Противный Генка!

— И не надо, чтоб он каждого любил. Надо, чтоб любил только своего хозяина Только хозяина слушался. Мой Султан слушается только меня. Моё слово для него закон!

— Генка, а попробуй взять Боба! — сказал Коля.

Толя присел на корточки и, не выпуская меня из рук, заглянул в будку. Возле него присел Генка, за Генкой — Коля. Все смотрели в будку. Я ничего в ней не увидел, темно, как ночью.

Генка вытащил за загривок Боба. Посадил на согнутую левую руку, правой погладил и дёрнул за ухо. Боб, вместо того чтоб схватить его за руку зубами, лизнул.

— Э-э, кисель… На! — сунул он Боба Коле. Вытер облизанное место о штаны.— Хотя подожди. Поглядим, что у него во рту.

Коля держал Боба, а Генка раскрывал, раздирал ему рот. Раскрыл, заглянул…

— Кисель, я же говорю… А у этого?

Генка повернулся к Толе, у которого на руках сидел я. Протянул ко мне руки. Я злобно зарычал. Не хватает, чтоб ещё в рот ко мне лезли немытыми руками! Но Генка изловчился и схватил меня одной рукой за верхнюю челюсть, другой за нижнюю. Раскрыл силой, хотя я и сопротивлялся, стискивая зубы.

— О-о, вот этот мне нравится. И у моего Султана чёрная пасть. С характером!

Я не понял, кто с характером. Я или Султан? Если я, то разве это плохо?

— Воспитывать их надо, воспитывать,— повторял Генка.— Строгий режим…

— Они ещё маленькие! Всего второй месяц пошёл, что они понимают? — защищали нас Толя и Коля.

— Уже надо начинать воспитание. Теперь же! Если хотите забрать с собой и держать в квартире… Это вам не деревня! — Генка пошёл за будку, за ним Толя и Коля. Генка поднял ошейник, который пахнул мамой. За ошейником потянулись одно за другим кольца. Они были соединены между собой! — Хорошо держать собак в деревне,— говорил Генка.— Посадил на цепь, и пусть себе лает. Дайте-ка молоток и гвоздь… Вобьём в стену — вешать ошейник. Чтоб не валялся где попало. А может быть, сами вобьёте?

— Сами! Сами! — закивали головами Толя и Коля.

Генка положил ошейник на будку.

— Это мы пускаем Пальму гулять,— сказал Толя.— Жалко ведь.

— Я так и думал, что вы… У деда Антона она не очень-то разгуливала.

Я не понимал, о чём они говорят. Как это — сажать на цепь? Если б меня посадили на эти холодные кольца, я бы убежал в будку. От них холодно лапам, хвосту. А в будке тепло, мягко, уютно.

— И пора их уже подкармливать, учить есть. Когда папа забирает вас? — спросил Генка.

— Наверно, через месяц.

— За этот месяц они должны научиться и лакать, и густое есть, и твёрдое.

— Через месяц мы в школу пойдём, в первый класс,— похвастался Толя.

— Ага, и я в первый! — кивнул Коля.

— Мелюзга! Я в четвёртый пойду и то не хвалюсь. Кто сейчас со мной на речку? Я удочку возьму и Султана.

— Бабушка будет сердиться,— вздохнул Толя.

— Эх, вы! Бабушкины внуки! — презрительно скривил губы Генка.

— Я пойду! И Бульку возьму! — сказа» Толя.

— А я Боба! — обрадовался Коля и погладил моего братца.

Я тоже обрадовался, заволновался: что такое речка? Далеко ли? Мы же не можем далеко идти. И что это за Султан такой? Только и слышишь — Султан, Султан…

А ещё я думал: почему это мы не породистые? Разве плохо быть непородистым? У нас ведь и лапы, и хвост, и голова, и всё остальное. Всё на месте…

Только не думал о том, куда это Толя и Коля хотят нас забрать. Просто пока забыл об этом.

СЕРЬЕЗНЫЙ ЛИ ЧЕЛОВЕК ГЕНКА?

Мы с Бобом не пошли своими ногами. Нас понесли на руках Толя и Коля.

Как велик белый свет! Кроме двора есть ещё и улица, по обеим сторонам её стоят большие дома. Из какого вышел Генка, я не заметил, хотя с рук видно гораздо лучше, чем с земли. Оказался он возле нас неожиданно, рядом с ним шла высокая серая собака. Толе и Коле, пожалуй, до подбородка. Сама серая, а живот у неё светлый, на спине чёрная полоса. Какие подвижные и весёлые у неё уши! Стоят торчком, мгновенно поворачиваясь во все стороны. Я сразу догадался, что это Султан. Даже заёрзал на руках у Толи, заскулил. Хотел, чтоб Султан заметил меня. Но он шёл рядом с Генкой, шаг в шаг, и на меня даже не глянул. И на Боба не взглянул ни разу, словно мы и не существовали. Ну и гордец!

Шли мы долго. Генка время от времени строго покрикивал на Султана: «К ноге, рядом!», хоть он и так шёл возле его ноги. Если и высовывался вперёд, так на полголовы, не больше.

Возле одного дома дорогу нам перебежало что-то быстрое и чёрное. Султан кинулся было следом, но Генка крикнул: «Фу! Рядом! Ты что — никогда кота не видел?» И Султан замер на месте, виновато вильнув хвостом. Но Генка всё-таки помахал пальцем у него перед носом, даже щёлкнул разок в нос. Генка и говорил ему что-то сердитое. Султан в ответ опустил голову, виновато прижал уши.

Серьёзный человек Генка!

Потом улица и дома окончились, началась ровная, поросшая травой земля. Цвет всего вокруг был такой же, как и у деревьев за нашим забором,— серый. Я хотел разглядеть, где кончается эта ровная земля, и не мог: всё в глазах расплывалось.

— Мой Султан уже выполняет много команд,— хвастал по дороге Генка.— Видите, может без поводка рядом идти. Никогда у чужого не возьмёт еду, даже самую вкусную. Знает, что «Фу!» — значит «Нельзя!», «Запрещается!». Брошу палку — принесёт. Вот, смотрите…— Генка поднял с земли какой-то кривой сучок, бросил вперёд.— Султан, принеси!

Султан рванулся с места и тут же принёс Генке эту штуку. Генка похвалил его, погладил по голове. А Султан уже смотрел на него не виноватыми, а весёлыми глазами, пританцовывал, вилял задом. Потом стал на задние лапы и толкнул передними Генку в грудь. Генка пошатнулся, отступил на шаг. Султан большой и на задних лапах много выше его.

— Ты что — поиграть хочешь? — спросил Генка.

Султан описал полукруг, прижав уши, повиливая задом и хвостом. «Правильно Генка понял Султана, правильно…» — хотелось мне сказать, но по-человечьи я не умел.

Генка крикнул: «Гей-гей!», стал на руки, хотел пройтись колесом, но упал. И тут же вскочив, кинулся за Султаном. А тот удирал от Генки кругами, выгибал спину и всё больше отходил в сторону — дразнил его. Потом убегал Генка, а догонял Султан. Догнал, повалил на землю. Они стали возиться, перекатываясь друг через друга, Султан как будто кусал Генку. Но Генке, верно, не было больно, потому что он стал совсем несерьёзным человеком. Хохотал, увёртывался от Султана, прижимал его к земле. А сам Султана не кусал.

Так мы шли ещё долго, а Генка и Султан бегали вокруг нас. Султану стало жарко, из раскрытой пасти вывалился, свисал длинный язык. У Генки рот тоже был раскрыт, но язык не болтался.

— Ой, какая тут трава зелёная и мягкая! А сколько цветов! — сказал Толя и спустил меня на землю. Коля тут же пустил и Боба.

Я ещё раз поглядел на землю, поросшую травой. Никакая она не зелёная. Серая!

— И красные цветы! И синие! И белые! — кричал Коля и рвал цветы.

Я не видел ни красного, ни синего — только серое. И кое-где на этом сером мелькали белые пятна цветов — белое я видел. Зато я чуял столько разных запахов, что даже голова кружилась.

И вовсе трава не мягкая, она жёсткая и колючая, режет между пальцами. А высокая, намного выше нас, заблудиться можно. Мы с Бобом путались в траве, падали, не могли даже идти, не то что бегать кругами, как Султан.

Толя и Коля бросились на траву, схватили нас, стали дёргать, шлёпать, кувыркаться с нами, сажать к себе на грудь. А мы пищали, нам было не весело, а страшно. Столько всего нового, незнакомого обрушилось на нас!

— Река! — закричал вдруг Генка и побежал ещё дальше, а за ним Султан.

Толя, подхватив меня под живот, кинулся за ним. Меня так трясло, так моталась голова, думал — оторвётся. Ошалели, верно, дети от этой травы, от этих запахов.

И тут я тоже увидел реку. Это такая большая, большая и блестящая, в белых облачках вода. В ширину я видел конец этой воды, а в длину — нет. Воды было куда больше, чем в той луже, по которой мы с Бобом шлёпали. Я даже не представлял себе, что на свете может быть столько воды.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА РЕКЕ

Нас оставили на берегу. Генка разделся, сказал Султану: «Карауль!», а сам разбежался и прыгнул в воду. Султан зевнул во весь рот и уселся возле его одёжек. Толя и Коля тоже разделись и шлёпнулись в воду. Генка брызгался уже далеко, одна голова из воды торчала. Толя держался ближе к берегу, а Коля плескался у самой травы. У воды трава была высокая и острая, нос обрежешь, а там, где нас спустили на землю, короткая и мягкая. Султан сидел и смотрел на Генку,— на нас ни разу и не взглянул. Словно мы не щенки, а какие-то козявки, дождевые черви. Вот характер!

Мне захотелось сделать что-нибудь такое, что-нибудь такое… Чтоб хоть разочек посмотрел на нас этот красивый гордый Султан. Вот сейчас как топну лапами по этой большой луже — реке. Как шлёпну! Чтоб и Султана обрызгать…

Я немного побегал по берегу, размялся. Ткнул Боба носом под бок: «Смотри!» Присел, раскачался взад-вперёд: «Эх, раз… Эх, два-а! Эх, два с половиной… Ух!»

Далеконько прыгнул. Даже не увидел, полетели брызги на Султана или хотя бы на Боба. Плюхнул громко, меня прямо оглушило. Вода подо мной расступилась, а потом захлестнула тугим холодом. Хлынула в рот, в нос, в уши, я сразу задохнулся, закашлялся.

А вода всё лезла в нос и рот, я стал отбиваться от неё лапами. Бил, бил воду передними лапами и… выскочил наверх! Блеснуло солнце, ослепило… Вдохнул воздух полной грудью, закашлялся сильнее. А лапами бить перестал, и меня опять потянуло на дно… Ага, значит, вода не любит, когда её бьют лапами, она тогда тебя отпускает, когда бьёшь. И я начал бить лапами ещё сильнее: бах-бах-бах-бах-бах! И снова выплыл, а лапами уже бить не переставал. И из-за брызг ничего не вижу, не вижу берега. Глаза режет нестерпимо, словно Боб засыпал их мне песком.

— Булька, ты сделал буль, буль? Булька, ты не туда плывёшь! — испуганно закричал Толя.

Значит, я плыву?! Вот здорово, никто меня не учил, сам научился.

— Султан! — крикнул Генка. И сразу что-то бултыхнулось в реку.

Я слышал позади себя бульканье и тяжёлое дыхание, но не оборачивался, плыл. «Хо, хо! Сам плыву! Сам!!!» — хотелось мне кричать от радости.

И тут меня подбросила вода, над головой потемнело. Я оглянулся и обомлел: над моим загривком нависла раскрытая пасть Султана.

— Ма-а-ама-а! — закричал я от страха и стал тонуть.

Зубы Султана легонько стиснули мою шкуру на загривке — уже под водой! — потянули наверх.

— Султан, вынеси! — скомандовал Генка.

А Султан, верно, подумал: «Принеси!» — и поплыл к Генке, а не на берег. Я висел у Султана в зубах, мой хвост и нижняя часть туловища волочились по воде.

— На берег! На берег! Ты куда?! — снова закричал Генка и поплыл нам навстречу. Доплыл, развернул Султана мордой к берегу, и мы поплыли рядом. Потом Генка пошёл по воде, а Султан ещё немножко проплыл и тоже вышел.

Султан положил меня на берегу возле Боба, сделал два шага в сторону и отряхнулся. Вот это был дождь! Буря! Боб взвизгнул и отскочил подальше. Испугался… А что было б, если бы он, а не я шлёпнулся в реку?

Султан стал большими кругами бегать по траве, греться.

Генка присел возле меня, дрожит. Толя вылез, тоже присел возле меня и тоже дрожит, сгребает с меня рукой воду. И Коля нагнулся надо мною, смотрит. И Боб забежал за него, поглядывает на меня из-за Колиных ног. А мне стало очень холодно, меня всего трясло, до самого кончика хвоста. В горле першило, душил кашель, было муторно: наглотался воды.

— Не простудился бы, герой,— сказал Генка.— Надо бы его за пазуху.

— Пазухи-то нет, майка мокрая — Султан обрызгал,— сказал Толя.

— Коля, у тебя сухая, положи Бульку себе за пазуху или дай Толе майку,— предложил Генка.

— Вот ещё! — передёрнул Коля плечом, подхватил Боба и пошёл берегом.

Я понял, что Коля меня не любит. Любит ли он своего Боба?

— Возьми мою, если он такой,— сказал Генка, извлекая из кучки своей одежды майку.

— Пальма бежит! — вдруг закричал Коля и показал на луг.

Я ещё не видел нашей мамы Пальмы, но обрадовался: вот бы сейчас пососать тёпленького молочка! Сразу бы согрелся.

— Пальма! Пальма! — радостно кричал и Толя, подпрыгивая и надевая Генкину майку. Надел — она была ему до самых колен.

— По следам нашла! — сказал Генка.— Ай да молодчина!

Толя поднял меня, и я увидел, как подбегает мама. Ещё издали она виляла и хвостом и задом, изгибалась, прижимала уши. Радовалась встрече, всех-всех приветствовала.

Какая необыкновенная у нас мама Пальма! Учуяла наши следы и от самого дома прибежала по ним на речку.

А Генка говорил, что наша мама «неизвестно кто» и мы сами непородистые. Ещё и какая породистая наша мама!

От радости я даже дрожать перестал.

ДЕТИ, ПОЗДОРОВАЙТЕСЬ С ОТЦОМ!

Толя сунул меня под майку и вздрогнул от холода: «А-ай!» А тут и мама Пальма подбежала. Я услышал её тяжёлое дыхание, слышал, как свистит её хвост, рассекая воздух. Я завозился под майкой, хотя Толин живот и пригревал мой бок. «А-ай!» — крикнул Толя, вытаскивая меня из моего убежища. Я нечаянно оцарапал его лапой.

— Зря майку намочили. Отдай Бульку Пальме, она обсушит его и обогреет,— сказал Генка.

Как тяжело дышит мама! Какой большой у неё язык! Не меньше, чем у Султана.

Вернулся Коля с Бобом, и дети окружили нас. Смотрят на Пальму, смотрят на меня. И Султан смотрит, он уже спокойно лежит на берегу, положив голову на вытянутые лапы, изредка лениво прищуривая глаза.

Мама сразу стала меня облизывать. Лизнёт, лизнёт, подышит раскрытым ртом, языком поболтает: «Ах-ха! Ах-ха!», опять полижет, опять: «Ах-ха!» Бока у неё вздымаются — опадают, вздымаются — опадают…

— Что смотришь так? — сказала мне мама.— Собаки не потеют, они охлаждают себя, высовывая язык, чтоб не перегреться.

И снова лизала меня, снова дышала. Потом легла на бок, чтоб я поскорей припал к соску. А меня и просить не надо. Боб тоже забеспокоился на руках у Коли, хотя не купался и не прозяб. Коля подложил и его.

Мне стало тепло со всех сторон и в животе тоже, так славно. И я задремал.

Когда я проснулся, никого из детей возле нас не было. Уходить от маминого живота не хотелось. Какое счастье, что есть мама!

— Ну что, не простудился? — спросила меня мама и прижала свой нос к моему носу.— Нет, кажется, не горячий… Эх ты, глупенький! Этак и утонуть недолго — мне Султан про всё рассказал.

— Мама, а я в реку не лазил,— похвалился Боб.

Но маме почему-то это не понравилось.

— Ну ладно, ладно,— буркнула она.— Дети, поздоровайтесь с отцом!

Я вскочил на все четыре лапы, даже уши стали торчком.

— Где он?!

Кроме Султана, который сидел в двух шагах от нас, больше собак не было. Поодаль, возле реки, стояли Генка, Толя и Коля, они опустили в воду какие-то длинные тонкие палки.

— Да не верти головой… Вот он, вот — Султан!

Султан в это время, как нарочно, равнодушно зевнул, дёрнул головой, словно отгоняя муху. Снова стал смотреть как будто мимо нас. Но глаза у него были добрые, ласковые, и он всех-всех нас видел.

Я бросился к нему…

Мама учила: если знакомишься с хорошей собакой или встречаешься с приятелем, надо вильнуть хвостом, лизнуть в уголок рта, понюхать хвост.

Я подскочил раз, другой — не достать до морды Султана. А он и не думает подставлять, чтоб я лизнул, задирает ещё выше. Не мог я и хвост его понюхать — Султан сидел на нём. Тогда от радости я начал делать то, что пришло в голову: обнимал своими лапками его толстые и высокие ноги, толкал их носом и грудью, легонько покусывал. Султан подёргивал лапами, словно подушечки подпекало, вырывал их. Но не рычал, терпел! Кожу на лбу не морщил, только слегка щурил уголки глаз.

А Боб, поджимая хвост, пригибая голову, подполз к морде Султана и перевернулся на спину. Прижал к животу лапки, пустил фонтанчик…

— Фи-и… Да они у тебя совсем невоспитайные! — недовольно буркнул Султан.— Чему ты их учила?

— Учила кое-чему. Всего же сразу не ухватишь. С отцом, правда, встречаться не учила,— сказала мама.

— Не видно,— снова пробурчал Султан.

— Что с них возьмёшь — малы ещё.

Султан наконец вырвал лапы из моих объятий, встал на все четыре.

Я стал бегать между ними восьмёркой, тыкаться лбом, боками — будто заблудился между четырёх деревьев.

А Боб уже сидел на хвостике и жалобно повизгивал, глядя отцу в глаза: ждал от него ласки.

— Ну хватит. Похоже на то, что ты их балуешь,— Султан решительно пошёл от нас к Генке.

Я немного пробежал за ним, ухватился зубами за хвост.

Султан дёрнулся, вырвал хвост и даже не обернулся.

Серьёзный и строгий Султан… Не хочет с детьми поиграть.

Боб на берегу вертелся волчком, пытаясь ухватить собственный хвост. Одурел, что ли, от радости? И до того довертелся, что тоже шлёпнулся в воду. Правда, у самого берега, где мелко.

Я вернулся к маме. Мне почему-то стало невесело. Мама виновато вильнула хвостом.

И это все собачьи папы такие? Все они не признают своих детей?

ВТОРОЙ МАМИН УРОК

Нас принесли с речки, положили в будку. Следом за нами вскочила и мама.

— Стыда с вами не оберёшься… Перед отцом осрамились! — не могла она успокоиться.— Никакого уважения к родителю.

— Мама, а я с почтением полз к нему,— подобрался поближе к маминой морде Боб и лизнул её в уголок рта.

— А ты вообще подлиза. Брякнулся кверху лапами, живот выставил! Ишь ты, этому и учить не надо… Да знаешь ли ты, что так поступают только слабаки и трусы? Да и то только при встрече с очень сердитой, большой и страшной собакой, если сразу видишь, что её не одолеть. Запомните, если придётся с кем подраться: берегите живот и шею, горло в первую очередь. Ну, а если выставишь живот, да ещё лапки поднимешь — значит, сдаёшься на милость победителя. Бывает, что это сразу обезоруживает и успокаивает врага. Но не всегда, слышите?

— Слышим, слышим!

— Иная собака может и кишки выпустить…

— Мама, а разве Султан враг? — спросил я.

— Сказала ведь: он ваш отец.

— А ты говорила, что взрослые собаки не обижают маленьких,— напомнил Боб.

— Так это маленьких. А вы ведь не всегда будете маленькими.

— Мама, а папа — какой он? — спросил я.

— Ишь ты! Вот и поговори с ними. Коли б вы выросли такими, как Султан, то лучшего бы я и не желала. Он и красивый, и смелый, и сердце у него благородное, доброе. Это воспитанная собака, не такая, как вы, поросята.

— Мы щенята! — вдруг горделиво заявил Боб, хотя ни он, ни я ещё не знали, кто такие поросята. Слышали, что у деда Антона и бабы Ганны есть свинья с поросятами, но ещё их не видели.

— Воспитанная! А детей своих не любит! — не мог я забыть свою обиду.

— Любит. Только так принято у собак-отцов — виду не подавать, что любишь. Суровое воспитание, чтоб и вы были суровыми, имели твёрдый характер. А что папа не с нами — такой уж у собак обычай, такой закон. А вот у наших диких родичей, у волков, не так. Они в лесу живут. Лес — это много, много деревьев. Сосны, берёзы, ёлки, дубы… Так волки семьями живут, с отцами. И дети долго с родителями не расстаются, старший выводок и младший — вместе живут.

— А для чего мы на свет родились? — спросил я.

— Ух ты, умница! — лизнула меня мама.— Ты уже такие вопросы задаёшь? Значит, растёте вы, взрослеете. Это очень хорошо, очень хорошо…

Мама помолчала — задумалась.

— Помогать человеку — вот для чего мы живём,— сказала она.— Мы, простые собаки, охраняем дом человека, его скот, имущество, детей. А знаю я от Султана — он это в городе слышал, он ведь в городе до двух лет рос… Сам слышал, что есть собаки-пастухи, ездовые собаки. Запрягают собак в лёгкие саночки и ездят на них там, где очень холодно, где снег и лёд.

Мама объяснила нам, что такое сани, снег и лёд, и продолжала:

— Есть ещё собаки-пограничники, собаки-ищейки. По следу могут найти человека. Это очень умные собаки, специальную школу кончают…

— Так и у собак есть школа?! — радостно воскликнули мы с Бобом.— Вот бы и нам поучиться в ней! Толя, Коля и Генка пойдут в свою школу, а мы — в свою.

— Есть собачьи школы, есть,— сказала мама.— Но учиться можно не только в школе.

— Мама, а ты тоже хорошая ищейка! Ты нашла Толю и Колю, нас нашла у реки!

На радостях я взобрался на маму, чтоб лизнуть ее в уголок рта. Но поскользнулся и съехал со спины, как с горки. Это мне понравилось.

— Ну-у, скажешь… Какая из меня ищейка! — смутилась мама.— До ищейки мне далеко. Но мы, простые собаки, должны уметь всё.

— Значит, мы лучше породистых? Ура! — я опять вскарабкался на маму, снова съехал. Боб — за мной.

— Перестаньте, бок мне обдерёте. Послушайте лучше, что Султан видел однажды по телевизору. У Генки телевизор есть…

— А что такое телевизор-р-р? — «Р» прозвучало у меня раскатисто, как у взрослой собаки.

— Это такая будка, закрытая со всех сторон. Там, где лаз,— стекло, похожее на лёд. Хотя вы и льда не видели. Ну, такое стекло как в окнах человеческого дома. Блестит, как лужица на солнце. Да… И в этом стекле показывают всё, что есть на свете, только оно не пахнет. Одни тени… Однажды слышу, говорит Султан, лай в доме… «Незнакомый пёс забрался?!» — подумал он и как бросится в комнаты. Хотел проучить злодея… Забежал, а там телевизор светится и Генка возле телевизора сидит, смотрит. А на телевизионном стекле — тени собак. И вот чудо: тени, а лают, тени людей, а говорят! И каких только собак Султан не увидел в телевизоре — и больших, и маленьких, и лохматых, и гладких, с длинными мордами и короткими, с хвостами и без хвостов!..

— А как же они без хвостов разговаривают с другими собаками? — удивился я.

— Не знаю. Калеки — что с них возьмёшь. Да, так в этом телевизоре ещё показывали, как собаки раненых людей спасают, как слепых водят. Потом показывали светлые залы, а в них собаки, опутанные какими-то проводами, трубками, ремешками. Возле собак ходят люди в белом, что-то делают с ними… И ещё показали, как собаки с неба спускаются в круглой будке. Звали этих собак Белка и Стрелка…

— Такого быть не может! — сказал Боб.

— Нет, не может! — усомнился и я.

— Может! Султан не станет врать, он не такой. Собаки во многом помогают людям. Ума нашего не хватает, чтоб всё понять. Но запомните, дети, одно: главное в нашей жизни — служить человеку, служить на совесть. Люди — наши друзья.

— Все-все-все?! Даже чужие? А на кого тогда лаять? — засыпали мы её вопросами.

— Гм… Кгм…— кашлянула мама.— Опять вы меня подловили. Ну, конечно, не все… Но хороших людей, наших друзей, куда больше, чем плохих.

— Генка сказал, что собака должна только своего хозяина любить…— вздохнул с сожалением Боб.— А мне хотелось бы любить всех-всех!

— Почему — только любить? — сказала мама.— Можно ещё и дружить, уважать, просто жить в мире с тем или другим человеком. Некоторых приходится терпеть, хотя и не любишь, даже ненавидишь. Плохо, если сразу пускаешь в ход зубы.

Я тяжело вздохнул: как во всём разобраться, узнать, кто хороший, кто плохой?

ТОЛЯ ИСЧЕЗ!..

Два дня мы не видели ни Толи, ни Коли, ни Генки. К нам приходил только дед Антон. Он надел маме на шею и застегнул ошейник, и она не могла уже ходить гулять. Лежала в будке, грустная. А мы всё время лезли к ней пососать — есть хотелось. Но молока было мало, и мама уже рычала на нас: «Отстаньте!» Каждый раз, как вылезала она из будки, выходили и мы, начинали возле неё бегать, когда укладывалась на землю — карабкаться ей на спину.

— Мама, а зачем тебе на шею надели ошейник с цепью? — спросил я.— Такой тяжёлой, холодной…

— Это награда за верную службу,— сказала она печально.— Бывают ошейники и без цепи, с широким нагрудником. К этим ошейникам и нагрудникам иногда прикрепляют блестящие железки-украшения. Жетоны называются, медали-награды.

— А тебе скоро прицепят медаль? — спросил Боб.

— Скоро. Когда заслужу — прицепят.— Мама вздохнула и прибавила: — Медали больше породистым дают, кто самый красивый, статный. На собачьих выставках их присуждают…

И нам сделалось грустно, не по себе. Чего-то не хватало. Мы скулили, не находили себе места. Потому ли, что голодновато стало? А может быть, и потому, что давно не видели Толю и Колю? Куда они запропастились? Исчез мой Толя…

Снова пришёл дед Антон. Принёс маме что-то твёрдое и пахучее и в стеклянной посудине белой воды, похожей на молоко. Пока наливал в металлическую мамину миску эту белую воду, мама съела пахучий кусок и стала, облизываясь, лакать.

— Ты не очень, не очень… Это молоко не для тебя,— отстранил рукой её морду дед.— Это твоим малышам… Булька! Боб! Идите сюда…

Дед поймал меня за ухо и ткнул мордочкой в молоко.

— Ешь, Бобка, ешь! Вку-у-усно!

Я сопротивлялся — я ведь не Боб! К тому же не мог поверить, что молоко может быть и не только в маминых сосках. Захлебнулся, подумал, что тону в тарелке… Вспомнил, как отбивался от воды в реке, и шлёпнул лапами. Брызги полетели во все стороны, попали на маму и на деда Антона. Я зафыркал, раскашлялся.

— Да что ты отбиваешься? Дурило, ты сперва как следует распробуй…

Дед отпустил меня, вытащил из будки Боба, сунул и его мордой в миску.

— И ты, Булька, учись есть, хоть ты и толстый.

А потом опять меня… Я облизнулся — ничего, есть можно.

— Ну, сами теперь учитесь…— сказал дед Антон.— А мне некогда. Заболели Толя и Коля… Надо же — вздумали купаться в такой холодной воде. Хорошо ещё, что не утонули!.. А вечером придёт корова, тёплого молока принесёт.

Дед Антон ушёл.

— Какая тут наука? — говорила мама, не переставая хлебать.— Сверните языки ложечкой и быстро зачерпывайте. Вот так — хлёб, хлёб, хлёб…

Попробовал я — получилось. Попробовал Боб — не очень-то.

— Что ты сосёшь, цедишь сквозь зубы? — сказала ему мама.— Это волки сосут. А ты собака, ты должен лакать… Вот так… вот… Вот так, так, так…

Я начал хлебать быстрее, но скоро онемел язык, перестал слушаться.

Пока мама старательно показывала, как надо хлебать, и молоко кончилось. Мы вылизали пустую миску — лизать мы уже умели хорошо.

И правда — вкусно! Скорей бы настал вечер и пришла корова. Я ещё ни разу не видел коровы, не видел, как она приходит и раздаёт малышам — детям и щенятам — молоко.

В будку не залезали, к маме не приваливались — и так было тепло. Мы сидели и изо всех сил старались не заснуть, не пропустить, когда придёт корова. Но засыпали, просыпались, опять засыпали…

Вдруг слышим — скрипнули ворота, с улицы во двор заходит человек, в руке у него какая-то большая коробка о крестом на боковой стороне.

— Корова идёт! — сорвался с места и покатился клубочком Воб.

— Молоко несёт! — припустил следом и я.

— Стойте! Какая ж это корова! Это же человек, доктор! — лаяла мама вслед.— Корова большущая, в двери дома, пожалуй, не пролезет, и на четырёх ногах!

Мы не успели добежать до крыльца. Человек-доктор дошёл быстрее, открыл дверь и скрылся в доме.

А мы присели на хвостики, облизнулись.

— Вернитесь, глупыши, не смешите людей… Говорю вам — это доктор. Он будет лечить Толю и Колю! — объяснила нам, сидя у будки, мама.— Это хороший человек, я его знаю. Он и в прошлом году приходил лечить Толю и Колю и у деда с бабой бывал.

Я неохотно потрусил к маме. Боб остался у крыльца, не поверил, видно. Сидел и смотрел на дверь.

И долго мы так сидели — Боб у крыльца, а я возле мамы. Наконец двери дома открылись. На крыльцо вышли доктор и дед Антон.

— Не волнуйтесь и тётку Ганну успокойте. Колю можно выпускать гулять. А с Толей хуже. Я ещё завтра зайду, послушаю… Боюсь, как бы воспаления не было. Ну, будьте здоровы!

— Большое вам спасибо. Будьте и вы здоровы! — сказал дед Антон. И они подали другу другу руки.

Такая у людей привычка — руку подавать. И наша мама умеет, я видел, она подавала Толе лапу. «И я научусь!» — подумал я.

Только доктор сошёл с крыльца, как Боб бросился ему в ноги. Стал ласкаться, изгибаясь,— доктор ведь хороший человек, он уже вылечил Колю! Боб забежал вперёд, кинулся перед доктором на бок, а потом перевернулся навзничь.

— Э-э, что ж это ты так?! — протянул доктор.— Ах ты, подхалимская твоя душа.

Он поднял с земли тонкий прутик и несколько раз стегнул им Боба.

— Ай-яй! Ай-яй-яй! — вскочил тот на ноги, завизжал, завопил во всё горло. Одурев от боли и страха, не знал, куда и бежать. Наткнулся на забор, потом повернул к нам, к будке.

— Я тебе! Я тебе! — затопал, пугая его, доктор и похлопал рукой по ноге.

Мама Пальма не выдержала, зарычала на него.

Залаял и я — первый раз в жизни. Высоким голоском, словно цыплёнок запищал.

Боб, скуля, шмыгнул в будку и забрался в самый тёмный угол.

ЩЕНЯЧЕ-ПОРОСЯЧЕ-КОШАЧИЙ КОНЦЕРТ

— За что-о-о… он меня-я? Я ведь не укусил его-о-о…— тонким голоском повизгивал в уголке Боб.— Лизнуть хотел!

Я подполз к нему.

— Где больно? Тут? — и я стал лизать ему бочок.— Тут? — полизал спинку.

— Ай-и-и-и-и… Ай-и-и-и-и… — плакал Боб, не отвечая на мои вопросы.

Гремя цепью по доскам, залезла в будку мама.

— Правда, мама, за что? Такой хороший человек — а дерётся.— Я лизал Бобу бочок и мне самому хотелось плакать.

— Ну, кончай концерт! Сам виноват… – сказала мама.— «Подхалимская душа»… – давно заметила это в твоём характере. А тут и человек подтвердил, значит, правда. Разве можно ко всем одинаково ластиться? А ты на животе ползаешь, унижаешься, на спину переворачиваешься… Фу, гадость! И что за собака из тебя вырастет, если у тебя нет никакого собачьего достоинства! Вы хоть бы с Султана пример брали!

Боб уже не всхлипывал — виновато молчал. Молчал и я, раздумывая над мамиными словами. Как всё в жизни не просто, как трудно разобрать, что хорошо и что плохо. Доктор отлупил Боба — это плохо? Как будто плохо, а если подумать, то и хорошо, поделом. Надо бросать дурные привычки. А мы ведь хотим вырасти настоящими собаками, чтоб родителям не было за нас стыдно — ни маме, ни Султану.

На дворе послышались знакомые голоса, мы узнали: Коли и бабы Ганны.

— Так ты со двора никуда не уходи! И не очень-то бегай! — говорила баба Ганна.— А то нахватаешься ветра, ещё больше горло заболит.

— Бабуля, покажи мне свинью с поросятами! — капризно тянул Коля.

— Покажу, покажу. Сейчас выпущу, пусть побегают. Посмотри, хорошо ли закрыты ворота на улицу. И щель под воротами доской заложи!

— Хорошо! — Колин голос отдалился.

— И смотри, не лезь к свинье! — предупредила баба Ганна.

Мы выглянули — Коля уже бежал к нам от ворот, сделав то, о чём его просила баба. Шея его была повязана толстым лохматым ошейником. Подбежал к будке, схватил Боба.

— Бобка, ты плакал? Ты плакал, Бобка? — посадил его на одну руку, другой гладил, прижавшись щекой к его спинке. Всё-таки и Коля хороший!

Где-то за будкой была дверь в хлев, там громыхала баба Ганна. И вдруг оттуда послышалось — «У-уух!» — и тяжёлый топот, хрюканье. Испугалась курица, с криком перелетела через забор. Мимо будки промчалась по двору что-то белое, толстое и огромное — даже земля задрожала. «Свинья!» — догадался я. За ней высыпали, замелькали толстенькие, кругленькие свинята. Поросята, значит… У ворот свинья резко остановилась, взрыла ногами землю. Поросята с ходу, не успевая затормозить, мягко шлёпались в ворота. Некоторые с разгона садились на хвостики и ехали. Так тормозили. «Гух!» — скомандовала свинья и первой рванула назад. «Хрю! Хрю!» — зафыркали поросята, словно тоже испугались, и кинулись в нашу сторону, обдав нас пылью и ветром. Коля прижался к самой стенке, я и мама шмыгнули в будку, потом снова выглянули. Топот затих у входа в хлев. «Гух!» — снова, пугая, хрюкнула мама свинья, снова все с топотом помчались к улице…

— Тренировка! Ха-ха! — сказал Коля.— Разминка!

Мама Пальма буркнула:

— Не понимает языка свиней… «Гух!» — это у свиней сигнал тревоги. Учит детей спасаться от опасности.

В четвёртый раз свинья не побежала по двору. Пошла степенно, тяжело дыша, принюхиваясь. Что-то подбирала, рыла носом землю. Поросята разбежались кто куда, их было много, больше, чем когтей у меня на передних лапах. Вот если б у меня было столько братьев и сестрёнок! Что бы я делал? Поросята всюду лезли, всё нюхали, ковыряли. Мордочки их по самые глаза сделались чёрными, грязными.

Мама Пальма схватила зубами свою миску, спрятала в будку.

Коля взобрался с Бобом на крыльцо — тоже свиньи испугался. А свинья всё ближе и ближе к будке… Фыркает так, что из-под носа во все стороны летят пыль и мусор. Чмокает ртом, громко чавкает, даже слушать противно. Большущая свинья, в два раза больше нашей будки. Ой, а какие поросята смешные! Мордочки на концах будто обрубленные, а на ногах всего по два костяных пальца… Нет, есть ещё по два, запасных. Они поменьше и находятся высоко на ножках сзади. Зачем им эти запасные пальцы, если они не достают до земли? А хвостики какие! Не на спину закручены, не баранкой, а словно узелком завязаны.

Вдруг раздался ужаснейший визг, прямо вопль. От страха у меня шерсть на загривке стала дыбом, захотелось выть. Свинья захрюкала и ринулась на этот крик — беда! Мама Пальма вылезла из будки и залаяла. Вылез и я. Вижу — Коля прячется в дверях дома, кричит: «Дедуля! Дедуля!» Смотрю — один поросёнок засунул голову между досками забора, а назад вытащить не может: уши не пускают. Верещит!!!

Из дома выбежали дед Антон с железной палкой, баба Ганна без ничего и Коля с Бобом. Свинья не хотела подпускать деда к поросёнку, задирала голову, чтоб укусить. но дед Антон крепко шлёпнул её по боку. «Прочь!» — и она чуть отступила. Засунул железную палку между досок — р-раз! Одна доска сдвинулась, поросёнок вырвался и побежал, вертя головой.

Мы с мамой тоже покрутили головами, почесали лапами уши. Ух, чуть не оглохли…

«Бах! Бах!» — дед снова прибил доску и пошёл в дом. А баба занялась свиньёй с поросятами, загнала в хлев. Так им и надо, если не хотят гулять по-хорошему, лезут куда не след.

Коля принёс Боба к нам. Нацарапал на земле палкой какие-то клетки и запрыгал по ним на одной ножке.

На дворе стало тихо-тихо, даже не верилось, что на свете может быть такая тишина. Но это продолжалось недолго. Вскоре за за бором в огороде начался ещё один концерт.

— У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-у-у-у-у-у-у-у-у,— тянул гнусаво, угрожающе один голос.

— У-у-у-у-у-у-у-эу-эу-эу-эу-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-у-у-у-у-у-у! — ещё противнее и так же грозно тянул другой.

— Коты,— сказала мама.— Это надолго. Могут всю ночь орать, кто кого перекричит. Гав! Гав! Гав! — стала она их пугать.

Коля перестал прыгать по своим клеткам, поднял комок земли и швырнул под деревья, в огород — «Брысь!» Потом бросил в котов палкой, которой рисовал по земле.

Нет, не испугались и не перестали.

— У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!

— У-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!

— Показывают силу, страха нагоняют. Вот дурни! — возмутилась мама.— Нет того, чтоб побороться, победить в честном бою. Гав! Гав! Гав! Разойдитесь!

Коты хоть бы что — воют!

Вышла из хлева баба Ганна. Быстро протопала к дверям дома, вынесла ведро воды — ш-ш-шух за забор!

Коты бросились в разные стороны. Один из них был чёрный, а другой пёстрый.

Ф-фу, отлегло от ушей... Ну и шумный сегодня день!

СТРАШИЛИЩЕ С КЛЫКАМИ НА ЛБУ

Обычно мы под вечер засыпали. Не выдерживали — за день так устанешь, набегаешься, даже косточки гудят. Вот почему я ещё ни разу не видел, как приходит корова.

А сегодня дождались сумерек. Из-под стены хлева повылезли уже маленькие, плоские создания. Ножки у них коротенькие, кривые. Поэтому они не бегают, а прыгают: скок, скок, шлёп, шлёп животом по земле. Посидят, отдохнут, подумают и опять — шлёп, шлёп. Одну животинку мы с Бобом остановили, не дали спрятаться в огороде.

— Это жаба, не трогайте,— сказала мама.

А Боб обошёл спереди жабу и прилёг на передние лапы, нюхается с ней, повиливает хвостиком, фыркает. Я лапой перевернул жабу вверх животом — мягкая, как подушечка. Жаба — верть! — легла опять на живот.

— Пустите, она маленькая. Ещё нечаянно задушите… Вы же не коты, чтоб играть с жабами! — снова сказала мама.

Отпустили, вернулись к будке. И тут слышим — р-р-рип!

Ворота во двор сами открылись. Нет, не сами! Их открыло страшным зубом-клыком то, что просунулось в эти ворота. Зверь был огромный, ни на что не похожий, а изо лба у него торчали не один, а два страшных клыка. Длинные, длиннее даже, чем я или Боб.

Мы сразу присели, как нас учила мама потом прилегли, подобрали под себя лапы, приготовились вскочить… А зверь этот всё ближе, ближе… Ой, какая голова у него — почти что с нашу будку! Какие ноздри на морде, какой рот! А клыки, клыки… Я никогда не видел таких страшилищ, чтоб клыки у них торчали на голове.

Страшилище приблизилось к крыльцу, миновало его… Замычало тихонько: «М-м-мы!» Шага за три до нашей будки повернуло к нам голову и заревело так оглушительно, что и я и Боб, давя друг друга, кинулись в будку. А мама Пальма, наоборот, вылезла из будки, гремя цепью, потянулась, зевнула и в знак приветствия помахала страшилищу хвостом. Так они добрые знакомые?! А может быть, и друзья?! Ну и храбрая же наша мама — дружит со зверем, который называет себя не «я-я-я», а «мы-ы-ы».

— Это корова,— сказала мама.— Ну, что вы, глупенькие? Она не кусается…

Вышла баба Ганна с ведром. Подошла к корове, присела возле неё, помыла соски. «Дзинь… Дзень… Дзонь!.,» — послышались странные звуки. Словно под сильные струи дождя попала мамина жестяная миска. На дворе запахло так вкусно, что в животе у меня засосало и заурчало.

— Боб! Корова молоко принесла! — догадался я.— Бежим!

Мама Пальма уже сидела слева от бабы.

Мы с Бобом сели справа. Мы видели, как из-под бабиных пальцев вылетали белые струи и с каждым разом всё глуше шлёпались в ведро; «Клёвх-х… Клё-ёвх-х…»

Выбежал из дома Коля с двумя кружками в руках — и сразу к бабе. Посуду отдал, стоит возле нас, тоже облизывается.

— Баба, с пеной молочко сделай! С пеной! — просит он.

Баба Ганна нацедила одну кружку, подала Коле. Он тут же выпил, даже крякнул — так вкусно. Губы и нос у него были в белой пене. «Угу-гу-гу!» — он затряс головою, сделал страшное лицо, чтоб напугать нас. А мы не испугались, нам было весело. Баба подала ему другую кружку, но он её пить не стал, вытер губы и осторожно понёс молоко в дом. Должно быть, Толе.

Долго доила корову баба Ганна. Мы думали, что и конца не будет. Живая бочка с молоком, да ещё на ногах…

Но баба надоила только ведро молока и отпустила корову, ласково похлопав её по боку: «Иди на здоровье…» Ну и правда, нам хватит и того, что надоила, пусть несёт молоко дальше, по чужим дворам. Но корова со двора не ушла, а медленно и устало поплелась к хлеву.

— Корова не всехняя, а наша! Го-го-го! — радостно закричал мне в ухо Боб.— Ну и наедимся!

— Оглушил, дурак,— почесал я ухо лапой.— На каждом дворе своя корова мычит — разве не слышишь?

Баба Ганна плеснула нам в миску молока и ушла. А мы стали лакать — все трое из одной. Тесновато было, но всё равно мы с Бобом так старались, так старались… И фыркали, и захлёбывались, а тут ещё край миски высокий, давит на горло… Языки онемели, лакая. Но вот молоко кончилось. Мы с Бобом облизали друг другу мордочки, вздохнули: «Ах, какая хорошая корова!» Повизгивая, доползли к будке. Наши животы волочились по земле; ноги не держали от усталости.

МЫ ОТКРЫВАЕМ СТРАШНУЮ ТАЙНУ

Спал я безо всяких снов.

Когда наконец продрал глаза, было совсем светло и солнечно. Где-то кудахтали куры пищали цыплята, щебетали на деревьях какие-то птички. Не слышно было только свиньи с поросятами, коровы, человеческих голосов. Не слышно и крикуна петуха.

Чудесный сегодня день, солнечный… Разве можно в такой день не радоваться? А вот мне было невесело. Мы с Бобом вылезли из будки, огляделись. Мамы нигде не видно, у самой стены лежит ошейник и цепь. Кто же её снова спустил с цепи? Может быть, Толя и Коля? Может быть, оба уже здоровы? Нет моего Толи, совсем я без него заскучал… Я лёг на живот, положил голову на лапы и тихонько заскулил.

В углу двора, возле ворот на улицу, стоит машина. Машина — это такая большая будка или дом на колёсах. Машина умеет катиться по земле, мы видели уже такие и ещё большие на улице. Они злобно урчат, поднимают пыль и воняют дымом так, что дух захватывает, притупляется нюх. Откуда же эта взялась у нас во дворе, когда?

Вдруг из дома выбежал Коля.

— А наш папка приехал! А наш папка приехал! — запел он и поскакал к нам на одной ножке.

Мы и ахнуть не успели, как он подхватил Боба под одну руку, меня под другую и побежал в дом.

Я ещё ни разу не был в человечьем доме, а мама Пальма — много раз. Какой же большой этот дом! Мы зашли сперва в тёмную комнату, потом в светлую, где никого не было, но густо и вкусно пахло. Услышал только, что в углу под столом сидит наша мама и аппетитно хрустит чем-то твёрдым. Мы перешли в другую светлую комнату, гораздо больше первой. Тут стояли дед Антон, баба Ганна и Колин и Толин папа. Тут тоже вкусно пахло. А в кровати сидел, прикрытый одеялом до пояса, Толя. В руках он держал пёстрого кота.

— Булька! Бульбобка ты мой! — Толя отпустил кота и протянул ко мне руки.

— Доедай, Булькой потом будешь заниматься,— строгим голосом сказал Толе папа.

— Не хочу есть петуха, хочу Бульку,— замотал головой Толя.

У меня задрожал хвостик: что он — ошалел? За что он меня хочет съесть? Что я ему плохого сделал?

— Ну, ещё немножко, котик… Похлебай бульончика…. А может быть, второе крылышко обгрызёшь? — подошла к кровати баба.— Михась, не сиди, корми его, если взялся!

Я только теперь заметил, что Толин папа держит миску с едой и это от миски так вкусно и ароматно пахнет.

— Он уже не маленький, чтоб его с ложечки кормить. Бери ложку сам. Ну! Разбаловался здесь… — Толин папа протянул Толе миску и ложку.

— Ай! — крутил Толя головой.— Дайте Бульку!

Наконец Коля подобрался поближе к кровати и сунул меня Толе в руки.

— Ну, что это такое?! — закричал папа.– Не кончил есть, а уже за собаку взялся. Какие у тебя будут руки! А потом хлеб будещь брать.

— А я — без хлеба,— сказал Толя.

— Пускай держит Бульку, пускай… Давай я его докормлю! — забрала баба у Толиного папы миску и ложку, присела на кровать.

А дядя Михась взволнованно заходил по комнате.

— Ну и распустились вы тут у дедушки и бабушки. Такого большого с ложки кормят!

— Булька… Булька мой…— Толя сиял от радости и прижимал меня к груди. И глотал ложку за ложкой… После пятой ложки он достал изо рта кусочек и сунул мне в нос.

— Понюхай — вкусно?

Я понюхал и съел. Вкусно!

— А хлеб будешь? На… — он откусил кусочек и снова сунул мне под нос.

У хлеба свой вкус и запах, я съел и хлеб. Но ещё вкуснее пахло из миски. Что там такое?

— А сейчас мясца дам… Бабуля, дай мне крылышко петуха! — потребовал Толя.

— На, котик, на… — протянула баба ему крыло. И почему она называет Толю котом? Он ведь не воет так, как те коты в огороде.

Толя чуть погрыз крылышко, а потом оторвал мне косточку, другую бросил Бобу. Боб и Коля сидели внизу, на полу.

Я схватил косточку, и у меня сразу слюнки потекли. Так вот чем так вкусно пахло в доме у людей! Мясом петуха…

Сколько я сегодня чудес и секретов открыл: вкусно не только молоко, но и картошка и хлеб. А самая страшная тайна — люди едят петухов и выплёвывают косточки!..

И вот я уже грызу косточку петуха, нашего крикуна петуха. Значит, его уже нет в живых?!

Мне стало нехорошо. Смотрю, с кровати вниз: может быть, и Бобу худо от мяса и косточки? Ого, даже урчит, грозно огрызается, когда Коля пробует косточку отобрать.

Эх, была не была…

Я снова принялся за крылышко. Надо или не надо мне совеститься и мучиться, что ем петуха? Человек же ест, мама Пальма в углу под столом тоже грызёт, я ведь слышу.

Интересно, только петух такой вкусный или курица и цыплята тоже?

Надо будет поймать, попробовать...

ЛЮДИ ПЛАЧУТ НЕ ТАК, КАК СОБАКИ

— Не знаю, что с вами и делать… — Дядя Михась ходил по комнате, потом остановился возле Коли. — Надо забирать вас в город.

— Вот ещё! Больных везти! — всполошилась баба.

— Катя очень беспокоится — как они тут… Говорила, чтоб привёз показать городским врачам.

— И у нас доктор хороший. Он и сегодня придёт, выслушает. И порошки дети пьют.

Баба встала, забрала у меня косточку.

— Хватит забавляться, постель перемажешь. Не по зубам ещё вам кости.

Дед Антон, который молча стоял у дверей, сказал:

— Правда, ну как их везти таких? Нахватаются холодного воздуха.., Колю-то и можно бы, а вот этого боязно. Пусть побудут ещё пару дней у нас, тогда и будем решать.

— Можно и подождать, я на два дня отпросился с работы,— сказал дядя Михась. — Да ведь в закрытой машине ехать, это ж не на лошади.

— Наш доктор боится, чтоб не было воспаления лёгких,— сказала баба Ганна, отнесла в переднюю комнату миску и вернулась.

— Папа, мы Бульку возьмём с собой, — сказал Толя. Он покачивал меня на руках, дул тёплым ветерком мне в глаза, а я жмурился.

— У-у, Бульку возьмёте, а Боба не-ет?! — заплакал сидевший на полу Коля.— Мы же невиноваты, что нас двое…

— А я не сказал, что возьму Бульку. Ни Бульку, ни Боба не возьмём. Что там с ними делать? Ведь это вам не деревня — город.

Толя и Коля закричали и заплакали в два голоса:

— Не оставим щенят!

— Булька мой? Мой! Мой!

— Бобка такой хорошенький!

— Не поедем без них!

Толя так прижал меня к груди, что я стал задыхаться, потом поднёс меня к лицу. Я с удивлением вглядывался в Толю, всё лицо его стало мокрым, как после купания в речке. А капли воды всё выкатывались из глаз и ручейками стекали по щёкам. И Толя и Коля не переставали реветь, как их ни уговаривали.

— Ну и музыка! Концерт! — замахал руками дядя Михась.

— Да будет вам! Будет! Ну что вы, глупенькие,— уговаривали их дед и баба.

Мне стало жалко Толю, так жалко! Я завертелся у него на руках, дотянулся до щеки, лизнул. Вода, которая текла из Толиных глаз, была невкусная, солёная.

Вот чудеса… Ай-яй-яй! А собаки, когда плачут, лежат тихонько, положив морду на вытянутые лапы. Ну, поскулят иногда, когда совсем уж невтерпёж. Бывает, что даже повоют… А чтоб солёная вода из глаз текла… Нет, такого, должно быть, не бывает. Мама об этом не говорила.

— Возьмёте с собой! Заберёте! Только не плачьте! — успокаивала Толю и Колю баба Ганна.

Дядя Михась закрыл уши руками:

— Дайте хоть слово сказать!

Толя и Коля постепенно утихли.

— Подумайте, где мы их будем держать? В квартире? Выбросим ваши кровати, а на их место щенят поселим?

— У-у-у! — вновь дружно затянули мальчики.

Я хотел сказать, что мы ещё маленькие, нам много места и не понадобится. Но не успел.

— Замолчите, говорю вам! Это, во-первых. А во-вторых: утром, днём и вечером, а то и чаще их надо выводить гулять. Знайте, ни мне, ни маме некогда этим заниматься.

— Мы сами будем выводить! Мы сами!

— Молчите! Вы в это время спите, хоть из пушки стреляй. В-третьих: они ещё ничего не умеют, не приучены соблюдать в квартире чистоту. Кто за ними будет убирать, если что случится? Вы?

— Мы… Мы-ы... — уже не так дружно тянули Толя и Коля.

— Это вы теперь так обещаете, а потом не то запоёте. В-четвёртых: ну, вырастут они предположим, куда их девать? Две большие собаки в квартире… Мама выгонит вас из дому вместе с собаками.

— Можно сделать две будки на балконе. Такие, как у деда во дворе,— сказал Коля.

Дед и баба покуда молчали, говорили Толя, Коля и дядя Михась.

— Животное — не игрушка, чтоб им играть, забавляться, а потом выбросить. И так в городе развелось немало бездомных собак и кошек. Берут вот такие, как вы, забавляются, а потом выгоняют. Да никто и не позволит строить на балконе будки, псарню заводить… Соседи станут писать жалобы, что лают… Милиция оштрафует!

Мы уже не понимали, о чём идёт речь.

— Ну и в-пятых: о Пальме вы подумали? Каково ей будет — хорошо или нет? У неё заберут родных детей! И хорошо ли будет Бульке и Бобу без мамы? Они ведь ещё сосунки!

Толя и Коля молчали, думали.

— А если б вас кто-нибудь схватил, увёз за тридевять земель? Хорошо бы вам было без мамы и папы? А нам без вас?

Толя и Коля зашмыгали носами, снова начали плакать.

— Ой,— не выдержала баба Ганна.— Разве ты хочешь детей уже совсем забрать? Ведь до школы ещё целый месяц!

— Пусть возьмут щенят на несколько дней. А поправятся дети, опять привезёшь их сюда всех вместе,— сказал дед.

— И то правда. Машина ведь у тебя своя. Это же не пешком, даже не на автобусе,— поддержала его баба.

Толя и Коля больше не плакали. Они были на это согласны. Согласился, видно, и дядя Михась, потому что и он молчал.

Я раньше думал, что самый умный в доме дядя Михась. А теперь засомневался — можёт, дед Антон?

Значит, нас не заберут насовсем от мамы. Это хорошо. А то как нам жить без нее?

— Толя и Коля хорошие, но ведь они — не мама Пальма,— шепнул мне на ухо Боб, когда Коля снова нёс нас во двор.

А с другой стороны, если подумать, ведь с мамой тоже навеки не останешься. Собаки должны служить людям — мама сама нам это говорила. Так уж лучше служить Толе и Коле, чем кому-нибудь другому.

Ох-ох, что ещё с нами будет? Как всё не просто на свете!

НЕУДАЧНАЯ ОХОТА. СМЕЛАЯ КУРИЦА

Два дня, которые дядя Михась прожил у деда и бабы, прошли для нас в тревоге. Что будет? Как всё повернётся?

Мы видели, как доктор заходил в тот день, когда нас брали в дом, и потом назавтра. Что он сказал Толе? Хуже всего, что и Коля не выходил. А может быть, он выходил, когда мы спали?

За это время маму Пальму дважды спускали с цепи и снова брали на цепь. Дед Антон, вероятно, боялся, что без неё мы не станем жить в будке, а побежим куда глаза глядят.

Под конец второго дня не выдержали. Подождали, пока мама в будке задремала, и пошли на разведку. Нас давно манили вторые ворота: не те, что выходят на улицу, а те, что в конце двора, возле хлева. За этими другими воротами был лужок. Возле него слева тянулся огород с деревьями-яблонями, тот самый, что у забора, а справа — просто огород.

Мы без труда отыскали в заборе возле вторых ворот удобную дыру. Земля возле этот дырки-лаза вся в следах-крестиках — это ходили куры. Много было и маленьких следов, должно быть, цыплячьих. Я подумал, что и куры и цыплята только ходят, а летать не умеют. Один петух умел, но его уже нет.

Как хорошо на лугу за воротами! Трава тут такая же мягкая, как у речки. И цветов пахучих много. Из огорода на траву выползают длинные колючие плети каких-то растений. Из них торчат кверху на таких же колючих стебельках-трубочках круглые листья. Есть среди них такие большие, что под ними можно спрятаться от дождя. Мама потом говорила, что это — листья тыквы. Кое-где на стеблях распустились огромные, морда влезет, цветы. В некоторых цветах ползали, жужжали большие мухи. Мама потом нам сказала, что это пчёлы и они очень больно кусаются. А мы ещё не знали этого, мы смотрели, как они ползают в цветах, собирают на себя пыльцу. Мы понюхали один большой цветок, другой — и наши мордочки тоже запачкались пыльцой. Один цветок Боб зажал лапой, закрыл там пчёлку, как в мешочке. Приложил ухо, слушает «музыку», довольно улыбается. А пчела позвенела, пожужжала, наконец выкарабкалась оттуда и взвилась вверх. Потом вернулась, покружила возле наших носов, повисела в воздухе неподвижно. 3-з-з-зиу! — полетела неведомо куда. Пожалела нас, малышей, не укусила. А может быть, подумала, что мы тоже цветы. На нас было пыльцы, пыльцы…

Где-то в огороде громко пищал, плакал цыплёнок. Верно, потерял маму, заблудился. А курица ходила не в огороде, а по лугу, возле неё попискивали не видимые в траве цыплята. «Кох-кох!» — звала курица-мама цыплёнка из огородной чащи.

— Давай поймаем цыплёнка и съедим? — предложил Боб. Глаза у него горели хищным огнём.

— Ты что — одурел? — сказал я. Но тут же вспомнил вкус петушиной косточки, а у меня даже в животе засосало.— Как это есть живого? Ему ведь больно будет! Лучше найдём его, отведём к маме.

— Ух, а меня так и тянет погоняться за кем-нибудь, схватить!

— У тебя лоб не болит уже? Забыл, как курица долбанула?

— Не болит! — крикнул Боб и полез в огородную заросль.— Ты стереги с этой стороны, выскочит — хватай! А я пойду гнать! — кричал он мне, забираясь в самые дебри.

Я сел и стал поглядывать то на огород, то на курицу с цыплятами. Курица приближалась ко мне, квохтанье её слышалось всё громче. Она часто задирала голову, склоняла её то на одну, то на другую сторону — не могла решить, с какой стороны долетает до неё писк цыплёнка. А может быть, она поглядывала на небо? Потому что там летала кругами большая птица и как будто вглядывалась в землю.

Вдруг курица пронзительно крикнула: «Кэ-эх!!» Цыплята рассыпались кто куда. И тут надо мной потемнело — шум, свист. Сверху падала, растопырив когти, эта большая серая птица. Курица захлопала крыльями и устремилась навстречу разбойнику. Здесь на лужайке они и схватились. Курица била его клювом и крыльями, хищник отбивался, драл курицу когтями. Перья летели во все стороны. Взъерошенный ком из двух птиц трепыхался над землёй, и вдруг та, что нападала, оторвалась от курицы, стремительно поднялась вверх и исчезла за деревьями. Курица упала на землю. Сердитая, растрёпанная, встопорщенная, она ходила взад-вперёд по траве, кружилась на месте, сзывала цыплят: «Кох! Кох!» А те несмело отзывались, вылезая из травы, из огорода — кто куда успел спрятаться.

Я сидел, словно приклеенный. У меня в глазах всё ещё мелькали две птицы. Шёл бой курицы с хищником. Вот тебе и домашняя птица! Курица, оказывается, и летать умеет… Как она защищала своих детей!

— Боб, вернись! — позвал я. Я боялся, что если курица нападёт на него, обороняя цыплят, то изорвёт его в клочья.

Боб не отзывался. Не слышно было и цыплёнка, заблудившегося в огороде. Может быть, он уже присоединился к своим братцам и сестрицам. Курица, квохча, повела цыплят во двор.

И тут послышался испуганный голос Боба: «Ау-у-у! Ау-у-у!»

Сам заблудился, не знал, в какую сторону идти!

— Гав! Гав! — откликнулся я и полез в гущу огорода на выручку.

«МОЛОДЦЫ!» — СКАЗАЛА МАМА

— Ау-у-у! Где ты? — кричал Боб.

Я продирался сквозь дремучие заросли на его голос. Листы и стебли растений были то колючие, то ломкие и холодные. Как сыро в огороде, как сумрачно!

— Ты где? — спрашивал я. Боб откликался:

— Я тут. А ты где?

Его голос слышался то справа, то слева.

На тропочку между двумя рядами растений мы выскочили в одно время. Я присел от страха — это что за зверь? Присел и Боб, увидев меня. Одно ухо у Боба завернулось, к грязному носу пристал какой-то лист.

— Это ты? — голос у Боба задрожал.

— А ты — это ты? — спросил я.

— С какой стороны двор? — спросил Боб.

— Надо идти сюда,— показал я налево.

— Нет сюда! — показал Боб направо.

— Когда я лез в огород, солнце светило оттуда,— сказал я.— Значит, когда мы повернём назад, оно должно быть там.

— Оно что — живое? Зачем солнцу прыгать то направо, то налево? — Боб словно одурел, сам не понимал, что говорит! — Как хочешь, а я поверну сюда…

— А я сюда,— сказал я.— Посмотрим, кто скорее выберется во двор.

— Нет, я пойду с тобой,— вдруг согласился Боб и испуганно оглянулся.

Выбирались мы долго. Ряды растений окончились, начались заросли каких-то собранных в комочки цветов с сильным запахом. Каждый лист на длинном стебельке-черенке состоял словно из трёх листочков. Идём, плутаем, пробираемся, ковыляем, а зарослям конца-краю нет. Боб потихоньку подвывал, скулил: «Мы уже никогда не выберемся?» Может, мы и вправду кружили на одном месте?

Вдруг впереди проглянула полянка. Хоть ноги у нас подкашивались, дрожали, мы прибавили шагу: может быть, там удастся разглядеть, понять, с какой стороны двор?

— Тише? Там кто-то есть? — присел Боб.

Пёстрый кот, раза в два больше нас, забавлялся на полянке под яблоней. Что-то чуть слышно попискивало там. Кот то подбрасывал вверх серую, рябоватую подушечку с лапками, то пытался поймать её на лету. Потом подкидывал и передними лапами падал на то место, куда падала она. Садился на хвост и передней лапой тихонько трогал, подцеплял коготками, чтоб снова подбросить… Прятался за яблоню и — внезапно налетал на свою добычу из засады, подняв хвост с загнутым вниз кончиком…

— Наш кот играет с жабой,— догадался я.

Кот услышал шум, насторожённо глянул в нашу сторону. А потом сел возле жабы, равнодушно отвернувшись: пусть убегает…

— Отпустил уже! Пойдём…— прошептал Боб.

Но стоило жабе зашевелиться, как кот взлетел и упал на неё сверху всеми четырьмя лапами. «И-и-и-и-и!» — слабо пискнула жаба.

— Ты справа, я слева — вперёд! — скомандовал я и ринулся на кота.

— Ш-ш-ш-ш!!! — взвился кот. Оскалил зубы, выгнул спину, шерсть на спине и на хвосте стала дыбом. Он стукнул меня лапой по носу, рванул когтём. От боли у меня в глазах всё кругом пошло. Я завопил…

Кот повернул в другую сторону, оцарапал Бобу ухо.

— А-я-яй! — пронзительно завизжал и он.

— Вместе! Вперёд! — я снова бросился на кота.

Пёстрый взлетел на яблоню.

— У-у-у-у-у-у! — угрожающе завыл кот. Кончик его хвоста от злости ходил из стороны в сторону.

Ага, испугался, негодяй… Пусть теперь посидит, повоет. Разбойник, весь нос мне располосовал, кровь капает.

— Где жаба? Прислушайся, она дышит? — спросил я, осторожно ощупывая нос.

Боб припал на передние лапы, приложил ухо к спине жабы. Вильнул хвостиком…

— Ну, что? — спросил я с нетерпением.

— Не дышит… А как пахнет — ф-фу-у-у-у…— выпрямился Боб.

— Доктор у человека, я слышал, пульс щупает. А где у жабы пульс? — Я потыкался носом жабе в спину. И чихнул, замотал головой.

Нос обожгло, словно крапивой. От жабы шёл едкий запах — даже в носу засвербело, захотелось чихать.

— Она этим запахом защищается. Отбиться — силы маловато, так она дух пускает,— сказал я.

В это время жаба приподняла голову. Подо ртом у неё зашевелился белый мешочек.

— Живая! — ахнули мы оба.— Беги, ну! — подтолкнул я жабу лапой. Но она решила, что ею снова хотят играть, и, подобрав лапки, замерла.

Боб залаял на кота, залаял и я.

— У-у-у…— завыл было кот, но раздумал, только кончик хвоста шевелился. У котов движение хвоста означает совсем другое, чем у собак.

И нас и кота услышала во дворе мама Пальма, тоже залаяла. На лай выбежал из дома Коля.

— Вот они где! В огороде! — крикнул он и быстрёхонько взобрался на забор. Спрыгнул.— А перемазались! — сказал он, схватив Боба под живот и передавая его через забор Толе.— А грязные! — он поймал и меня и тоже переправил через забор.

— Поешьте на дорогу,— сказал Толя и понёс к маме Пальме, положил в будку.

Мама, увидев, какие мы, только тяжело вздохнула.

— А мы жабу спасли от кота! На яблоню кота загнали! — наперебой похвалялись мы.

— Молодцы! — сказала мама, ещё раз вздохнула и облизала мне окровавленные нос, морду, уши.— Черти вы болотные, а не щенята!

ДЯДЯ МИХАСЬ ОПАЗДЫВАЕТ

Мама мыла нас, лизала то меня, то Боба. А мы посапывали и усердно сосали её. У будки на корточках сидели Толя и Коля, смотрели, как мы едим. У Толи на шее было намотано ещё больше, чем у Коли.

— Мама, а мы хотели цыплёнка поймать,— похвастал Боб.— Он, должно быть, вкусный!

— Ты что?! Вы — что?! Обалдели? Это же наш цыплёнок. И вообще, свою птицу ни одна собака не трогает. Хотите, чтоб вас куроловами прозвали, из дому выгнали? Какой позор, какой стыд!

— Не-ет, мы хотели его найти и вывести из огорода, он заблудился… — сказал я.

Но мама точно и не слышала.

— Вы… Эх, вы! Есть, правда, охотничьи собаки, они помогают людям охотиться на диких птиц, на зверя. Я вам нарочно об этом не рассказывала, чтоб не вздумали попробовать… А вы… Ох, горе с вами!

Мы слушали её, но ничего не отвечали: рты были заняты — мы ели.

— Где вы там? Поспешите, а то и так опаздываем, дотемна не доедем,— послышался голос дяди Михася. На дворе зарокотала машина.

— Папа, они ещё сосут! — закричали в ответ Толя и Коля.

— Ну пусть пососут, пусть как следует насосутся в последний раз,— слышался ласковый голос бабы Ганны.— Михась, я тут поставлю сумку, на переднем сиденье. Может, в дороге захотят эти сорванцы есть, так там яйца крутые, молоко, творог.

«Пип! Пи-и-и-ип!» — посигналила машина.

— Бери, они уже не сосут. За Пальму прячутся,— сказал Толя.

Две Колиных руки пролезли в будку, оторвали меня от мамы. Я пролетел по воздуху и попал в руки к Толе. За мной таким же манером пролетел и остался на руках у Коли Боб. Следом вылезла, погромыхивая цепью, мама. Она щурила глаза, жалобно повизгивала, пытаясь лизать руки Толе и Коле.

— Идём… Догадывается, должно быть,— сказал Коля.

Интересно, слышала ли мама тот разговор в доме? Знает ли она, что нас забирают, что мы поедем далеко-далеко, в незнакомый и таинственный город?

«Пи-и-ип!» — снова нетерпеливо посигналила машина.

Толя и Коля пошли к машине. Там стояла, сложив руки под грудью и вздыхая, баба Ганна. Дед Антон открывал ворота на улицу. Дяди Михася не было видно, верно, сидел уже в машине.

Мама Пальма стала прыгать на задних лапах, натягивать цепь, визжать и хрипеть. Повизгивали и мы, нам тоже было невесело. Мама схватила зубами цепь, чтобы перегрызть. Нет, вовсе это не награда — цепь с ошейником. Я уже хорошо это понял. Но что она может сделать с цепью? О железо только зубы сломаешь, это не петушиная косточка.

— Сыночки!.. — хрипела и выла мама Пальма.

— Мама! Ма-а-ама! — пищали и мы, вырываясь из рук Толи и Коли.

А они пригнулись и нырнули в машину на заднее сиденье. Смрад, который шёл от машины, внутри, казалось, был меньше.

— Подождите! Внучата дорогие, дайте хоть поцелую вас!

Баба Ганна, просунув голову в машину, поцеловала Колю, прижала к себе Толину голову и тоже поцеловала. А нас баба не поцеловала, словно нас и на свете не было.

Дед Антон пожал руку дяде Михасю, тот для этого вышел из машины. Снова сел за руль, захлопнул дверцу. Толе и Коле дед просто помахал. Обошёл машину кругом, попробовал все ручки, хорошо ли закрыты.

— Ну, счастливого пути! — дед и баба махали руками, прощаясь со всеми, а Толя и Коля махали деду и бабе.

Машина рванула с места, за воротами сразу повернула вправо. Поэтому Толя навалился на Колю и нас прижали. Потом выровнялись, поехали хорошо.

Машина потряхивала и гудела, гудела..

Я начал уже задрёмывать, как вдруг что-то случилось. Машина завизжала, как тот поросёнок, застрявший в заборе, дёрнулась и стала. Толя и Коля подхватили нас на руки, повернулись к заднему окошку машины. Подсадили туда нас…

— Пальма! Пальма бежит!

— Папа! Подожди, возьмём и Пальму!

Дядя Михась только оглянулся и снова что-то сделал с машиной — она рванулась вперёд. Через окно нам видно было, что улица и дома уже окончились, и там, где улица переходила в дорогу, действительно кто-то бежал. Может, и правда мама? За ней курилась пыль и гнались несколько мальчишек, размахивая руками. Мальчики по очереди падали на землю, пытаясь что-то ухватить, словно за Пальмой тянулся длинный-длинный хвост.

— С цепью бежит! -— кричал Толя.

— Оторвалась с цепью! — вторил ему Коля.

Вдруг Толя всхлипнул, расплакался.

А мы уже едва видели маму, она всё больше и больше отставала, становилась маленькой.

— Она заблудится, домой не вернётся! — плакал уже и Коля.

— Не заблудится,— спокойно ответил дядя Михась.— И нас не догонит — сейчас выедем на шоссе.

— Ой! Поймали её! За цепь ухватили! — закричали вдруг Толя и Коля.

— Ну и хорошо, отведут домой.

Мы выехали на гладкую, как пол в комнате, дорогу. Должно быть, это и есть шоссе?

Толя и Коля сели на свои места. Вытерли глаза. Мы их уже не радовали, хотя опять лежали у них на коленях. Нам тоже было грустно и хотелось выть. Мама… Мама Пальма осталась одна…

ТАК ВОТ ОН КАКОЙ — ГОРОД!

Мы очень долго ехали, потому что я засыпал, просыпался, снова засыпал, снова просыпался… И так много раз. Один раз мы остановились возле леса (лес это много-много деревьев и кустов). Толя и Коля погуляли в кустах, и мы погуляли, размяли косточки. Потом снова ехали, и я опять уснул. А когда проснулся, мы были уже в городе.

Это Толя сказал, что мы в городе. Он уткнулся в боковое окошко и всё ахал:

— Ах, какой красивый город вечером! Ах, сколько всяких огней!

С другой стороны машины, у другого окошка, смотрел на город и ахал Коля. Он подсадил Боба, чтоб и тот глядел в окно на город, потом Толя подсадил и меня. И правда, огней было много — и по сторонам улицы, и на стенах домов, и даже на крышах. Шум. гам… Машин — не проехать, мчатся туда-сюда. Есть машины большущие, как дома в деревне, и бегают они на привязи вдоль проволоки, как мама Пальма на цепи. Рядом с ними наша машина такая маленькая, как Пальма рядом с коровой. И всё было бы хорошо, если б не сильный машинный запах. У меня от него кружилась голова, и нос мой уже ничего не чуял, кроме этого запаха.

Мы и по городу ещё долго ехали, поворачивали, кружили. Наконец — всё!.. Приехали!

Толя и Коля подхватили нас на руки, открыли дверцы.

— И сумку заберите, а я загоню машину в гараж,— сказал дядя Михась. Но из машины не вылез, палку в руки не взял, чтобы гнать.— Не задерживайтесь, сразу идите домой.

Когда машина отъехала, Коля сказал:

— Подождём папу во дворе. И собачки заодно погуляют.

Двор был очень большой и так засажен кустами и деревьями, что ни конца ни края не видать. Запахов собачьих было много, я их снова слышал. Каждый куст, каждое дерево, каждый пригорок во дворе имели свой запах, собаки ставили на них свои метки не раз. Но собак покуда мы не видели, видели людей, гуляло много женщин и мужчин, бегали дети. Из окон во двор лился свет, слышалась музыка.

У нас дрожали ноги, мы ещё не отважились как следует пробежаться, а тут нас окружили дети. Кто стоял, кто присел, кто гладил, а кто и на руки пробовал взять. Были и такие, которые допытывались, какой мы породы, или говорили: «Дворняжки!»

— Сам ты дворняжка! — огрызнулся Коля.

— Не трогай. Что за собака из неё вырастет, если каждый будет хватать и гладить? — кричал Толя.

Бдруг послышались крики:

— Жужу выпустили! Жужка, сюда! Фью!

— Жужа, познакомься!

Дети расступились, и в круг пролезло небольшое лохматое существо. Нельзя было понять, где у этого волосатого комочка хвост, а где голова. А чтоб по-собачьи познакомиться, ведь надо знать, где хвост, что поначалу нюхать?

— Может, это кот? — спросил Боб. Но потыкался носом — собакой пахнет.

— Ты слева, я справа — вперёд!

Мы прыгнули на Жужу с двух сторон, вцепились зубами в шерсть. Жужа завертелась волчком, мы зубов не разжимали и взлетели на воздух. Жужа испуганно взлаяла, резко повернулась в другую сторону. Мы свалились…

— Фу! Что за щенята теперь пошли! — негодующе протявкала она.— Ваше счастье, что вы маленькие, а то бы я вас…— она полизала один бок, потом другой. И мы поняли: там, где мелькает язык,— голова.

Мы виновато повиляли хвостиками, сели. Ошиблись, случается…

— Сколько им от роду? — спросил один мальчик, такой, как Генка.

— Скоро три месяца,— немножко прибавил Коля.

— А я думал, месяца четыре. Боевые!

— Овчарки! — сказал Толя.

Жужа пощекотала волосатой мордочкой наши носы, мы встали, пусть понюхает и хвостики. Жужа помахала лохматым хвостом, предложила нам поиграть, побегать наперегонки. Но в это время послышался голос какой-то старушки:

— Жужа-а! Ко мне! Прочь от них — заразишься глистами от этих малышей!

Дети неохотно расступились. Они любили Жужу, но не любили её хозяйку. Возле нас остались только свои — Толя и Коля. Жужа побежала на голос старушки.

— Это вы? — вдруг раздался ещё один, встревоженный и удивлённый женский голос.

Толя и Коля вздрогнули: «Мама!»

Мы плохо знали их маму, тётю Катю. Видели её в деревне всего один раз.

— А папа где? Почему он нас здесь оставил? — засыпали детой вопросами тётя Катя. — Что за человек! Больных детей оставил на улице!

Они схватила Толю за одну руку, Колю за другую, потянула в дом.

— Здесь Булька! Боб! — упирались дети.— Наши щенята! И сумка наша!

Тётя Катя вернулась за сумкой, а Толя и Коля подхватили нас под животы.

— Что это за зверинец? Бросьте!

— Не бросим! Мы их у дедушки и бабушки взяли! Они наши!

— Папа позволил! На несколько дней! — наперебой кричали Толя и Коля.

— Позволил?! Ну, я с отцом ещё поговорю. Марш домой, собачники.

Толя и Коля, опережая маму, бросились в дом.

В ГОРОДСКОЙ КВАРТИРЕ

Толя и Коля долго сопели, взбираясь по лестнице. Потом у дверей остановились и ждали маму. А мне было уже невтерпёж: столько ехали, да и на дворе нам не дали сделать что надо, всё время тормошили и гладили. Да ещё эта Жужа…

Тётя Катя отперла дверь, все вошли в квартиру. Нас Толя и Коля сразу спустили на пол в передней, а сами стали раздеваться и разуваться. Потом, позабыв про нас, побежали куда-то дальше в комнаты. Мы услышали их восклицания: «Ой, какой у нас пол стал! Как лёд!», «Ой, это не наша квартира!», «Мама, когда это сделали такой пол?». А мама сразу закричала им: «Осторожно, не поцарапайте лак!»

Боб тем временем приладился в уголочке возле обуви и сделал лужицу. Я больше не мог терпеть и тоже пристроился. А когда мы ушли с этого места, то на полу остались мокрые следы лап.

— Познакомимся с их домом,— сказал я Бобу.

Всё здесь было другое. И запахи непривычные, новые. А когда повернули направо, в открытые двери, пол заблестел у нас перед глазами, как вода в речке. В этой «воде» словно горели три лампочки — глубоко, глубоко. Ещё ярче горели три лампочки под потолком. Толя и Коля бегали по воде и не шлёпали, не поднимали брызг. Под Толей и Колей бегали вверх ногами ещё один Толя и ещё один Коля. Только те, что вверх ногами, длиннее и мутные, как тени.

— Перестаньте бегать и скользить! Поцарапаете, наследите! — кричала из другой двери, откуда её не было видно, Толина и Колина мама.— Идите мыть руки, будете ужинать!

Коля в последний раз разогнался и, упав животом на блестящий пол, прокатился.

— Лёд! — разогнался, проехал и Толя.

Мы сделали несколько шагов по этому блестящему и увидели, что там, подо льдом-лаком, идут какие-то страшные звери — лапа в лапу с нами. Двинешь головой — и там зверь зашевелится. Понюхаешь пол — и оттуда тянется к тебе страшилище, чтоб понюхать или укусить. Боб задрожал и сел на хвост, потом стал отползать назад в переднюю. Повернул и я — страшно!

— Кому я сказала? Перестаньте скользить! — долетел всё из-за той же двери голос тёти Кати.

— Булька! Боб! — Толя кинулся ко мне, Коля — к Бобу. Они не дали нам пройти в ту дверь, откуда доносились вкусные запахи и голос тёти Кати.— Покатайтесь!

Толя сел в одном углу комнаты, Коля — в другом.

— Ж-ж-ж-ж-ж-ш-ш-ш-ш-с-с-с-с-с! — пустил Коля с размаха Боба по паркету. Боб перевернулся несколько раз — голова-хвост, голова-хвост и — попал в расставленные ноги Толи.— А ты ко мне! — крикнул Коля.

Толя схватил Боба и толкнул назад по полу, к Коле. Боб взвизгнул от страха, перекувыркнулся раза четыре. И… попал в расставленные ноги Коли.

— Я сказал, чтоб ты Бульку обратно послал, а ты!..— Коля вскочил и кинулся на Толю с кулаками. Они, забыв про нас, стали тузить друг друга и покатились по блестящему полу клубком. Не плакали, не кричали, только кряхтели, сопели и отдувались. Они не хотели, чтоб их услышала мама.

Боб выполз потихоньку в коридор, сел у стенки и стал вылизывать свой ушибленный бочок.

Мамы Пальмы нет, надеяться не на кого — самому пришлось вылизывать.

— Разойдитесь! Петухи, разойдитесь, а то водой разолью! — из кухни прибежала тётя Катя и стегнула передником сперва одного, потом другого.

— А зачем он моего Боба швыряет! — заплакал Коля.

— Сам ты его первый швырнул! Это ведь не игрушка! Не шайба! — ответил Толя.

— Обоих поставлю в угол, пока не придёт отец! — сказала тётя Катя.— Вот так… Один в этом, другой — в том… Я думала, и правда они расхворались, на ногах не стоят, а они…

Только развела их тётя Катя по углам, поставила спинами друг к другу, как раздался звонок. Тётя Катя пошла открывать и в темноте сразу наткнулась на нас: меня толкнула ногой в бок, Бобу отдавила лапу. Боб взвизгнул, а тётя Катя испуганно вскрикнула:

— А чтоб вас!.. Чуть ноги себе не поломала.

Зажгла свет и впустила дядю Михася. Не дав ему и рта раскрыть, заговорила сама:

— Зачем нам эта псарня? Где мы их будем держать? Уже подрались из-за них, хнычут по углам. Полный дом собак навезли! Весь пол когтями исцарапали!

— Потому что не нужен нам этот лак,— сказал дядя Михась.

— Это мы поцарапали, а не собачки! — выглянул из комнаты Толя.— Мы нечаянно…

— А я позволила тебе выйти из угла?

— Ты сказала, пока папа не придёт,— показался в дверях и Коля.

— Не надо было, может, их и привозить, не такие уж они и больные. Только безобразничают тут.

Я подумал, что тётя Катя не очень-то любит своих детей, Толю и Колю.

— Ах! — вдруг заметила она лужицы, которые сделали мы с Бобом.— Уже-е-е? И когда они успели!

Она быстренько подошла к нам, схватила за загривок Боба, потом меня. Открыла дверь на лестницу и… выкинула нас!

— Что ты делаешь?! — услышали мы за дверью голос дяди Михася. Кричали, плакали, топали ногами Толя и Коля.

Дверь снова открылась, дядя Михась взял нас на руки, занёс в переднюю, потом в ванную, подостлал нам какую-то тряпку, положил. Стал утешать детей, а они долго не могли успокоиться, плакали, захлёбываясь слезами.

Мы сидели и дрожали, прижавшись друг к другу. Нам тоже хотелось плакать от обиды и боли. И зачем только мы сюда приехали!

— Толя, возьми тряпку, помой там пол. Коля, а ты набери тёплой воды в таз, покупаем щенят с мылом,— распорядился дядя Михась.

А из кухни долетал голос тёти Кати:

— Чтоб вымыли потом таз порошком!

— У-у-у… Это не Булька сделал, а Боб…— ныл плаксивым голосом Толя.— Пускай Коля моет пол, а я собачек.

— По очереди будете убирать за ними, по очереди. Да вы ведь на это соглашались — помните? — сказал им папа.

Коля наливал в таз тёплую воду и хитро подмигивал нам.

МЕСТЬ

Меня всего помыли — от головы до хвоста. Споласкивали мягким тёплым дождиком. Дождик так приятно щекотал. Дядя Михась держал в руках что-то круглое с дырочками, и оттуда лился дождик. Ни туч не было, ни ветра, а дождик лился! Потом так же купали Боба, а меня Толя сушил, дул на меня горячим воздухом из какой-то железной штуковины, которая шипит, как кот. Называется она — фен. Потом Толя положил меня на подстилку и помогал сушить Боба. Дядя Михась, Толя и Коля сидели в ванной на корточках и всё делали тихонько, как заговорщики.

«Эх, тёплого бы молочка пососать, была бы здесь мама Пальма…» — думал я. И только я так подумал, как дядя Михась принёс нам две жестянки с молоком, поставил каждому под нос — чтоб не ссорились из-за еды. Молоко было холодное, но всё-таки вкусное.

Те неприятности, которые доставила нам тётя Катя, уже забывались. У нас, у щенят, память короткая…

Двери ванной не закрыли, и мы ещё слышали, как тётя Катя говорила:

— Вот-вот, разве что сам будешь ими забавляться. И так дети разбаловались, от рук отбились, а ты всё им потакаешь.

Ей никто не ответил.

Среди ночи мы проснулись. Повсюду было темно и тихо. Даже не слышно было шума машин на улице. Мы слышали только ровное дыхание людей — все спали.

— Посмотрим квартиру? — спросил Боб.

— Ночью? Спи уж лучше…

— Зато никто не помешает… Успеем выспаться.

И мы отправились путешествовать по квартире.

Долго лазили по всем углам, обнюхивали, осматривали. Кроме той комнаты, где пускали Боба по «льду», была ещё одна. Там спали дядя Михась, тётя Катя и дети. Мы там даже немного заплутались, не могли найти выход. И в кухне заблудились, зацепились за что-то, сбросили со стола, наделав шума. «Хих-хи-хи!» И не выдержал Боб. «Тих-хо! А то опять достанется!» — пригрозил я.

Притопал в тапочках дядя Михась, включил в кухне свет. «Ах вы, безобразники,— поймал нас, опять отнёс в ванную,, положил на подстилку и пальцем погрозил, чтоб никуда не лазили.— А если что понадобится, так вот…»— и бросил возле нас грязную тряпку.

Дядя Михась выключил всюду свет, ушёл.

Мы полежалй немного, подождали, пока снова станет тихо.

Спать нам почему-то не хотелось, и мы снова осторожно пошли гулять. Далеко не пошли, разгуливали по передней.

Мы перенюхали всю обувь в углу. Несколько туфель пахли тётей Катей. Мы взяли в зубы по туфле, затащили в ванную. Легли на свой половичок и стали грызть.

Невкусно было, твёрдо, а мы всё грызли и грызли. Слабые у нас ещё зубы, но мы всё-таки жевали, мяли, дёргали, рвали и находили в этом наслаждение.

Мы не задумывались над тем, что нас ждёт.

Просто мы невзлюбили тётю Катю.

«ЭТО ВАМ НЕ ВЕТЕРИНАРНАЯ ЛЕЧЕБНИЦА!»

Утром первым проснулся дядя Михась, разбудил Колю:

— Просыпайся, соня. Щенят на прогулку надо вывести.

Коля только мычал, как корова, и не хотел раскрывать глаза. Дядя Михась посадил его на постель, потёр ему уши:

— Слышишь? Боба на прогулку выводи.

— У-у-у… А почему я? — наконец проснулся Коля.

— Любишь кататься, люби и саночки возить. После обеда доспишь.

Дядя Михась пришёл в ванную умыться и я быстро лёг на своё место. И тут дядя споткнулся о туфли.

— Ну и разбойники? Ну и попадёт нам опять. Ой, попадёт! — Он подобрал туфли и понёс, чтобы спрятать.

Вскоре и тётя Катя пришла в ванную.

Мы прижались друг к дружке, зажмурились и даже захрапели. А сами прислушиваемся: что теперь будет? Но тётя Катя пока ещё ничего не знала. А тут и сонный Коля появился, взял нас на руки, понёс во двор. И давно было пора, мы терпели всю ночь.

Возможно, эта прогулка нас и спасла. Потому что, когда нас принесли в квартиру, самая большая гроза уже отбушевала.

— Мало у тебя всяких туфель? Пар десять валяется по углам. И не носишь, и не выбрасываешь,— добродушно говорил дядя Михась.

— Так те же не модные! Самые модные, самые любимые погрызли. В чём я на работу пойду? В чём?

— Босиком. Вот будет модно!

— Тебе всё смешки. Ты им нарочно мои туфли подсунул.

— Конечно.

— Хотел, чтоб я дома осталась. А я не буду сидеть с детьми! У меня квартальный отчёт горит,— говорила она что-то непонятное.

— Я отпрошусь ещё на день, по субботам отработаю. Вот позавтракаем, и поведу их в поликлинику,— спокойно говорил дядя Михась.

Вот и завтрак прошёл. Нам дали молока, покрошив туда сладкого белого хлеба. Боб молоко выхлебал, а хлеб только облизал. А я всё съел. Вкусно!

В поликлинику мы ехали автобусом. Толя и Коля держали нас на коленях, не хотели оставлять одних дома. Из их разговора я понял, что поликлиника — это дом, где много-много врачей-докторов, и все они лечат детей.

Когда подошли к этому дому-поликлинике, дядя Михась раскрыл хозяйственную сумку и сказал:

— Посадите их сюда. Чтоб их никто не увидел. А то с ними не пустят…

И нас посадили в тесную, тёмную сумку. Нам очень хотелось посмотреть, как будут лечить ребят. Но что можно увидеть, сидя в сумке?

Долго сидели в темноте и тесноте. Даже задыхаться стали. Возле нас слышались приглушённые голоса — женские и детские, шаркали ноги, скрипели кресла. Я не выдержал, заскулил. Скользнул в сумке замок, в дырку заглянул Толя, потом Коля.

— Тихо вы тут! Ни гу-гу! Мы скоро придём,— зашептали они.

И тут их окликнули: «Кто следующий?» Толя задвинул замок сумки, но не до конца, оставил небольшую щёлку, чтоб нам было легче дышать. Сумку поставил под стул.

Я посидел немного, потом стал передними лапами на Боба и высунул морду в щель. Проходит! Я поднатужился, просунул дальше. Замок с тихим шорохом отодвинулся дальше. Пролезла вся голова с ушами…

— Что там? Что там? Дай и мне посмотреть! — ворочался подо мной Боб. Я успел увидеть, что сидим мы в какой-то комнате или коридоре, рядом множество человеческих ног, маленьких и больших. Замок сдавил мне горло, я стал задыхаться. А тут ещё Боб — р-раз! Вывернулся из под моих лап. Я повис на шее, захрипел.

И тут к сумке бросились дети.

— Ой! Ай! Ах! Щенок! Задыхается!

Кто-то — тр-р-рам! — дёрнул замок, положил сумку на бок. Я тут же вылез на холодный пол.

— Смотри, там ещё один!! Ой, какой толстячок! — горланили дети, протягивали к нам руки. Мы ничего не видели, кроме их рук и ног.

— Вытряхните сумку, может быть, там ещё один сидит,— посоветовал кто-то.

Сумку потрясли, заглянули внутрь —третьего не было.

В нос нам лезли незнакомые, резкие запахи, хотелось чихать. Невкусно пахла поликлиника!

Не чуяли мы только запаха дяди Михася, Толи и Коли.

— Смелей! Побегайте! Смелее! — оглушительно галдели дети и сами бегали по коридору, подталкивая нас, тянули за передние лапы.— Засиделись. Фью-фью-фью! Догоняйте нас!

Мы пугливо и неловко пробежали несколько шагов. Все страшно обрадовались и захлопали в ладоши. Словно мы совершили геройский подвиг. Шум, гам, топот ещё усилились.

На шум стали открываться двери в коридоре слева и справа, оттуда выглядывали люди в белых халатах и белых шапочках. Не только тёти, но и дяди.

— Это что ещё за цирковое представление? Что это за собаки? — послышался строгий женский голос.

Кругом перестали прыгать, бегать, кричать и смеяться. Дети расступились. Мы увидели сперва огромные ноги в туфлях, а потом разглядели и всю тётю — большущая, тоже в халате, только не белом, а сером, в руках у неё была палка с мокрой тряпкой. Не иначе как большим начальником была эта тётка.

— Чьи это собаки, я вас спрашиваю? Это вам не ветеринарная лечебница! Кто привёл? Кто разводит антисанитарию? — гремел её голос.

Мы сидели, прижавшись друг к дружке, как сиротки. Мы не знали, что с нами будет. Никто не отвечал на грозные вопросы. Только самый маленький мальчик сказал:

— Они тут…— показал он на самые близкие к нам двери.— И дядя с ними… Пошли лечиться.

Грозная тётя в сером халате, открыв эту дверь, закричала:

— Чьи собаки? Сейчас же унесите их из поликлиники, а то оштрафуем!

Из этих дверей, поднырнув под тёткину руку, выскочил Коля. Его, наверно, уже вылечили. Он схватил нас, стал запихивать в сумку. Сперва Боба хвостом вниз, а я был зажат у него между колен. Руки и колени у Коли дрожали. Замок не слушался, я выскользнул на пол…

— Мальчик, где твоя мама? Мы сейчас вызовем санитарную инспекцию и оштрафуем её! Это же чёрт знает во что поликлинику превратили!

— Мама на работе… — сказал Коля. Он засовывал уже меня в сумку, вниз головой

— А с кем ты здесь? — не отступала грозная тётка.

— Один,— схитрил Коля.

— Как один?! — тётка даже закашлялась. — Такой маленький и без мамы ходишь?

В это время я вырвался от Коли и нырнул в чащу столпившихся ног.

Вижу — коридор пустой, все стоят кучей. И бросился по коридору куда глаза глядят.

— И-и-и-и-и! — завизжал кто-то из детей. Завизжал от радости. Затопали ноги, меня бросились догонять и ловить.

— Ату его! Ату!

— Ловите его! Держите!

— Перекусает всех, он бешеный! Не трогайте, я сама! — кричала тётка в сером халате. Она бежала впереди, размахивая тряпкой.

А тут и коридор кончился, бежать дальше некуда.

— А-а-а-а…— все сбежались ко мне толпой.

Схватила меня не тётка, а девочка с большим бантом в светлых волосах. Взяла меня и отдала Коле в руки. Все шли за нами и приговаривали: «Ну и молодчина! Ну и артист!» — «Как его зовут?» — «Мальчик, вы собак не продаёте?».

Но Коля шёл молча. А тут и дядя Михась с Толей вышли от доктора и поспешили нам навстречу.

НА ВЫСТАВКЕ СОБАК

Как только мы вышли из поликлиники, дядя Михась громко расхохотался:

— Ха! Ха! Ха!

— Хе-хе-хе! Хи-хи-хи! — звонко подхватили Толя и Коля. Они несли нас на руках.

— И тут страху натерпелись. Не везёт вам,— сказал дядя Михась.

— Бедненькие… — дружно вздохнули Толя и Коля, укачивая нас.— Папа, давай не станем садиться в эти автобусы, троллейбусы. Пойдём пешком.

— Давайте, — согласился папа.— Заодно и Булька с Бобом прогуляются. Ничего опасного у вас доктор не нашёл. У Толи небольшой катар горла.

Пока мы шли, Толя и Коля дважды спускали нас погулять. Во второй раз мы гуляли вдоль высоченного забора из железных прутьев. За ним росло много, много деревьев — это называется парк. На заборе висел щит, а на нём большая бумага — объявление. Вверху нарисованы такие собаки, как Султан. Дядя Михась громко прочёл то, что там было написано. Толя и Коля тоже прочли: «Выставка собак».

— Собачья выставка! Ой, мы хотим на собачью выставку, папа! — закричали они, перебивая друг друга.

— Во-первых, туда надо ехать — далеко. Она не в этом парке. Во-вторых, выставка завтра, в субботу.

— Мы Бульку и Боба выставим!

— Щенят не выставляют. Там всяких чемпионов, собак с дипломами и медалями хватает. Породистых… А ваши — неизвестно кто…

Опять то же самое — «неизвестно кто»… Настроение у Толи и Коли сразу испортилось. И у нас испортилось. Мы даже захотели спрятаться куда-нибудь в кустарник, чтобы никто не видел, какие мы некрасивые, непородистые.

Конец этого дня и ночь прошли без приключений, не о чем и рассказывать. Все ждали завтрашнего дня, ждали выставки. Даже тётя Катя больше на нас не сердилась. У нас уже был ящик с песком, и мы сразу научились им пользоваться. А вот на дядю Михася сердилась. Говорила, что он впал в детство с этими собаками и с выставками. Мы не знали, плохо ли это — впасть в детство. Знали только одно — дядя Михась хороший, он понимает маленьких.

…И вот пришло это завтра, и мы поехали на выставку.

Может быть, выставка ещё не началась?! А может, уже окончилась? Было много и людей и собак. Собаки были на поводках, некоторые в намордниках. А были и без поводков и без намордников — всякая лохматая мелочь. Большие собаки сидели или ходили спокойно, а маленькие бегали друг за дружкой, играли. Никакой серьёзности, как малые ребята. Один пёс-великан, его все называли догом, на поводке и с намордником, ходили горделиво, никого вокруг себя не замечая. Некоторых собак он высокомерно отталкивали с дороги, и те испуганно поджимали хвосты, сгибались, повизгивали.

Где-то закричало радио: «Граждане! Скоро начнёт работать жюри, подготовьте собак. Кто ещё не зарегистрировал свою собаку, подойдите к судейскому столу». Мы поняли, что выставка только начинается.

После небольшой суматохи люди с собаками стали выстраиваться в ряд. Снимали намордники. Длинношёрстым расчёсывали головы, хвосты и бока, поправляли ошейники, нагрудники с медалями. Не дождавшись, пока все как следует построятся и подготовятся, мы стали ходить и смотреть. Ходили дядя Михась, Толя и Коля, а мы сидели у мальчиков на руках.

В начале стояли и сидели собаки-великаны. Возле некоторых были воткнуты в землю палочки с табличками. Дядя Михась читал надписи, и много людей ходили, смотрели, читали…

— Борзая…— прочитал дядя Михась. Сидя на руках у Толи и Коли, мы испуганно вздрогнули. Что за собака — и смех и грех: высоченная, худая, даже рёбра торчат, согнулась дугой, словно у неё живот болит. Не понять, где у неё кончается морда и начинается лоб — всё длинное, сплющенное. Бр-р-р… И что в ней породистого? За что на неё навесили медали? Ноги сухие, как палки. Ведь надо же отрастить такие ходули: по метру, не меньше!

— Дог…— сказал дядя Михась, и мы увидели ту собаку-великана, которая горделиво всех расталкивала. Подступиться страшно, морда выше, чем головы у Толи и Коли. Ноги длиннее, чем у той, что изогнулась в дугу. Хвост тонкий и гладкий.

Увидели мы и боксёра. У него голова большая, а морды почти нет. Словно с размаху стукнулся носом о дерево, и нос вжался в голову. От этого у него так много морщин, складок и на лбу, и возле носа, верхняя губа по обеим сторонам рта обвисла. Глаза круглые, маленькие и злые.

Мы шли дальше, а дядя Михась всё читал. Овчарка восточноевропейская. Красивая, как Султан, а глаза умные-умные. Сенбернар. Здоровенная, толстая, голова большая, раза в два больше, чем у дяди Михася. Овчарка-колли. Красавица, сама двухцветная, шерсть длинная, шелковистая. Спокойная, ласковая! Были и мудрёные названия: эрдельтерьер, фокстерьер… У них почти такие же лохматые морды, как у Жужи, только больше.

Видели и таксу: толстая, гладкая, а ноги коротюсенькие, живот почти по земле волочится. Ну и уродина! Потом пошли пуми, скай-терьеры, пекинес, японский хин, чи-хуа-хуа… У многих, очень многих висели на шее жетоны и медали.

— Комнатные, декоративные собаки,— сказал кто-то возле нас.

— Пустышки. Для забавы… — прибавил другой.

Потом служебных собак долго водили по кругу, а их разглядывали и оценивали судьи-жюри. Смотрели, любовались и зрители. Потом эти собаки показывали, что они умеючи бегали по бревну, перепрыгивали через стенку, взбирались по лестнице, ползали на животе, «сторожили».

Когда мы шли с выставки, одна женщина спросила: «Вы этих щенят выиграли? Это таких разыгрывают на собачьей лотерее? Как вас обманули…»

Мы поехали домой. Ехали молча и думали, которые из этих собак получат лучшие медали. Дядя Михась, Толя и Коля, вероятно, тоже думали о выставке: молчали и хмурились. А я скоро перестал об этом думать, голова разболелась. Мне хотелось только одного — есть и спать, спать и есть.

И ещё хотелось поскорее попасть назад — в деревню.

А ВСЕ-ТАКИ ЖИТЬ ХОРОШО!

Воскресенье. Мы снова в дороге. Опять едем все вместе — я, Боб, Толя и Коля. Везёт нас в деревню дядя Михась. Неделю пробыли в городе — хватит!

Остановились на отдых в красивом, пронизанном солнцем лесу. Дядя Михась, Толя и Коля набрали чёрных ягод — полную большую банку. Сами наелись ягод — у них почернели губы, во рту стало черно. Не было с нами Генки, он бы сказал, что мальчики «с характером». Дали и мне попробовать ягод — силой запихали в рот. Когда раскусишь — ничего, есть можно. Но конфеты вкуснее.

И грибов набрали целое ведро. Не знаю, зачем грибы, их мальчики не ели. Пахнут они хорошо, и я один попробовал. Нет никакого вкуса, как трава.

Всем было очень весело. Толя и Коля радовались, кричали, аукались. А потом, когда опять поехали, распевали во всё горло. Дядя Михась им помогал.

Мы не отставали — попискивали, нам тоже хотелось подпевать.

Мы опять едем в деревню. Едем к бабе Ганне и деду Антону. Дети на одну неделю, мы — навсегда.

Едем к свинье с поросятами, к курице с цыплятами. Какие они теперь, наверное, подросли? А сами мы за это время, кажется, так выросли, так выросли. И нагляделись всего, и поумнели… Ах, какие хорошие детки у мамы свиньи и у мамы курицы! Мы их никогда не будем обижать.

А главное — мы едем к маме Пальме.

Мама… Скоро мы увидим маму! Гав! Гав! Ура, ура!

Мы снова будем жить и расти на свободе. Как хорошо расти на свободе! И мы будем большими и сильными.

И мы вырастем не для забавы. Нет!

Мы будем служить людям, помогать им в работе.

Как хорошо жить на свете, если ты можешь приносить людям пользу!

Художник В. Пощастьев

Перевёл с белорусского А. Островский.

Content

Мисько Павел Андреевич Приключения Бульбобов