К. Ламбергб-Карловски,

Дж. Саблов

ДРЕВНИЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Ближний Восток и Мезоамерика

*

С. С. Lamberg-Karlovsky, Jeremy A. Sabloff

ANCIENT CIVILIZATIONS

The Near East and Mesoamerica.

Menlo Park, California, 1979

*

Редакционная коллегия

Акад. АН СССР Г. М. БОНГАРД-ЛЕВИН (председатель),

К. З. АШРАФЯН, Р. В. ВЯТКИН, Э. А. ГРАНТОВСКИЙ,

И. М. ДЬЯКОНОВ, С. С. ЦЕЛЬНИКЕР,

И. С. КЛОЧКОВ (ответственный секретарь)

Перевод с английского

А. А. ПОНОМАРЕНКО, И. С. КЛОЧКОВА

Ответственные редакторы и авторы послесловия

Н. Я. МЕРПЕРТ, В. И. ГУЛЯЕВ

Утверждено к печати редколлегией серии

«По следам исчезнувших культур Востока»

© The Benjaminin Cummings

Publishing Company, Inc., 1979

© Перевод, послесловие:

Главная редакция восточной литературы

издательства «Наука», 1992

ОБ АВТОРАХ

К. Ламберг-Карловски — профессор антропологии и директор Музея этнологии и археологии имени Пибоди в Гарвардском университете. Получил степень доктора философских наук в Пенсильванском университете. С 1967 г. руководит раскопками на поселении Тене-Яхья в Иране — важном археологическом памятнике бронзового и железного веков. С 1976 г. принимает участие в нервом систематическом археологическом обследовании Саудовской Аравии. Редактор и (или) автор ряда книг и монографий, в том числе монографии «Hunters, Farmers and Civilization» (1979 г.). В настоящее время — директор исследовательского отдела в Американской школе доисторических исследований и редактор выпускаемых там ученых записок.

Джереми А. Саблов — профессор антропологии в университете Ныо-Мексико. Получил степень доктора философских наук в Гарвардском университете. Преподавал в Гарварде и в университете штата Юта. Его главные интересы лежат в сфере археологии Мезоамерики. Руководил археологическими экспедициями в Гватемалу и Мексику. Автор монографий: «Ceramics» (1975 г.) и «А History of American Archaeology» (1974 г.) (в соавторстве с Г. Р. Уилли), а также многочисленных научных статен. Редактор книг: «Ancient Civilization and Trade» (1975 г.) и «The Rise and Fall of Civilization: Selected Readings» (1974 г.) (обе — совместно с К. Ламберг-Карловски), а также «А Study of Changing Pre-Columbian Commercial Systems») (1975 г.) (в соавторстве с У. Л. Ратджи). В настоящее время Джереми А. Саблов редактор журнала «American Antiquity».

Велик ли Кинг-Конг? Да — по сравнению с мини-автомобилем, нет — по сравнению с Центром мировой торговли в Нью-Йорке. Чтобы понять то или иное явление, его следует рассматривать и описывать в надлежащем масштабе и в соответствующей перспективе.

Сравнительный метод исследования основан как раз на этом. Он описывает явления, исходя из свойственных им общих черт и различий. Этот процесс включает в себя поиск как универсальных моделей, так и специфических особенностей, делающих каждый отдельный случай единственным в своем роде.

Для рассказа об археологии древних цивилизаций К. Ламберг-Карловски и Дж. А. Саблов избрали именно этот метод. Пользуясь им, они развертывают перед начинающим исследователем полную увлекательных подробностей картину древних цивилизаций Ближнего Востока, Индии и Мезоамерики. Они пользуются этим методом также для того, чтобы проиллюстрировать захватывающий научный поиск того общего, что объединяет все эти цивилизации.

Описание ранних цивилизаций, помимо чисто исторического интереса, ценно еще и тем, что, отмечая первое появление многих привычных для нас элементов повседневной жизни, заставляет нас по-новому взглянуть на современное общество. Ранние цивилизации состояли из многочисленных человеческих коллективов (нередко сосредоточенных в городских центрах), члены которых были связаны между собой через посредство экономических, юридических, политических и религиозных институтов с их постоянно растущими бюрократиями. Ранние цивилизации начали превращать природный ландшафт в искусственно создаваемую окружающую среду с ее общественными сооружениями, большими жилыми зданиями и тысячами материальных предметов, необходимых для повседневной жизни. Эти новые формы человеческого поведения вместе с их материальными продуктами начали изменять лицо мира, и сегодня мы являем собой живое воплощение тех тенденций, которые зародились тысячелетия назад.

История сравнительного исследования ранних цивилизаций имеет важное значение. Другие авторы уже рассказали ее нам, однако Ламберг-Карловски и Саблову удалось сделать это по-своему, исключительно оригинально. Каждый из авторов этой книги имеет на своем счету немало больших достижений. К. Ламберг-Карловски руководил рядом экспедиций на Ближний Восток, самая крупная из них — раскопки на городище Тепе-Яхья в Иране. Дж. Саблов — ветеран нескольких археологических экспедиций в Мексику и Гватемалу, включая его последние раскопки на острове Косумель. Оба автора завоевали широкое признание, каждый в своей избранной области исследований и в сфере общей археологии, получив крайне интересные данные и выдвинув оригинальные идеи.

В Гарвардском университете они вели курс «Введение в археологию». Это был хороший курс. Они могли бы вести его на основе своего знакомства с самой свежей информацией из этой области. Они могли бы вести его, давая беспристрастное описание цивилизаций — их подъема, внутренней структуры, внешних сношений и упадка. Наконец, они могли бы положить в основу своих лекций свой собственный сборник по проблемам древних цивилизаций и торговли (Ancient Civilization and Trade. San Francisco, 1975), и студенты могли бы черпать информацию из первых рук — от археологов, внесших крупный вклад в наши знания о прошлом. Но я подозреваю, что этот курс был основан на сочетании своеобразных личностей авторов и на жарких спорах, вспыхивавших в лекционной аудитории. Такое живое взаимодействие наполняет археологию жизнью. И предлагаемая книга Ламберг-Карловски и Саблова проникнута животворящим духом. Это уникальное достижение, которое непременно оценят все читатели и прежде всего учащиеся.

Моя ссылка на Кипг-Конга, с которой я начал это маленькое вступление, не так уж неуместна, как может показаться. Когда возникли первые цивилизации, они были чем-то совершенно новым на земле. Авторы этой книги собрали воедино все, что мы знаем теперь о древ них цивилизациях, и устроили из собранного материала большую выставку, заодно поместив там и тех из нас, кто занимается изучением этих цивилизаций. Что ж, эта выставка достойна обозрения.

У. Л. Ратджи, Аризонский университет

ПРЕДИСЛОВИЕ

На протяжении многих веков люди знали о существовании монументальных остатков древних цивилизаций и восхищались ими, однако лишь в относительно недавнее время они сформулировали понятие цивилизации и попытались дать определение эволюционному процессу развития человеческого общества от первобытных племен, занимавшихся охотой и собирательством, до сложно организованных современных обществ. Например, еще в конце XVIII в., когда Джеймс Босвелл убеждал Сэмюэля Джонсона включить в свой «Словарь английского языка» слово «цивилизация», последний не внял этому совету, предпочтя слову civilization (цивилизация) другое слово того же корня — civility (от латинского civil).

Если само слово «цивилизация» вошло в обиход сравнительно недавно, то идеи, лежащие в основе анализа природы цивилизаций, их подъема и упадка, относятся к еще более близкому прошлому. Понадобилось почти тысячелетие для развития эволюционного сознания, т. е. для возникновения интереса к выяснению тех процессов, которые позволили определенным культурам эволюционировать в более сложные системы. Философы уже давно размышляют над природой и продолжительность^ человеческого прошлого, тогда как возраст эмпирических данных, почерпнутых из археологических раскопок, едва достигает двух столетий. Благодаря развитию методики археологических исследований и археологическому воссозданию цивилизаций древности исторические гипотезы и философские концепции трансформировались в более эмпирическую научную дисциплину. В главе 1 настоящей книги мы даем избирательный обзор некоторых научных трудов, заложивших основу для формирования археологической науки и систематического изучения древних цивилизаций.

По традиции, археологи пытались определять ту или иную цивилизацию, стремясь ответить на вопрос, какие атрибуты и институционные формы — письменность, классовая система, города, ведущие художественные стили, постоянные армии и т. п. — дают «право» данному обществу называться цивилизацией. Археологи искали ответы на этот вопрос, пытаясь реконструировать то или иное древнее общество на определенном отрезке времени. Например, они стремились понять, как классическая цивилизация майя функционировала около 700 г. н. э. или, скажем, какой была шумерская цивилизация в III тысячелетии до н. э. Однако в последнее время археологи отказались от составления списков атрибутов для изучения культурных эволюций. Причина этого заключается в том, что описательные определения прошлого не смогли объяснить, как и почему пароды достигли сложной стадии общественного и культурного развития. Поэтому археологов интересуют теперь процессы эволюции обществ от простых форм к более сложным. Для современных археологов формирование цивилизации представляет собой процесс, ведущий к возникновению обществ со сложными социальными, политическими, экономическими и идеологическими институтами. Но если для понимания процесса развития необходимо знание законов эволюции, т. е. диахроническое измерение, то в равной степени необходимо и синхронное измерение, иначе говоря — взаимодействие между отдельными институтами в пределах данной цивилизации. Таким образом, для понимания и определения формирования цивилизации необходимо изучить не только процессы развития, приведшие к образованию бюрократий, организованной внешней торговли, военным завоеваниям, к созданию политических учреждений и т. п., по также структуру и природу взаимодействия этих разнообразных институтов. Тогда понимание процесса формирования цивилизации становится пониманием процессов развития культур со сложной структурой. Сама цивилизация, подобная цивилизации майя или шумерской, может быть наилучшим образом определена, если рассматривать ее институты как адаптивно-интегрированные, т. е. в своих взаимодействиях, находящихся в состоянии гомеостатического равновесия. Это, как мы увидим ниже, существенным образом отличается от старого подхода с перечнем характерных черт.

Упадок цивилизации прослеживается в процессах, ведущих к нарушению равновесия между взаимосвязанными институтами и к потрясениям, к которым данной цивилизации не удается приспособиться. Изучение процессов интеграции и развития на протяжении этого континуума, охватывающего возникновение, расцвет и упадок данной цивилизации, помогает понять суть цивилизационного процесса. На исследование этого «цивилизационного континуума» и будет направлено наше внимание.

Настоящая книга представляет собой введение в археологические исследования Ближнего Востока, долины Инда и Мезоамерики и предназначена для студентов и широкой читающей публики. В отличие от книги Брайена Фейгапа «Народы мира», в которой делается смелая попытка дать общий обзор всего доисторического мира, или книги Джона Пфеффера «Возникновение общества», имеющей дело с целым рядом важных спорных вопросов изучения сложных обществ, мы уделяем основное внимание (главы 2–4) тем географическим районам, которые лежат в пределах нашей компетенции, и на примере этих районов показываем некоторые тенденции развития древних цивилизаций. Главы 3 и 4 посвящены дискуссионным вопросам развития цивилизации соответственно на Ближнем Востоке и в Мезоамерике. Благодаря обилию соответствующих археологических материалов отдельная глава (2) посвящена подъему земледелия и становлению оседлоземледельческих культур на Ближнем Востоке. Подъем же земледелия и развитие оседлых поселений в Мезоамерике обсуждаются во вводном разделе главы 4 ввиду относительной скудости данных по этим важным вопросам.

Во вводных археологических курсах обычно делается попытка дать учащимся обзор доисторических событий от появления человека до возникновения западной цивилизации. Учащимся предлагается огромное количество имен и географических названий, дабы они могли оценить разнообразие древних культурных эволюций во времени и в пространстве. Другой подход к вводному курсу предполагает дать учащимся более ограниченный «набор» древних культур, но в то же время уделяет более глубокое внимание вопросам, волнующим археологов. В основу настоящей книги положен именно такой подход. Мы сознательно ограничили наше внимание Ближним Востоком, долиной Инда и Мезоамерикой, с тем чтобы учащиеся получили более ясное представление об истории культуры этих регионов, нежели то, какое они могли бы получить из книг с более широким охватом материала. Конечно, материалы, касающиеся цивилизаций Андского региона Южной Америки, Китая, Юго-Восточной Азии или других регионов, тоже были бы уместны в данной книге, однако мы предпочли не включать их, дабы избежать поверхностности, которая отличает книги, претендующие на широкий охват предыстории человечества.

Хотя в фокусе нашего внимания находится история культуры, мы стремились дать учащимся также и представление о тех идеях, которые волнуют археологов, работающих в настоящее время на Ближнем Востоке и в Мезоамерике. Во многих случаях мы даем несколько разных интерпретаций, так что преподаватели имеют почву для широкого обсуждения поднятых вопросов. Мы специально указываем на гипотетичность многих положений, с тем чтобы у учащихся не создавалось ложного впечатления абсолютной достоверности, что характерно для иных вводных курсов. Наконец, в главе 5 вниманию читателей предлагаются новые пути, которые археологи еще только начинают нащупывать в своих попытках разобраться в чрезвычайно сложных, но удивительно интересных вопросах межкультурных закономерностей развития сложных обществ.

Задача этой книги — обобщить как старые, так и более новые теории и гипотезы о возникновении и развитии древних цивилизаций и дать читателю представление о том, какими вопросами задаются в настоящее время археологи-антропологи, исследуя цивилизации прошлого. Для тех, кто захочет более подробно познакомиться с некоторыми из представленных здесь идей, эта книга должна послужить основой для штудирования таких теоретических работ, как «Эволюция городского общества» Роберта Мак Адамса или «Мезоамерика: эволюция одной цивилизации» У. Т. Сандерса и Б. Прайс[1]. Кроме того, интересующиеся читатели отсылаются к помещенному в конце книги списку литературы, который позволит им найти ответы на интересующие их вопросы.

С целью упростить текст для начинающих, а также чтобы избежать повторения цитат, мы, как правило, делаем сноски только на прямые цитаты. Книги и статьи, использованные нами при написании пяти глав, составляющих эту книгу, перечислены в Библиографии. Мы признательны многим людям, которые помогли этой книге появиться на свет. На протяжении ряда лет мы оба вели в Гарвардском университете общеобразовательный курс «Подъем и упадок цивилизации». Курс этот и навел нас на мысль написать учебник по этой теме. Учебник был написан и вышел в издательстве «Бенджамин Каммингс» под тем же названием. Затем мы стали думать о книге, посвященной различным аспектам развития сложных обществ Старого и Нового Света. «Обратная связь» с нашими студентами и замечания наших коллег-преподавателей явились для нас большим подспорьем, когда мы начали размышлять над темами, включенными в эту книгу.

В самом начале нашей работы редактор издательства «Бенджамин Каммингс» Джеймс Уилмет помог нам определить масштаб нашего предприятия, а затем оказывал нам постоянную поддержку, даже в те моменты, когда наш собственный энтузиазм стал убывать. Впоследствии, когда г-н Уилмет покинул издательство, чтобы сосредоточиться на своих занятиях антропологией, роль ответственного за доведение этой работы до конца взял на себя Ларри Уилсон, которому мы благодарны не только за профессиональную, компетенцию, позволившую умножить достоинства книги, но и за постоянный интерес к нашей работе. Джин Стайн отредактировала рукопись, удалив повторы и прочие несуразности, намного улучшив тем самым конечный результат. Ответственный редактор Маргарет Мур помогла нам успешно закончить утомительную работу по упорядочению фотографий, карт, рисунков и т. п. Со свойственной ей деликатностью она добивалась от нас неукоснительного соблюдения жестких сроков читки великолепно подготовленных ею корректурных гранок. Заведующий фотоархивом Музея Пибоди, Дэпиел Джонс, содействовал нам в розыске необходимых фотографий. Кроме того, многие фотографии были любезно предоставлены нашими коллегами; их имена указаны при соответствующих фотографиях.

Мы искренне надеемся, что указали всех, кто помог нам раздобыть фотографии, карты, иллюстрации и т. п. Если же мы все-таки забыли кого-то упомянуть, то, конечно, сделали это не намеренно и заранее приносим свои искренние извинения.

Несколько принадлежащих перу Ламберг-Карловски разделов книги были прочитаны рядом его учеников, в частности д-ром Томасом Билем и Даниелом Поттсом, которым я весьма благодарен за сотрудничество. Наконец, не могу не упомянуть еще одного человека, который в течение многих лет был так или иначе вовлечен в мою исследовательскую работу как в поле, так и дома. Я говорю о своей жене, перед которой я в неоплатном долгу.

Саблов, со своей стороны, выражает благодарность проф. Деннису Хескелу за сделанные им ценные замечания, а также целому ряду читателей черновых вариантов книги. Конструктивные критические замечания мое? жены, д-ра Паулы Л. В. Саблов, позволили значительна улучшить многие разделы этой книги. Я глубоко благодарен ей за постоянную помощь и поддержку.

Мы хотели бы поблагодарить также Ларри Дэниела и Маргарет Гутпэррес за перепечатку окончательного варианта рукописи.

Наконец, нам доставляет огромное удовольствие посвятить эту книгу Гордону Рэпдолфу Уилли, так много сделавшему для развития археологических знаний и стимулировавшему наше мышление в этой сфере.

К. Ламберг-Карловски,

Гарвардский университет

Джереми А. Саблов,

Университет Нью-Мексико, Альбукерк

Глава 1

ИСТОРИЯ ИСТОРИИ

Археологические данные и их интерпретация, составляющие основную часть этой книги, существуют, конечно, не в вакууме. Они имеют интеллектуальную подоснову, знакомство с которой полезно каждому, кто хочет понять, как развивались древние цивилизации. Эта интеллектуальная подоснова и составляет предмет данной главы. Мы надеемся изложить здесь краткую «историю истории», рассмотрев различные ступени развивающегося сознания, которые имели место в представлениях людей о древних культурах и цивилизациях.

В первой половине этой главы мы рассматриваем некоторые из важнейших тенденций исторического мышления людей прошлого — в Месопотамии, древней Греции и Европе — как во времена средневековья, так и в век Просвещения. Мы обозреваем также и более позднюю перспективу. Остальная часть главы посвящена широкому обзору археологических открытий и достижений современной антропологии, а также показу того, как эти открытия и достижения преобразили наше представление о древних цивилизациях.

ОБЗОР ИСТОРИЧЕСКИХ МИРОВОЗЗРЕНИЙ

Наши знания о культурах древнего мира относятся к сравнительно недавнему прошлому, так как письменные памятники истории были утрачены еще до европейского средневековья. Если не считать немногочисленных сведений, почерпнутых из Библии и из произведений древних авторов, предысторию и историю древнего Ближнего Востока, как и других ранних центров цивилизации, приходится реконструировать почти исключительно на основе результатов полевых археологических исследований. Интенсивные программы археологических изысканий и раскопок, осуществленные за последние 150 лет, привели к многочисленным открытиям. Среди них — открытие в 1899 г. шумерской цивилизации и только за последние 50 лет — открытие минойской, хараппской, шаньской и ольмекской цивилизаций соответственно в районах Эгейского моря, Индии, Китая и Мексики. Открытие этих цивилизаций прошлого значительно расширило наши представления о многообразии человеческой культуры на протяжении многих веков. Признание этого многообразия вошло в систему наших современных взглядов. В древнейшие времена дело обстояло совершенно иначе.

Древнейшие представления о прошлом

Рассмотрение древнейших взглядов на историю лучше всего начать с древнего Ближнего Востока — географического района, ограниченного с севера Кавказскими горами, с юга — Египтом, с запада — Эгейским морем, а с востока — нагорьями Восточного Ирана. В пределах этого региона находилась область, которую греческие авторы называли Месопотамией. Именно здесь к VI тысячелетию до н. э., если не раньше, возникли первые городские культуры. Культуры, занимавшие территорию Месопотамии, т. е. земли в междуречье Тигра и Евфрата на территории современного Ирака, называют «шумерскими». Шумерская цивилизация — самая ранняя письменная цивилизация Месопотамии. За ней хронологически следуют аккадская, вавилонская и ассирийская цивилизации. О шумерах мы будем подробно говорить в главе 3.

Большую часть наиболее ценной информации об исторических взглядах этих древних цивилизаций дают нам расшифрованные письменные памятники Египта и Месопотамии. Хотя переведена пока только небольшая часть текстов, благодаря этим документам мы смогли получить некоторые представления о древнейших мифах и легендах, о повседневной жизни и взглядах людей той далекой от нас эпохи. Без тысяч табличек, найденных археологами, мы бы ничего об этом не знали.

Имея дело с текстами из далекого прошлого, современный читатель наталкивается на понятийные барьеры, которые становятся постоянным источником неправильного понимания и ложных толкований. Подобно тому как природные условия, общественная структура, экономический базис и, вероятно, все другие аспекты цивилизации варьировали на протяжении времени от одной культуры к другой, точно так же и мышление людей претерпевало изменения.

Это особенно верно в отношении исторического мышления. Историческое сознание, каким мы знаем его сегодня, сформировалось совсем недавно. История и естественные науки занялись изучением исторических процессов и размещением их в «надлежащей» последовательности и перспективе лишь в последние несколько сот лет. Даже в наше время понимание исторического процесса продолжает меняться от одного поколения к другому. Создается впечатление, что каждая эпоха приобретает свою собственную «истинность» относительно своей социальной структуры.

Вот почему, когда современные историки пытаются обрисовать отношение Жителя древней Месопотамии к прошлому, они легко впадают в искушение применять понятия, взгляды и категории, которые были совершенно чужды древнему месопотамцу. В тысячах надписей, относящихся к экономическим, политическим, правовым, литературным и повседневным делам, найденных в археологических остатках Шумера III тысячелетия до н. э., совершенно отсутствует аналог нашего слова «история». Но отсутствие такого слова вовсе не означает отсутствия интереса к прошлому: многочисленные глиняные таблички с надписями свидетельствуют об обратном. А отсутствие слова «история» говорит о наличии совершенно иного варианта взгляда на мир, в том числе иного подхода к истории.

Основополагающим принципом как месопотамского, так и египетского мышления было фактически абсолютное отсутствие разграничения Неба и Земли. В представлении жителей Месопотамии и древнего Египта любое земное дело — будь то назначение царей, победа в войне или рождение ребенка — зависело от воли богов. Почему и как происходили те или иные события прошлого — эти вопросы, по-видимому, никогда не волновали жителя Месопотамии или Египта, потому что, в его представлении, всё, в том числе и культурные изменения, контролировалось небесными силами! Именно этим объясняется один из аспектов исторического сознания, характерного для жителей древнего Ближнего Востока, а именно полное отсутствие указаний на причины тех или иных событий, без которых сегодня мы не можем понять исторические процессы. Поиск причин не шел у них дальше божественного предопределения. С ним, в частности, связана вера в предсказания. Прорицательство было широко распространенным на Ближнем Востоке занятием (то же самое можно сказать и о древних мезоамериканских цивилизациях). По сути дела, именно ему мы обязаны тем, что имеем исторические записи той эпохи.

В Египте и Месопотамии писцы записывали как сами события, так и сопутствовавшие им предзнаменования. Они тщательно собирали предшествовавшие крупным событиям предзнаменования, чтобы в будущем было легче предсказывать волю богов. Таким образом, собирание фактов и предзнаменований соответствовало реальным, практическим целям древнего «историка». Поэтому древнейшие исторические записи представляют собой описания событий и не более того. Личные взгляды писцов, их теологические или философские представления в клинописной литературе никак не отражены. В этом отношении «исторические» представления древнего Ближнего Востока значительно отличаются от соответствующих представлений, характерных для греков классического периода, и от более поздних иудео-христианских традиций. Позднейшие представления и порожденные ими «истины» отличаются от месопотамских или древнеегипетских традиций в той же степени, в какой отличаются друг от друга вскормившие их общественные институты.

Исторические взгляды классической эпохи

Судя по сочинениям первого из известных нам греческих историков, Гекатея Милетского (ок. 550 г. до н. э.), идеалом в древнегреческих исторических писаниях был рассказ очевидца. Историк выступал в роли судьи, делая аккуратные записи со слов очевидцев и давая оценку «свидетельским показаниям». Это была беспристрастная реконструкция событий совсем недавнего прошлого.

Хотя древнегреческие исторические сочинения подобны месопотамским в том смысле, что те и другие содержат тщательные описания, между ними есть и весьма существенные различия. Первое состоит в том, что греческого историка интересовала историография[2], т. е. методы и принципы написания исторических сочинений. Характерный для классической традиции интерес к методологии истории был чужд цивилизациям Древнего Востока. Конечно, ограниченность классической историографии сейчас более чем очевидна. Временные ограничения, предполагавшие рассмотрение только тех событий, которые были на памяти у живых свидетелей, могут показаться излишне суровыми современным историкам, привыкшим полагаться на археологические или архивные данные. Но нельзя не учитывать, что эти данные стали объектом изучения лишь два тысячелетия спустя, и факт остается фактом: именно историки классической эпохи разработали методологию изучения прошлого.

Греческие историки были также пионерами в разработке теоретических основ для понимания прошлого. Они уже не смотрели на историю как на нечто, управляемое божественными установлениями, а стремились отыскивать иные причины и следствия. Историков классической эпохи занимали вопросы причинности и направленности истории, совокупных эффектов роста цивилизаций, цели и смысла этого роста, а также необратимых аспектов истории.

У историков классического периода преобладало убеждение в цикличности хода истории. Согласно этой точке зрения, история повторяется в серии регулярно возвращающихся и, как правило, приводящих к исходной точке событий. Попутно отметим, что у некоторых народов древней Месопотамии тоже был «циклический» взгляд на прошлое, однако этот взгляд в качестве единственной движущей силы предполагал божественное руководство. По Аристотелю и Платону, цикличный ход истории обеспечивает изменение и развитие как в ближайшем будущем, так и в отдаленные времена.

Представление греческих историков о цикличной природе культурного роста находит заметное отражение даже в современных исторических взглядах. Историк XX века Освальд Шпенглер утверждал, например, что всякая цивилизация, «подобно человеку, проходит возрастные фазы: детство, юность, зрелость и старость» [181, vol. 1, с. 104 и сл.]. В этом замечании можно увидеть прямую аналогию с тем, что говорится у Гераклита, Аристотеля, Платона, Полибия, Лукреция и Сенеки.

Важным элементом «циклической» традиции было внимание классического мира к идее развития, подчеркивавшей истоки, происхождение. Так, Аристотель, исследуя в своей «Политике» природу государства, отмечал: «Тот, кто рассматривает вещи в их становлении и происхождении — будь то государство или что иное, — получит о них самое ясное представление» [11, кн. 1].

Интерес к происхождению вещей привел к изысканиям в области природы знания во многих других науках, включая естественные науки, этику, политику и искусство, а найденные ответы помогли грекам выработать основу для их исторических взглядов. Стремление ответить на вопрос: каким бытием должно быть бытие, когда бытие наступает? — привело Платона к обрисовке в «Законах» и «Государстве» эволюции общества от догосударственных образований и примитивных государств до возникновения цивилизации.

Интерес греческого историка к циклическому развитию послужил основой для еще одного элемента классической перспективы: идеи, согласно которой через понимание прошлого можно прийти к предсказанию будущих событий. Эта идея видна в исторических сочинениях Фукидида (471–400), разделяющего славу «отца истории» с Геродотом (490–409). Фукидид обнаружил в истории повторяющуюся модель: взлет цивилизации неизбежно сменялся ее падением — результатом непомерно возросшего высокомерия и гордыни. Могущество вело к обогащению, обогащение влекло за собой спесь и потакание прихотям; последние, в свою очередь, приводили цивилизацию к мысли о том, что она может не подчиняться законам человеческого поведения. Яркой иллюстрацией этой модели были взлет и падение Персидской империи, описанные у Фукидида в его «Истории». По этой же модели, предсказывал Фукидид, Афины ожидает такая же судьба.

Своими записями и толкованиями событий прошлого классические историки заложили некоторые существующие и поныне основы общественной мысли Запада. Имеется в виду повсеместно присутствующие в их сочинениях такие особенности, как стремление постичь происхождение вещей; убежденность в том, что эволюционные процессы развиваются по определенным моделям, и стремление выделить причины, лежащие в основании этих моделей; вера в конкретно-причинную обусловленность всех вещей в природе; наконец, пристальное внимание к методологии, служащей путеводной нитью для научных изысканий.

Уходящая своими корнями в раннеклассический период западная историческая традиция с течением времени претерпевала большие изменения. Первое крупное изменение было связано с подъемом иудео-христианской традиции.

Линейная концепция истории

у Августина Блаженного

В то время как греки представляли себе ход истории в виде циклического процесса, параллельно этой идее существовала и другая, совершенно отличная от нее концепция исторического процесса. Библейская традиция Ветхого завета рассматривала историю как линейный процесс, управляемый божественным промыслом, направляющим события к достижению некоей конечной цели. Слияние этих двух противоположных точек зрения открыло западной историографии новую перспективу, нашедшую отражение в писаниях Августина Блаженного (354–430), исторические взгляды которого вот уже свыше полутора тысяч лет оказывают влияние на западную цивилизацию.

В V веке объясняли разграбление Рима (410 г.) и его упадок тем, что люди отвернулись от своих языческих богов. В монументальном десятитомном труде «О граде Божием», написанном между 413 и 426 гг. н. э., Августин попытался доказать, что падение Рима произошло по другой причине: оно было частью божественного умысла, направленного на установление новой, христианской цивилизации.

В своем сочинении Августин выдвинул две основополагающие идеи. Первая: история следует по линейному пути. В отличие от идеи цикличности, которой придерживались историки-классики, выдвинутая Августином «линейная концепция» исторического развития была универсальной: она охватывала все цивилизации и предполагала движение в определенном направлении и по определенному плану в соответствии с волей Бога. «Господь творил во времени не по новому и внезапному побуждению, а по своему вечному и непреложному умыслу» [12, кн. 7, с. 14]. По Августину, история— это необратимый процесс, идущий по предопределенному пути. (Попыткам разгадать этот божественный план предстояло стать главной заботой ученых на протяжении всей эпохи Возрождения.)

Вторая идея — идея неизбежности прогресса относительно более ранних времен. Понятие прогресса, т. е. идея о том, что каждая последующая цивилизация по уровню своего развития на порядок выше своей предшественницы, стало, благодаря Августину, неотъемлемой частью всех более поздних исторических концепций. Современные концепции исторического прогресса, будь то марксистские или эмпирические дедуктивные, восходят своими корнями к этой иудео-христианской божественной предопределенности истории.

Представленный Августином синтез иудео-христианской и классической традиций был самым влиятельным в раннюю эпоху западной цивилизации учением о природе исторического процесса. Его сочинение «О граде Божием» продолжало оказывать сильное воздействие на западную мысль во времена, далеко отстоявшие от эпохи Возрождения. В повое время его наиболее известным продолжением является, вероятно, труд Тойнби «Исследование истории», о котором пойдет речь ниже.

Августин Блаженный выдвинул пять новых положений, элементы каждого из которых в той или иной мере до сих пор оказывают влияние на историческое мышление. Первое положение — об универсальности истории: вся история включает в себя все человечество, и все прошлое видится как соотнесенное с божественным умыслом. Второе положение: историю не следует описывать в таких терминах, как «год», «век», «событие» или даже «цивилизация». Вместо этого за основную точку отсчета берется раскрытие диктуемого божественной волей целенаправленного плана, а исторические события рассматриваются как точки на этом предопределенном пути. Третье положение августинской традиции — отказ от классической идеи цикличности. Исторические процессы линейны: от начала и до конца они идут по одному естественному пути. Четвертое: эти процессы динамичны, а не статичны. История имеет дело с действием, т. е. с движением событий в направлении конкретных целей, а не с неизменными моделями вроде повторяющихся циклов. И, наконец, последнее положение: в основе истории лежат как субъективные, так и логические основания, которые и надлежит изучать. Все эти положения доминировали в исторических сочинениях средневековья и эпохи Возрождения. Более того, вплоть до начала XVIII века они никем серьезно не оспаривались.

Зарождение и развитие научных взглядов

«Спиральная теория» [3] Вико

Первым крупным историком и историографом, сформулировавшим принципы исторического развития, стоявшие вне августинской традиции, был неаполитанец Вико (1668–1744). Вико явился, по существу, родоначальником современных концепций исторического развития. Он создал историю как науку, в которой просматриваются параллели с разработанным Фрэнсисом Бэконом научным методом.

Вико задался целью оправдать и в то же время переработать историю, переживавшую тогда, если говорить современным языком, «кризис доверия». Декарт, взгляды которого разделяли многие мыслители той поры, относился к истории свысока, считая ее менее достойной изучения, чем более точные науки — математика, физика и астрономия. Вико был не согласен с Декартом. Он поставил перед собой задачу показать на фактах, что истина есть истина, раскрывается ли она с помощью естественнонаучных методов или путем изучения истории. В своем сочинении «Новая наука»[4] (1725 г.) Вико предложил широкий план совершенно нового направления мысли: исследование элементов для определения общих моделей. Он настаивал на том, что именно это должно быть целью исторических исследований. Вико разработал ряд руководящих принципов, позволяющих проследить развитие таких культурных характеристик, как классовое сознание, мифы и техника. По Вико, эти модели характерны для всех культур. «Новая наука» Вико была вехой на пути развития истории как компаративной (сравнительной) науки.

Интерес к исследованию истоков и причин сочетался у Вико с его самой значительной инновацией — попыткой сформулировать законы исторического развития. Он верил в существование законов истории, которые можно распознать и систематично изложить.

Историческая концепция Вико сочетала элементы августинской и классической традиций. У греков он заимствовал идею универсальных стадий в циклах цивилизаций, согласно которой любая цивилизация проходит один и те же этапы развития— от каменного века через бронзовый к железному веку. (Эту теорию впервые сформулировал Гесиод еще в VII в. до я. э.) Теория Вико вобрала в себя также линейную концепцию прогресса, которой придерживались Августин Блаженный и его последователи, но с одной существенной поправкой: Вико признавал, что Европа первого тысячелетия н. э. находится на ином уровне развития, нежели Греция времен Гомера. Концепция исторического развития Вико не была ни линейной, ни циклической, она соединила обе эти концепции в «спиральной» теории исторического круговорота.

«Спиральная» теория была одной из первых попыток создать универсальную модель подъема и упадка цивилизаций. Убежденность Вико в существовании определенных законов, которые управляют историей, подобно тому как определенные законы управляют любой другой наукой, ознаменовала начало нового взгляда на историю. Алан Донаган писал: «Принцип Вико, согласно которому у человека есть надежда познать то, что создано людьми, лежит в основании современной научной историографии. Во-первых, он определяет, что должны изучать историки: все то, что сохранилось как результат деятельности людей прошлого. Во-вторых, он косвенно конкретизирует цель историков: реконструировать мышление, с помощью которого были созданы эти сохранившиеся остатки прошлого, каким бы отличным от нашего современного мышления оно ни было» [62, vol. 8, с. 173 и сл.].

Преемники Вико

Хотя теории Вико впоследствии предстояло оказать влияние на таких разных мыслителей, как Кант, Гердер, Кондорсе, Гегель и Спенсер, она почти целое столетие находилась под спудом. Ни рационализм, ни романтизм XVII и XVIII вв. не дали фигуры, подобной Вико. Рационалист Вольтер (1694–1778) был одержим навязчивой идеей о том, что единственной целью исторических исследований должна быть борьба с предрассудками. Романтик Руссо (1712–1778) так и не преодолел своего предубеждения против самой цивилизации как разрушителя всего доброго, заложенного в человеке от природы. Гердер (1744–1803) ближе других подошел к историографическому принципу Вико. Он верил в существование универсальной модели развития цивилизаций, однако взгляд его отличался большей узостью: он объяснял это развитие лишь исходя из особенностей «национального характера».

Вико впервые применил позитивистский подход к истории в первой половине XVIII в., однако только к середине следующего столетия этот подход стал наконец неотъемлемой частью исторического анализа. Позитивистский подход — как в истории, так и в физике — зиждется на представлении о том, что всякое знание основывается на понимании естественных явлений и что свойства и взаимосвязи этих явлений, будь то исторические события или молекулярные структуры, могут быть в полной мере осмыслены и проверены. Позитивист утверждает, что причины подъема и упадка цивилизаций могут быть четко прослежены.

В 1848 г. бельгиец Кетле (1796–1874), основатель формально-статистического подхода, сделал попытку определить законы истории. В своем труде «Социальные системы и их законы» он вычислил среднюю продолжительность существования пяти древних империй — 1461 год. По его словам, этот период времени равен году Сотиса египетского календаря (а также продолжительности жизни Феникса!). Затем он рассчитал стандартную погрешность полученного результата и с полной серьезностью сообщил читателям, что она составляет 185 лет. Конечно, сейчас все это может показаться абсолютной бессмыслицей, но, с другой стороны, представление, будто одни количественные определения способны что-то объяснить, к сожалению, весьма напоминает распространенную в наши дни склонность видеть в числах какую-то науку. Гипотезы Кетле, возможно, были недостаточно продуманными и отличались крайностями, однако его методология была позитивистской, эмпирической и исследовательской.

Гораздо более широким по своим масштабам был подход Гегеля (1770–1831), который ввел понятие возникавших с объективной необходимостью стадий роста цивилизаций. Исходя из этих стадий и по определенным законам можно понять процесс исторического развития. История — рациональный процесс. Цель историка — идентифицировать и исследовать эти стадии, с тем чтобы понять процесс исторического развития. Колоссальная эрудиция Гегеля и изящество его стиля продолжают оказывать влияние и на мыслителей XX в.

Среди более поздних мыслителей, испытавших влияние Гегеля, был Карл Маркс (1818–1883). В своей концепции исторического материализма он одним из первых дал всеобъемлющее объяснение исторического развития. Маркс предложил продуманную философию истории, подкрепив ее детально разработанной экономической теорией. Исторический материализм Маркса рассматривает экономический прогресс в качестве главного двигателя общественного развития. Трансформации, происходящие в надстроечных институтах общества, являются неизбежным результатом изменений в экономическом базисе.

Не все концепции Маркса были абсолютно новыми. Идею культурной эволюции с ее постоянным набором и порядком стадий он заимствовал у нью-йоркского адвоката Льюиса Генри Моргана (1818–1881). В своем труде «Древнее общество» Морган обрисовал семь стадий культурной эволюции, связав каждую с характерным для нее техническим нововведением — изобретением огня, лука и стрел, одомашниванием животных и т. д. Взяв эту идею за основу, Маркс развил ее дальше. По Марксу, эти нововведения были вызваны экономическими причинами. Изменения в материальном производстве (а также в распоряжении средствами производства) определяли социальные, политические и правовые аспекты общества. Таким образом, переход от одной стадии к другой являлся прямым результатом действия экономических факторов.

Взгляды на прогресс у мыслителей XIX в.

Характерное для XVIII в. представление о прогрессе во многих отношениях является краеугольным камнем интеллектуального модернизма. Задолго до Маркса, утверждавшего, что причина чего бы то ни было есть также и конечная цель движения, было узаконено понятие прогресса как ценного блага, к которому движется цивилизация. Социальная эволюция признавалась линейным развитием, ведущим через все усложняющиеся стадии к прогрессу.

Следуя этой направляющей мысли, почти все историки XIX в. рассматривали прогресс «не как случайность, но как благотворную необходимость» [25, с. 19]. Законы прогресса занимали умы фактически всех мыслителей XIX в. Под влиянием теории эволюции Дарвина (популяционной и статистической модели, основанной на естественном отборе и изменчивости) они создали модель социальной эволюции, которая направляла культурный прогресс в сторону все более усложнявшихся форм общественной организации — от дикости через варварство к цивилизации. Некоторые варианты этой модели отличались большой сложностью. Морган, твердый сторонник прогресса, в сочинении «Древнее общество» даже попытался выделить относительные темпы прогресса на разных стадиях культурной эволюции: «Хотя, — пишет он, — прогресс совершался наиболее медленно в первый период и наиболее быстро в последний, относительный объем прогресса мог быть наибольшим в первом периоде, если брать достижения каждого периода в отношении к общей их сумме. Можно сказать — и это могло бы, наконец, получить всеобщее признание, — что прогресс человечества в период дикости по отношению к сумме человеческого прогресса был значительнее, чем в последующие три подпериода варварства, и точно так же, что прогресс всего периода варварства был значительнее, чем всего последующего периода цивилизации» [147, с. 76–77].

В утвердившейся в XIX в. теории социальной эволюции можно выделить четыре основных элемента: признание естественности изменений в каждом социальном институте или системе, положение о направленном характере изменений, веру в необходимость перемен в каждой общественной системе (необходимость, символизирующую прогресс) и, наконец, убежденность в том, что изменения вызывались действием единообразных, постоянно действующих сил. Эти положения, впервые сформулированные в XIX в., являются составной частью нашей современной интеллектуальной традиции. В модифицированной, более развитой и отвлеченной форме они сохраняют фундаментальное значение для современных исследований в области социальной эволюции.

Помимо теории социальной эволюции, в XVIII и XIX вв. возникло еще одно важное научное течение. Огромную популярность приобрел сравнительно-исторический метод исследований, ставший мощным средством поддержки идеи прогресса. Этот метод ставил своей целью доказать закономерность культурной эволюции от простого к сложному путем сравнения различных культур как в один и тот же период, так и в разные отрезки времени. Так, Огюст Конт (1798–1857) писал, что на земле можно одновременно наблюдать все разнообразные стадии эволюции: «От несчастных обитателей Тьерра-дель-Фуэго до самых передовых народов Западной Европы — нет такой социальной ступени, которую нельзя было бы обнаружить в нескольких точках земного шара, причем эти точки обычно расположены далеко друг от друга» [44, с. 260].

Эта цитата взята из «Позитивной философии» — сочинения Конта, благодаря которому он получил известность как ведущий философ-позитивист XIX в. Конт выдвинул методологические принципы для изучения, как он выразился, «социальной физики». В исторических исследованиях он руководствовался методами, заимствованными из эмпирических наук, таких, как биология, химия и математика, а естественной целью этих исследований было стремление открыть законы, управляющие процессами исторической эволюции. Взгляд Конта на человеческое общество как предмет объективного научного исследования, ведущего к открытию законов истории, оказал и продолжает оказывать мощное влияние на теоретиков-социологов и историков.

С помощью сравнительно-исторического метода социал-эволюционисты объясняли культурную эволюцию, подобно тому как Дарвин привлекал естественный отбор для объяснения своей биологической теории. Один из пионеров археологических исследований, сэр Джон Леббок, в своей работе «Социальное и религиозное положение низших человеческих рас» (1869 г.) отразил распространенное в его время представление: «Изучая современных дикарей, мы можем получить правильное представление о человеке в древнейшую эпоху и о стадиях эволюции, через которые прошла наша цивилизация» [123, с. 325 и сл.].

В этом заявлении Леббока проглядывает двойственный характер значения сравнительно-исторического метода. Будучи «современным» в том смысле, что этот метод стал для нас, людей XX в., бесценным средством познания древних культур, он в то же время неразрывно связан с идеями XVIII в. Совершенно очевидно, что его ценность (да и обоснованность) целиком зависит от принятия априори идеи прогрессивного развития.

Хотя взгляды историков XX в. строились на теоретических и методологических основах, разработанных социал-эволюционистами и компаративистами (сторонниками сравнительно-исторического метода), современные исторические воззрения представляют собой нечто большее, чем простое продолжение и преемственность прежних взглядов. Увеличение объема наших знаний о прошлом благодаря проведенным за последние пятьдесят лет археологическим раскопкам, вместе с развитием бихевиоризма, привело к резким изменениям в традиционных взглядах на исторический процесс.

Историческая мысль в XX в.

В XX в. исследования по истории цивилизаций совершенно преобразились. Это произошло благодаря двум главным факторам. Первым фактором было широкое развитие археологических исследований: в течение XX столетия были раскопаны остатки более десятка древних цивилизаций, стершихся из человеческой памяти. Открытие этих цивилизаций прошлого усилило желание понять процессы их развития и упадка. Вторым фактором, преобразившим характер исследований по цивилизациям прошлого, были успехи бихевиоризма. Сегодня ученые-социологи уже не довольствуются лишь описанием исторических событий, а стремятся понять, как и почему происходят исторические изменения. По сравнению со своими предшественниками современные социологи отличаются более тонким пониманием влияния экологии, популяционных процессов и развития техники на процессы исторической эволюции. Кроме того, они имеют возможность применять новые методы анализа, пользуясь такими техническими новшествами, как компьютеры.

Прежде чем перейти к обсуждению конкретного вклада в историческую науку археологов XX в., интересы которых ориентированы на антропологию, уместно сделать обозрение взглядов виднейших в этом столетии исследователей истории цивилизаций: Шпенглера, Крёбера и Тойнби. Хотя Шпенглер писал в 20-е годы нашего века, его интеллектуальный подход ближе к XIX в. Его труды напоминают нам о том, что исторические исследования сами по себе представляют интеллектуальный континуум. Метод Шпенглера и его работы своими корнями глубоко уходят в традиции предшествующей научной мысли. Антрополог Крёбер и историк Тойнби являются родоначальниками новых направлений в стремлении разобраться в процессах, управляющих развитием и преобразованием цивилизаций.

Интуитивный подход Шпенглера

По многим причинам Освальд Шпенглер (1880–1936) едва ли может быть назван историком XX в. Его материалы не организованы в терминах причинно-следственной связи или хотя бы в четкой исторической последовательности. Он возражал против применения любых методов, ведущих к пониманию истории, и был прямым противником позитивистов, стремившихся разработать законы и методы исторического анализа.

Шпенглер рассматривал историю как врожденную творческую способность (этот взгляд разделял также его знаменитый современник, историк сэр Исайя Берлин). Для Шпенглера «культура есть единство художественного стиля во всех проявлениях жизни народа» [181, vol. 1, с. 124]. Па вопрос, существует ли история как наука, Шпенглер отвечает с неумолимой прямолинейностью: «Истории как науки нет, есть только свойство угадывания (интуитивного понимания) того, что в действительности имело место. Для исторического видения фактические данные — это всегда символы» [74, с. 190].

По Шпепглеру, внутри каждой цивилизации происходил линейный процесс развития — это и было тем, что «в действительности имело место». Для описания этого процесса Шпенглер применил биологическую, или морфологическую, метафору: каждая цивилизация проходила стадии, аналогичные стадиям в жизненном цикле человека, — рождение, детство, юность, зрелость, старость и смерть. Рассмотрев семь крупнейших цивилизаций (египетскую, китайскую, семитскую, еврейско-арабскую, греко-римскую, западную и мексиканскую), он пришел к выводу, что средний жизненный цикл цивилизации составляет приблизительно тысячу лет. Наилучшее представление о взглядах Шпенглера дает, пожалуй, самая знаменитая его работа — «Упадок Запада»[5] (1926 г.), где он говорит о неизбежной гибели западной цивилизации.

Главное в шпенглеровском анализе западной культуры — это положение об аналитической одновременности событий различных веков и культур. Так, морфологически Наполеон оказывается подобием Александра Македонского. Шпенглер считал эту морфологическую сопоставимость не только незаменимым проводником в прошлое, но и верным помощником в предсказании будущего. Запад, говорил он, ждет своего Юлия Цезаря.

Шпенглер подверг резкой критике многих современных ему историков, «птолемеевой», как он ее назвал, системе исторического анализа он противопоставил «коперниковский» подход. «Птолемеевы» системы, будучи этноцентричными, объясняли историю с точки зрения западной цивилизации и считали культуру Запада неким центром, вокруг которого вращаются остальные культуры. Шпенглеровская система была «коперниковской»: он не признавал привилегированного положения античной или западной культуры по отношению к другим культурам.

Шпенглсровский подход был сравнительно-историческим в самом широком смысле. Рассматривая каждую цивилизацию во всей ее целостности, он стремился выделить в ней gestalt — характерную для этой культуры общую форму и стиль. Удивление вызывают методы, которыми пользовался Шпенглер для определения цивилизации. Собственно говоря, у него не было никакого метода. Он считал, что понимание истории — это «врожденная» способность, «творческий» акт. Подобный подход был прямо противоположен позитивистским идеям, которые со времен Конта занимали главенствующее положение в исторических теориях. Шпенглер писал: «На месте пустой выдумки об одной линейной истории, которую можно поддерживать, только закрывая глаза на подавляющее множество фактов, я вижу драму целого ряда могучих культур, каждая из которых с первозданной силой возникает на почве материнского региона и в течение всего жизненного цикла остается крепко с ним связанной. Материал каждой культуры, ее люди, отпечатывается на ее собственном образе, в каждой есть свои идеи, свои страсти, свои жизнь, воля и слабости, своя смерть» [181, с. 194].

Шпенглеру не удалось создать волнующую воображение полноценную картину gestalt каждой цивилизации. Его интуитивной философии истории, насыщенной релятивизмом, пессимизмом и детерминизмом, недоставало метода. Взгляды некоторых других крупных историков XX в. представляют волну часто диаметрально противоположных друг другу направлений исторической мысли.

«Чистые системы» Крёбера

Американский культурный антрополог Альфред Крёбер (1876–1960), подобно Шпенглеру, был увлечен исследованием цивилизаций. «Здравый смысл требует, — писал оп, — чтобы мы приняли цивилизации как естественно данные в истории единицы» [111, с. 820]. Однако, по мнению Крёбера, здравый смысл не может быть адекватным методом анализа. Необходим более точный аналитический подход к осмыслению цивилизаций. Такой подход выдвинут Крёбером в его сочинении «Конфигурация культурного роста» (1944 г.).

В отличие от Шпенглера, Крёбера интересовал не столько gestalt всей цивилизации, сколько ее отдельные составляющие. По Крёберу, все культуры состоят из одних и тех же составляющих элементов, которые он назвал «чистыми системами». Такими «чистыми системами» являются, например, язык, изящные искусства, религия, наука, этика и т. д. «Чистые системы», будучи сопоставимыми в разных культурах, абсолютно взаимозависимы в рамках каждой цивилизации: отдельные цивилизации могут быть поняты только как комплексные системы.

Крёбера интересовало определение моделей культурного развития, и разбивка каждой цивилизации на «чистые системы» обеспечивала метод для такого анализа. Этот метод предусматривал количественное определение достижений разнообразных «чистых систем» в рамках различных цивилизаций. Исследования Крёбера показали, что некоторые элементы культурного роста имеют циклические структуры, которые могут быть использованы для определения темпа, пика, продолжительности и уровня культурного роста.

Наконец, Крёбер полагал, что «любое объяснение едва ли представляет собой нечто большее, чем дескриптивную реализацию культурных моделей» [111, с. 19]. Занимаясь поиском моделей культурного роста, он углубился в анализ разнородных аспектов — от эволюции стилей одежды до развития современной науки и литературы. Неприязнь к интуитивному априоризму, убеждение в необходимости эмпирического, количественного анализа для определения моделей, уверенность в том, что цивилизации можно рассматривать лишь как единые системы, состоящие из взаимозависимых частей, — все это шло вразрез со шпенглеровским подходом. По сути дела, взгляды Крёбера противоречили воззрениям почти всех сторонников индуктивной логики, которые в своих рассуждениях шли от частного к общему или от конкретного случая к универсалиям. В сравнении с большинством своих современников-антропологов он был в большей мере мыслителем-позитивистом, последователем Конта, использовавшим методы количественного анализа в своих попытках раскрыть законы развития культуры.

Концепции Крёбера и Шпенглера отнюдь не представляли универсальное направление. Наоборот, они шли вразрез со взглядами очень многих антропологов первой половицы XX в., в частности со взглядами Питирима Сорокина (1889–1978), Франца Боаса (1858–1942) и Роберта Лоуи (1883–1957).

Для Сорокина цивилизации — это не исторические, аналитические целостности, а огромные «музееподобные» хранилища материальной культуры, выставленные на обозрение без какой бы то ни было системы. Аналогичный взгляд выразил Лоуи, назвав цивилизацию «беспорядочной мешаниной из черепков и лоскутьев» [122, с. 441]. А Боас — пожалуй, самый авторитетный в первой половине текущего столетия антрополог — категорически отвергал любую схему культурной эволюции, неизменно отрицательно относясь к попыткам антропологов построить универсальную историю культур.

Взгляды Сорокина, Лоуи и Боаса представляли мощную реакцию на возникшие в конце XIX в. теории социальной эволюции. Эти ученые отрицали как единство цивилизации, так и возможность ее эмпирического анализа. В самом деле, их взгляды на цивилизацию как на своего рода свалку, куда в одну кучу вывалены миллиарды самых разных культурных явлений, препятствовали разработке планов анализа культурных изменений.

Вопрос о том, является ли цивилизация готовой к научному анализу целостностью, как утверждал Крёбер, или же не является таковой, до сих пор остается предметом научных споров.

Причины подъема и падения цивилизаций были в нынешнем столетии предметом многочисленных исследований. Вероятно, наиболее значительные труды по истории цивилизаций принадлежат Арнольду Тойнби.

Энвайронментальный[6] детерминизм Тойнби

Арнольд Тойнби (1881–1975) — автор самого грандиозного в нынешнем столетии труда по истории цивилизации — «Исследования истории». После работ Гегеля и Маркса это наиболее значительное и широко дискутируемое исследование в области философии истории.

По словам самого Тойнби, к появлению этого капитального труда были причастны два фактора. Во время первой мировой войны в его сознании зародилась мысль о примечательной аналогии между современной ему эпохой и классической эпохой Греции и Рима. Это открытие побудило Тойнби заняться поиском параллелей в историческом времени и пространстве. Этой работе он и посвятил всю оставшуюся жизнь. Другим фактором влияния было сочинение Шпенглера «Закат Европы», с которым Тойнби познакомился в конце войны.

Тойнби считал взгляды Шпенглера слишком ограниченными по ряду причин: последний вовлек в рассмотрение только восемь цивилизаций, его взгляды слишком пессимистичны, он был невнимателен к детали и факту, ему не удалось дать адекватное объяснение причин взлета и падения цивилизаций. Несмотря на все это, в работе Тойнби оказалось много общего с идеями Шпенглера. Для Тойнби объектами исторического анализа были целые общества, цивилизация в ее целостности. На протяжений всех двенадцати томов своего исследования он озабочен выявлением объединяющих концепций, позволяющих осмыслить отдельные цивилизации и в то же время могущих служить средством для анализа нескольких цивилизаций.

Примером использования Тойнби объединяющей концепции для исследования цивилизаций может служить введенное им понятие «вызова и ответа». Каждая цивилизация неизбежно сталкивается с необходимостью дать «ответ» на тот или иной «вызов» — окружающую природную среду, давление населения, войны и т. п. То, каким образом данная цивилизация отвечает на подобные «вызовы», позволяет нам судить о том, в какой степени она способна к приспосабливанию и выживанию.

Тойнби выделил двадцать одну ярко очерченную цивилизацию, которые, по его мнению, охватывают всю историю человечества. В первых шести томах своего исследования он делает попытку раскрыть факторы, способствовавшие подъему и падению цивилизации. Исследуя различные политические, экономические и религиозные институты, он предпринимает сравнительный анализ цивилизаций и приходит к заключению, что во всех цивилизациях эти институты развивались сходным образом:. «Цивилизации — это единые организмы, Все части которых взаимосвязаны и находятся в постоянном взаимодействии» [189, vol. 3, с. 380].

Исследования Тойнби проникнуты интересом к цивилизации как к основной организационной единице истории и к ее различным стадиям роста и разложения… Не будучи позитивистским, его подход был, по сути дела, интуитивным. Согласно Тойнби, исторические «факты» не говорят и не могут говорить сами за себя: они по необходимости являются «нечистыми», так как неизбежно обусловлены интересами, теориями и интерпретациями своего наблюдателя. Тойнби мог бы без особого труда принять афоризм Маркса: «История — это современная мысль о прошлом».

Тойнби, однако, не были чужды попытки предложить свои ответы на вопросы, как и по каким причинам происходило зарождение или гибель данной цивилизации. На вопрос о причинах возникновения цивилизаций он отвечает в духе энвайронментального детерминизма, опираясь на тот же тезис о «вызове и ответе» (этот тезис подробно изложен в томах 4–6 его «Исследования истории», опубликованных в 1939 г.), а именно: первые цивилизации возникли на базе первобытного существования и были ответом на вызовы, брошенные окружающей природной средой.

Следует отметить, что энвайронментальный детерминизм на протяжении веков был распространенной теорией, объясняющей «основные причины» развития цивилизаций. Исследуя древние цивилизации Старого и Нового Света, невозможно- игнорировать условия, навязываемые обществу окружающей его природной средой. В своей пользующейся широкой популярностью книге «Пружины цивилизации» (1945 г.) Эллсворт Хантингтон поддерживает тезис Тойнби, показывая, как климатические и географические факторы не только обусловливали природу цивилизаций и народов прошлого, но и определяют доминирующее положение наций в современную эпоху.

Факторами, стимулирующими развитие цивилизаций, являются, по Тойнби, внешние причины, Например, возникновение древнеегипетской цивилизации было ответом на «энвайронментальный вызов», выразившийся в усилении засушливости климата. Египтяне осушили болота, ввели орошение в долине Нила, и благодаря этому возникла одна из величайших цивилизаций в мировой истории. В то время как возникновение цивилизаций происходит в ответ на внешние причины, ослабление и разложение их протекает под влиянием внутренних факторов. Цивилизация распадается, когда для ответа на новые «вызовы» ей не хватает творческого руководства. Причина разложения цивилизации всегда коренится в присущих структуре данного общества дефектах.

Попытки Крёбера и Тойнби разобраться в вопросах генезиса, сущности и причин упадка цивилизаций легко отличить от более ранних аналогичных попыток благодаря двум главным особенностям. Попытка Крёбера ввести количественный подход в осмысление природы культурного роста, с одной стороны, и эрудиция Тойнби, благодаря которой прежние попытки представить систематическую картину человеческой истории выглядят жалкими и неубедительными, — с другой, — оба эти фактора имели огромное значение для прогресса исследований по истории цивилизаций. Определение неизвестных ранее структурных моделей, изобретение новых систем классификации и интерпретации, внимание к количественной информации и отказ от простого повествования о событиях — вот что характеризует современные исследования в этой области знания. В предшествующие столетия мыслители, подобные Вико, были людьми, далеко опередившими свою эпоху. Большинство историков — современников Вико довольствовались простым описанием исторических событий в хронологической последовательности, не вдаваясь в обсуждение причин исторических изменений. И если задаться целью выделить один простой фактор, разделяющий современные исследования по истории цивилизаций и исследования прежних времен, то таким фактором будет интерес к методам, анализа, выходящим за рамки простого описания и требующим рассмотрения причинных факторов развития и преобразования цивилизаций.

АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА

Около середины XIX в. в историческую науку был введен новый фактор — археологические свидетельства. В эту пору ученые всерьез начали решать задачу воссоздания цивилизаций прошлого с помощью археологических раскопок. Однако лишь с начала текущего столетия археологические открытия стали включаться в общее русло исследований по истории цивилизаций, а разработанные археологами теории влились в основной поток исторических концепций.

Достижения современной археологии

В начале XIX в. датский ученый, профессор Расмар Нперуп следующим образом охарактеризовал современное ему состояние знаний о прошлом человечества: «Все, что дошло до нас с языческих времен, окутано густым туманом, ибо принадлежит к временной протяженности, которую мы не можем измерить. Мы знаем, что эта эпоха старше христианства, но то ли на несколько лет, то ли на целое тысячелетие — об этом мы можем только догадываться» [50, с. 38].

«Антикварный» интерес к прошлому существовал задолго до великих открытий середины XIX в. Еще в 1679 г. французская Академия надписей и изящной словесности призвала к проведению археологических раскопок. Первые раскопки, пожалуй, лучше всего определить как полевые работы по извлечению из-под земли предметов глубокой древности. К примеру, предпринятые Эммануэлем де Лорреном в 1709 г. раскопки Геркуланума и Карлом III Бурбоном в 1738 г. раскопки Помпей были мотивированы просто «антикварским» интересом к собиранию редких вещей, а отнюдь не желанием понять цивилизации прошлого.

Открытие, с которого, по существу, начинается целенаправленное воскрешение древних цивилизаций, было, вероятно, и самым сенсационным. Имеется в виду раскопанная в 1870 г. Генрихом Шлиманом гомеровская Троя. Это были первые раскопки, в результате которых литературные традиции нашли подтверждение в археологических фактах. Во времена Шлимана считалось, что греческая история началась с первой олимпиады в 776 г. до н. э. Его раскопки заставили углубить эту дату еще на полтысячелетия.

Начало наших знаний о цивилизациях прошлого относится к сравнительно недавнему прошлому, поскольку возраст археологических исследований, направленных на воскрешение древних цивилизаций, едва насчитывает два столетия. Краткий список важнейших археологических открытий дает наглядное представление о сравнительной молодости археологии как научной дисциплины.

Хронология важнейших археологических открытий

Египет

1798–1801 гг. В «Египетской экспедиции» Наполеона принимают участие несколько археологов, которые делают опись древнеегипетских памятников.

1821 г. Изучив надпись на Розеттском камне, Шампольон разрабатывает основные принципы дешифровки древнеегипетского иероглифического письма.

1883 г. Фонд Египетских исследований, возглавляемый сэром Флиндерсом Петри, начинает раскопки в Тинисе.

Месопотамия

1843 г. Поль Ботта, французский консул в Мосуле, приступает к раскопкам великой столицы Ассирии — города Ниневии.

1845 г. В Ниневии начинает работать сэр Генри Лэйярд.

1852 г. У. К. Лофтус ведет раскопки в Эреду и Ниппуре, а в 1854 г. — в Уруке (библейский Эрех).

1857 г. Сэр Генри Роулинсон «разгадывает» клинописный язык Месопотамии.

1887 г. Первая американская экспедиция в Месопотамию. Пенсильванский университет начинает раскопки в Ниппуре.

1891 г. Раскопки в Телло приводят к открытию шумерской цивилизации.

1899 г. Роберт Кольдевей начинает раскопки Вавилона. 1899–1906 гг. В результате раскопок французских археологов в Сузах открыта эламская цивилизация.

1906 г. Продолжая более ранние работы Жоржа Перро, Гуго Винклер устанавливает, что Богазкёй — столица империи хеттов.

Мезоамерика

1841–1843 гг. Стивенс и Кэтервуд публикуют отчет о своих путешествиях по многочисленным поселениям цивилизации майя.

1880-е — 1900-е гг. Важные исследования проводят Модели, Чарней, Малер, Тоззер, Э. X. Томпсон и др.

1890-е гг. Музей Пибоди Гарвардского университета начинает раскопки большого поселения майя — Копая. 1911 г. Гамио проводит стратиграфические раскопки в Аскапоцалько.

Европа

1864–1874 гг. Раскопки в Галыптате (Австрия) дают археологические свидетельства перехода от бронзового века к железному.

1876 г. Обнаружены и раскопаны поселения железного века в Латене (Швейцария).

1881–1898 гг. Генерал Питт-Риверс руководит раскопками Крэпбурн-Чейса (Англия). Его методы составляют основу современной методологии раскопок.

1894 г. Сэр Артур Эванс прибывает на остров Крит и в результате раскопок в Кноссе открывает минойскую цивилизацию.

Индия — Пакистан

1921 г. Сэр Джон Маршалл приступает к раскопкам в Мохенджо-Даро и открывает великую индскую, или хараппскую, цивилизацию.

Китай

1929–1937 гг. Раскопки в Аньяне приводят к открытию неолитической и шанской цивилизации.

Источник: [50].

Следует отметить, что важные сведения о мезоамериканских цивилизациях имеются в документах, относящихся к началу испанского завоевания (первые годы XVI в.).

Особого внимания заслуживают сочинения Саагуна об ацтекской и Ланды — о майяской цивилизациях. Однако дополнить эти сведения оказалось возможным лишь в последние несколько десятилетий, когда появилось множество новых данных. Например, лишь совсем недавно Стирлингом была открыта ольмекская цивилизация, признаваемая теперь самой древней в Мезоамерике. Лишь в 40-е годы Хименесу Морено удалось точно установить, что столицей тольтеков была Тула, а подлинные размеры и значение великого городского центра Теотихуакан были установлены Миллоном и его помощниками только в прошлом десятилетии[7]. Поэтому можно сказать, что процесс обогащения наших исторических знаний благодаря археологии находится в самом разгаре.

Проведенные к концу XIX в. раскопки древних цивилизаций оказали влияние на современные теории, дав огромный материал по роли «прогресса» в развитии культуры. Кроме того, они предоставили эмпирические доказательства существования былых цивилизаций, многие из которых на тысячелетия «исчезли» из человеческой истории. Получив такие доказательства, ученые более остро ощутили необходимость не только осмыслить природу цивилизаций, по и разобраться в причинах их расцвета и гибели. Археологические свидетельства существования цивилизаций прошлого сделали недостаточным интуитивное, философски ориентированное понимание культурной эволюции. Идеи больше нс могли существовать в вакууме и требовали, для своего утверждения или, наоборот, отрицания, существенного подспорья в виде конкретных археологических данных.

Вклад Чайлда в археологическую теорию

Широкие раскопки древних цивилизаций привели к первым в современную эпоху попыткам обобщить новые данные. Среди тех, кто предпринимал такие попытки в первой половине текущего столетия, выделяется фигура Вира Гордона Чайлда (1892–1957). Его объемистые труды, выходившие с 1915 по 1950-е гг., продолжают оказывать влияние и на нынешнее поколение археологов. Чайлд остается ученым, который наиболее полно обобщил данные археологии Старого Света. Чайлд весьма критически относился к прежним интуитивным подходам к изучению и толкованию исторических фактов. В частности, он выступал против концепции «великих личностей», а также теорий расового детерминизма и психической общности, считая их не имеющими никакой ценности для исторического анализа. В заметках об известном сочинении Шпенглера он так выразил свое отношение к идее «цикличности» в истории: «Совершенно очевидно, что — особенно в сфере науки и техники — история не описывает круги, а представляет собой кумулятивный процесс» [32, с. 4 и сл., 43–48]. Чайлд отвергал также сравнительно-исторический метод и лишь в самых редких случаях использовал для освещения археологических материалов этнографическую аналогию (т. е. сравнение этносов, живущих в условиях племенного строя, а также их материальной культуры и поведения с материалами, добытыми в процессе археологических раскопок).

В ранних своих работах: Чайлд, развивая идеи Э. Хантингтона, разработал энвайронментально-детерминистскую модель, которая вытеснила господствовавшую в XIX в. теорию культурной эволюции и ввела понятие изменения окружающей природной среды как причины возникновения цивилизаций. Впоследствии Чайлд расширил эту модель, добавив еще один фактор, более важный, чем природная среда, — производительные силы, потенциально имеющиеся в распоряжении данного общества. Продолжая рассматривать географические и природные условия в качестве важных факторов, обусловливающих исторические процессы, Чайлд обратился к материалистической концепции Маркса, увидев в ней наиболее жизнеспособное средство для объяснения этих процессов. По Чайлду, наибольшим потенциалом для управления историческим процессом обладает технический прогресс. Материальные производительные силы, утверждал он, самым непосредственным образом воздействуют на правовую, политическую и религиозную надстройку общества.

Чайлд включил материалистическую концепцию Маркса в свою переоценку теории социальной эволюции Моргана. В результате появился шедевр археологического синтеза для Европы и Ближнего Востока. Отказавшись от использования традиционных объяснений культурной эволюции по периодам и стадиям, Чайлд стал рассматривать развитие культур как гомотаксиальный процесс: культуры, находившиеся на близких уровнях развития в различные периоды времени в европейской и ближневосточной предыстории, имели сходные экономические, политические и социальные институты. Такой подход подвел Чайлда к определению стадий цивилизации в соответствии с социально-экономическими моделями. Например, стадия «варварства» характеризовалась «неолитической революцией» — началом производства пищи, приручения диких животных и возделывания дикорастущих растений. Стадия, которую он назвал цивилизацией, началась с «городской революции» — появления первых обществ, имеющих письменность и живущих В густонаселенных поселениях (городах) со сложными бюрократиями — признаком государственно-политической организации.

Чайлд называл эти вехи «революциями», потому что они символизировали драматические по своему характеру трансформации в развитии общества. По миопию Чайлда, наибольшее значение имела «неолитическая революция». Между прочим, эту мысль высказывали в минувшие века многие мыслители. Переход охотников и собирателей от жизни в первобытном, «природном» состоянии к производству пищи на базе одомашнивания диких животных и растений с незапамятных времен занимал умы поэтов, философов и моралистов. Но, как это ни кажется удивительным, тема эта стала предметом эмпирического исследования лишь после второй мировой войны.

По мнению Чайлда, анализ археологических культур должен проводиться на двух уровнях, разделяемых только для удобства объяснения. На одном уровне находятся принципы, управляющие интеграцией институтов, их структурой и функционированием, на другом — принципы, обусловливающие и направляющие их эволюцию и трансформацию.

Теории Чайлда подвергались некоторой критике — в основном за то, что два уровня анализа не объединены у него в одну генеральную схему, которая одновременно описывала бы прошлые трансформации и объясняла, почему они происходили. Тем не менее в то время как его современники составляли описи материальных остатков по их характерным признакам и писали историю отдельных археологических памятников, Чайлд пытался объяснить процессы доисторической культурной эволюции, инкорпорируя идеи Маркса, Дюркгейма, Малиновского и других ученых в свою антропологическую концепцию.

Чайлд в конечном счете был не производителем, а потребителем теории. Осуществленный им синтез идей позволил построить модели для определения социальных и экономических структур доисторических обществ, а реализованный им синтез европейской и ближневосточной археологий послужил основанием для серьезной переработки археологической теории и трансформации наших представлений о древних цивилизациях.

АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ ИДЕИ ПОСЛЕДНИХ ДЕСЯТИЛЕТИЙ

В последние два десятилетия теория и методология археологии в Соединенных Штатах претерпели радикальное изменение. Предшествующие археологические теории включались чаще всего в сферу истории культуры. Однако со времени второй мировой войны новые достижения в области археологии рассматриваются, как правило, в контексте антропологии — науки о культурной и биологической эволюции человека. В результате этого археология в последнее время в большей степени, чем раньше, занимается проблемами культурной эволюции[8].

Перемены в области археологической теории и методологии связаны с большой разницей между археологическими традициями Старого и Нового Света. Археология Старого Света всегда была самостоятельной дисциплиной, соприкасавшейся с другими науками, такими, как история и геология, тогда как археология Нового Света развивалась как часть более широкой отрасли знания — антропологии. (В настоящее время археология обоих регионов справедливо рассматривается как раздел антропологии, занимающийся изучением культур прошлого.)

В представленных в этой главе материалах можно различить две волны перемен, затронувших исследования по истории цивилизаций. Как было отмечено выше, в начале текущего столетия антропология стала антиэволюционной и антиматериалистической. В то же время в археологии возобладал дескриптивный (описательный) метод, довольствующийся классификацией древних поселений и остатков материальной культуры по времени и месту. В то время как культурная антропология, занимающаяся современными обществами, разрабатывала теоретические положения, археология — по крайней мере на эксплицитном уровне — все более утрачивала характер теоретической дисциплины, и многие ученые даже стали считать ее интеллектуально бесплодной.

Хотя труды Чайлда оказали сильное влияние на археологов Старого Света, на американском континенте их популярность была относительно невелика. Однако в 1930-е и 1940-е годы материалистическая, эволюционная мысль вновь проникла в американскую культурную антропологию и антропологические теории. Археология как наука начала отказываться от описательности как основного методологического принципа, постепенно обретая характерную для нее сегодня теоретическую жизнеспособность. В последние годы это теоретическое и методологическое возрождение преобразило исследование древних цивилизаций археологами не только Нового, но и Старого Света.

Если бы потребовалось назвать точную дату, представляющую поворотный пункт в антрополого-археологических исследованиях развития цивилизаций, такой датой можно было бы с полным основанием считать 1949 г. В этом году появились две очень важные публикации. Первой была статья Джулиана X. Стюарда (1902–1972) «Причины и закономерности культурного развития: опыт формулировки развития древней цивилизации», второй — книга Лесли Уайта (1900–1975) «Культура как наука». Хотя и Стюард, и Уайт были культурными антропологами, их работы оказали в равной мере огромное влияние на прогресс как культурной антропологии, так и антропологической археологии.

Значение работ Стюарда и Уайта заключается в их сильной поддержке эволюционно-материалистических взглядов на историю древних цивилизаций. Введение, точнее сказать, повторное введение этих идей в научный обиход помогло вдохнуть новую жизнь в археологию, которая давно погрязла в бесплодных типологиях, игнорируя динамические модели развития цивилизаций. Новые методы анализа послужили интеллектуальной основой для перестройки исследований по истории цивилизаций, осуществленной в антропологической археологии в течение последних двух десятилетий.

Энвайронментальная теория Стюарда

В своей теории Стюард объединил аспекты эволюционной теории и энвайронментального детерминизма. Свою цель он сформулировал очень четко; «Открытие законов развития культуры — вот конечная цель антропологии» [184, с. 2]. И далее: «Сравнительные исследования истории культур должны касаться как повторяющихся, так и уникальных явлений… Антропология должна недвусмысленно признать, что ее законная и конечная цель — выявление различий и сходных черт, свойственных разный культурам, с тем чтобы выяснить процессы, которые в точности повторяются в культурных последовательностях независимо друг от друга, а также установить причину и следствие во временных и функциональных отношениях… Любые формулировки культурных данных являются обоснованными при условии, что процедура анализа носит эмпирический характер и гипотезы возникают на основе интерпретаций факта, причем эти интерпретации пересматриваются по мере выявления новых фактов» [184, с. 2–3].

Методологию эмпирических поисков ограниченных параллелей в различных культурных последовательностях Стюард назвал многолинейной эволюцией.

Идеи Стюарда бросили вызов положениям господствовавшего в ту пору антиэволюционного направления в антропологии. Антиэволюционисты начисто отвергали все эволюционные формулировки из-за крайностей, которыми, на их взгляд, грешили теории некоторых ранних эволюционистов, например Л. Моргана. По мнению Стюарда, это было равносильно выплескиванию ребенка из ванны вместе с водой. Он отмечал: «Формулировки XIX века были неверными не потому, что цель была неприемлема или недостижима, а по причине недостаточности и неполноценности данных, слабости методологии и слишком широкого приложения схем» [184, с. 2]. Стюард доказывал, что в различных районах мира, от Месопотамии до Мексики, имели место сходные культурно-экологические адаптации. И хотя это происходило в разных точках земного шара и в разное время, историческая последовательность была по своей сути одинакова.

Доводы Стюарда были развитием «ирригационной» гипотезы Карла Виттфогеля. В центре теории самого Стюарда были аридные (засушливые) и семиаридные (полузасушливые) зоны, где сельскохозяйственное производство требовало введения ирригации. Колоссальный объем работ по строительству ирригационных сооружений и распределению воды вызвал рост социально-политической бюрократии, что, в свою очередь, привело к появлению правящего класса. С завершением строительства ирригационных систем увеличилось свободное время, выросло население. Давление населения вызвало внутри-и межгосударственное соперничество, приведшее к возникновению тенденции к образованию империи. После периода упадка культуры и «смутных времен» новая, милитаристская фаза привела к образованию новых, более могущественных государств. Через этот цикл, доказывал Стюард, прошли Египет, Месопотамия, Китай, Мезоамерика и Центральные Анды. Проанализировав все данные, Стюард сделал вывод: «Несмотря на множество специфических деталей, характерных для каждого из этих регионов, основные культурные модели, или формы, функциональные взаимосвязи между аспектами культуры и процессы развития были, по существу, везде одинаковы» [184, с. 7].

Как уже отмечалось, В. Гордон Чайлд тоже был сторонником эволюционно-материалистического способа мышления. Однако, как отметил Марвин Харрис в труде, посвященном развитию антропологической теории, Чайлд в своих культурно-исторических сочинениях избегал вопросов теории. Стюард же, напротив, стремился проверять свои теории, используя конкретные межкультурные данные по древним цивилизациям. Более того, в отличие от большинства предшествующих исследователей, он не только использовал цивилизации Старого Света, сравнительно хорошо известные, но и привлек также данные по Новому Свету. Как отмечал Харрис, «сопоставления Стюарда… были первой попыткой привлечь археологические свидетельства Нового Света для подтверждения материалистической интерпретации происхождения цивилизаций» [86, с. 680–681].

Теоретические работы Стюарда, в особенности сборник эссе под названием «Теория культурных изменений» (1955 г.), произвели сенсацию на Американском континенте. Мощный толчок новым направлениям в стратегии археологических исследований дали следующие три аспекта его идей. Во-первых, концепция и методология многолинейной эволюции, которая побудила преемников Стюарда обратиться к попыткам сформулировать последовательности в развитии цивилизаций и сопоставить их. чтобы найти закономерности развития. Во-вторых, это возрождение им экологии культуры, заставившее антропологов пересмотреть стратегию своих исследований и отказаться от представления об окружающей среде как о пассивной силе. Ученые стали уделять особое внимание засушливости земель и ирригации, признав их важными факторами развития городов-государств. Еще один крупный вклад Стюарда в стратегию археологических исследований — это его интерес к поселенческим моделям как к одному из важнейших факторов, позволяющих проследить развитие древних цивилизаций. Исследование на месте типологии поселений стало теперь методом проверки «экологических» гипотез о развитии цивилизаций.

Идеи Уайта: культура как система

Влияние идей Лесли Уайта на археологическую теорию не было столь непосредственным и мгновенно ощутимым, как влияние идей Стюарда. Тем не менее его труды немало способствовали прогрессу археологии в минувшие десятилетия. Наибольший интерес для нас представляют две основополагающие для концепции Уайта идеи. Первая: культурная эволюция — это закономерный процесс; вторая: культуры суть системы. Рассматривая культурную эволюцию как закономерный процесс, Уайт тем самым отмежевывался от взглядов некоторых своих предшественников (в частности, Шпенглера), отстаивавших теорию «великих личностей», согласно которой отдельные личности способны односторонним усилием изменить ход истории. Для примера Уайт взял Эхнатона — первого из великих правителей Египта, который ввел культ единого бога. За это деяние Эхнатона нередко причисляют к великим личностям, изменившим ход истории. Так, крупный египтолог Джеймс Брестед утверждал: «До Эхнатона мировая история текла неудержимым потоком в русле традиции. Люди были всего лишь каплями воды в этом великом потоке» [24, с. 126].

Уайт придерживался прямо противоположного взгляда: «Мы должны сделать вывод, что история продолжает течь неудержимым потоком культуры, а люди остаются щепками, плывущими в этом потоке… (Но) будь Эхнатон хоть мешком с опилками, общее направление хода истории было бы точно таким же» [203, с. 278].

Согласно Уайту, история есть процесс, состоящий из упорядоченных взаимодействий между человеческими культурами и природной средой. Дело антропологов (в том числе археологов) — направить свои усилия на объяснение общих, повторяющихся во времени культурных процессов, отказавшись от выделения какой-то одной личности на данном отрезке времени. Для приведенного выше примера Уайт предлагает правдоподобную альтернативу гипотезе о «великой личности». Введение Эхнатоном культа единого бога Атона было, говорит он, ловким тактическим ходом в длительной борьбе за власть между царями и жреческой знатью, уловкой, которая действительно удалась, лишив эту знать власти. Тенденция к консолидации власти существовала бы в любом случае, и, хотя введение Эхнатоном культа единого бога послужило катализатором, ускорившим завершение этого процесса, ход истории и без Эхнатона шел бы в атом направлении.

Чью бы сторону ни принял в этом споре читатель, факты говорят о том, что в археологической мысли последних лет позиция Уайта приобретает все больше сторонников, стимулируя интерес к поискам закономерностей в развитии древних цивилизаций.

Еще более весомый вклад в современную теорию внесло положение Уайта о том, что культуру следует рассматривать как систему, т. е. находящуюся в динамике серию взаимосвязей. Хотя системный подход уже давно применялся для изучения других наук, концепция Уайта была: новым словом в археологии и привела к широкому использованию системных моделей как в стратегии археологических исследований, так и в интерпретации процесса.

Как писал Уайт, «чтобы понять культурные системы как частности, нужно иметь представление о системах вообще» [204, с. 15].

Простое и часто цитируемое определение системы гласит: «Система есть множество переменных, образующих целостность и находящихся в такой взаимосвязи, что определенные изменения одной из них отражаются на состоянии некоторых или всех переменных» [195, с. 6]. Многие системные взаимосвязи являются саморегулирующимися. Классический пример такой системы — система термостатического контроля, где повышение температуры; дает сигнал термостату отключить подачу тепла, а понижение температуры приводит к возобновлению нагревания. Система такого рода называется закрытой: циклическая (схема температурных изменений и механической реакции не подвержена влиянию никаких внешних факторов.

Если бы археологи имели дело только с закрытыми системами, им было бы очень легко работать. К несчастью для археолога, человеческая культура есть часть открытой системы, «динамичной и склонной к росту и дифференциации» [93, с. 440]. Человеческие культуры постоянно изменяются, и модели их развития могут быть чрезвычайно сложными. Даже в том случае, когда известны все переменные, бывает очень трудно, а то и вообще невозможно предсказать специфические изменения в культурных системах. Для антропологов — исследователей современных культур все это означает, что предмет их исследований носит неуловимый характер. У археологов положение намного хуже: они часто не в состоянии дать количественное определение или даже идентифицировать большую часть переменных в исчезнувшей Культурной системе.

При всем при том системный подход, по-видимому, открывает большие возможности для археолога в том смысле, что он может способствовать выработке интересных новых взглядов на развитие цивилизаций. Конечно, сам по себе такой подход не может заменить объяснения и толкования (ведь его главная ценность, как указывалось в литературе по этому вопросу [94, с. 361], состоит в том, что он позволяет перенести фокус нашего внимания с предметов на их взаимосвязи), однако он может послужить археологам в качестве ценного средства для упорядочения их интерпретаций. Как мы увидим, например, в главе 4, применение системной модели помогло в недавнем прошлом разгадать так называемую тайну гибели классической цивилизации майя. Археологам удалось доказать, что сложное взаимопереплетение целого! ряда факторов, происходившее в течение определенного периода времени, привело к гибели в IX в. н. э. этой цивилизации, находившейся тогда, по-видимому, в самом расцвете.

Взгляд в будущее

Новые направления научной мысли, вызванные к жизни такими учеными, как Стюард и Уайт, были в прошлом десятилетии творчески обобщены американским археологом Льюисом Р. Бинфордом. В 60-е годы Бинфорд опубликовал серию работ, в которых убедительно доказывал, что археологи, вместо того чтобы ограничиваться простым описанием и попытками реконструировать прошлое, должны направить свои усилия в основном на построение и испытание теорий, объясняющих процессы развития культуры. Таким образом, по Бинфорду, цель археологов — объяснить, как и почему культуры со временем изменялись. В своих работах он обрисовал также методологию, которую можно было бы применить для достижения этой цели. Значение аргументов Бинфорда в пользу изучения цивилизаций ощущалось все более явственно по мере того, как археологи переходили к прямым исследованиям в предложенном им направлении.

Читая последующие главы книги, читатель убедится в том, что названные направления исследований отражены здесь в вопросах «как» и «почему», которые страница за страницей ставятся в каждой главе. Как развивалась цивилизация долины Инда? Почему погибла классическая цивилизация майя? Как происходила экспансия империи ацтеков и почему она стала столь легкой добычей Кортеса и его солдат? Какую роль в развитии шумерской цивилизации играла торговля? Таким образом, модели, предлагаемые в качестве ответов на эти вопросы, как и сами вопросы, отражают новейшие взгляды, суть которых сводится к тому, что культура — это динамическая система, а культурные изменения представляют собой закономерный эволюционный процесс, подверженный влиянию таких факторов, как условия окружающей природной среды.

В этой книге мы хотим показать, как археологи пытаются сегодня отвечать на все эти вопросы. С последующих главах пойдет речь о различных моделях, используемых для организации огромной массы новых археологических данных по древним цивилизациям Ближнего Востока и Мезоамерики. Кроме того, мы рассмотрим целый ряд гипотез, предложенных для объяснения различных аспектов развития цивилизаций. Там, где у археологов имеются серьезные расхождения во взглядах, мы говорим об этом прямо и по возможности указываем, какая точка зрения пользуется в данный момент наибольшим признанием. Мы даем развернутое описание крупнейших цивилизаций Ближнего Востока и Мезоамерики, а также делаем, обзор их исторического развития, с тем чтобы читатель смог не только оценить достижения этих цивилизаций, но и получить представление о характере данных, выявляемых археологами и используемых ими в процессе осмысления событий далекого прошлого.

Читатель, вероятно, заметит, что, при всем обилии вопросов и всей сложности предлагаемых ответов, общепринятые объяснения встречаются в книге крайне редко. Мы еще только начинаем распознавать некоторые закономерности в развитии цивилизаций, сохраняющие силу во времени и пространстве. Но даже и эти модели не являются универсально признанными. Тем не менее среди археологов распространено оптимистичное мнение, что археология находится на пороге новых крупных открытий. Хочется надеяться, что нам удалось передать дух этих надежд в следующих главах, посвященных древним цивилизациям Ближнего Востока, долины Инда и Мезоамерики.

Глава 2

ВОЗНИКНОВЕНИЙ ЗЕМЛЕДЕЛЬЧЕСКИХ ОБЩИН: БЛИЖНЕВОСТОЧНЫЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА

Переход от охоты и собирательства к производству пищи был одним из самых важных этапов эволюции человеческого общества. Большой вклад в наши осознанные представления об этом этапе внесли археологические исследования. Пожалуй, только появление гоминидов — производителей орудий труда, происшедшее несколько миллионов лет тому назад, имело такое же грандиозное значение. Эти изменения в большей мере, чем любые другие, преобразили культурные условия и трансформировали не только окружающую человека среду и его биологию, но в какой-то степени и всю нашу планету.

«НЕОЛИТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ»

Хотя значение «неолитической революции» признается всеми археологами, четкое определение эпохи начала производства пищи дать довольно трудно. Определение понятия «производство пищи» зависит от того, что мы понимаем под доместикацией (одомашниванием). Это понятие само по себе неоднозначно. Доместикацию можно определять как производимую человеком манипуляцию над растениями и животными с целью вызвать некоторые генетические или морфологические изменения. В более широком смысле под доместикацией понимают континуум взаимоотношений людей, растений и животных.

На одном конце этого континуума находятся морфологически доместицированные растения, такие, как пшеница, ячмень, горох, чечевица и горькая вика. Исследуя ‘остатки семян этих растений, палеоботаники имеют возможность распознавать изменения, вызванные процессами искусственного отбора. На одном конце континуума находятся некоторые морфологически доместицированные растения, такие, как маис, финиковая пальма, банановое дерево, хлебное дерево и т. п., которые со временем подверглись столь значительным изменениям, что на всегда «привязались к человеку», потеряв способность к самостоятельному рассеиванию и прорастанию семян. На другом конце того же континуума располагаются растения, «доместицированные» лишь в том смысле, что человек предоставил им определенные пространства для роста. Между этими так называемыми культурными растениями и растениями дикорастущими трудно, а то и вообще невозможно провести четкую границу, поскольку их доместикация представляет собой вопрос экологических, а не морфологических изменений.

Между двумя концами этого континуума лежат разнообразные степени доместикации и культивации. Поэтому работа по определению факта доместикации растений в той или иной культуре прошлого подчас требует от исследователя огромных усилий. Например, присутствие в археологическом материале, добытом на поселении Нахал-Орен в Израиле (ок. XVIII тысячелетня до н. э.), семян тех же злаковых растений, которые выращивались и в более поздние времена, указывает на то, что некоторые растения могли быть подвергнуты се лекция и одомашнены в очень раннюю эпоху[9].

Определение степени доместикации животных тоже отчасти строится на догадках и умозаключениях. Подобно растениям, некоторые животные (на Ближнем Востоке — собаки, овцы, козы, крупный рогатый скот и свиньи) с течением времени подвергались генетическим изменениям. Морфологические же изменения не происходили в течение многих поколений, а иногда и вовсе. В подобных случаях палеозоологи должны полагаться на другие «зацепки». Например, трехкратное преобладание костей газели среди найденных на ряде ранненеолитических памятников костных остатков, возможно, свидетельствует о доместикации газели или, по крайней мере, о выборочной эксплуатации этого вида. Вероятно, благородный олень, антилопа канна и овцебык были одомашнены для практических целей в недавнем прошлом таким же образом, как это произошло с газелью в пору раннего неолита.

В животном мире, как и в растительном, одни виды доместицируются легче, чем другие. Изучение стадного поведения животных показывает, что некоторые виды животных лучше поддаются одомашниванию [96, с. 77-ЮЗ]. Переход от доместикации газели к повсеместному одомашниванию коз и овец, возможно, произошел по той причине, что козы и овцы питаются более разнообразной пищей, более зависимы от снабжения водой и проще включаются в оседлое хозяйство.

Поскольку определение масштаба доместикации в древних культурных системах сопряжено с известными трудностями, приписывание тому или иному обществу земледельческого статуса нередко представляет собой спорный вопрос, допускающий разные толкования. Иначе говоря, производство пищи может находиться на разных уровнях развития. Однако антропологи и археологи могут прийти к согласию относительно рабочего определения самого наличия производства пищи. Это определение исходит из двух минимальных требований. Первое: обеспечение пищей должно находиться на достаточно высоком уровне (пища, получаемая путем прямого производства, должна покрывать более половины потребностей общества на какую-то часть года). Второе: одомашненные виды животных и растений уже не должны быть привязаны к естественной среде обитания, т. е. растения и животные могут, с помощью человека, выжить в таких средах, к которым они природно не адаптированы.

Причины «неолитической революции»

Каким образом, после сотен тысячелетий хищнического добывания пищи путем охоты и собирательства, люди перешли к ее производству и каковы были социокультурные последствия перехода к этому новому этапу человеческой истории?

Контрасты между Старым и Новым Светом

Ответы на поставленные выше вопросы для Старого и Нового Света будут разными. Большинство исследователей подчеркивали аналогии в развитии городских обществ обоих полушарий, забывая о том, что процессы развития в этих регионах базировались на различных типах присваивающей экономики и культурных моделей. Развитие цивилизаций Старого и Нового Света, по существу, шло независимыми путями, что дает хорошую возможность сопоставить отличающиеся друг от друга пути становления и развития древних цивилизаций.

Экономической основой, на которой строились ближневосточные цивилизации, было возделывание пшеницы, ячменя, некоторых овощей (особенно гороха и чечевицы), а также разведение коз, овец, свиней и крупного рогатого скота. Были одомашнены собака и, позднее, лошади и верблюды. Экономическую основу Нового Света составляли совершенно другие ресурсы. Среди окультуренных растений ведущее место там принадлежало маису, бобовым и тыквенным. Животные, которых можно было одомашнить, составляли по сравнению со Старым Светом гораздо менее многочисленную группу. Главными среди них были гуанако в Перу и индюк в Мезоамерике.

Неодинаковостью хозяйственных ресурсов, по крайней мере отчасти, объясняется и бытование в этих регионах фундаментально отличных друг от друга типов культуры. С древнейших времен натуральное хозяйство на Ближнем Востоке было базой существования для двух ярко очерченных типов культуры — оседлых земледельцев и скотоводов-кочевников (номадов). Отношения и связи между этими типами культуры образуют один из ведущих мотивов ближневосточной цивилизации. Для этих взаимоотношений были характерны постоянная враждебность и подозрительность, поскольку между двумя группами происходило соперничество за лучшие пастбища и владение собственностью. В то же время отношения между оседлыми и кочевыми группами носили характер симбиоза, обеспечивая взаимные услуги и обмен информацией. Без учета этих, подчас напряженных, взаимоотношений двух культурных систем невозможно в полной мере понять процесс развития ближневосточной цивилизации. Что касается Нового Света, то там становление и подъем цивилизации происходили на совершенно иной основе, в условиях отсутствия характерной для Старого Света связки «оседлый земледелец — кочевник-скотовод». В этой и следующей главах мы рассмотрим факторы, способствовавшие становлению и развитию ближневосточной цивилизации, а в главе 4 перейдем к обозрению «неолитической революции» и развития цивилизации в Мезоамерике.

Теория производства пищи

Приблизительно до 1925 г., когда В. Г. Чайлд впервые стал подчеркивать значение начала производства пищи, или «неолитической революции», этому вопросу уделялось мало внимания, так как считалось, что он не был важным фактором развития цивилизаций. Как было показано в главе 1, ученые XVIII и XIX вв. выдвигали культурно-эволюционные схемы всеобщей истории, и их идеализированные объяснения становились общепризнанными. В этих схемах были четко очерчены стадии прогресса, а также их последовательное воздействие на социальные структуры. Человечество развивалось от стадии «дикости» (охота и собирательство) через «варварство» (земледелие и скотоводство) к стадии «цивилизации». Такая картина развития казалась очень логичной и ясной только потому, что не была основана на эмпирических данных. Все опиралось на умозрительные построения: формулировались гипотезы, обсуждались детали, но не было проверки идей путем полевых археологических исследований.

Эти непроверенные культурно-эволюционные модели в наиболее сжатом виде были сформулированы в работах Чайлда [31, 31]. Его заинтересовал вопрос, какое влияние на «дикарей» — охотников и собирателей Европы — оказал происшедший в конце последнего ледникового периода переход к новому образу жизни в связи с началом производства пищи. Он обратил внимание на Ближний Восток как вероятный центр происхождения производящей экономики, откуда за тысячи лет до начала известной нам древней истории производство пищи распространилось на Европу.

Объяснение Чайлда было классическим образчиком энвайронментального детерминизма. Согласно его «теории оазисов», переворот, выразившийся в переходе от присвоения продуктов природы к их производству, произошел в пору глобальных климатических сдвигов. С отступлением ледников из континентальной Европы (ок. X тысячелетия до н. э.) орошавшие Северную Африку и Аравию летние дожди переместились на север — в Европу, в результате чего произошло «иссушение» значительной части Ближнего Востока. Это иссушение, говорил Чайлд, явилось стимулом для перехода к экономике производящего типа. Более засушливая земля доставляла охотникам и собирателям меньше пищи, поэтому человеческие популяции скапливались в оазисах, где естественное соседство растений, животных и людей приводило к соединявшей эти три категории симбиотической связи.

Теория Чайлда, казалось бы, прекрасно объясняла переход к производящему хозяйству. Однако в настоящее время у лее мало сторонников, и прежде всего ввиду отсутствия свидетельств широкомасштабного усиления аридности (сухости) климата в конце плейстоцена. Выдвинутые впоследствии другие идеи в большей степени опираются на археологические данные, но и они разделяются далеко не всеми учеными.

Археологи все сильнее ощущают неудобство использования традиционной последовательности палеолит — мезолит — неолит. Исследования последних лет расширили, модифицировали и усложнили эту систему, введя такие «стадии», как протонеолитическая, бескерамическая, докерамическая неолитическая и догородская, или протогородская, со всеми их многочисленными подразделениями. Обилие стадий и подстадий породило запутанную терминологию. С практической и теоретической точек зрения, к имеющимся данным лучше всего подходить, на наш взгляд, исходя из осмысления последовательных экономических моделей, приведших к производству пищи. В этом случае развитие производства пищи представляется процессом последовательного и все более надежного освоения человеком ресурсов окружающей среды.

При таком подходе теории происхождения доместикации делятся на два вида: первый предполагает сознательную манипуляцию человека растениями и животными на базе экономических, религиозных или хозяйственных ресурсов; второй делает упор на давление окружающей природной среды (усиление аридности, наступление и отступление ледников и т. п.), благодаря чему возникли идеальные условия для доместикации. Пионер палеозоологических исследований Зюнер полагал, что «социальные отношения» между людьми и некоторыми дикими животными, используемыми человеком для своих целей, неизбежно приводили к симбиотической взаимосвязи, результатом которой и явилась доместикация [218, с. 192]-.. Иной подход у археологов-ближневосточников, ориентирующихся на экологию. В центре их внимания находятся! не социальные отношения, а давление окружающей среды и адаптация специфических экосистем как главные факторы возникновения доместикации.

Ведущим представителем второй группы теоретиков является Роберт Дж. Брейдвуд, работавший в Институте ориенталистики Чикагского университета. Брейдвуд был первым, кто выступил против теорий Чайлда, опираясь на данные, полученные благодаря археологическим раскопкам. Осуществленные им раскопки в Джармо (о них будет речь ниже) побудили его отвергнуть идею катастрофического изменения климата. Брейдвуд пришел к выводу, что переход к производящему хозяйству был результатом «углубления культурной дифференциации и специализации человеческих обществ» [19, с. 92].

В своей монографии, посвященной «неолитической революции», Брейдвуд выделил несколько различных уровней в эволюции производства пищи [19, с. 102 и сл.]. Один из таких уровней, относящийся к эпохе возделывания растений и одомашнивания животных, когда люди впервые начали одомашнивать животных, собирая диких животных в стада и ведя выборочную (по возрасту или полу) охоту на отдельные виды, и выращивать те или иные растения, пересаживая их из зон естественного произрастания в зону своих поселений. Такая манипуляция растительным и животным миром с целью упорядочить контроль над пищевыми ресурсами, как полагают, произошла на Ближнем Востоке за какой-то период до X тысячелетия до н. э. Другой уровень эволюции производства пищи представлен «эрой раннего оседлого земледелия», когда отдельные виды животных и растений были полностью одомашнены и превратились в надежный источник пищевых ресурсов.

Предложенные Брейдвудом уровни социоэкономической эволюции развивались не одновременно и не обязательно следовали один за другим. Хотя это трудно подкрепить археологическими свидетельствами, можно полагать, что взаимозависимость оседлых земледельцев и кочевников-скотоводов — явление очень раннее и его главные действующие лица часто менялись ролями.

С появлением в 1952 г. известного эссе Карла Соэра [172, с. 24 и сл.] первостепенное значение приобрела экологическая теория возникновения производства пищи. Соэр объясняет зарождение производства пищи в Юго-Восточной Азии изменением в способе взаимодействия между культурой и окружающей средой. Спустя более чем десятилетие Льюис Бинфорд придал этой экологической теории еще большую весомость, выдвинув предположение, что в конце плейстоцена рост населения вызвал перемещение поселений из прибрежных районов в глубь материков. Эти популяционные движения, в свою очередь, привели к давлению населения в тех районах, где имелись растения и животные, которые потенциально могли быть одомашнены. Бинфорд рассматривает развитие земледельческих навыков у населения этих районов как объективную необходимость приспособиться к изменившимся условиям окружающей среды. Эта на первый взгляд убедительная теория содержит слабые стороны. Во-первых, перемещение населения в глубь материков и существование давления населения не подкреплены достаточно падежными свидетельствами. Во-вторых, представляется странным, почему тот же самый процесс не происходил в более ранние межледниковые периоды.

Пожалуй, наибольшим признанием сейчас пользуется теория, выдвинутая Кентом Флэннери. Построенная на системных моделях, она объясняет не причину, а механизмы перехода к производству пищи [69, с. 73—101]. Гипотеза Флэннери содержит три основные посылки. Первая: до перехода к производству пищи происходил рост численности охотническо-собирательских коллективов. Вторая: этот переход начался в маргинальных (пограничных) зонах горных районов Ирана, Ирака и Турции, а также в лесистых районах Палестины. Третья посылка: уже в самом начале существовало множество очагов производства пищи.

Флэннери полагает, что доземледельческое население приспосабливалось не к какой-то специфической окружающей среде, а к определенным растениям и животным, населявшим несколько таких сред. Для успешной эксплуатации этих ресурсов люди должны были находиться в определенных районах определенные отрезки времени. Другими словами, обеспечение себя пищей требовало календарного планирования сезонных перемещений. Сезонное производство характерно для многих районов как Ближнего Востока, так и Мезоамерики, где население было вынуждено планировать эксплуатацию животных и растений по сезонам. На Ближнем Востоке, например, было несколько экологических зон. На террасах Евфрата паслись стада диких козлов, росли пихта и молочная вика; по берегам близлежащих соленых рек и на солончаковых равнинах обитали дикие кабаны, олени, кошки, росли тополь и тамариск; в низменных горных долинах по обеим берегам Евфрата обитали козы, олени и куропатки, росли дуб, миндаль и фисташковое дерево. Разнообразие природных зон с различными сезонными ресурсами требовало их эксплуатации в разные сезоны в зависимости от конкретного вида ресурсов. Такая дифференцированная эксплуатация различных природных сред, по-видимому, была характерна для раннего этапа земледелия и скотоводства как в Старом, так и в Новом Свете. И тут и там рост населения, вероятно, приводил вводному и тому же последствию: все новые и новые группы отделялись от основной массы населения и уходили все дальше вглубь, где им приходилось возделывать принесенные с собой растения.

«Неолитическая революция»: обзор

Результаты исследований Флэннери, Бинфорда и Брейдвуда, а также выдвинутые ими теории позволяют представить себе картину появления производящего хозяйства на Ближнем Востоке.

Географическая область, в пределах которой происходил этот процесс, простирается от Анатолийского плато в Турции до центральноазиатских пустынь и от палестинских нагорий до Большого Кавказского хребта. Временная протяженность — тысячелетия, последовавшие за стабилизацией современного нам климата по истечении последнего ледникового периода. Для гористых районов Ближнего Востока это период с IX до VIII тысячелетия до н. э.

«Неолитическая революция» не была ни стремительной, ни всеохватывающей. Культурные изменения на огромных географических пространствах не бывают единообразными, а носители этих изменений не ограничены каким-то одним районом. Археологические данные свидетельствуют о медленной, часто неуверенной адаптации к производству пищи. В ретроспективе этот процесс иногда ошибочно представляется направленным к конечной цели — производству пищи. Но культурная эволюция, подобно эволюции биологической, носит абсолютно произвольный характер. Она не направлена к конечной цели, а только устанавливает границы возможного.

То, что происходило, представляется нам следующим образом. Охотническо-собирательские популяции, хорошо приспособившиеся к конкретной окружающей среде, сохраняли стабильность до той поры, пока не наступало нарушение равновесия, выражавшееся в истощении ресурсов. Нарушение равновесия могло быть вызвано одним из двух факторов: либо резким изменением окружающей среды, либо «демографическим стрессом». Отсутствие бесспорных свидетельств в пользу первого фактора, т. е. гипотезы, впервые выдвинутой Чайлдом, привело к выдвижению на первый план гипотез, рассматривавших демографические причины в качестве главных стимулов перехода к доместикации растений и животных.

Флэннери заимствовал у Бинфорда модель «демографического стресса» и применил ее к Ближнему Востоку. Б его системной модели решающую роль играет фактор роста населения. Именно этот фактор заставил какую-то часть населения переселиться в маргинальные зоны, где производители стали выращивать растения на окраинах оптимальных зон[10]. Постепенно этому населению пришлось перейти к производящему хозяйству, с тем чтобы закрепиться в маргинальных зонах.

В этой модели производство пищи предстает одновременно причиной и следствием демографического сдвига. Действительно, коренной перелом в хозяйственной жизни, каким был переход от присвоения пищи к ее производству, влечет за собой очевидные социальные сдвиги. Когда люди выращивают злаки, запасы пищи и население остаются на одном месте. Практика земледелия требует основания постоянных поселений, а это, в свою очередь, ведет к появлению всякого рода хранилищ, позволяющих потреблять произведенную в то или иное время года пищу в любое другое время. Аналогичную роль играет скотоводство, позволяющее держать пищевые ресурсы «в запасе» до той поры, пока в них не появится необходимость. В этом смысле производство пищи — один из важнейших факторов возникновения оседлых поселений.

Хотя производство пищи нередко ведет к появлению постоянных поселений, последнее не является обязательным следствием первого. Имеется немало археологических памятников, указывающих на существование постоянных поселений без всяких признаков доместикации. Эти древние поселения как будто подтверждают мнение ряда ученых о том, что иногда постоянные поселения порождают необходимость в доместикации, а не наоборот [16, с. 313–316]. Вполне возможно, что упрочение оседлости (т. е. постоянства проживания в одном поселении) среди собирательско-рыболовческого населения, эксплуатировавшего надежные источники пищи в прибрежных районах Средиземноморья или в приречной полосе (например, по берегам Тигра и Евфрата), имело своим результатом давление населения, которое привело к более эффективной эксплуатации пищевых ресурсов. Другим следствием такого давления было «отпочкование» от основной массы населения групп, представлявших «излишки» населения, с целью поиска новых пищевых ресурсов, т. е. тот самый процесс, который описывает в своей модели Флэннери [66, с. 94 и сл.]. Благодаря этому второму следствию отколовшиеся от основной массы населения группы приобрели преимущество, получив возможность развивать практику доместикации.

Что произошло раньше — «неолитическая революция» или переход к оседлости? На этот вопрос, по-видимому, нет однозначного ответа. Нельзя дать универсальное объяснение, которое было бы пригодно для всех географических районов. Однако имеется постоянно растущее число археологических свидетельств, к которым мы теперь и обратимся.

ЭПОХА ПЕРВОНАЧАЛЬНОЙ КУЛЬТИВАЦИИ

Имеются указания на то, что приблизительно с XII тысячелетия до н. э. люди начали придавать все большее значение использованию растений в пищу. На археологических объектах впервые появляются седловидные жернова (каменные платформы для перетирания злаков) и зернотерки, лезвия серпов и обмазанные глиной ямы-зернохранилища с сухой футеровкой. Эти артефакты[11] еще не служат свидетельствами доместикации, по они уже предполагают появление зачатков земледелия: люди начинали изобретать технические орудия для возделывания растений с целью производства пищи.

Мы имеем весьма скудные археологические свидетельства, относящиеся к периоду возникновения зачатков земледелия. Гораздо больше здесь догадок и предположений. А те немногие свидетельства, которые у нас есть, относятся к двум ярко выраженным протонеолитическим культурам — натуфийской в Палестине и карим-шахирской в горах Загрос в Ираке.

Натуфийская культура

Хотя о натуфийской культуре мы знаем в основном по раскопанным в Палестине верхним слоям нескольких пещер, нам известно, что влияние этой культуры распространялось и на другие районы Ближнего Востока. Ее характерная кремневая индустрия была зафиксирована в Сирии, Ливане и даже в Бельдиби — пещере на центральном участке южного побережья Турции. В Палестине, где натуфийская культура исследована лучше всего, радиокарбоновые даты охватывают два тысячелетия — от X до VIII.

Носители натуфийской культуры жили в пещерах и в открытых поселениях. Их самое знаменитое пещерное поселение находится на горе Кармел на территории современного Израиля. Натуфийцы, обитавшие в этой пещере, построили вдоль ее террасы низкие каменные стены. Кроме этих стен, а также очагов и вымощенных камнем полов внутри пещеры, здесь мало что можно отнести к архитектуре. На открытых поселениях, раскопанных в более недавнее время (наиболее известное среди них — Маллаха в Израиле), были вскрыты каменные основания круглых домов.

Большую часть артефактов натуфийской культуры составляют кремневые орудия — маленькие ножевидные пластинки геометрической формы. Из них особый интерес представляет лезвие серпа, поскольку характерный блеск или полировка на его режущей кромке является, надо полагать, следствием употребления этого серпа для скашивания трав или злаков. Раскопки на горе Кармел дали еще одну значительную находку — прямые костяные основы жатвенных орудий с вмонтированными в них кремневыми лезвиями. Последние расположены в ряд и образуют режущий край. По-видимому, это прототип косы [75, с. 211 и сл.].

Найденные в натуфийских слоях костные останки говорят о наличии представителей современной фауны — газели, оленя, гиены, дикого кабана, леопарда и собаки. Хотя ни одно из этих животных еще не было одомашнено, все они, и в особенности газель, использовались как источники пищи.

Носители натуфийской культуры наряду с кремнем для изготовления орудий использовали кость. Среди найденных костяных орудий — гарпуны, шилья, рыболовные крючки, а также бусы. Помимо орудий труда, были найдены и другие предметы. На горе Кармел и в местности Маллаха умершие помещались в могилы вместе с заупокойными дарами. В погребении на горе Кармел были найдены два черепа с нарядными головными уборами, украшенными бусинами из раковин.

Раскопанные на натуфийских поселениях материалы указывают на зачатки производства пищи. Большие открытые поселения с архитектурными остатками, земледельческие орудия типа серпов, ступки и песты для размола зерна, очевидное внимание к захоронениям — все это позволяет сделать вывод как об определенной степени постоянства поселений, так и о начальных попытках освоения новых источников пищи.

Карим-Шахирский комплекс

Карим-Шахирский комплекс, как и натуфийский, представлен как открытыми, так и пещерными стоянками. Собственно Карим-Шахир расположен на вершине обрыва в горном Курдистане на северо-востоке Ирака, в 350 милях от ближайших натуфийских памятников. Для этого комплекса имеются две даты: открытое поселение Зави-Чеми — Шанидар датируется 8900±300 г. до н. э. Находящееся неподалеку пещерное поселение Шанидар, вероятно, несколько моложе: 8650±300 г. до н. э.

Как и в натуфийских поселениях, основную массу раскопанных в Карим-Шахире предметов составляют кремневые отщепы геометрической формы и микролиты, однако техника их изготовления отличается от натуфийской. Лезвий серпов здесь, впрочем, почти нет, так же как и дробильных камней, ступ пестов.

Раскопки в Карим-Шахире не дали прямых свидетельств возделывания злаковых растений, зато там были найдены значительные скопления костей диких животных, которые могли быть уже одомашнены, костные останки овец, коз, крупного рогатого скота, лошадей и волков. Это примечательный факт, так как на более древних пещерных стоянках в этом же районе таких останков было найдено гораздо меньше.

Наше представление о начальном этапе неолитической революции все еще остается поверхностным, однако мы можем предположить, что основы для этого процесса закладывались в период до VIII тысячелетия до н. э. на Ближнем Востоке в двух отличительных природных зонах — палестинском Леванте и горах Загрос в Ираке. Даже если в обоих этих регионах широкомасштабное земледелие еще не началось, люди уже делали первые шаги в сторону освоения ресурсов животного и растительного мира.

Некоторые характеристики

эпохи раннего земледелия

Идентифицировать черты, «характерные» для всех поселений или культур эпохи раннего земледелия, почти невозможно — прежде всего потому, что не хватает фактических материалов. По упомянутым выше причинам мы пока не можем с достаточной точностью сказать, как далеко продвинулись многие древние культуры в производстве пищи. Кроме того, общих черт, которые можно было бы выделить, фактически не так уж и много. Производство пищи началось во множестве самых разных районов с различными пищевыми ресурсами, неодинаковой природной средой и разнообразными типами поселений.

Древнейшие поселенческие модели

В эпоху раннего земледелия поселенческие модели были, вероятно, представлены постоянными «базовыми лагерями» и «эксплуатационными лагерями» — временными поселениями, предназначенными для эксплуатации сезонных ресурсов. На существование эксплуатационных лагерей указывают результаты недавних полевых исследований, показавшие, что семья, состоящая из пяти человек, могла за три недели собрать урожай дикорастущих злаков (и поныне в изобилии растущих в Юго-Восточной Турции), достаточный для создания годового запаса пищи [85, с. 187–201]. Небольшая группа людей хотя бы теоретически могла переселяться в богатый дикорастущими злаками район и оставаться там ровно столько, сколько было необходимо для сбора урожая и создания достаточных запасов пищи, после чего возвращалась на постоянное место обитания.

Наличие свидетельств существования к 7500 г. до н. э. постоянных поселений может показаться удивительным, особенно в свете теорий, подобных теории Чайлда, рассматривающих производство пищи как необходимую предпосылку для возникновения оседлых общин. Тем не менее отсутствие доместикации по крайней мере в некоторых постоянных поселениях представляется вполне вероятным.

Примером такого поселения является Мюрейбит на среднем Евфрате, в 80 км к востоку от Алеппо, в Сирии. Радиокарбонные определения датируют древнейшее поселение в Мюрейбите периодом между 8500 и 8000 гг. до н. э. [141, с. 283–284]. Раскопки дали свидетельства существования постоянного поселения, состоявшего из круглых, построенных из необожженной глины и дерева домов. Были найдены также орудия из подшлифованного камня и остатки дикорастущих злаков, кости дикого крупного рогатого скота, онагра (дикого осла) и газели. Современны® ареал обнаруженной на Мюрейбите дикой пшеницы расположен гораздо севернее, что указывает на ее искусственное перенесение к югу или же на наличие в ту пору иных климатических условий, благодаря которым она могла произрастать гораздо южнее.

Мюрейбитское поселение — отнюдь не единственное свидетельство существования постоянных доземледельческих поселений. Оно не было и первым. Впервые такую картину нарисовал в 1960 г. Жан Перро, выдвинувший идею о том, что «деревенские поселения» и доместикация — это два независимых атрибута. На Маллахе Перро указал на отсутствие каких бы то ни было свидетельств доместикации на этом круглогодичном оседлом поселении [20, с. 118]. Вскрытые в последние годы на Ближнем Востоке другие поселения также говорят о существовании постоянных доземледельческих поселений.

«Промежуточные» стоянки

О климатических, демографических и социальных изменениях в эпоху раннего земледелия по-прежнему приходится в основном догадываться. В пограничной полосе, пролегавшей между эпохами раннего и развитого земледелия, должны были находиться многочисленные «деревенские поселения», одним из которых является Гандж-Даре в горах Загрос в Иране.

Это небольшой холм площадью от одного до двух акров. Самое раннее из существовавших здесь поселений представляет собой стоянку, датируемую последними веками IX тысячелетия до н. э. Поверх этой стоянки община начала VIII тысячелетия до н. э. строила двухэтажные дома. Добытые на этом памятнике археологические материалы оказались сильно поврежденными: строения из кирпича-сырца сгорели в мощном пожаре, не оставившем даже следов семян. Другие органические материалы тоже обуглились до неузнаваемости. Однако из отпечатавшихся на кирпиче следов копыт овец или коз можно заключить, что какие-то из этих животных были уже одомашнены, так как дикие овцы или козы вряд ли могли обитать в такой близости от деревни, чтобы оставить следы на разложенных для просушки сырых кирпичах.

В отличие от Гандж-Даре, холм-поселение Али-Кош расположен в совершенно иной природной зоне: в полу-засушливых предгорьях Загроса. Этот памятник, относящийся к середине VIII тысячелетия до н. э., тоже дал свидетельства начала производства пищи. Правда, в отличие от Гандж-Даре, здесь не обнаружено никаких признаков раннего одомашнивания животных[12], хотя население, несомненно, охотилось на дикую газель, онагра, дикого быка, кабана и коз. Зато в очагах были найдены следы одомашненной пшеницы «эммер», а также обуглившиеся остатки диких бобовых и ячменя.

В еще одном районе с ярко индивидуальными признаками — в предгорьях Тавра в Юго-Восточной Турции — на поселении Чайёню-Тепеси были найдены одомашненные злаки и бобовые (горох, бобы, чечевица), а также кости одомашненных собак и диких животных. На всех этих поселениях — Гандж-Даре, Али-Кош и Чайёню-Тепеси — вскрыты основательные жилые постройки. По-видимому, все эти поселения были постоянными и круглогодичными. Радиокарбонные определения датируют их по крайней мере серединой VIII тысячелетия до н. э. Указанные поселения расположены в разных природных зонах. Найденные на этих памятниках материалы свидетельствуют о зачатках производства пищи, хотя виды производимой пищи варьируют по районам.

Эпоха раннего земледелия:

некоторые заключения

Изложенное выше говорит о том, что многие выдвинутые в прошлом теории возникновения производства пищи не подтверждаются археологическими свидетельствами. Мы больше не можем признавать какое-либо одно место очагом возникновения производства пищи. Мы не можем также считать ту или иную природную зону особенно благоприятной для развития производства пищи. Более того, не исключено, что вообще не существовало какой-то одной модели развития, приведшей к доместикации дикорастущих злаков в нескольких древнейших очагах.

Археологические данные свидетельствуют о том, что в период, последовавший за VIII тысячелетием до н. э., население некоторых деревень освоило простые, но эффективные способы производства пищи. Вопрос, какие именно механизмы адаптации заставляли постоянно растущие человеческие коллективы переходить к земледельческому способу существования, продолжает оставаться одним из самых спорных вопросов, волнующих археологов по сей день. Переход от охотническо-собирательского хозяйства к земледелию ни в коем случае не был быстрым или единообразным. Хозяйство некоторых ближневосточных общин стало в полной мере зависящим от одомашнивания животных и растений лишь спустя тысячелетие после его начала, а распространение земледелия достигло далеких западноевропейских общин спустя четыре тысячелетия после его зарождения на Ближнем Востоке.

Из материалов, добытых на многочисленных (и с каждым годом численно возрастающих) памятниках, можно заключить, что после VIII тысячелетия до н. э. происходил постепенный рост населения [43, гл. 2, 7], а между VIII и VI тысячелетиями шел процесс образования развитых деревень и городков, отличавшихся на Ближнем Востоке большим разнообразием типов и региональных особенностей. Такие изменения не могли происходить без упрочения оседлоземледельческого уклада жизни и эффективного производства пищи — факторов, послуживших основой для подъема цивилизации в этом регионе.

ОСЕДЛОЗЕМЛЕДЕЛЬЧЕСКИЕ ХОЗЯЙСТВА

К VIII тысячелетию до н. э. люди уже различными путями воздействовали на среду обитания. Исходя из имеющихся у нас археологических данных можно предположить, что процесс воздействия на окружающую среду шел по одному из двух путей: одни общины специализировались на оседлоземледельческом хозяйстве в пределах земледельческих поселений, а другие занимались скотоводством и вели кочевой образ жизни.

Первым оседлоземледельческим поселением, раскопанным на Ближнем Востоке с конкретной целью получить документальные свидетельства перехода к производству пищи, было Джармо. С 1948 года, когда начались раскопки на Джармо, открыты уже десятки памятников, относящихся к VIII–V тысячелетиям до н. э. На вскрытие этих древнейших земледельческих поселений была направлена большая часть археологических исследований, проводившихся на Ближнем Востоке после второй мировой войны. Поскольку сделать обозрение всех этих памятников здесь не представляется возможным, мы ограничимся рассмотрением только четырех из них, представляющих яркие своеобразные природные области и являющихся родоначальниками не менее своеобразных культурных традиций. Это Джармо в горах Загрос (ранее здесь бытовала карим-шахирская традиция), Иерихон в долине Мертвого моря в Иордании (древнейшие поселения здесь относятся к натуфийской традиции), Чатал-Хююк на Конийской равнине в южной части Центральной Турции, и дошумерские культуры в поймах Тигра и Евфрата.

Горная деревня Джармо

Раскопанное Робертом Брейдвудом древнеземледельческое поселение Джармо было первым памятником, вскрытым специально для проверки гипотезы В. Г. Чайлда об истоках неолитической революции [20]. Поселение датируется серединой VII — концом VI тысячелетия до н. э[13]. и обнаруживает несомненные признаки постоянного поселения и начала производства пищи. О численности населения в Джармо можно только догадываться, так как раскопана пока лишь малая часть памятника. Полагают, что жилой район площадью 3,2 акра состоял из 25–50 домов. Если допустить, что домовая община насчитывала в среднем шесть человек, тогда все население должно было составлять от 150 до 300 человек. После трех раскопочных сезонов — в 1947, 1950–1951 и 1954–1955 гг. — Брейдвуд вскрыл около 1400 кв. м поселения. Благодаря его находкам мы имеем хорошее представление о том, как выглядела деревня и как жили ее обитатели.

Характер поселения и культурные достижения

Типы домов

Архитектура Джармо типична для своего времени. Дома строились из высушенного на солнце кирпича-сырца — основного строительного материала на Ближнем Востоке в эпоху неолита. (Более ранние постройки в Гандж-Даре IX тысячелетия до н. э. уже сооружались из неформованного кирпича-сырца.) Кирпичные дома Джармо возводились на каменных основаниях и имели множество комнат. Более просторные комнаты (ок. 5,6 × 2,2 м) были, надо полагать, жилыми помещениями, а меньшие по размеру (2 × 1,5 м) использовались как хранилища. Полы делались из чистой глины, которую помещали поверх ложа из тростника, а фундаменты для стен укреплялись камнем. Как и на других раннеземледельческих поселениях Загроса, здесь нет никаких признаков сознательного планирования. Отсутствуют и признаки централизованной коммунальной деятельности.

Орудия труда, техника и торговля

Почти половина каменных орудий, найденных в Джармо, сделаны из обсидиана — твердого вулканического стекла с очень острым режущим краем. Обсидиан встречается почти на всех неолитических памятниках Западной Азии. На Ближнем Востоке его основным источником является район озера Ван в Восточной Турции, примерно в 250 милях от Джармо. Химический анализ обсидиана из неолитических поселений VII тысячелетия до н. э. показывает, что торговля анатолийским обсидианом распространялась далеко на юг — до Бейды в Иордании и Али-Коша в Юго-Западном Иране, хотя здесь из анатолийского обсидиана изготавливалось менее 1 % всех каменных орудий. Частота использования этого материала падает по мере удаления от его анатолийского источника. Однако присутствие обсидиана на памятниках, удаленных от его источника более чем на тысячу миль, свидетельствует о начавшейся задолго до эпохи неолита активной торговле этим ценным товаром. Использование анатолийского обсидиана засвидетельствовано в пещере Шанидар (Ирак) уже в слоях, относящихся к неандертальской поре, т. е. к XXX тысячелетию до н. э.

Древнеземледельческие поселения типа Джармо обнаруживают также признаки развитой техники изготовления керамики. Керамика найдена в самых древних слоях Гандж-Даре (ок. 8500 г. до н. э., за два тысячелетия до первого поселения в Джармо — еще одно свидетельство, опровергнувшее тезис Чайлда о том, что оседлость и керамическое производство — взаимосвязанные явления, подтверждающие наличие земледельческого хозяйства. В посуде могли храниться не только культивированные, но и дикие растения — весьма вероятно, что так оно и было). Жители Джармо изготавливали и использовали керамические сосуды. Они делали также плетеные корзины, придавая им водонепроницаемость с помощью битума.

В Джармо не найдено металлических орудий, однако это не означает, что в раннеземледельческих общинах не было известно применение металлов. Самые древние из найденных на Ближнем Востоке металлических предметов сделаны из меди. Древнейшее изделие из меди обнаружено в пещере Шанидар (это перфорированная подвеска, датируемая 8700 г. до я. э.).

Ко времени Джармо в VII тысячелетии до н. э. изделия из меди появляются на целом ряде памятников в виде декоративных предметов, а также небольших орудий. В Али-Коше, в Юго-Западном Иране, была найдена маленькая трубка из кованой меди, датируемая 6500 г до н. э. Профессор Брейдвуд раскопал несколько медных предметов в Чайёню, в Юго-Восточной Турции. Среди них — маленькие круглые бусы, развертка, булавки и три фрагмента окисленной «проволоки». Эти предметы датируются приблизительно 7200 г. до н. э. Почти все металлические предметы из этих памятников представляют собой декоративные украшения. Во всяком случае, среди них нет ни одного специфического орудия труда или оружия.

Как интерпретировать появление этих металлических предметов? Следует ли считать их отдельными, независимыми изобретениями или же результатом распространения из какого-то единого центра? Большая разбросанность данных мешает склониться к какой-либо одной точке зрения. Развитие металлургии было, безусловно, процессом медленным, кумулятивным. Обработка медной руды, по крайней мере с VIII тысячелетия до н. э., велась исключительно ради изготовления мелких предметов, таких, как украшения. Особая технология производства более крупных бытовых предметов (ножей, сосудов, плугов и оружия) появилась только в 4500 г. до н. э. После первоначального открытия ковкости меди прошли тысячелетия, прежде чем были найдены, а затем усовершенствованы ремесленниками-профессионалами технологические методы обработки металлов — плавка, литье и сплавление.

На самом Джармо не обнаружилось металлических изделий. Здесь были в ходу другие типы личных украшений — бусы, подвески, браслеты из камня, кости и глины. Ни в Джармо, ни на других неолитических памятниках Загроса не найдено явных признаков специализации ремесел или производства пищи сверх потребностей местной общины. Раскопки на Джармо, так же как и на других раннеземледельческих памятниках Загроса (включая Гандж-Даре, Сараб и Тепе-Гуран), подтверждают точку зрения, согласно которой каждая община имела свое собственное, экономически независимое сельскохозяйственное производство. Впрочем, окончательный вывод делать еще рано: раскопки в Джармо представляют лишь первую попытку разобраться в характерных для загросских деревень экономических моделях.

Свидетельства производства пищи

Имеются как косвенные, так и прямые свидетельства по крайней мере некоторой доместикации растений и животных в Джармо. Косвенными свидетельствами возделывания сельскохозяйственных культур служат серпы, полированные каменные кельты (топоры), мотыги, ступки, пестики и ручные мельницы. Все это дополняется прямыми свидетельствами в виде семян окультуренных злаков. Два вида пшеницы очень напоминают свои современные аналоги. Присутствуют также ячмень, горох и чечевица. Остеологические данные указывают на то, что была одомашнена коза и, вполне возможно, свинья. Обитатели Джармо, по-видимому, дополняли свой пищевой рацион мясом диких животных. Они охотились на диких свиней, овец и газелей, собирали фисташки и желуди. В целом вырисовывается картина смешанной экономики, базирующейся на охоте, собирательстве и ограниченной доместикации растений и животных.

Глиняная фигурка дикого кабана и стилизованная женская статуэтка из Тепе-Сараба. Ок. 6500 г. до н. э.

Сейчас Джармо не является уже уникальным памятником, каким он казался в первой половине 50-х годов. Теперь известны десятки подобных памятников в Загросе. Самые известные среди них — Тепе-Гуран, Шемшара, Сараб, Гандж-Даре и Асиаб. А раскопки на Али-Коше и Чога-Сефиде показали, что культурная эволюция в Юго-Западном Иране (Хузестане) происходила одновременно с эволюцией памятников загросской группы и в тесной связи с нею.

Проведенные в еще более близкое к нам время раскопки на поселении Умм-Дабагия в Ираке связали более древнюю культуру Джармо с последующей культурой Хассуны в Северной Месопотамии (подробнее об этом пойдет речь в конце главы). Руководитель раскопок в Умм-Дабагии, Д. Киркбрайд, выдвинула предположение, что в начале VI тысячелетия до н. э. это поселение было центром охоты на онагра и производства изделий нз кожи [107, с. 85–92]. Оно датируется сравнительно поздним неолитом, но относится к числу редких памятников со специализированной функцией производящей экономики. Среди неолитических поселений еще только два других памятника имеют четко специализированную функцию — Субер де в Турции (ок. 6500 г. до н. э.), считающийся поселением охотников, экономика которого целиком зависела от добычи диких животных, и Тепе-Тула и в Юго-Западном Иране (ок. 6250–6000 гг. до н. э.) — как полагают, первая раскопанная стоянка кочевых племен.

Джармо и другие автаркичные (экономически самостоятельные) общины Загроса обнаруживают целый ряд общих черт. Обращает на себя внимание сходство в технике изготовления каменных орудий, а также в обработке и применении одинаковых материалов, например обсидиана, для изготовления орудий труда и алебастра для декоративных сосудов и браслетов. Деревни везде небольшие: численность населения, по-видимому, нигде но превышала 500 человек. Этим поселения типа Джармо разительно отличаются от неолитических поселений другого региона — долины Мертвого моря в Иордании. Джармо и Иерихон отличаются не только природными условиями, но и техникой изготовления каменных орудий с применением характерных материалов и, главное, размерами общин. В рассматриваемое время (ок. 6500 г. до н. э.) численность населения Иерихона, судя по всему, была впятеро выше, чем в Джармо.

Иерихон — поселение в оазисе

Овальный холм, представляющий древний Иерихон, стал известен знатокам и любителям древней истории более ста лет назад. Заметное место, которое Иерихон занимает в библейской истории, привлекло пристальное внимание археологов к этому крупному по размерам и важному по значению памятнику.

Библейский Иерихон открыл и идентифицировал Чарльз Уоррен в 1868 г. Первые систематические раскопки провели здесь Эрнст Зеллин и Томас Ватцингер в 1907–1909 гг. В 1930–1936 гг. раскопочные работы на Иерихоне возобновил Джон Гарстанг. Именно Гарстанг первым добрался до неолитических слоев Иерихона, хотя сам он не смог по достоинству оценить их значение.

Древнейшее поселение на Иерихоне принадлежит к натуфийской культуре, которую принято относить к периоду между X–VIII тысячелетиями до н. э. Значение большой древности этого памятника, особенно в сочетании с добытыми здесь свидетельствами производства пищи, впервые явственно обозначилось после третьей «волны» раскопок. Раскопки, проведенные на Иерихоне Кэтлин М. Кеньон в течение семи полевых сезонов, с 1952 по 1958 г., изменили наше представление о характере неолитических общин и позволили документировать эпоху от неолита до железного века (ок. 1000 г. до н. э.) [103].

Иерихон и спор об оазисе

Благодаря своей длительной и почти непрерывной заселенности с древнейших времен Иерихон предоставлял ученым прекрасную возможность для изучения перехода от потребляющей к производящей экономике. Кеньон так объясняет, почему Иерихон был издавна заселен: «Этот оазис ярко-зеленым пятном сверкает на ослепительно белом фоне остальной части Иорданской долины. Его пышную растительность питает никогда не пересыхающий источник, берущий начало у подножия холма-городища. Он-то и служит причиной появления здесь первых поселенцев» [103, с. 33].

Основание и расцвет Иерихона в этом оазисе дали пищу для развернувшейся в начале 50-х годов полемики между Брейдвудом и Кеньон. В центре спора был вопрос о том, где началась «неолитическая революция». Профессор Брейдвуд отстаивал идею возникновения первых очагов земледелия на холмистых склонах Загроса. Он доказывал, что драматические события, приведшие к одомашниванию животных и растений, должны были происходить в районе, где люди жили неподалеку от зон естественного произрастания диких растений и мест обитания диких животных. Такая близость, по мнению Брейдвуда, могла естественным образом привести к постепенному одомашниванию диких животных и растений. Профессор Кеньон для объяснения истоков неолитической революции выдвинула «теорию оазисов». Что касается Чайлда, то он, как мы помним, придерживался той точки зрения, что люди были вынуждены перейти к доместикации, чтобы обеспечить средства существования растущему населению. Каждый исследователь-археолог отстаивал хронологический приоритет своего памятника и настаивал на определяющей роли окружающей природной среды, что, как ему казалось, поддерживается проводимыми им раскопками.

Сегодня, когда известны уже десятки неолитических памятников в Палестине и в горах Загрос, уникальность обоих регионов и решающая роль природной среды представляются излишним и грубым упрощением. Теперь мы знаем, что невозможно выделить какую-то одну причину в качестве «единственной». Мы знаем также, что единого «нуклеарного» центра, из которого «неолитическая революция» якобы «распространилась» на остальную территорию, просто не существовало. Предметом дискуссий остается только вопрос, связанный с экстраординарным характером Иерихона: был ли Иерихон начала VIII тысячелетия до н. э. деревней (судя по всему, он был все-таки крупнее), или же это был город (судя по всему, он был все-таки меньше)? Данные, которыми мы располагаем, не позволяют ответить на этот вопрос однозначно.

К юго-западу от натуфийского поселения в Иерихоне лежит небольшой холм, на котором были раскопаны бесчисленные остатки полов и полуразрушенные глиняные стены, возведенные одна на другой. По этим развалинам невозможно проследить архитектурную планировку, однако по глубине залегания (4 м) можно судить о том, что территория у иерихонского источника была почти постоянно заселена. Это протонеолитическое (буквально: составляющее первооснову неолита) поселение датируется около 10 000—8350 гг. до н. э. Здесь не было обнаружено ни остатков семян, ни ступок или пестиков, и добытый материал представлен лишь костными остатками диких видов животных и растений.

Непосредственно над этим слоем строительных обломков найден примечательный материал, говорящий о том, что этот небольшой протонеолитический холм был поглощен скоплением круглых домов, растянувшихся на десять акров. Оно охватывает период в целое тысячелетие (ок. 8350–7350 гг. до н. э.). Автор раскопок назвал этот период, отмеченный заметным культурным прогрессом, «до-керамическим неолитом A» (PPNA). Культура PPNA была представлена наиболее ранним из двух ярко выраженных докерамических неолитических поселений на Иерихоне. Ей наследовала культура, названная археологом культурой «докерамического неолита В» (PPNB).

Иерихон периода PPNA

Архитектура культуры PPNA представляет собой, пожалуй, самое примечательное достижение раннего Иерихона. Древнейшее поселение PPNA на Иерихоне не было окружено защитной стеной, но около 7200 г. до н. э. (датировка по карбону-14) была сооружена каменная стена толщиной 3 и высотой.4 м, с примыкающей к ней круглой башней. Эта башня представляет собой выдающееся архитектурное творение. Она имеет 10 м в диаметре и высоту 8,5 м. Лестница из 22 ступеней тянется от мощного каменного основания башни до самого верха. Стена была частично раскопана на северной и южной границах поселения, так что она окружала всю 10-акровую площадь Иерихона.

Почему поселение укреплялось, остается неясным. Археологическое обследование показало, что в Палестине существовало значительное число синхронных поселений периода PPNA, поэтому разумно предположить, что возрастающее демографическое давление приводило к соперничеству, вражде и войнам, а также к необходимости для общественных институтов контролировать и перераспределять наличные ресурсы, потребность в которых постоянно росла.

Хотя нам достоверно и неизвестно, с какой целью были построены массивные укрепления и обзорная башня, эти сооружения рисуют нам определенную картину социальной структуры Иерихона периода PPNA. К тому времени социальная структура общины, а возможно, и ее экономика, очевидно, достигли большой степени специализации. Постройка оборонительной стены, безусловно, требовала привлечения значительных людских ресурсов, а для этого нужны были руководители, которые могли бы организовать общественные работы, а также экономика, способная поддержать эти работы. Кроме того, уже одни размеры Иерихона указывают на то, что это был важный центр региона, включающего теперь Израиль, Иорданию и Сирию.

Высказывались предположения, что исключительность Иерихона объясняется торговлей и умелым управлением ресурсами [10, с. 273 и сл.]. Однако материальный инвентарь Иерихона не отличается большим богатством и даже не дает повода говорить о наличии какого-либо одного товара, который мог быть предметом меновой торговли. Определенную роль в подъеме Иерихона могли сыграть соль, сера и битум — продукты Мертвого моря, но ведь эти материалы распространены по всей Палестине.

По-видимому, главным источником благосостояния Иерихона была земледельческая продукция. Излишки пищи, семенное зерно и земледельческие навыки, вероятно, имели гораздо большую ценность, чем все остальное. Исследование типологии поселений дает этому хорошее обоснование. В период подъема Иерихона происходил рост населения, но, как показало изучение особенностей окружающей природной среды, это был также период возрастающей засушливости климата [178, с. 19 и сл.]. Поэтому подъем Иерихона вполне может объясняться переходом к возделыванию злаковых растений. Обильные урожаи делали необходимыми строительство общественных сооружений для хранения излишков зерна. (Местоположение хранилищ связано с фортификационной системой.) Избавляя отдельных людей от поисков пищи и позволяя тем самым перейти к специализации ремесел и дифференциации труда и управления, эти излишки могли также способствовать развитию общественных институтов. Насколько широко в действительности была развита специализация, остается в области догадок и предположений. У нас нет данных, которые подтверждали бы наличие каких-либо видов искусства или специализированной деятельности: на Иерихоне не было найдено остатков культовых пли административных зданий.

Если выращивание злаковых растений подтверждается многочисленными свидетельствами, то об одомашнивании животных мы вообще не располагаем никакими данными. Основным источником мясной пищи была охота на дикую газель, крупный рогатый скот, козу и кабана. Крупнейшим достижением Иерихона поры PPNA была доместикация растений. Среди найденных археологических материалов — остатки явно одомашненных ячменя и пшеницы, а также обугленные семена чечевицы и фиги.

Раскопаны и другие поселения, по времени соотносящиеся с Иерихоном периода PPNA. Наиболее важным среди них является описанное ранее в этой главе поселение Мюрейбит в Северной Сирии. Размеры Мюрейбита и его заселенность на протяжении всего VIII тысячелетия до н. э. позволяют предположить, что, как и в Иерихоне, здесь также происходило складывание земледельческого хозяйства.

В какой степени такие деревни, как Мюрейбит, Гандж-Даре и Иерихон, были связаны друг с другом? Обменивались ли они опытом в установлении большего контроля над окружающей средой? С одной стороны, большая часть материального инвентаря, техники и архитектурных сооружений на первый взгляд как будто свидетельствуют об изолированности и самостоятельном развитии этих поселений; с другой стороны, синхронная близость таких памятников, как Иерихон и Гандж-Даре (для примера мы взяли поселения, географически отдаленные друг от друга и отличающиеся неодинаковыми природными условиями), говорит в пользу того, что речь идет о процессе, выходящем за рамки простого совпадения независимых открытий и изобретений. Очевидно, какая-то информационная связь все-таки была[14]. Об этом говорит хотя бы тот факт, что на обоих этих поселениях (как и на Мюрейбите и Маллахе) для изготовления сходных орудий использовался анатолийский обсидиан. Распространение идей и информации касается не только технологии изготовления обсидиановых орудий, но и, освоения окружающей среды для производства пищи: если одна технология распространяется из одного центра в другой, то логично предположить, что то же самое происходит и с другой технологией.

Таким образом, представляется вероятным, что различные поселения эпохи PPNA не только вели между собой обмен обсидианом, солью и битумом, но и обменивались информацией. Однако развитие «неолитической революции» на протяжении VIII тысячелетия до н. э. шло на Ближнем Востоке весьма неравномерно. Далеко не во всех общинах того периода происходили хозяйственные сдвиги, ведущие к доместикации. Некоторые из них еще в течение нескольких тысячелетий продолжали заниматься охотой и собирательством, прежде чем перешли к производству пищи. В пределах даже одной культуры, не говоря уже о различных культурах, технологические изменения осуществляются далеко не единообразно (это справедливо и для современной эпохи).

Иерихон периода PPNA был заброшен около 7300 г. до н: э. Археологи до сих пор теряются в догадках, почему это произошло. Во всяком случае, им не удалось обнаружить никаких следов военного столкновения или какой-либо катастрофы.

Иерихон периода PPNB

Непосредственно над уровнями PPNA в Иерихоне лежит поселение эпохи докерамического неолита В (PPNB), датируемое периодом между 6800 и 6000 гг. до н. э. Каковы бы ни были причины, по которым носители культуры PPNA оставили эти места, ясно одно: после нескольких веков, в течение которых Иерихон оставался незаселенным (сколько именно прошло веков — точно установить невозможно), благоприятное расположение иерихонских источников привело сюда новых поселенцев.

Происхождение и широта распространения культуры PPNB остаются предметом острых споров между учёными. Одни археологи убедительно доказывают, что базами формирования культуры PPNB были поселения Мюрей-бит (в Северной Сирии) и Чайёню (в Южной Турции), а распространение ее на Палестину объясняют вторжением северян. Другие археологи видят в раскопанных не так давно поселениях — Бейде в Иордании и Телль-Рамаде в Сирии — присутствие многих свойственных культуре PPNA черт, перешедших в культуру PPNB. Эта точка зрения предполагает продолжение развития местных культур PPNA, возможно, лишь оплодотворяемого новыми идеями с севера. Происхождение культуры PPNB остается неясным, как неясны и причины упадка культуры PPNA. Интересно отметить, что некоторые авторы одну из причин гибели культуры PPNA склонны усматривать в изменении природных условий, а именно в растущей аридности климата, приведшей к переселению человеческих коллективов на новые земли [117, с. 64]. Если это относительно культуры PPNA — всего лишь предположение, то для культуры PPNB считается почти бесспорным: климатические изменения, происшедшие около 6000 г. до н. э., явились основной причиной гибели земледельческих поселений этой культуры [141, с. 68].

Поселения PPNB обнаружены повсеместно в Палестине, Ливане и Сирии. Следует ожидать, что развернувшиеся на территории Саудовской Аравии археологические раскопки приведут к открытию значительных памятников PPNB также и в этом районе. Во всех названных районах поселения PPNB, за исключением Иерихона и Вади-Феллаха в Израиле, основаны на материке.

Период PPNB, несомненно, был временем большого экономического и культурного прогресса. По сравнению с периодом PPNA для него характерна гораздо более высокая степень культурного взаимодействия в распределении специфических ресурсов как предметов обмена. В Иерихоне периода PPNB продолжалась торговля анатолийским обсидианом, а в добытых на Телль-Рамаде и Бейде археологических материалах присутствует обсидиан из различных районов Анатолии.

Из отдаленных районов в Иерахон, помимо обсидиана, поступали многие другие материалы — бирюза с юго-запада Синая, нефрит из Северной Сирии, каури с побережья Красного моря и средиземноморские раковины. Среди найденных материалов есть также охра, малахит и гематит в виде брусков. Но основным материалом, служившим предметом оживленного торгового обмена на всем протяжении периода PPNB, был кремень. Различные виды кремня, обладающего специфическими свойствами, применялись для изготовления определенных типов орудий, поэтому внимательное исследование источников поступления кремня могло бы расширить наши знания о существовавших в древности системах торгового обмена.

Как уже отмечалось, в период PPNB металл еще не получил широкого распространения. Простая медная бусина из Телль-Рамада служит пока единственным достоверным свидетельством присутствия металла в культуре PPNB. Хотя металлические булавки, крючки и браслеты использовались в Чайёню еще в 7200 г. до н. э., даже мелкие металлические предметы, изготовление которых не требовало сложной технологии, редко встречаются и спустя тысячелетие, а изготовление больших металлических орудий начинается только тремя тысячелетиями позже.

Результаты раскопок на Иерихоне и на других памятниках говорят о том, что в период PPNB производство пищи приобретало все большее значение и становилось все более разнообразным. Обитатели Бейды выращивали пшеницу, но больше ячмень. Здесь было найдено множество желудей и фисташковых орехов, а также две разновидности чечевицы, вика и разнообразные виды других стручковых растений. Автор раскопок в Вейде полагает, что выращивание этих растений было бы невозможно без хотя бы примитивной ирригации [105]. Отсюда он заключает, что в период PPNB, т. е. за два тысячелетия до широкого развития ирригации в шумерских городах-государствах, уже существовали зачатки орошаемого земледелия.

Экономической базой культуры PPNB, распространявшейся в глубь материка и вдоль побережья Восточного Средиземноморья, были охота и собирательство. Сбалансированную диету, вероятно, обеспечивали доместицированные злаки, горох и чечевица, собираемые желуди и фисташки, одомашненные козы, собираемые в стада газели или другие животные. Насколько в эту эпоху было развито кочевое хозяйство, базирующееся на разведении овец и коз, мы фактически ничего не знаем.

Несмотря на заметный прогресс в сфере торговли и в земледелии, культура PPNB просуществовала недолго. Около 6000 г. до н. э. поселения в Палестине и в Сирийской степи опустели, и культура PPNB исчезла. Большие поселения остались лишь на крайнем севере Палестины, в Дамасском бассейне и на побережье Средиземного моря. Как и в случае с поселением PPNA в Йерихоне, запустение поселений как будто не сопровождалось разрушением или насилием. Исследователям пришлось искать причины гибели культуры PPNB в чем-то другом.

Наиболее убедительным кажется объяснение, основывающееся на исследовании образцов пыльцы, извлеченной из Мертвого моря, озера Хулы и Тивериадского озера. Пробы показали, что около 6000 г. до н. э. произошло резкое уменьшение количества пыльцы деревьев. Отсюда было выведено заключение об ухудшении климата: наступившее иссушение вызвало какие-то вегетационные изменения [145, с. 39–41], которые могли привести к гибельным для культуры PPNB трансформациям.

Такое объяснение находит некоторое подтверждение в результатах исследовательских работ, проводившихся в других районах. Например, сходные признаки ухудшения экологической обстановки обнаружены в Месопотамской степи, где приблизительно для этого же времени на поселении Али-Кош в Юго-Западном Иране отмечен упадок земледелия.

Как уже отмечалось в главе 1, факторы окружающей природной среды, вызывающие крупные демографические сдвиги, оставление поселений и общий упадок культуры, уже давно являются излюбленными аргументами, привлекаемыми для объяснения тех или иных этапов культурной эволюции. Подобные объяснения слишком часто выдвигаются без опоры на данные о климатических условиях. Однако в рассматриваемом случае «теория иссушения» как будто подтверждается целым рядом свидетельств. Пусть причина остается неясной, но следствие, установленное в результате археологических изысканий, более чем очевидно: свыше 3/4 всех поселений PPNB были заброшены.

«Теория иссушения» дает также разумное объяснение внезапному изменению в моделях расселения. Общины, только недавно научившиеся воздействовать на окружающую среду, должны были быть особенно чувствительными к внезапному изменению привычных погодных «ритмов»: их земледельческая деятельность, находившаяся еще только на начальной стадии, не могла выдержать гибельных изменений в природной среде. Недостаток воды ведет к миграции животных и сосредоточению растений в постоянно сокращающихся оптимальных зонах. Перед лицом сокращения запасов пищи люди переселяются в другие места. Благоприятные условия для постоянного проживания сохранялись лишь в благодатных районах средиземноморского побережья. Как показывают археологические данные, именно здесь и возникли новые очаги постоянного поселения.

Каменные орудия: топоры, ступка и пестик из Бейды. Ок. 6500 г. до в. э.

Когда существовавшие ранее очаги земледелия были разрушены, некоторые популяции, по-видимому, двинулись на север и поселились в более благодатной лесной зоне Средиземноморья. Первые поселения появились там около 6000 г. до н. э. Оставшиеся в Палестине и Сирии племенные группы перешли к полукочевому пастушеству и скотоводству.

Такое положение сохранялось на протяжении более чем половины тысячелетия, и только около 5500 г. до н. э. племена начали просачиваться назад в Палестину. Здесь они развивались, обогащаемые новыми идеями и техническими достижениями. Впрочем, одно значительное изменение стало к тому времени совершившимся фактом: Палестина утратила былую исключительность, и на протяжении тысячелетий ей было суждено оставаться на периферии культурного развития Сирии и Месопотамии.

Чатал-Хююк и анатолийский неолит

Еще совсем недавно, в середине 50-х годов, один видный археолог мог написать, что Анатолия не участвовала в основных направлениях развития ближневосточного неолита [120, с. 74]. Но раскопки на поселении Чатал-Хююк, произведенные в 1961–1963 гг. Джеймсом Меллаар-том, показали неправомерность такой точки зрения [140]. Поразительные находки в Чатал-Хююке, датируемые 6500–5400 гг. до н. э., побудили некоторых археологов назвать этот памятник «городом», а ряд ученых говорит даже о чатал-хююкской «цивилизации».

Оставляя в стороне дефиниции, следует отметить, что это необычайно интересное неолитическое поселение резко отличается от современных ему поселений на Джармо в Загросе и от памятников культуры PPNB в сиро-палестинском Леванте. В самом деле, добытые в Чатал-Хююке материалы говорят в пользу существования региональных зон неолитического развития в противовес теории «единого центра». Несхожесть таких памятников, как Иерихон. Чатал-Хююк, Джармо и Умм-Дабагия (все они датируются ок. 6000 г. до н. э.), свидетельствует о значительной регионализации в системе широко разбросанных по Ближнему Востоку неолитических поселений.

Общие контуры Чатал-Хююка

В бронзовом веке (3000–1000) Анатолия — гористая область на западе Турции — была, за немногими исключениями, заселена лишь в своей южной части. Чатал-Хююк расположен в И км к северу от Чумра, на Конийской равнине в Центральной Турции. Площадь самого поселения составляет 32 акра, что делает его крупнейшим из известных нам неолитических памятников на Ближнем Востоке. Какая часть этого памятника была заселена в одно время, мы не знаем: на сегодняшний день раскопано 14 строительных горизонтов на площади, составляющей лишь 1/30 часть площади всего холма. Дата первоначального заселения тоже неизвестна. Более 30 радиокарбонных определений охватывают промежуток времени от 6500 до 5400 г. до н. э., однако самые нижние слои, т. е. древнейшие поселения, еще не вскрыты.

Архитектура и демография

Несмотря на то что раскопки в Чатал-Хююке еще далеки от завершения, добытый археологический материал рисует нам необычайно ясную в смысле физических характеристик и деятельности обитателей картину неолитического поселения^ В Чатал-Хююке строились стандартные, прямоугольные в плане дома общей площадью 25 кв. м, включая просторную жилую комнату и меньшее по размерам хозяйственное помещение. В дом спускались по лестнице через лаз на крыше. Дома сооружались впритык: не было никаких улиц и переулков.

По-видимому, все виды общения осуществлялись либо на крыше, либо в коммунальных двориках, где имелось хоть какое-то открытое пространство. Дополнительную площадь доставляли также разрушенные или покинутые дома, но они, судя по всему, в основном служили для устройства мусорных свалок или использовались как отхожие места. «Мебель» изготовлялась из кирпича-сырца и представляла собой возвышения для работы или отдыха. Кухня устраивалась в одном конце комнаты и состояла из очага, печи с плоским сводом и стенных ниш.

Планы жилых домов из Чатал-Хююка. Ок. 6500 г. до н. э.

Многочисленные погребения Чатал-Хююка дают ясное представление о неолитической демографии. Средняя продолжительность жизни составляла 34,3 года для мужчин и 29,8 — для женщин. Впрочем, некоторых хоронили в возрасте свыше 60 лет: по всей вероятности, это были старейшины, поддерживавшие непрерывность общинных традиций. Путем несложных расчетов можно определить средний размер типичной чатал-хююкской семьи: женщина в среднем рождала 4,2 ребенка, смертность составляла 1,8 ребенка на одну мать; стало быть, в одной семье выживало 2,4 ребенка.

Такой коэффициент выживания при отсутствии факторов торможения мог бы привести к «демографическому взрыву»: за 800 лет население возросло бы по меньшей мере в 528 раз. Если, судя по древнейшему раскопанному слою, первоначальное население Чатал-Хююка составляло 50 человек, то ко времени последнего поселения оно должно было составлять свыше 25 тысяч. На самом деле это не так. Несмотря на значительный рост численности населения в Чатал-Хююке, оно там никогда не превышало пяти или шести тысяч.

Сельское хозяйство, ремесло и торговля

Экономика Чатал-Хююка представляла собой развитое неолитическое хозяйство, базировавшееся на простых формах орошаемого земледелия, разведении скота, торговле и ремесле. Важное значение имеют свидетельства гибридизации хлебной пшеницы и шестирядного голозерного ячменя, зерна которых приобрели более крупные размеры, по-видимому, благодаря применению ирригации.

Земледелие и разведение одомашненных животных доставляли обитателям Чатал-Хююка широкий спектр питательных веществ: одомашненные пшеница «эммер» и однозернянка были источником крахмала; горох, вика, чина и другие бобовые поставляли протеин, а из крестоцветных, желудей, фисташек и миндаля вырабатывались растительные жиры. Собака и крупный рогатый скот были уже одомашнены ко времени древнейших из раскопанных слоев. Распространены были и овцы, хотя морфологически это еще дикие животные. Козы, не являвшиеся изначальными обитателями этих мест, встречаются лишь изредка.

Производившиеся в Чатал-Хююке, Иерихоне и Джармо продукты питания, специфичные для каждого из этих районов, отражают неодинаковые условия окружающей природной среды. Необходимость приспособиться к изменившимся условиям создавала предпосылки для перехода ранненеолитических общин к доместикации и использованию местных природных богатств. На всей территории палестинского Леванта найдены кости коз и остатки зерен ячменя, а в горах Загроса основным источником мяса были овцы и козы. В Чатал-Хююке и на других неолитических памятниках Анатолии основными объектами доместикации были пшеница и крупный рогатый скот. О значении крупного рогатого скота в Чатал-Хююке можно судить по декору внутренних стен жилых домов: тщательно проработанные изображения бычьих голов (так называемые букрании) врезаны в поверхность стен или покрывают их в виде росписи.

Орудия из Чатал-Хююка, обработанные с помощью ретуши.

Ок. 5800 г. до н. э.

Помимо одомашненных животных и растений, обитатели Чатал-Хююка использовали все многообразие окружавшего их животного и растительного мира. На многих животных они охотились ради шкур или для того, чтобы разнообразить свой пищевой рацион. Объектами охоты были онагр, кабан, красная косуля, лань, медведь, волк, лев (или леопард). В пищу шли также дичь (в том числе сип белоголовый), пресноводная рыба и яичная скорлупа. Из ягод и фруктов можно отметить плоды дикой яблони, ягоды можжевельника и черемухи. Логично допустить также использование продуктов, не оставляющих археологических следов: молочных продуктов (молока, сыра, масла и йогурта), овощей и корнеплодов, лука, напитков (таких, как фруктовые соки, черемуховое вино и пиво), а также винограда, груш, грецких орехов, фиг и гранатов. Дикие разновидности всех этих плодовых растений и сейчас в изобилии растут по всей Анатолии.

Хозяйственной базой Анатолии являлось, вероятно, не только сельское хозяйство, но и торговля. Как мы видели, анатолийский обсидиан широко использовался на Ближнем Востоке для изготовления каменных орудий. На Анатолийском плато есть две группы вулканов, где добывался обсидиан: центральноанатолийская на северо-восточной оконечности Конийской равнины и восточноанатолийская — вокруг озера Ван. Уже в пору верхнего палеолита этот материал, пользовавшийся большим спросом при изготовлении орудий, проникает за горы Тавра (Восточная Турция). А к 6500 г. до н. э. торговля обсидианом дает блестящий пример регионального обмена товаром.

Анатолийский обсидиан не был единственным предметом обменной торговли. Вероятно, торговали также скоропортящимися товарами — пищевыми продуктами, кожей и текстилем, Еще одним важным предметом обмена была информация. Между тремя крупными центрами взаимодействия — Анатолией, Палестиной и Загросом — шел взаимный обмен технологией производства пищи, а также религиозными идеями. Информация проникала и далеко за пределы этих регионов. Культурное развитие, происходившее в этих центрах, охватывало своим влиянием такие отдаленные районы, как Северная Африка и области нынешнего советского Туркменистана: раскопанные здесь памятники, датируемые приблизительно 6500 г. до н. э., свидетельствуют по меньшей мере о вторичном влиянии, если не о непосредственных связях с упомянутыми тремя центрами первичного развития.

Будучи центром добычи сырья для изготовления каменных орудий, Анатолия была также и важным центром развития технологии обработки камня. Каменные орудия, обработанные с помощью техники ретуши, происходящие из Чатал-Хююка, несомненно, самые изящные на Ближнем Востоке. Идентифицировано свыше 50 типов орудий, в том числе наконечники стрел с зубцами и хвостовиками, кремневые кинжалы и обсидиановые зеркала. Богато и разнообразно представлены также изделия из кости: шилья, иглы, бусы, подвески, изумительные по выделке рукоятки кинжалов, рыболовные крючки, шпильки для волос и застежки для поясов.

Керамические изделия древнейших обитателей Чатал-Хююка (ок. 6500 г. до н. э.) представлены простыми овальными сосудами, кувшинами с ручками и плоскодонными сосудами. Судя по форме сосудов, прототипами многих из них являются плетеные и деревянные изделия. Вся керамика ручной выделки, с вылощенной до темного глянца поверхностью или расписанная красной краской. Найденный единственный образец «белой посуды» из известняка, характерной для Телль-Рамада, говорит о контактах с Сирией в период около 6000 г. до н. э.

Наряду с каменной и керамической индустрией в Чатал-Хююке была развита также металлургия. К 6000 г. до н. э. появляются подвески из свинца, а к 5800 г. — медные бусы. Шлак из более позднего слоя указывает на то, что к 5500 г. до н. э. производилось извлечение меди из руды и ее выплавка. Находки азурита и малахита свидетельствуют об употреблении минералов для косметических и декоративных целей.

Совершенно ясно, что отличительной чертой Чатал-Хююка было наличие торговли и специализированные ремесла (обработка металлов, архитектура, ткачество, кремневая и обсидиановая индустрия, резьба по дереву, изготовление бус и статуэток из глины и камня). Но чатал-хююкский ремесленник вряд ли посвящал ремеслу все свое время. Следует различать полную и частичную специализацию труда. При полной специализации ремесленник зарабатывает себе на жизнь производством несельскохозяйственных продуктов, обменивая их на необходимые ему товары (прежде всего пищу).

Маловероятно, чтобы экономика Чатал-Хююка могла производить прибавочный сельскохозяйственный продукт, достаточный для содержания полностью специализированных ремесленников. Разумнее допустить, что ремесленники, специализировавшиеся на производстве отдельных товаров, могли упрочивать свое экономическое положение с помощью торговли, продолжая опираться на основной источник существования — собственное земледельческое хозяйство. Добытые в Чатал-Хююке материалы свидетельствуют о том, что экономика уже вышла за пределы хозяйства, которое велось группой родственников, но еще не специализировалось на выпуске излишков сельскохозяйственной продукции и не имело специализированного товарного производства. Есть основания полагать, что важное значение Чатал-Хююка определялось не только его материальным и «светским» процветанием. По-видимому, он был также центром духовной жизни широкого географического района.

Святилища и система религиозных верований

Многочисленные «храмы»-святилища Чатал-Хююка с их росписями и рельефами таят в себе немало загадок. Меллаарт полагает, что эти святилища, располагавшиеся в отдельном квартале поселения, предназначались для отправления религиозного культа «жрецами» [140, с. 77–130].

К оштукатуренным стенам святилищ приставлены скамейки и платформы с помещенными на них рогами зубров — от одной до семи пар. В некоторых случаях из степ торчат бычьи рога, покрытые сверху обмазкой. Настенные росписи представлены сценами, изображающими женщин, дающих жизнь бычьим или бараньим головам. Моделированные рельефы изображают женские фигуры, вероятно фигуры богинь, и мужские божества в виде символов быка, барана, реже — оленя, леопарда и кабана. Имеются и другие символы — глиняные женские груди, смоделированные поверх челюстей кабана, черепа лисицы и горностая или изображения грифов-стервятников, которые обычно ассоциируются со смертью. Было высказано предположение, что эти сцены представляют собой символическое олицетворение плодородия, плодовитости и смерти. Это предположение представляется нам разумным [140, с. 77—130]. Раннеземледельческую общину, безусловно, должны были интересовать жизненно важные для нее вопросы плодородия и плодовитости.

Роспись стен в святилищах (моно- или полихромная), выполненная минеральными и растительными красками, очень разнообразна — от декоративных панелей со сложными узорами, напоминающими ковровые, до сцен, изображающих стервятников, летающих над обезглавленными человеческими трупами, пейзажи, живописующие извержение вулканов, и сцены охоты, где люди, одетые в леопардовые шкуры и вооруженные луками и стрелами, преследуют оленя. Судя по всему, одни и те же комнаты использовались в качестве святилищ на протяжении нескольких лет. Во многих случаях росписи подновлялись свежей обмазкой, на которую наносились новые живописные сцены.

О существовании в Чатал-Хююке богатой системы религиозных верований свидетельствует и практика погребения. Покойников хоронили либо в общих могилах под полами или платформами домов, либо в святилищах. Практика захоронения была необычной: до окончательного захоронения покойников оставляли во власти грифов, грызунов и насекомых. После экскарнации очищенные кости заворачивали в одежды, шкуры или циновки и погребали под полами домов. Хотя с погребенными, как правило, не клали заупокойных даров, им оставляли личные украшения — ожерелья, ручные и ножные браслеты и запястья из каменных, свинцовых, медных или черепаховых бусин. Рядом с покойником-мужчиной клали оружие. Перед погребением останки часто омывали красной охрой. Особое внимание уделялось черепу: его часто отделяли от тела и помещали у стены святилища.

Общие могилы под полами домов часто вскрывались для новых погребений. Таким образом, покой погребенных останков нарушался, чего нельзя сказать о черепах, которые в строгом порядке размещались в комнате. В глазницы вставлялись раковины каури — деталь, напоминающая погребальную практику в Иерихоне и Телль-Рамаде.

Захоронения в святилищах служат свидетельствами имущественной и классовой дифференциации[15]. В отличие от подпольных захоронений в жилых домах, в святилищах хоронили людей, занимавших более видное положение в обществе. В таких погребениях были найдены ценные предметы — ритуальные кремневые кинжалы, полированные каменные сосуды, наборы косметических средств и обсидиановые зеркала (указывающие на то, что женщины тоже достигали высокого положения в обществе), костяные застежки для поясов, полированные навершия булав, колчаны, деревянные шкатулки, корзины, металлические бусы и кольца.

Чатал-Хююк рисует нам необычайно широкую картину культуры неолитической общины. К настоящему моменту это единственный из памятников раннеземледельческой культуры поры неолита со столь широко представленным набором символов религиозных верований. Другое дело, что дать правильную интерпретацию этих верований непросто.

Дальнейшие раскопки в Чатал-Хююке и на других памятниках должны дать ответы на многие неясные пока вопросы. Древнейшие слои Чатал-Хююка еще не вскрыты, и мы не знаем, дадут ли они свидетельства перехода от охоты и собирательства к доместикации растении и животных, зарождения керамического производства или самобытного развития изощренной системы религиозных верований — свидетельства, столь широко представленные в более поздних слоях. Наличие в Чатал-Хююке ирригационного земледелия, развитой традиции изготовления керамики и каменной индустрии, культовой практики — вообще весь облик его хозяйственной и культурной жизни говорит о существовании местной анатолийской неолитической традиции, не зависящей от традиций соседнего Загроса, Леванта и Северной Месопотамии пли, по крайней мере, не испытавшей сильного влияния с их стороны.

Распространение неолитических традиций

С последним этапом существования Чатал-Хююка совпадают по времени многие другие памятники в Анатолии и за ее пределами. В совокупности они рисуют нам относительно полную картину VI и V тысячелетий до н. э. как пору продолжения и распространения неолитических традиций VII тысячелетия на широком географическом пространстве. К числу наиболее значительных памятников этого периода относится некерамическая Хирокития на Кипре — неолитическое поселение, одновременное палестинской культуре PPNB. Широкое распространение неолитических поселений около 6500 г. до н. э. подтверждается раскопками в греческой Македонии (Неа Никимедеа) и в советском Туркменистане (Джейтун). А открытие поселений в Судане, относящихся ко времени около 7000 г. до н. э., указывает на существование земледельческих поселений еще в одном уголке мира.

Число открываемых на Ближнем Востоке и в Восточном Средиземноморье неолитических поселений непрерывно растет, и археологи уже к этому привыкли. А вот недавнее открытие в Юго-Восточной Азии абсолютно независимого очага раннего земледелия было подлинной сенсацией. При раскопках в Пещере духов в Таиланде Честер Ф. Горман обнаружил фрагментарные остатки нескольких видов растений; некоторые из них, как он полагает, выращивались с очень древних времен [77, с. 79—110]. К ним относятся масличный орех, миндаль, орех арековой пальмы, перец и плоды свечного дерева. Вполне возможно, что культивировались и другие растения, такие, как огурцы, горох, фасоль, кормовые и соевые бобы. Заселение пещеры охватывает период в четыре тысячелетия, причем древнейшие слои датируются по радиокарбону XI тысячелетием до н. э. Никаких следов постоянной архитектуры на памятниках в этой части Азии пока не обнаружено. Образование в Юго-Восточной Азии самостоятельного очага земледелия было событием огромной важности. К 10 000 г. до н. э. люди уже начали экспериментировать с выращиванием разнообразных диких растений. В какой-то отрезок времени — возможно, уже в 10 000 г. до н. э. — в северной полосе этого региона подобные эксперименты завершились полной доместикацией некоторых растений.

Находки в Пещере духов, наряду с результатами отдельных раскопок на Ближнем Востоке и в сопредельных с ним районах, заставили пересмотреть археологическую теорию Чайлда — «отца» «неолитической революции». С открытием независимого очага раннего земледелия в Юго-Восточной Азии стало ясно, что в таких регионах, как Судан, Юго-Восточная Европа, и даже в пределах самого ближневосточного региона могли идти совершенно самостоятельные и глубоко оригинальные процессы, завершившиеся в конце концов складыванием земледельческих хозяйств. Новые археологические данные показали абсолютную несостоятельность поиска истоков «неолитической революции» в каком-то одном «нуклеарном» районе.

В Нильской долине и в междуречье Тигра и Евфрата зачатки земледелия появились лишь спустя долгое время после начала «неолитической революции» на Ближнем Востоке. Прошло несколько тысячелетий после полной доместикации растений и животных и появления таких технических нововведений, как ирригация, металлургия и керамическое производство, прежде чем были основаны поселения в районах, которым предстояло стать родиной двух древнейших на нашей планете цивилизаций.

Месопотамские равнины

Именно на месопотамской равнине, в поймах Тигра и Евфрата, можно проследить эволюционные процессы, которые привели к образованию шумерской, вавилонской и ассирийской цивилизаций. В этом регионе устанавливается почти непрерывная цепочка археологических культур — от поздненеолитических поселений (ок. 5500 г. до н. э.) через небольшие городки до городского письменного мира шумеров (ок. 2500 г. до н. э.). Хотя история археологических исследований в этом регионе насчитывает уже свыше ста лет, все новые и новые открытия постоянно меняют наши представления о путях возникновения и развития цивилизаций. Здесь мы можем дать только краткое описание основных памятников, указать на нерешенные проблемы и связать эволюционные процессы, происходившие в этом регионе, с аналогичными процессами, протекавшими в других районах мира. Рассмотренные выше неолитические памятники сыграли значительную роль в развитии всего Ближнего Востока, однако лишь на месопотамской равнине успехи «неолитической революции» привели в конце концов к становлению письменных цивилизаций.

Культуры Месопотамии можно отнести к двум географическим зонам — равнинной, куда входят Ассирийские степи Северной Сирии и Ирака, и зоне аллювиальной низменности Южной Месопотамии. К первой относятся культуры Умм-Дабагии, Хассуны, Самарры и Халафа; во вторую входят Убейд и Сузиана. Оставляя в стороне культуру Сузианы, находящуюся несколько в стороне от интересующей нас сейчас области, мы поочередно рассмотрим все эти культуры, суммируем их главные достижения и соотнесем их с другими неолитическими культурами.

Культура Умм-Дабагии

Древнейшей из открытых в Северной Месопотамии культур является культура Умм-Дабагии, датируемая серединой VII тысячелетия до н. э. В самых древних слоях здесь найдены только облицованные гипсом ямы, врезанные в нетронутый грунт. Возможно, это были временные убежища или хранилища. Интересно, что древнейшие поселения на некоторых памятниках (Гапдж-Даре, Рамад, Вейда) состоят из ям с такой же облицовкой, без каких-либо архитектурных дополнений. По-видимому, они использовались как хранилища и имели в свое время крыши и стены из тростника и циновок, которые, естественно, не сохранились.

Над этим древнейшим слоем расположены хорошо сохранившиеся три строительных горизонта, в которых находятся остатки жилых домов, состоящих из жилой комнаты, кухни и одной-двух комнат меньшей площади. Дома имели внутренние контрфорсы, образующие арочные или прямоугольные дверные проемы. Эти дома нельзя назвать примитивными убежищами: пиши в стенах служили чем-то вроде шкафов, в полы были вделаны покрытые обмазкой короба-хранилища, а круглые оштукатуренные окна служили для вентиляции. Имеются также следы кое-какого внутреннего убранства: на сохранившихся полах обнаружены следы красной краски, а в двух самых поздних горизонтах на стенах домов найдены росписи, изображающие сцены охоты на онагра. Стенные росписи выполнялись красной, черной и желтой красками. Изображавшиеся сцены отделялись одна от другой слоем белой обмазки — аналогичный технический прием характерен для одновременного с Умм-Дабагией Чатал-Хююка.

Сцены охоты на онагра, а также «складские помещения» (так д-р Диана Киркбрайд идентифицировала оштукатуренные каморки, расположенные вдоль коридора и предназначавшиеся скорее всего для холодного хранения мяса и шкур онагров; вход в эти каморки осуществлялся через лазы на крыше) заставили исследовательницу предположить, что данная неолитическая община специализировалась на охоте на онагра и выделке онагровых шкур [106, с. 1–8]. Ни на каком другом ближневосточном памятнике не отмечен столь высокий (68,4) процент костей онагра среди найденных костных остатков, что может служить сильным доводом в пользу сделанного Киркбрайд заключения. Не исключено, что избыточное производство шкур явилось базой для развития обменной торговли. Шкуры могли обмениваться на обсидиан, доставлявшийся с озера Ван и в изобилии присутствующий в раскопанном материале, или на наконечники стрел сирийского типа, что указывало бы на контакты с западными районами.

Помимо специализации на охоте на онагра, экономика Умм-Дабагии отличается и другими особенностями. Имеются некоторые указания на производство пищи: были найдены кости морфологически уже вполне одомашненных коз, овец, крупного рогатого скота, свиней и собак, причем преобладают первые два вида. Но, как мы видели, признаки земледельческого производства весьма скудны. Может быть, это объясняется тем, что Умм-Дабагия находилась в районе, пограничном с зоной неполивного земледелия. Имеются ограниченные- свидетельства возделывания зерновых злаков и ячменя. Чечевица, белый горох и хлебная пшеница, по-видимому, привозились из других районов, так как Умм-Дабагия расположена в степной зоне.

Большим Достижением Умм-Дабагии было широкое распространение глиняной посуды: ее находят даже в самых ранних слоях памятника. Керамика в основном примитивная: сосуды изготавливались техникой ленточной лепки, глина обильно смешивалась с соломой и затем обжигалась при низких температурах. Большинство сосудов не имеют украшений. Лишь иногда красной охрой наносились простые геометрические орнаменты.

Истоки происхождения этой керамической традиции пока неизвестны. Культура Умм-Дабагии, вероятно, ведет свое происхождение от какой-то еще не открытой некерамической культуры, может быть, одновременной с более ранней эпохой PPNB. В культуре Умм-Дабагии ость элементы, указывающие на связь как с сирийскими памятниками типа Телль-Рамада, так и с памятниками Загроса типа Джармо. Однако ее керамическая традиция отличается достаточным своеобразием, позволяющим отбросить предположение о ее происхождении из одного из этих источников. К тому же стенопись, архитектура и расписная керамика Умм-Дабагии обнаруживает отдаленное сходство с третьим стилем — чатал-хююкским.

Очевидная гибридизация керамических традиций, наряду с существованием такой специализированной охотнической общины, как Умм-Дабагия, свидетельствует о том, что к середине VII тысячелетия до н. э. как внутри, так и между общинами Иерихона, Чатал-Хююка, Чайёню и Джармо существовала известная степень специализации. Каждая из этих общин полностью приспособилась к условиям окружающей ее природной среды и производила для своих личных потребностей весьма своеобразные орудия. Тем не менее между этими центрами наверняка существовали хотя бы косвенные взаимосвязи для обмена естественными ресурсами.

Архитектурный план позднейшего строительного горизонта в Телль-Хассуне. Ок. 5500 г. до н. э.

Хотя Умм-Дабагия испытывала воздействие многих одновременных с ней культур, о которых идет речь в этой главе, она имеет особое значение как первая в новой и чрезвычайно важной последовательности культур. После исчезновения культуры Умм-Дабагии около 6000 г. до н. э.[16] в хронологической последовательности идет классическое трио культур Хассуны, Самарры и Халафа, охватывающих период в одно тысячелетие. Характерная для них типология поселений распространяется на всю территорию Северной Месопотамии. Здесь мы впервые встречаемся с более крупными, по сравнению с маленькими деревеньками, поселениями. Увеличение размеров поселений и широкие ареалы распространения этих культур свидетельствуют о медленном, но устойчивом росте населения. Ко времени халафской культуры (5500 г. до н. э.) политико-экономическая структура общества уже превосходит уровень отдельных деревенских поселений. Увеличение числа памятников и их размеров говорит о возникновении зачаточных политико-экономических структур, которым предстояло еще теснее связать между собой отдельные районы. В культурах — преемницах Умм-Дабагии обнаруживаются ясные признаки специализации труда и имущественной дифференциации членов общества, т. е. классовой структуры. Это значительная веха на пути общественного развития, поскольку развитие классовой структуры — одна из важнейших предпосылок образования государства.

Хотя у нас нет прямых доказательств того, что Самарра или Халаф были уже городами-государствами, есть основания полагать, что там шли процессы зарождения государственности, специализации видов общественной деятельности и территориальных демаркаций. Сложение государственных образований на древнем Ближнем Востоке традиционно относят к периоду от 3500 до 3000 г. до н. э. Однако уже к 5000 г. до н. э. рассматриваемые ниже общества (в особенности Телль-ас-Савван) представляли собой многолюдные поселения, далеко превосходившие по своей экономической мощи эгалитарную земледельческую деревню и находившиеся на начальном этапе формирования политических структур. И это не должно вызывать удивления, если принять во внимание, что культуры Чатал-Хююка и Иерихона существовали одним-двумя тысячелетиями раньше. Обратимся теперь к материальным свидетельствам социальных преобразований внутри культур Хассуны, Самарры и Халафа.

Хассунская культура

Хассунская культура (6000–5250 гг. до н. э.) получила свое наименование от небольшого холма Телль-Хассуна, расположенного к юго-западу от Мосула в Северо-Западном Ираке. На холме выделено шесть подстилающих Друг друга строительных горизонтов. Вместе с раскопанным советскими археологами холмом Ярым-тепе I Телль-Хассуна позволяет нам составить представление о земледельческом поселении первой половины VI тысячелетия до н. э. Но это отнюдь не единственные раскопанные памятники этого периода. В Иране, Турции и Палестине вскрыт целый ряд поселений, одновременных хассунской культуре, локализуемой в Северном Ираке.

Локализация памятников хассунской культуры в Северном Ираке свидетельствует о распространении поселений фактически на все плодородные зоны. Сама Хассуна занимает площадь 200X150 м, а Ярым-тепе едва достигает 100 м в поперечнике. Население хассунских памятников вряд ли превышало 500 человек.

V строительный горизонт Ярым-тепе I (ок. 5500 г. до н. э.) рисует нам наиболее полную картину деревни хассунского периода. Многокомнатные дома с внутренними двориками разделены проходами и дворами. Дверные проемы имеют подпятники и пороги. Плоские крыши возводились на стенах, укрепленных контрфорсами. Дома, судя по всему, были одноэтажные. На северной оконечности поселения найдено крупное одиночное сооружение, которое, по мнению археологов, было каким-то «коммунальным» хранилищем [119, с. 277–278]. Никаких других общественных построек не засвидетельствовано.

Керамика Хассуны, впервые появляющаяся во II строительном горизонте, напоминает грубо выделанную керамику Умм-Дабагии. Глиняная посуда того же стиля найдена на многих других хассунских памятниках, что позволяет выделить ее как отдельную традицию. К концу существования хассунской культуры впервые появляется керамика Самарры. По этой превосходной керамике, считавшейся ранее «роскошным» вариантом хассунской, теперь идентифицируется своеобразная самаррская культура.

Экономика хассунской культуры лучше всего документируется на Ярым-тепе. Как и в более древней Умм-Дабагии, основными одомашненными животными здесь были козы, овцы и свиньи. Выращивались одомашненные виды однозернянки, хлебной пшеницы и ячменя. На изготовление орудий шел местный кремень и, в меньшей степени, анатолийский обсидиан. Найдены изящные бусы из мрамора, халцедона, бирюзы и сердолика, маленькие туалетные палочки из камня и небольшие каменные печати со штриховым орнаментом. Медная руда и бусы, обнаруженные на Ярым-тепе, представляют собой первые свидетельства существования металлургии на месопотамской равнине[17].

Культура Хассуны рисует картину деревенской неприхотливости: дома и обстановка в них отличаются простотой, предметов роскоши очень немного, а их распределение не говорит о наличии глубокой классовой или имущественной дифференциации. В архитектуре не прослеживается каких-либо признаков, характерных для административных или религиозных центров. И все же распределение хассунской и подобной ей керамики указывает на определенную степень интеграции в этих независимых земледельческих поселениях. Можно предположить, что интеграция этих деревень базировалась на племенной организации, в основе которой лежало кровное родство.

Большая степень дифференциации внутри деревень и интеграции между общинами будут характерны для культур — преемниц Хассуны.

Самаррская культура

Поселение Телль-ас-Савван, расположенное на восточном берегу Тигра, примерно в 90 км к северу от Багдада, рисует нам наиболее ясную (и фактически единственную) картину самаррской культуры, хронологически наследующей Хассуне[18]. Хотя сам памятник по размерам не больше Хассуны (его размеры — 220 × 110 м, размеры Хассуны — 200 × 150 м), раскопки в Телль-ас-Савване выявили такие культурные сложности и технологические достижения, какие ранее были неизвестны для месопотамской равнины этой эпохи [151; 32].

Древнейшее поселение на Телль-ас-Савване датируется временем около 5500 г. до н. э. Оно было обнесено рвом, прорытым вокруг прямоугольной зоны поселения. Наиболее ранние строения были прямоугольные в плане, начисто лишенные очагов, скамей и каких-либо других предметов домашнего обихода. Все дома — большие, содержащие до 15 комнат. Как и на Ярым-тепе, стены домов укреплены контрфорсами, поддерживающими перекрытия плоских крыш, и возводились из сырцовых кирпичей, изготовлявшихся в деревянных формах (в Месопотамии такой строительный материал появляется впервые).

Значительную часть наших знаний о самаррской культуре составляют сведения, полученные из погребений на Телль-ас-Савване. Тела умерших покрывались охрой, им придавали скорченное положение и заворачивали в циновки. Разнообразный погребальный инвентарь в ряде случаев свидетельствует о высоком достатке отдельных обитателей поселения.

Архитектурный план домов из Телль ас-Саввана. Ок. 5600 г. до н. э.

Алебастровая женская фигурка из Телль ас-Саввана. Ок. 5400 г. до н. э.

Найденные в погребениях материалы указывают на высокий технический и эстетический уровень производства, а также на существование торговли. Рядом с покойниками клали всевозможные личные украшения: алебастровые, нефритовые, бирюзовые, сердоликовые и медные бусины соединялись с раковинами и образовывали изящные ожерелья и браслеты. В погребениях найдено множество женских алебастровых статуэток, а также фаллические символы, безголовые фигурки сидящих на корточках женщин и всевозможные алебастровые чаши, кувшины, ковши и палетки. Наличие изделий из обсидиана, бирюзы и сердолика свидетельствует о существовании какого-то механизма обменной торговли, позволявшего получать эти материалы из отдаленных от Самарры областей. Медь присутствует только в виде ювелирных изделий, медные орудия труда совершенно отсутствуют.

Большинство обнаруженных на Телль-ас-Савване могил (свыше 130 захоронений, в основном детских) расположены под одним зданием. Было высказано предположение, что это здание служило святилищем [151; 32]. Так или иначе, оно отличается от других построек наличием многочисленных захоронений.

Обитатели древнейшего на Телль-ас-Савване поселения пасли одомашненных коз и овец и держали собак. Судя по малочисленности обнаруженных на этом поселении костей диких животных, охота занимала относительно небольшое место в жизни его обитателей. Земледелие, напротив, было хорошо развито. Обугленный растительный материал говорит о том, что носители самаррской культуры уже освоили орошаемое земледелие, тогда как относительно их северных соседей — хассунцев — таких свидетельств нет. Жители Телль-ас-Саввана возделывали полученные путем мутаций гибридные сорта ячменя и хлебной пшеницы, а также крупносеменной лен, который они использовали для изготовления льняного полотна. Возделывание этих культур без применения ирригации было бы невозможно по той причине, что выпадаемое в этом районе количество осадков недостаточно для занятия неполивным земледелием. Малопродуктивные без орошения земли Месопотамии оказались заселенными к середине VI тысячелетия до н. э. именно благодаря внедрению ирригации. А еще через тысячу лет в областях, полностью зависящих от полученной с помощью ирригации земледельческой продукции, возникнут города-государства.

В среднесамаррский период (ок. 5400 г. до н. э.) Телль-ас-Савван был обнесен защитной стеной с контрфорсами вдоль более древнего рва. Возводимые в этот период строения имели Т-образную форму или же представляли собой прямоугольные в плане строения с внешними контрфорсами. Прямоугольные строения — это жилые дома. Их размеры варьируются от 9 × 7 м для 12-комнатного дома до 8 × 4,5 м для 8-комнатного. В некоторых домах были найдены глиняные статуэтки женщин с замысловатыми прическами и в разноцветных одеждах, покрытые татуировкой и даже с носовыми и ушными затычками.

Т-образные строения представляют интерес не только потому, что они служили хранилищами сельскохозяйственной продукции, но и благодаря своеобразию их архитектурного стиля. Функциональное назначение этих строений, возможно, свидетельствует о том, что семена и зерно находились во владении общины. Если это действительно так, то земля могла быть общественной собственностью, а коммунальные хранилища — местом хранения продуктов общественного труда.

Не менее важное значение может иметь тот факт, что Т-образные строения Телль-ас-Саввана служат несомненными прототипами более поздних по времени Т-образных шумерских храмов, с которыми они имеют разительное сходство. Самаррская культура по меньшей мере на полторы тысячи лет старше эры, по праву называемой шумерской. Происхождение, становление и эволюция шумерской цивилизации давно являются предметом длительных дебатов и оживленных споров между учеными, и лишь очень немногие из них признают наличие в самаррской культуре черт или комплексов, ставших впоследствии частью шумерской цивилизации[19]. И все же самаррские Т-образные коммунальные дома-хранилища, как нам кажется, могли быть определенной эволюционной базой возникновения Т-образных шумерских храмов, которые, как известно, контролировали значительную часть общинной сельскохозяйственной продукции. Так или иначе, нужны новые исследования, способные пополнить наши представления о самаррской культуре и прояснить многие вопросы, касающиеся ее связей с отдельными земледельческими общинами Иранского нагорья и Сиро-IIалестинского региона, а также ее отношения к Хассуне и более поздней халафской культуре, к рассмотрению которой мы теперь и переходим.

Халафская культура

О халафской культуре мы знаем очень мало: за исключением раскопок в Ираке, ведущихся сейчас советскими археологами на поселении Ярым-тепе-II, источником почти всех наших сведений о ней являются предпринятые еще до второй мировой войны раскопки на поселении Арпачия (к востоку от Тигра, севернее Ниневии, в Ираке).

Подобно Хассуне, исключительный характер халафской культуры определяется тем фактом, что характерная для нее керамика найдена в пределах широкого географического пространства. Хотя очаги халафской культуры находились в Северной Сирии, Юго-Восточной Турции и на северо-западе Ирака, ее влияние, по-видимому, распространялось на более отдаленные районы. Халафская керамика найдена на обширном пространстве от Ирана до средиземноморского побережья. Южной границей ее распространения является Палестина. Не подлежит сомнению, что длительный период существования Халафа (5500–4700)[20] был эпохой усиления взаимосвязей и аккультурации. Это не означает, что Халаф был прямым предком позднейшей великой шумерской цивилизации. Будущий центр этой цивилизации, Южная Месопотамия (к югу от Багдада), в халафскую эпоху оставался, судя по всему, еще совершенно необитаемым.

Самые ранние слои халафского поселения на Арпачип состоят из небольших домов. Но жилые дома — не единственные архитектурные сооружения, вскрытые на халафских памятниках. На ряде других памятников археологи последовательно вскрывали загадочные строения, названные толосами. Толосы — это круглые сооружения, часто с прямоугольной пристройкой, вестибюлем, или открытым двориком, образующими в плане нечто вроде замочной скважины. По-видимому, они служили складскими помещениями. Если такое объяснение верно, то толосы можно считать свидетельствами значительного производства зерна и хранения семян[21].

Относительно назначения толосов выдвигаются и другие предположения. В толосе Арпачии было обнаружено несколько погребений с глиняными горшками и статуэтками. На основании этого некоторые археологи склонны считать эти сооружения святилищами для захоронения представителей знати.

Толосы остаются единственными на халафских памятниках архитектурными формами, которые указывают на специализированные функции и виды деятельности. Но в чем именно состоят эти функции, остается неясным. В некоторых толосах есть погребения, в других — нет. Ни в одном из погребений не обнаружено металлических изделий или каких-либо других предметов роскоши. Халаф-ские памятники вообще удивительно бедны металлическими предметами, хотя отдельные обломки изделий иногда все же встречаются, что позволяет сделать вывод о знакомстве носителей халафской культуры с металлами.

Экономика Халафа

Мы имеем весьма скудные данные об экономике Халафа, как, впрочем, и о других элементах халафской культуры. По этим скудным данным археологи заключают, что сельское хозяйство Халафа базировалось на выращивании злаковых культур в условиях неполивного земледелия (свидетельства ирригации отсутствуют) и на разведении домашнего скота (излюбленным мотивом халафской керамики было изображение бычьих голов и рогов)!.

Приходится с сожалением констатировать, что наше представление о халафской культуре основано на результатах раскопок, проведенных много лет назад, когда не было принято собирать ботанические и зоологические остатки. По этой причине мы имеем лишь смутное понятие о хозяйственных структурах Халафа. Что касается халафской промышленности и торговли, то здесь у нас больше данных, хотя почти все они относятся к одной отрасли производства — керамической индустрии.

Халафская керамика удивительно единообразна по технике изготовления и декору. Исключительно привлекательная, она, надо полагать, относилась к предметам роскоши и пользовалась большим спросом. Действительно, факты говорят о том, что она была предметом обменной торговли с отдаленными областями. На юге халафская керамика обнаружена в более поздних слоях Телль-ас-Саввана, на севере — в Тильки-тепе близ озера Ван в Турции, а на Средиземноморском побережье — в Рас-Шамре, в Ливане.

Однородность керамики, ее высокое качество и тщательность проработки мотивов росписи свидетельствуют о том, что она изготовлялась специалистами в немногих районах. Сложные «тканевые» композиции, применявшиеся в орнаментике халафской керамики, явно напоминают ткачество, шитье стежками и вышивание, поэтому возникает предположение, что начало знаменитого впоследствии месопотамского текстильного производства восходит еще ко временам Халафа. Орнаментальные мотивы халафской керамики — отчетливые и аккуратные, состоящие из мелких, повторяющихся элементов, — выступают заметным контрастом по сравнению с натуралистическими рисунками на керамике анатолийских и иранских поселений, а также по сравнению с упрощенной, лишенной воображения орнаментикой хассунской керамики.

Эта, к сожалению, фрагментарная картина халафской экономики обогащается свидетельствами широкого распространения халафских артефактов. Находившаяся под влиянием Халафа обширная территория, вероятно, играла важную роль в передаче идей и обмене информацией.

Распространение халафской керамики на широком географическом пространстве свидетельствует об оживленной торговле халафскими артефактами. Еще более важно то обстоятельство, что торговый обмен предполагает аккультурацию. Благодаря этому процессу халафская культура вступала в контакт с различными другими культурами, что позволяет проследить ее распространение на обширной территории от ее центра в Северной Месопотамии вплоть до Средиземноморского побережья на западе и Юго-Восточной Турции на севере. В некоторых районах этой территории существовали небольшие земледельческие поселения, сохранявшие более древние традиции хассунской культуры или традиции еще не открытых археологами и одновременных Халафу культур. Облик этих культур и характер их контактов с Халафом нам неизвестны. О природе халафского общества мы знаем ненамного больше.

Социальная организация Халафа

Существует мнение, что социальная организация Халафа базировалась на племенных отношениях [196, с. 117–133]. Основанное главным образом на предположениях, это мнение все же заслуживает того, чтобы осветить его более подробно.

Эволюция социальной организации прошла, как полагают, три основные стадии. Социальная организация охотническо-собирательских и раннеземледельческих общин была эгалитарной. В политической структуре таких сообществ нет какой бы то ни было формальной системы: социальная организация базировалась на системе сменяемых лидеров, при которой все члены сообщества имели равный доступ к власти и ресурсам. Лидерство в групповой деятельности (например, в охоте) зависело от того, насколько успешно выполнял свои функции избранный вождь, и потому часто переходило из рук в руки. Полагают, что такая эгалитарная по своей сути структура социальной организации была характерна для таких раннеземледельческих общин, как Мюрейбит, Джармо и Хассуна. Племенная организация отличается от эгалитарной большей степенью формализации политико-социальной структуры. Все члены племени прослеживали свое происхождение от общего, часто мифического, предка и подчинялись одному лидеру — вождю. О заключительном этапе эволюции общества — возникновении государства — пойдет речь в главе 3.

Вывод о племенном характере халафской культуры сделан путем умозаключений и опирается исключительно на керамику. Хдд рассуждений таков: в одних географических районах общие мотивы росписи на халафской керамике встречаются чаще, чем в других; разделение географических районов по специфике мотивов означает разделение по районам обитания племен, а это указывает на «вождестскую» (chiefdom)[22] структуру организации общества [196, с. 117–133]. Подобный анализ, опирающийся только на керамику, носит исключительно гипотетический характер. Еще более гипотетично обоснование племенной организации халафского общества наличием региональных центров производства керамики и ее последующего экспорта в отдаленные районы [51, с. 45–56]. Эти свидетельства определенно говорят о специализации производства, но совсем не обязательно указывают на наличие или отсутствие племенных организаций.

На халафских поселениях нет никаких признаков существования административных сооружений: размер поселений редко превышает 3–4 акра, и демонстрировать иерархию размеров поселений просто не на чем. Отсутствие зданий с «административными» признаками и поселений с признаками функциональной дифференцированности затрудняет задачу доказательства того, что халафская культура достигла вождестской стадии социальной организации.

Похоже, в Халафе, как и в Чатал-Хююке, мы имеем дело с племенным вождеством (tribal chiejdoms). Археологическая проблема заключается в создании методологии для надежного определения характера социальной организации того или иного коллектива, оставившего археологический памятник. Пока не будет создана такая методология, останутся сомнения в характере изучаемого общества.

Халафская ваза со стилизованным изображением быков. Ок. 5500 г. до н. э.

На многих памятниках халафская керамика встречается рядом с позднесамаррской, что свидетельствует о том, что эти две культуры хронологически перекрывают друг друга. Существование контактов между ними не подлежит сомнению, но ассимиляция была, по-видимому, незначительной. Возможно, это еще один довод в пользу гипотезы о племенной организации, которая укрепляет стойкую приверженность каждой общины своим традициям и этническим границам.

Происхождение халафской культуры неясно. Видимо, ее начальная стадия одновременна позднему этапу Чатал-Хююка. В таком случае мотив букраний (стилизованная голова быка) на халафской керамике можно объяснить заимствованием из этой западной культуры. В то же время открытие культуры Умм-Дабагии позволяет представить несколько иную картину происхождения Халафа. Одновременная Чатал-Хююку культура Умм-Дабагии, с ее характерными, покрытыми обмазкой, полами, рельефами в виде голов животных и расписной керамикой, вполне могла быть источником происхождения раннего Халафа. Во всяком случае, сходство между ними несомненно. Меллаартом была высказана мысль, что халафская культура, расположенная лишь немного южнее анатолийского месторождения обсидиана, контролировала торговлю этим материалом, что позволяло ей обогащаться и осуществлять широкую экспансию [141, с. 170]. Возможно, так оно и было. В любом случае это предположение должно быть документировано археологическими материалами, недостаток которых в отношении халафской культуры ощущается особенно остро.

Культуры Умм-Дабагии, Хассуны, Самарры и Халафа представляют значительный прогресс по сравнению с ранненеолитическими культурами в отношении роста населения, усиления экономической и политической интеграции, а также развития классовой структуры. Однако ни одна из этих северных структур не может претендовать на прямое родство с более поздней по времени шумерской цивилизацией на юге. В конце периода, когда эти культуры находились в самом расцвете, на юге Месопотамии, в дельте Тигра и Евфрата, происходили события, которым вскоре суждено было стать поворотным пунктом в прослеживаемом нами процессе медленной эволюции. К рассказу об этих событиях мы теперь и переходим.

Убейдская культура

По сравнению с северными районами, к 4500 г. до н. э. население Южной Месопотамии все еще было невелико, и поселения там были большой редкостью: всего зафиксировано менее полдюжины памятников. Это обстоятельство, пожалуй, не заслуживало бы нашего внимания, если бы не тот факт, что менее чем через тысячу лет этот район стал колыбелью великих городских центров шумерской цивилизации.

Поиск истоков

Первые поселения в Южной Месопотамии, которые мы можем соотнести друг с другом, датируются периодом от 4500 до 3500 г. до н. э. В совокупности их именуют убейдской культурой — по названию небольшого холма Эль-Убейд, расположенного в четырех милях от Ура халдеев, к югу от современного Багдада. Почему там нет более древних поселений — на этот счет есть много гипотез. Некоторые археологи полагают, что в доубейдские времена земной массив к югу от Багдада был поглощен водами Персидского залива. Другие уверены, что доубейдские поселения существуют, однако они погребены под аллювиальными отложениями Нижней Месопотамии, так что все следы поселений оказались основательно перекрыты илом.

Обеим этим гипотезам противоречат результаты недавних геологических и археологических исследований, которые показали, что за прошедшие тысячелетия береговая линия в дельте Тигра и Евфрата не подвергалась существенным изменениям [115, с. 176 и сл.]. И, следовательно, возникновение культуры в этом районе объясняется иной причиной — скорее всего, суровостью климата и скудостью природных ресурсов по сравнению с северными и восточными районами. Недостаток археологических материалов не позволяет с уверенностью сказать, какая из указанных точек зрения соответствует истине.

Остаются без ответа и другие вопросы, касающиеся убейдской культуры, например вопрос о ее происхождении. Если в этом районе не было ранних поселений, то откуда пришла убейдская культура? В прошлом археологи пытались выводить ее из таких отдаленных районов, как Индия или Палестина, но чаще всего прародину Убейда искали на территории Ирана. Для проверки этой гипотезы были обследованы практически все уголки Иранского нагорья, но сделать обнадеживающих открытии так и не удалось. Наиболее авторитетные ученые-археологи склоняются теперь к той точке зрения, что убейдскую культуру не следует выводить из Ирана и тем более из Индии, Палестины или Турции.

В поисках прародины Убейда ученые обращались и к другим регионам. В последние годы были начаты археологические исследования на территории Саудовской Аравии. Открытие убейдских поселений, в Восточной провинции этой страны вызвало живейший интерес. Заговорили о том, что «родина» убейдской культуры наконец-то найдена [136]. Убейдские памятники Саудовской Аравии (всего их около 50) расположены по берегам Персидского залива или неподалеку от него. Все поселения небольшие: их размеры не превышают одного акра. Разведочные раскопки показали, что экономика этих поселений базировалась на разведении крупного рогатого скота и эксплуатации морских ресурсов. Оказалось, однако, что все эти поселения не старше южномесопотамских убейдских памятников, скорее наоборот. Итак, проблема происхождения убейдской культуры по-прежнему остается нерешенной[23].

Развитие культуры

Мы не знаем, откуда пришли носители убейдской культуры, когда и почему эта культура возникла, однако мы можем составить себе приблизительное представление о том, как она развивалась и как функционировали ее социальные институты. Убейдские земледельцы начали заселять месопотамскую пойму в тот период, когда на севере процветала халафская культура. Этот район — южную дельту Тигра и Евфрата — никак нельзя назвать ближневосточным раем. Здесь было мало видов подходящих для одомашнивания животных и растений. Палящий зной в летние месяцы, совершенно непредсказуемые и ненадежные осадки, суровые холода зимой — все это создавало неблагоприятные условия для занятия земледелием. Лишь по берегам крупных рек, лагун и притоков можно было заниматься земледелием, да и то в ограниченных масштабах. Суровость климатических условий усугублялась недостатком природных ресурсов. Отсутствие камня и дерева затрудняло строительство, а отсутствие руд делало невозможным изготовление изделий из металла. Не было и драгоценных камней для ювелирных изделий или украшения скульптур.

Возникновение цивилизации в Месопотамии служит иллюстрацией к выдвинутой Тойнби теории «вызова и ответа» [189, с. 111–118]. Находясь в условиях «враждебного природного окружения», люди вынуждены принимать вызов, брошенный их существованию. Если энергия, затраченная на преодоление вызова, превышает силу этого вызова, результатом этого является прогресс в развитии социальных институтов. Тойнби отмечает, что древнейшие цивилизации, как правило, развивались в условиях «враждебного окружения». Ответом на вызов, брошенный суровой природной средой, было формирование социального порядка для борьбы с этой средой. К 3500 г. до н. э. бедные природными ресурсами месопотамские городские центры пользовались в основном привозными товарами.

Противостоять суровым природным условиям, действительно, было нелегко, и вначале обитатели Убейда пошли по пути наименьшего сопротивления. Поселившись вдоль берегов рек, они воспользовались возможностями, предоставленными им самой природой для занятия земледелием. В своих обширных обзорах поселений Нижней Месопотамии Роберт Адамс показал, что древнейшие поселения этого региона почти не обнаруживают признаков сложного планирования. Убейдские поселения были свободно разбросаны по аллювиальной долине, без какого-либо признака централизации политического контроля внутри территориальных единиц. Всему этому вскоре суждено было измениться.

Типы поселений

Период с IV по III тысячелетие до н. э. был ознаменован быстрым ростом поселений и городков в Месопотамии. Пользуясь предложенной Адамсом иерархией размеров поселений, можно составить наглядное представление о масштабах этого роста [4, с. 17–19]. Используя в качестве главного критерия размер поселения, Адамс различает деревни, городки и городские центры. Размер «деревень» составляет от 0,1 до 6,0 га, «городков» — от 6,1 до 25 га, а «городских центров» — от 50 га и выше.

Мы очень мало знаем о древних деревнях, особенно о тех, которые погребены под руинами более поздних шумерских и вавилонских городов. Хотя при раскопках таких памятников, как Эреду, Ур, Телло, Укайр, Урук и Сузы, удалось добраться до самых нижних строительных горизонтов Убейда, глубокая шурфовка в основаниях этих больших холмов позволила получить лишь ограниченную информацию. Например, обнаруженное в Эреду большое количество рыбьих костей говорит лишь о том, что население здесь интенсивно занималось рыбной ловлей. Раскопки убейдских слоев в маленьких деревеньках Рас аль-Амия (где найдены свидетельства начала возделывания злаковых растений) и Хаджи-Мухаммад рисуют далеко не полную картину жизни в сельских районах.

Структура убейдских деревенских поселений лучше всего прослеживается на самом Эль-Убейде, датируемом 4500 г. до н. э. В ходе раскопок здесь были вскрыты дома из сырцового кирпича и тростника. Животные и растительные остатки свидетельствуют о существовании развитой экономики. Население добывало пищу, занимаясь рыбной ловлей, охотой на газелей и лошадей, выпасом крупного рогатого скота и коз на аллювиальной равнине, а также выращиванием злаковых культур. Специализация ремесел была представлена керамическим производством и, вероятно, изготовлением бус и каменных орудий. Металлургия полностью отсутствовала. Нет никаких свидетельств существования централизованных административных функций, сложных религиозных структур или сосредоточения богатств в руках элиты.

Любопытным контрастом по сравнению с Эль-Убейдом выступает Эреду, где первое поселение появилось около 4800 г. до н. э., когда Эль-Убейд был ничем не примечательной деревушкой, а Халаф на севере еще производил свою характерную расписную керамику. Раскопки вскрыли здесь не только жилые дома из кирпича-сырца, но и кирпичное строение, идентифицированное исследователями как «храм». Вокруг этого храма располагались дома элиты. На некотором расстоянии от них стояли жилища ремесленников, а еще дальше от храма — дома земледельцев. Даже в эту раннюю пору общая численность населения Эреду, вероятно, превышала 5 тыс. человек, тогда как в Эль-Убейде жило, по-видимому, всего 750 человек.

Древнейшим «храм» Месопотамии в Эреду.

Ок. 4500 г. до н. э. (Вверху слева)

План Храма в Эреду. Ок. 3500 г. до н. э.

Поселенческая модель, представленная древнейшими слоями Эреду, указывает на центральную роль храма. С течением времени храм будет играть все более важную роль. К 3500 г. до н. э. храм, несколько раз перестраивавшийся на протяжении тысячелетия, вырос до монументальных размеров, причем не только в Эреду. Во всех крупных убейдских поселениях храмовой комплекс играл роль административного центра.

Храмы были самыми большими по размеру, наиболее основательно и искусно построенными сооружениями. В Эреду и на других убейдских поселениях на протяжении более чем тысячелетия сохранялась религиозно-архитектурная традиция возведения храмов на одном и том же месте. Удивительная преемственность особых местоположений для храмов свидетельствует о формировании понятия священной территории. Шумерский город-государство складывался вокруг своего главного храма. Пол Уитли утверждает, что вообще все города возникают из «ритуальных центров» [202]. Подъем месопотамских городов, кажется, подтверждает эту мысль. Ко времени позднего У бей да храм окончательно становится центром экономической и общественной жизни больших городов.

Торговые и культурные связи

В течение того же тысячелетия Убейд претерпел и другие изменения. Убейдское общество значительно усложнилось и распространяло свое влияние на широкое географическое пространство. К IV тысячелетию до н. э. убейдская культура распространилась на Северную Месопотамию, вытеснив халафскую. Однако север сохранил целый ряд не свойственных южному Убейду культурных элементов. Например, в Тепе-Гавре (Северный Ирак) захоронения производились в погребальных ямах, тогда как в Эреду умерших погребали в могилах, имевших кирпичные своды. Помимо этого, раскопки на Тепе-Гавре дали множество раскрашенных терракотовых статуэток богини-матери, отсутствующих на юге.

Несмотря на некоторые важные региональные отличия, перед нами вырисовывается картина мирной аккультурации носителей убейдской культуры и потомков халафской культуры, хотя на севере последняя еще представляла большинство населения. Это основательное единство продержалось, однако, недолго. К 3500–3000 гг. до н. э. расхождение между двумя культурами стало уже явственно ощущаться, и первенство в развитии цивилизации перешло к югу.

К 3500 г. до н. э. поселения носителей убейдской культуры протянулись вдоль берегов Тигра и Евфрата, достигнув Северной Сирии и даже Киликии в Турции. Ареал убейдской культуры был ограничен на северо-западе горами Тавра, а на востоке — горами Загроса, хотя торговые связи охватывали и более отдаленные районы. О широком размахе убейдской торговли свидетельствуют найденные в Уре амазонит (полудрагоценный камень из Индии), обнаруженный на нескольких памятниках анатолийский обсидиан, а также привозные руды и металлы, найденные при раскопках Тепе-Гавры.

Убейдская расписная керамика из Тепе-Гавры.

Ок. 4500 г. до н. э.

Помимо хорошо развитой торговли и специализированных ремесел, обзорный анализ убейдских поселений выявил также существование процветающей экономики. Продуктивное земледелие позволяло создавать запасы пищи, достаточные для обеспечения потребностей быстро растущего населения. Правда, у нас нет данных, которые могли бы подтвердить существование даже в позднеубейдский период технологии более сложной, чем простое использование для орошения естественных разливов рек[24].

Параллельно с развитием общества шло развитие и усложнение межобщинных контактов. Рост населения приводил к образованию новых поселений, в основном по берегам рек. Эти поселения не были изолированными: связь между ними поддерживалась с помощью лодок. Дифференциация поселений по размеру наталкивает на мысль о иерархическом характере устройства городов и деревень [4]. А тот факт, что храмы в некоторых убейдских поселениях увеличиваются в размерах, указывает на растущую централизацию власти и ее сосредоточение в руках жрецов.

Централизация власти в храме характерна для всего периода существования позднеубейдской культуры. В Те-пе-Гавре, на севере, археологи вскрыли комплекс трех храмов, расположенных вокруг центрального двора. Архитектура храмов этого позднеубейдского «акрополя» близко напоминает архитектуру храмов Эреду, что является еще одним свидетельством распространения единой культуры из самых северных областей Сирии далеко на юг, к низменностям дельты Евфрата.

Значение Убейда

Считать убейдскую культуру шумерской было бы преждевременно, но тот факт, что она подготовила почву для сложения шумерской цивилизации, не вызывает сомнений. Развитие социальной дифференциации и торговой специализации, рост населения, сопровождаемый появлением новых деревень и городков, признаки растущей централизации власти не только внутри каждой общины, но и внутри групп общин — все это элементы нового направления развития, отличающего Убейд от более ранних неолитических культур. Это новое направление характеризуется кумулятивным процессом культурного роста.

Характерно, что убейдские поселения часто лежат непосредственно под слоем более поздних по времени шумерских и вавилонских городов. Древние убейдские слои были пройдены лишь в узких шурфах, поэтому у нас нет достаточно широких открытых площадей, которые могли бы пролить свет на планировку поселений или их внутреннюю социальную, политическую и экономическую организацию. Но даже если шумерская культура и не была прямой наследницей Убейда, все главные города древнего Шумера, по всей видимости, выросли из этих убейдских поселений.

РЕЗЮМЕ

Еще совсем недавно археологи рассматривали «неолитическую революцию» как разовое событие, являвшееся результатом одного нововведения — одомашнивания животных и растений. Некоторые ученые даже утверждали, что когда-нибудь это событие будет выявлено в результате археологических раскопок какого-нибудь конкретного памятника в конкретном географо-экологическом районе.

Проведенные за последние 30 лет археологические исследования обнажили наивность подобных представлений. Сегодня мы рассматриваем «неолитическую революцию» как процесс, начавшийся около X тысячелетия до н. э. и продолжавшийся в ряде районов Ближнего Востока еще в начале V тысячелетия до н. э. «Неолитическую революцию» следует рассматривать как процесс адаптации, протекавший весьма длительное время. Некоторые ближневосточные общины, например Нахал-Орен в Израиле, уже в XII тысячелетии до н. э. возделывали культурные растения и разводили домашний скот. Другие общины (в том числе Суберде в Анатолии и Тепе-Асиаб в Иране) в 6500 г. до н. э. и даже позднее все еще представляли собой временные стоянки охотников и кочевников-скотоводов.

На протяжении-последних трех десятков лет археологи — исследователи Ближнего Востока прилагали немало усилий к тому, чтобы разобраться в огромной массе вопросов, связанных с «неолитической революцией». Десятки поселений, вскрытых в Палестине, Анатолии, предгорьях Загроса в Иране и в других районах, выявили большое разнообразие неолитических общин. Разнообразие это проявляется в следующих факторах:

1. Население и размер поселений. В этом отношении неолитические поселения чрезвычайно разнообразны — от больших городков типа Чатал-Хююка и Иерихона до одновременных им небольших деревень типа Джармо и Мюрейбита.

2. Окружающая среда обитания и система ведения хозяйства. Каждая община приспосабливалась к своей экологической системе, используя специфические ресурсы, заметно варьирующиеся от общины к общине. Оседлоземледельческое хозяйство еще не было нормой: хозяйственной базой одних общин продолжали оставаться охота и собирательство, другие были кочевниками, третьи переходили к оседлому земледелию.

3. Техника и производство. В отношении технических и технологических достижений неолитические общины обнаруживают не меньшее разнообразие, чем в сфере экономики. Если одни общины начали экспериментировать с обработкой металлов к VII тысячелетию до н. э., то другие узнали металлургию лишь тысячелетия спустя. Размах технологического экспериментирования и масштабы достижений в области производства были весьма неодинаковы у разных неолитических общин — идет ли речь об архитектуре, о технологии изготовления керамики или о производстве металлов.

4. Система торгового обмена. То, что неолитические сообщества находились между собой в контакте, наглядно подтверждается присутствием на поселениях материалов и ресурсов не местного происхождения. К таким хорошо сохраняющимся материалам, как обсидиан, бирюза, сердолики металлы, следует добавить менее стойкие, такие, например, как текстиль и, как показывают находки в Умм-Дабагии, кожу.

5. Социальная организация. Неодинаковая численность населения и интенсивность заселения, масштабы торговли и специализация определенных отраслей производства — все это накладывало отпечаток своеобразия на социальную организацию общин. Недостаток археологических данных не позволяет нам составить четкое представление о масштабе взаимосвязей между оседлыми общинами и кочевниками-скотоводами. «Защитные стены», окружающие Иерихон, богатство стенных росписей в Чатал-Хююке и женские фигурки, в изобилии представленные на всех неолитических памятниках, — все это подразумевает существование богатых и разнообразных идеологических систем в рамках специфических и, по-видимому, разных систем социальной организации.

Вопрос о конкретных формах социальной организации неолитических общин остается спорным. Большинство археологов говорят о системе племенной организации, однако конкретная структура и географические рамки расселения племен остаются неизвестными. Недавно было высказано предположение о «вождестском» характере халафской культуры, а общины типа Джармо представляют, по мнению археологов, эгалитарную систему деревенской социальной организации. Таким образом, приходится признать, что социальная организация ближневосточных неолитических общин продолжает быть загадкой.

Все перечисленные выше факторы имеют важное значение для понимания неолитических общин периода X–V тысячелетий до н. э. Следует, однако, признать, что, хотя все эти факторы имели основополагающее значение для культурной эволюции названного периода, во всех известных нам культурах они играли одинаковую роль. Исследование таких факторов, как рост населения, размер поселений, экологическая среда и хозяйственные структуры, техника и производство, торговля и социальная организация, ясно показывает наличие большого разнообразия общин и культур, причем не только в Старом, но и в Новом Свете.

В этой главе мы видели, что в конце VI тысячелетия до н. э. начали происходить серьезные качественные и количественные изменения, которые привели к трансформации прежних неолитических общин и в итоге завершились складыванием месопотамской цивилизации городов-государств. Об этих изменениях и пойдет речь в следующей главе.

Глава 3

НАЧАЛО ЦИВИЛИЗАЦИИ:

ЕГИПЕТ, ШУМЕР, ДОЛИНА ИНДА

До возникновения городов-государств в Месопотамии географическая область распространения поселений была ограничена почти исключительно этой зоной так называемого Плодородного полумесяца. Как мы видели в предыдущей главе, первые раннеземледельческие поселения появились именно в этом полукружье, простирающемся от равнин и предгорий Загроса в Ираке до отрогов Тавра и Амана и далее на запад до Ливана. На этих равнинах и предгорьях выпадало достаточное для земледелия количество осадков; здесь в изобилии водились дикие предки одомашненных животных: овец, свиней, коз — и произрастали доместицированные впоследствии злаковые растения: пшеница «эммер», ячмень и пшеница-однозернянка.

В отличие от ранних поселений Плодородного полумесяца, более поздние города южного Ирака, Египта времен фараонов и Инда зависели от искусственного орошения. Все они нуждались в производстве прибавочного сельскохозяйственного продукта, чтобы прокормить растущее население и обеспечить специализацию труда в рамках более сложной экономики. Возникшие в III тысячелетии до н. э. урбанизированные цивилизации отличались от предшествовавших им неолитических поселений не только масштабом; но и видом трансформаций. В этой главе мы рассмотрим, какие это были трансформации и чем они были вызваны.

ЭКОЛОГИЧЕСКИЙ БАЗИС:

КОНТРАСТЫ И АНАЛОГИИ

Общие черты, свойственные древнейшим цивилизациям, скрывают множество контрастов. Если сегодня плыть вверх по течению Нила, мы увидим такую картину: главные города древнего Египта расположены по Одну сторону реки, тысячелетиями не меняющей своего русла. В бассейне Ипда многие из основных памятников хараппской цивилизации лежат на берегах Инда, но есть и поселения, удаленные от реки.

Главные городские центры Шумера на Месопотамской равнине, напротив, расположены не на самих берегах Тигра и Евфрата. В отличие от египетской, месопотамская цивилизация была подвержена влиянию неустойчивого поведения речных систем Тигра и Евфрата. Этим двум великим рекам, обеспечивавшим страну живительной влагой, были свойственны непредсказуемые разливы или, наоборот, внезапные обмеления. К катастрофическим последствиям приводила способность Тигра и Евфрата круто менять свое течение, так что на протяжении жизни одного поколения цветущий город, когда-то горделиво возвышавшийся на берегу одной из великих рек, превращался в одинокую груду развалин посреди пустыни. Великие шумерские города Киш, Ниппур, Урук и Ур, построенные вдоль главных русел Евфрата, предстают ныне в виде развалин, стоящих далеко от реки в краю, иссушенном солнцем.

Земледельческое хозяйство Египта, Месопотамии и Индии в той или иной степени зависело от ежегодных разливов главных рек. Система рек Месопотамии в меньшей степени, нежели египетская, зависела от ежегодных разливов и была источником воды для развития сложных ирригационных систем. Хараппская цивилизация, ареал распространения которой, по сравнению с египетской и месопотамской цивилизациями, был много шире, использовала приречные (река Инд), приморские (Индийский океан) и межгорные долины Пакистана и Северо-Западной Индии. Было бы неверно утверждать, что возникновение этих трех цивилизаций было вызвано одинаковыми экологическими условиями, т. е. их зависимостью от речных систем, так как в каждом случае эта зависимость имела ярко выраженный индивидуальный характер.

Месопотамская равнина

Письменные тексты сообщают нам, что великие города Месопотамии — Ниппур. Шуруппак, Ларса, Урук и Ур — некогда были связаны главным руслом Евфрата. Эти города были, в свою очередь, связаны с другими общинами системой небольших ирригационных каналов, пересекавших аллювиальные равнины Южного Ирака. Месопотамия зависела от двух своих великих рек задолго до того, как сложилась шумерская цивилизация. Уже в доисторический убейдский период Древнейшие обитатели этих мест направляли воды реки на свои поля. Их зависимость от водных каналов представляет собой одну из месопотамских загадок типа «что было раньше, курица или яйцо»: то ли наличие русел и каналов привлекало поселенцев, то ли рост населения требовал строительства каналов для увеличения земледельческой продукции.

Шумерские каналы не только служили для орошения полей, но и имели огромное значение как торговые пути. Связывая различные поселения, водные каналы облегчали торговый обмен. Поскольку Шумер был совершенно лишен собственных природных ресурсов, металлы, дерево, камни (сердолик, бирюзу, лазурит) приходилось ввозить из северных горных районов или с Иранского нагорья. Необходимость импортировать эти природные ресурсы способствовала развитию широкой обменной торговли и оживленных контактов с жителями отдаленных областей не только посредством водных каналов, но и по суше. Разветвленная сеть шумерских каналов облегчала распределение ввозимых материалов внутри страны.

Климат южной аллювиальной равнины Месопотамии крайне суровый: в течение долгих летних месяцев здесь стоит нещадная жара, поздней осенью и зимой дожди редки и выпадают нерегулярно, а зимние месяцы отличаются сильными холодами. В Юго-Восточной Месопотамии (современный Хузестан, а в древности — Сузиана, или Элам) климатические условия также неблагоприятны, за исключением предгорных районов, где выпадает достаточное для земледелия количество осадков.

Эти отдельные участки в горах отрезаны друг от друга, поэтому они редко сливались в крупные политические единицы. В горах есть несколько проходов, ведущих на север и восток; они облегчают связь с Месопотамией, с Армянским и Иранским нагорьями. Основную часть населения горных областей составляют кочевники, которые на протяжении всей истории этого региона поддерживали связи с урбанизированным оседлым населением Месопотамской аллювиальной равнины.

В самом Шумере природные условия были далеко не одинаковы. Земли, окружавшие каналы, были весьма плодородны, и не только для занятия земледелием. Вода из канала, попадая в низины, создавала болота или даже озера, образуя обширные заболоченные пространства, где в изобилии водились рыба и водоплавающая дичь. Заросли тростника давали важнейший строительный материал, употреблявшейся не только для плетения корзин, но и для строительства домов и лодок. В зарослях, по берегам каналов, бродили дикие кабаны и даже львы, представлявшие постоянную угрозу для домашнего скота. Вдали от воды местность совершенно преображалась: между зарослями и речными лагунами лежали широкие пространства пустыни. Сюда не доходили ирригационные каналы, эти земли были совершенно не заселены и не представляли никакой экономической ценности для оседлых общин.

Мы не располагаем бесспорными доказательствами того, что существовавшие в Месопотамии на протяжении последних десяти тысяч лет экологические условия заметно отличались от нынешних. Сомнительно также, чтобы климат богатых влагой областей Плодородного полумесяца мог сильно измениться с древних времен. Конечно, это не значит, что не могло быть каких-то колебаний климата. Несомненно, бывали годы хорошие, бывали и плохие, и даже эти незначительные колебания могли оказывать глубокое экологическое воздействие на поселения людей в плодородных районах Южной Месопотамии.

Нильская долина

Подобно Тигру и Евфрату, Нил течет по обширной аллювиальной равнине. Но, в отличие от великих рек Месопотамии, воды Нила были более надежным источником орошения. Земледельцы могли полагаться на тот же самый ежегодный цикл, который и сегодня характерен для Нила. В период летних муссонов, дующих со стороны Эфиопии, река поднимается и заливает аллювиальные равнины, откладывая тучный ил на прирусловые валы, которые, должно быть, представлялись очень заманчивыми для ранних поселенцев, так как они заливались лишь на короткие периоды времени во время пика ежегодного наводнения.

Эта простая картина естественной поймы имеет фундаментальное значение для понимания характера заселения Египта. Начиная с додинастических времен и вплоть до современной эпохи заселение Египта ограничивалось прирусловыми валами или низменными пустынными районами, где семена можно было сеять в жирном влажном иле, оставляемом ежегодными разливами, и где скот мог питаться травянистой и кустарниковой растительностью, в изобилии там произраставшей. Земледельческое хозяйство жителей Нильской долины в гораздо большей степени зависело от ежегодных разливов реки, чем хозяйство обитателей древней Месопотамии. Творимые здесь самой природой плодородные поля создавались в Месопотамии искусственно — путем сооружения ирригационных каналов.

Обитатели Нильской долины, как и месопотамцы, в отношении своих ресурсов в значительной степени зависели от торговли. В памятниках древнеегипетской письменности мы читаем об экспедициях за золотом, бирюзой, медью и деревом во времена Древнего царства (ок. 2500 г. до н. э.) — все эти материалы можно было получить лишь из далеких от Нильской долины местностей. Присутствие этих находок в раскопочных материалах, датируемых концом IV тысячелетия до н. э., указывает на то, что оседлые общины Нильской долины уже были связаны торговыми отношениями с другими общинами, жившими за пределами долины. Нильская долина — это окруженная пустыней плодородная полоса, поэтому, по сравнению с жителями Месопотамии, ее обитатели жили в условиях большей изоляции. Взаимодействие оседлых популяций Месопотамской аллювиальной равнины с оседлым населением горных областей, с одной стороны, и с кочевыми племенами — с другой, создавало более сложную, по сравнению с изолированными нильскими общинами, сеть культурных коммуникаций.

В отличие от Месопотамии, где экологические условия за последние 10 тыс. лет не претерпели существенных изменений, Нильская долина за это время заметно преобразилась. В додинастическую эпоху принильские земли и существовавшие там климатические условия были гораздо более благоприятными для земледелия, чем теперь. Геологические отложения свидетельствуют о том, что пересохшие ныне речки в пустынях за Нилом были более полноводными. Корни акаций, тамарисков и сикомор, обнаруживаемые далеко за пределами досягаемости современных паводковых вод, говорят о том, что пустынные ныне районы имели когда-то более влажный климат.

Об изменении природных условий говорят также произведения древнего искусства, обнаруженные в Восточной пустыне и на возвышенностях Центральной Сахары. Наскальные рисунки, датируемые временем, предшествующим IV тысячелетию до н. э., изображают разнообразных представителей животного мира — слона, жирафа, козерога, берберскую овцу, осла, крупный рогатый скот, оленя, гиену, страуса и разнообразные виды кошек. Многочисленные локальные стили наскальной живописи наводят на мысль о существовании особых этнических групп в пределах специфических мест обитания.

На основе этих пиктографических данных, подтверждаемых в ряде случаев палеонтологическими свидетельствами (костями животных), а также исходя из нынешнего распределения видов животных и атмосферных осадков, можно реконструировать условия жизни в ту далекую эпоху. Абсолютный экологический сдвиг был довольно незначительным даже по сравнению с настоящим временем. Однако наличие по обоим берегам Нила полупустынных и лугопастбищных поясов протяженностью от 80 до 240 км может служить правдоподобным объяснением широкого распространения неолитических поселений в необитаемых сегодня пустынях Восточного Египта и Ливии.

Разнообразие топографии долины Инда

Третий географический район возникновения древней цивилизации — долина Ипда. В отличие от Египта и Месопотамии, ареал распространения индской цивилизации не был ограничен аллювиальной речной равниной. Индская, или, иначе, хараппская, цивилизация охватывает гораздо более широкую географическую область по сравнению с египетской или месопотамской и более широкий спектр экологических областей; приречные, межгорные и приморские поселения не были здесь так изолированы или так зависимы от ежегодных разливов и ирригации, как месопотамские поселения. Сообщества хараппской цивилизации населяли как возвышенности, так и низменности. Географическая область распространения этой цивилизации тянется от современных границ Ирана на восток вдоль побережья Индийского океана к Гуджарату и далее до Нью-Дели. К северу от прибрежной равнины она тянется вдоль Инда к Лахору и даже достигает реки Оке в Северном Афганистане. Понятно, что, занимая такую обширную географическую область, хараппская цивилизация должна была приспосабливаться к гораздо более широкому спектру природных условий, чем Египет или Месопотамия. Широкая географическая область распространения, наряду с культурным единообразием внутри районов, занимаемых коренным нехараппским населением, заметно отличает условия бытования индской цивилизации, с одной стороны, и египетской и месопотамской — с другой. О совершенно своеобразном характере индской цивилизации, иногда называемой «империей», пойдет речь в конце этой главы.

Для экологического фона, на котором шло развитие трех великих цивилизаций, были характерны климатические и топографические различия, а также неодинаковая обеспеченность ресурсами; объединяла же их общая географическая особенность: шумерская, египетская и индская (впрочем, как и шаньская в Китае) цивилизации развивались на аллювиальных равнинах, допускавших применение ирригации, что, в свою очередь, позволяло в изобилии получать земледельческую продукцию.

Помимо ирригации, подъему цивилизации способствовало также множество других факторов, идентификация которых затруднена целым рядом обстоятельств. Главным из них до сих пор остается недостаток информации, черпаемой как из археологических материалов, так и из письменных источников. Хотя появление письменности относится к концу IV тысячелетия до н. э., т. е. приблизительно ко времени возникновения цивилизаций Старого Света, наиболее древние письменные памятники оказались трудно или (как в случае памятников индской цивилизации) вообще непереводимыми. К тому же они часто ничего не сообщают ни о событиях древней истории, ни о характере социальной организации.

Наиболее широкие раскопки первых городских поселений были проведены на Месопотамской равнине, на юге современного Ирака. Кроме того, была проделана большая и скрупулезная работа по переводу шумерских текстов. Благодаря этому о шумерской цивилизации мы знаем больше, чем о любой другой древней цивилизации. Именно поэтому в данной главе, посвященной Египту, Шумеру, долине Инда и культурам Иранского нагорья между Шумером и Индом, основное внимание будет все-таки уделено более изученной шумерской цивилизации.

ЕГИПЕТСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Ранние поселения додинастического периода

Поскольку в Египте было предпринято сравнительно мало археологических исследований, касающихся эпохи, предшествующей III тысячелетию до н. э., мы располагаем лишь схематической картиной возникновения государства фараонов. Исследования последних лет (в основном это спасательные программы, осуществленные в период строительства Асуанской плотины) выявили фактически непрерывную последовательность заселения в Южном Египте от палеолита до мезолита, т. е. от XXX до X тысячелетия до н. э.

Археологические исследования последних лет показали, что в Верхнем Египте и в Нубии уже в 12500 г. до н. э. были известны жатва и обмолот дикорастущих злаков. Несмотря на отсутствие прямых свидетельств, представляется правдоподобным, что попытки одомашнивания крупного рогатого скота и доместикации злаковых растений относятся ко времени, предшествующему V тысячелетию до н. э., когда они впервые документируются археологическими материалами. Однако полная доместикация растений и животных вряд ли имела место ранее V тысячелетия, и в предшествующие тысячелетия нильская пойма была ареной охоты на разнообразных диких животных и собирательства. В период между V и III тысячелетиями до н. э. в Египте существовал целый ряд додинастических культур, отличавшихся заметным индивидуальным своеобразием. Кочевники-пастухи пасли коз, овец и крупный рогатый скот. Даже в оседлых общинах, обитавших по берегам Нила, рыболовство, ловля птиц и охота на крупную дичь часто занимали гораздо более важное место по сравнению с выращиванием злаковых культур.

Период с 5000 до 3100 г. до н. э. характеризовался постепенной адаптацией к земледельческому образу жизни как в Северном (Нижнем), так и в Южном (Верхнем) Египте. Данные, полученные на севере (Файюм и Меримде) и на юге (Taca, Бадари, Нагада и Абидос), свидетельствуют о полной доместикации собак, овец, коз, крупного рогатого скота, гусей, свиней и о выращивании злаковых культур к IV тысячелетию до н. д.

В целом мы мало знаем о хозяйственных системах до-династического Египта. Наши представления о раннеземледельческих поселениях на севере и на юге Нильской долины почти целиком основываются на результатах раскопок, осуществленных еще до второй мировой войны. Нам известно, что родиной многих из одомашненных животных и окультуренных растений (включая коз и овец, пшеницу «эммер» и однозернянку), составлявших экономическую базу додинастического Египта, была не Нильская долина, а Западная Азия. Свидетельства ранней доместикации этих растений и животных на Ближнем Востоке наводят на мысль, что древнейшие земледельцы Египта, возможно, не сами изобрели эту хозяйственную стратегию, а познакомились с ней благодаря «диффузии», т. е. проникновению в Египет родившейся на Ближнем Востоке идеи доместикации и ее методов.

Если «диффузия идей» сыграла определенную роль в развитии египетского земледелия, она, очевидно, могла быть также одним из факторов, способствовавших возникновению египетского государства. Возникновение в Египте государства фараонов к концу IV тысячелетия до н. э. было одновременно подъемом великих городов-государств Шумера. Между этими явлениями имеется тесная связь: они результат широкой культурной эволюции, характеризовавшей развитие Ближнего Востока и Северо-Восточной Африки на протяжении предыдущих тысячелетий. (Возникновение, — вероятно, полтысячелетия спустя — индской цивилизации тоже должно быть соотнесено с этой широкой культурной эволюцией, хотя данная цивилизация и не может считаться прямым потомком той или другой, более древней, цивилизации.)

Помимо «диффузии культуры», известную роль в возникновении цивилизации в каждом центре играли характерные местные особенности: природная среда, поселенческие модели и культурные традиции. В деле изучения древних цивилизаций мы находимся еще только на пути к осознанию факторов, способствовавших появлению цивилизаций не только в этих трех регионах, но и в других очагах возникновения древнейших цивилизаций. Этот процесс идет медленно: информация, которой мы располагаем, неполная, а объяснения, подходящие для одного региона, часто не годятся для другого. Перейдем теперь к изложению основных теорий, точнее, гипотез, объясняющих возникновение египетской цивилизации.

Гипотезы возникновения

египетской цивилизации

Поздний доисторический период додинастического Египта (ок. 3500–3000 гг. до н, э.) — это период больших изменений, настолько серьезных и всеобъемлющих, что вплоть до недавнего времени их объясняли вторжениями народов из Западной Азии. Многие ученые разделяли точку зрения, согласно которой было некое «вторжение азиатов», преобразившее более древнюю «африканскую культуру» и заложившее основы для образования династического государства [62, с. 30–37].

Археологические данные не подтверждают данную точку зрения. За эти полтысячелетия, несомненно, произошло значительное углубление и расширение культурных связей между Египтом и Западной Азией, в особенности Сиро-IIалестинским Левантом: такие нововведения, как письменность и цилиндрические печати, вероятно, были, по крайней мере отчасти, результатом усиления контактов, вызванных прогрессом в строительстве более прочных морских судов. Но говорить о внезапном вторжении или иммиграции «азиатов» нет никаких оснований.

Для объяснения причин возникновения египетской и месопотамской цивилизации в свое время выдвигалась и. так называемая ирригационная гипотеза (мы говорили о ней в главе I и еще вернемся к ней в последующем изложении). Согласно этой гипотезе, наиболее последовательным сторонником которой был Карл Виттфогель, развитие технологии ирригации в Египте и Месопотамии привело к прогрессу во многих других областях: возникло соперничество за контроль над водными ресурсами; выросла производительность труда; были разработаны более совершенные ирригационные системы; появилась бюрократия, управляющая рабочей силой; наконец, сформировалась государственная надстройка. Возможно, такая картина действительно была характерна для ранних этапов развития общества. К сожалению, она не согласуется с современным пониманием роли ирригации в Египте. Новейшие данные говорят о том, что контроль за разливами реки и ирригационные системы находились в ведении местной администрации, которая вряд ли могла быть заинтересованной в развитии системы общегосударственной власти [26, с. 109–110].

Другая, сравнительно новая, гипотеза ставит во главу угла роль торговли в развитии цивилизации [109, с. 124–136]. Эта точка зрения, по-видимому, в какой-то мере правомерна как для Старого (Месопотамия), так и для Нового Света (цивилизация майя). В Египте торговля, конечно, тоже существовала: возможно, там были регулярные торжища; кроме того, имеется достаточное количество данных, подтверждающих наличие в до династическую эпоху эффективной системы внутренней и обменной торговли. Но исходя из этого утверждать, что развитие городских структур в Египте зависело от способов распределения товаров, было бы большой натяжкой.

Действительно дальняя торговля в Египте была, по мнению Вольфганга Хелька, весьма ограниченной по сравнению с другими древними государствами. Она сосредоточивалась всего в нескольких пунктах, куда товары прибывали морем с Сиро-IIалестинского побережья, или там, где торговые пути, идя с запада на восток, пересекали Нильскую долину, проходя через западные оазисы к побережью Красного моря [92]. Хельк полагает, что ограниченность дальней торговли, наряду с иммиграцией кочевых народов, создававших небольшие временные поселения на всем протяжении Нильской долины, не только не способствовала росту больших городских поселений, но, наоборот, сдерживала их развитие.

В гипотезе Хелька заметно влияние взглядов Джона Уилсона из Чикагского уннверситета. В своей статье «Египет в эпоху Нового царства: цивилизация без городов» (1960 г.), бросающей вызов традиционным взглядам египтологов, Уилсон противопоставил городские центры Месопотамии разбросанным поселениям и административным центрам Египта. Месопотамские центры, говорит он, были настоящими городами, тогда как египетские центры таковыми не были. Этот довод Уилсона, а вслед за ним и Хелька, основывался на узком определении попятил «город». Поскольку роль существовавших в древнем Египте немногочисленных популяционных центров ограничивалась только ритуальными или административными функциями, они не обнаруживали разнообразия ремесел и дифференциации классовой структуры, характерных для типичного города. Такой одномерный подход не позволял Уилсону считать египетские центры городами в истинном смысле этого слова.

Гипотеза Уилсона отражает традиционный взгляд на египетскую модель расселения. Долгое время археологи придерживались мнения, что не только в додинастическую эпоху, но и на всем протяжении династического периода для Египта была характерна «primate distribution» («приматная модель расселения»), т. е. существовало лишь несколько крупных городов с ограниченными административными или жреческими функциями, и эти города были окружены многочисленными чисто земледельческими поселками. Этой модели противопоставлялась характерная для Месопотамии система поселений, ранжированных по значимости и размеру — иерархическая, многоступенчатая модель сельских поселений, городков и больших городов, охватывающая разновеликие поселения — от самых маленьких до очень крупных.

«Приматная» интерпретация в значительной мере базировалась на свидетельствах, почерпнутых из древних текстов. В более близкое к нам время эту точку зрения решительно оспорили Кемп (1977 г.) и Буцер (1976 г.), которые в большей степени опираются на археологические свидетельства.

Имеющиеся в нашем распоряжеппи археологические данные о древних поселениях указывают на то, что с 6000 по 5000 г. до н. э. концентраций населения существовали в более узких поймах как на севере, так и на крайнем юге Нильской долины. Кроме того, исследования последних лет показали, что переход от «приматной» системы расселения к многоступенчатой начал происходить в додинастическую эпоху, а для Египта династического периода была характерна многоступенчатая модель поселений, ранжированных по значимости и размеру [102, с. 185–199]. Додинастический период отличался обилием «приматпых» поселений на краю пустыни, но ко времени I династии (ок. 3100 г. до н. э.) многие из них были заброшены, и началась прямая «нуклеация» (сосредоточение) ранее разбросанных популяций, а также формирование многоступенчатой системы расселения с характерной для нее иерархией поселений. Причины этой эволюции не вполне ясны до сих пор. Но мы уже можем представить себе, пусть еще далекую от полноты и весьма схематичную, картину процесса преобразования множества разбросанных по Нильской долине поселений в единое государство фараонов.

Эволюция государства фараонов

Историческая традиция и данные археологических исследований рисуют нам лишь схематичную картину возникновения египетского города и государства. Как мы видели, в течение значительной части додинастического периода (тысячелетие до 3100 г. до н. э.) модель расселения носила ярко выраженный «приматный» характер. К настоящему времени известны только два крупных поселения: Нагада, в 160 милях к северу от Асуана, и Гиераконполь, расположенный приблизительно в 80 милях к северу от Асуана. Большая часть населения жила в небольших деревенских поселениях и занималась охотой, собирательством, выращиванием злаковых культур и пастушеским скотоводством (разведением Одомашненных коз, овец и крупного рогатого скота).

«Приметная» модель расселения сохранялась приблизительно до 3200–3100 гг. до н. э. В указанное время начали происходить изменения, которым было суждено совершенно преобразить лицо Египта. К их числу относится запустение многих мелких поселений, окружавших более крупные — Гиераконполь и Нагаду. Жители небольших деревенек начали переселяться в более крупные поселения. Эта очевидная миграция населения крайне затрудняет задачу определения роли демографических изменений. Можно ли считать увеличение размеров некоторых городков результатом одного только запустения маленьких деревень, или же там имел место и роет населения? Сейчас трудно с абсолютной уверенностью ответить на этот вопрос, по большинство археологов все-таки считают, что происходило постепенное увеличение численности населения.

Так или иначе, результат популяционных сдвигов совпадает с изменением характера поселений. Оба поселения — Гиераконполь и Нагада — обнесены стенами; кроме того, на обоих памятниках раскопаны кладбища, названные «царскими» из-за великолепия погребального инвентаря и экстравагантности могильных склепов. Облик этих поселений, обнесенных стенами, особая роль, которую они играли впоследствии, а также наличие в каждом из них «царского» кладбища свидетельствуют о том, что они уже не были простыми сельскими поселениями [102, с. 185–199]. Все, что нам о них известно, позволяет считать их ранними «приматными» городками, т. е. политическими центрами более широких районов, население которых оставалось разбросанным по маленьким деревенькам.

Расписной керамический сосуд с изображением вёсельного судна и фигурка из слоновой кости (Нагада, ок. 3500 г. до н. э.)

Примерно в это же время, если не раньше (ок. 3400–3200 гг. до н. э.), появляется новое обстоятельство: борьба за господство между Верхним и Нижним Египтом. Образуется Верхнеегипетское государство. Его первой столицей была, очевидно, Нагада, но, по вполне попятным причинам, главенствующая роль вскоре перешла к Гиераконполю, в результате чего последний значительно вырос в размерах. В конце IV тысячелетия, около 3100 г. до н. э., произошло объединение Верхнего и Нижнего Египта под властью первого фараона Менеса (иначе — Нармера, Царя Скорпиона). С Менеса начинается архаический период династического Египта. В этой рапней картине прослеживается возникновение ситуации, вновь и вновь повторяющейся в истории Египта: более развитые космополитические центры северной дельты сопротивляются, не желая входить в состав единого государства. Честолюбивый царь, каковым, безусловно, был Менее, южанин, кладет конец периоду анархии и соперничества, завоевывая Север, подчиняя его своему господству и объединяя соперничающие центры в единое государство.

Политическое «брожение», приведшее к объединению Египта под властью фараонов, отражено в целом ряде вотивных предметов, найденных при раскопках Гиераконполя — столицы этой древнейшей династической традиции. На этих предметах изображены сцены насильственного покорения одного человека другим. Будь наша картина более полной, переход от додинастического Египта к Египту фараонов вырисовывался бы перед нами как постепенный процесс, а не как внезапный скачок, каким он представляется по причине отдаленности от нас той эпохи и отсутствия материальных свидетельств. Образование египетского государства под властью единого царя, личность которого приобретает характер божества, управлявшего объединенным государством и своими магическими силами контролировавшего ежегодные разливы Нила — дарителя урожаев, действительно кажется событием, происшедшим внезапно и возникшим как бы из ничего.

Как в действительности происходила эта трансформация? Наряду с наличием божественной царской власти и политическим объединением Египта здесь необходимо выделить еще два фактора. Один из них — развитие письменности.

Считается, что письменность появилась в Месопотамии одним-двумя столетиями раньше, чем в Египте. Возникает вопрос: появилась ли письменность в каждом из Этих регионов вполне самостоятельно, или же приоритет Месопотамии следует истолковать так, что изобретенная там письменность была заимствована Египтом, но подверглась определенной переработке? Если верно первое, тогда почти одновременное самостоятельное изобретение письменности в обоих регионах — выглядит поразительным совпадением. Если же справедливо второе, тогда почему египетские иероглифы абсолютно не похожи на месопотамское клинописное письмо? Эти противоречия можно примирить, если согласиться с возможностью самостоятельного развития обеих систем письменности в рамках более широкой картины эволюции и взаимосвязей этих регионов. В данном случае самостоятельное развитие письменности в обоих регионах можно, например, рассматривать как результат конвергенции, параллельной эволюции. Что касается происхождения иероглифической письменности в Египте и клипописи в Месопотамии, то об этом мы почти ничего не знаем. Если системы письменности в каждом из этих регионов отличались индивидуальным своеобразием, то об их функциях можно сказать то же самое. Древнейшие иероглифические надписи, датируемые временем около 3100 г. до н. э., содержат собственные имена и устанавливают отношения родства или собственности. Первые шумерские таблички представляют собой экономические счета. Приблизительно в то же время, когда появляется письменность и происходит политическое объединение общества, возникает еще одно новшество. Мы имеем в виду распространение пышных погребальных обрядов, которое, в свою очередь, привело к строительству пирамид, возведению храмов и образованию местных административных и перераспределительных центров. Существование многоярусной экономики подтверждается не только монументальной архитектурой раннединастического периода Месопотамии, но и письменными свидетельствами эпохи египетского Древнего царства.

Египет создал первую в истории систему единого национального государства. Существует мнение, что строительство знаменитых пирамид способствовало возникновению и упрочению египетского государства. Согласно Курту Мендельсону (1974 г.), в сезон разлива, длившийся три месяца, земледельческие работы в деревнях замирали. Пользуясь этим, фараон привлекал тысячи земледельцев для работ по добыче камня в карьерах, его транспортировке и строительству пирамид. Зерно, которым питались работники, бралось из собранных излишков, принадлежавших жителям деревень. Это усиливало зависимость обитателей Нильской долины друг от друга, а также от государственных чиновников, занимавшихся перераспределением пищи и организацией труда. Считается, что строительство таких колоссальных монументов, как пирамиды, должно было помочь фараону вознестись на небо. Для нас же более важно то, что оно способствовало формированию новой структуры организации людей — такой структуры, при которой управляемый государством труд мог быть направлен на выполнение государственных работ.

Слева — ранняя форма египетской иероглифики из Абидоса (ок. 3000 г. до н. э.); справа — месопотамские пиктографы и клинопись из Урука (ок. 3300 г. до н. э.)

Мы не знаем, как фараон набирал огромные массы рабочих для строительства пирамид. Одна только Великая пирамида (пирамида Хеопса, или Хуфу) имеет высоту 140 м и занимает площадь в 13,1 акра. Для строительства такого колоссального сооружения, вероятно, потребовалось привлечь не одну тысячу людей. Более поздние египетские источники не сообщают нам, кем были эти люди — свободными или рабами, а отсутствие достоверной информации порождает разноголосицу в мнениях на этот счет.

Монументальные пирамиды строились на протяжении только одного столетия; потом этот архитектурный стиль был заброшен. Но процесс строительства, по мнению Мендельсона, уже создал такую экономическую и политическую ситуацию, которая позволяла последующим правителям контролировать труд земледельцев и излишки производимой ими продукции. Огромная практическая роль, которую сыграло строительство пирамид в образовании египетского государства и формировании его институтов, по-видимому, уже не подлежит сомнению. Хотя рассуждения Мендельсона касаются только Египта, их можно с успехом применить и к другим культурам. Присутствие монументальной архитектуры почти в каждой зарождающейся цивилизации — будь то Шумер, Инд или цивилизация майя — свидетельствует о существовании специфической общей модели развития государства и государственного контроля над рабочей силой.

Египетское государство

В эпоху I династии (ок. 2900 г. до н. э.) в Египте произошли дальнейшие политические изменения, в результате которых в Нильской дельте была основана новая политическая столица — Меримде. Местные факторы — наличие ресурсов, особенности хозяйственной жизни и отношение к централизованному государству — начали теперь воздействовать на рост городов, что, в свою очередь, привело к возникновению многоступенчатой модели расселения.

Даже процесс урбанизации не привел к потере египетским государством его специфического характера. В процессе роста народонаселения и увеличения размеров поселений происходила аккомодация множества локальных вариаций, однако на протяжении всей трехтысячелетней истории существования египетского государства это никогда не приводило к его фрагментации. В этом отношении Египет, пожалуй, уникален: для него нехарактерна обычная в древнем мире и свойственная, например, Месопотамии или цивилизации майя такая форма организации, как город-государство, при которой обширная территория поделена между множеством самоуправляющихся или полуавтономных городов, осуществляющих контроль над своей аграрной «глубинкой». Египетское государство, наоборот, всегда оставалось единодержавным, под властью единого фараона.

Фараон правил своей обширной страной с помощью мощной бюрократической системы. Государство было разделено на определенные географические единицы — номы — нечто вроде феодальных поместий средневековой Европы, управлявшиеся дворянами, которые подчинялись королю. Номы находились под управлением губернаторов, всецело подчинявшихся фараону. Государство собирало налоги, набирало людей в войско (насчитывавшее порой до 20 тыс. воинов), содержало писцов для ведения государственной документации и нанимало сотни мастеров-ремесленников для украшения царских дворцов и самих царственных особ, а также для приготовления гробницы фараона. Тысячи государственных рабочих получали ежедневные рабочие нормы и продовольственные пайки. К середине III тысячелетия до н. э. Египет широко (в гораздо большей степени, чем Шумер) применял труд рабов на государственных стройках и в домашнем хозяйстве.

Вообще, трудно найти исключение из этого правила: во всех древних цивилизациях рабы составляли основную массу рабочей силы[25].

Египетское государство во многих отношениях отличалось от городов-государств Шумера и Инда. Фараоны считались богами и правили, не стесняемые писаными законами. Смертные цари Шумера правили по божественному праву, направляемые кодифицированными законами. Так как в Египте было правилом наследование по материнской линии, женщины из семьи фараона обладали большой властью. Старший сын фараона и его старшая дочь (египетское государство было ее приданым) оба были наследниками престола. Поэтому, чтобы увековечить свое божественное правление, они должны были вступать в кровосмесительный брак.

Технические и культурные достижения Египта времен фараонов самым непосредственным образом связаны со стимулирующей ролью централизованного государства. Государственные чиновники, жрецы и представители знати выступали в роли покровителей искусств, поощряя создание произведений искусства из камня и металла, а также строительство больших административных и культовых сооружений.

Результатом такого производства, ориентированного на государственные потребности, была однородность архитектурных и художественных стилей. Специалисты-ремесленники привлекались в основном к изготовлению предметов, предназначенных для возвеличивания людей, причастных к управлению государством. Творения этих мастеров — изделия из камня, металла и дерева — отражают их великолепное владение названными материалами, которые нередко приходилось привозить издалека.

Египетский фараон правил далекими странами, покатыми природными ресурсами. Из Нубии и Аравии поступало золото, х из Сирии — медь и бирюза, а пустыни и гористые области ближе к Нильской долине были богаты всевозможными минералами. И все же удивительная стабильность египетского государства эпохи фараонов, перед которой блекнут все другие ближневосточные царства, коренилась в чем-то более важном, нежели его богатства. Опираясь на эффективный аппарат наследственных чиновников, управлявших государственными делами на основе традиции прецедента, фараоны успешно правили страной на протяжении трех тысячелетий.

На Месопотамской равнине, в Шумере, не было ничего подобного Египетскому царству ни в смысле единства, ни в отношении долговечности.

ШУМЕРСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Период становления

В Месопотамии, как и в Египте, последние столетия IV тысячелетия до н. э. характеризовались убыстрением темпов культурного развития, кульминацией которого явилось возникновение шумерской цивилизации.

Одной из главных особенностей, которыми этот период отличался от предшествующих времен убейдской культуры, было развитие городских центров. Период, являвшийся результатом новых условий, возникших в связи с образованием города-государства, называют Урукским (ок. 3500–3100 гг. до н. э.) — по городу Уруку, до сих пор остающемуся самым значительным и лучше всего исследованным археологическим памятником в Южной Месопотамии. В шумерских текстах III тысячелетия до н. э. Урук признается одним из пяти главных центров шумерской цивилизации.

Последовательный рост численности населения Месопотамии хорошо документирован Робертом Адамсом и Хапсом Ниссеном [4]. В таблице 3 приведены данные о росте населения и эволюции поселений в, Месопотамии, с использованием предложенной Адамсом трехъяруспой иерархии поселений, о которой уже говорилось в предыдущей главе. Из этой таблицы видно, что за триста лет — с 3500 по 3200 г. до н. э. — население этого региона значительно возросло. Возможно, это объясняется переходом кочевых племен к оседлости, что становилось все более частым явлением, эмиграцией из сельских районов во все более урбанизирующиеся районы Южной Месопотамии или, скорее всего, тем и другим вместе.

Одновременно с ростом численности паселения и его сосредоточением в более крупных поселениях происходили и другие социальные и технологические изменения, которые в совокупности привели к преобразованию сельского в своей основе убейдского общества в более унифицированную общность, в которой можно распознать корни шумерской цивилизации: шел медленный процесс, названный Чайлдом «городской революцией». Изменения происходили на очень широкой основе. Как и в Египте, они включали появление письменности и развитие монументального архитектурного стиля, нашедшего здесь наиболее яркое выражение в храмовых постройках.

Среди других изменений следует отметить углублявшуюся дифференциацию социальных рангов и специализацию трудовой деятельности. Люди, занятые в производстве и управлении — служители культа всех рангов, ремесленники, лавочники и пр., — тяготели к храмовой зоне. Политическая и духовная власть постепенно становились организующей силой общества. Медленно, но неуклонно исчезал диктат кровнородственных уз, которым раньше определялись структура власти и внутриплеменное единство. Присущие любой кровнородственной системе законы, права и привилегии в конечном счете были вытеснены законами и установлениями административно-государственной системы.

«Городская революция», т. е. превращение деревни в город, отнюдь не была быстрым процессом, как это представляется многим авторам. Она не была стихийным революционным актом, как подразумевает концепция и фразеология Чайлда [33, с. 123–145], а развивалась на протяжении веков. Ее детищем были более совершенная технология металлургии, сложные ирригационные системы и заметные архитектурные новшества. Эти археологически фиксируемые изменения, наряду с сопутствовавшим им ростом населения, свидетельствуют о трансформации и социальной организации общества.

Причины «городской революции»

Чем были вызваны глубокие изменения, происходившие в Южной Месопотамии в конце IV тысячелетия до н. э.? На этот счет существует множество гипотез.

Некоторые ученые рассуждали следующим образом: изменения в Южной Месопотамии, как и в Египте, происходили столь стремительно, что там наверняка не обошлось без влияния какой-то вторгшейся культуры. Действительно, уж слишком много изменений произошло сразу: переселение из деревень в города, зарождение новых форм керамики, изобретение письменности (ок. 3200 г. до н. э.) и появление цилиндрической печати как орудия утверждения частной собственности.

Считать крупные социальные изменения результатом вторжения каких-то иноземцев было бы слишком большой натяжкой. К тому же подобная теория опровергается данными археологических исследований, которые свидетельствуют о наличии прямой последовательности в социальной организации: начиная с древнейших убейдских времен здесь не было существенного перерыва в архитектурных и технологических традициях.

Другая теория, претендующая на вскрытие истоков «городской революции», построена на выделении исключительной роли ирригации в развитии сложных обществ. Вокруг этой теории развернулись широкие дебаты. В своей работе «Восточный деспотизм» [214] Карл Виттфогель высказал мысль о том, что развитие ирригационной технологии подразумевает наличие сильной координирующей власти, обеспечивающей необходимую для строительства и обслуживания каналов рабочую силу. Опираясь на данные о возникновении цивилизации в Азии, Виттфогель также утверждал, что наличие совершенной ирригационной системы способствовало сохранению социальной дифференциации общества, ибо оно вело к концентрации власти и материальных богатств в руках меньшинства, контролировавшего все права на воду в земледельческой системе. Согласно теории Виттфоголя, ирригационная система Месопотамии была ключевым фактором развития ее городской цивилизации.

Теорию Виттфогеля много критиковали. Споря с ним, Роберт Адамс, например, показал, что сложные политические и экономические институты существовали в Месопотамии еще до того, как там была построена сложная сеть ирригационных сооружений [3; 4]. Наверное, разумнее всего считать ирригацию одним из факторов, которые в совокупности привели к появлению шумерского города-государства, но совсем не обязательно главным.

Еще одна теория видит причину подъема цивилизации во взаимодействии оседлого населения деревень и номадов месопотамского региона. Очевидно, это не единственная причина, но такое взаимодействие определенно играло роль катализатора в процессе становления государства.

Оседлые общины Южной Месопотамии были отделены от кочевников северных нагорий пространствами пустынь, реками и каналами. Как уже отмечалось в главе 2, взаимоотношения номадов и оседлых земледельцев, по-видимому, еще со времен неолита играли важную роль в культурной эволюции Месопотамии. Правда, мы не располагаем прямыми свидетельствами взаимосвязей между этими полярными хозяйственными системами. Если судить по письменным источникам, относящимся к более позднему времени, то отношения между оседлыми общинами и номадами строились на взаимной подозрительности, а то и открытой враждебности. Такие отношения, отраженные в шумерских текстах пятитысячелетней давности, сохранялись вплоть до последнего времени. И все-таки, несмотря на враждебность во взаимоотношениях, кочевники благодаря мобильности, пастушескому образу жизни были необходимы жителям земледельческих поселений для общения, торговли и разведения домашнего скота, в частности коз и овец. Кочевники обладали ценной информацией. Благодаря постоянным миграциям они всегда знали, где можно найти те или иные ресурсы, и были в курсе политических событий в разных районах. Эти миграции также позволяли им выступать в роли посредников в обмене товарами и идеями между оседлыми жителями горных районов и обитателями Месопотамской равнины. Важная роль номадов в складывании Месопотамской цивилизации — одно из проявлений коренного отличия процессов урбанизации на Ближнем Востоке от аналогичных процессов, происходивших в Новом Свете, где, как известно, номадизм отсутствовал.

Факторы, способствовавшие возникновению городов в Египте, Месопотамии, Мезоамерике или в долине Инда — ирригация, торговля, рост населения, войны, — остаются предметом непрекращающихся споров и дискуссий между учеными. По-видимому, все они в той или иной степени и в зависимости от конкретных условий и обстоятельств, существовавших в каждом из этих районов мира, сыграли определенную роль в становлении городских цивилизаций. У нас нет ясного ответа на вопрос, «почему» произошла урбанизация, однако с каждым годом мы получаем все больше данных, касающихся хронологии культурных изменений и важнейших факторов культурной эволюции. Если говорить о Старом Свете, то цивилизация, о которой мы имеем наиболее полное представление и которую ряд ученых считают первой в истории человечества, зародилась в Южной Месопотамии. Начальный этап развития этой цивилизации очень хорошо документирован материалами раскопочных работ на Уруке и на других поселениях того же периода.

Город-государство У рук: общие контуры

Археологические руины Урука (библейского Эреха) — наиболее внушительные из всех шумерских памятников. Урук (современная Варка) лежит на полпути между Багдадом и Басрой на территории Ирака, в зоне пустынь, орошаемых водой из каналов, прорытых от многочисленных рукавов Евфрата. С 1928 г. здесь работают немецкие археологи. Благодаря их раскопкам мы имеем ясное представление о шумерском городе.

Урук был впервые заселен около 4200 г. до н. э. носителями убейдской культуры и в своих нижних слоях являет собой типичное убейдское поселение. Но приблизительно с 3500 г. здесь происходят огромные изменения, которые одни археологи связывают с возникновением совершенно новой культуры, а другие — с внутренней эволюцией самой убейдской культуры. Последнее нам кажется более убедительным, но в любом случае все эти изменения документированы на Уруке, а также на некоторых других памятниках.

Характерный облик шумерского общества оформился именно в период Урука. Его отличительные черты особенно ярко проявляются в трех основных направлениях культурного развития — строительстве монументальных храмов, изготовлении высокохудожественных цилиндрических печатей и развитии клинописи.

В самом Уруке было много храмов, и все они напоминают храмы Эреду убейдского периода (см. главу 2): те же укрепленные контрфорсами фасады и длинные центральные комнаты, окруженные маленькими комнатами. Это свидетельствует о преемственности как архитектурных традиций, так и систем религиозных верований. Подобно всем шумерским городам, Урук был посвящен конкретному божеству, вернее, даже двум — богу неба Ану и богине любви Инанне (в вавилонских текстах — Иштар)[26].

Великолепная архитектура многочисленных храмов Урука заслоняет собой другие формы искусства. Среди раскопанных храмов урукского периода — шесть храмов, посвященных богине Инанне, и примечательный Известняковый храм (86 × 33 м), построенный не из обычного сырцового кирпича, а из ашлара (тесаного камня). Внутренние поверхности стен, а также колонны и платформа, на которой они покоятся, украшены мозаикой из терракотовых конусов, окрашенных в черный, красный или белый цвета.

Все храмы в шумерских городах, как и храмы убейдского периода, возводились на низких кирпичных платформах и перестраивались на одном и том же месте. В результате таких многократных перестроек, когда новые храмы строились поверх старых, храмовые здания с течением времени превзошли по высоте все другие городские постройки. Видимо, здесь надо искать истоки происхождения месопотамского зиккурата — типичной для всех шумерских городов многоярусной башни со святилищем на самом верху. Характерным примером эволюции храмового комплекса является храм Ану в Уруке. Здесь один над другим были построены шесть храмов. К 3000 г. до н. э., после пятисотлетних перестроек, на этом месте возвышалась монументальная кирпичная платформа высотой 16 м. На платформе было построено святилище, известное как Белый храм.

Шумеры строили монументальные храмы не только в Уруке, но и в остальных четырех главных городах — Ниппуре, Кише, Эреду и Уре. В менее крупных поселениях тоже строились храмы, только не столь внушительных размеров (например, храм в поселении Тепе-Гавра). Строительство храмов требовало привлечения огромных масс организованной рабочей силы. Храмы не только были центрами отправления культа, но и служили хранилищами излишков земледельческой продукции, а также административными центрами перераспределения храмовых богатств. Излишки земледельческой продукции обеспечивали существование сотням храмовых работников и ремесленников, составлявшим особый класс в этом строго стратифицированном обществе. Эти излишки, видимо, поступали из земледельческих общин, находившихся за пределами городского центра, однако у нас слишком мало данных, чтобы сделать вывод о распространении в урукские времена политической (храмовой) власти и централизации дальше деревень, непосредственно примыкавших к городам.

Урукские храмы имели несомненных предшественников — убейдские храмы. Другим важнейшим шумерским элементом, появившимся (и, судя по всему, впервые) в урукский период, была цилиндрическая печать. Рисунки на печатях этого периода — шедевры миниатюры. Печати представляли собой маленькие цилиндры из обычного или полудрагоценного камня (например, лазурита). Они имели длину от 2,5 до 7,5 см и самую разную толщину — от тоненького карандаша до большого пальца. В цилиндрах пробивалось продольное отверстие для удобства ношения на шее или на поясе. На поверхности цилиндров вырезались рисунки. Когда цилиндр прокатывали по сырой глине, на ней оставался узор, который мог воспроизводиться бесконечное число раз. Вырезанные на печатях рисунки отличаются высоким мастерством исполнения. Они воспроизводят сцены из повседневной жизни или мифологических персонажей, совершающих обряды, значение которых не вполне ясно.

Традиция изготовления высокохудожественных цилиндрических печатей не прерывалась в Месопотамии в течение почти четырех тысячелетий со времени ее зарождения около 3500 г. до н. э. Будучи важной художественной традицией, изготовление печатей было не просто видом художественного творчества — оно преследовало и цели утилитарного характера. На протяжении столь длительного периода времени функции печати, естественно, несколько менялись, но ее главное назначение — служить удостоверением собственности — сохранялось. Если человек хотел «запереть» комнату, он просто прокатывал печать по мягкой глине; если печать потом оказывалась нарушенной или сломанной, это сразу было видно. Печать использовалась также при транспортировке товаров в сосудах или в тростниковой «таре», чтобы предотвратить их пропажу или умышленное повреждение на пути к месту назначения.

Наряду с высокими художественными качествами, печати интересны и тем, что они многое говорят нам о культуре Урука. Они свидетельствуют о существовании частной собственности, о специализации труда и широких торговых связях между общинами.

О художественном чутье жителей Урука говорят не только их храмы и цилиндрические печати, но и роскошные общественные здания, скульптура, ювелирные изделия и вырезанные из камня вазы. Впрочем, художественный прогресс проявлялся далеко не во всем. Например, глиняная посуда Урука уступает более ранней расписной керамике Убейда. Правда, некоторые урукские керамические изделия, являющиеся, как полагают, копиями металлических форм, отличаются простотой и изяществом, однако этого нельзя сказать об основной массе керамики, лишенной каких бы то ни было украшений и сделанной весьма грубо. Упадок искусства керамики в тот период, возможно, объясняется большей доступностью бронзы, освоением техники сплавления и литья металлов, а также применением гончарного круга[27].

Таким образом, эволюция больших храмов и появление цилиндрической печати относятся к числу крупнейших достижений урукской культуры. Третьим великим, даже, можно сказать, эпохальным ее достижением (ибо именно этим урукский период отличается от всех предшествовавших ему периодов) было изобретение письма. Это изобретение, одно из величайших в истории человечества, нередко берется в качестве важнейшего критерия отличия стадии варварства от стадии цивилизации.

Подобно неолитической и городской революциям, эволюция письменности должна рассматриваться в надлежащей перспективе. Она не была революционным актом творчества одного, хотя бы и гениального, человека. Уже в пору палеолита для передачи идей люди использовали символы. Не так давно было высказано предположение, что вездесущие керамические конусы, шары и кубы, находимые в неолитических поселениях, — это не игральные предметы, как думали раньше, а счетные фишки, представляющие собой систему условных знаков, из которой развилась письменность [174, с. 50–59].

Первые письменные памятники появились в конце IV тысячелетия до н. э. в древних храмах Урука. Это таблички с пиктографическим письмом. Писец-профессионал брал комок тонко отмученной глины, придавал ей форму гладкой подушечки площадью в несколько квадратных дюймов и затем кончиком тростниковой палочки выдавливал пиктографический рисунок на табличке. После этого табличку обжигали в печи или надолго оставляли сушиться на солнце, в результате чего она приобретала практически вечную прочность.

На протяжении следующих пятисот лет техника письма продолжала развиваться, постоянно изменяясь. К середине III тысячелетия до н. э. эволюция завершилась возникновением настоящего клинообразного письма, или клинописи. Принцип письма был очень простой: один предмет или одно понятие выражались одним слогом, который передавался одним знаком. Так как некоторые выдавленные на табличке знаки располагались в порядке, известном только писцу, а также по той причине, что ряд знаков, использовавшихся в самый ранний период, вышли из употребления, а их фонетическое значение так и осталось неизвестным, лингвистам не удается прочесть многие из самых ранних текстов. Не имея возможности прочесть эти тексты, мы все же можем установить, о чем они. Оказывается, все они представляют собой экономические счета — расписки, удостоверения, подтверждающие собственность или заключение сделки, списки работников или товаров. К сожалению, они ничего не сообщают нам об исторических событиях. Как это ни печально, приходится также признать, что изобретение письма не имело никакого отношения к поэзии, эпосу, легендам или к тому, что можно было бы назвать «литературой». Письменность была изобретена исключительно для административных целей.

Изменения, которые с течением времени претерпевала письменность, с одной стороны, усложняют задачу расшифровки древних текстов, с другой стороны, они же позволяют палеографу датировать текст с той же точностью, с какой археолог может датировать, например, керамическое изделие. Самые древние тексты, которыми мы располагаем, написаны на шумерском языке, не имеющем родства ни с семитскими, ни с индоарийскими, вообще ни с одним из современных языков. Этот язык вымер вместе со своей цивилизацией.

До конца урукского периода для Месопотамии был характерен более высокий уровень культурных достижений по сравнению с Египтом, Иранским нагорьем и долиной Инда. Для следующего, (хронологически) за Уруком периода — Джемдет-Наср (ок. 3100–2900) — впервые фиксируются свидетельства «периода интернационализма» — усиления культурных связей, способствовавших сближению Египта и Месопотамии с областями к востоку от последней.

Протописьменный период

Материальная культура, существовавшая в Южной Месопотамии в течение протописьмениого периода (буквально: периода начала письменности), получила название культуры Джемдет-Наср — по деревенскому поселению, лежавшему между Багдадом и Вавилоном, при раскопках которого были обнаружены оригинальные изделия расписной керамики этого времени. Период Джем-дет-Насра, по сути дела, мало чем отличается от периода Урука: религиозные и светские сюжеты, изображаемые на цилиндрических печатях того и другого времени, идентичны; монументальная архитектура Джемдет-Насра сохраняет оформление интерьера и функции, свойственные архитектуре предшествующего периода; керамика в основном продолжает заложенные в урукские времена традиции. Единственное, что отличает керамику Джемдет-Насра от урукской, это мотивы росписи, обнаруживающие неизвестное ранее влияние контактов с Ираном. В смысле культурных достижений период Джемдет-Насра был отмечен не изобретениями и нововведениями, а скорее поступательным развитием технологии обработки металлов, технических приемов в области прикладного искусства и письма, а также дальнейшим расширением бюрократической сферы. Все это — легко идентифицируемые характеристики зрелой цивилизации, причем бесспорно шумерской.

Если говорить о росте населения и типологии поселений, то и в этом плане протописьменный период характеризовался продолжением (правда, заметно ускоренным) тех тенденций, которые распознаются уже в период Урука. Как мы видели в таблице 3, за какие-то три сотни лет число и размеры городков и деревень почти удвоились. Неясно только, был ли такой рост населения результатом быстрого перехода номадов к оседлости, иммиграции народов в Шумер, увеличения темпов рождаемости или всех этих факторов в совокупности.

Две стороны таблички с протоэламским письмом из Тепе-Яхьи.

Ок. 3200 г. до н. э.

Впрочем, в одной области протописьмеиный период заметно отличается от урукского. Мы имеем в виду начало века «интернационализма» — возникновение еще одной цивилизации III тысячелетия до н. э., которая не только соперничала с шумерской своими достижениями, но и поддерживала с ней тесные связи. Центр этой цивилизации, известной как эламская, находился в Юго-Западном Иране. Вот уже несколько десятилетий французские археологи ведут здесь раскопки столицы этой цивилизации — города Сузы.

Судя по тому, что в Тепе-Яхье на Иранском нагорье, за тысячу миль от Урука, к востоку от него, были найдены керамические изделия и печати, которые могут быть соотнесены с джемдетнасрскими, между обеими цивилизациями существовали широкие торговые связи. Еще большее значение имеет присутствие на многих памятниках Иранского нагорья глиняных табличек с надписями на языке, совершенно не похожем на шумерский. Эти таблички, впервые обнаруженные в Сузах, датируются 3200 г. до н. э. и называются протоэламскими: ученые считают, что они написаны предшественниками носителей эламской культуры. Эламский язык, как и современный ему шумерский, — это мертвый ныне язык, не имеющий родства ни с шумерским, ни с каким-либо другим современным языком[28]. Сделаем теперь небольшое отступление и посмотрим на сравнимые с Шумером достижения обитателей Иранского нагорья конца IV тысячелетия до н. э.

Шумер и протоэламская культура

В последние годы протоэламские таблички найдены фактически во всех уголках Иранского нагорья — в Яхье, Сиалке, Сохте и Гиссаре. Ареал их распространения, возможно, еще более широк. Например, советские археологи высказали весьма правдоподобное предположение, что знаки, нарисованные на фигурках и обломках «табличек», найденных ими при раскопках в Туркменистане, связаны с протоэламской системой знаков [137, с. 128–136].

Далекие друг от друга Шумер и Иранское нагорье связывает не только письменный язык. Их сходство прослеживается также в керамике, цилиндрических печатях и архитектуре. Что нам известно об этой оригинальной протоэламской культуре, разбросанной по Иранскому нагорью? Как она соотносится с шумерской цивилизацией? Насколько широким был ареал ее распространения? Какое отношение она имеет к развитию индской цивилизации к востоку от нее? К этим вопросам в последнее десятилетие приковано пристальное внимание многих археологов.

Существование на Иранском нагорье до 3200 г. до н. э какой-либо централизованной, координирующей власти археологическими материалами не подтверждается. Картина разительно меняется в период Джемдет-Насра с появлением централизованного протоэламского государства в Юго-Западном Иране (ок. 3200–2900 гг. до н. э.). Оно возникло всего через несколько столетий после консолидации шумерского государства в Месопотамии. За короткий промежуток времени протоэламское государство навязало свою власть другим оригинальным культурам в таких отдаленных районах, как Тепе-Яхья на юго-востоке Ирана.

Это явление объясняют по-разному. Согласно одной точке зрения, рост населения в Юго-Западном Иране (как и аналогичный процесс, имевший место в Шумере) послужил толчком к поискам новых ресурсов и плодородных земель. С другой точки зрения, эта экспансия в восточном направлении была вызвана усилением соперничества между шумерами и протоэламитами за обладание материальными и людскими ресурсами, а также за рынки сбыта для своих товаров. Во всяком случае, анализ археологических материалов совершенно ясно показывает, что к III тысячелетию до н. э. взаимосвязи ближневосточных общин достигли невиданного до той поры размаха. Взаимосвязи протоэламского и шумерского обществ проявляются в сходстве их керамики и цилиндрических печатей. Контакты между протоэламитами и носителями культур к северу (советская Туркмения), югу (на Аравийском полуострове) и востоку от них (Белуджистан) находят подтверждение в сходстве многих аспектов материальной культуры.

О моделях расселения вокруг протоэламских центров мы имеем весьма слабое представление. Аналогичная шумерской иерархическая модель городов (главные центры — Сузы и Малиан), городков и деревенских поселков зафиксирована только в Юго-Западном Иране. Что касается модели расселения вокруг «колоний», т. е. общин, на которые простиралась гегемония протоэламитов, то она еще детально не изучена.

Тепе-Яхья — это единственная протоэламская колония, где были проведены работы по съемке и составлению плана поселения. Поселения более раннего и более позднего периодов в Тепе-Яхье превосходят по численности протоэламские и абсолютно на них не похожи. Это вполне соответствует тому, чего можно ожидать от условий временной колонизации.

Размышления по поводу политической и социальной организации протоэламского государства представляют особый интерес, но, к сожалению, относятся в основном к области предположений. Во всех протоэламских колониях, как и в главных городских центрах Юго-Западного Ирана, раскопочные работы выявили сходный, хотя и ограниченный, инвентарь материальных остатков. Каждое поселение имеет внушительное «административное здание»: отдельно стоящая большая постройка, в которой обнаруживаются цилиндрические печати, специализированные формы керамики и таблички. Цилиндрические печати свидетельствуют о существовании торговли на дальние расстояния. Найденные в Тепе-Яхье оттиски цилиндрических печатей на глине почти идентичны оттискам, обнаруженным в 800 км от этого места, в Сузах, что служит реальным подтверждением не только взаимосвязей, но и обмена отпечатанными товарами. Еще более значителен тот факт, что специализированные формы керамики, например чаши со скошенным ободком, идентичны керамике как Суз, так и городов Шумера. Было высказано предположение, правда еще не подтвержденное вескими доказательствами, что эта специализированная форма керамики, возможно, представляет собой стандартную единицу объема — мерную чашу или сосуд для вотивных приношений. Как бы то ни было, идентичный характер этих керамических форм в шумерских и протоэламских поселениях говорит в пользу гипотезы об их общей функции.

Обнаруженные на протоэламскнх памятниках глиняные таблички так же трудно поддаются дешифровке, как и древнейшие шумерские. Единственное, что не подлежит сомнению, это их экономическое назначение: все они представляют собой удостоверения о полученных, вывезенных, произведенных или потребленных товарах. Ведущий специалист по протоэламским табличкам, профессор Мериджи, исследовал весь фонд найденных в Тепе-Яхье табличек. Типичной для этой группы является глиняная табличка, датируемая не ранее 3100 г. до н. э.: надпись на одной ее стороне сообщает о выдаче хлебного рациона определенному числу рабынь; другая сторона регистрирует выдачу более крупного хлебного рациона одному человеку— женщине-надзирательнице [143].

Таблички, подобные этой, найденные как на шумерских, так и на протоэламскнх памятниках, позволяют составить некоторое представление о социальной структуре этих древнейших письменных цивилизаций. Они указывают, в частности, на существование рабства, частной собственности (это документировано так называемым документом Блау) и на важную роль центральной власти в управлении производством и распределении продукции. И шумерские, и протоэламские таблички свидетельствуют о том, что сосредоточенная в храмах централизованная государственная власть контролировала почти все производство и занималась распределением излишков ресурсов. Такая форма экономики (или способа производства) получила название перераспределительной экономики. Признаки ее существования появляются к III тысячелетию до н. э. О классическом шумерском варианте такой экономики, который обильно документирован письменными текстами, пойдет речь в дальнейшем изложении.

Шумеро-египетские отношения

Если о контактах шумеров Месопотамии с протоэламитами Иранского нагорья мы уже имеем некоторое представление, то понять характер шумеро-египетскпх связей и отношений гораздо трудней. Каковы были географические пути и культурные обстоятельства, вовлекшие Египет в прямые связи с Шумером, и насколько широкими были эти связи? Археологические памятники Сиро-IIалестинского Леванта дают очень мало данных в шумеро-египетских контактах конца IV— начала III тысячелетия до н, э. Было высказано предположение, что эти контакты могли осуществляться водным путем вокруг Аравийского полуострова или же по не исследованным археологами маршрутам, пролегавшим через Аравийскую пустыню. Несмотря на крайнюю скудость фактических материалов, бесспорно одно: шумеро-египетские контакты действительно имели место.

В Южном Египте, в могильниках Нагады додинастического периода (ок. 3100 г. до н. э.), были найдены типично месопотамские цилиндрические печати. Некоторые из них сделаны из лазурита — драгоценного «алмаза» древнего Ближнего Востока. Месторождений лазурита нет ни в Африке, ни в Европе, ни на Ближнем Востоке. Ближайшее к Египту и Месопотамии месторождение лазурита расположено в высокогорных районах Памира в Афганистане (где и сейчас сосредоточено 95 % мировых запасов этого минерала). То, что лазурит поступал в Месопотамию протописьменного периода из Афганистана, уже давно является общепризнанным фактом, свидетельствующим о существовании на древнем Ближнем Востоке развитой сети торговых связей с отдаленными районами.

Лазуритовые цилиндрические печати месопотамского происхождения — не единственные свидетельства связей между Египтом и Шумером. Египетские камнерезы копировали на каменных пластинах с месопотамских прототипов излюбленные шумерами мотивы — сцены охоты, изображения львов, терзающих зверей со сплетенными шеями, и героев, борющихся со львами. Интересно, что эти мотивы, как и лазуритовые печати, по-видимому, указывают на более чем одномерный характер ранних международных связей. Выдающийся археолог, исследователь Ближнего Востока Генри Франкфорт 30 лет назад высказал мысль, что мотивы, о которых шла речь выше, указывает не на шумерское, а на эламское влияние: наиболее близкие им параллели он обнаружил в Сузах [72, с. 90—102]. Это интересное предположение, оставаясь недоказанным, в последнее время привлекло к себе внимание в свете нового осмысления экспансии протоэламитов. Франкфорт первым обратил внимание на еще один признак шумеро-египетских контактов: царские гробницы египетских фараонов первой династии имеют фасады с нишами в стенах, по существу идентичные тем, что были у более древних месопотамских храмов. Остальные свидетельства контактов между двумя культурами лежат в области чистых умозаключений. Например, становление государственных образований в Шумере и Эламе произошло всего на несколько поколений раньше, чем объединение Египта под властью единого фараона.

Если месопотамское влияние в Египте определенно обнаруживается, то египетское влияние в городах-государствах Месопотамии фактически не прослеживается. Лишь в Телль-Араде, в Израиле, было найдено несколько сосудов с египетскими иероглифами, в том числе сосуд с именем Нармера — фараона-победителя, объединившего Верхний и Нижний Египет и установившего первое династическое правление. За исключением этого да еще нескольких керамических параллелей, археологические памятники Месопотамии ничего не сообщают нам о египетском влиянии. Кажется удивительным, что связи между двумя великими центрами древней цивилизации с III тысячелетия до н. э. вплоть до эпохи древнего Рима были столь незначительны и поверхностны — даже при том, что каждый из них всегда знал о существовании другого. К сожалению, этот вопрос еще не был предметом глубокого исследования.

Месопотамский центр

В то время как влияние шумерского государства ощущалось за тысячу миль от него далеко на востоке и проникало через Красное море в Египет, холмы Северной Месопотамии и север Сирийской равнины на раннем этапе развития цивилизации оставались невосприимчивыми к происходившим на юге прогрессивным изменениям. На северомесопотамских археологических памятниках обнаруживаются лишь едва заметные следы шумерского влияния. В местечке Телль-Брак сэр Макс Мэллоуэн раскопал возведенный на платформе типичный храм протописьменного периода — так называемый Храм ока, получивший свое имя по обнаруженным там многочисленным, стилизованным под человека фигуркам идолов с огромными глазами [130, с. 48–87]. Не исключено, что вместе с раскопанным совсем недавно северосирийским поселением Хабуба-Кабира, где были найдены ранние таблички, Телль-Брак является северной колонией обособившихся шумеров, подобно тому как Тепе-Яхья представляет собой протоэламскую колонию.

Более типичную картину дает нам Тепе-Гавра, где для урукского и протописьменного периода нет данных о существовании письменности, керамика была лепная, при отсутствии цилиндрических печатей продолжалось изготовление плоских печатей неизвестного назначения, и где, наконец, металлические предметы встречаются редко.

Существовавший в конце IV тысячелетия до н. э. разрыв между Севером и Югом так никогда и не был преодолен. Юг должен будет пройти всю стадию шумерского раннединастического периода (2900–2371 гг. до н. э), прежде чем на Севере появятся первые письменные документы. Упоминая о своих северных соседях, шумеры изображают их не только чужаками, но и культурно отсталыми[29].

Протописьменный период на Юге Месопотамии служит введением в шумерскую цивилизацию, точнее — ранним этапом образования сложного письменного общества. Уловить то, что Шпенглер называл «духом» цивилизации прошлого, — нелегкая задача. В последующем изложении мы даем набросок экономической, политической и социальной истории этого хронологически далекого от нас мира иной культуры. Именно наследию Шумера мы обязаны одним из самых рискованных изобретений человека — образованием города, организованного не на кровнородственных связях, а на основе формальных установлений закона и государственной администрации.

Династическая традиция

Одно из самых важных различий между древними цивилизациями Старого и Нового Света состоит в том, что среди найденных на Ближнем Востоке археологических материалов имеются тысячи глиняных табличек, которых совсем нет в Западном полушарии. Эти таблички сообщают нам о религиозных верованиях и экономических отношениях, об исторических персонажах, управлявших городами-государствами, о Внешних Сношениях и производственных технологиях.

История Месопотамии, как и ее предыстория, делится на различные периоды. Но, в отличие от предыстории, где изменения в материальной культуре часто принимаются за изменения в самой культуре, периодизация истории, начиная с III тысячелетия до н. э., диктуется известными письменными памятниками.

Хронология на основе исторических текстов

Письменная история на самых ранних этапах ее развития была далека от современных стандартов, поэтому мы весьма смутно представляем себе последовательность событий, происходивших в III тысячелетии до н. э. Для реконструкции хронологии событий на Ближнем Востоке радиокарбонное датирование ненадежно, а сами шумеры, к сожалению, не вели хронику своей истории в начале III тысячелетия. Ни в одной из ранних шумерских записей не идет речь об исторических событиях и тем более о структуре или деятельности общественных институтов Шумера. На протяжении нескольких сот лет шумерские таблички содержали исключительно экономические записи, затем (ок. 2600 г. до н. э.) начинают появляться отдельные (их менее 10 %) административные и религиозные тексты, из которых можно извлечь кое-какие сведения политического и военного характера. Содержащаяся в этих табличках информация подтверждается и обрастает подробностями благодаря надписям на монументах, а также на каменных и металлических предметах. Надписи содержат имена царей, построивших те или иные сооружения, богов и богинь, которым посвящены эти сооружения, и жрецов-надзирателей.

Наиболее ценным из «исторических» документов является шумерский «Царский список», в котором зафиксированы последовательность смены царей и продолжительность их правления. Правда, начинается он с чистого вымысла: например, отдельные цари, если верить списку, правили тысячи лет. В «Царском списке» упоминаются четыре знаменитых правителя Урука, герои более позднего шумерского эпоса — Эн-Меркар, Лугальбанда, Думузи и Гильгамеш. Подобно героям Гомера, это исторические личности, героизированные последующими поколениями.

Несмотря на то, что в «Царском списке» подлинная древняя история перемешана с легендами, в отношении более «недавних» событий он может служить надежным источником информации. Если считать время с 2371 по 2316 г. до н. э. годами правления Саргона Аккадского, то по крайней мере до 2900 г. мы имеем более или менее падежный ретроспективный список царей Шумера.

Раннединастический период, следующий за протописьменным, датируется приблизительно 2900–2371 гг. до н. э. и подразделяется на три подпериода: Раннединастический I, или РД-I (ок. 2900–2750), Раннединастический II, или РД-II (ок. 2750–2600) и Ранне династический III, или РД-II (ок. 2600–2371).

Раннединастический период

Анализ шумерского «Царского списка» показывает, что на протяжении всего раннединастического периода (2900–2371) в Шумере существовал целый ряд независимых городов-государств. В процессе непрерывной борьбы за преобладающее влияние какой-то из этих городов, вероятно, добивался успеха, однако его гегемония была, как правило, кратковременной. В «Царском списке» отмечены цари только тех городов-государств, которым удавалось подчинить своему господству весь Шумер. Мы узнаем, что города Киш, Урук, Ур и Лагаш в разное время управляли Шумером, но лишь как prima inter pares[30]. В тексте сообщается также о могущественных чужеземцах, в разное время покорявших Шумер. Например, в период РД-II (ок. 2700 г. до н. э.) в Шумере некоторое время правила уже знакомая нам династия эламитов.

В самом конце периода РД-II царь Уммы, Лугальзагеси, покорил Лагаш и захватил остальную территорию Шумера. Если верить его хвастливым надписям, он покорил даже земли, лежащие за пределами Шумера. Конец его «империи», а вместе с ней и гегемонии Шумера в Месопотамии, наступил с концом его правления (2400–2371), когда великий семитский царь Саргон Аккадский покорил и Южную, и Северную Месопотамию, провозгласив себя «Царем четырех стран света, Царем Шумера и Аккада» и основав первую на древнем Ближнем Востоке династическую империю

Период Саргонидов (династия Аккада)

С окончанием раннединастического периода и утверждением гегемонии Аккада в Месопотамии наши знания оказываются на более твердой почве. Хотя период Саргонидов, пли Аккадский период, продолжался всего 150 лет с небольшим, он коренным образом изменил ход истории Месопотамии. Известны пять великих царей династии Аккада. Самые выдающиеся из них — это основатель династии, сам Саргон (2371–2316) и его внук Нарам-Суэн (2291–2255), четвертый в ряду преемников Саргона. Эти два правителя подчинили себе все шумерские города-государства, покорили Северную Месопотамию и уничтожили династию эламитов в Сузах.

Но и Саргонидам было нелегко сохранять господство. Аккадской династии постоянно угрожали восстания внутри страны и набеги кочевников со стороны северных окраин Месопотамии. В конце концов одна из таких коревых групп — гутии, или кутии, обитавшая в горах Загрос на севере, свергла династию Аккада (это произошло около 2200 г. до н. э.). Покорение аккадцев племенем гутиев служит еще одним примером важной, а иногда и решающей роли, которую играли кочевники в древней истории Ближнего Востока. Несмотря на короткое время правления, династия Аккада осуществила политические, экономические и культурные изменения, оказавшие продолжительное и устойчивое влияние на месопотамское общество.

Недавние раскопки в Эбле (Северная Сирия) дали много нового, более яркого материала по истории этого периода и еще раз показали, как мало мы знаем о Северной Месопотамии времен Саргонидов. До того как она была разрушена (т. е. до утверждения там династии Аккада около 2300 г. до н. э.), Эбла была столицей важного независимого царства в Северной Сирии. При раскопках царского дворца обнаружены царские архивы, включающие административную библиотеку из 15 тыс.[31]табличек, относящихся к периоду Саргонидов [138, с. 244–253]. Эти тексты (число которых, кстати, превышает общее количество открытых в Месопотамии текстов III тысячелетия) проливают свет на многие аспекты экономических, политических, культурных и литературных традиций Аккадского периода.

IIлан Царской гробницы царицы Шубад (Пу-аби). Ок. 2400 г. до н. э.

А — вооруженные охранники; В — колесницы; С — воины; D — женщины — музыканты; Е — сановники; F — зал для приношений G — царская гробница

Неожиданностью явилось то, что большая часть найденных в Эбле табличек содержат надписи на шумерском языке. Тексты же из царских архивов написаны на эблайте — ранее неизвестном семитском языке, имеющем существенные аналогии с финикийским и древнееврейским языками. Открытие этих текстов отодвигает свидетельства существования северо-западных семитских диалектов на целое тысячелетие назад.

Важнейшая часть царских архивов представлена сообщениями о международной торговле текстилем и одеждой. Свыше 14 тыс. табличек содержат коммерческую, административную, финансовую, лексическую, историческую и литературную информацию. Пятьсот табличек посвящены сельскохозяйственному производству. Особый интерес представляют таблички с кратким изложением международных договоров между Эблой и другими царствами — сирийскими, месопотамскими и анатолийскими. Полный перевод этих архивов должен расширить наше представление о характере международных связей между различными центрами власти в конце III тысячелетия до н. э.

Как была разрушена Эбла и почему это произошло, достоверно неизвестно, Раскопки этого важного объекта ежегодно возобновляются. Вероятно, пройдут годы, прежде чем текстуальные источники будут переведены и осмыслены. По вопросу о причастности аккадцев к разрушению Эблы мнения археологов и лингвистов расходятся. Гибель Эблы никак не связана с падением Аккада, происшедшим два столетия спустя; тем не менее она была частью тех социальных и политических сдвигов, которыми характеризовался конец III тысячелетия до н. э.

«Золотой век» шумерского возрождения и его закат

Вторжение кутиев и покорение ими аккадцев, происшедшее около 2200 г. до н. э., положило начало «периоду анархии». Составители «Царского списка» риторически вопрошают: «Кто был царем? Кто не был царем?» Если верить «Списку», за 91 год в стране сменился 21 царь. Последний из них был побежден царем Урука Урлугалем около 2120 г. до н. э. В свою очередь, Урлугаль был свергнут правителем Ура Ур-Намму, носившим, кроме титула «Царя Ура», еще и титул «Царя Шумера и Аккада».

Ур-Намму основал III династию Ура, которая правила всего одно столетие с небольшим (2113–2000). С этой династией связан наиболее плодотворный период в истории Месопотамии — «золотой век» шумерского возрождения. Именно в годы правления Ур-Намму были построены самые величественные храмы, такие, как храм бога луны Нанны, и зиккураты, а шумерская литература достигла своего расцвета. К этому же периоду относится появление древнейшего свода законов, на три столетия предвосхитившего Кодекс Хаммурапи, а также многих знаменитых теперь шумерских мифов и легенд.

III династия Ура была сметена вторжением эламитов: с востока и кочевников-амореев с запада. На протяжении следующих двух столетий Месопотамия представляла собой пеструю мозаику маленьких царств, среди которых господствующее положение занимали города-государства Иссин и Ларса в Шумере, Ашшур и Эшуна на севере. В XVIII веке до н. э., с разгромом последнего царя Ларсы Рим-Сина великим вавилонским царем Хаммурапи, политический центр тяжести перемещается из Иссина и Ларсы на север, и Шумер окончательно растворяется в пределах Вавилонского царства.

Ирония судьбы состоит в том, что нашими знаниями о шумерах мы в большой степени обязаны покорившему их Старовавилонскому царству, так как вавилонская литературная традиция вобрала в себя шумерские традиции и сохраняла их на протяжении темных веков конца II — начала I тысячелетия до н. э. Возрожденные в I тысячелетии нововавилонскими и новоассирийскими писцами, эти традиции явились впоследствии важным источником библейских легенд.

Археологические свидетельства

Наряду с письменными памятниками основу наших знаний о шумерской цивилизации составляет бесценная информация, получаемая в результате широкомасштабных раскопок.

Богатым источником такой информации послужили «царские» гробницы раннединастического периода. Выступая резким контрастом по сравнению со вскрытыми рядовыми могилами, они дают нам обильный материал, свидетельствующий о существовании классовых различий и имущественной дифференциации.

Эти захоронения, подобно египетским раннединастического периода, представляют собой подземные погребальные камеры. В Кише, где, согласно шумерской легенде, происходило пожалование царственности как дара богов, «царские» гробницы дают свидетельства появления погребального- ритуала «сати», характерного для элитарных захоронений как Шумера, так и Египта. Когда умирало какое-либо важное лицо, его слуги (вероятно, рабы) приносились в жертву и погребались вместе с хозяином, дабы сопровождать его в загробной жизни. Вера в загробную жизнь документируется и другими свидетельствами. В Кише умершие погребались вместе с колесницами или четырехколесными повозками (иногда с теми и другими вместе) с запряженными в них онаграми. Такие повозки использовались и для перевозок грузов, и как военные транспортные средства; возможно также, что их употребляли и в качестве похоронных дрог. Тяжелые и громоздкие, они имели прочные колеса, вращавшиеся на неподвижно закрепленной оси. Содержание их обходилось дорого и было доступно только состоятельным лицам.

План дворца в Кише

Наиболее яркие свидетельства раннединастического ритуала погребения содержит Царское кладбище Ура. Открытое в 1928 г., оно содержит свыше 1500 захоронений, из которых менее 20 относятся к «царским». Характер «царских» погребений свидетельствует о существовании погребального ритуала, предназначенного для захоронения царственных особ. Царственную особу помещали в отдельную погребальную камеру вместе с символами светской власти — драгоценными предметами из золота, лазурита, бирюзы и сердолика. Как и в Египте династического периода, здесь почти нет признаков дискриминации по половой принадлежности в отношении заупокойных почестей, оказываемых лицам благородного происхождения. Вскрытое в Уре халдеев погребение царицы Шубад (Пу-аби) свидетельствует о том, что женщинам, принадлежавшим ко двору, оказывались такие же пышные заупокойные почести, как и мужчинам.

Погребальные камеры устраивались на дне глубоких шахт. Они строились из известняковых блоков и обожженных кирпичей, которые потом укрепляли деревянными конструкциями и покрывали обмазкой. Свод крыши, чаще всего консольный цилиндрический, иногда поддерживался настоящим замковым камнем, что свидетельствует об умении шумеров строить настоящие арки за тысячи лет до появления последних в античном мире. Упряжные животные, возницы, воины, музыканты. и женщины-прислужницы были обязаны следовать за своим хозяином, в потусторонний мир. Умершие погребались вместо с орудиями их земного ремесла или профессии: воины — в доспехах, музыканты — с инструментами, ремесленники — с орудиями своего ремесла. Кроме того, рядом с ними клали предметы для личных нужд, например, керамические сосуды, в которых, вероятнее всего, была пища.

Колесные повозки, увозившие царственных особ Шумера в загробный мир, представляют собой прямую параллель египетским лодкам, которые погребались вместе с египетской знатью. И хотя перевозочные средства тут и там разные, пышная погребальная церемония, стоившая жизни десяткам слуг, указывает на общую идеологию. Несмотря на сходство погребальных ритуалов, между египетскими фараонами и шумерскими царями существовала огромная разница: если первые считались богами, непосредственно распоряжающимися разливами Нила и его жизнетворной силой, то последние были просто представителями знати, которым боги даровали власть. Шумерская знать получала право на власть от пантеона богов и богинь.

Раскопки городов и поселений дали также массу другой информации о Шумере. Например, по размерам поселений мы можем судить о росте населения. К 2500 г. до н. э. площадь как Эреду, так и Урука превышала тысячу акров. Рост городского населения, по-видимому, объясняется не увеличением темпов рождаемости, а скорее перераспределением населения в результате запустения прежде населенных поселений, таких, как Джемдет-Наср. Франкфорт оценивал число жителей царского города Ур в 25 тыс. человек. Вообще, маловероятно, чтобы какой-либо город III тысячелетия до н. э. когда-либо насчитывал более 50 тыс. жителей.

Если размеры поселений служат ценным источником демографической информации, то планы городов сообщают нам множество сведений о повседневной жизни их обитателей. Внимание, уделяемое строительству крепостных стен вокруг каждого города, является показателем учащения военных конфликтов. Храмовой комплекс был отделен от остальной части города внутренней стеной. Искусственные каналы и сухопутные пути позволяли жителям деревень беспрепятственно доставлять свою сельскохозяйственную продукцию и ремесленные изделия на рынки крупных городов.

С образованием Шумерского царства в раннединастический период произошла трансформация политической структуры города-государства: теократия (форма правления, при которой власть принадлежит жрецам храма) сменилась монархией, когда правление осуществляет царь из своего дворца. Эта трансформация подтверждается археологическими данными. Монументальное здание в Кише, датируемое 2800 г. до н. э., несомненно, было дворцом светского правителя, а не храмом. По своим размерам дворец этот превосходит Версаль. В нем были сотни комнат: покои самого царя и его семьи, комнаты наложниц, производственные помещения для ремесленников и писцов, а также «кабинеты» администраторов города-государства.

Под властью царя централизованный шумерский город-государство выработал и усовершенствовал бюрократическую систему управления экономикой. Чтобы понять шумерскую цивилизацию, необходимо прежде всего разобраться в том, как функционировала эта уникальная дворцово-храмовая система перераспределения.

Храм и дворец

Благосостояние шумерского государства в значительной мере зависело от продуктивности главной отрасли его экономики — земледелия. Эффективность земледельческого производства находилась в прямой зависимости от развития ирригации, что, в свою очередь, требовало создания аппарата чиновников, которые смотрели бы за использованием воды в сети каналов, а также распоряжались распределением и хранением излишков сельскохозяйственной продукции. Выдающийся ассириолог А. Лео Оппенхейм назвал этот чиновничий аппарат «великой организацией» — двумя столпами (храм и дворец) раннединастического шумерского общества [152, с. 95 и сл.].

Месопотамский храм-дворец заметно выделялся на фоне остальных построек шумерского города. Его строительство требовало огромного человеческого труда: подсчитано, например, что для возведения одной террасы урукского храма 1500 рабочих должны были трудиться по 10 часов в день в течение пяти лет. Неясно, что побуждало горожан к тому, чтобы совместными усилиями строить монументальные храмы и дворцы. Строительство этих сооружений, совпадающее по времени с зарождением государственности, заставляет вспомнить о египетских пирамидах и теорию Мендельсона, согласно которой появление зачатков государственных образований связано с зарождением организованных форм корпоративного труда.

По представлениям горожан, храмы были обиталищами их богов-покровителей, от которых зависел успех или неуспех человеческих трудов. Абсолютная вера во всемогущество богов-покровителей безусловно служила строителям храмов одним из мощнейших источников вдохновения.

Все горожане, включая рабов, принадлежали к определенному храму, подобно тому как человек принадлежит к той или иной семейной общине. Они и назывались соответственно, например, в Уруке мы читаем о «людях богини Инанны». Храмовая община состояла из представителей всех слоев городского населения — должностных лиц, жрецов, торговцев, ремесленников, производителей пищи, рабов. Она брала на себя функции всей общины, например заботу о сиротах, вдовах, слепых, нищих и прочих горожанах, не способных позаботиться о себе.

Храм выполнял также целый комплекс административных функций, среди которых важное место занимало управление строительством ирригационных каналов, которое нередко велось силами нескольких общин. Под присмотром богов создавалась колоссальная концентрация рабочей силы для производства необходимой растущему городу-государству продукции и для создания резервного товарного фонда.

Растущая централизация экономической деятельности стимулировала развитие сложной системы делопроизводства. Тысячи табличек, судя по всему представляющих собой бухгалтерские счета и прочие деловые документы, отражают роль храма как административной единицы, в ведении которой находились сбор налогов, распоряжение излишками продукции и добывание ресурсов путем организации торговли на дальние расстояния. Присутствие в храме писцов-профессионалов говорит о высоком уровне компетенции храмовых и (или) дворцовых служащих. «Великая организация» обучала и содержала ремесленников, которые к концу раннединастического периода монополизировали все виды ремесленного производства, включая металлургию, ткачество, изготовление цилиндрических печатей и керамики.

Возвышению храмово-дворцового административного комплекса способствовало сочетание трех специфических факторов. Во-первых, сама ирригационная система. Для получения максимально возможного количества земледельческой продукции требовалось управлять водными ресурсами. Эффективное управление обеспечивало получение прибавочного продукта. Последнее требовало также огромных трудовых затрат: для того чтобы доставлять воду на дальние поля, надо было отводить от реки каналы на значительное расстояние вверх по течению, а для предотвращения заливания каналов, часто достигавших в длину 40 и более километров, за ними был постоянный уход. Во-вторых, нужен был авторитетный орган, стоявший над своекорыстными интересами различных социальных групп[32]. Таким органом власти и стал храм-дворец, игравший роль последней инстанции в регулировании взаимоотношений и споров между земледельцами, скотоводами, рыболовами, мастерами-ремесленниками и государством. В-третьих, недостаток естественных ресурсов на аллювиальной равнине. Удовлетворение постоянно растущих потребностей в таких ресурсах было обязанностью храмовых агентов, которые выступали не только в роли частных торговцев, но и как эмиссары, представители города-государства.

Опираясь на археологические и письменные свидетельства, относящиеся ко второй половине III тысячелетия до н. э., можно вкратце охарактеризовать синхронные явления, приведшие к трансформации «великой организации» в город-государство [3; 53; 152; 76].

Первое: на протяжении всего раннединастического периода шло расширение самих храмов и сферы их деятельности: здания увеличивались в размерах, происходила диверсификация храмовой деятельности, росло число административных, функций, разбухал аппарат управления. Консолидация земледельческих участков, равно как и обучение и наем специалистов-ремесленников, все больше попадали под контроль храмово-дворцовой бюрократии. Одновременно с этим внутри храмово-дворцового комплекса проходил интенсивный процесс сосредоточения власти в руках правящей элиты.

Второе: в этот период углублялась имущественная и социальная дифференциация как внутри бюрократического аппарата храма-дворца, так и между «великой ортипизацией» и внешним миром. Эта дифференциация, возможно, была следствием нехватки пахотных земель в результате роста численности населения. Рост храма мог происходить только в условиях социально санкционированной дифференциации доступа к основному источнику общественного богатства — земле. Поскольку у нас нет свидетельств применения силы при распределении богатств, мы должны допустить, что оно было социально санкционированным.

Третье: раннединастический период характеризовался углублением специализации труда внутри самого храмово-дворцового комплекса, а, также в ответ на потребности светского общества. С углублением имущественной и социальной дифференциации свободные граждане попадали во все большую зависимость от власть имущих. По мере того как военные конфликты становились все более частым явлением, верховная власть фактически и, по-видимому, незаметно и безболезненно переходила от собрания представителей знати из разных общин к вождям.

Важнейшим фактором трансформации храма-дворца в город-государство было интенсивное развитие рыночной экономики. Рост внутриобщинной имущественной дифференциации выражается главным образом в увеличении количества и ценности предметов имущества, находящихся в собственности отдельных классов. Мы можем с уверенностью связать эту тенденцию с сопутствовавшим ей бурным развитием ремесел. Все большее значение приобретал дополнительный способ производства — рынок.

Рынок обеспечивал прямые связи между независимыми от храма ремесленниками. Кроме того, развитие ремесел, создавая альтернативу земледельческому способу производства и открывая новые пути достижения высокого общественного и имущественного положения, способствовало углублению социальной дифференциации. Увеличивая зависимость общества от малодоступных и дорогих импортных товаров, оно также порождало напряженные отношения в сфере спроса и предложения, которые могли служить серьезным побудительным мотивом для войн: действительно, усиление милитаризма хорошо засвидетельствовано в письменных источниках на протяжении всего III тысячелетия до н. э. В свою очередь, это можно связать с развитием ремесел: увеличивая спрос на оружие, милитаризм поддерживал кузнецов, плотников и прочих ремесленников. Таким образом, потребность в сырье могла служить побудительным мотивом для войн [31].

Анализ письменных памятников конца III тысячелетия до н. э. выявляет существование земель, находившихся в частном владении, частного ремесленного производства и частных торговых корпораций, не связанных с храмовой организацией. Деление земель на царские или храмовые, с одной стороны, и общинные земли в частном владении — с другой, по сути дела аналогично современному делению земельной собственности на общегосударственную и частную [144, с. 64–73]. В Шумере, как это бывает и в современную эпоху, шло неуклонное расширение государственного сектора за счет частного.

Еще одним фактором, способствовавшим укреплению города-государства, было усиление могущества аристократии в ущерб остальной части населения. Анализ письменных памятников ясно показывает, что знать и храмы все чаще скупали у патриархальных семей их наследственные владения. Судя по купчим, семейные общины были не в состоянии конкурировать с крупными поместьями аристократии, размеры которых неуклонно росли. При продаже больших земельных участков требовалось согласие всей семьи, члены которой выступали в качестве свидетелей (чтобы впоследствии они не могли оспорить эту сделку), а также согласие всего собрания. Дьяконов рассматривает эти бюрократические сделки между собранием и большими семьями о покупке земли как первые клеточки государственности [53].

Население Шумера делилось на четыре общественных класса. К первому классу[33] принадлежала аристократия (чиновники, торговцы и жрецы), владевшая частными земельными наделами и управлявшая храмовыми землями. На обоих типах земельной собственности использовался труд арендаторов и рабов. Второй класс — рядовые общинники, обрабатывавшие участки земли, закрепленные за их семьями. Третий класс составляли состоятельные клиенты храмов (в основном это были ремесленники, которые получали во временное пользование небольшие участки храмовой земли, за что должны были поставлять определенное количество шерсти, пищи и т. п.). Наконец, четвертый класс составляли рабы.

Провести четкую разграничительную линию между этими четырьмя классами не всегда возможно. Поэтому будет правильнее сказать, что для Шумера была характерна двухъярусная социальная иерархия, на одном полюсе которой находилась аристократия, а на другом — все остальное население. Развитие экономики Шумера происходило на фоне усиления могущества аристократии и накопления ею богатств, с одной стороны, и низведения остальных классов до положения клиентов — с другой. Засвидетельствованная более поздними записями потребность в кредитах вызвала быстрый рост ростовщического процента, выплачивать который было под силу лишь владельцам очень крупных имений. Следствием большой задолженности были долговое рабство, увеличение численности людей, занятых на общественных работах, и рост числа беглых преступников, занимавшихся грабежом на окраинах больших городов.

По мере того как богатели хозяева крупных имений, росла эксплуатация должников и расширялось применение труда рабов. Труд в крупных хозяйствах оплачивался натурой или предоставлением в аренду земельных наделов за службу. На протяжении всего раннединастического периода происходило увеличение численности персонала управления и надзора за этими хозяйствами, а ко времени III династии Ура (2113–2006), производство предметов потребления, кустарное производство и внешняя торговля Ура, по-видимому, уже полностью находились в руках государственного сектора. Частные хозяйства просто не могли конкурировать с государством в сфере производства кустарных изделий, составлявших основной предмет экспорта.

Эта «торговая экономика» играла важную роль в становлении и укреплении шумерской государственности. Привозимые в город сырьевые материалы поступали в храм и перерабатывались там в готовые изделия, которые употреблялись затем в домах знати, а также при погребальных ритуалах. (Частные захоронения раннединастического периода свидетельствуют о довольно незначительном накоплении богатств в частном секторе. Резким контрастом по сравнению с ними выступают захоронения богатых аристократов в Кише и Уре.) Избыточное производство зерна было необходимо для обеспечения импорта промышленного сырья. Судя по тому, что на памятниках того же времени за пределами Шумера найдено удивительно мало готовых кустарных изделий шумерских мастеров, торговля готовой продукцией, очевидно, имела место главным образом между соперничавшими друг с другом городами-государствами Шумера.

Торкиль Якобсен высказал мысль, что в шумерских мифах описана политическая система, существовавшая до появления царской власти, — некая форма «примитивной демократии» [97]. По его мнению, изображенный в мифах антропоморфный мир богов является отражением более древних политических институтов. Якобсен предложил следующую реконструкцию происхождения царской власти в Шумере. Политическая власть первоначально принадлежала собранию, состоявшему из свободных взрослых мужчин. Во время какого-то кризиса собрание избрало временного военного вождя, который но возвращении из военного похода отказался вернуть свои полномочия собранию. Таким образом, царская власть была следствием нежелания отказаться от абсолютной власти. Этой чисто умозрительной точке зрения можно найти подтверждение в шумерских текстах. Выдвинутая Якобсеном гипотеза происхождения царской власти имеет много сторонников и продолжает оказывать сильное воздействие на современные представления о ранних этапах формирования шумерской государственности.

Шумер: обзор

В первой половине III тысячелетия до н. э. дворец представлял собой организацию, параллельную храму: ему принадлежали крупные имения, он нанимал рабочую силу, содержал войско, занимался сбором, хранением, налогообложением и перераспределением товаров. Мобилизуемая дворцом рабочая сила была в гораздо меньшей степени добровольной, чем наемный труд в храме. В эпосе о Гильгамеше работники горько сетуют на то, что государство принуждает их трудиться на строительстве крепостных стен вокруг города Урука. Цари Шумера, соперничая с храмами, старались превратить свои дворцы в центры деловой. активности. Они ловко ссылались на поддержку богов и умело копировали организационную структуру прежних храмов. На протяжении III тысячелетия до н. э. происходил процесс обогащения дворца и роста его могущества — без сомнения, за счет храмов.

В нашу задачу не входит обзор всех достижений шумерской цивилизации в области техники, ремесленного производства, права, образования, религии, литературы, музыки и архитектуры: для этого понадобилась бы отдельная книга по каждой теме. Наличие системы образования засвидетельствовано бесчисленными «учебниками», найденными в древних школах и библиотеках; развитие ремесел и технологии представлено изделиями из меди, золота и серебра, изготовленными техникой литья с утратой восковой модели; о развитой законодательной системе можно судить по текстам многих глиняных табличек. Законы, вначале либеральные (в 2100 г. до н. э. преступления, совершенные с применением насилия, карались денежными штрафами), становились все более суровыми. В конечном счете восторжествовал принцип «око за око, зуб за зуб», знакомый нам по Ветхому завету. Мы не знаем, как звучала шумерская музыка, но по поразительной красоты лирам, найденным на «Царском кладбище», мы можем судить о шумерских музыкальных инструментах.

Шумерских богов и богинь, известных в древности далеко за пределами Шумера, теперь знаем и мы, благодаря табличкам, найденным в шумерских дворцах и храмах. Многие из шумерских мифов и в наши дни имеют широкое хождение в народе, хотя и под другими названиями. В шумерских текстах мы находим эпические сказания о всемирном потопе, о сотворении мужчины из глины, а женщины — из ребра мужчины: все это очевидные прототипы ветхозаветных сказаний.

Из древних текстов мы также узнаем, что, по представлениям шумеров, жизнь во вселенной управлялась божественными законами. Известно свыше ста таких законов («мэ»). В представлении шумера, этими законами определялась единственная реальность — вселенная и все, что в ней было, включая деятельность человека и общественных институтов. Все было непреложно, установлено законами и не подвержено никаким изменениям. «Мэ» были первоначально дарованы городу Эреду богом воды Энки. Богиня Инанна выманила эти законы и познакомила с их содержанием остальных людей. «С тех пор, — говорится в одной из табличек, — не было придумано ничего нового». Это заявление, фиксирующее мироощущение древних шумеров, отражает их представление о не-изменяющейся природе мира.

Расширение в III тысячелетии до н. э. контактов шумеров с иноземными культурами и сопровождавший их рост милитаризма не могли не бросить вызов шумерскому статическому видению мира. В связи с этим мы должны вновь обратиться к району Иранского нагорья.

Торговые связи Шумера

«Развивая новые производительные силы и соответствующие им производственные отношения, человек вырабатывает свое историческое сознание, которым определяется природа его бытия, а также духовный и политический характер общества» [170, с. 133].

По мнению Маршалла Салинса, чье высказывание приведено выше, производство представляет диалектическую связь между «я» и другими людьми. В процессе удовлетворения своих индивидуальных потребностей люди производят новые потребности; в результате меняется структура социальных отношений.

Возможно, эта концепция имеет слишком отвлеченный, «философичный» характер. Тем не менее она находит конкретное подтверждение в производственных и торговых отношениях между Месопотамией и Иранским нагорьем, которые получили широкое развитие в III тысячелетии до н. э. Развитие шумерского храма-дворца представляет специфически организованную форму производства. Альтернативные формы существовали — в специализированном ремесленном производстве, развившемся в общинах Иранского нагорья. Между шумерскими и «иранскими» формами организации производства возникла диалектическая связь, воздействие которой сказалось на исторической, социальной и религиозной организации обоих обществ.

Ядром этой диалектики был различный характер рассматриваемых регионов. Историк Фернан Бродель предложил гипотезу, согласно которой географически однородные области (например, аллювиальные равнины) способствуют централизации и высокой плотности населения, тогда как области географически неоднородные (например, горные районы), как правило, остаются децентрализованными [21, yol. 1, с. 355–460]. Гипотеза Броделя находит подтверждение в разбросанности поселений на Иранском нагорье по сравнению с большой плотностью заселения Месопотамии около 2600 г. до н. э.[34].

Как уже отмечалось ранее в этой главе, приблизительно к началу III тысячелетия до н. э. протоэламское государство колонизировало такие поселения на Иранском нагорье, как Тепе-Яхья и Сиалк. Период колонизации оказался недолговечным: поселения, находившиеся в 3000 г. до н. э. под сильным протоэламским влиянием, к 2800 г. уже не обнаруживают этого влияния; исчезает даже письменность. К середине III тысячелетия явственно выступают признаки культурной регионализации. Потеряв связь с Эламом, определенные географические районы превратились в отдельные области со специфической культурой. Эти отдельные общины поддерживали индивидуальные связи с Шумером.

Отношения между Месопотамией и Иранским нагорьем характеризовались той самой резкой дихотомией, о которой говорил Бродель. Расположенные на аллювиальных равнинах городские центры должны были полагаться на ирригационное земледелие, чтобы производить излишки продуктов питания. Вдоль главных водных путей и каналов они создали поселения нуклеарного (сосредоточенного) типа с организующим центром. В противоположность этому, высокогорные общины находились в зонах неполивного земледелия с менее высокой продуктивностью. Их поселения были менее нуклеарными, менее густо заселенными, относительно самостоятельными и изолированными от соседних районов.

Такая дихотомия послужила основой для образования очень важной сети торговых связей. Потребности одной области удовлетворялись за счет другой. Таким образом, диалектическая взаимосвязь формировалась здесь путем взаимодополняемости. Высокогорные общины были богаты природными ресурсами: здесь находились богатые месторождения меди, бирюзы, сердолика, лазурита, хлорита; в предгорьях росли густые леса; богатым разнообразием отличался также животный мир (особенно много было здесь лошадей). В обмен на эти ресурсы равнинные городские центры экспортировали в горные районы скоропортящиеся пищевые продукты и промышленные изделия, например ткани.

Анализ шумерских текстов, имеющих отношение к дальней торговле в раннединастический период, показывает, что храм-дворец играл главенствующую роль в управлении торговлей готовыми изделиями и природными ресурсами между шумерскими городами и поселениями на Иранском нагорье. Стремление к личной наживе (или, по выражению Адама Смита, присущая человеку склонность к обмену товарами) сочеталось с поощрением дальней торговли со стороны государства. Много интересного в этом отношении сообщает нам шумерский эпос «Эн-Меркар и правитель Аратты» [110, с. 269–272].

Желая украсить храм своей покровительницы богини Инанны, царь Урука Эн-Меркар (2800 г. до н. э.) отправил гонца к правителю Аратты. Не обнаруженный археологами город Аратта, как сообщает эпос, находился к востоку от Шумера, «за семью горными хребтами», и был богат минералами, в особенности лазуритом. Эмиссар Эн-Меркара был послан в Аратту, чтобы приобрести «горные камни» в обмен на шумерское зерно. Верховный жрец Аратты капитулирует, засуха отступает, и «горные камни» переправляются в Шумер в обмен на зерно; из них делают прекрасные произведения искусства, подобные «Штандарту из Ура». Весьма показателен тот факт, что, при всей разнородности культурного фона Шумера и Иранского нагорья, могущество Инанны признавалось в обоих регионах. Общая для Эн-Меркара и правителя Аратты религиозная идеология облегчила торговый обмен, а завуалированная демонстрация могущества Инанны позволила избежать открытого военного конфликта.

Взаимосвязи Месопотамии и Иранского нагорья наглядно документируются материалами раскопок на двух поселениях — Тепе-Яхья (о нем уже упоминалось в предыдущем изложении) и Шахр-и Сохта (в Систане, в Восточном Иране). В 2600 г. до н. э. эти поселения были вовлечены в производство и транспортировку специализированных ресурсов по заказу месопотамских центров. И сами ресурсы, и технологические приемы их обработки были в обоих поселениях разные. В Тепе-Яхье изготавливались из местного материала хлоритовые чаши очень тонкой работы и экспортировались на запад. В Шахр-и Сохте обрабатывался привозимый с востока лазурит, который переправлялся дальше на запад.

Хлоритовые чащи из Тепе-Яхьи отличаются сложностью орнаментальных мотивов; они идентичны аналогичным изделиям, находимым практически в каждом шумерском храме и дворце, а также на «Царском кладбище» Ура. Анализ методом нейтронной активации показал, что хлорит, шедший на выделку этих чаш, добывался в хлоритовых копях в 25 км от Яхьи. Выяснилось, кроме того, что изготовлявшиеся в Яхье изделия экспортировались в такие отдаленные районы, как Мари в Северной Сирии [108]. В Шахр-и Сохте было раскопано несколько мастерских по изготовлению изделий из лазурита, со множеством каменных орудий производства и обломков лазурита.

Хотя мастерские в Тепе-Яхье и Шахр-и Сохте по существу относятся к одному и тому же времени, в Яхье отсутствуют лазуритовые поделки, а в Шахр-и Сохте — хлоритовые сосуды. Такое дифференцированное распределение изготовляемых изделий свидетельствует о том, что на Иранском нагорье спрос на эту продукцию был невелик и производство в этих общинах было ориентировано на удовлетворение специфических потребностей месопотамского рынка.

Изделия местного производства не только сообщают об экономических связях Шумера с общинами Иранского нагорья, но и дают некоторое представление об общих для этих регионов культурных чертах, Сложные орнаментальные мотивы хлоритовых сосудов из Тепе-Яхьи, несомненно отражающие непростые религиозные верования, подтверждают существование общих для шумерских равнин и иранских нагорий мировоззренческих черт. (На это же указывает и эпос «Эн-Меркар и правитель Аратты».) Еще одно подтверждение этому — стиль цилиндрических печатей из Яхьи. Хотя он, безусловно, индивидуально своеобразен, некоторые обнаруживаемые в нем религиозные мотивы есть также на месопотамских цилиндрических печатях (сидящие в креслах крылатые богини, мужчины с растущими из их тел колосьями или ветвями). Хотя в материальной культуре Яхьи и Шахр-и Сохты очень мало указаний на контакты или хотя бы на знакомство с Шумером, эти изделия ремесла недвусмысленно говорят о существовании определенных связей, между двумя регионами.

Изготовление хлоритовых сосудов в Тепе-Яхье и изделий из лазурита в Шахр-и Сохте свидетельствует о специализации ремесленного производства. К сожалению, добытые на этих памятниках археологические материалы не могут показать нам, как было организовано это производство и как осуществлялось управление им. В Тепе-Яхье мастерские размещались, по-видимому, на открытых участках. На раскопе площадью свыше 600 кв. м не было вскрыто ни одного сколько-нибудь значительного жилого или административного здания. В Шахр-и Сохте были идентифицированы жилые дома, по и здесь нет признаков существования административных зданий. То; что на каждом из этих памятников найдены остатки местных материальных культур, которые не только не находят параллелей на Месопотамской равнине, по и несходны между собой, позволяет сделать вывод, что управление работами было здесь централизовало в гораздо меньшой степени, чем это характерно для храмово-дворцового комплекса Месопотамии. Низменные и горные районы резко отличались друг от друга по характеру экономических моделей жизнеобеспечения, столь же ощутимой была разница в уровне социальной интеграции между густонаселенными городами-государствами Месопотамской равнины и редконаселенными горными селениями, организованными по принципу племенных союзов.

Сравнивая характерные особенности Месопотамской равнины и Иранского нагорья, можно составить некоторое представление о торговых связях, объединявших эти два региона. Процесс роста этих связей носил почти спиральный характер.

Когда нагорные колонии стали независимыми, появилась необходимость образовать местные административные иерархии, чтобы заполнить вакуум, образовавшийся после ухода протоэламитов. Этого же требовали и связи с Шумером: в нагорных общинах производство и экспорт былп переориентированы на удовлетворение спроса со стороны равнинных районов, что привело к специализации ремесел, усилению потребности в разделении труда, организации производства и перераспределении важнейших предметов импорта, прежде всего текстиля и пищевых продуктов.

Что касается Месопотамской равнины, то там импорт из нагорных районов необходимого сырья, металлов, руд и искусно выделанных предметов роскоши тоже оказывал влияние на социальный порядок, усиливая и без того углублявшееся социальное неравенство. В то же время импорт товаров из горных областей сказывался и на экономике Шумера. Чем более специализированной становилась экономика нагорных областей, чем более она зависела от месопотамского экспорта для прокормления своей рабочей силы, тем большей становилась потребность Месопотамии в обеспечении рынка для сбыта излишков своей продукции. Другими словами, экономика Месопотамии нуждалась в постоянном импорте сырья и предметов роскоши, чтобы избавиться от излишков своей сельскохозяйственной продукции. Рассматриваемое в таком свете, великолепие «Царского кладбища» в Уре становится легко объяснимым: изымая «капитал» из обращения и погребая его, элита общества предоставляла своим преемникам право наживать себе собственные богатства, продолжая экспортно-импортные операции.

Анализ торговых отношений между Шумером и Иранским нагорьем обнаруживает один существенный момент — их глубокое неравенство. Месопотамские городские центры нуждались в ресурсах горных районов, чтобы узаконить классовое неравенство через неравноправное распределение богатств. Но при этом они не зависели от какого-то одного источника ресурсов или от одного вида товаров. Поскольку поставщиков ресурсов было много, месопотамские центры имели возможность выбирать, что, конечно, давало им преимущество. Если тот или иной торговый партнер отказывался сотрудничать, они — буквально под угрозой голода — могли принудить его к подчинению или же найти другого партнера (вспомним сюжет эпоса «Эн-Меркар и правитель Аратты»). Торговля на дальние расстояния способствовала развитию разделения труда внутри общин Иранского нагорья, и с течением времени они становились все более зависимыми от Шумера в отношении торговли средствами существования.

Эта модель взаимодействия между Месопотамией и Иранским нагорьем представляет собой новую теорию, противостоящую старой концепции «чистого» эволюционного развития цивилизаций благодаря их собственному «гению» — развития, не связанного с событиями и процессами, происходившими в смежных районах.

Эта новая теория, возможно, поможет пролить свет еще на один вопрос, остающийся пока без ответа. Мы уже говорили о том, что у нас до сих пор нет ясного представления о взаимосвязях Месопотамии и Египта. Хотя эти великие цивилизации знали о существовании друг друга по меньшей мере с III тысячелетия до н. э., каждая из них прокладывала свой собственный, сугубо индивидуальный курс развития, а взаимные контакты между ними носили, судя по всему, гораздо менее широкий характер, чем связи между Месопотамией и небольшими поселениями на Иранском нагорье. Почему это было так, мы не знаем. Возможно, египетская концепция бога-царя была для Месопотамии такой «анафемой», что действовала как своего рода табу, усиливавшее сознательное отчуждение между обеими цивилизациями. Во всяком случае географическая дистанция не могла служить барьером, так как, например, лазурит поступал в Шумер из еще более отдаленных областей. Археологи, проводившие раскопки в Египте и в Шумере, подчеркивали «чисто» местную природу этих цивилизаций. Осуществляемые в последнее время исследования Египта времен фараонов еще только начинают прояснять взаимосвязи династического Египта и соседних культур, например нубийской.

Развитие археологических исследований все с большей наглядностью показывает, что для объяснения событий в отдельных частях обширного географического региона необходимо рассматривать развитие этого региона во всей его целостности. Модели взаимодействия, определявшие отношения между Египтом и Нубией, Египтом и Шумером, Шумером и Иранским нагорьем в III тысячелетии до н. э., остаются не вполне ясными. Однако археологические свидетельства дают нам все больше доказательств того, что процесс развития городской цивилизации в одном районе не может быть понят без учета эволюционных процессов, происходивших в смежных с ним районах.

В середине III тысячелетия до н. э., в тот период, когда интенсивно развивались связи между шумерской цивилизацией и культурами Иранского нагорья, далеко на востоке, в долине реки Инд, возникла индская, или хараппская, цивилизация. Вопросы зарождения, развития и упадка этой крупнейшей по масштабам географического распространения цивилизации Старого Света ужо четыре десятилетия привлекают к себе внимание археологов.

ИНДСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Хотя о цивилизациях древнего Ближнего Востока мы имеем еще далеко не полное представление, они всегда входили в круг наших знаний благодаря Библии. А не менее древняя индская цивилизация была совершенно неизвестна вплоть до 20-х годов нынешцего столетия. Подобно тому как в Библии имеются ссылки на месопотамскую цивилизацию, в сакральной литературе Индии есть указания на существование индской цивилизации. Но до поры до времени ученые не принимали их в расчет. В 1921 г. сэр Джон Маршалл раскопал главные городские центры доарийской индской цивилизации — Хараппу и Мохенджо-Даро (оба расположены в долине реки Инд). Эти раскопки открыли миру неизвестную ранее самую широкую по территориальной протяженности из всех доклассических культур Старого Света цивилизацию долины Инда.

По поводу происхождения и становления индской цивилизации выдвигалось множество гипотез, но почти все они не были подкреплены основательными доказательствами. Например, на протяжении десятилетий утверждалось, что эта цивилизация возникла внезапно, в уже зрелой форме, около 2400 г. до н. э., в результате экспансии месопотамской цивилизации. Сейчас эта точка зрения должна быть решительно отвергнута. Недавние раскопки на Иранском нагорье — в, Тепе-Яхье и Шахр-и Сохте — опровергают гипотезу о простом распространении цивилизации из Месопотамии в долину Инда, так как эти нешумерские поселения, как точно установлено, поддерживали контакты с центрами индской цивилизации. (Эти менее значительные, по сравнению с месопотамскими городами-государствами, культуры не могут считаться источниками индской цивилизации.)

О поселениях в Пакистане и Северо-Западной Индии, относящихся ко времени, предшествовавшему индской цивилизации, нам известно очень мало, и не потому, что доиндские слои не существуют, а по той простой причине, что вскрыто еще очень мало таких слоев. Но те ограниченные факты, которыми мы располагаем, не подтверждают гипотезу о внезапном появлении индской цивилизации или о ее возникновении в результате экспансии с запада.

К настоящему времени только на шести индских поселениях вскрыты доиндские слои: Мохенджо-Даро, Хараппа, Калибанган, Кот-Диджи, Амри и Рахман-Дери. В целом ранние доиндские материалы на этих памятниках отличаются от типично хараппских, или индских. Однако среди этих материалов встречаются некоторые образцы керамики и металлических изделий, позволяющие предположить, что лежащие под хараппским слоем поселения — их предшественники.

Важные материалы для выяснения этого вопроса были получены также в результате раскопок на северо-западных нагорьях. Многие поселения на севере и востоке Белуджистана (в современном Пакистане), датируемые первой половиной III тысячелетия до н. э., дали материалы, являющиеся прототипами материалов более поздних индских поселений. Вполне возможно, что эти поселения были тем фоном, на котором происходило развитие городов в долине Инда. В Мохенджо-Даро под раскопанным городом лежит еще не вскрытый, примерно 12-метровый слой со следами пребывания каких-то поселенцев. Мы не знаем, относится ли этот слой к индской цивилизации. Далее, ведущиеся в настоящее время раскопки на поселении Маргарх в восточной части Центрального Пакистана выявили 10-метровый слой, относящийся к периоду докерамического неолита, т. е. к VI тысячелетию до н. э. Будем надеяться, что исследование этого слоя прольет новый свет на зарождение индской цивилизации. Совершенно ясно, что мы еще только подступаем к выявлению того доисторического фона, на котором происходило зарождение индской цивилизации. Не приходится сомневаться, что с расширением масштаба раскопочных работ мы получим возможность составить более полное представление о возникновении хараппской цивилизации, представляющей собой явление столь же независимое, как и египетская и месопотамская цивилизация. Все они существовали одновременно, но каждая отличалась индивидуальным своеобразием.

Типология индских поселений

Насколько нам известно, систематические исследования поселенческих и хозяйственных моделей индской цивилизации пока не проводились. По этой причине нам почти ничего не известно об иерархии размеров индских поселений в конкретных географических районах. Из ста с лишним хараппских поселений, известных к настоящему времени, выделяются два — Мохенджо-Даро в современном Синде на Индской низменности и Хараппа в гористых районах Пенджаба. Остальные индские поселения отличаются очень небольшими размерами: редко какое поселение превышает по площади 15 акров, тогда как и Хараппа, и Мохенджо-Даро занимают площадь более 330 акров.

По своим размерам Мохенджо-Даро сравним с месопотамским городом Уруком. Как и последний, он крупнее любого из египетских поселений III тысячелетия до н. э.

Хараппа и Мохенджо-Даро близки не только по размерам. Хотя эти два города разделены расстоянием в 600 км, между ними невозможно выявить каких-либо культурных различий. Стюарт Пигготт высказал предположение, что они были двумя главными центрами индской цивилизации [156, с. 135–216]. Такой дуализм вполне вероятен по географическим причинам: Мохенд-жо-Даро мог быть столицей индской аллювиальной равнины, а Хараппа — столицей Пенджабского нагорья. Между прочим, в исторический период такой дуализм был характерен для политической организации Северной Индии в различные отрезки времени. Профессор С. Р. Рао выдвинул альтернативную гипотезу: индская цивилизация представляла собой «империю» с центром в Мохенджо-Даро, объединявшим вокруг себя многочисленные провинциальные и второстепенные столицы [159, с. 117–119]. Независимо от того, какая из этих гипотез соответствует истине, несомненно одно: политическая организация индской цивилизации отличается от политической организации Месопотамии, где отдельные города-государства были, как правило, независимыми. Что касается Инда, то здесь вырисовывается картина единства, с большей централизацией и более широкими географическими пространствами.

Не только Мохенджо-Даро и Хараппа, но и вообще все раскопанные индские города и поселения имеют между собой гораздо больше общих черт, чем это характерно для месопотамских поселений. Все индские поселения, независимо от их размеров, имели регулярную планировку. Это очевидно не только в Мохенджо-Даро, но и в таком небольшом поселении, как Аллахдино, число жителей которого, по-видимому, не превышало 5 тыс. человек. Индские поселения, представляющие собой первые из известных нам целенаправленных попыток городского планирования, выступают разительным контрастом по сравнению с месопотамскими поселениями с их беспорядочной застройкой. Официальный характер планировки индских поселений, взятый в сравнении с хаотичным характером поселений в Месопотамии, возможно, указывает на более строгую централизацию внутри индских общин. Не все индские поселения были укрепленными, хотя некоторые, например Мохенджо-Даро, определенно были такими. Хараппа и Калибанган были обнесены стенами еще до подъема индской цивилизации. На всех поселениях этого региона при строительстве использовался обожженный кирпич (в отличие от Месопотамии, где для строительных целей применяли кирпич, высушенный на солнце); все они имели хорошо продуманные системы канализации, являющиеся, бесспорно, древнейшими и сложнейшими в мире.

Рассмотрим планировку индских городов на примере Мохенджо-Даро. Подобно всем другим индским поселениям, этот Город разделялся на две части: цитадель, состоящую из монументальных общественных зданий, и так называемый нижний город, где проживали горожане. В нескольких местах вокруг цитадели археологи вскрыли систематические укрепления с массивными башнями из твердого обожженного кирпича. Главными общественными зданиями цитадели были большая купальня, зернохранилище, а также занимавшие большую площадь училище и зал собраний. Большая купальня, пожалуй, самое необычное в области гидротехники сооружение. Это плавательный бассейн (вероятно, для элиты) длиной 12 м, шириной 7 м и глубиной почти 3 м. По одну сторону бассейна находился закрытый портик, за которым располагались ряды небольших помещений. По другую размещались восемь маленьких частных купален, разделенных проходом, в центре которого был водосток. Вполне возможно, что купальни предназначались не просто для мытья, а для ритуальных омовений. В таком случае весь комплекс большой купальни мог быть связан с религиозной жизнью города.

К западу от большой купальни над городом возвышалось здание зернохранилища. Это массивное сооружение, занимавшее площадь свыше 1000 кв. м, построено из мощных кирпичных блоков, разделенных узкими проходами. На его платформе была возведена многоэтажная деревянная надстройка с окнами для вентиляции. Строительство такого монументального сооружения, безусловно, требовало огромных затрат человеческого труда. По-видимому, это было общественное зернохранилище (как и аналогичное сооружение в цитадели Хараппы), предназначенное для хранения всей земледельческой продукции, производившейся данной общиной. При отсутствии денег контролируемое государством зернохранилище, по всей вероятности, выполняло роль государственной казны, обеспечивавшей средствами существования как профессиональных рабочих, так и чиновников городского управления. Документы, относящиеся к периоду III династии Ура, сообщают нам о наличии в Месопотамии государственных зернохранилищ, однако лопата археолога еще не наткнулась на их остатки. Что касается Инда, то государственный контроль над земледельческим производством документирован археологическими материалами, но письменные подтверждения отсутствуют.

Училище располагалось северо-восточнее большой купальни. Раскопавший его сэр Джон Маршалл полагал, что оно было либо резиденцией какого-то высокого должностного лица, либо училищем, где готовили жрецов, отправлявших службу на проводившихся в большой купальне ритуальных церемониях. Зал собраний в северном секторе цитадели представлял собой большой зал площадью 28 кв. м с пятью проходами, образованными рядами кирпичных столбов. Мы не знаем, каково было действительное назначение таких крупных сооружений, как зал собраний и зернохранилище; вывод об их общественной функции сделан на основании одних лишь размеров.

Раскопки района нижнего города выявили прямоугольные в плане городские кварталы площадью 250 × 370 м. Ширина главных улиц доходила до 10 м. Они пересекались под прямым углом с узкими (1,5 м) улочками. Немощеные улицы до сих пор хранят следы проходивших по ним тяжелых повозок. Небольшие столбы на перекрестках защищали здания от повреждения этими повозками, делавшими повороты без помощи вращающихся осей. На больших улицах имелись кирпичные водостоки и люки для регулярного сброса нечистот. Городские колодцы прорыты сквозь слой толщиной свыше 10 м более раннего обитания. Как в частных домах, так и во дворах общественных зданий колодцы примыкали к отхожим местам, связанным с уличной канализацией.

Горожане жили в просторных двухэтажных домах с центральным двориком. Раскопки в жилых кварталах дали свидетельства существования зажиточного среднего класса, специализации труда и производственной технологии, сравнимой с техническими достижениями Месопотамии. Ряд зданий в нижнем городе был идентифицирован как мастерские для изготовления бус, текстиля и металлических изделий. Здесь же находились небольшие храмы, или святилища, а также другие строения барачного типа, где, надо полагать, жили рабы или слуги, работавшие по найму.

Торговля и международные связи

До 1950-х годов никто не подозревал о существовании остатков индской цивилизации в Гуджарате, к югу от Ранн ов Кутч. Раскопки в Лотхале на полуострове Катхиявар не только засвидетельствовали существование индской цивилизации в этом районе Индии, но и открыли первый портовый город Инда. Значение этого открытия несомненно: оно показывает, что торговля была важным аспектом индской цивилизации. Город Лотхал, датируемый 2100–1900 гг. до н. э., раскинулся на и пощади 12 га. Обнесенный защитной стеной, он имеет все признаки индского поселения: городскую планировку, цитадель, сложную канализационную систему и зернохранилище. Наибольший интерес представляет огороженное место прямоугольной формы, размером 225 × 37 м, облицованное обожженным кирпичом, вделанным в водонепроницаемый битум. (Аналогичный метод строительства характерен для большой купальни Мохенджо-Даро.) Археолог, раскопавший это сооружение со шлюзовыми воротами на одном конце, считает, что оно было предназначено для размещения морских судов во время отлива [159, с. 50–79]. Если данная интерпретация верпа (а ряд археологов ее оспаривает), то это первое в Иидии, да и вообще в истории, портовое сооружение. Существование этого порта подчеркивает огромное значение торговли в истории индской цивилизации.

Отсутствие письменных памятников мешает нам составить более ясное представление о цивилизации долины Инда. По сравнению с Месопотамией, она ближе расположена к природным ресурсам, поэтому ее зависимость от дальней торговли, казалось бы, не могла быть слишком сильной. Тем не менее множество фактов говорят о существовании хорошо организованной торговли на далекие расстояния. Лазурит поступал из тех же месторождений в Афганистане, какими пользовались шумеры, высоко ценившиеся раковины — из Южной Индии, бирюза — из Северо-Восточного Ирана, резные хлоритовые сосуды — с Иранского нагорья, нефрит — из Центральной Азии, Бирмы или из более далекого Китая. Разнообразные металлические руды (включая медь, свинец и серебро) имелись или на самой территории, занимаемой индской цивилизацией, или в тяготеющих к ней районах. В конце III тысячелетия до н. э. в долине Инда, так же как в Египте и в Месопотамии, широкое применение находило олово, однако у археологов-исследователей Ближнего Востока и долины Инда — нет единого мнения относительно того, откуда оно поступало.

В Мохенджо-Даро примерно 25 % всех изделий из бронзы изготовлено на основе сплава с оловом (в Месопотамии — от 10 до 15 %). То, что обе эти культуры, подобно Египту, использовали для сплавов олово, — факт неоспоримый. Но бесспорен и другой факт: на Ближнем Востоке нет месторождений олова. Между долиной Инда и Средиземноморьем нет ни одного такого месторождения. Возможный источник олова находится в Восточной пустыне Египта, а твердо установленные, эксплуатировавшиеся в III тысячелетии до н. э. залежи олова есть в Испании, на Британских островах (о-в Силли), в Казахстане (Центральная Азия) и, возможно, также в Богемии (Центральная Европа). Не исключено, что в недавно открытых индских поселениях на реке Оке в Северном Афганистане тоже обрабатывалась оловянная руда. Поверхность сделанных там раскопов буквально усеяна кусками шлака и плавильных тиглей… Эти поселения, по всей вероятности, как-то участвовали в добыче металлических руд (в том числе, возможно, и олова) и их транспортировке в центры индской цивилизации. Отсутствие у египетских, месопотамских и индских кузнецов собственных источников олова подчеркивает значение широкой международной торговли, вовлекавшей далекие друг от друга области в систему широких экономических связей.

Из письменных памятников Месопотамии мы знаем, что Шумер вел активную торговлю с Индом. На многих археологических памятниках Шумера были найдены изделия индских ремесленников: игральные кости, бусы из сердолика, оригинальные печатки с индскими надписями и предметы, инкрустированные костью. Все эти находки сделаны в шумерских слоях, датируемых 2400–1900 гг. до н. э. Примечательно, что эти свидетельства обменной торговли носят односторонний характер: если на шумерских памятниках найдено множество материальных остатков индской культуры, то на индских поселениях не было обнаружено ни одного артефакта месопотамской цивилизации. (Следует, правда, отметить, что на некоторых индских печатях отражены мотивы, напоминающие шумерские.) Поэтому, как и в случае с археологическими находками на Иранском нагорье, среди которых месопотамские артефакты очень редки, нам остается допустить, что Месопотамия вывозила только товары, не подлежащие длительному хранению, — ячмень, фрукты, овощи, масла, ткани и т. п. Присутствие индских артефактов в Шумере и отсутствие шумерских в долине Инда исключает возможность существования шумерских торговых колоний в долине Инда, но позволяет сделать предположение о существовании индских колоний в Шумере.

Торговые связи между двумя культурами осуществлялись, по-видимому, по двум главным путям. Во-первых, какая то часть сухопутной торговли между Шумером и Индом могла идти через Иранское нагорье. Во-вторых, — что абсолютно бесспорно, — цивилизации Инда и Шумера вели между собой активную морскую торговлю. Торговые экспедиции вдоль побережья Индийского океана и далее вверх по Персидскому заливу документируются как археологическими, так и письменными свидетельствами.

В месопотамских клинописных табличках зафиксированы три иноземных торговых центра конца III тысячелетия — Дильмун, Маган и Мелухха. Ученые полагают, что Дильмун — это остров Бахрейн в Персидском заливе, Маган — поселения на аравийском и персидском побережьях залива, а Мелухха не что иное, как индская цивилизация. В месопотамских табличках говорится о кораблях, плывущих из Дильмуна, Магана и Мелуххи с грузами для шумерских рынков, и сообщается о ввозимых и вывозимых товарах. Поражает размах этой торговли: в одном случае (ок. 2100 г. до н. э.) из Магана через Дильмун в Месопотамию прибыла разовая партия меди весом в 30 т. Наиболее яркие свидетельства морской торговли между Шумером и долиной Инда получены в результате раскопок, осуществленных на Бахрейне датской экспедицией под руководством Джеффри Бибби [15]. Раскопки на Бахрейне и на маленьком острове Файлаке у берегов Кувейта составили основу наших знаний об одной из культур конца III тысячелетия до н. э. — культуре Дильмуна, одновременной процветавшим в ту пору цивилизациям долины Инда и аккадской Месопотамии.

Раскопки на островах Бахрейн и Файлах открыли очень своеобразную региональную культуру. Применение ашлара (тесаного камня), лучше всего представленное раскопанным на Бахрейне храмом, выступает заметным контрастом по сравнению с характерным для Месопотамии и Инда кирпичным домостроением. Не менее оригинальны также круглые «печати Персидского залива» и керамические изделия. Хотя «печати Персидского залива» по стилю могут быть соотнесены с индскими печатями, это несомненно продукты местного производства. Они обнаружены в широком географическом ареале — в Лотхале в долине Инда, в Тепе-Яхье на Иранском нагорье и на ряде шумерских поселений.

Печати, принадлежащие к индской культуре, тоже служат показателями широкой международной торговли. Единственная индская печать с надписью найдена на острове Файлак в Персидском заливе, другие печати индского типа обнаружены в Месопотамии — в Ниппуре, Уре и Теллъ-Джохе. Среди этих и прочих находок единственным неоспоримым свидетельством сухопутных торговых связей, безусловно существовавших между долиной Инда и Сузианой, является найденный в Тепе-Яхье черепок сосуда с оттиском печати с несомненно ипдской надписью.

Отсутствие следов месопотамского экспорта на Бахрейне и Файлаке труднообъяснимо. Оба острова невелики по размерам и совершенно лишены естественных ресурсов. Там отсутствуют также свидетельства сколько-нибудь значительного производства. По всей вероятности, эти острова играли роль «торговых портов», где осуществлялись погрузка и выгрузка природных ресурсов и промышленной продукции. Они выступали как в роли торговых посредников между долиной Инда и Месопотамией, так и в качестве перевалочных пунктов для товаров, предназначенных для третьей стороны (аравийских портов Магана) между главными центрами Инда и Месопотамии. Хотя на обоих островах были в ходу клинопись и аккадский язык, маловероятно, чтобы последний был для дильмунской культуры родным языком.

Если собрать воедино всю информацию, которую дают нам письменные источники Месопотамии, археологические памятники Дильмуна, Инда и поселений на иранском побережье Персидского залива, перед нами начинает вырисовываться довольно цельная картина. Острова Бахрейн и Файлак, а также, по-видимому, поселения на восточном побережье Аравийского полуострова были вовлечены в морскую торговлю между Шумером и Индом. Однако отсутствие значительного количества импортных товаров в трех разных центрах— Месопотамии, долине Инда и на Дильмуне — заставляет предположить, что предметом торговли было необработанное сырье и товары краткосрочного хранения. Тепе-Яхья — единственное поселение на Иранском нагорье, где были найдены артефакты всех трех культур: «печати Персидского залива», индские печати и месопотамская керамика. Эти скудные свидетельства, конечно, не дают представления об истинном размахе торговли природными ресурсами и недолговечными товарами.

Аналогичный аргумент можно выдвинуть и для объяснения характера торговли между долиной Инда и Месопотамией. Шумерские города импортировали сырье, руды металлов, лес, драгоценные и полудрагоценные камни, а экспортировали товары недлительного хранения и промышленные изделия. Дильмун был своего рода перевалочным пунктом, выступая главным образом в роли посредника в транзитной торговле, хотя он занимался также экспортом фиников и жемчуга. Рост городских поселений на островах Персидского залива, по-видимому, шел параллельно росту аналогичных поселений на Иранском нагорье. Оба региона участвовали в снабжении месопотамских рынков, получая взамен излишки месопотамской продукции.

Социальная организация

и культурные достижения

Наши знания относительно социальной организации индской цивилизации, к сожалению, далеко уступают по своей пол поте тому, что мы знаем о шумерском обществе. Одна из причин этого — отсутствие расшифрованных письменных документов. В нашем распоряжении имеются надписи, начинающиеся около 2400 г. до н. э., однако все попытки «разгадать» язык, на котором они написаны, до сих пор оканчивались неудачей. Индский шрифт, не похожий ни на какой другой, состоит из 396 четких и как будто неизменных по форме символов-иероглифов. Иероглифы обнаружены на маленьких медных табличках и на глиняных черепках в виде процарапанных или вдавленных знаков. Чаще всего они встречаются на квадратных печатях, причем число знаков редко превышает 10, а максимальное число — 17. Недавние исследования, проведенные финскими и советскими учеными с применением сходных методов компьютерного анализа, позволяют сделать вывод, что индский язык родствен дравидийским языкам [219]. Хотя подобный анализ потенциально может помочь филологам расшифровать этот язык, с его помощью мы не можем прочесть индские тексты. Они сильно отличаются от «финансовых» табличек Месопотамии тем, что в них нет никакой математической системы. Счета и прочие записи, связанные с производством, торговлей и землевладением, вероятно, делались на непрочных материалах. Для каких целей использовался письменный язык индской цивилизации, мы не знаем.

Ввиду отсутствия расшифрованных письменных документов реконструировать индское общество приходится, полагаясь фактически только на археологические материалы. Поскольку раскопочные работы в долине Инда по своему размаху далеко уступают пока таким работам в Шумере (и даже в Египте), наша реконструкция по необходимости будет опираться в основном на умозаключения.

Археологические свидетельства поддерживают предположение о существовании в долине Инда авторитарной, иерархической социально-политической системы, выдвигаемое на том основании, что необычайное культурное единство на столь обширном географическом пространстве могло поддерживаться лишь при наличии сильно централизованной системы управления. Огромные зернохранилища, эффективная канализационная система, планировка городов — все это не могло существовать без централизованного управления. Каким было это управление — демократическим, деспотическим, царским или жреческим — мы не знаем. Кто стоял во главе этой системы — светские цари, как в Месопотамии, боги-цари, как в Египте времен фараонов, или жрецы, назначаемые богами, как в додинастическом Шумере? К настоящему моменту не раскопано ни одного храма или дворца, не вскрыто ни одной царской гробницы, не найдено ни одного артефакта, который можно было бы идентифицировать как символ царской власти или привилегии. Мы не знаем не только личных имен носителей индской культуры, но и их собирательного наименования. В какой мере экономика, контролируемая государством, конкурировала с частным сектором? Как далеко простиралось могущество аристократии и правящих царей или жрецов? Каким было социальное положение торговцев, ремесленников и воинов? На эти и другие подобные вопросы ответ должны дать будущие археологические исследования.

Об экономике индского общества нам известно, пожалуй, больше, чем о его социальной структуре. Индская экономика, как и месопотамская, базировалась на производстве излишков зерновой сельскохозяйственной продукции, которое достигалось благодаря ирригации. Однако в индских поселениях свидетельства существования каналов, дамб и ирригационных систем погребены под современными аллювиальными отложениями. Имеются данные, говорящие о том, что в долине Инда выращивались злаковые растения, ячмень и пшеница, а в Лотхале возделывался рис. Самые ранние свидетельства выращивания хлопка — найденные в Мохенджо-Даро и Лотхале кусочки хлопчатобумажной ткани. Жители деревень имели в своих хозяйствах одомашненный крупный рогатый скот, а также верблюдов, лошадей, свиней, овец, собак и кошек. На некоторых печатях имеется изображение слона вместе с предметами, изготовленными человеком, — возможно, потому, что слон тоже был уже приручен.

Подобно своим месопотамским аналогам, эти печати представляют собой «маленькие шедевры сдержанного реализма». Помимо слонов, на них встречаются изображения человеческих и напоминающих человека фигур, буйвола, носорога, тигра, крокодила, антилопы и похожего на вола однорогого животного, получившего название «единорога». Кроме печатей, найдено большое количество более обыденных предметов: терракотовые статуэтки людей, модели повозок, крошечные фаянсовые фигурки овец, собак, белок и обезьян. Весьма часто встречаются полированные камни, несомненно представляющие собой фаллические символы. Обнаружены также натуралистические фигурки из камня и бронзы. Среди них — знаменитый бюст «жреца-царя» и маленькая бронзовая фигурка «танцующей девушки», найденные в Мохенджо-Даро и датируемые приблизительно 2000 г. до н. э. Эти фигурки примечательны не только высоким качеством, но и своей редкостью.

Радиокарбонные определения датируют зрелую индскую цивилизацию периодом 2400–1800 гг. до н. э. Если возникновение этой цивилизации для нас представляет загадку, то ее, по-видимому, быстрый упадок и почти полное исчезновение — еще большая загадка. Неясно, произошел этот упадок внезапно или же к нему привел постепенный процесс, происходивший неравномерно в различных районах. Имеющиеся у нас данные как будто подтверждают последнее. Поселения в Северо-Западной Индии, к востоку от системы реки Инд, относятся к более позднему времени; возможно, они возникли в результате миграции из клонившегося к упадку центра.

Итак, что произошло, мы знаем. Не знаем только, почему это произошло. Города индской цивилизации были заброшены. Место горожан, вероятно, заняли «скваттеры»[35].

Полагают, что гибель индской цивилизации была вызвана одной из двух причин: уничтожением ее воинственными пришельцами либо губительным воздействием природных факторов.

Более ранняя и до сих пор распространенная в литературе теория гибели индской цивилизации сводится к тому, что индские города были разрушены вторгшимися в долину Инда иноземцами, в которых обычно видят ведийских ариев. В священной книге индусов — «Ригведа» — описано нашествие ведийских ариев на большие, окруженные защитными стенами города на Инде, населенные «темнокожими» людьми, и разрушение этих городов ариями; Мохенджо-Даро — единственный индский город, как будто подтверждающий эту версию. В нескольких районах города найдены разбитые скелеты мужчин, женщин и детей — бесспорное свидетельство того, что люди были беспощадно изрублены. Это можно истолковать как массовое истребление местного населения пришлыми ариями.

Данная теория, безусловно, кажется очень правдоподобной. Она, однако, поднимает ряд вопросов, на которые еще предстоит дать ответ, особенно если учесть, что она подкреплена данными, полученными только в Мохенджо-Даро и нигде больше. Почему цивилизация, раскинувшаяся на площади в миллион квадратных километров, распалась в результате гибели только одной из своих столиц? Почему пришельцы не тронули северные города, лежавшие на их пути к южной столице — Мохенджо-Дарр?

Другая теория гибели индской цивилизации в большей степени опирается на геологические и археологические материалы, но и она оставляет многие вопросы без ответа. Уже давно признан тот факт, что города Инда испытывали давление окружавшей их природной среды. Обнаруженные в Мохенджо-Даро печати указывают на несуществующие в Настоящее время условия: например, некоторые из животных, изображенных на этих печатях (тигры, носороги, крокодилы и слоны), уже не водятся в этом районе. Сами люди, несомненно, изменяли окружающую среду, чрезмерно стравливая пастбища, истощая почву длительным и слишком интенсивным возделыванием и вырубая окрестные леса. Все это могло способствовать постепенному снижению сельскохозяйственного производства, распаду системы централизованного управления и, в конечном счете, возникновению такой ситуации, при которой люди были вынуждены переселяться в новые, более подходящие для жизни места.

Возможно, были природные изменения и более драматического характера. Так, геоморфологи и гидрологи недавно высказали предположение, что в первой половине II тысячелетия до н. э. города, расположенные по берегам Инда в провинции Синд, в том числе Мохенджо-Даро, затапливались длительными разливами. Чтобы сдержать наступавшие воды, требовалось строить мощные защитные стены. Эта убедительная теория находит поддержку у археологов, которые обращают внимание на постепенное снижение качества строительства и городского планирования в Мохенджо-Даро. Но и она не снимает того же вопроса, который был поднят гипотезой о вторжении ариев: почему разрушение ограниченного числа городов в Синде повлекло за собой гибель всей цивилизации?

Как бы то ни было, для объяснения гибели индской цивилизации совершенно недостаточно привлекать к рассмотрению лишь один какой-то фактор. Не исключено, что верны обе гипотезы — и, скорее всего, в сочетании с другими факторами. Только дальнейшие раскопки, геологические изыскания, радиокарбониые определения и исследования в области окружающей природной среды могут прояснить остающиеся пока без ответа вопросы о характере индской цивилизации и причинах ее гибели.

РЕЗЮМЕ

В наши дни, объясняя причины подъема той или иной цивилизации, ученые уже не выделяют какие-то отдельные факторы (например, применение ирригации, ведущее к производству устойчивого прибавочного земледельческого продукта и к образованию бюрократического государства), а рассматривают подъем цивилизации как результат взаимодействия разнообразных факторов — окружающей природной среды и хозяйственной деятельности, развития торговли, изменения экономической и социальной организации общества, а также технических достижений. Из нашего обзора египетской, месопотамской и индской цивилизаций явственно следует, что в каждом отдельном случае невозможно выделить какую-то одну причину, вызвавшую подъем данной цивилизации. Как было подчеркнуто в недавно опубликованной работе д-ра Рут Уайтхаус [205], подъему и расцвету цивилизаций способствовало сочетание одних и тех же факторов.

Окружающая среда и хозяйственная деятельность

Окружающая природная среда играет основополагающую роль в развитии любой цивилизации, поскольку именно она определяет условия хозяйственной деятельности. То, что великие цивилизации Старого Света — египетская, месопотамская, индская и шанская — возникли на аллювиальных равнинах, не является простым совпадением. Ирригация способствовала первоначальному расселению людей в этих речных долинах или расширению ранних поселений. Благодаря ей обитатели этих поселений могли производить-.излишки земледельческой продукции, способствовавшие росту плотности населения.

Производство прибавочного сельскохозяйственного продукта имело и другие последствия — социальную дифференциацию и ремесленную специализацию. Применение ирригации позволяет получать более высокие по сравнению с неполивным земледелием урожаи: в современных условиях в этом случае можно добиться пятидесятипроцентного повышения урожая. В свою очередь, повышение урожайности поднимает стоимость земли, так как искусственно орошаемые земли гораздо более плодородны по сравнению с естественно орошаемыми. Стоимостная дифференциация земель приводит к соперничеству за владение землями и к имущественной дифференциации землевладельцев в зависимости от объема получаемого ими прибавочного продукта. Процессу имущественного расслоения сопутствуют процессы развития специализации труда и социальной стратификации.

Вряд ли можно оспаривать тот факт, что цивилизации в Месопотамии, Египте и в долине Инда не могли бы возникнуть без ирригации. Но было бы опрометчиво считать ее первопричиной возникновения этих цивилизаций, поскольку здесь нельзя не учитывать воздействия также многих других факторов. Для понимания эволюции данной цивилизации надо прежде всего уяснить себе, на каком природном фоне происходила эволюция. Это несомненно. Другое дело, что, будучи необходимым, это условие ни в коем случае не является достаточным. Для объяснения эволюции городской цивилизации необходимо привлечь многие другие факторы.

Население

Археологические материалы не оставляют сомнений в том, что следствием перехода к экономике производящего типа был значительный рост населения. В более ранних популяциях, зависевших от производства пищи, по-видимому, сохранялось равновесие между населением и ресурсами, развитие же сельского хозяйства привело к устойчивым темпам роста народонаселения. Этот факт, документированный археологическими источниками, позволяет рассматривать давление населения в качестве одного из основных факторов развития доисторических обществ. Подобно тому как постоянные деревенские поселения VIII–VI тысячелетий до н. э. превосходят по своим размерам более древние поселения охотников и собирателей, точно так же города V и IV тысячелетий в Старом Свете превосходят своими размерами более древние земледельческие поселения.

Городской революции в Европе, Азии и Африке, а также в Новом Свете предшествовал бурный рост населения. Следствием роста населения могут быть два процесса — основание новых поселений или рост существующих. Первый процесс — основание «дочерних» поселений — объясняет географическую экспансию ранних земледельческих поселений, происходившую в Месопотамии в доубейдскую пору (ок. 4000 г. до н. э.). В последующий период преобладающее значение приобрел второй процесс. Рост населения происходил в ограниченных зонах. В Египте и Месопотамии наблюдается постепенное увеличение размеров поселений, и уже к началу III тысячелетия там появляются большие городские поселки и города.

Чем был вызван новый «ответ» на рост населения? Одни ученые склоняются к прямому демографическому объяснению — росту рождаемости, другие предпочитают говорить о сочетании нескольких факторов — роста народонаселения, перехода кочевых народов к оседлости, увеличения эффективности производящего хозяйства и формирования социальной организации, ориентированной на концентрацию населения. Данные раскопок в Египте, Месопотамии и долине Инда убедительно подтверждают, что рост населения соотносится с неуклонным ростом экономической специализации и социальной стратификации внутри цивилизаций Месопотамии, Египта и долины Инда.

Торговля

В последние годы торговля рассматривается учеными как один из важнейших факторов эволюции сложных обществ. Выявление таких поселений, как Тепе-Яхья на Иранском нагорье, и открытие дильмунской цивилизации в Персидском заливе подтвердили существование широких экономических связей между ближневосточными обществами. Аллювиальные равнины Месопотамии и, в меньшей степени, Египта и Инда были бедны не только минеральными ресурсами — медью, золотом, лазуритом, бирюзой, сердоликом, но даже и строительным лесом. Городские центры этих цивилизаций были вынуждены импортировать важнейшие материалы и предметы роскоши из очень отдаленных районов. Вовлеченные в эту торговлю купцы были не просто профессиональными торговцами — они выступали в роли эмиссаров, представлявших свои страны в далеких чужеземных краях.

По сравнению с торговлей обсидианом в неолитических общинах, организация торговли в городских центрах письменных цивилизаций Египта, Шумера и Инда строилась на совершенно иной основе. Если неолитические общины могли обойтись без обсидиана, то экономика, например, шумерского города-государства целиком зависела от непрерывных поставок жизненно необходимого сырья. Постоянный приток ресурсов обеспечивался специально созданным для этого механизмом. В Шумере, так же как и в Египте времен фараонов, таким механизмом было сосредоточение функций управления торговлей в храме и дворце, т. е. в руках государства. Этот механизм обеспечивал эффективное управление торговлей, ускорял развитие экономики и ее централизацию. Что касается долины Инда, то какой была здесь степень государственного контроля над торговлей, нам не вполне ясно (в основном потому, что мы не можем прочесть индские тексты). Однако целый ряд характерных для индской цивилизации черт, которые она разделяет с Египтом и Месопотамией, — импорт редких природных ресурсов из отдаленных районов, производство прибавочного земледельческого продукта и наличие больших административных зданий — позволяет предположить, что и в долине Инда управление торговлей находилось в руках государства.

Социальная организация

Каждая из рассмотренных нами цивилизаций имела характерную социальную организацию. Египет объединялся под властью единого политического вождя — бога-царя (фараона). Во главе шумерского города-государства стоял царь. То, что мы знаем об индской цивилизации, не позволяет нам говорить о ее социальной организации с твердой уверенностью. Тем не менее у нас есть основания полагать, что структурными элементами индской цивилизации были, как и в Месопотамии, независимые города-государства.

Несмотря на все отличия, социальные структуры трех цивилизаций имели ряд общих черт. Социальные и экономические факторы, способствовавшие подъему городов, зависят прежде всего от интеграции централизованной экономической и политической власти, социальной стратификации и экономической специализации. Эти три фактора способствовали развитию «городской революции», а в тех районах, где они вступали во взаимодействие, происходило формирование сложного общества. Экономическая специализация, социальная стратификация и централизация власти базируются на развитии производства прибавочного продукта, необходимого для содержания людей, занятых в торговле, ремесленном производстве и управлении. В свою очередь, социальная дифференциация базируется не только на производстве прибавочного продукта, но и на неравном его распределении, т. е. на развитии общества, разделенного на классы. Присваивавшие себе большую часть прибавочного продукта приобретали и большую власть — не только экономическую, но и политическую. Управление дальней торговлей, хранением ресурсов, перераспределением продуктов питания, сырья и промышленных изделий, а также ведение военных действий требовали централизованной власти. Сложная социальная организация, явившаяся результатом усиления экономической специализации, социальной стратификации и централизации власти, дала толчок процессу, который, будучи однажды приведен в движение, оказался необратимым.

Технические достижения

То, что технические и технологические достижения способствовали развитию цивилизации, — факт неоспоримый. Открытие новых систем хозяйствования, связанных с переходом к разведению одомашненных животных и выращиванию злаковых растений; переход к ирригационному земледелию, повлекший за собой значительный рост населения; изобретение колеса; появление пригодных для мореплавания судов; освоение техники обработки металлов — все эти крупные технические и технологические нововведения предшествовали «городской революции» или сопровождали ее. В связи с этим возникают два вопроса: 1) Могла ли цивилизация возникнуть без этих технических новшеств? 2) Какое воздействие оказали последние на общества, их породившие?

Отвечая на эти вопросы, следует учитывать следующие три взаимосвязанные обстоятельства. Во-первых, технические нововведения. способствуют ускорению темпов экономической специализации. Во-вторых, они повышают эффективность производства и, в-третьих, дают толчок развитию новых видов деятельности — военной, ритуальной и рекреационной (связанной с досугом)[36].

Для иллюстрации сказанного достаточно привести один пример — развитие металлургии. Технологические процессы, связанные с металлургическим производством, своей сложностью намного превосходили технологию изготовления каменных орудий. Производство металлов включало в себя добычу руды, выплавку и литье. Кузнецы, освоившие эти технологические процессы, почти наверняка были специалистами-профессионалами, свободными от необходимости добывать или производить для себя пищу. Эта специализация стимулировала другую специализацию, так как кузнецов надо было содержать за счет излишка продуктов, создаваемого земледельцами, занятыми исключительно в сфере земледельческого производства. Развитие металлургии способствовало не только специализации производства, но и росту его эффективности. По сравнению с каменным, металлическое орудие прочнее и долговечнее, его лезвие гораздо легче поддается заточке. Кроме того, оно обладает еще одним, очень важным преимуществом: его можно переплавить, сделав из пего новое орудие, и тем самым продлить его долговечность. Наконец, развитие металлургии привело к появлению и совершенствованию новых видов деятельности в повседневной жизни, в военном деле и в сфере рекреации.

Образование сложных обществ было обусловлено не только приведенными выше факторами, хотя, по мнению большинства ученых, они и были главными движущими силами «городской революции». Развитию централизации власти и росту могущества государств способствовали и другие факторы, например войны и вообще военная деятельность. Будущие археологические исследования должны внести ясность в этот вопрос и помочь расставить надлежащие акценты. Но уже сейчас ясно, что нельзя пренебрегать ни одним фактором.

Однако надо учесть, что ни один фактор не имел такого «всеподавляющего» значения, чтобы его можно было считать единственной причиной образования сложных обществ. Эволюцию цивилизации следует рассматривать во взаимосвязи всех указанных выше факторов.

Глава 4

ЦИВИЛИЗАЦИЯ ДРЕВНЕЙ МЕЗОАМЕРИКИ

Термином «Мезоамерика» (буквально: срединная Америка) археологи обозначают географический регион на Американском континенте, в пределах которого в доколумбовы времена процветала глубоко своеобразная цивилизация. В этом регионе, ставшем знаменитым благодаря сделанным там сенсационным археологическим открытиям, зародились, достигли расцвета и в конце концов пришли в упадок такие хорошо известные теперь культуры, как ольмекская, тольтекская, ацтекская и классическая майяская. В этой главе мы рассматриваем вопросы возникновения и развития сложных обществ в Мезоамерике. Поскольку, следуя за нашим изложением, читатель наверняка будет мысленно сравнивать происходившие в Мезоамерике события с тем, что происходило на Ближнем Востоке, ему следует иметь в виду, что Мезоамерика занимает гораздо меньшую площадь. Следует также помнить, что на протяжении трех тысячелетий Мезоамерика сохраняла культурное единство в большей мере, чем обширный регион, протянувшийся от Анатолии до Инда. Несмотря на эти существенные различия, начало земледелия, а позднее и подъем цивилизаций в этих регионах Старого и Нового Света обнаруживают ряд удивительно сходных черт.

Первая в Мезоамерике древняя цивилизация возникла около 1200 г. до н. э. у ольмеков на побережье Мексиканского залива, на территории нынешних мексиканских штатов Веракрус и Табаско[37]. Как будет показано ниже, ольмеки вскоре начали распространять свое влияние на остальные части Мексики, а также на Гватемалу, Гондурас, Сальвадор и даже еще южнее — вплоть до Коста-Рики. Приблизительно в этот период (во всяком случае, определенно до начала I тысячелетия до н. э.) формируется ареал распространения мезоамериканской культуры, или, лучше сказать, система мезоамериканской цивилизации.

ГЕОГРАФИЯ И КЛИМАТ

Первое определение Мезоамерики как культурного региона принадлежит антропологу Паулю Кирхгоффу (1943 г.). Несмотря на то что экспансия различных групп и смены культур сопровождались смещением географических границ этого региона, в основном границы мезоамериканского культурного региона охватывают территорию от Рио-Сота де ла Марина и Рио-Синалоа на севере Мексики до Гондураса, Сальвадора и полуострова Никоя на юге. Таким образом, территория эта включает в себя значительную часть Мексики, всю Гватемалу и весь Белиз.

Природные условия Мезоамерики чрезвычайно разнообразны. С точки зрения топографии, доминирующее положение в этом регионе занимают протянувшиеся с севера на юг цепи величественных горных хребтов Восточной и Западной Сьерра-Мадре. Здесь много действующих вулканов, особенно в Центральной Мексике, на территории Гватемалы и Сальвадора. Горные области Мезоамерики пересекаются многочисленными реками, текущими в сторону Атлантического и Тихого океанов. В доисторическую эпоху, на протяжении нескольких тысячелетий, некоторые из самых больших горных долин Мезоамерики, такие, как долина Мехико и долина Оахака, были центрами происходивших здесь сложных культурных изменений.

Говоря о Мезоамерике, географ Роберт Уэст заметил: «Немного найдется на Земле участков суши, которые имели бы столь сложные форму поверхности и геологическое строение» [199, с. 33]. Мезоамерика — край природных контрастов: полузасушливых высокогорных долин, таких, как Теотихуаканская долина, где вырос великий город Теотихуакан, и густых дождевых (влажнотропических) лесов, среди которых раскинулся великий центр классической цивилизации майя — город Тикаль. Археолог Мюриэль Портер Уивер в популярном очерке предыстории Мезоамерики пишет: «Когда человек поселился в Мезоамерике, он мог жить или на высоте 2400 м, или на уровне моря, либо на промежуточных высотах. У него был широкий выбор мест для поселения — аллювиальные равнины, речные террасы, пещеры, долины, внутренние (бессточные) бассейны. Он был волен селиться у озера или у реки в районах, где выпадали обильные дожди, или же в районах с сухим полупустынным климатом. Пышные тропические леса, лиственные леса и бесплодные, напоминающие пустыню земли предоставляли разнообразные возможности для эксплуатации природных ресурсов» [198, с. 14].

Как мы увидим из дальнейшего изложения, населявшие этот край народы в полной мере пользовались этим природным разнообразием, умело осваивая и эксплуатируя естественные ресурсы названного региона.

НАЧАЛО ЗЕМЛЕДЕЛИЯ

Памятники цивилизаций ольмеков, майя, теотихуаканцев, тольтеков и ацтеков уже давно привлекли к себе внимание археологов, поэтому археология Мезоамерики изучена довольно хорошд. К сожалению, основное внимание до сих пор уделялось внушительным руинам великих цивилизаций доколумбовой Мезоамерики, а менее импозантные остатки поселений древних охотников и собирателей или оседлых земледельцев, обитавших здесь же до 1200 г. до н. э. и заложивших основы будущей культуры, привлекали к себе не столь широкое внимание. Поэтому, в отличие от майяской или ацтекской цивилизаций, о которых много писали и говорили, мы сравнительно мало знаем о начале земледелия и ранних оседлоземледельческих поселениях в Мезоамерике. И все же раскопки последних лет в Техуаканской долине в штате Пуэбла (Мексика), материалы которых были широко опубликованы, и раскопки в долине Оахака (тоже в Мексике), материалы которых уже начали появляться, существенно пополнили наши знания относительно «культурного фундамента», на котором были построены древние цивилизации Мезоамерики[38].

В Мезоамерике было сделано несколько археологических открытий, относящихся к последнему периоду ледниковой эпохи плейстоцена — так называемому периоду «раннего человека» или «охоты на крупных животных», датируемому временем до VIII тысячелетия до н. э. Результаты этих открытий говорят о том, что в Мезоамерике — во всяком случае, южнее долины Мехико — охота на ныне вымерших крупных млекопитающих занимала незначительное место. Мясо крупных животных, по-видимому, даже в северной части Мезоамерики составляло лишь малую часть пищевого рациона людей по сравнению с растениями и фруктами, а также мясом мелких животных.

С окончанием эпохи плейстоцена, после сопутствовавших этому климатических изменений (ок. VIII или VII тысячелетия до н. э.), охота на мелких животных и собирательство становятся основными занятиями людей. О деятельности человека в эту пору, а также в течение следующих за ней нескольких тысяч лет, мы можем судить только по археологическим находкам, сделанным в горных районах Мексики и Гватемалы. Особенно богатый материал дали полузасушливые мексиканские нагорья. Что же касается археологических свидетельств заселения мезоамериканских низменностей, то они появляются лишь в гораздо более поздних слоях — начиная с III тысячелетия до н. э.

Для того чтобы получить хотя бы некоторое представление о процессах, приведших к возникновению сложных обществ в Мезоамерике, необходимо разобраться в том, как здесь начиналось земледелие и возникали первые земледельческие поселения. В отличие от Старого Света, в доколумбовой Мезоамерике одомашнивание животных никогда не играло существенной роли.

Если о начале земледелия и образования оседлоземледельческих поселений на Ближнем Востоке мы знаем не так уж мало, то этого нельзя сказать об аналогичных процессах в Мезоамерике. Дело в том, что у нас слишком мало фактического материала на этот счет, а тот скудный материал, который у нас есть, еще недостаточно обобщен. Богатство археологических памятников, относящихся к периоду ближневосточного неолита, позволило нам посвятить им целую главу. Тот факт, что о мезоамериканском неолите опубликовано пока еще очень мало данных, вынуждает нас включить наши рассуждения о начале земледелия в этом регионе в русло основного вопроса, рассматриваемого в данной главе, — вопроса о возникновении мезоамериканской цивилизации. Только одна область — долина Техуакан на юге мексиканского штата Пуэбла — по полноте собранных о ней данных может сравниться с любым археологическим памятником Ближнего Востока. Исходя из анализа событий, имевших место в этой горной долине, можно сделать некоторые заключения относительно событий, происходивших в этот же период в других районах Мезоамерики,

Техуаканская долина

Археологические исследования показали, что переход от собирательства к выращиванию культурных растений произошел в Мезоамерике намного позже, чем в Старом Свете.

В Техуаканской долине этот процесс начался, по-видимому, в VII тысячелетии до н. э., но окончательно утвердился только во II тысячелетии.

Как отмечает археолог Кент Флэннери, насельники Техуаканской долины, как и остальные обитатели Мексики, «смогли выжить благодаря применению стратегии собирательства, основанной на постоянных перемещениях и на использовании разнообразных источников пищи. Это разнообразие зависело от того, когда начался сезон дождей — слишком рано или, наоборот, слишком поздно, была вода в реке слишком холодной или слишком теплой, паслись олени высоко в горах или в долинах, много уродилось орехов «пиньон» или мало. Наконец, в V тысячелетии до н. э. техуаканцы перешли к искусственному разведению некоторых съедобных растений путем селекции и культивации. Вскоре они уже выращивали бобы, кабачки, тыквы, амарант (бархатник), томаты, авокадо, стручковый перец «чили» (и, возможно, также опунцию, магей и целый ряд полутропических плодов, известных нам только под их индейскими названиями). Однако наибольшее значение имела культивация маиса, или «индейского хлеба»» [68, с. 271–310].

Благодаря широким полевым исследованиям, проведенным в Техуаканской долине под руководством археолога Ричарда С. Макниша, мы имеем неплохую информацию о раннем этапе развития земледелия в Мезоамерике. Хотя раскопки охватывали сравнительно небольшой район (около 112 км в длину и 32 км в ширину), они дали необычайно богатый археологический материал. Благодаря сухому климату в пещерах Техуаканской долины сохранилось множество разнообразных, недолговечных в обычных условиях, материалов, что и позволило получить ценную информацию о начале производства пищи и о первых оседлых поселениях в этом районе. На 12 стратифицированных стоянках (всего было выявлено 454 памятника) найдено «10 тысяч артефактов, 500 тысяч черепков и 50 тысяч экофактов («остатков» окружающей среды)» [126, с. 307]. Эти находки позволили ученым установить продолжительную по времени последовательность культур, которая началась около 10 000 г. до н. э. и продолжалась вплоть до испанской конкисты в 1521 г. н. э.

Техуаканская последовательность культур

В пределах этой последовательности Макниш выделил девять культурных фаз. Первые шесть (они охватывают период с 10 000 до 850 г. до н. э.) имеют прямое отношение к интересующему нас вопросу, т. е. к появлению земледелия и земледельческих поселений. Самая ранняя культурная фаза — Ахуереадо — продолжалась с X по VII тысячелетие до н. э. Население тогда состояло из многочисленных кочевых групп.

Исходя из размеров поселений (пещерные стоянки или небольшие лагеря на открытых пространствах). а также по числу очагов было установлено, что эти малые группы состояли из двух-трех нуклеарных семей. В период Ахуереадо в долине обитало от одной до пяти таких групп. Найденные на поселениях этого периода растительные и животные остатки показали, что обитатели одного поселения занимали его лишь на один сезон, после чего переходили на другое место. Такой вывод возможен благодаря тому факту, что растения и семена до-являются лишь в определенное время года. Точно так же по биологическому виду животного, его возрасту и строению костей можно с той или иной степенью достоверности определить, в какое время года оно было убито. Если археолог установит, что все животные и растительные остатки в одном уровне обитания данного лагеря или пещеры указывают на то, что эти животные и растения были убиты и собраны в течение только одного сезона, он может сделать вывод, что обитатели этого поселения после окончания сезона перешли на другое место. Если в одном и том же уровне представлено несколько сезонов, это свидетельствует о более продолжительной заселенности. Прекрасно сохранившиеся благодаря сухому климату долины Техуакан скоропортящиеся материалы, например остатки растений, несомненно, помогли археологам в их реконструкциях.

Люди Ахуереадо жили охотой на мелких животных и собирательством. Охотились они с помощью копий и дротиков с наконечниками из камня, обработанного ретушью, иногда придавая им форму лаврового листа. В других видах деятельности они пользовались каменными ретушированными ножами, скребками, рубилами и резцами.

Вторая культурная фаза — Эль-Риего — длилась приблизительно с VII по V тысячелетие до н. э. Археологические материалы показывают, что в этот период малые группы с наступлением лета объединялись, чтобы воспользоваться богатыми растительными ресурсами. Появляются первые, свидетельства земледелия: по оценке Макниша, доля земледельческих продуктов в пищевом рационе людей Эль-Риего достигала 6 %. Заметно увеличилась численность населения. На основании числа поселений или слоев на открытых поселениях, а также размеров поселений и продолжительности обитания, Макниш подсчитал, что к концу этого периода в долине жило не менее ста человек. Лагеря больших по численности групп идентифицируются на основании их размеров (площадь этих лагерей составляет в среднем около 7 тыс. кв. м) и по наличию трех и более очагов. Общая площадь всех поселении фазы Эль-Риего в 25 раз превышает общую площадь поселений фазы Ахуереадо.

Среди находок, относящихся к фазе Эль-Риего, множество наконечников метательных орудий, включая наконечники дротиков, скребки и топоры. Люди начинают использовать выдолбленные из камня ступки, пестики и терочники для растирания растений. В археологических слоях этой фазы обнаружены также материалы, свидетельствующие о знакомстве людей этого периода с ткачеством и деревообработкой. Здесь найдены также куски сетей, одеял, корзин и ловушек, хорошо сохранившихся благодаря сухому климату долины. Наконец, были вскрыты захоронения с завернутыми в одеяла трупами, что позволяет сделать вывод о существовании простого погребального ритуала. Макниш и его коллеги задают риторический вопрос: «Нельзя ли предположить, что истоки ритуальных обрядов, характерные для более поздних этапов истории Мексики, восходят именно к этой поре?» [27, vol. 2, с. 10].

Сложившиеся на этапе Эль-Риего тенденции развития нашли свое продолжение в Кошкатланской фазе (5000–3400 гг. до н. э.). В эту пору доля продуктов земледелия в пищевом рационе людей составляла уже 14 %. Особое значение имеют первые свидетельства возделывания доместицированного маиса, или кукурузы. Имеются также свидетельства выращивания бобовых, тыквы и кабачков. Макниш считает, что некоторые из этих растений могли быть занесены в долину из других областей. Нелепо, однако, каким образом это могло произойти и какая именно горная долина или область была родиной этих растении.

В слоях Кошкатлана археологами было открыто немало стоянок больших по численности групп. Это говорит о том, что население, вероятно, выросло до нескольких сот человек. Некоторые факты позволяют даже утверждать, что различные группы обитателей долины жили на обособленных территориях. Для помола впервые используются настоящие каменные «манос» и «метатес» (сходные дробильные камни и плоские жернова до сих пор употребляются в Мексике для помола маиса). Хотя общий характер каменных орудий не изменился, появились некоторые новые виды наконечников для копий и дротиков, а в конце периода началось изготовление тонких ретушированных ножевидных пластин из камня.

Ко времени наступления этапа Абехас (3400–2300) в Техуаканской долине произошли значительные изменения в общей картине расселения, и мы, наконец, видим одно из следствий медленного, но неуклонного роста использования окультуренных злаков: в слоях этой фазы Макниш обнаружил первые свидетельства существования постоянных лагерей или деревушек. Общая площадь этих деревушек составляет в среднем 15 000 кв. м. Они содержат самые ранние в Техуаканской долине строения, имеющие явные признаки жилых домов. Во всей долине Макниш раскопал четыре овальные землянки или полуземлянки, датируемые этапом Абехас. Однако существование общественных зданий или централизованной власти для этого периода не засвидетельствовано. В деревушках жили, по-видимому, почти круглый год, но они играли также роль центральных баз, из которых жители этих деревушек совершали кратковременные вылазки с целью охоты и собирательства.

Следующей была фаза Пуррон (2300–1500). В ее слоях обнаружены первые свидетельства изготовления и применения гончарных изделий. Найдены два типа грубой керамики, условно называемые «Грубый Пуррон» и «Простой Пуррон». Оба типа лишены каких бы то ни было украшений и представлены как чаше-, так и горшкообразными формами. Техуаканская керамика очень напоминает датируемую приблизительно тем же периодом керамику, найденную на тихоокеанском побережье мексиканского штата Герреро. Мы не знаем, каков был в ту пору характер контактов Техуакана с приморскими низменностями. Более того, остается открытым вопрос, была ли техуаканская керамика местным изобретением, или же идея керамического производства импортирована, скажем, из Панамы или из Южной Америки, где найдена еще более древняя керамика. Кроме керамики, обнаруженной в пурронских слоях Техуаканской долины, у нас нет почти никакой информации об этой фазе, и она остается одним из самых «темных» периодов техуаканской последовательности культур.

Значительно больше мы знаем об Ахальпанской фазе (1500—850). Макниш локализовал 12 деревушек этого периода. Почти все они лежат у одной из рек, протекающих через долину, и по этой причине получили название «приречных деревушек».' В Ахальпанский период произошли впечатляющие изменения. Например, в конце его появляются деревни с жилыми домами и общественными зданиями. Впрочем, к этому времени на равнинах вдоль побережья Мексиканского залива уже формируется сложное ольмекское общество.

В Ахальпанский период 40 % пищевого рациона людей составляли продукты земледельческого производства, достаточно развитого, чтобы обеспечивать круглогодичное обитание. Как говорит Макниш, люди Ахальпанской фазы «за счет земледелия получали за один сезон столько пищи, что могли кормиться ею весь год». Поэтому он предпочитал «называть эту систему ведения хозяйства самообеспечивающейся, а не системой эффективного производства пищи» [127, с. 80].

Дома в Ахальпанский период имели овальную или прямоугольную форму и представляли собой «мазанки». Тогда появляется расписная керамика. В ахальпанских слоях найдено множество керамических фигурок. Среди них — довольно крупные женские статуэтки, ставшие приметой данной фазы. Население, неуклонный рост которого наблюдается на протяжении всей техуаканской археологической последовательности, в Ахальпанский период, очевидно, превышало 1000 человек. В последующие периоды — с 850 г. до н. э. до испанского завоевания — происходил постепенный рост деревень, конечным результатом которого было возникновение в Техуаканской долине городов-государств.

Земледелие и оседлость: обзор

Макниш предложил простую и убедительную модель для объяснения постепенного перехода к оседлой деревенской жизни на базе земледельческого производства. Согласно этой модели, кочевые племена охотников и собирателей Техуаканской долины за продолжительный период детально изучили сезонные изменения во всех «микросредах» долины. Они научились планировать свои сезонные перемещения таким образом, чтобы извлекать максимальную выгоду из того или иного сезона в данной «микросреде». Из года в год они возвращались в те «микросреды», которые могли предоставить им наибольшие возможности для охоты и собирательства. Следствием многократного использования одних и тех же лагерей и регулярной расчистки под пашню окружавших эти лагеря земель был, в частности, рост генетических мутаций некоторых растений и плодов, широко использовавшихся кочевниками. С течением времени (и, возможно, вначале случайно) техуаканцы-номады занялись огородничеством и, в конечном итоге, земледелием.

Эти перемены позволили техуаканцам производить излишки земледельческой продукции, благодаря чему они могли теперь оставаться в данном лагере в течение более длительного времени, например в течение двух сезонов вместо одного. Следствием этих тенденций было все увеличивающееся воздействие людей на окружающую природную среду. Этот процесс достиг кульминации во II тысячелетии до н. э., когда обитатели Техуаканской долины уже могли круглый год жить в деревнях.

Есть основания полагать, что такая же тенденция имела место и в других горных районах южной Мексики. В долине Оахака, в 160 км к югу и востоку от Техуакана, Кент Флэннери проследил аналогичную цепочку событий. Развивая идею Макниша, он. предположил, что переход к оседлоземледельческому образу жизни произошел не просто «благодаря» росту продуктивности земледельческого хозяйства, а скорее был вызван прямой необходимостью для больших племенных групп оставаться в том или ином районе для того, чтобы сажать растения, служившие им источниками пищи, и собирать урожай [64, с. 79–80]. Иными словами, все увеличивавшаяся зависимость от доместицированных растений в конечном итоге заставила обитателей горных долин — таких, как Техуакай и Оахака, — оставаться в своих деревнях в течение всего года.

Как развивалась эта все усиливающаяся зависимость от земледелия и оседлости? По мнению Флэннери, происшедшие изменения можно рассматривать как пример положительной «обратной связи», которой вообще могло бы не быть без случайных генетических мутаций, пошатнувших равновесие между ранними доисторическими культурами и их экосистемами: «Этими «незначительными или случайными исходными стимулами» была серия генетических изменений в одном или двух видах мезоамериканских растений, используемых человеком. Эксплуатация этих растений представляла собой малую систему обеспечения по сравнению с эксплуатацией магея, кактуса, фруктов или бобовых культур, однако положительная обратная связь, как следствие этих начальных генетических изменений, привела к тому, что одна малая система выросла непропорционально всем другим системам, что в конечном счете изменило всю экосистему горной Южной Мексики…

Случайные (вначале) изменения в системе вызвали позитивную обратную связь, которая в итоге привела к превращению возделывания маиса в самую выгодную для Мезоамерики сферу земледелия. Чем шире разворачивалось возделывание маиса, тем больше появлялось возможностей для благоприятного скрещивания и обратной гибридизации. Благоприятные генетические изменения приводили к росту урожаев, последнее способствовало росту населения, а это, в свою очередь, заставляло расширять масштабы возделывания культурных растений» [64, с. 79–80].

Предложенные Макнишем и Флэннери модели дают ключ к пониманию сути процессов возникновения земледелия и перехода к оседлому образу жизни. Сам Макниш полагает, что, при всей разнице в экологических условиях между Старым и Новым Светом, решающая роль в возникновении и развитии постоянных земледельческих поселений в Шумере, Египте, долине Инда и в Мексике, вероятно, принадлежала растущей необходимости пребывать в непосредственной близости к возделываемым участкам, Разумеется, между двумя культурными регионами существовали большие различия. Как уже отмечалось, в Мезоамерике, в отличие от Ближнего Востока, не было одомашненных. животных, которые могли бы служить источником протеина и выполнять нужные человеку работы, такие, как пахота, перевозка людей и грузов и т. п. Эти регионы отличались по климатическим условиям и видам выращиваемых растений: если важным элементом хозяйственной базы Старого Света было выращивание зерновых — главным образом пшеницы и ячменя, — то у древних мексиканцев основной сельскохозяйственной культурой был маис. Перейдем теперь к анализу хозяйственной революции в Мезоамерике, связанной с переходом от добывания пищи к ее производству. Обратимся прежде всего к анализу причин, выдвинувших маис на первое место в хозяйстве Мезоамерики.

Доместикация маиса

Маис, или кукуруза, был одной из главных, если не самой главной зерновой культурой древней Мезоамерики. Но доместицирован он был не на самых ранних этапах заселения человеком Мексики: маис стал основной зерновой культурой Мезоамерики, лишь пройдя целую серию генетических изменений. Как происходили эти изменения? От какого дикорастущего предка произошел маис? Несмотря на то что ученые уже много лет изучают это растение, у них до сих пор нет единого мнения относительно ботанической природы превращения дикого предка маиса в известное нам культурное растение. Один из ведущих специалистов по доместикации маиса, Поль Мангельсдорф, считает, что серия генетических изменений и перекрестных опылений привела к превращению какого-то дикого и ныне не существующего предка маиса в доместицированный маис. Образцами этого уже не существующего предка Мангельсдорф считает наиболее древние стержни кукурузных початков, найденные Макнишем в Техуаканской долине. Эти початки (датируются они по крайней мере 5000 г. до н. э.) небольшие: менее 75 мм в длину.

Сравнительные размеры маиса раннеземледельческого периода и маиса эпохи испанской конкисты

В последние годы теория Мангельсдорфа оспаривается другими генетиками и ботаниками, в частности Джорджем Бидлем, бывшим президентом Чикагского университета. Бидль считает предком маиса «теосинте» — дикорастущую траву, распространенную во многих горных районах Мексики. Путем простых генетических мутации, говорит он, «теосинте» могла превратиться в маис. Эту простую, но изящную гипотезу поддерживают большинство ученых, которые обращают внимание на ее сходство с некоторыми гипотезами о доместикации растений в Старом Свете. Флэннери, например, указал на то, что «теосинтевая» гипотеза и объяснение с ее помощью генетических изменений близко напоминает гипотезу о доместикации пшеницы на Ближнем Востоке, предложенную Гансом Хельбеком.

Однако вопрос о том, как именно и почему произошло это изменение, остается открытым. В течение Кошкатланского этапа «теосинте». и затем ранний маис занимали, по-видимому, незначительное место в пищевом рационе обитателей Техуакана и других горных долин Мексики. (По Флэннери, маис был тогда третьестепенным по значимости злаком.) Переход от «теосинте» к продуктивному одомашненному маису, занял, вероятно, несколько тысяч лет, потребовав от ранних земледельцев широкого экспериментирования и больших затрат труда. В одной из более поздних своих публикаций Флэннери ставит вопрос: почему обитателям мексиканских нагорий потребовалось культивировать именно «теосинте»? Он отмечает, что охотники и собиратели редко употребляли в пищу «теосинте» (впрочем, в других частях света охотники и собиратели тоже нечасто употребляли в пищу предков других важнейших злаков, например ближневосточную пшеницу).

Анализируя преимущества и недостатки этих растений, Флэннери пишет: «Предки этих семенных злаков обладали рядом характерных особенностей, которые отсутствовали у большинства продуктов питания, излюбленных охотниками эпохи плейстоцена. Почти все они — однолетние растения, высокоурожайные (от 200 до 800 кг с одного гектара), неприхотливы к условиям обитания, легко складируются для хранения и обладают генетической гибкостью. Таким образом, они вполне подходили для замены «местных» растений таким растением, которое менее чем через год после посадки покрыло бы взрыхленный участок густой порослью, дающей пригодную для хранения пищу. С течением времени происходили благоприятные генетические изменения, в результате которых либо повышалась продуктивность этих растений, либо становилось легче убирать их урожай, либо легче обрабатывать для употребления в пищу, либо то, и другое, и третье вместе. Если вам нужно растение, которое может увеличить несущую нагрузку на каждый гектар и позволяет создавать годовой запас продовольствия, вы остановите свой выбор как раз на таких растениях. К недостаткам, связанным с выращиванием этих растений, можно отнести, во-первых, тот факт, что земледелие связано с большими, по сравнению с охотой, затратами труда (это подтверждают этнографические данные), и, во-вторых, неустойчивую, видоизмененную человеком экосистему с низким индексом разнообразия. Поскольку раннее земледелие подразумевает намерение работать усерднее и потреблять больше «третьеразрядной» пищи, я подозреваю, что люди стали заниматься им не потому, что этого хотели, а потому, что были к этому вынуждены. Что именно вынудило их — возможно, мы никогда не узнаем, но решение это изменило ход всей последующей человеческой истории» [68, с. 307–308].

Давление населения и доместикация растений

О проблеме побудительных мотивов перехода к земледелию охотников и собирателей Мезоамерики и других регионов мира в последующий за плейстоценом период некоторые ученые высказываются с большей уверенностью, чем Флэннери. Они утверждают, что возникновение земледелия было вызвано скорее всего давлением населения. Развивая новаторские идеи, выдвинутые Эстер Бозеруп в книге «Условия роста земледелия» (1965 г.), Марк Коэн высказал мысль, что «рост и давление населения являются важнейшими факторами зарождения и развития земледельческого хозяйства повсюду в мире» [43, с. 13–14].

Идея рассматривать давление населения в качестве важнейшего фактора, способствовавшего возникновению земледелия, кажется привлекательной. Однако она не совсем убедительна в отношении Мезоамерики вообще и Техуаканской долины в частности.

Исследования Макниша, Флэннери и других учёных яспо показывают устойчивую тенденцию роста населения с конца плейстоцена и до II тысячелетия до н. э. За этот продолжительный отрезок времени была осуществлена доместикация разнообразных растении. Если процесс развития земледелия протекал медленно, то еще медленнее происходил рост деревень: доместикация растений не приводила к немедленной оседлости. Скорее было по-другому: по мере того как появлялась возможность увеличивать продуктивность некоторых растений и делать запасы продовольствия, обитатели горных долин, подобных Техуаканской, получали возможность жить в одном и том же месте более одного сезона. В Техуакане постоянные, круглогодичные, сравнительно густонаселенные поселения появлялись лишь в Ахальпанский период <1500—850 гг. до н. э.), и только к концу этого периода продукция земледелия стала занимать уже весьма значительное место (более 50 %) в пищевом рацион техуаканцев.

Означает ли тенденция роста населения также наличие «популяционного стресса» или давления? Ведь свидетельства существования крупных постоянных земледельческих поселений появляются лишь спустя несколько тысячелетий после возникновения зачатков земледелия. Коэн, однако, придерживается мнения, что только «стресс популяционного давления» мог заставить людей в течение нескольких тысячелетий экспериментировать с такими второстепенными злаками, как маис. Судя по имеющимся данным, плотность населения в горных районах Мексики в начальный период доместикации растений была относительно низкой, но это еще ни о чем не говорит, так как мы просто не знаем, какая плотность могла вызвать «стресс» при существовавших в ту пору ресурсах и технологиях.

Таким образом, и теория Коэна в применении к Мезоамерике, и «модель обратной связи» Флэннери, базирующаяся на генетической гибкости «теосинте» и маиса, не лишены правдоподобия. Тем не менее пока мы не будем располагать подробными данными, касающимися не одной только Техуаканской долины, и более надежной количественной информацией из нескольких горных областей Мезоамерики о допустимых нагрузках и плотности населения, нам будет трудно дать справедливую оценку гипотезе о том, что именно давление населения привело к возникновению земледелия в Мезоамерике и в остальном мире.

Другие районы — другие сельскохозяйственные культуры

Чтобы у читателя не создалось неправильного представления, отметим, что Техуакан был не единственной долиной, где началась доместикация растений, и что маис не был единственной важной культурой. Мы располагаем археологическими свидетельствами выращивания и других важных сельскохозяйственных культур как в Техуаканской долине, так и в других областях древней Мексики.

Археологические исследования, проведенные в конце 40-х — начале 50-х годов нашего века в пещерах штата Тамаулипас к югу от Рио-Сота де ла Марина, в той части Мексики, которая тяготеет к побережью Мексиканского залива, дали в руки ученых много ценной информации о раннем этапе доместикации не только маиса, но и таких культур, как бобовые и тыквенные. Кроме того, проведенные недавно Флэннери и его коллегами обследования и раскопки в долине Оахака тоже обещают значительно пополнить наши знания относительно начала земледелия в Мезоамерике.

Сделанные Макнишем в конце 40-х годов раскопки в пещере Ла-Перра в Каньоне Дьяболо («Чертовом ущелье») в Тамаулипасе выявили остатки раннего, примитивного маиса, датируемые по радиокарбону около 2500 г. до н. э. (Кстати, Макниш начал также плодотворное сотрудничество с Мангельсдорфом в поисках источника происхождения одомашненного маиса.)

Ободренный первыми успехами раскопок в Тамаулипасе, Макниш решил продолжить там свои исследования. В 1953–1954 гг. он предпринял новые раскопки, на сей раз в юго-западной части этого района. В Каньоне Инфьернильо («Ущелье ада») он раскопал несколько пещер с признаками длительного обитания, которые дали великолепную стратиграфию. В одной из них — пещере Ромеро — Макниш вскрыл 17 отчетливых стратиграфических слоев. Правда, он не нашел здесь раннего маиса, зато в слоях более ранних, чем в Каньоне Дьяболо, им были обнаружены другие одомашненные растения. Подытожив сделанные находки, Макниш пришел к выводу, что земледелие в Мезоамерике не имело какого-то одного центра возникновения и производство пищи началось там в разное время в разных местах [129, с. 218].

Маис появляется в Тамаулипасе лишь около двух тысячелетии после его доместикации в Техуакане — к III тысячелетию до н. э., в археологических же слоях Тамаулипаса мы видим по крайней мере одну разновидность тыквы, которая, судя по всему, была к тому времени уже доместицирована. Наличие этой разновидности тыквы прослеживается в Техуакане на два тысячелетия позже. Раскопки Флэннери в долине Оахака показывают, что там эта тыква появилась даже раньше, чем в Тамаулипасе. Иную разновидность тыквы можно проследить в Техуакане за тысячу лет до ее появления в Тамаулипасе.

Дикая фасоль найдена в долине Оахака в слоях, датируемых 8700 г. до н. э., а в Тамаулипасе — в несколько более поздних слоях. Однако мы не знаем, в какой именно период началось выращивание одомашненной фасоли. Следует также отметить, что семена «теосинте» зафиксированы в Оахаке уже в слоях, датируемых 7000 г. до н. э., но в каком районе горной Мексики и когда началось выращивание одомашненного маиса — этого мы пока не знаем.

Большой разнобой в датировке первых свидетельств возделывания фасоли, тыквы, маиса и многих других съедобных растений, общий параллелизм хозяйственных и поселенческих моделей, а также сходство орудий труда в разных частях древней Мезоамерики позволили Марку Коэну сделать вывод, что чередование культур, подобных Техуакану, Тамаулипасу и Оахаке, — результат «скорее параллельной экономической адаптации, чем распространения сельскохозяйственных растений из одного района в другой» [43, с. 216]. И все же, насколько мы можем судить по большому сходству между каменными орудиями (такими, как наконечники для метательных орудий, ножи и скребки), на значительной части горной Мексики между различными долинами и областями, очевидно, существовали регулярные контакты. И, конечно же, какие-то знания о доместикации, а то и сами доместицированные растения проникали из одной местности в другую.

Мы не знаем, какого рода контакты существовали между различными популяциями Мезоамерики и насколько интенсивными они были. Как будет показано ниже, на более поздних этапах мезоамерикапской истории мощным фактором культурного развития в этом регионе становится (как это было и на древнем Ближнем Востоке) торговля. Но о роли торговли в становлении сложных обществ в Мезоамерике сейчас судить трудно: нужны дальнейшие археологические исследования.

Факты указывают на то, что процесс самостоятельной адаптации, видимо, играл определенную роль в возникновении земледелия в ряде районов Мезоамерики. В то же время распространение земледелия из Мезоамерики на другие регионы (а в случае с маниокой — наоборот, на Мезоамерику) происходило благодаря процессу «диффузии культуры». Не подлежит сомнению, например, что спустя много тысяч лет после начала культивации диких растений в Мексике практика земледелия в какой-то своей части распространилась из Мезоамерики на юго-запад США.

Наиболее убедительные свидетельства выращивания маиса, фасоли и тыквы в этой зоне мы имели из области Могольон в южной части штата Нью-Мексико, а также из юго-восточных районов штата Аризона. При раскопках пещеры Бэт в штате Нью-Мексико археологическая экспедиция, возглавляемая Гербертом Диком, обнаружила очень древнюю разновидность маиса, датируемую III–II тысячелетиями до н. э., родина которого несомненно Мезоамерика. Пройдя лежавшие выше слои, археологи смогли проследить эволюцию более современной разновидности маиса, полученной, очевидно, путем многократного скрещивания местного маиса с новыми, завезенными из Мезоамерики видами.

В области могольонской культуры была обнаружена также пыльца маиса, датировка которой по радиокарбону дала 2000 г. до н. э., и другие образцы маиса, относящиеся к векам, предшествовавшим нашей эре. Как подчеркивают археологи, все эти находки происходят из высокогорных областей американского Юго-Запада; т. е. из того географического района, который по своим природным условиям близок к горным районам Мексики, где маис как раз незадолго перед тем был доместицирован. По словам известного археолога, исследователя американского Юго-Запада, профессора Эмиля Хаури, «остается сделать вывод, что самая ранняя разновидность маиса (вероятно, приспособленная к большим высотам) проникла через скалистые горные цепи Большого Юго-Запада и нашла приют в центральной части восточной Аризоны и в западных областях Нью-Мексико» [88, с. ИЗ]. По мнению Хаури, обитатели американского Юго-Запада к тому времени уже, по-видимому, выращивали некоторые растения (например, амарант и др.). Может быть, это произошло еще в IV тысячелетии до н. э. Имея этот опыт и обладая орудиями для переработки растительной пищи, им было относительно легко воспринять маис и использовать его наряду с уже доместицированными местными растениями.

Подобно маису, на американский Юго-Запад проникли и другие доместицированные в Мезоамерике растения, например фасоль и тыква. Поначалу это «вливание свежей крови» не вызвало больших перемен в общем укладе жизни. Оно сказывалось постепенно: только спустя более двух тысяч лет после начала культивации доместицированных южных злаков последствия этого и других культурных изменений привели к тому, что жители американского Юго-Запада перешли к оседлоземледельческому образу жизни.

Проникновение маиса и других сельскохозяйственных культур из Мезоамерики оказало влияние на развитие не только Юго-Запада Америки, но и других регионов Нового Света. Маис найден на юго-востоке США, а также в Южной Америке — в южных нагорьях Перу в слоях, датируемых Макнишем 3000 г. до н. э., и в эквадорском местечке Peaл-Альто в слоях, датируемых 2500 г. до н. э. [116; 154][39].

Если принять гипотезу Бидля, все это означает, что маис проник в Южную Америку из Мезоамерики, так как в Южной Америке «теосинте» не произрастает (если, конечно, эволюция южноамериканского маиса не шла по совершенно иному пути). Так или иначе, распространение практики земледелия поднимает множество вопросов о характере связей между Мезоамерикой и Южной Америкой, а также между Мезоамерикой и тем регионом, который сейчас занимают южные штаты США. Мы знаем, что происходило распространение не только земледелия: в отдаленных друг от друга районах как самой Мезоамерики, так и за ее пределами было найдено множество однотипных орудий труда. Насколько широкими были торговые связи между различными культурными областями и взаимопроникновение культур? Движение доместицированных растений и других материалов не всегда шло только в одном направлении — из Мексики в другие регионы. На это указывает тот факт, что южноамериканская маниока уже к 2000 г. до н. э. выращивалась на мезоамериканских, равнинах. Были ли контакты между Мезоамерикой и американским Юго-Западом, а также между Мезоамерикой и Южной Америкой регулярными, или они носили спорадический характер — в этом вопросе пока нет ясности. Неясно также, кто осуществлял контакты — торговцы или путешественники-исследователи.

Последствия перехода к производству пищи:

обзор

Как мы видели, практика доместикации растений утвердилась в Мезоамерике далеко не сразу. Проведенные за последние три десятилетия археологические исследования, пионером которых был Макниш, пролили свет на сложные процессы доместикации в этом регионе. Междисциплинарные исследовательские программы, осуществленные Макнишем сначала в Тамаулипасе, а затем в Техуаканской долине, выявили свидетельства медленного развития земледелия в Мексике на протяжении многих тысячелетий.

Эти исследования показали, что важнейшие продовольственные культуры — маис, фасоль и тыква — были освоены в горных областях Мезоамерики в период с VII по III тысячелетие до н. э. В частности, работы в Техуаканской долине позволили проследить, как эти культуры постепенно становились частью пищевого рациона охотников и собирателей и как с течением времени рос удельный вес одомашненных растений в земледельческом хозяйстве обитателей долины. Еще больше времени заняло одно из следствий этого медленного процесса — образование оседлых деревень в Техуаканской долине и в горных районах, хотя в долине Оахака, где доместикация тоже прошла долгий путь развития, оседлоземледельческие поселения, возможно, появились немного раньше, чем в Техуакане.

Если для горных районов общей моделью развития, по-видимому, является возникновение земледелия и, как следствие, образование оседлых поселений, то эту модель нельзя признать характерной для всей Мезоамерики. Например, оседлые поселения, появившиеся на тихоокеанском побережье в III тысячелетии до н. э., обязаны своим происхождением отнюдь не земледелию. Жителям этих прибрежных районов не было надобности переходить из одной местности в другую, так как наличие богатых и разнообразных пищевых ресурсов в одной местности делало такие перемещения ненужными. Уже проведены и продолжают проводиться новые интересные полевые исследования в равнинных и горных районах, касающиеся решающего периода (2500 по 1500). Публикация материалов этих исследований, безусловно, окажет археологам большую помощь в их попытках осмыслить указанный период. Некоторые ученые высказывают предположение, что проникновение доместицированных злаков, таких, как маис, в прибрежные районы в конце III или начале II тысячелетия до н. э. могло дать мощный толчок культурному развитию, которое, как мы увидим в дальнейшем изложении, в конечном счете привело к подъему цивилизации в Мезоамерике.

С мексиканских нагорий доместикация с различной скоростью распространилась на всю Мезоамерику, а также на прилегающие области американского Юго-Запада и на более отдаленные районы — юго-восток Северной Америки и, возможно, также на Южную Америку. Следует подчеркнуть, что Мезоамерика была не единственным очагом доместикации диких растений в Новом Свете. Свидетельства сложных процессов развития, ведущих к появлению зачатков земледелия, найдены в Андском регионе Южной Америки на территории современного Перу. Великая Амазонская низменность тоже могла быть важным очагом доместикации, в частности, такого важного корнеплода, как маниока.

Обратимся теперь к одному из главных последствий развития земледелия и оседлости в Мезоамерике — возникновению цивилизаций как в горных районах, так и на равнинах. Если переход номадов-охотников и собирателей к оседлому образу жизни представлял собой медленный процесс, то переход от простых форм деревенской жизни к сложным произошел сравнительно быстро. К 1200 г. до н. э. рост оседлоземледельческих поселений в Мезоамерике начал сопровождаться и другими культурными изменениями — усложнением социально-политической организации, ростом населения, развитием межобщинных контактов, накоплением материальных ценностей и связанным с ним имущественным расслоением. Следующие разделы нашей книги посвящены анализу этих тенденций усложнения и показу того, как они привели к возникновению мезоамериканской цивилизации — сначала у ольмеков на побережье Мексиканского залива, а затем у теотихуаканцев, майя, тольтеков и, наконец, у ацтеков.

КУЛЬТУРЫ ДРЕВНЕЙ МЕЗОАМЕРИКИ

Археологи традиционно рассматривали развитие сложных обществ в Мезоамерике как определенную последовательность разрозненных цивилизаций, возникших в различных частях этого региона. Однако в последние годы, в связи с быстрым ростом археологических знаний, ученые не могли не обратить внимание на сильно выраженную преемственность процесса развития цивилизации с 1200 г. до н. э. ио 1521 г. н. э. Они также обратили внимание на то, что влияние различных цивилизаций, от ольмекской до ацтекской, охватывало всю Мезоамерику. Новые данные побудили некоторых археологов принять точку зрения, согласно которой в древней Мезоамерике была одна цивилизация, возникшая около 1200 г. до н. э. и просуществовавшая 2700 лет — до испанского завоевания в XVI в.

Они рассматривают эту великую цивилизацию как систему, объединившую Мезоамерику в единое целое в экономическом, политическом и духовном отношениях. Вот как об этом пишет археолог Игнасио Берналь: «В Мезоамерике существовала только одна цивилизация, хотя формы ее изменялись во времени и пространстве… Отныне я больше не буду говорить о майяской, теотихуаканской или ацтекской цивилизации. На мой взгляд, все они — одно и то же. Майя, теотихуаканцы и ацтеки лишь представляют различные культуры в рамках одной цивилизации, подобно тому как западное христианство — единая цивилизация, несмотря на различия, существующие между испанской, немецкой или английской культурами» [14, с. 187–188].

Оставшуюся часть этой главы мы посвятим рассмотрению пяти главных проявлений мезоамериканской цивилизации: культур ольмеков, майя, города-государства Теотихуакан, тольтеков и ацтеков. Рассматривая индивидуальные черты, отличающие каждую из этих культур, мы вместе с тем стремимся выделить существовавшие между ними взаимосвязи и показать, в каких формах проявлялось влияние этих культур на различные районы Мезоамерики. Особое внимание будет уделено вопросам: каким образом и под влиянием каких факторов развивалась та или иная культура, что позволило ей занять главенствующее положение в системе древних мезоамериканских цивилизаций. В заключительной главе читателю будут предложены некоторые наблюдения, касающиеся различии и параллелей, обнаруживаемых при сравнении истории развития цивилизаций Мезоамерики с аналогичными процессами, происходившими на древнем Ближнем Востоке.

Ольмеки

Первая в Мезоамерике цивилизация была создана ольмеками около 1200 г. до н. э. На равнинах, тяготеющих к побережью Мексиканского залива, этот древний народ построил ритуальные центры с монументальной архитектурой и скульптурой. Ольмеки были великолепными мастерами, умевшими изготавливать самые разнообразные и глубоко оригинальные по стилю изделия — от миниатюрных подвесок из нефрита до огромных 20-тонных базальтовых изваяний. Религиозное и экономическое влияние ольмеков простиралось от Южной Мексики на севере до Коста-Рики на юге.

В последние годы археологи стали единодушно признавать за ольмеками право считаться первыми носителями многих специфических особенностей, характерных для более поздних цивилизаций Мезоамерики. Единодушие это далось, однако, нелегко, и предшествовавшие ему интеллектуальные баталии превратили историю открытия и исследования этой ранней цивилизации в увлекательнейшее путешествие. Еще совсем недавно — каких-то сорок лет назад — ольмеки были, по сути дела, неизвестны археологам. Более того, истинная древность ольмек-ской культуры выявилась лишь в конце 1950-х годов. Научное открытие цивилизации ольмеков во многих отношениях было событием не менее захватывающим, чем открытие Трои Шлиманом, хотя оно и не столь широко известно[40].

Среди ученых, занимающихся открытием ольмекской цивилизации, пальма первенства принадлежит покойному Мэтью Стирлингу из Смитсониевского института. Хотя к концу 1930-х гг. такие крупные ольмекские поселения, как Трес-Сапотес и Ла-Вента, были уже обследованы и археологи обнаружили на этих памятниках большие скульптуры и нефритовые поделки в ольмекском стиле, характер этих поселений и найденных там предметов, а также их датировка по-прежнему оставались неизвестными. Как писал археолог Майкл Ко, «примерно к 1938 году сложились очень обоснованные подозрения, что на южном побережье Мексиканского залива, на заросших джунглями равнинах, вскоре будет открыта совершенно новая цивилизация, как-то связанная с майяской, но отличная от нее» [40, с. 43]. Первооткрывателем этой цивилизации стал Стирлинг.

С 1939 по 1942 г. Стирлинг провел обследование и раскопки Трес-Сапотес и Ла-Венты. В результате этих работ он смог начать воссоздание картины ольмекской цивилизации, стиля ее монументального искусства и сложной религиозной иконографии. Раскопки позволили соотнести массивные базальтовые скульптуры ольмеков с их изящными нефритовыми поделками. Кроме того, он обнаружил в Трес-Сапотес часть каменной стелы, украшенной резьбой с обрывочной иероглифической надписью (Стела «С»). Стирлинг пришел к выводу, что представленная в этой надписи система письма идентична более поздней иероглифической системе майя, и датировал надпись 31 г. до н. э.

Интерпретации Стирлинга были, мягко говоря, спорными. Фактически он утверждал, что задолго до возникновения классической цивилизации майя в заросших джунглями низменностях Гватемалы и Мексики, на равнинах у побережья Мексиканского залива, процветала цивилизация ольмеков. Мало того, он утверждал, что именно ольмеки изобрели иероглифическое письмо и задолго до майя были родоначальниками выдающегося художественного стиля. Подобные заявления в ту пору воспринимались исследователями культуры майя как чистая ересь. Крупнейший авторитет в этой области — Дж. Эрик С. Томпсон — выступил с резкой критикой интерпретации Стирлингом надписи из Трес-Сапотес, заявив, что ольмекские памятники относятся самое раннее к позднеклассической эпохе и что ольмекская цивилизация не предшествовала классической майяской, а, наоборот, произошла от нее. Только мексиканские ученые поддержали Стирлинга: они тоже признавали более раннее происхождение ольмекской цивилизации, рассматривая ее как «материнскую культуру» по отношению ко всем более поздним культурам Мексики.

Вопрос о происхождении ольмекской цивилизации оставался открытым в течение еще почти двух десятков лет. По мере того как археологи обнаруживали все новые и новые ольмекские материалы, у них оставалось все меньше сомнений в том, что открыта неизвестная ранее цивилизация. Правда, не было ясности с ее датировкой. Но вот в середине 1950-х годов группа археологов во главе с Филипом Друкером и Робертом Хейзером предприняла новые раскопки в Ла-Венте. Ими было найдено множество разнообразных предметов ольмекской культуры, что дало возможность получить более ясное представление о ее облике. Особую важность представлял тот факт, что археологи получили в свои руки органические материалы, которые можно было датировать радиоуглеродным методом.

Результаты этих исследований, опубликованные в 1957 г., показали, что ольмекская цивилизация значительно древнее классической майяской: ольмеки создали свою сложную культуру по меньшей мере за восемь веков до христианской эры. Итак, прав оказался все-таки Стирлинг, а не его оппоненты.

Прежде чем перейти к изложению современного состояния наших знаний об ольмекской цивилизации и ее эволюции, мы хотели бы обратить внимание читателя еще на одно событие, явившееся важной вехой на пути воссоздания этой древней цивилизации. Спустя более 30 лет после того, как Стирлинг нашел при раскопках в Трес-Сапотес фрагмент Стелы «С», в поле был найден еще один фрагмент этого памятника, содержавший остальную часть надписи, которую Стирлинг датировал 31 г. до н. э. Это был полный триумф ученого: остальная часть надписи оказалась именно такой, какую он и предсказывал!

История открытия ольмекской цивилизации весьма поучительна. Помимо всего прочего, она показывает, что крупные археологические открытия возможны даже в середине XX века и что «интеллектуальная стойкость» точки зрения меньшинства в археологическом сообществе может, несмотря на первоначальное неприятие, привести в конце концов к ее признанию.

Первая мезоамериканская цивилизация

Со времен открытий, сделанных Стирлингом и его коллегами, наши знания о цивилизации ольме. ков значительно расширились благодаря работам других исследователей. Среди этих работ в первую очередь следует отметить осуществленные не так давно М. Д. Ко археологические раскопки на очень важном поселении Сан-Лоренсо-Теночтитлан, а также другие раскопки на ольмекских и связанных с ними поселениях в горных областях Мексики. Раскопки Ко в Сан-Лоренсо, расположенном в 64 км от Мексиканского залива у одного из притоков реки Кацакоалькос, позволили получить представление о физическом плане, культурных достижениях и археологической периодизации этого древнего ритуального центра.

Сан-Лоренсо был впервые заселен около 1500 г. до н. э. Собственно говоря, он состоит из трех лежащих рядом поселении, из которых Сан-Лоренсо — самое крупное. Оно находится на огромной искусственной платформе, что само по себе выдающееся архитектурное достижение, свидетельствующее о том, какая огромная затрата человеческого труда была произведена ольмеками для строительства и украшения своих ритуальных центров. Сам Сан-Лоренсо — это не город. Вообще у нас нет никаких данных, свидетельствующих о существовании в ольмекскую эпоху настоящих городов. Подобно Ла-Венте и Трес-Сапотес, Сан-Лоренсо был ритуальным центром, который, в отличие от ранних ближневосточных городов или более поздних городов Мезоамерики, был достаточно однороден и не густо населен. Основная масса населения, обеспечивавшая центр, — земледельцы, выращивавшие продовольственные культуры, чтобы прокормить себя и живших в самом, центре правителей, — жила в окрестностях. Около 1000 г. до н. э. общая численность населения Сан-Лоренсо-Теночтитлана, вероятно, не превышала нескольких тысяч человек. Помимо выращивания сельскохозяйственных культур, земледельцы выполняли также сезонные работы: помогали строить центр и обеспечивали транспортировку камня, который шел на сооружение па* мятников. Правители-жрецы, надзиравшие за этими работами, жили в центрах вместе с семьями, слугами и небольшим числом ремесленников.

Археологи почти единодушно придерживаются мнения, что ольмекская цивилизация была теократией: земледельцы содержали своим трудом правителей, поставляя в центр излишки своей продукции и выполняя различные работы, а взамен получали гарантию того, что ритуалы, совершаемые жрецами в центрах, помогут обеспечить им хоть какую-то личную безопасность[41]. Ольмекские жрецы создали своеобразную религию и сложную иконографию, в центре которой было несколько богов. Правда, самое заметное место в ольмекской иконографии принадлежит все-таки одному богу — богу-ягуару: его изображения безусловно доминируют в искусстве ольмеков.

Наиболее известный атрибут ольмекской цивилизации — гигантские каменные головы, найденные в Сан-Лоренсо, Ла-Венте и Трес-Сапотес. Они свидетельствуют о том, что ольмеки были искусными мастерами. Базальт, из которого сделаны эти головы, добывался в горах Туштлы, удаленных на добрую сотню миль от тех мест, где они были обнаружены археологами. Перемещение многотонных базальтовых блоков на такое расстояние требовало не только огромных физических усилий, но и соответствующей организации этих усилий с помощью умелого управления. И хотя ольмекская цивилизация не была городом-государством, ее правители-жрецы обладали большой властью.

Об ольмекской цивилизации

Керамика, найденная в Сан-Лоренсо в слоях первоначального обитания, очень напоминает керамику того же периода, обнаруженную в земледельческих поселениях на тихоокеанском побережье и в ряде горных районов. В этот период Сан-Лоренсо, по-видимому, представлял собой земледельческую общину, сходную с общинами горных и приморских областей. Однако менее чем через 300 лет положение коренным образом изменилось. Сначала в Сан-Лоренсо, а вскоре и на других поселениях появляются атрибуты ольмекской цивилизации, в том числе массивные постройки и высеченные из камня большие скульптуры в типично ольмекском стиле[42]. Такое, на первый взгляд внезапное, появление сложного общества на побережье Мексиканского залива привело, как мы увидим, к возникновению разнообразных гипотез об истоках и путях образования ольмекской цивилизации.

Думается, что ее возникновение и развитие будет легче рассматривать, поставив перед собой четыре общих вопроса: 1) Что привело к зарождению ольмекской цивилизации, или, точнее, где следует искать ее истоки? 2) Как ольмекская культура выросла в крупную цивилизацию? 3) Какова была, природа ольмекского общества и каким образом оно распространило свое влияние (между 1200 и 600 гг. до н. э.) на обширную географическую территорию? 4) Какие связи существовали у ольмеков с современными культурами горных районов — теми самыми культурами, из которых впоследствии выросли великие города-государства?

Истоки ольмекской цивилизации

Проблема происхождения культуры и ее атрибутов всегда была одной из главных в археологии. И хотя она продолжает живо интересовать археологов, ее фокус несколько сместился по сравнению с теми временами, когда последователи В. Г. Чайлда стремились найти тот центр, где началась «неолитическая революция». Сегодня археологов интересует не только место или время появления того или иного предмета, стиля или идеи; они хотят знать и то, как это нововведение стало составной частью данной культуры. Независимо от того, где впервые появилось то или иное новшество, ученых занимает вопрос, почему оно получило признание и какие процессы этому способствовали. Относительно ольмекской цивилизации оба вопроса — о ее истоках и о процессах складывания — остаются открытыми для самых разных умозрительных построений. Рассмотрим сначала, какие предпринимались попытки ответить на первый вопрос.

С точки зрения археологии, ольмекская цивилизация возникла около 1200 г. до н. э. — внезапно и уже в сравнительно хорошо развитой форме. Как говорилось выше, мы почти ничего не внаем о том, что ей предшествовало. Судя по всему, подъему ольмеков не предшествовала какая-либо длительная последовательность постепенных культурных изменений на равнинах, лежащих у побережья Мексиканского залива. Если эволюция этой цивилизации не происходила в том районе, где она позднее достигла расцвета, то возникает вопрос: где же находятся ее истоки? Может быть, элементы ольмекской цивилизации развились где-то в ином месте и были привнесены в Мексику извне? Отвергая гипотезы об ее «импорте» с Атлантиды или из космоса как абсолютно ни на чем це основанные и потому не заслуживающие внимания, мы склонны считать, что некоторые другие гипотезы, например гипотеза о проникновении в Мезоамерику идей, художественных стилей и их носителей с Дальнего Востока, не следует отвергать с той же категоричностью. Так, трудно не обратить внимания на некоторое сходство между ольмекским и китайским искусством. Но поскольку нет никаких фактических данных о реальных связях или контактах, идея проникновения в Мезоамеририку культур «из-за моря» должна рассматриваться — во всяком случае пока — лишь как предположение.

Более сильными аргументами подкреплена гипотеза, связывающая ольмеков с древними культурами Южной Америки. Среди возможных «кандидатов» называют чавинскую цивилизацию перуанских нагорий. В искусстве этой цивилизации, приблизительно одновременной ольмекской, распространен мотив фигуры животного из семейства кошачьих, весьма напоминающего ольмекского ягуара. Но, за исключением этого, нет никаких данных, которые позволили бы связать обе цивилизации напрямую. Правда, профессор Дональд Лэтрап, отталкиваясь от этой гипотезы, высказал предположение, что чавинская и ольмекская цивилизации имели общего предка на южноамериканских равнинах. Как указывалось выше, археологические находки свидетельствуют о том, что во II тысячелетии до н. э., перед самым подъемом ольмеков, происходил приток потребителей маниоки из северных областей Южной Америки в Мезоамерику… Этот факт придает некоторую достоверность гипотезе Лэтрапа, хотя, конечно, она еще нуждается в дополнительной проверке.

Итак, несмотря на некоторые факты, подтверждающие гипотезу о зарождении ольмекской цивилизации за пределами тяготеющих к побережью Мексиканского залива низменностей, окончательные выводы делать пока преждевременно. При отсутствии убедительных контраргументов наиболее правильным представляется вывод о том, что ольмекская цивилизация имеет местное происхождение и складывалась на территории Мексики. Однако вывод о местном происхождении еще не дает ответа на основной вопрос: где искать истоки ольмекской цивилизации — на мексиканских равнинах или на мексиканских нагорьях? Именно этот вопрос расколол ряды археологов — исследователей Мезоамерики на два лагеря — сторонников «нагорной» и «равнинной» гипотез, причем раскол этот был обусловлен глубокими теоретическими расхождениями.

«Нагорная» гипотеза утверждает, что такие важные культурные достижения, как возникновение земледелия, появление оседлоземледельческих поселений и зачатков сложно организованных обществ, — все это продукты развития общин, населявших предгорные и горные области. Одним из самых стойких приверженцев этой гипотезы в последние годы стал археолог Уильям Т. Сандерс. В серии своих публикаций по этому вопросу Сандерс и его коллеги, в частности Барбара Прайс, утверждают, что полузасушливые, совершенно изолированные горные долины обеспечивали надлежащий природный фон и давали необходимые стимулы тем культурно-эволюционным изменениям, которые в конечном счете привели к образованию городской цивилизации в Мезоамерике [171].

Концепция «нагорной» школы восходит к выдвинутой еще в начале текущего столетия теории Герберта Спиндена, согласно которой сравнительно суровые природные условия мезоамериканских нагорий, вынуждая людей искать новые средства для поддержания своего существования, дали первоначальный толчок возникновению земледелия и, в конечном итоге, цивилизации. Стремление сделать полузасушливые горные долины более пригодными для земледелия побуждало людей строить общественные ирригационные системы. Кроме того, для эксплуатации местных ресурсов и обмена их на другие необходимые материалы, имевшиеся в соседних долинах, нужна была какая-то политическая организация. Короче говоря, сами природные условия горных и предгорных районов вынуждали людей вырабатывать элементы сложного общества, для того чтобы обеспечить существование своим численно возраставшим коллективам.

Сторонники «нагорной» гипотезы искали истоки происхождения ольмекской цивилизации в таких горных долинах, как Техуакан и Оахака, и, надо сказать, не без оснований. Дело в том, что археологические данные действительно подтверждают, что переход к земледелию и оседлой деревенской жизни впервые произошел в горных и предгорных областях, причем к 1000 г. до н. э. там появились первые ирригационные системы. Многочисленные находки в горных районах широкого ассортимента ольмекских изделий, каменных изваяний, а также открытие там других поселений, связанных с ольмекской культурой, — все это как будто поддерживало «нагорную» гипотезу. Впоследствии, однако, выяснилось, что эти находки и эти поселения либо вообще не поддаются датированию, либо относятся не к началу ольмекской цивилизации, а к более позднему времени. В этой связи важное значение имеют исследования Кента Флэннери и его коллег в долине Оахака, публикация которых только началась. Надо полагать, что результаты указанных исследований позволят внести ясность в эти вопросы.

Согласно уже вышедшим в свет публикациям, первое общественное сооружение в Оахаке — внушительных размеров платформа — датируется 1350 г. до н. э. [69; 70], из чего следует, что усложнение социополитической организации Оахаки началось еще до возникновения ольмекской цивилизации. Однако несомненные свидетельства быстрого количественного роста и расширения масштабов общественного строительства, а также широкой торговли и накопления экзотических материалов относятся только к периоду с 1150 по 850 г. до н. э. (поселение Сан-Хосе-Моготе). Весьма вероятно, что этот прогресс стимулировался контактами с ольмекской системой, развитие которой шло еще более быстрыми темпами.

Есть еще одна «нагорная» гипотеза, согласно которой родина ольмеков находилась в горах Туштлы, протянувшихся вдоль побережья Мексиканского залива. В пользу этой гипотезы говорят следующие факты. Во-первых, научные анализы показали, что базальтовые глыбы, из которых высечены гигантские каменные антропоморфные головы и другие ольмекские памятники, происходят из гор Туштлы. Во-вторых, эти горы находятся сравнительно недалеко от «сердца» ольмекской цивилизации, всего в 160 км от ее ритуальных центров. И в-третьих, главная пирамида Ла-Венты имеет желобчатую форму и напоминает гору. Некоторые ученые полагают, что это сооружение, возможно, является имитацией горы — прежней родины ольмеков. К сожалению, вулканическая природа гор Туштлы весьма затрудняет проведение там археологических работ, поэтому об их доколумбовом прошлом пока мало что известно. В общем, вторая «нагорная» гипотеза должна быть оставлена в стороне до лучших времен.

Если «нагорные» гипотезы иногда кажутся достаточно убедительными, то сторонники «равнинной» школы тоже приводят веские доводы в пользу своей точки зрения. Их основной аргумент сводится к тому, что, хотя первые прогрессивные сдвиги в направлении развития цивилизации произошли действительно в горных и предгорных районах, нет никаких доказательств того, что первые результаты этих сдвигов были сначала реализованы именно там, а не в равнинных районах. «Равнинную» школу связывают с именем покойного Карла Зауэра, географа из Калифорнийского университета в Беркли. Его идеи были поддержаны Ко и другими археологами, проводившими исследования в равнинных районах тихоокеанского побережья и на побережье Мексиканского залива.

Основной принцип, на который опираются в своих рассуждениях приверженцы «равнинной» теории, заключается в том, что в равнинных областях с их богатой тропической растительностью человеческому коллективу относительно просто добывать необходимую пищу на сравнительно небольшой территории. Это облегчает жизнь и оставляет время на другие занятия и эксперименты со средой обитания, которая длительное время действительно могла способствовать образованию и развитию более сложных социальных форм.

Хотя жители нагорий занимались земледелием за много тысяч лет до возникновения ольмекской цивилизации около 1200 г. до н. э., а оседлые деревенские поселения появились к началу III тысячелетия до н. э., с 2500 по 1500 г. до н. э. в горных областях, по-видимому, не произошло каких-либо крупных сдвигов в сторону развития сложных обществ, В этот период времени в равнинных районах, судя по всему, тоже не произошло радикальных перемен в жизни общества. Люди жили, по-видимому, в оседлых селениях. Керамика, часто рассматриваемая как примета оседлости, была распространена на равнинах тихоокеанского побережья Мексики уже в 2300 г. до н. э. Эта грубая керамика напоминает самую раннюю керамику Техуаканской долины, датируемую тем же временем. Возможно, после 2000 г. до н. э., благодаря проникновению человеческих коллективов и идей из низменных областей Южной и Центральной Америки, одним из основных продуктов питания для народов тихоокеанского побережья стала маниока, что вызвало определенные изменения в экономической жизни, но, видимо, не затронуло социальную структуру. Толчок к этим изменениям был дан жителями горных районов.

Распространение маиса из горных областей на равнины приблизительно в начале II тысячелетия до н. э., вероятно, дало начальный импульс тем процессам, которые в конечном счете привели к подъему ольмекской цивилизации около 1200 г. до н. э. В новых природных условиях на равнинах, горный маис, очевидно, подвергся серии генетических мутаций, в результате которых початок маиса сильно увеличился в размерах. В свою очередь, эта новая продовольственная культура дала возможность производить такое количество пищи, которое обеспечивало развитие более сложного общества в равнинных районах.

«Равнинная» гипотеза зарождения ольмекской цивилизации, кажется, не лишена правдоподобия. К сожалению, у нас нет достаточно ясной археологической картины, которая позволила бы напрямую связать происходившие на тихоокеанском побережье эволюционные процессы с подъемом ольмекской цивилизации на побережье Мексиканского залива. Непосредственно над раннеземледельческими поселениями на тихоокеанском побережье не обнаружено никаких материальных остатков ольмекской культуры. На побережье Мексиканского залива под ольмекским слоем также не выявлено нижних слоев ранних деревень. И все же, учитывая то, что нам теперь известно, будет логично сделать допущение (пусть и не в полной мере убедительное), что эволюционные процессы, происходившие на тихоокеанском побережье, заложили основы для возникновения ольмекской цивилизации на побережье Мексиканского залива. Триста лет — с 1500 по 1200 г. до н. э. — были достаточно продолжительным отрезком времени для эволюции различных аспектов ольмекской цивилизации.

Развитие ольмекской цивилизации

Если вопрос об исконной территории происхождения ольмекской цивилизации продолжает носить характер гипотетических построений, то о факторах ее развития мы имеем еще более смутное представление. На этот счет существует три основные гипотезы.

Согласно первой гипотезе, главным фактором, способствовавшим подъему ольмекской цивилизации, было развитие торговли. По мнению одного из ведущих сторонников этой гипотезы, профессора Уильяма Ратджи, образованию сложных обществ способствовала жизненно необходимая потребность в сырьевых материалах [161]. На побережье Мексиканского залива не было залежей обсидиана, соли и твердого камня — материалов, имевшихся в близлежащих горных районах. Более того, залежи целого ряда других материалов, в которых нуждались ольмеки, например базальта, нефрита и ильменита, были в более гористых районах. Не подлежит сомнению, что обменная торговля этими и другими подобными товарами занимала важное место в жизни ольмеков. Как считает Ратджи, она также сыграла основную роль в подъеме их цивилизации. Потребность в сырьевых материалах стимулировала рост местной элиты, которая организовывала торговые экспедиции и контролировала обмениваемые товары и их распределение. Это, в свою очередь, влекло за собой неравенство в распределении богатств и классовое расслоение общества.

Некоторые археологи выдвигают более традиционное, чем у Ратджи, объяснение причин подъема ольмекской цивилизации. Указывая на то, что реки ольмекской зоны, например Коацакоалькос близ Сан-Лоренсо, периодически выходят из берегов, Ко и другие археологи считают, что образующиеся по краям этих рек плодородные прирусловые валы позволяют получить излишки земледельческой продукции. Проводя параллель между ситуацией в ольмекской зоне и той огромной ролью, какую играла долина Нила в возникновении египетской цивилизации, Ко и его единомышленники выдвинули гипотезу, согласно которой этот прибавочный продукт и был тем фундаментом, на котором строилась цивилизация ольмеков. Как и в ближневосточном регионе, о котором шла речь в главе 3, владение этими высокопродуктивными землями или контроль над ними послужил, по-видимому, основой классового расслоения, характерного для развитой цивилизации. Лица, контролировавшие прирусловые земли, могли, пользуясь своим положением, сосредоточивать в своих руках больше богатств по сравнению с рядовыми земледельцами, а также использовать эти богатства для накопления товаров или организации торговых экспедиций, что, в свою очередь, способствовало выделению таких людей в элитарную группу, обладающую богатством и властью.

В центре третьей гипотезы о причинах подъема ольмекской цивилизации лежит роль религиозной идеологии, без сомнения представлявшей очень важный аспект этой культуры. Профессор Гордон Уилли, например, считает, что характерный для ольмекской культуры художественный стиль является материальным отражением господствовавшей в ольмекской зоне системы религиозных верований, которая способствовала объединению различных народов этой зоны. Он отмечает, что «подобно тому, как взаимный обмен предметами, растениями и техническими приемами в свое время подготовил переход к оседлоземледельческому хозяйству, общая идеология, расширяя эффективное социальное поле, привела к порогу цивилизации» [207, с. 9—10]. Расширение эффективного социального поля, по-видимому, стало той общей базой, на которой происходило объединение сначала отдельных лиц, затем общественных групп и, наконец, местных обществ для координации своих усилий в широком, как никогда ранее, масштабе.

Теория Уилли получила дальнейшее развитие в трудах других ученых. Например, профессор Роберт Дреннан связывает переход к оседлоземледельческому образу жизни и разнообразные социальные последствия этого события с идеологическими факторами. Он полагает, что восприятие новых социальных правил и установлений стало возможным благодаря тому, что все большее значение приобретали ритуалы «освящения», способствовавшие утверждению возникающих моделей общественно-политической организации. Широкая торговля экзотическими материалами, бурно развернувшееся строительство, сложная иконография — все это, по схеме Дреннана, было частью ритуального освящения нового общественного порядка у ольмеков.

Майкл Ко также полагает, что прибавочный сельскохозяйственный продукт и идеологические взгляды — вещи не столь уж несовместимые и что, анализируя причины подъема ольмеков, их следует рассматривать в совокупности: «Допустим, вождь какой-то племенной группы времен, предшествовавших Сан-Лоренсо, решает увековечить себя и своих, выдающихся предков возведением высеченных из базальта памятников. Допустим, он решает, что эти памятники должны стоять на специально для этого построенной холмообразной платформе, которую видно издалека. Чтобы получить базальт, ему придется выйти за пределы территории обитания своего племени и, если потребуется, прибегнуть к насилию для завоевания чужой территории. Ему придется организовать людей для выполнения необходимых работ на новой территории. Он располагает достаточным количеством пищи, чтобы накормить тех, кто работает на его зародышевое государство, и уплатить им за работу. Когда его вождестская линия родства со временем преобразуется в династическую линию, побережья Мексиканского залива становится уже недостаточно для удовлетворения социальных и ритуальных потребностей ольмекской державы, и тогда начинается завоевание более отдаленных земель. И в этом случае войско снабжается достаточным количеством транспортируемой пищи, точно так же как в гораздо более позднюю эпоху благодаря «чинампам» ацтекские армии смогли осуществлять завоевание Мексики «на сытый желудок» [40, с. 126–127].

Что послужило решающим толчком к подъему ольмекской цивилизации — развитие торговли, неодинаковая продуктивность земледелия, развитая система религиозных верований или же какие-то другие факторы, — этого мы пока не знаем. Без новых широких исследований вряд ли удастся установить истину. И все же некоторые из упомянутых выше идей, в частности те из них, которые касаются роли торговли на дальние расстояния, думается, могут проложить путь к будущим успехам в решении этой проблемы.

Экспансия ольмеков

Подобно вопросам об истоках ольмекской цивилизации и ее эволюции, вопрос о ее экспансии также не поддается простому объяснению. Совершенно бесспорно одно: экспансия ольмеков шла очень быстро. С 1000 по 800 г. до н. э. ольмекское влияние явственно ощущалось в нескольких отдаленных районах: на южном рубеже Мезоамерики — в Сальвадоре, Гондурасе и Коста-Рике, на равнинах и нагорьях Гватемалы и на мексиканских нагорьях — от долины Мехико до долины Оахака.

Существуют три гипотезы, объясняющие экспансию ольмеков с их исконной территории на побережье Мексиканского залива. Первая рассматривает ольмекскую цивилизацию как государство, экспансия которого приняла форму образования империи. Вторая видит в ней стратифицированное общество, элита которого установила и поддерживала экономические связи в виде торговли с целым рядом горных общин Мезоамерики. Третья гипотеза рассматривает экспансию ольмекской цивилизации как явление религиозное по сути, мотивировке и характеру проявления. Разумеется, есть также ученые, считающие ольмекскую экспансию следствием всех перечисленных факторов. Среди археологов — исследователей Мезоамерики в настоящее время безусловно доминирует вторая гипотеза, согласно которой причину ольмекской экспансии следует искать в развитии торговых связей. В пользу этой гипотезы говорит большая часть имеющихся в нашем распоряжении данных.

Взгляд на ольмекскую цивилизацию как на государственное образование подкрепляется лишь скудной археологической информацией[43]. Как мы видели, число главных ольмекских центров невелико, и все они имеют сравнительно небольшие размеры и несложную организацию. Ольмекских городов не существует. Нет и каких-либо физических признаков существования сложного бюрократического аппарата, необходимого для координации государственных функций. Кроме того, характер ольмекского присутствия за пределами их исконной территории на побережье Мексиканского залива не дает оснований говорить ни о завоевании, ни о жестком политическом или экономическом контроле. Свидетельства контактов с ольмеками чаще всего выражаются в малочисленных предметах ольмекской материальной культуры, таких, как каменные изваяния, вырезанные из нефрита фигурки, или же в заимствованном у ольмеков («ольмекоидном») художественном стиле или типе керамики. Правда, на ольмекских памятниках встречаются изображения пленников, однако археологические материалы содержат лишь скудные указания на военные действия, военный аппарат или военные завоевания ольмеков.

Гипотеза о чисто религиозном характере ольмекской экспансии так же малоубедительна, как и гипотеза о завоеваниях. Как будет показано ниже, характер горных областей и поселений, испытавших на себе ольмекское влияние, в отличие от торговли и добычи полезных ископаемых, никак не согласуется с картиной обращения ольмекскими жрецами язычников в свою веру. Тем не менее религия могла служить одним из важных побудительных мотивов для восприятия ольмекского влияния окружающими народами.

Более вескими аргументами подкрепляется теория, согласно которой решающую роль в экспансии ольмеков сыграла потребность в сырьевых ресурсах. Следы присутствия ольмеков в виде скульптур, каменных изваяний, артефактов или символов можно обнаружить вдоль путей или на самих путях, по которым ольмеки совершали походы за нефритом, магнетитом, обсидианом и солью.

Контакты с горными районами

Если побудительным мотивом для экспансии ольмеков была потребность в обеспечении себя сырьевыми материалами, то каким образом они реализовали эту потребность: посылая своих людей добывать, а затем транспортировать сырье или же торгуя с определенными группами жителей горных районов, с которыми уже был установлен контакт? Этот вопрос влечет за собой другой: каков был характер взаимодействия между ольмеками и жителями горных районов? Носило ли это взаимодействие характер связей цивилизации и неразвитого общества, или же горные области были уже развитыми в культурном отношении? Можно найти примеры обоих типов взаимодействия, однако новые данные, в частности те, что получены в результате полевых исследований Кента Флэннери в долине Оахака и Дэвида Гроува на горном поселении Чалькацинго в Морелосе, свидетельствуют о преобладании взаимодействия второго типа. Эти же данные показывают, что ольмеки не добывали сырье сами, а обеспечивали себя им, ведя оживленный торговый обмен с обитателями горных селений.

Флэннери утверждает, что в долине Оахака и в других горных областях Мексики процессы формирования сложных культур шли одновременно с аналогичными процессами на равнинах, раскинувшихся вдоль побережья Мексиканского залива, т. е. в середине II тысячелетия до н. э. Хотя развитие горных областей шло медленнее, чем на равнинах, ко времени подъема ольмеков там уже сформировался или начал формироваться сложный социальный порядок. Когда ольмеки пришли в Оахаку, они встретили культуру пусть не столь развитую, как у них, но уже имевшую стратифицированное общество, готовое и способное вступить с ними в экономическое и политическое взаимодействие.

Цивилизация могла возникнуть в долине Оахака и в других горных областях и без экономического стимулирования со стороны ольмекской культуры. Действительно, горные области находились в сфере влияния ольмеков совсем недолго, однако экономические потребности ольмекского общества, безусловно, способствовали быстрому подъему оахакского общества. Ирония жизни состоит в том, что в процессе добывания материалов, которые привели их к процветанию, ольмеки сами приближали свой закат. Оахакцы, контролировавшие сырьевые ресурсы горных областей и обладавшие, благодаря ирригации, мощным потенциалом для интенсивного развития земледелия, имели более благоприятные условия для формирования сложного общества по сравнению с обитателями прилегающих к заливу низменностей. Получив от ольмеков стимул к дальнейшему экономическому и политическому развитию, оахакцы смогли за короткий промежуток времени вытеснить их.

К середине I тысячелетия до н. э. оахакцы, судя по всему, смогли установить контроль над торговыми путями, когда-то проложенными ольмеками. Около 600 г. до н. э. был основан Монте-Альбан — вероятно, древнейший в Мезоамерике городской центр. Он играл роль ядра, вокруг которого формировалась оахакская государственность. По мере того как оахакцы становились сильнее, наращивая свою экономическую мощь, могущество ольмеков, наоборот, ослабевало. После сравнительно недолгого периода расцвета их крупнейшие центры — Сан-Лоренсо, Ла-Вента и Трес-Сапотес — пришли в упадок, потеряв былое значение. Около 900 г. до н. э. Сан-Лоренсо был фактически разрушен — многие его памятники были изуродованы или разбиты. И хотя люди продолжали там жить, Сан-Лоренсо явно потерял свою былую славу. В Лa-Венте строительство прекращается около 600 г. до н. э. — очевидно, к этому времени относится ее запустение. Хотя о Трес-Сапотес мы знаем меньше, он, по-видимому, оставался заселенным на протяжении всего I тысячелетия до н. э. Но свое былое значение он, несомненно, тоже уже утратил.

К 600–400 гг. лучшая пора ольмекской цивилизации была позади. Несмотря на то что расцвет ее длился совсем недолго, влияние ольмекской цивилизации на последующее экономическое, политическое, религиозное и художественное развитие Мезоамерики трудно переоценить. Созданная ольмеками модель культуры заложила основу для последующего развития мезоамериканской цивилизации. Она оказала также прямое стимулирующее воздействие на культурно-эволюционное развитие многих районов Мезоамерики, включая Оахаку, Центральную Мексику, Исапу, горную Гватемалу и майяские низменности. Хотя хронологически оахакская культура сформировалась раньше, чем в других районах, последние тоже начали бурно развиваться в эту пору. Теперь мы переходим к рассмотрению событий, происходивших приблизительно в одно и то же время в различных районах Мезоамерики, — становлению и развитию культуры майя в низменных лесных областях и подъему великого города Теотихуакана в горах Центральной Мексики.

Майя

Около 300 г. до н. э. в географической области, примыкающей к ольмекским равнинам, на территории, охватывающей часть современной Мексики, Гватемалу, Белиз (Британский Гондурас) и Гондурас, начала складываться великая цивилизация. Здесь народ майя построил несколько величественных ритуальных центров, выразительные руины которых хорошо сохранились, несмотря на разрушительное действие времени и природной стихии. В результате раскопок в этих центрах археологи получили обильный материал, свидетельствующий о выдающихся художественных и интеллектуальных достижениях древних майя. Тот, кто видел такие майяские города, как Тикаль или Копан, не может не поразиться удивительному мастерству их строителей — архитекторов и скульпторов. Майя добились также крупных успехов, в сфере письменности, в астрономии, в изготовлении керамики и работе по камню, а также в экономической, социальной и религиозной организации [167].

Изучение цивилизации майя ставит перед нами множество вопросов: что привело к расцвету этой цивилизации на южных равнинах? Как функционировали ритуальные центры майя? Чем была вызвана внезапная гибель классической майяской цивилизации в конце VIII в. н. э.? Чем объясняется ее последующее возрождение в Чичен-Ице и, позднее, в Майяпане на северных равнинах? Дальнейшие страницы будут посвящены краткому разбору предложенных археологами ответов на эти вопросы.

Майяские равнины можно разделить на две основные природные и культурные зоны. Южные равнины заняты влажнотропическими лесами с разбросанными среди них травянистыми степями (саваннами) и болотами. Здесь выпадает сравнительно большое количество осадков: в среднем от 60 до 90 дюймов в год. Климат северных равнин более сухой; лесов здесь меньше и деревья более низкорослые.

Предки людей, создавших цивилизацию майя, впервые заселили эти места еще во II тысячелетии до н. э. [84]. Однако наши первоначальные точные знания о ранних обитателях этих равнин относятся приблизительно к 800 г. до н. э. — времени, которое археологи называют средним доклассическим периодом. Ученые считают, что в этот период произошло увеличение численности населения благодаря миграциям: одна группа предков майя пришла сюда, вероятно, с юга, из горной Гватемалы и Сальвадора, другая — из соседних низменностей Табаско на побережье Мексиканского залива.

Первая группа, пришедшая из горных районов Сальвадора и Гватемалы, по-видимому, испытала некоторое влияние ольмекской культуры в период ее расцвета. Представители этой группы обитали вдоль важных торговых путей, по которым шла транспортировка редких камней, и в их культуре заметно ольмекское влияние. Если иммигранты из Сальвадора испытали на себе сильное ольмекское влияние, то переселенцы из Табаско, видимо, были частью изначального ольмекского населения.

Причина этих миграций до сих пор не вполне ясна. Не исключено, что покинуть исконные места обитания часть ольмекских земледельцев вынудили давление избытка населения или какие-то политические волнения. Судя по тому, что некоторые из первых поселений расположены по берегам реки, эти ранние переселения происходили по воде. Несмотря на то что переселенцы сами были носителями ольмекской культуры, они принесли с собой очень мало предметов данной культуры, поэтому интерпретация их воздействия на развитие культуры майя представляет такую же трудность, как и объяснение самой причины их переселения.

Ранние поселения майя представляли собой небольшие поселения с числом жителей менее ста человек. На протяжении тысячелетия, по мере адаптации майя к природным условиям равнинной местности и развития их земледелия, количество поселений росло, размеры их постепенно увеличивались, а структура все более усложнялась. Одна из первых новых особенностей, фиксируемых археологическими памятниками, — это появление культовой архитектуры: больших платформ, вероятно, культового назначения, а также небольших храмов, что свидетельствует о возрастании роли религии в древнемайяском обществе.

Возникновение классической цивилизации майя

К началу позднего доклассического периода (300 г. до н. э.) относится появление относительно больших по размерам ритуальных центров. Такой центр — отличительная особенность культуры майя. Строго говоря, его (как и ольмекские центры) нельзя назвать городом. Хотя центр состоял из целого ряда больших и разнообразных зданий, население его не было многочисленным. Это даже дало некоторым ученым повод назвать майяские центры «пустыми городками». Постоянное население «городков» состояло в основном из жрецов, их слуг и небольшого числа ремесленников. Жрецы жили в больших домах или дворцах в самом центре и вокруг него. Основная масса рядовых земледельцев-общинников жила в гораздо более скромных деревянных и тростниковых домах в окрестностях «городка». Исходя из исторических и современных аналогий, ученые предполагают, что в определенные периоды года, по случаю больших религиозных праздников, таких, как праздник сева, земледельцы стекались в эти религиозные центры, чтобы принять участие в религиозных церемониях или просто присутствовать на них. В другие периоды года некоторых земледельцев призывали в центры на строительство новых храмов, посвященных богам, и дворцов, предназначенных для их земных представителей — жрецов.

Компенсация, получаемая земледельцами от жрецов, была, конечно, не столь осязаемой по сравнению с услугами, которые они оказывали последним. В обмен на пищу и труд земледельцы получали психологическую и духовную безопасность и возможность жить в упорядоченном мире. Очевидно, этого оказалось достаточно. Занятие земледелием на тропических майяских низменностях было делом рискованным, если не сказать больше: даже незначительные отклонения в сроках наступления сезона дождей или, наоборот, сухого сезона могли привести к гибели урожая. Религия древних майя помогала земледельцам справляться с превратностями жизни: они верили, что если богов как следует умилостивить, то урожай будет хорошим — как и жизнь в целом.

По мнению археолога профессора Уильяма Хэвиленда, именно централизующая роль религии привела к возникновению цивилизации майя. Религиозные центры, говорит он, как- магнит притягивали к себе окрестных жителей. Чтобы прокормить растущее население, сосредоточенное вокруг центров, потребовалась интенсификация земледелия, которая в конечном счете и привела к образованию сложного государства. Хэвиленд считает, что уже в 200 г. до н. э. в Тикале началось превращение «пустых» ритуальных центров в поселения компактного типа — городские центры.

Хотя начальным фактором в деле притяжения земледельцев к ритуальным центрам был, надо полагать, фактор религиозный[44], существенную роль в этом отношении сыграли и экономические причины. Жрецы нуждались в ремесленниках для строительства храмов, посвященных богам, а также для изготовления украшений, которые жрецы надевали на себя во время больших празднеств. Следует, однако, отметить, что майяские равнины были лишены многих полезных ископаемых, в том числе почти всех разновидностей твердого камня.

Иероглифическое письмо майя: название дня «Иш». Иероглифическое письмо майя: число 7 (прямоугольник означает 5, каждый кружок — 1)

За такими материалами, как нефрит или обсидиан для ожерелий, браслетов, серег и других украшений или предметов культа, приходилось отправляться за многие сотни миль в горные районы и оттуда доставлять их в ритуальные центры на майяские равнины. Благодаря этому люди, занятые в торговле, тоже «притягивались» к центрам.

Насколько существенной была роль торговли в подъеме ритуальных центров майя? Отталкиваясь от своей же гипотезы о происхождении ольмекской цивилизации, профессор Ратджи выдвинул идею, согласно которой основной причиной подъема цивилизации майя была потребность в таких материалах, как обсидиан, соль и твердый камень для зернотерок, — потребность, которую можно было реализовать только путем обменной торговли. Он полагает, что для привлечения торговцев из горных районов равнинные поселения вроде Тикаля, расположенные довольно далеко от горных месторождений полезных ископаемых, стремились сделать свои центры еще более привлекательными. Для этого надо было вести широкое строительство, что вынуждало жрецов привлекать в свои центры все большее число работников и ремесленников. Таким образом происходил непрерывный рост населения этих центров, приводивший, в свою очередь, к еще большему размаху строительства, дальнейшему росту населения и увеличению его плотности, углублению социальной дифференциации и специализации труда. Следствием всех этих процессов и было возникновение цивилизации.

Помимо идеологии и торговли, важную роль в складывании цивилизации майя играли, видимо, и другие факторы. Среди них далеко не последнее место принадлежит процессам аккультурации. Археологические исследования последних лет. подтвердили давно высказывавшиеся предположения о том, что появление классической цивилизации майя непосредственно предшествовало возобновлению контактов между горной Гватемалой и майяскими равнинами [78; 41; 134; 158]. В результате этих контактов в равнинные области могло проникнуть иероглифическое письмо, возникшее ранее в горных районах, а также новый художественный стиль. Пока еще далеко не ясно, какой характер носили эти контакты и какую именно роль в подъеме классической цивилизации майя они сыграли, но вполне возможно, что их следует соотнести с существовавшими в ту пору активными торговыми связями между горными и равнинными областями.

Развитие цивилизации майя происходило не в изоляции. Многостороннее воздействие оказывали на нее события, происходившие в горных районах Гватемалы и Мексики. К их числу относится, в частности, образование Теотихуаканского государства, о котором пойдет речь ниже.

Культурные достижения

Каковы бы ни были основные и, бесспорно, не единичные факторы, способствовавшие возникновению и развитию цивилизации майя, мы совершенно точно знаем, что на южных равнинах она вполне сформировалась к 300 г. н. э.[45]. Помимо увеличения размеров ритуальных центров и роста их усложненности, еще ряд факторов позволяет определить майяскую культуру как цивилизацию. Это прежде всего иероглифическое письмо. Хотя его изобретателями были, вероятно, древние оахакцы, усовершенствовали его именно майя.

Майя воздвигали в своих ритуальных центрах скульптурные монументы-стелы с иероглифическими надписями. Иероглифический текст обычно относился к правителю-жрецу, чье изображение также присутствовало на памятнике. Текст мог содержать описание какого-либо исторического события или родословную лица, которому был посвящен данный памятник. Часто приводилась и дата смерти этого лица или его прихода к власти. Само лицо нередко изображалось при полных ритуальных регалиях (включая ушные и носовые украшения, браслеты, ожерелья, головной убор с перьями и церемониальный жезл — символ власти).

Еще одним выдающимся достижением майя были их познания в области движения планет и астрономии. Майяский календарь состоял из 365 дней и по точности не уступал календарям западного мира. Майя знали нуль и разработали арифметическую систему (основой которой было число 20, а не 10, как в нашей системе). Они умели чертить схемы движения Солнца, Луны, Венеры и других небесных тел и делать очень точные предсказания солнечных, и лунных затмений. Эти поразительные достижения, вероятно, были рождены потребностью предсказывать, в какое время года следует готовить почву для посевов, сажать растения и убирать урожай.

К сожалению, ученым пока не удалось полностью расшифровать систему иероглифической письменности майя. В отличие от древней египетской, письменность майя не имеет своего розеттского камня. Десятилетия упорного труда ушли на то, чтобы расшифровать также некоторые иероглифы, обозначающие отдельные поселения и некоторых правителей, и сравнительно небольшую группу иероглифов, обозначающих определенные действия, такие, как рождение, смерть и бракосочетание. Все это позволило получить внушительный объем информации, однако большая часть иероглифов майя все еще остается мучительной загадкой для маленькой группы ученых-энтузиастов, посвятивших свои жизни расшифровке древней письменности майя. Впрочем, достигнутые в последние годы успехи в дешифровке майяских иероглифов вселяют надежду на то, что в ближайшие годы произойдет решающий прорыв в этой области исследований[46].

Помимо достижений в сфере письменности, арифметической системы и календаря, классический период был отмечен также большими художественными достижениями. Майя выработали замечательный художественный стиль, нашедший проявление в самых разных произведениях искусства — огромных каменных изваяниях, лепных масках на фасадах зданий, ширмах из толченой коры и мелких украшениях из нефрита. Рисунки и узоры на майяских стелах столь замысловаты, что человеку, видящему их впервые, требуется приложить немалые усилия, прежде чем он начнет различать прекрасные в своей сложности изображения людей, животных или гротескных чудовищ.

Древние майя создали также примечательный архитектурный стиль, для которого характерны ступенчатые своды, а не истинные (или римские) арки. Они строили большие пирамиды с маленькими храмами на вершине, а также длинные, низкие, многокомнатные здания, часто называемые дворцами. Майя строили даже такие специализированные сооружения, как площадки для игры в мяч, бани и обсерватории. Древняя игра в мяч, распространенная у майя и других народов Мезоамерики, имела большое религиозное значение. В нее играли мячом из твердого каучука на специально для этого построенных площадках с параллельными боковыми сторонами.

Еще одним достижением майя классического периода была прекрасная расписная керамика. Некоторые сосуды покрывались полихромной — до шести цветов — росписью, изображавшей сцены религиозного или мифологического содержания. Возможно, такие сосуды изготавливались только в некоторых центрах. Образцами высокого ремесленного искусства служат цилиндрические вазы (часто с изображениями людей). Такие вазы обычно помещались в гробницы самых важных правителей.

Наконец, следует подчеркнуть, что майя добились всех своих поразительных технических и архитектурных достижений не прибегая к металлу; последний получил широкое распространение только в период после 900 г. н. э. Это значит, что майяская технология базировалась на применении каменных орудий. В свете этого факта достижения майя кажутся особенно поразительными. Представьте себе, например, расчистку полей под пашню от зарослей с помощью каменных топоров или вырубку, а затем высекание монументальной стелы с помощью каменных резцов. Оценивая сложность и красоту майяских произведений искусства, нужно помнить, какими орудиями они делались.

На протяжении всего позднего доклассического периода (300 г. до н. э. — 300 г. н. э.) происходило постепенное развитие всех атрибутов майяской цивилизации. Некоторые из них были изобретены самими майя, другие, например иероглифическое письмо, заимствованы ими у соседних народов, культурное развитие которых шло параллельно развитию цивилизации майя. Но и в этих случаях наиболее полного развития такие атрибуты достигали именно у майя, к 300 г. н. э. органическое сочетание всех этих атрибутов на таких поселениях, как Тикаль и Вашактун, породило отличительную по своим признакам культуру, названную археологами классической цивилизацией майя.

Раннеклассический период — это время расцвета теократии майя, сконцентрированной в описанных выше ритуальных центрах[47]. Археологи вскрыли десятки таких центров, имевших главные культовые зоны с храмами, дворцами, широкими платформами, высеченными из камня монументами и обширными открытыми площадями. В самих центрах или поблизости от них жили жреческая элита и чиновная знать, а также небольшое число слуг и мастеров-ремесленников, которые высекали из камня памятники, изготавливали украшения из нефрита и разнообразные предметы, служившие для удовлетворения прихотей элиты. Население большинства таких центров (за исключением Тикаля, который по размерам и численности населения уже превосходил все другие центры), вероятно, не превышало нескольких тысяч, считая и земледельцев. Живя в окрестностях центров, они обеспечивали их продовольствием и привлекались к работам по их содержанию и расширению. Жрецы и чиновники, управлявшие центрами, были тесно связаны между собой, хотя остается неясным, насколько далеко заходило переплетение их функций. Во всяком случае, эти люди были, несомненно, богаче земледельцев. Об этом можно судить по тому, что они жили в более просторных домах, в которых было больше разнообразной утвари и предметов, полученных путем обменной торговли с жителями соседних областей, и кроме того — по более богатым захоронениям.

Упадок классической цивилизации майя

К началу позднеклассического периода в развитии цивилизации майя появились определенные тенденции, которым предстояло коренным образом изменить очерченную выше картину майяского общества. Одним из факторов, способствовавших появлению новых тенденций, было падение к концу раннеклассического периода влияния Теотихуакана в зоне майя. Теотихуакан, крупнейший в древней Мексике великий город, находился в горной области, лежащей к северо-востоку от современного Мехико. Как будет подробнее показано ниже, в самом начале христианской эры этот городской центр распространил свое политическое, экономическое и религиозное влияние на многие районы Мезоамерики, включая майяские равнины. Город пришел в упадок в VIII в. н. э., но кризис начался столетием раньше: именно в ту пору Теотихуакан утратил свое влияние во многих районах, в том числе на майяских равнинах.

Это событие привело к образованию экономического вакуума, который, очевидно, попробовали заполнить майя классического периода. Можно предположить, что для этого элита майя попыталась максимально увеличить производство товаров, пользовавшихся наибольшим спросом, — полихромной керамики и изделий из нефрита. Для увеличения производства этих товаров необходимо было привлечь больше ремесленников. В Тикале в это время появляются целые ремесленные слободы. Для привлечения ремесленников и торговцев элита, по всей вероятности, старалась сделать свой центр более крупным, эффектным, поражающим воображение. С ростом численности той части населения, которая не занималась производством пищи, все более тяжелое бремя ложилось на земледельцев: помимо того, что они должны были наращивать производство пищи, они все чаще привлекались к строительству новых, более величественных храмов и дворцов.

Можно предположить, что рост непроизводительного сектора классического общества майя в ритуальных центрах и вокруг них дал толчок процессу, который за несколько столетий привел к упадку и гибели классической цивилизации майя. Используя системный подход для упорядочения разнообразной информации о гибели майяской цивилизации, археологи смогли намного яснее, чем раньше, увидеть, каким образом множество взаимосвязанных факторов, усиливая свое взаимодействие, привели к гибели этой цивилизации.

Чтобы понять, почему рост населения в ритуальных центрах и увеличение непроизводительного сектора привели в конце концов к гибели классической цивилизации майя, необходимо разобраться, что собой представляла система земледелия у майя.

В последние годы традиционные взгляды археологов на земледелие у древних майя подверглись серьезному пересмотру. Прежде считалось, что ранние земледельцы майя использовали переложную подсечно-огневую систему земледелия, пахотные участки расчищались путем вырубки больших деревьев каменными топорами и последующего сжигания отходов. Сельскохозяйственные культуры, главным образом маис, фасоль и тыква, высаживались между обгорелыми пнями с помощью деревянной копалки. Такие участки возделывались в течение приблизительно двух лет, после чего их оставляли под паром по меньшей мере на восемь лет. Затем снова проводилась расчистка выжиганием, и весь цикл повторялся. Таким образом, в каждый данный момент времени имелись большие неиспользуемые земельные площади.

Этот традиционный взгляд был основан на факте разбросанности поселений раннеклассического периода, а также на аналогиях с земледельческой практикой современных майя, живущих на полуострове Юкатан, в горной Гватемале и в Чьяпасе. Однако новые данные указывают на то, что хозяйственная деятельность классических майя отличалась гораздо большей сложностью, чем было принято считать раньше. Сильные аргументы в пользу хлебного ореха («рамона») как основного продукта питания жителей Тикаля, наличие разбитых на широкие грядки полей и террас на майяских низменностях, возможное использование периодически затопляемых водой заболоченных низин, так называемых «бахос», — все это свидетельствует о том, что, вопреки старым теориям, сельское хозяйство майя отличалось большим разнообразием. Правда, мы пока не знаем, когда именно началось выращивание различных культур и внедрение интенсивных методов земледелия. Мы не знаем также, насколько велики были региональные различия в низменных районах.

Археологические свидетельства показывают, что на протяжении доклассического и раннеклассического периодов для большинства майяских поселений, за исключением таких крупных, как Тикаль, была характерна большая разбросанность населения. Поселенческую модель этого типа часто соотносят с подсечно-огневой системой земледелия, практиковавшейся на майяских равнинах. Вполне возможно, что подобная модель «разбросанного поселения» с почти пезаселенным ритуальным центром, вокруг которого разбросаны крестьянские хижины, была типичной для доклассического и раннеклассического периодов цивилизации майя. В отношении некоторых менее крупных поселений эта модель, вероятно, сохранялась даже в позднеклассический период. Было высказано предположение, что ее следует считать «приватной» (двухступенчатой) поселенческой моделью, о которой шла речь в главе 3. Была также высказана гипотеза о том, что на майяских равнинах существовали четыре региональные столицы, осуществлявшие контроль над другими, менее значимыми, поселениями этих районов. Тем не менее вопрос о том, какова была на самом дело природа политической организации майя, остается открытым и требует дополнительных исследований [67; 83; 132; 133].

По изложенным выше причинам система поселений вокруг более крупных центров начала изменяться к началу позднеклассического периода (ок. 600 г. н. э.). В крупнейшем центре классической цивилизации майя — Тикале — этот процесс начался, вероятно, намного раньше. Гораздо больше людей стали жить теперь в центре круглый год, а жилища земледельцев окружали центр все более плотным кольцом. Эта тенденция к сосредоточению, кульминацией которой явилось превращение некоторых поселений, таких, как Тикаль, в настоящие городские центры, стала возможной, очевидно, благодаря освоению новых сельскохозяйственных культур и применению разнообразных методов земледелия (например, террасирования), позволивших сделать старую подсечно-огневую систему более эффективной. Необходимы дальнейшие исследования, чтобы установить, действительно ли все эти нововведения относятся к классическому периоду.

Вполне возможно, что вопреки всем изменениям, которые претерпела система майяского земледелия в классический период (а может быть, как раз благодаря им), в позднеклассическую пору земледельческая и социальная системы подверглись сильному перенапряжению. Особенно сильное перенапряжение испытывали, по-видимому, организационные способности элиты. Пытаясь с этим справиться, правители-жрецы могли действовать по-разному. Во-первых, они могли идти по пути дальнейшей интенсификации земледелия, переходя к выращиванию других культур, помимо маиса, фасоли и тыквы. Как мы видели, выращивание хлебного ореха — рамона — в тех районах, где он мог произрастать, было расширено. Во-вторых, земледельцы могли попытаться сократить цикл парования и высевать сельскохозяйственные культуры, используя подсечно-огневую систему, более чем два года подряд. В этом случае урожайность полей на короткое. время заметно возрастала, но в конечном итоге происходило истощение почв, имевшее катастрофические последствия.

В целом гипотетическая картина событий, имевших место в позднеклассический период, подобна порочному кругу. С ростом населения росли и размеры самих поселений, которые становились все более компактного типа; бюрократическая организация испытывала перенапряжение; все острее ощущался недостаток продуктов питания; все больший объем работ ложился на плечи земледельцев — группы населения, численность которой относительно других слоев общества сокращалась. Древние майя, надо полагать, объясняли такую ситуацию недовольством богов. Логическим ответом на это было строительство более крупных и более величественных храмов и монументов. Подобный ход мыслей весьма соответствует этосу[48] древних майя, однако последствия новой, более амбициозной программы строительства возымели бы эффект, диаметрально противоположный задуманному: для строительных работ пришлось бы привлечь в центр еще больше людей, что привело бы к дополнительному перенапряжению земледельческой и социально-политической систем. Таким образом, росту кризисного состояния классической цивилизации майя способствовал целый ряд взаимоподополняющих тенденций.

Ко всему прочему, в период наивысшей внутренней нестабильности, к концу VIII в. н. э., классическая цивилизация майя оказалась перед лицом сильных внешних давлений. Из соседних низменностей Табаско в западные и южные области страны майя вторглись путуны — народ, говоривший на том же языке, что и майя. Хотя не вполне ясно, что привлекло сюда пришельцев — беззащитность южных равнин или что-то другое, — последствия вторжения путунов очевидны: оно ускорило гибель классической цивилизации майя. К середине IX в. н. э. фактически прекратилось строительство каких-либо крупных сооружений, почти все ритуальные центры были заброшены, численность населения южных равнин катастрофически снизилась: множество людей погибли или переселились в другие края. Цивилизация, казалось, достигшая своего расцвета, исчезла почти внезапно — менее чем за сто лет. Широкие площади и храмы — свидетели грандиозных религиозных церемоний — опустели и заросли мелколесьем.

Из истории упадка классической цивилизации майя можно извлечь по крайней мере один полезный урок. При определенном уровне развития техники и социополитической организации общества окружающая природная среда ставит определенные пределы росту данной культуры, преодолеть эти пределы можно посредством технических нововведений и социополитических изменений. Если же, по тем или иным культурно-историческим причинам, таких изменений в ближайшее время не происходит, экологическая система испытывает сильное перенапряжение.

Влажный тропический лес южных низменностей мог поддерживать рост классической цивилизации майя с ее ритуальными центрами до тех пор, пока население было относительно рассредоточено. Но с ростом населения и образованием городских концентраций вокруг центров окружающая среда начинала испытывать все более сильное перенапряжение. Серия культурных процессов (имевших огромное значение с точки зрения мировосприятия майя) позволила выработать краткосрочную стратегию ослабления этого перенапряжения, которая, дав кратковременный положительный эффект, привела в конечном счете к катастрофическим последствиям. Даже находящаяся в самом расцвете цивилизация, если она неправильно использует окружающую среду и вовремя не осуществляет подобающие организационные и технологические перемены, сеет семена собственной гибели.

Последствия упадка

Упадок классической цивилизации майя не привел к гибели майяской цивилизации вообще. Хотя классическая цивилизация на южных майяских равнинах действительно исчезла и большая часть ее центров опустела, в эту же пору начался подъем майяских центров на севере — на полуострове Юкатан. Таким образом, географический центр цивилизации майя сместился к северу. По сравнению с предшествующими классическими временами произошли важные перемены в экономической, политической и религиозной жизни. Однако культурная преемственность между классическим и постклассическим периодами несомненна. Для последнего периода (900—1519) характерна растущая усложненность экономики; он отмечен также важными историческими событиями.

С упадком классической цивилизации майя центр раз-’ вития переместился на северные низменности полуострова Юкатан. Этот сдвиг не был случайным явлением; он совпал по времени с большими экономическими изменениями, инициаторами которых были путуны — народ, населявший побережье Мексиканского залива. Путуны, говорившие на языке чонталь, относящемся к языкам майяской группы, находились как бы на периферии классической цивилизации майя и не были ее прямыми создателями. Они занимались морской и речной торговлей — в основном ради прибыли. Торговали сырьем, готовыми ремесленными изделиями и сельскохозяйственной продукцией. Краткий перечень предметов их торговли включает какао-бобы (выполнявшие в доколумбовой Мезоамерике роль денег), хлопок, соль, вулканический камень и производившуюся в больших количествах керамику. Все это отсутствовало на южных майяских равнинах — факт, безусловно сыгравший решающую роль в абсолютной неспособности южных равнин возродить свою былую мощь после падения классической цивилизации майя. Для возрождения цивилизации, здесь просто не было никаких экономических стимулов. (Характерно, что эти районы оставались слабо заселенными вплоть до недавнего времени.[49]).

Иной была ситуация на полуострове Юкатан, тоже заселенном народами майя. Первая цивилизация возникла здесь в области Пуук — холмистой стране, расположенной к юго-западу от современного города Мериды. Пуукские поселения Ушмаль, Кабах, Саииль, Лабна и Шлабпак, расцвет которых относится к 800—1000 гг., отличались оригинальной архитектурой с характерными каменными фасадами сложного, изысканного стиля. Пуукская керамика, более стандартизованная по сравнению с ранней, экспортировалась в отдаленные районы полуострова Юкатан. Процветание Пуука, вероятно, было тесно связано с экономической и политической экспансией путунов из равнинных областей у побережья Мексиканского залива.

Такие поселения, как Ушмаль и Кабах, успешно развивались на протяжении двух столетий, по своему архитектурному великолепию став в один ряд с более ранними центрами классической цивилизации майя, но затем они были фактически заброшены. Упадок нуукских поселений был связан непосредственно с вторжением тольтеков — преемников Теотихуакана, которые с 900 по 1200 г. были господствующей силой в Центральной Мексике. Поддерживая видимость союза с путунскими торговцами, тольтеки установили господство над всеми равнинными областями Юкатана, а Чичен-Ица превратилась в экономический, политический и религиозный центр этого района.

В XIII в., в результате опустошения столицы тольтеков Тулы вторгшимися кочевниками, их империя рухнула, и господствующее положение тольтеков на юкатанских равнинах быстро пошло на убыль. Чичен-Ица, по существу, опустела, и политическая гегемония в этом районе перешла к местным племенам майя, действовавшим, возможно, в союзе с путунами, т. е. с майя, говорившими на языке чопталь. Центром новой, послетольтекской культуры майя стал Майяпан — обнесенный стенами город, контролировавший экономическую и политическую жизнь Юкатана вплоть до 1450 г. Именно в этот период достигло своего апогея влияние путунских торговцев, постепенно возраставшее с конца классического периода. Они контролировали морскую торговлю на широких просторах — от Табаско, вокруг полуострова Юкатан и до Гондураса. Весьма вероятно, что судно, которое Колумб встретил в Гондурасском заливе во время своего четвертого путешествия, было именно путунским торговым судном.

Контролируемые Майяпаном глубинные районы североюкатанской равнины были лишь частью обширной торговой сети, значительная доля которой находилась в руках путунов. Остров Косумель служил важным промежуточным пунктом на путях дальней торговли путунов. Крупными торговыми портами были также Шикаланго в Табаско, Нито в Гватемале и Нако в Гондурасе. Как уже говорилось, предметами торговли служили какао-бобы («деньги»), соль, хлопок, мед и твердый камень, в частности обсидиан. Крупным поселением того периода был также обнесенный стеной Тулум.

Некоторые археологи рассматривают период, начавшийся с падения Чичен-Ицы (1250 г.) до. испанской конкисты, как время упадка. Великие художественные и архитектурные достижения классического периода в эту пору исчезают, и на их месте появляются небрежно построенные сооружения с толстыми слоями штукатурки, прикрывающей плохо выполненную каменную кладку. Высокохудожественные изделия прежних времен вытесняются керамикой и другими изделиями массового производства. Налицо явный упадок цивилизации майя.

Очевидный художественный регресс, однако, еще не дает целостного представления о том периоде, так как он был лишь одним из показателей происходивших тогда глубоких изменений в экономической и социальной жизни майяского общества. Начиная с конца классического периода влияние жреческой элиты резко падает. Набирает силу поднимающийся класс торговцев. Ценностные ориентации у торговцев, естественно, были совершенно иные, нежели у жрецов. С децентрализацией религиозной власти прекратились огромные вложения богатств и труда в строительство храмов и устройство пышных, просторных гробниц. Таким образом, так называемый период упадка на самом деле характеризовался усложнением форм хозяйственной жизни, подъемом массового производства, развитием более эффективных систем распределения и общим подъемом уровня жизни, а не только упадком «высоких искусств».

Появление отрядов Кордовы, Грихальвы, Кортеса, Монтехо и других испанских конкистадоров в начале XVI в. положило конец экономическому прогрессу майя. Испанцы, хоть и не без труда, в конце концов смогли сломить сопротивление майя и овладеть полуостровом Юкатан. Правда, отдельные племена майя, обитавшие на восточном побережье полуострова, так никогда и не были полностью покорены: еще в середине XIX в. они вели упорную борьбу с мексиканским владычеством на Юкатане (так называемая «война каст»). И только в нынешнем столетии майя восточного побережья были окончательно усмирены мексиканской армией.

Теотихуакан

Как мы уже говорили, первый в Мезоамерике город появился, по всей вероятности, в Монте-Альбане, в долине Оахака, между 500 г. и концом I тысячелетия до н. э. В последние годы в долине Оахака работало много археологических экспедиций, поэтому, когда появятся соответствующие публикации, наши знания относительно подъема городской цивилизации в этом районе должны существенно пополниться. Источником же наиболее полной к настоящему времени информации о возникновении городской цивилизации в древней Мезоамерике служит не Монте-Альбан, а Теотихуакан, лежащий приблизительно в 50 км к северо-востоку от современного Мехико. Обследования и раскопки, проведенные за последнее время Рене Миллоном, Джорджем Каугиллом, Брюсом Дрюиттом и их коллегами, а также мексиканским Национальным институтом антропологии и истории, совершенно преобразили наше представление об этом памятнике и позволили по-новому взглянуть на природу возникновения городов доиндустриальной эпохи.

Становление города-государства

Подъем Теотихуакана начался в 200–100 гг. до н. э. За несколько столетий он превратился в огромный город, крупнейший в Мезоамерике, если не во всем Новом Свете, городской центр доколумбовой эпохи. Гигантские пирамиды и общие размеры Теотихуакана делают его одним из самых впечатляющих археологических памятников в мире. Теночтитлан, столица ацтеков, возможно, имел более многочисленное население, однако почти все, что от него осталось, погребено под современным Мехико. Исследования Миллона выявили, что в пору расцвета — между 150 и 700 гг. — Теотихуакан занимал площадь не менее 20 кв. км, а его население, по-видимому, превышало 125 тысяч человек. В нем было свыше двух тысяч жилых комплексов, большая рыночная площадь, административный центр и несколько массивных религиозных сооружений. Дома и улицы планировались по координатной сетке. Расширение и функционирование этого гигантского метрополиса, несомненно, были связаны с тщательным планированием и сильным центральным контролем. Экономическое и религиозное влияние города распространялось почти на всю территорию Мезоамерики.

Как возник этот величественный город и почему он появился именно в Теотихуаканской долине? В предыдущем изложении уже отмечалось, что вопросы причинности в развитии древних цивилизаций в лучшем случае сложны и запутанны, а в худшем — неразрешимы. Что касается Теотихуакана, то его возникновению, безусловно, способствовало множество разнообразных факторов. Особый интерес представляют такие факторы, как географическое положение Теотихуакана на естественном торговом пути к югу и востоку от долины Мехико, наличие месторождений обсидиана в самой Теотихуаканской долине и потенциальные возможности для широкого применения здесь ирригации. Гораздо труднее для археолога точно определить роль, которую играли другие факторы. К числу последних относится, например, религиозное значение Теотихуакана как храмового центра, политическая ситуация в самой долине Мехико и вокруг нее в конце I тысячелетия до н. э., дальновидность и изобретательность теотихуаканской элиты и, наконец, влияние стихийных бедствий того времени, например вулканических извержений.

План жилого комплекса Шолальпан в Теотпхуакане (составлен С. Линном в 1934 г.)

Последний из указанных факторов находит по крайней мере косвенное подтверждение. Около 200 г. до н. э. в долине Мехико и в прилегающих к ней районах сосуществовали несколько относительно небольших центров. Незадолго до этого времени крупнейший из центров, Куикуилько, был разрушен вулканическим извержением. С устранением Куикуилько как потенциального соперника любой из более скромных центров мог выдвинуться на роль ведущей экономической и политической силы в Центральной Мексике. Археологические данные, однако, ясно показывают, что именно Теотихуакан был тем центром, который к началу новой эры стал играть главенствующую роль в регионе. Мы не знаем, почему это случилось именно с ним, а не с каким-либо из его потенциальных соперников. Мы не знаем также, чем объясняется ого столь стремительный и мощный рост и благодаря каким преимуществам (или, применяя экологический термин, адаптационным качествам) Теотихуакан приобрел столь обширные размеры, намного превосходившие размеры крупнейших поселений ольмеков или майя. Стремясь найти ответы на эти вопросы, ученые предложили ряд интересных гипотез.

Представляется вероятным, что природные ресурсы Теотихуакана, наряду со способностью городской элиты правильно оценивать их потенциал, давали городу определенное преимущество перед его соседями [144]. Как и во многих других горных районах Мексики и Гватемалы, в Теотихуаканской долине имелись богатые залежи обсидиана. Этот твердый вулканический камень уже давно, во всяком случае определенно со времен ольмеков, пользовался большим спросом и, судя по всему, имел надежные рынки сбыта. Кроме того, анализ микроэлементов обсидиановых орудий, найденных на ольмекских поселениях, показал, что часть обсидиана, использовавшегося ольмеками, происходит из местностей, находящихся недалеко от Теотихуакана. Теотихуаканский обсидиан, по-видимому, считался ценным товаром за многие столетия до возникновения великого города.

Дальняя торговля обсидианом, очевидно, давала жителям Теотихуакана доступ к широкому ассортименту экзотических товаров и обеспечивала им относительное процветание, привлекавшее в Теотихуакан иммигрантов. Городская элита могла, кроме того, сознательно привлекать в город новых жителей. Возможно также, что уже к 200 г. до н. э. Теотихуакан приобрел определенное значение как религиозный центр, и его храм (или храмы) мог служить дополнительным средством притяжения новых масс населения[50].

Независимо от того, что дало первый толчок процессу, повлекшему за собой стремительный рост населения Теотихуакана во II в. до н. э., прокормить его можно было лишь путем увеличения числа и размеров орошаемых полей в Теотихуаканской долине. По мнению ряда ученых, укрупнение полей и увеличение их числа должно было привести к сосредоточению еще большей власти в руках элиты, осуществлявшей надзор за состоянием обводненных полей и строительством каналов [177; 216]. Кроме того, для рытья новых каналов и их обслуживания требовалось привлечение дополнительного числа работников.

В целом в случае с Теотихуаканом мы имеем классическую модель позитивной взаимосвязи между добычей и обработкой обсидиана, торговлей, ростом населения и ирригацией. Процветающее обсидиановое производство требовало все большего числа рудокопов, изготовителей обсидиановых орудий и торговцев для доставки товара на новые рынки. Все это приводило к дальнейшему росту благосостояния теотихуаканцев, что, в свою очередь, вызывало приток в город все новых и новых иммигрантов. Растущее могущество элиты, сосредоточившей в своих руках управление экономикой, давало ей возможность привлекать в город дополнительную рабочую силу с помощью методов физического принуждения. Чтобы прокормить растущее население, надо было строить дополнительные ирригационные сооружения, что приводило к еще большему сосредоточению власти в руках элиты и ее дальнейшему обогащению. Представители элиты могли позволить себе посвящать больше времени и тратить больше средств на возведение религиозных сооружении, а это должно было привлекать в город новых иммигрантов.

Хотя обрисованная вкратце модель построена на умозрительных заключениях, она дает представление об отдельных тенденциях, которые могли привести к феноменальному подъему Теотихуакана. Исследования профессора Миллона показали, что сознательное планирование города городской элитой относится к очень ранней поре его заселения. Об этом свидетельствует ранняя планировка городского центра по координатной сетке. Изыскания показали, что строительство грандиозных сооружений и быстрый рост населения не были продуктами многовекового развития. Оказалось, например, что координатная система городской планировки разработана в первые годы христианской эры (в период Цакуалли, датируемый 1—150 гг. н. э.). По мнению Миллона, пик его населенности приходится на последующие периоды.

В период Миккаотли (150–200) был выстроен большой административный комплекс Сьюдадела, завершилось строительство великой пирамиды Солнца, был осуществлен ряд других крупных строительных проектов. Влияние Теотихуакана начало распространяться вширь. Не исключено, что в эту пору оно охватывало даже области расселения майя.

Рост населения Теотихуакана и его могущества продолжался в периоды Тламимилолпа (200–450) и Шолальпан (450–650). В эту пору торговля играла, вероятно, очень заметную роль. Впрочем, она имела существенное значение уже на начальном этапе становления городской цивилизации Теотихуакана. Для производимых здесь обсидиановых орудий нужны были рынки сбыта. На первых порах их роль выполняли в основном местные рынки, однако очень скоро торговая экспансия Теотихуакана распространилась на большую часть территории Мезоамерики.

Как было отмечено, практически невозможно отделить религиозные мотивы экспансии от экономических или политических. Экспансия Теотихуакана еще раз это подтверждает. Характер этой экспансии, начавшейся в период Миккаотли и достигшей наивысшей точки в промежутке времени между концом периода Тламимилолпа и началом периода Шолальпан, определенно несет в себе элементы экономического, политического и религиозного содержания. Сложность точного определения сферы влияния Теотихуакана состоит в том, что в каждом отдельном районе или поселении, испытавшем на себе влияние великого города, археологические свидетельства указывают на разные типы взаимодействия. Роль Теотихуакана в жизни долины Оахака (поселение Моите-Альбан), Веракруса (поселение Эль-Тахин), горной Гватемалы (Каминальуйю) или южных майяских равнин (Тикаль) в каждом случае оказывается не совсем одинаковой. Например, следы присутствия Теотихуакана на поселении Каминальуйю чаще всего интерпретируют как пример полного захвата этого поселения теотихуаканской элитой, тогда как влияние Теотихуакана в Тикале рассматривается некоторыми археологами как результат основания тео-тихуаканского посольства в этом городе классических майя.

Теотихуаканское влияние в Каминальуйю особенно заметно в архитектуре периода Эсперанса (400–700), несущей на себе следы явного заимствования. Сильное теотихуаканское влияние можно проследить на материалах захоронений, особенно в керамике. Археологи Уильям Т. Сандерс и Барбара Прайс считают, что Теотихуакан, по-видимому, подчинил себе Каминальуйю с целью защитить важные районы производства какао-бобов на склонах гор у тихоокеанского побережья Гватемалы и тем самым обеспечить непрерывное поступление этого товара в Центральную Мексику.

Еще большую загадку представляет собой характер теотихуаканского влияния в Тикале. Правда, достигнутые в последние годы успехи в изучении иероглифических надписей показали, что теотихуаканское влияние пришло в Тика ль скорее всего через Каминальуйю. Хотя мы еще далеко не в полной мере представляем себе характер влияния Теотихуакана в Тикале и на других майяских поселениях, его глубокое воздействие — как экономическое, так и политическое — на эволюцию классической цивилизации майя не подлежит сомнению.

Распространению могущества и влияния Теотихуакана; вероятно, способствовали самые разные факторы, но экономические стимулы налицо почти во всех случаях. Экспансия Теотихуакана — будь то ради поиска новых рынков сбыта для своих обсидиановых орудий и изящной керамики или же ради получения желаемого сырья, например какао-бобов, — несомненно усиливала его экономическую мощь, а вместе с ней и его политическое и религиозное значение. В период Тламимилолпа большой рынок и храмы Теотихуакана выделялись особой красотой и значимостью среди всех подобных сооружений классической Мезоамерики. Как сказал один археолог, выразив эту мысль в сжатой форме: «Теотихуакан поднялся до таких вершин могущества, каких никогда больше не достигал ни один мезоамериканский центр» [216, с. 260].

Огромные размеры, очевидно, помогали городу максимально реализовать свой экономический потенциал, особенно в области добычи и обработки обсидиана. Даже из нашего очень краткого обзора развития Теотихуакана ясно видно, как быстро он вырос до размеров огромного густонаселенного города, далеко распространившего свое влияние. Налицо систематически прогрессирующий рост населения, увеличение добычи сырья (в особенности обсидиана), бурное развитие ремесленного производства, углубление социального расслоения, подъем материального, политического и религиозного могущества. Рост города не только обеспечивал, но и стимулировал усиление политического, экономического и религиозного могущества Теотихуакана. Широкие масштабы прогресса, нереальные для культуры майя, оказались возможными для Теотихуакана благодаря особым экологическим условиям долины, с ее обсидиановыми ресурсами, подходящими для ирригации землями и географической близостью к потенциальным торговым путям.

Если система отношений кажется ясной, то этого нельзя сказать о проблеме «первичных импульсов». Чем был вызван исходный «популяционный взрыв» в Теотихуакане? Он произошел слишком быстро, чтобы его можно было считать результатом только внутренних факторов. Мы не располагаем данными, которые подтверждали бы мысль, что развитие ирригационных систем привело к росту населения и бюрократической его прослойки уже на раннем этапе истории города, как это должно следовать из классической «ирригационной» теории. Археологические данные не поддерживают также гипотезу о том, что непосредственной причиной быстрого роста населения была эксплуатация обсидиана. Наконец, у нас нет конкретных материалов, которые подтвердили бы, что религиозное значение города притягивало к нему иммигрантов или то, что в ту пору произошло какое-либо широкое перемещение населения (например, в виде вторжения извне). Археологи могут приводить правдоподобные свидетельства того, что некоторые из упомянутых факторов (а возможно, и все они) способствовали росту Теотихуакана на начальном этапе его развития, но доказать главенствующее значение какого-либо одного фактора — дело чрезвычайно сложное.

В самом деле, Теотихуакан может служить хорошим примером бесплодности поиска какой-то одной причины. Если бы археологам в каждом отдельном случае удавалось разобраться в сложной взаимосвязи множества причинных факторов (похоже, этим заняты Миллон — в отношении Теотихуакана — и многие археологи, изучающие гибель классической цивилизации майя), то мы могли бы надеяться на возможность в конечном итоге разглядеть закономерности в тенденциях развития древних цивилизаций вообще, но к этому вопросу мы вернемся в заключительной главе книги.

Падение Теотихуакана

Если о подъеме Теотихуакана мы знаем не слишком много, то о его падении — еще меньше. В — связи с этим накопилось немало вопросов, ответы на которые предстоит дать будущим исследователям. Почему этот великий город, достигнув расцвета в раннеклассический период, в VIII в. н. э. пришел в упадок и прекратил свое существование? Почему его успешная адаптация к условиям окружающей среды вдруг дала сбой, особенно в свете того факта, что почти все крупные изменения, которые претерпел сам город и его «империя», относятся к сравнительно раннему этапу развития? Нет никаких оснований полагать, что гибель города произошла в результате какого-то нового внутреннего сдвига. Может быть, он погиб под воздействием каких-то внешних факторов — например, был разрушен вторгшимися племенами? Если это так, то как могли эти племена разрушить такой могучий город, каким был Теотихуакан? Один из авторитетнейших специалистов по истории Теотихуакана, Миллон, задает риторический вопрос: «Быть может, само процветание Теотихуакана, его экспансионизм, благополучный образ жизни внутри города и за его пределами в конце концов и привели к его падению? Быть может, для разрешения растущих противоречий в диалектике городской жизни привлекательные черты, преимущества, позитивные сдвиги были подвергнуты отрицанию? Быть может, для «спасения» «теотихуаканского образа жизни» в локальном масштабе и в масштабе всей «империи» теотихуаканскому государству и его иерархам было «необходимо» предпринимать такие действия, которые подорвали бы и в конце концов разрушили его?» [144, с. 64].

Возможно, ответы на эти вопросы помогут найти новые сведения, полученные в последние годы. Во-первых, установлено, что перед самой гибелью Теотихуакана население его сократилось — хотя, судя по всему, ненамного. Во-вторых, получены данные, говорящие о том, что как раз в это время город был сожжен. В-третьих, вполне вероятно, что в эту же пору произошло явное сужение сферы его влияния.

Итак, существует только одно указание на то, что Теотихуакан был разрушен пришельцами, — его сожжение. Однако эта гипотеза не поддерживается другими археологическими данными. Правда, нам известно, что к северу от Теотихуакана обитали воинственно полукочевые группы — те самые, из которых позднее вышли тольтеки. Если в ту нору действительно произошло иссушение климата, то оно могло отрицательно сказаться на системе земледелия, что, в свою очередь, могло привести к резкому обострению политической обстановки в городе, сделав его уязвимым перед лицом нападения врагов извне.

На этом отрезке истории Теотихуакана можно обнаружить некоторые аналоги с обстоятельствами гибели классической цивилизации майя на южных равнинах. Как предполагает Миллон, элита Теотихуакана, подобно элите классических обществ майя, стремясь предотвратить грозящую гибель, попыталась предпринять для этого кое-какие шаги, например ввести более жесткое, еще более централизованное правление или усилить опору на военных в борьбе с внешней и внутренней угрозой.

Однако эти меры, по-видимому, не только не улучшили положения, а, наоборот, ухудшили его и в конечном итоге ускорили падение города.

Так или иначе, к 800 г. былая мощь Теотихуакана пришла в упадок, в результате чего на протяжении следующих двух столетий в Мезоамерике установилось нечто вроде междуцарствия. Выросло влияние и значение сразу многих поселений и районов — таких, как Чолула, Эль-Тахин, Шочикалько и майяская равнина. В конце концов к X в. абсолютную гегемонию в Мезоамерике установили две группы: тольтеки Центральной Мексики и их союзники путуны — народ, говоривший на языке майя и населявший области Табаско и Кампече на побережье Мексиканского залива. С переходом экономической и политической власти к тольтекам и путунам в истории древней Мезоамерики началась новая эра.

Тольтеки

Наступление постклассического периода (ок. 900 г.) характеризуется значительными изменениями в мезоамериканской цивилизации. Эти изменения представляли собой не какие-то внезапные сдвиги, а скорее были кульминацией тех тенденций, которые возникли в давние классические времена. Две тенденции заслуживают особого внимания: во-первых, возрастающее значение торговцев и торговли на далекие расстояния и, во-вторых, рост милитаризма. Промежуток времени между падением Теотихуакана и подъемом ацтеков — т. е., в общих чертах, ранний постклассический период — этд один из важнейших и к тому же один из наименее изученных периодов в истории мезоамериканской цивилизации. Археологические исследования последних лет, в том числе раскопки столицы тольтеков Тулы (или Толлана), осуществленные Ричардом Дилом и Эдуардо Матосом, и продолжающиеся полевые исследования в горной Гватемале под руководством Роберта Кармака, должны пролить дополнительный свет на историю этого важного периода.

Тольтеки продолжили и усилили некоторые тенденции развития, оформившиеся в период могущества Теотихуаканской империй, однако для их общества нехарактерны централизованное управление и экономическая экспансия, которые были присущи теотихуаканскому государству. Хотя проявления тольтекского влияния встречаются на обширной географической территории, они часто не имеют видимой связи с тольтекской столицей. По этой причине тольтеки как в хронологическом смысле, так и в смысле развития занимают промежуточное положение между Теотихуаканом и ацтеками. Последние, восприняв в XV — начале XVI в. элементы теотихуаканской и тольтекской цивилизаций, создали империю, напоминающую империи древнего Ближнего Востока. (Империя ацтеков будет рассмотрена в заключительном разделе этой главы.)

Как мы уже говорили, за падением Теотихуакана последовал период междуцарствия, когда несколько поселений и областей соперничали между собой в борьбе за политическое и экономическое наследие этого великого города. В X в. на роль господствующей в Мезоамерике силы выдвинулись тольтеки — полукочевой народ, издревле обитавший в Северной Мексике. Впоследствии они обосновались в Туле — горном поселении, лежавшем к северо-западу от Теотихуакана и долины Мехико. Неоднократно высказывалось предположение, что, спасаясь от засухи, которая нередко поражала эти края в конце I тысячелетия н. э. (и, может быть, была одной из причин гибели Теотихуакана), племена, обитавшие в пограничной зоне, в том числе и тольтеки, были вынуждены перемещаться к югу, где климат был лучше.

Подъем Тулы и расцвет тольтекской цивилизации

Долгие годы точное местоположение легендарного города Тулы было неизвестно. Некоторые археологи даже склонялись к тому, чтобы признать древней столицей тольтеков Теотихуакан. Но в 1940-х годах исследования мексиканских ученых позволили точно установить местоположение Тулы (в штате Идальго) [98; 99; 1; 2].

Хотя по своим размерам Тула далеко уступает Теотихуакану, ее принадлежность к поселениям городского типа не вызывает сомнений. С более древним городом ее объединяют и другие черты, например эксплуатация месторождений обсидиана. В самой Туле, правда, таких месторождений не было, но тольтеки контролировали и эксплуатировали близлежащие месторождения этого ценного материала. Обсидиан был для Тулы важным источником процветания. В городе тольтеков археологи раскопали мастерские по изготовлению обсидиановых орудий. Как и Теотихуакан, Тула была важным торговым центром. Археологи нашли здесь керамику и другие артефакты, свидетельствующие о том, что тольтеки поддерживали оживленные торговые связи со всеми районами Мезоамерики.

При том, что оба города имеют немало сходных черт, между ними прослеживаются и большие различия. Если точный характер теотихуаканского «интернационализма» не всегда легко распознать, то роль тольтеков определяется яснее. Тула была не только торговым центром, по и военной державой. На месте раскопок найдено огромное количество символов, свидетельствующих о той важной роли, какую играли в жизни тольтеков войны и жертвоприношения. Среди таких символов чаще всего встречаются фризы из черепов, воины с оружием и со щитами, орлы, выклевывающие сердца, и ягуары, подкрадывающиеся к своей жертве. Последние символизируют два главных военных ордена тольтеков: Орден ягуаров и Орден орлов.

Легенды о возникновении тольтекской цивилизации

Какие же события привели к возвышению тольтеков? Стремясь воссоздать древнюю историю Мезоамерики, археологи соприкасаются со сложным историческим пластом, часто называемым протоисторией. Этот пласт охватывает времена, предшествовавшие непосредственно эпохе письменной истории. Реальные события здесь часто перемешаны с легендами. Некоторые сведения о тольтеках можно найти в письменных источниках, относящихся ко времени испанского завоевания (1521 г.). Однако расцвет тольтекской цивилизации отделен от этой даты не одним столетием — временем, когда история настолько тесно переплелась с легендами, что отделить факты от мифа зачастую невозможно.

Тем не менее есть смысл обратиться к мезоамериканским письменным источникам. В самом деле, одна из самых распространенных и интересных легенд тольтекской эры затрагивает вопрос об основании Тулы и о возвышении тольтеков. Тщательный анализ этой легенды, записанной в XVI в. (она известна как «Легенда о Кецалькоатле»), показал, что в ней, по-видимому, есть реальное историческое ядро [149].

Эта легенда рассказывает о Топильцине Кецалькоатле, его восшествии на престол Тулы и о достижении им статуса полубожества. Кецалькоатль затем вступает в конфликт с еще одним полубожественным персонажем — Тескатлипокой. Первый выступает как представитель сил мира и просвещения, второй символизирует силы войны, воинственность и человеческие жертвоприношения. После серии столкновений с Тескатлипокой Кецалькоатль терпит поражение и изгоняется из Тулы. Он удаляется на восток, обещая когда-нибудь возвратиться.

Насколько достоверна легенда о Кецалькоатле? Подобно самым ранним записям из шумерского «Царского списка», о котором мы говорили в главе 3, эта легенда, вероятно, тоже имеет под собой какое-то историческое основание, по какое именно — об этом остается только гадать. В недавно опубликованной статье профессора Гарвардского университета Гордона Р. Уилли высказано предположение, что Топильцин Кецалькоатль был автором изощренной, сложной философии, цель которой заключалась в том, чтобы внести порядок в смутные времена междуцарствия. И хотя в Туле Топильцын потерпел поражение, его философия оставила заметный след в сознании людей постклассической Мезоамерики. Как мы увидим в дальнейшем изложении, наследие Кецалькоатля оказало глубокое воздействие на ацтекского императора Моктесуму II в период испанской конкисты.

Развивая свою гипотезу, Уилли пишет, что социальная структура Тулы того времени вполне могла служить каркасом для описываемых в легенде событий. Новый класс торговцев, набиравший силу в путупском и тольтекском обществах, вероятно, поддерживал философию Кецалькоатля. Вот что говорит Уилли по этому поводу: «С течением времени… торговля, по всей вероятности, приобретала все более важное значение, и, насколько мы можем судить о постклассическом обществе на основании документальных источников, торговец, или купец, превращался во все более влиятельную фигуру в этом обществе, требуя себе тех прерогатив и той власти, которые раньше принадлежали исключительно аристократии и военным. В этом контексте, наверное, не будет слишком большим преувеличением рассматривать философию Топильцина Кецалькоатля как защитно-приспособленческую идеологию поднимающегося класса торговцев, или «среднего» класса. Это вовсе не исключало тотального соперничества и строительства империи, но признавало то, что это соперничество должно вестись в определенных рамках» [209].

С победой Тескатлипоки, который, как и Топильцин Кецалькоатль, возможно, тоже был историческим лицом и ранним правителем Тулы, достигшим статуса полубога, произошла институционализация тольтекского этноса. Его обязательными элементами стали воинственность и требование принесения жертв.

Археологические свидетельства

На этом этапе рассказа о тольтеках мы уже можем опираться на более достоверные исторические свидетельства и с уверенностью утверждать, что в первой половине X в. философия Тескатлипоки стала преобладающей. Воины-тольтеки и торговцы-тольтеки растеклись по всей Мезоамерике, распространив тольтекское влияние на весь регион. В конце X в. н. э. тольтеки завоевали Чичен-Ицу на полуострове Юкатан. Отсюда, при содействии своих союзников путунов, тольтеки вскоре установили если не политический, то во всяком случае экономический контроль почти над всем полуостровом. В Чичен-Ице присутствие тольтеков прослеживается в архитектуре, художественном стиле и предметах материальной культуры. Чичен-Ица находилась под контролем тольтеков до середины XIII в.

Тольтеки оставили глубокий след в жизни народов, обитавших в горной Гватемале и говоривших на языке майя. Важные изменения в типологии поселений и политической организации майяских горных общин совпадают по времени с расцветом могущества тольтеков на Юкатане, хотя в южных районах господство тольтеков никогда не было столь ощутимым, как в Северном Юкатане. Нагорные поселения переместились на удобные для защиты от нападений места, и за короткий промежуток времени пришельцы растворились в местном населении. В результате произошла мексиканизация культуры майя.

Тольтекское влияние преобладало и в других частях Мезоамерики. Контакты с тольтеками прослеживаются на всем побережье Мексиканского залива, а расположенное к северу от Сакатекаса поселение Ла-Кемада несет на себе абсолютно бесспорный отпечаток тольтекского влияния. Западная и Северо-Западная Мексика (включая такие северные районы, как Синалоа) около 1000 г. тоже, по-видимому, вела активную торговлю с тольтеками. Последнее обстоятельство имеет очень большое значение: Западная Мексика впервые становится частью мезоамериканской культурной системы. Высказывались даже предположения, что в период между 1000 и 1200 гг. влияние тольтеков распространялось также на юго-запад и юго-восток (Северной) Америки, однако многие археологи исключают такую возможность [57; 101; 79].

Благодаря влиянию тольтеков культура народов Западной Мексики восприняла целый ряд черт, свойственных мезоамериканской цивилизации. Эти народы завязали активные экономические связи с Центральной Мексикой. Тольтекское влияние в Западной Мексике не следует, однако, рассматривать как одностороннюю связь. Если экономические и политические силы тольтекского общества оказывали сильное воздействие на Западную Мексику, то и этот регион, со своей стороны, внес определенный вклад в общее направление развития мезоамериканской цивилизации. Прежде всего это касается металлургии, в особенности технологии обработки меди. В период после 900 г. в результате западномексиканского влияния в Мезоамерике широкое распространение получили медь и, в меньшей степени, золото и серебро. Данные металлы шли главным образом на удовлетворение прихотей элиты, а повседневные орудия труда продолжали изготовляться из разных пород камня. Остается не вполне ясным, была ли обработка металлов самостоятельным изобретением Мезоамерики. Некоторые археологические данные поддерживают предположение о том, что металлургия была привнесена сначала из Панамы, Эквадора или Перу в Западную Мексику, а затем распространилась по всей Мезоамерике. Такие металлы, как золото, тоже привозились из глубинных районов Центральной Америки.

Общий взгляд на тольтеков

Тольтекская культура во многих отношениях может рассматриваться как мостик между Теотихуаканом и ацтеками. Централизованный контроль характерен для нее в меньшей степени, нежели для культуры-преемницы и культуры-предшественницы. Огромные массы товаров и людей стекались в Теотихуакан и Теночтитлан — крупные города, игравшие роль экономических и религиозных центров. Тула же никогда не имела такого всеобъемлющего влияния, хотя тоже была крупным торговым и религиозным центром. По всей видимости, она была не единственным тольтекским городом, а одним из региональных центров сложной экономико-политической системы.

Тула разнится с Теотихуаканом и с городом ацтеков и некоторыми другими особенностями. В отличие от прочих носителей мезоамериканской цивилизации, тольтеки для достижения своего господства не полагались на такие прогрессивные методы хозяйствования, как ирригация [45]. Зато они были авторами других новшеств, например разработали новые, более эффективные способы ведения военных действий. Еще более важное значение имело возникшее у тольтеков переплетение военных и экономических интересов, явившееся движущей силой тольтекской экспансии из Центральной Мексики, поддерживаемой дуализмом идеологических установок Тескатлипоки и Кецалькоатля.

Тольтекский период отнюдь не был «периодом затишья» между двумя великими империями. Напротив, он ознаменовался не только продолжением некоторых более ранних тенденций, по и рядом значительных изменений. Как мы видели, тольтекская экспансия X и XI вв. носила более воинственный характер по сравнению с экспансией Теотихуакана, поэтому вполне возможно, что модель более широко известной ацтекской экспансии XV–XVI вв. была создана именно тольтеками. Тольтекская империя, несомненно, была важным феноменом в истории Мезоамерики. Еще во времена испанской конкисты Тула и тольтеки как предшественники ацтеков были окружены ореолом легенд.

Тула пала в XII в. (Согласно некоторым историческим реконструкциям, это произошло в 1186 г.) Как и в случае с Теотихуаканом, причины падения Тулы неясны. Возможно, они связаны с вторжением новых племен, пришедших, как и тольтеки, с севера. С, упадком тольтеков Мезоамерика вновь разделилась на несколько соперничающих областей. Такое положение сохранялось в XIII и XIV вв., а в XV в. в долине Мехико возникло новое государственное объединение с сильной центральной властью, которому суждено было стать последней великой мезоамериканской империей. Незадолго до испанской конкисты началось распространение экономической и политической мощи ацтеков на весь мезоамериканский мир.

Ацтеки

Ацтекскую цивилизацию можно безусловно рассматривать как кульминацию разнообразных тенденций культурного развития Мезоамерики в течение многих столетий. Например, такие тенденции, как урбанизация, меркантилизм и империализм, достигли своего пика в доколумбово время именно у ацтеков. Так как ацтекская цивилизация была разрушена на ранней стадии своего развития, трудно предугадать, насколько сложной могла бы стать ее культурная система. И все же археологи и этноисторики знают об ацтеках больше, чем о каком-либо другом народе Мезоамерики, благодаря наличию богатого документального материала, относящегося ко времени испанской конкисты.

Возвышение ацтеков

Менее чем за два столетия ацтеки превратились из бедной полукочевой группы в хозяев самой могущественной империи, когда-либо существовавшей на территории Мезоамерики. С тех пор как в середине XIV в. они обосновались в долине Мехико (к этому времени от тольтекской гегемонии не осталось и следа), ацтеки показали себя тонкими политиками и великолепными воинами. Им понадобилось менее ста лет, чтобы путем заключения временных союзов то с одной, то с другой политической силой Центральной Мексики занять господствующее положение в этом регионе. Вначале ацтеки выступали в роли наемников для враждовавших друг с другом городов-государств долины Мехико. Хитростью и жестокостью они укрепляли свою мощь и повышали относительное благополучие. Впоследствии ацтеки стали партнерами городов Тескоко и Тлакопана по военному союзу, известному под именем Тройственной лиги. Этот союз сумел разбить своего основного соперника — тепанеков Аскапоцалько. В конце концов ацтеки заняли главенствующее положение в Тройственной лиге и приступили к распространению своего господства на всю долину и за ее пределы. Используя сельскохозяйственный и торговый потенциал региона и опираясь на свое большое военное и политическое искусство, они начали быстрыми темпами расширять сферу влияния вплоть до самых отдаленных уголков Мезоамерики. Их новая империя еще только начинала формироваться, когда у берегов Мексики появились испанцы.

Столица ацтекского государства, Теночтитлан, была основана в период между 1325 и 1345 гг. В то время город представлял собой скопление убогих хижин, ютившихся на острове, окруженном со всех сторон болотами и тростниковыми зарослями. В последующие два столетия, благодаря сознательной политике мелиорации, Теночтитлан рос вширь и постепенно достиг своих окончательных размеров. Профессор Майкл Ко писал по этому поводу: «Каналы, прорытые бедными и голодными ацтеками, пришедшими сюда в XIV в., и построенные ими «чинампы» (искусственные плавучие сады, сооруженные из водной растительности и ила, поднятого со дна озер) совершенно преобразили болотистые земли, лежавшие между каменистыми островами, на которых они поселились. Результатом этой работы было расширение островков и их слияние в чудесный столичный город, так потрясший воображение конкистадоров» [36, с. 97].

В 1519 г. Кортес во главе небольшого отряда из пятисот испанских солдат подошел к конечной цели своего долгого похода, начавшегося у побережья Мексиканского залива, — столице ацтеков городу Теночтитлану в долине Мехико. Чувства, охватившие испанцев при виде Теночтитлана, хорошо переданы в записках одного из солдат Кортеса, Берналя Диаса дель Кастильо, благодаря которому мы много знаем об ацтеках времен коп кисты: «Глядя на такие поразительные виды, мы не находили слов, да и было ли действительностью то, что предстало перед нашим взором. С одной стороны, на суше виднелись большие города, большие города были и на озере. Вся озерная гладь была усеяна челнами… На дамбе было много мостов, переброшенных через каналы, а прямо перед нами лежал великий город Мехико» [52, с. 216].

Теночтитлан — великий город Мехико

Каким был этот фантастический город Теночтитлан, впервые увиденный испанцами в 1519 г. и затем завоеванный ими в 1521-м? Какие сельскохозяйственные, экономические, социальные и политические опоры поддерживали самый сложный город древней Мезоамерики?

Одни ученые оценивают население великой столицы ацтеков ко времени конкисты в 300 тысяч человек, другие называют более скромную цифру — менее 200 тысяч. Последняя цифра, вероятно, ближе к истине. Исследования профессора Эдварда Калнека, одного из ведущих специалистов по истории древнего Теночтитлана, показали, что площадь города, по-видимому, составляла около пяти квадратных миль (12 кв. км).

Город действительно был расположен на двух островах, лежавших посреди соленого озера Тескоко. Построенный по координатной сетке, он имел разветвленную сеть каналов и мостов. Две главные дороги были выложены в форме креста. с обширным огражденным «священным кварталом» (теменосом) на пересечении. Эти дороги делили город на четыре района, каждый со своим ритуальным центром и рынком. Районы, в свою очередь, подразделялись на 20 более мелких кварталов, населенных различными кланами (кальпулли)[51]. Каждая из 20 кальпулли также имела свою площадь, свой храм и свой рынок. Большой рынок города располагался на соседнем острове Тлателолько, в свое время завоеванном Теночтитлапом и включенном в состав города. Острова соединялись с материком тремя каменными дамбами, каждая из которых имела три или четыре прохода для спуска воды из одной части озера в другую. Каждый проход был снабжен деревянным мостом. Поскольку озеро обеспечивало городу естественную защиту, он не имел каких-либо искусственных укреплений.

«Священный квартал» располагался в центре города. За огромной стеной, украшенной головами сотен пернатых змеев, находилось больших зданий и множество более мелких. Самым значительным из них был Большой храм, или Теокалли, имевший вид пирамиды, на вершине которой находились два храма-близнеца, посвященные один богу войны Уицилопочтли, другой — богу дождя Тлалоку.

Ацтекский бог войны Уицилопочтли (слева)

Ацтекский бог дождя Тлалок

Среди других сооружений, расположенных в «священном квартале», следует отметить круглый храм, посвященный Кецалькоатлю — главному мезоамериканскому богу, который в ацтекские времена изображался в виде пернатого змея. Был там также и двор для традиционной мезоамериканской игры в мяч. Как уже отмечалось, эта игра, со времен ольмеков распространившаяся по всей Мезоамерике, имела важное религиозное значение. В «священном квартале» находился также императорский дворец. Во времена последнего великого правителя ацтеков, Моктесумы II, во дворце был надстроен второй этаж для многочисленных императорских слуг. Весь «священный квартал» построен на возвышенном участке островной суши, с тем чтобы большие строения имели мощную фундаментальную опору. В других местах подобные здания сооружались на сваях.

Поразительна не только своеобразная архитектура Теночтитлана. То, что сам город и его земледельческие участки расположены посреди озера, уже само по себе представляет собой шедевр строительной мысли и, кроме того, образец гидротехнического сооружения. Система «плавучих садов» (чииамп) была поразительно эффективной; между прочим, и в наши дни в этих местах используется аналогичная система, Размер чииампы составлял обычно 100 × 5 или 100 × 10 м. Ее поверхность лежала всего на несколько футов выше уровня воды. Для укрепления чинампы на ней высаживались деревья.

Зона чинами требовала пресной воды, поэтому ацтеки перегородили озеро Тескоко плотиной, чтобы воспрепятствовать проходу соленой воды озера в эту зону. Плотина, имевшая шлюз для регулирования уровней воды в озере, была весьма внушительной. Чинампы получали воду от пресноводных источников у озера Шочимилько. На островах тоже имелись источники, по из-за их малочисленности ацтеки построили акведуки для подвода пресной воды от различных источников на «большой земле». «Вся зона чинами… — пишет Ко, — представляла собой гигантскую гидротехническую систему, основанную на дренаже и эксплуатации водных ресурсов» [36, с. 98]. В жилой зоне тоже есть своего рода гидротехнический сооружения: для целей канализации ацтеки использовали керамические трубы; в некоторых районах их укладывали в землю на глубину до 5 метров. Однако проблему санитарии это, по-видимому, не решало, поэтому в стратегически важных пунктах города устраивались общественные туалеты в виде лодок на привязи. Когда лодки наполнялись нечистотами, их содержимое шло на продажу как удобрение для чинамп.

Социальная система ацтеков

Несмотря на то что конкистадоры принесли с собой смерть и разрушение, благодаря их наблюдениям и оставленным запискам мы имеем неплохое представление не только о столице ацтеков, по и обо всей их социальной системе. Во всяком случае, о любой из предшествующих мезоамериканских культур мы знаем гораздо меньше, чем об ацтекской. Основным источником информации о социальной системе ацтеков служит «Всеобщая история дел в Новой Испании» (известная также как «Флорентийский кодекс»), написанная монахом Бернардино де Саагуном между 40-ми и 70-ми годами XVI в.[52]

Из записок Саагуна явствует, что в ацтекской социальной системе было четыре класса. Представители первого класса, аристократы, получали более основательное образование, чем остальные, могли иметь в частном владении землю (захваченную путем завоевания и экспансии) и занимать важные управленческие должности. К этому классу принадлежали также главные жрецы. Аристократы, без сомнения, жили очень богато. Уорвик Брэй, например, отмечает: «Саагун сообщает нам, что дом богатого должностного лица состоял из прихожей, комнаты для аудиенций, столовой, гостиной, отдельных покоев для мужчин и женщин, кладовых, кухни, комнаты для прислуги и даже арестантского помещения! Такой дом был, как правило, со всех сторон окружен садом и обнесен стеной. Навесы из хлопчатобумажной ткани затеняли внутренние дворики, а дверные проемы были закрыты занавесями или свисающими циновками, расшитыми золотыми или медными колокольчиками. Замков и деревянных дверей ацтеки не знали» [22, с. 104].

Император, считавшийся полубожественным лицом, должен был происходить из аристократии. Императора избирал совет аристократов, но чаще всего им становился сын или близкий родственник предыдущего императора.

Второй общественный класс — рядовые граждане — подразделялся на территориальные кланы, называвшиеся кальпулли. Рядовые граждане обязаны были посещать школу, но их не учили ни чтению, ни письму, ни астрологии, ни теологии; вместо этого их обучали военному делу и навыкам земледелия. Часть граждан становились членами ремесленных и купеческих гильдий. Продвижение по общественной лестнице было возможно через военную, чиновничью или жреческую карьеру. Ко времени конкисты некоторые торговцы уже относились к служебной (но не к родовой) аристократии. Кальпулли владели землей сообща. Эти земли предоставлялись для обработки семьям, входившим в кланы. Если же семья переставала обрабатывать предоставленный ей надел, он возвращался в кальпулли и передавался другой семье. Решения, касавшиеся земельного права, принимались выборными уполномоченными кальпулли, которые нередко были членами одной и той же семьи. Следует также отметить, что некоторые семьи в пределах каждой кальпулли имели более высокий статус, нежели другие, и часто владели более крупными земельными наделами, По сути дела, кальпулли весьма напоминали «конические кланы», которые антрополог Эрик Вольф определяет как «псевдосемьи» и «коллективы кровных родственников, связанных общими семейными узами, но с крайне неравным распределением богатств, власти и социального положения» [215, с. 136].

Представители третьего класса, сервы (крепостные), не имели привилегий кланов (кальпулли) и но могли пользоваться землей кланов. Они жили около чинами на окраине города и обрабатывали земельные наделы, принадлежавшие аристократии. Было предположение, что многие из сервов появились в Центральной Мексике сравнительно недавно и происходили из покоренных ацтеками областей. В класс сервов могли угодить и рядовые граждане — в том случае, если они оказывались опутанными долгами или теряли свои земельные наделы.

Наконец, существовал еще очень немногочисленный класс рабов, который вербовался в основном из военнопленных или людей, купленных ацтекскими купцами за пределами империи. Рабы, мужчины и женщины, работали на полях и выполняли другие разнообразные обязанности, включая работы по дому.

В конце XIX и в первой половине XX в. среди ученых шли острые споры по вопросу о том, была ли социальная система ацтеков стратифицированным деспотизмом или племенной демократией, основанной на кланах? Сейчас общее мнение сводится к тому, что в действительности все обстояло гораздо сложнее и что в пору испанской конкисты ацтекское общество находилось в процессе интенсивных культурных изменений. Более вероятно все же, что социальная система ацтеков по своему характеру была ближе к стратифицированному деспотизму, нежели к демократии.

В общем и целом, как отметил профессор Роберт Адамс в своей монографии, посвященной сравнительному анализу эволюции городских обществ в Месопотамии и Центральной Мексике, у ацтеков наблюдалась тенденция перехода от вертикально стратифицированных, основанных на кровном родстве социальных групп к горизонтальным классам с мощными классовыми барьерами. Отметив параллели в тенденциях развития между двумя регионами, Адамс замечает: «С точки зрения стратификации, не будет преувеличением сказать, что процессы — социальной эволюции, происходившие в древней Месопотамии и древней Центральной Мексике, были вариантами единого, фундаментального процесса эволюции, в ходе которого корпоративные родственные группы, первоначально обладавшие преимуществом в отношении землевладения, постепенно дополнялись ростом частных владений, находившихся в руках городской элиты. И хотя такие корпоративные родственные группы во многих отношениях еще сохраняли свою активность и жизнестойкость в конце обеих последовательностей, мы имеем основания утверждать, что к тому времени они уже оказались в жестких рамках стратифицированной по классовым признакам системы» [3, с. 119].

Развивая свою мысль, Адамс приходит к заключению, что перестройка вертикальных клановых групп по классовым признакам — это процесс, пусть косвенно, но определенно связанный с эволюцией города-государства. Как в Месопотамии, так и в Мезоамерике происходил один и тот же процесс эволюции от клановой структуры к классовой. «Прежние вертикально ориентированные, солидаристские формы организации вытеснялись функционально более конкретными, авторитарными и всеохватывающими горизонтальными формами, которые в большей мере соответствовали потребностям управления все более усложняющимися обществами» [3, с. 119].

Обложение данью и торговля

Взимание дани с покоренных народов и торговля являлись необходимыми условиями выживания Теночтитлана как большого городского центра. Получаемые таким образом богатства позволяли содержать многочисленное население, занятое исключительно в сферах управления, религии, культуры и военного дела. Одним из средств, с помощью которых ацтеки обеспечивали нужды столицы и расширяли границы империи, были войны. Ацтекские воины покоряли и присоединяли к своей империи новые территории, такие, как богатую какао область Соконуско на тихоокеанском побережье Гватемалы. Товары из покоренных областей обильным потоком текли в Теночтитлан. Войны позволяли также удовлетворять прихоти бога войны Уицилопочтли: пленники нередко приносились ему в жертву. Покойный С. Ф. Кук считал, что частые жертвоприношения, совершавшиеся в большом храме Теночтитлана, возможно, выполняли и другую функцию: держали в постоянном страхе население Центральной Мексики.

Вторым средством обеспечения Теночтитлана был институт торговцев-«почтека» (институционализированная форма меркантилизма, при которой торговцы были интегрированы в государственную структуру и находились на службе у аристократии). По сравнению с организацией торговли у путунов на полуострове Юкатан, где торговля находилась под контролем аристократов, которые сами же и выступали в роли торговцев, институт «почтека» представлял собой иное организационное решение государственного управления торговлей.

«Почтека» были чрезвычайно эффективным средством распространения ацтекского влияния на всю Мезоамерику и добывания необходимых Теночтитлану товаров и материалов. Складские помещения «почтека» обнаружены далеко на юге — в торговом центре Нако в Гондурасе, но мы знаем, что «почтека» торговали с жившими южнее народами Центральной Америки. «Почтеки» иногда выполняли роль разведчиков, помогая прокладывать пути для будущих военных завоеваний ацтекской империи.

Дань, взимаемая с покоренных народов, а также всевозможные товары стекались в Теночтитлан со всех концов ацтекской империи, простиравшейся от долины Мехико до Гватемалы. Империя в основном сложилась в период правления Ахуицотля (1486–1502). Поражает обилие дани, которую получали ацтеки. Согласно ацтекским спискам, в Теночтитлан ежегодно привозилось 7 тысяч тонн маиса, 4 тысячи тонн фасоли и примерно столько же других пищевых продуктов, 2 миллиона хлопчатобумажных плащей, огромное количество золота, янтаря и перьев птицы кецаль [35, с. 169]. Поскольку у ацтеков не было ни колесных повозок, ни вьючных животных, все эти товары переносились на спинах людей или перевозились на лодках.

В Центральной Мексике существовало множество торговых центров. Самый большой рынок находился на соседнем острове Тлателько, где ежедневно 60 тысяч людей совершали торговые сделки. Рынки безусловно играли чрезвычайно важную роль в ацтекской системе. Там обменивали или продавали и предметы роскоши, и товары повседневного спроса, причем в роли денег выступали, как и в давние времена ольмеков и майя, бобы какао. Торговля была хорошо организованной. Правителю платили пошлину за право торговать. Специальные контролеры проверяли качество товаров и контролировали цены. Рыночный суд разбирал дела о воровстве и продаже похищенной собственности; осужденных воров могли забить до смерти тут же, на рыночной площади. Купля-продажа шла только на территории рынка: страшась обидеть богов рынка, торговцы не продавали свои товары по пути на рынок.

Испанская конкиста

Империя Моктесумы, без всякого сомнения, была процветающей цивилизацией, во многих отношениях не уступавшей цивилизации завоевателей. Почему же она стала такой легкой добычей испанских конкистадоров? Этому есть по меньшей мере несколько, надо полагать, взаимосвязанных причин.

Во-первых, нельзя забывать, что империя ацтеков в начале XVI в. все еще находилась в стадии формирования. Значительное ее расширение началось незадолго до конкисты при великом императоре Ахуицотле в 1486–1502 гг. Второй фактор неразрывно связан с первым: ацтеки начали создавать укрепленные пункты в завоеванных областях лишь перед самой конкистой; во многих районах они вообще не успели создать свои аванпосты. Поэтому впечатление об испанской конкисте, создающееся у читателя популярных книжек, будто Кортес с небольшим отрядом солдат вступил в бой с сотнями тысяч ацтеков и легко разгромил их, не отражает истинной картины событий. Двигаясь от Веракруса к Теночтитлану, Кортес усилил боевую мощь своей армии за счет многочисленных союзников: различные мексиканские племена, рассчитывая с помощью испанцев покончить с ненавистной властью ацтеков, снабжали Кортеса продовольствием и оказывали помощь людьми. Поэтому неверно утверждать, что ацтеков победили 500 испанских солдат; их сокрушила куда более мощная сила.

В-третьих, испанцы владели совершенным оружием. Большую роль в сражениях между ацтеками и испанцами сыграла лошадь. Ацтеков потрясли ее размеры и быстрота. Победе испанцев способствовало также их преимущество в «философии войны», совершенно отличной от ацтекской: если ацтеки воевали, чтобы захватить пленников для будущих жертвоприношений, то испанцы вступали в сражение с единственной целью — убивать. Это давало им значительное преимущество, ибо убить врага намного легче, нежели пленить его. (К тому же при этом отпадает проблема охраны и кормления пленников во время боя и после него.)

Четвертый фактор, способствовавший победе испанцев, труднее поддается оценке, однако он также сыграл весьма важную роль. Он касается направления мыслей Моктесумы и тех впечатлений, которые произвел на него Кортес. Мы знаем, что Моктесума очень интересовался историей и отлично знал легенды о Кецалькоатле. Поначалу Моктесума, очевидно, принял Кортеса за Кецалькоатля (или, по меньшей мере, за его посланника), возвращающегося с востока. Именно поэтому он оказал конкистадору дружественный прием, хотя, надо думать, вполне мог разбить его. Неуверенность Моктесумы относительно личности Кортеса позволила конкистадору в конечном счете перехитрить его и к 1521 г. разгромить империю ацтеков.

За относительно короткий промежуток времени испанцы установили контроль над значительной частью Мезоамерики. Болезни вроде оспы, которые конкистадоры принесли с собой и против которых у коренных жителей Америки не было естественных защитных механизмов, в сочетании с колониальной политикой испанцев, стремившихся сконцентрировать местное население в поселках, которым отводилась роль трудовых лагерей, привели к резкому сокращению численности коренного населения. Эти колоссальные потери, в сочетании с попытками испанцев искоренить местные традиции, культуру и идеологию, в конце XVI в. привели к фактическому уничтожению коренной мезоамериканской цивилизации.

РЕЗЮМЕ

Мы рассмотрели развитие мезоамериканской культуры и цивилизации на протяжении одиннадцати тысячелетий — от времен охотников и собирателей, обитавших в горных долинах, до подъема ольмеков в равнинных районах и далее до завоевания ацтеков пришельцами из Европы. В фокусе внимания были пять хорошо известных разновидностей мезоамериканской цивилизации: ольмекская, майяская, теотихуаканская, тольтекская и ацтекская[53].

Хотя зачатки земледелия, судя по имеющимся данным, впервые появились в горных долинах Пуэблы и Оахаки, мезоамериканская цивилизация зародилась на плодородных равнинах, раскинувшихся вдоль побережья Мексиканского залива. Отсюда шло распространение ольмекского влияния на многие районы Мезоамерики. Для этого существовали причины как экономического, так и религиозного характера. К многочисленным культурным достижениям ольмеков относятся богатый иконографией стиль монументального искусства, высокое ремесленное мастерство, широкая сеть торговых путей и появление немногочисленного класса. элиты. Представители этого класса жили в ритуальных центрах или вокруг них. Они создали торгово-экономическую систему, обеспечивавшую их существование и являвшуюся основой их процветания и могущества.

Природа мексиканских нагорий не отличалась таким богатым разнообразием, как ольмекские равнины, но она имела и свои преимущества: обилие минеральных ресурсов, отсутствовавших на равнинах, и потенциальные возможности для увеличения продукции земледелия путем искусственного орошения. Пока шло развитие ольмекской цивилизации, племенные группы жителей горных областей Оахаки и Центральной Мексики тоже развивались в сторону усложнения. Этот процесс усиливался благодаря торговле и контактам иного рода с ольмеками. К 600 г. до н. э. племенные группы из горных районов вытеснили ольмеков с позиции экономических лидеров в Мезоамерике. Теперь эти группы не только контролировали необходимые ресурсы, но и обладали средствами сосредоточения людей для эксплуатации этих ресурсов и, благодаря применению интенсивных методов земледелия, для прокормления людей.

Развитие интенсивных методов земледелия, рост населения, усиление социальной стратификации и централизации экономической и политической власти — кульминацией всех этих процессов явилось образование крупного городского центра Теотихуакан в Центральной Мексике. Используя богатые залежи обсидиана в Теотихуаканской долине, благоприятное для торговли стратегическое положение и свой земледельческий потенциал, значительно выросший благодаря применению ирригации, Теотихуакан настолько усилил свою экономическую и религиозную мощь, что элита смогла создать огромный город с населением до 150 тысяч человек, ставший центром целой цивилизации. Привлекая население из окружают, их областей и распространяя свое влияние на самые отдаленные уголки Мезоамерики, Теотихуакан превратился в столицу первой империи древней Мезоамерики.

Приблизительно в то же самое время, когда в Центральной Мексике начинался фантастический подъем Теотихуакана, в лесистых низменностях Южной Мезоамерики племена майя начали создавать свою собственную сложную культуру. Используя наследие ольмеков и родственных им племенных групп горной Гватемалы, классические майя создали цивилизацию, достигшую новых художественных и интеллектуальных высот. Классические майя тоже строили города и завязывали тесные экономические отношения со своими соседями, однако по сложности их общество далеко уступало теотихуаканскому[54].

Падение Теотихуакана в VIII в. н. э. и происшедшее несколько позже крушение классической цивилизации майя привело к образованию «вакуума власти» в Центральной Мексике и Южной Мезоамерике. Период междуцарствия, длившийся около двух столетий и характеризовавшийся соперничеством нескольких центров в борьбе за гегемонию, завершился выдвижением на первый план в Центральной Мексике тольтеков — некогда «варварского» племени из Северо-Западной Мексики. Тольтекам, в отличие от их предшественников, не удалось создать империю с сильным централизованным управлением, а их столица Тула и по размерам, и по значимости уступала Теотихуакану. Однако тольтеки смогли распространить свое влияние на самые отдаленные районы Мезоамерики. Милитаризм и меркантилизм, возникшие в эпоху расцвета Теотихуакана, получили у тольтеков дальнейшее развитие.

Что касается Южной Мезоамерики, то здесь с гибелью классической цивилизации майя на первый план выдвинулись путуны — племя, обитавшее в низменных областях на побережье Мексиканского залива и говорившее на языке майя. Действуя как самостоятельно, так и в союзе с тольтеками, путуны создали на полуострове Юкатан и вокруг него сложную систему дальней торговли, в результате чего центр тяжести политической и экономической жизни Мезоамерики переместился на север Юкатана. И хотя экономическое и политическое господство на полуострове последовательно удерживали Пуук, Чичен-Ица и Майяпан, созданная путунами система торговых связей сохранила свое значение.

Вслед за падением тольтеков в XIII в. наступил еще один период интенсивного соперничества, завершившийся выдвижением ацтеков на роль новых гегемонов сначала в Центральной Мексике, а затем и на большей части Мезоамерики.

Как и тольтеки, ацтеки были «варварами», пришедшими с севера. Обосновавшись в островном городе Теночтитлане, они начали затем экспансию, воспринимая от своих соседей наследие Теотихуакана и Тулы. Соединение заимствованного у Теотихуакана централизованного управления с милитаризмом и меркантилизмом тольтеков привело к рождению самой сильной и хорошо организованной империи в доколумбовой Мезоамерике. В середине XV в. ацтеки приступили к расширению империи и уже начали упрочивать свое господство над покоренными территориями, когда к берегам Мезоамерики в 1519 г. подошли корабли Кортеса.

Ацтекская цивилизация, во многих отношениях совершенно не похожая на ольмекскую, тем не менее отражала многие традиции и тенденции, возникшие тремя тысячелетиями раньше. Эти тенденции развивались и совершенствовались майя, оахакцами, теотихуаканцами и тольтеками параллельно с развитием новых технических и социально-политических достижений. Ацтекская цивилизация явилась кульминацией тенденций интенсификации земледелия, урбанизации и экономической централизации, развитие которых шло на протяжении многих столетий. Всему этому положила конец испанская конкиста. Мы никогда не узнаем, каких еще успехов могли бы достичь ацтеки, не будь конкисты.

Обозревая развитие сложного общества в Мезоамерике от ольмекских времен до испанской конкисты, охватывающей промежуток времени, равный двадцати семи столетиям, мы то и дело возвращались к нескольким главным темам, обращая внимание на целый ряд культурных черт, объединяющих ольмеков, майя, теотихуаканцев, тольтеков и ацтеков и поддерживающих отмеченный нами ранее взгляд на все эти культуры как на части единой великой мезоамериканской цивилизации, процветавшей в этом регионе на протяжении почти трех тысячелетий. Несмотря на то что время вносило в это межкультурное единство массу существенных поправок, каждая последующая культура, судя по всему, отталкивалась от достижений предшествовавших ей культур.

Единство различных культур Мезоамерики проявляется прежде всего в наличии объединяющих их специфических культурных особенностей, которые прослеживаются на протяжении почти всей истории Мезоамерики. К ним относятся: древняя игра в мяч, в том числе площадки и принадлежности для этой игры; стилистические особенности мезоамериканского искусства; общие божества, например бог дождя и пернатый змей; сходные системы счета и письма; важная роль астрономии в жизни общества; использование обсидиановых орудий.

Еще более важным свидетельством мезоамериканской культурной общности (если иметь в виду стремление археологов проникнуть в суть процессов культурной эволюции) являются тенденции культурного развития Мезоамерики в период между ¿200 <г. до н. э. и 1521 г. н. э. Это, во-первых, превращение малонаселенных ритуальных центров в огромные городские центры, население которых по крайней мере в двух случаях превышало 100 тысяч человек. Во-вторых, централизация власти в растущих городских центрах. В-третьих, усиление роли торговли в снабжении этих центров, тесная связь между контролем и распределением сырья, с одной стороны, и производимыми из этого сырья готовыми продуктами — с другой, а также поступательный рост богатства и могущества элиты. В-четвертых, формирование особого слоя торговцев в условиях неуклонно возрастающего объема торговли. В-пятых, усложнение социальной структуры — от простого деления общества на немногочисленную элиту и земледельцев к высокоорганизованной классовой системе у ацтеков. Наконец, последняя тенденция — это усиление милитаризма и учащение войн, ведущихся для поддержки экспансии городов-государств и охраны торговых путей, жизненно необходимых для государства и его правителей.

В заключение еще два замечания, которые могут оказаться полезными для того, чтобы представить развитие мезоамериканской цивилизации в истинной перспективе. Первое замечание касается того, что между описанными выше тенденциями развития и разнородными природными условиями Мезоамерики существует тесная связь. Предпосылками для возникновения мезоамериканских городов-государств служил целый ряд факторов: совершенствование приемов земледелия, чтобы прокормить растущее население, наличие доступа к сырьевым материалам и возможности извлекать их из земли, а также существование экономических и политических связей между богатыми и бедными в отношении природных ресурсов областями — связей, которые могли приводить к перемещению центров цивилизации. Примером важности таких связей может служить роль, которую играли обитатели горных областей после первоначального «прорыва» ольмеков на равнинах.

Второе замечание касается невероятно тесной связи, существовавшей между религиозными верованиями и почти всеми остальными аспектами мезоамериканской цивилизации. Мезоамериканские общества с течением времени все более усложнялись, светская элита богатела, ее могущество росло, однако религия продолжала владеть умами людей и во многом определять их поступки. Ацтекское общество, по всей вероятности, было не более светским, нежели ольмекское, несмотря на все изменения в области техники, а также в экономической, социальной и политической организации.

В следующей главе изложены наши собственные соображения по поводу значения тенденций развития в истории мезоамериканской цивилизации и проведено сравнение между этими тенденциями и теми, которые характерны для эволюции ближневосточных цивилизаций. Такое сравнение, мы надеемся, поможет археологам определить направления исследований, предпринимаемых с целью установления факторов, управляющих развитием сложных обществ. Существуют ли какие-либо закономерности этого развития? Если да. то почему? В главе V мы делимся с читателями некоторыми мыслями, возникшими у нас в результате сравнения археологических данных, полученных при раскопках на Ближнем Востоке и в Мезоамерике. Кроме того, на базе относительных знаний, полученных нами в процессе преподавания археологии этих двух регионов, а также в процессе работы над данной книгой, мы коротко остановимся на появившихся в последние годы археологических идеях относительно возникновения сложных обществ.

Глава 5

ОБЩИЕ СООБРАЖЕНИЯ

И НАМЕТКИ НА БУДУЩЕЕ

Эта, заключительная глава нашей книги, строго говоря, не является заключением. Читатель не найдет в ней и каких бы то ни было новаторских выводов, касающимся вопросов подъема и падения цивилизаций. Мы излагаем здесь наши наблюдения относительно некоторых аналогий и контрастов, которые можно заметить, изучая эволюцию цивилизаций, и обращаем внимание читателя на некоторые идеи, представляющиеся нам перспективными для будущих исследований. В конце главы мы указываем потенциальные направления, которые археологи могли бы иметь в виду при проведении сравнительных исследований древних цивилизаций.

Вернемся к тому, с чего была начата книга, — к истории вопроса. Читатель помнит, что многие предшествующие страницы этой книги посвящены обсуждению теорий, обосновавших либо цикличность, либо линейность хода исторического развития. Правда, сами эти теории, служившие в прошлом объектами бурных и длительных научных дискуссий, были едва упомянуты в главах 2, 3 и 4. Причиной тому тот факт, что данные теории не смогли породить приемлемые гипотезы относительно генезиса и эволюции цивилизаций, что и ускорило крушение этих старых теорий. Современная антропологическая археология далеко отошла от них и в настоящее время использует системный подход, допускающий наличие нескольких синхронных причин и процессов. Но сказать, что современная археологическая мысль не имеет ничего общего с прежними представлениями, было бы большим преувеличением. Разделяемый многими современными археологами взгляд на эволюцию имеет, как мы видели, давнюю традицию. То же самое можно сказать и о популярном ныне сравнительно-историческом методе.

И все же новые археологические представления о генезисе древних цивилизаций и их эволюционном развитии действительно заметно отличаются от старых. Хотя А. Крёбер, например, придерживался, как бы мы сейчас сказали, системного взгляда на цивилизации, у него не было ясного представления о том, как отдельные части системы были соединены между собой и как они изменялись во времени. В. Гордон Чайлд, безусловно, был эволюционистом в своих взглядах на развитие культуры, но его подход не был системным. Его классические критерии определения городской цивилизации недостаточно последовательны: неясно, например, какова связь между новыми направлениями художественного выражения и городским населением или между письменностью и урбанизмом.

Прежде чем продолжить разговор о системном подходе к проблеме эволюции цивилизаций, прервемся на время и попробуем дать критическую оценку событиям и процессам, рассмотренным в этой книге. В развитии цивилизаций Старого и Нового Света можно выделить как явные аналогии, так и четкие контрасты. Эти аналогии и контрасты дают нам основание для оптимизма, внушая надежду на то, что мы в конце концов откроем закономерности возникновения и гибели цивилизаций, но они же делают поиски этих закономерностей более сложными и трудными.

ЭВОЛЮЦИЯ ЦИВИЛИЗАЦИЙ

СТАРОГО И НОВОГО СВЕТА:

АНАЛОГИИ И КОНТРАСТЫ

Аналогии и контрасты в развитии цивилизаций Старого и Нового Света представляют особый интерес по той причине, что в обоих полушариях цивилизации развивались по сути дела независимо друг от друга. Это, однако, не значит, что в доколумбовы времена между цивилизациями Старого и Нового Света не было никаких контактов. Имеется достаточно данных, подтверждающих наличие таких контактов (см., например, книгу Райли «Человек через моря», вышедшую в 1971 г.). Однако, на наш взгляд, пока еще вскрыто слишком мало фактов, на оснований которых можно было бы утверждать, что подобные контакты оказывали существенное воздействие на развитие цивилизаций Старого или Нового Света.

Крупный ученый, антрополог-теоретик Элман Сервис говорил по этому поводу: «Древние цивилизации, предки современных цивилизованных обществ, развивались в разное время и в разных районах мира… Этот факт имеет Очень большое значение, так как он влияет на наше представление о развитии цивилизаций. Если бы рождение цивилизации произошло в каком-то одном месте и оттуда шло ее распространение на другие районы путем завоеваний, диффузии, или подражания, или еще каким-нибудь способом, тогда проблема была бы «исторической» — т. е. нас интересовало бы только: что произошло и когда? Но поскольку это происходило неоднократно и в разных местах, то (даже если допустить, что это имело место лишь дважды — в Старом и Новом Свете) сразу возникает вопрос: какие причины или повторяющиеся процессы были здесь задействованы? Путем тщательного сравнения мы хотим установить общие факторы: предшествующие условия, географические, технологические, экономические, социальные и идеологические предпосылки, роль военных конфликтов и характер политической обстановки в данном регионе. Если бы рождение цивилизации представляло собой одноразовый акт, тогда вопрос, была это историческая случайность или нет, просто не имел бы смысла, ибо вся эта цепочка причин была бы недоступна для анализа. Но все дело в том, что некоторые древние цивилизаций, развиваясь независимо друг от друга, выработали на удивление сходные типы новых культурных признаков…» [176, с. 5–7].

Древнейшими цивилизациями Старого Света ученые единодушно признают шумерскую, египетскую и индскую. Как они соотносятся друг с другом? Хронологический приоритет шумерской цивилизации, казалось бы, позволяет допустить, что египетская и индская цивилизации происходят от шумерской. Это хоть и возможно, но маловероятно, ибо трудно не заметить, сколь различны названные цивилизации. Характерные для каждой из них ирригационные системы, архитектурные стили, системы письменности, а также социальные, политические и религиозные структуры отчетливо индивидуальны. В Шумере было по меньшей мере десять больших городов, в долине Инда — два, а в Египте крупные города появились лишь на позднем этапе развития цивилизации. Если в Египте поселения располагались линейно — вдоль берегов Нила, то шумерские были хаотично распределены между двумя речными системами. В долине Инда люди жили как в крупных, так и в небольших поселениях на Пенджабском нагорье и прииндской аллювиальной равнине. Структура городов во всех трех регионах была неодинаковой. В отличие от индских городов, имевших строгую «планировку», города Шумера застраивались хаотично и росли без какого бы то ни было планирования. Но ярчайший контраст между тремя цивилизациями Старого Света обнаруживается в системах письма. Древнейшее письмо было пиктографическое, но абсолютно разное. В более развитых формах письменности тоже нельзя усмотреть никакого сходства: египетские иероглифы, месопотамская клинопись и индские иероглифы не имеют между собой ничего общего.

Какими свидетельствами контактов между тремя цивилизациями мы располагаем? Прямые контакты между египтянами и шумерами существовали главным образом в древнейший период, а ко времени расцвета Древнего царства они почти совсем исчезли. Другое дело контакты между Шумером и долиной Инда: они появляются только в зрелую фазу индской цивилизации. Все указанные факты следует соотнести с тем, что нам известно о зарождении этих древнейших на Ближнем Востоке цивилизаций. Исследования, осуществленные за последние несколько десятилетий, внесли существенные коррективы в наши представления об этом.

Много лет назад Генри Франкфорт выдвинул идею, согласно которой первенство шумерской цивилизации сыграло роль катализатора, «ускорив» процессы урбанизации и цивилизации в Египте. Сэр Мортимер Уилер, обратив свой взор к востоку от Шумера, выдвинул аналогичную идею относительно зарождения цивилизации в долине Инда. «Но идеи имеют крылья, — пишет он, — и в III тысячелетии до н. э. в Западной Азии в воздухе носилась идея цивилизации. В умах основателей Инда существовала, пусть абстрактная, модель цивилизации» [200, с. 104].

Возможно ли дать оценку идее, которую нельзя проверить опытным путем? Невозможно. Оценивать такую идею можно только в терминах правдоподобия и вероятности. Утверждение, что абстрактная идея цивилизации порождает самую цивилизацию, кажется нам совершенно фантастическим. На подобной точке зрения могут настаивать лишь те из современных ученых, кто пытается увидеть порядок там, где никакого порядка не существует. Города, письменность, монументальная архитектура, производство прибавочного продукта и т. п. — все это входит в понятие «цивилизации». Если обитатели долины Инда действительно посещали Шумер, то неужели мы должны поверить в то, что, впитав в себя эти «идеи», они возвращались на родину и переводили их в другие формы? Если эти «идеи» производили на них глубокое впечатление, то логичнее допустить, что они делали бы их точные копии. Возможно ли, что и египтяне, и жители Инда, увлеченные той или иной идеей, приносили ее с собой на родину и переводили в нечто настолько глубоко своеобразное, что это «нечто» теряло всякую связь с первоначальным понятием? Это опять-таки кажется невероятным. Нам могут возразить: изобретение письма — вещь настолько сложная, что оно могло произойти только один раз. Однако стоит вспомнить, что еще в пору верхнего палеолита люди имели систему условных знаков. Потребность в письменности возникла сама собой в разных сложных общественных институтах.

По нашему убеждению, цивилизации Шумера, Египта и долины Инда развивались в основном самостоятельно. Это утверждение необязательно верно и в отношении городских поселений Персидского залива, Иранского нагорья и Туркменистана. Как мы отмечали в предшествующем изложении, раскопки в Тепе-Яхье в Иране показали, что городской комплекс сформировался там в результате возникшего в Шумере спроса на природные ресурсы этого региона, в частности на хлорит. Хотя позднейшее развитие общин Иранского нагорья было результатом контактов с более развитыми цивилизациями, эти общины не стали простыми производными от этих цивилизаций. Следует помнить, что первые поселения в Тепе-Яхье появились до начала V тысячелетия до н. э. Подобно другим современным ей общинам, Тепе-Яхья достигла высокого уровня социального и экономического развития еще до установления контактов с Шумером и долиной Инда. Усложнение же социальной организации Тепе-Яхьи и других общин Иранского нагорья было результатом усиливавшегося взаимодействия с иноплеменными народами.

Цивилизации Мезоамерики рисуют нам картину, во многом отличную от цивилизаций Старого Света. Они, по-видимому, формировались (развивались), опираясь одна на другую, в условиях более значительного прямого взаимообмена и взаимного стимулирования. Некоторые археологи даже склонны считать ольмекскую, майяскую, теотихуаканскую, тольтекскую и ацтекскую цивилизации последовательными стадиями единой мезоамериканской цивилизации, зародившейся в середине II тысячелетия до н. э. и просуществовавшей приблизительно три тысячи лет, до испанского завоевания.

И только когда мы начинаем рассматривать Мезоамерику в более широком контексте (как часть Нового Света), перед нами возникает картина, сходная с описанной выше ситуацией: Египет — Месопотамия — долина Инда. Связи между Мезоамерикой и Андским регионом Южной Америки, а также между Мезоамерикой, с одной стороны, Юго-Востоком и Юго-Западом (Северной) Америки — с другой, обнаруживают такой же неясный характер, как и взаимосвязи Египта, Месопотамии и долины Инда, порождая такое же изобилие неоднозначных толкований.

Аналогии, о которых мы ведем речь, пожалуй, лучше всего проиллюстрировать на примере возможных контактов между ранним Египтом и ранним Шумером, с одной стороны, между ольмеками и носителями культуры Чавин (в Андском регионе Южной Америки) — с другой. В обоих случаях нельзя не заметить поразительного сходства художественных стилей и культурного «репертуара», а также близких хронологических соответствий. Тем не менее гипотезы о влиянии Чавин на развитие ольмекской цивилизации или шумеров — на египетскую (и наоборот) пока не подкреплены фактами. Впрочем, относительно Нового Света существует дополнительный возможный вариант, на который указал Дональд Лэтрап: ольмекская и чавинская культуры могли иметь общий источник происхождения, расположенный на южноамериканских низменностях.

Помимо этого, имеются общие для Ближнего Востока и Мезоамерики географические аналогии между регионами — очагами древних цивилизаций. Тесное взаимодействие между горными и низменными областями, между районами, богатыми природными ресурсами и бедными таковыми, а также между сходными и несходными по географическим условиям местностями дает нам дополнительные возможности для сравнения. В то же время большая, по сравнению с Мезоамерикой, протяженность хронологической шкалы развития цивилизаций на Ближнем Востоке дает возможность сравнить неодинаковые темпы роста в одинаковых обстоятельствах.

Отталкиваясь от мысли, что факторы, подобные этим, можно считать постоянными при сравнении Ближнего Востока и Мезоамерики, археолог имеет по крайней мере возможность оценить влияние других факторов, столь различных в обоих регионах, например металлургии, одомашнивания животных, номадизма и масштабов урбанизации. Если на Ближнем Востоке металлы и металлообработка всегда играли заметную роль, то в Мезоамерике этот феномен возник лишь в постклассический период. Точно так же, если в жизни народов Ближнего Востока большое значение имели одомашненные животные, в Мезоамерике таких животных было очень мало, и они играли весьма скромную роль.

Значительное место в древней истории Ближнего Во< стока занимали кочевники. Их динамичное взаимодействие с оседлыми группами, безусловно, было важным фактором развития цивилизации. Что касается Мезоамерики, то ввиду отсутствия там крупных одомашненных животных и тяглового скота кочевники-пастухи никогда не играли такой роли, какую они играли на Ближнем Востоке. Там приоритет принадлежал тольтекам и ацтекам — полукочевым народам, обитавшим на севере Центральной Мексики. Как отмечалось в главе 4, эти «варвары» с севера были быстро «цивилизованы» оседлыми народами Центральной Мексики и очень скоро расстались со своим «кочевым наследием». Ацтеки даже уничтожили исторические записи, в которых было отражено их «варварское» прошлое до заселения ими долины Мехико!

Наконец, такие городские центры, как Теотихуакан и Теночтитлап, по своим масштабам намного превосходили аналогичные городские образования на Ближнем Востоке и в долине Инда. В пору наивысшего расцвета в Теотихуакане насчитывалось 100 тысяч жителей, а в Теночтитлане, вероятно, еще больше. Ни один шумерский или индский город не имел такой концентрации населения: даже по самым «щедрым» оценкам, население месопотамских центров не превышало 50 тысяч человек[55]. Какие факторы способствовали более быстрому росту городского населения в Новом Свете — вопрос, который еще ждет своих исследователей. Если города Старого и Нового Света сильно отличаются по своим масштабам, то, возможно, между ними существует сходство в планировке? Можно предположить, что поскольку для некоторых городов Нового и Старого Света, например для Теотихуакана и Мохенджо-Даро, характерна четкая планировка по координатной сетке, то эти центры, видимо, имели и сходную организацию. В настоящее время это предположение невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, можно лишь надеяться на решение вопроса в ближайшем будущем.

Здесь будет уместно привести еще несколько аналогий более общего плана. Во-первых, проследить сходные тенденции в формировании классовой структуры в шумерском и древнем мезоамериканском обществах: за появлением жреческой элиты идет постепенная секуляризация элиты, рост «среднего класса» ремесленников и, наконец, возникновение торговцев, составляющих часть элиты или тесно с нею связанных. Аналогии, наблюдаемые в росте элиты на Ближнем Востоке и в Мезоамерике, подтверждают теорию Элмана Сервиса, усматривающую истоки системы управления в «институционализации централизованного руководства». «Узаконив себя в роли руководителей общества», система лидеров переросла в систему наследственной аристократии. Говоря словами Сервиса, «развитие экономических и религиозных функций нарождающейся бюрократии шло параллельно расширению масштабов ее деятельности, автономии и численности. Таким образом, самая ранняя форма управления функционировала не для защиты другого класса или слоя общества, а для защиты самой себя» [176, с. 38]

Во-вторых, в развитии цивилизаций древних шумеров и классических майя можно усмотреть аналогию в явном отсутствии планирования в системе взаимодействия с окружающей природной средой, а также в отсутствии понимания того, к чему ведет чрезмерная ее эксплуатация. И в Месопотамии, и в Мезоамерике рост численности и плотности населения, а также интенсификация земледелия приводили к чрезмерной эксплуатации природной среды, что имело драматические последствия для обоих регионов. В Месопотамии это привело к переходу от выращивания пшеницы к выращиванию ячменя и, в конечном счете, к массовому перемещению населения на севере, где, в отличие от Южной Месопотамии, ирригация не вызывала гибельного засоления почв. Что касается южных равнин майя, то, согласно одной гипотезе, чрезмерное использование почв явилось одним из факторов, способствовавших гибели классической цивилизации майя и перемещению политического и экономического центров в северные равнины с их более богатыми естественными ресурсами и более благоприятным географическим положением[56].

История ближневосточно-индского и мезоамериканского регионов свидетельствует о том, что важную роль в падении шумерской, теотихуаканской и тольтекской цивилизаций сыграли отношения между центрами цивилизации и их менее сложно организованными соседями. Хотя археологи теперь не рассматривают вторжение извне как единственную причину гибели этих цивилизаций, приведенные в главах 3 и 4 данные ясно указывают на то, что в этом (как, впрочем, и в развитии цивилизаций вообще) войны сыграли далеко не последнюю роль. Однако успеху многочисленных вторжений в Мезоамерику и на Ближний Восток, судя по всему, способствовал тот факт, что цивилизации были ослаблены целым рядом внутренних обстоятельств. Внутренние слабости, возможно, были результатом чрезмерного развития земледелия или демографического перенапряжения, как это было в ‘Случае с майя и с некоторыми городами-государствами Шумера и долины Индаг или же результатом слишком большой зависимости от какого-то одного вида природных ресурсов, эксплуатация и распределение которого могли оказаться под угрозой в результате нападений извне, как это было в Теотихуакане.

Вопросы, касающиеся подобных аналогий и контрастов, несомненно, будут находиться в фокусе будущих сравнительно-исторических исследований Мезоамерики и ближневосточно-индского региона.

Итак, для сравнительного исследования закономерностей образования сложных обществ мы имеем возможность использовать археологические данные, полученные из нескольких районов как Старого, так и Нового Света.

Конечно, какие-то контакты если не между Старым и Новым Светом, то по крайней мере между удаленными друг от друга цивилизациями в пределах каждого полушария могли иметь место. Однако эти контакты, по-видимому, не были широкомасштабными и потому не могли повлиять на проводимое нами сравнение траекторий развития нескольких цивилизаций.

Этот вывод влечет за собой ряд вопросов. Какие методы и модели должны использовать археологи, чтобы лучше разобраться в этик сравнениях? Какие именно факторы взлета и падения цивилизаций наиболее продуктивны для вскрытия возможных закономерностей? Обратимся теперь к обсуждению вопроса о том, какие интеллектуальные пути могли бы оказаться в ближайшем будущем наиболее плодотворными для археологов.

КАК РАЗВИВАЮТСЯ ЦИВИЛИЗАЦИИ

На протяжении многих лет археологи — исследователи Старого и Нового Света ведут между собой спор о причинах возникновения сложных обществ. Ими выделено множество факторов, написано бесчисленное количество книг и статей, в которых доказывается, почему именно фактор икс или фактор игрек явился главным двигателем механизма подъема цивилизации. Рут Уайтхаус в недавно опубликованной книге «Первые города» отмечает, что археологи чаще всего выделяют следующие факторы: природную среду обитания, систему ведения хозяйства, население, технику, торговлю и социальную организацию [205]. Другие ученые указывают на иные факторы. Профессор Кент Флэннери в одной из своих работ среди наиболее часто выдвигаемых факторов эволюции цивилизаций называет ирригацию, войны, рост населения и социальное окружение, торговлю и симбиоз (о том, какой смысл вкладывает Флэннери в понятие «симбиоз», — несколько ниже), кооперацию и конкуренцию, а также объединяющую роль великих религий и художественных стилей [67]. Можно, очевидно, составить и другие подобные списки.

СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД

Рассматривая древние цивилизации Ближнего Востока и Мезоамерики, мы неоднократно убеждались в том, что возникновению сложных обществ в обоих регионах невозможно найти адекватного объяснения, выделяя только одну какую-то причину. Действительно, с развитием системного мышления в археологической литературе общепринятым стало положение, что толчком к подъему цивилизации послужил не один какой-то фактор, а совокупность системно связанных факторов. Однако археологи продолжают спорить о том, существует ли какая-то универсальная совокупность факторов, которая неизменно приводила к возникновению последовательных во времени и в пространстве цивилизаций, или же в разных случаях имели место различные сочетания факторов. Этот вопрос остается открытым. Однако системный подход, на наш взгляд, дает надежду на то, что этот вопрос, наряду с многими другими, когда-нибудь будет решен. Не отрицая большой сложности различных процессов, участвующих в развитии культурных систем, системный подход предполагает, что эта сложность не случайна.

Если в эволюции культур и цивилизаций и в связанных с ней процессах есть какая-то система (а системный подход предполагает именно это), значит, эти процессы потенциально познаваемы [162].

Среди археологов распространено убеждение, что системный подход даст адекватные ответы на множество вопросов, касающихся процессов эволюции, включая вопрос о причинах возникновения цивилизации. Насколько это убеждение оправдано, покажет время.

Одним из важнейших постулатов общей теории систем служит утверждение, что все системы, как человеческие, так и любые другие, действуют в соответствии с серией универсальных правил. В своей смелой статье «Культурная эволюция цивилизаций» (1972 г.) Флэннери, исходя из этого постулата, делает попытку объяснить сущность эволюционного развития цивилизаций. Он отмечает, что «одним из способов организации переменных (величин) в подобной эволюционной теории является рассмотрение человеческого общества как класса живой системы и применение к нему общей модели таких систем» [67, с. 409].

По мнению Флэннери, возрастающая сложность государственной системы может быть наилучшим образом понята в терминах определенных универсальных процессов и механизмов. Универсальные процессы включают, во-первых, углубление специализации частей системы (что мы видели на примере развития ремесел, роста класса торговцев и углубления социальной дифференциации) и, во-вторых, рост централизации системы в целом (что проявляется, например, в формировании правящего класса и развитии иерархии поселенческих моделей).

По Флэннери, эти процессы происходят под действием двух универсальных механизмов эволюции — «продвижения» (promotion) и «линеаризации» (linearization). Под «продвижением» Флэннери понимает изменение роли социального института, его переход с более низкого, специализированного уровня на более высокий, генерализированный (обобщенный). Примером «продвижения» может служить повышение роли военных лидеров, которые, будучи изначально лишь одним из рычагов государственного механизма, в кризисных ситуациях приобретали абсолютную власть. При «линеаризации» «рычаги управления более низкого порядка регулярно или постоянно вытесняются рычагами более высокого порядка» [67, с. 413]. «Линеаризация» — это один из путей, по которым идет процесс централизации. Примером ее может служить вытеснение местных органов управления государственными в таких сферах, как сбор налогов, управление ирригационными сооружениями и контроль за распределением воды.

Помимо универсальных принципов, в подъеме цивилизаций, по Флэннери, большую роль играют и другие, не универсальные элементы. Именно благодаря этим элементам каждая система развивается по сугубо индивидуальному и самобытному пути. Различные условия, на фоне которых происходит развитие цивилизаций, Флэннери называет социоэкономическими стрессами. К ним относятся: давление населения, ирригация, торговля, войны и «симбиоз» (под этим термином Флэннери подразумевает взаимосвязи горных и равнинных общин на Ближнем Востоке и в Мезоамерике, а также контакты между земледельческими общинами и кочевыми группами в Месопотамии). Все эти факторы, не будучи универсальными, внесли определенный вклад в ускорение процесса образования государства, и, как мы видели, каждый из них в разное время выдвигался учеными на роль главного фактора становления государственности.

Конечная цель, по Флэннери, заключается в установлении серии закономерностей, которые в конечном счете позволят археологам моделировать происхождение сложных обществ. Пересказываемая нами статья Флэннери — одна из наиболее интересных и новаторских работ последнего времени по проблеме развития цивилизаций. Со времени ее публикации в 1972 г. появилось относительно немного работ, которые могли бы сравниться с ней по новизне выдвинутых идей. Позволит ли модель Флэннери до конца понять сложную эволюцию государства — это уже другой вопрос.

Дело в том, что, во-первых, до сих пор неясно, действительно ли все системы действуют на основе одних и тех же, отмеченных выше принципов; во-вторых, моделирование системы — не то же самое, что ее объяснение. Во всяком случае, на данном этапе, если даже нам и удалось бы разработать модель системы, она была бы далеко не полной. Чтобы реализовать модель Флэннери, нужны гораздо более полные и совершенные археологические данные, чем те, которыми мы сейчас располагаем. Наконец, как определить, какие условия социального окружения сыграли решающую роль в различных обстоятельствах и — что не менее важно — почему они оказались решающими? (А также каким образом условия социального окружения ускоряют процессы образования государства?)

Мы допускаем, что системный подход содержит ряд шероховатостей, которые нужно было бы сгладить. Тем не менее он может послужить надежной основой для будущих попыток разобраться в процессах, приведших к возникновению древних цивилизаций. В каком направлении следует идти, если взять формулировку Флэннери за отправную точку? Учитывая нынешнее состояние археологических знаний, следует, вероятно, сначала обратиться к попытке разобраться в условиях социального окружения древних сложных систем — как они действуют и почему, в какой степени они локальны, при этом не упуская из виду более широкую модель, предложенную Флэннери.

Особенно перспективной в этой связи представляется роль торговли. Пожалуй, одной из наиболее интересных публикаций последнего десятилетия, посвященных роли торговли в образовании сложных обществ, была упомянутая нами в главе 4 статья Уильяма Л. Ратджи «Происхождение и развитие классической равнинной цивилизации майя». Хотя идеи Ратджи подверглись широкой критике, они дали мощный толчок дискуссии на эту тему.

По мнению Ратджи, развитие сложного общества на майяских равнинах было определено целым рядом существовавших там условий — особенностями природного окружения, отсутствием естественных ресурсов, специфической хозяйственной базой и самобытной технологией. При таких условиях «сложная социополитическая организация в тропических лесах Мезоамерики развивалась в ответ на необходимость устойчивых поставок, импорта и распределения отсутствовавших там важных и необходимых каждой семье природных ресурсов» [160, с. 278]. Отсюда делается вывод: сложная социально-политическая организация возникает из потребности в добывании и распределении ресурсов и услуг. Этот вывод поддерживают некоторые антропологи, применяя его в отношении других районов мира. См., например, [213].

Хотя гипотеза Ратджи при проверке ее на нескольких подборках данных как будто начинает «хромать», ее ни в коем случае не стоит отбрасывать. Может быть, она действительно не дает полного объяснения феномену происхождения цивилизации, но зато благодаря ей археологам стала более понятна роль торговли и они смогли вплотную приблизиться к пониманию связи между торговлей и возникновением сложных обществ. Развив гипотезу Ратджи и дав ей несколько иную формулировку, археологи, возможно, смогут выдвинуть более основательную и более полезную теорию.

Гипотеза Ратджи во многих отношениях сходна с гипотезой, выдвинутой для объяснения причин возникновения сложных обществ на древнем Ближнем Востока. Сравните, например, приведенное выше высказывание Ратджи с гипотезой, предложенной одним из авторов этой книги для Ближнего Востока: «По-видимому, был создан торговый механизм, который, признавая значение местных ресурсов, вовлек Иранское нагорье в отношения спроса и предложения с бедной природными ресурсами Месопотамией. Спрос со стороны Месопотамии… по всей вероятности, отчасти послужил экономической базой развития городов… на Иранском нагорье. Действуя подобно механизму обратной связи, эти отношения, в свою очередь, способствовали усложнению социополитических и экономических структур… городов-государств Месопотамии» [112].

Как и у Ратджи, в центре этой гипотезы находится важная роль торговли в образовании сложных обществ в Старом и Новом Свете. В обеих гипотезах подчеркивается также необходимость систематического и комплексного подхода к экономическим, социополитическим и идеологическим аспектам при формулировании теорий и гипотез.

Еще одной продуктивной стороной разработанного Флэннери системного подхода является передача информации внутри сложных обществ и между ними. В сущности, это продвигает гипотезу Ратджи еще на один шаг вперед, подчеркивая значение обмена нематериальными идеями и информацией наряду с обменом материальными товарами и ресурсами, хотя документировать нематериальный обмен, конечно, гораздо труднее.

Роль информационного потока в контактах между древними народами и в эволюции цивилизаций привлекает в последние годы все большее внимание археологов. Флэннери отмечает, что «развивающиеся системы… порождают новую информацию автономно, через взаимодействие между своими частями. Так, одной из главных тенденций в эволюционной трансформации популяционных групп в племена, вождества и государства было, по-видимому, постепенное возрастание способности обрабатывать, хранить и анализировать информацию» [67, с. 411].

Профессор Робертс Адамс, развивая гипотезу Флэннери, отмечал, что эволюция сложных обществ сопровождалась не только «постепенным возрастанием способности» обрабатывать информацию, но и растущей тенденцией к централизации и стратификации систем сбора и распространения информации. Адамс утверждает, что в фокусе исследований должны быть не только системы «хранения и поиска», но и процесс сортировки информации, благодаря которому соответствующая информация может быть использована для принятия решений. Иными словами, «более сложные системы, — говорит Адамс, — так же как и более глубокие и сложные энвайронментальные стрессы, были источниками избирательного давления на институты, которые могли эффективнее распределять и использовать информацию» [5, с. 453].

Есть ученые, которые со сходных позиций подошли к некоторым другим географическим районам. Например, профессор Брюс Триггер привлек примеры из древнего Египта, Месопотамии и других районов. Как писал в одной из своих статей один из авторов этой книги, идею обмена информацией можно развить дальше: «По мере того как культурные группы становятся все более сложными, доступ к экономической и политической информации через утвердившиеся системы обмена, по-видимому, «становится все более ограниченным. Информация о других группах дает обрабатывающему ее институту средство приобретения или гарантирования власти» [168, с. 581].

Смысл этих утверждений ясен: археологи могут способствовать раскрытию тайны возникновения цивилизаций, исследуя процессы, вызвавшие растущую дифференциацию доступа к товарам и к информации во все более усложняющихся обществах, а также последствия такой дифференциации. Это далеко не новое направление исследований, но, соединяя разнообразные традиционные подходы с системно-эволюционной моделью Флэннери, оно может придать им более универсальный характер. Сам Адамс считает, что тенденции усиления классовой дифференциации и политической централизации образуют «важнейший центральный стержень» развития государств. Сложная современная методика археологических исследований, немыслимая еще несколько десятилетий назад, дает нам возможность постоянно уточнять и углублять наши представления об условиях и процессах развития древних цивилизации, включая стратификацию, централизацию, передачу информации и торговлю. Может быть, мы уже совсем близко подошли к тому, чтобы отыскать тот самый «важнейший центральный стержень», о котором говорил Адамс. Следуя по путям, намеченным Флэннери, Ратджи, Адамсом и другими учеными, и используя культурно-исторические идеи, вкратце изложенные в главах 2, 3 и 4, археологам, возможно, удастся осуществить мечту Флэннери — «установить серию правил, с помощью которых можно было бы моделировать происхождение некоторых сложных систем» [67, с. 42]. И, что еще более важно, мы, наконец, сможем постичь основные причины возникновения и развития древних цивилизаций.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Становление цивилизаций было переломным моментом в истории человечества, определившим весь дальнейший ее ход. Исследование этого процесса ведется уже не одно столетие, но по сей день его по праву можно считать одной из наиболее значительных и актуальных задач исторической науки. Актуальных потому, что при разработке данной проблемы, во-первых, в полной мере выявляются общие историко-философские позиции авторов, понимание ими основных факторов, движущих сил и механики человеческого развития; во-вторых, появляются новые значительные материалы и новые подходы к ним, что вносит существенные, а в ряде случаев и принципиальные изменения в представления о древнейших цивилизациях. И в каждом из указанных аспектов настоящая книга представляет безусловный интерес. Авторы постоянно стремятся к выяснению социальных, экономических и культурных процессов, обусловивших формирование цивилизаций, к определению как общих черт, так и особенностей развития этих процессов в конкретных регионах, в различных экологических и исторических условиях. В книге не употребляется слово «закономерность». Но фактически речь идет именно о закономерностях исторического процесса и вместе с тем о специфике претворения их в основных центрах развития как Старого, так и Нового Света.

В западной литературе сам термин «цивилизация» понимается по-разному. Некоторые авторы рассматривают его как эквивалент высокоразвитой археологической культуре или группе культур[57]. Другие подходят к вопросу шире, считая основными индикаторами цивилизации наличие городов как резиденций выделившейся правящей верхушки, общественных сооружений (храмов, дворцов, дорог, гаваней), определенного вида «полиции» и армии, появление письменности, законодательства, новых форм искусства, новой системы морали[58]. В нашем понимании, цивилизация — это прежде всего общественная система, характеризуемая высокоразвитым разделением труда и обменом, расцветом товарного производства и, наконец, связанная с формированием классового общества. Появление городов как закономерность обусловлено этой системой (хотя корни данного процесса уходят и глубже). Отметим, что К. Ламберг-Карловски и Дж. Саблов весьма близки именно к такому определению цивилизации.

Для разработки рассматриваемой проблемы наибольший интерес представляют ранние «первичные» цивилизации, складывание которых явилось результатом внутренних процессов и не было осложнено решающими влияниями более развитых соседних областей. Исходя из приведенных выше определений, можно с уверенностью говорить о шести первоначальных цивилизациях (новые исследования могут, естественно, изменить это число), из которых четыре — шумерская, египетская, индская и шанского Китая — сложились в Старом Свете и две — мезоамериканская и перуанская — в Новом[59]. Прочие цивилизации Старого Света, даже такие древние и глубоко своеобразные, как хеттская, минойская, ассирийская, микенская, были результатом процесса, опосредованного, а в известной мере и определенного влияниями первоначальных цивилизаций.

Что же касается последних, то процесс их образования в каждом конкретном случае проходил очень своеобразно, что обусловливалось как экологическими особенностями, так и спецификой исторического развития и окружения различных регионов. На основе синтеза этих факторов была предложена типологиза-ция древнейших цивилизаций. Так, В. М. Массон выделяет три основных их типа, базировавшихся на производящих формах хозяйства и обусловленных экологическими и социологическими предпосылками. К первому отнесены цивилизации, возникшие на экономической основе орошаемого земледелия с высоким прибавочным продуктом. Второй тип базируется на тропическом подсечном земледелии, третий — на неорошаемом земледелии средиземноморского типа, при котором основные усилия были направлены на использование естественных осадков и сохранение влаги в земле, для чего последняя подвергалась частой вспашке и разрыхлению[60].

Конечно, помимо этих основных типов экономического базиса древнейших цивилизаций, имели место и иные модели, не только не укладывающиеся в рамки ни одного из указанных типов, но и принципиально от них отличные. Достаточно показательный пример тому — так называемый японский путь развития, при котором экономика и социальная дифференциация базировались не на производящих формах хозяйства, а на высокоразвитых и обусловленных особым характером природного окружения формах рыболовства, морской и сухопутной охоты и собирательства[61]. Этот путь в различных конкретных формах засвидетельствован не только на Дальнем Востоке, но и на северо-западном побережье Америки и в других приморских областях.

Дальнейшие исследования, несомненно, позволят конкретизировать и пополнить представления о типологии древнейших цивилизаций, а также определить специфику формирования отдельных феноменов внутри каждого из типов. Но уже сейчас можно с уверенностью утверждать, что «японский» и подобные ему пути развития, не базировавшиеся на производящем хозяйстве, составляли исключение и были отмечены определенным консерватизмом и замедленным темпом. Путь же развития земледельческих обществ остается основным для формирования древнейших цивилизаций. Экономическая основа всех основных их типов явилась результатом длительного процесса развития производящего хозяйства при определяющей роли земледелия. В свою очередь, главным импульсом этого процесса был переход от господствовавшей многие десятки тысячелетий присваивающей экономики к принципиально иной — производящей, т. е. «неолитическая революция», которая и может по праву считаться исходным пунктом на пути к появлению цивилизаций.

Совершенно закономерно авторы настоящей книги начинают свой обзор процесса, приведшего к этому феномену, именно с «неолитической революции». Подчеркивая особую ее роль, они пишут, что «переход от охоты и собирательства к производству пищи был одним из самых важных этапов эволюции человеческого общества… Пожалуй, только появление гоминидов — производителей орудий труда, происшедшее несколько миллионов лет тому назад, имело такое же грандиозное значение».

В книге представлены и основные вопросы «неолитической революции», начиная с трудностей определения как самого понятия «производства пищи», так и времени появления последнего в различных регионах. Процессы доместикации справедливо рассматриваются как определенный континуум взаимоотношения людей, растений и животных. Между двумя полюсами этого континуума — начальным и конечным — лежит целый ряд точек, знаменующих различную степень доместикации и культивации. Выразительность их для конкретных видов растений и животных и для конкретных ступеней указанных процессов далеко не идентична. Соответственно, резко различны и Возможности их определения. Особую сложность представляет вопрос о начальных ступенях процессов. Определение их на основании морфологических показателей практически невозможно. Отдельные случаи регулярного использования диких злаковых, в частности, на Ближнем Востоке, как и отдельные попытки приручения животных, вполне вероятны и задолго до «неолитической революции». Но связывать их с началом отмеченного континуума можно далеко не всегда. Ряд таких попыток не получил продолжения, т. е. носил тупиковый характер и, во всяком случае, не вносил принципиальных изменений в общую систему присваивающего хозяйства. Сами авторы упоминают в этой связи находки зерен диких злаков тех же видов, которые были впоследствии доместицированы, в древнейшем слое поселения Нахал-Орен на средиземноморском побережье Палестины. Правда, дата этих находок — 18 тыс. лет до н. э. — вызывает сильные сомнения: основные слои указанного многослойного памятника начинаются с и ату финского времени (начало X — конец IX тысячелетия до н. э.) и особенно выразительны для периода докерамического неолита[62]. Известно, что абсолютно несостоятельной оказалась попытка резкого удревнения начала земледелия в Северо-Восточной Африке[63]. В целом же речь здесь должна идти об истоках основных факторов «неолитической революции», в данном случае — о предпосылках доместикации и культивации. Постановка этой проблемы и самая возможность ее разработки были обусловлены достижениями палеобиологии и прежде всего трудами Н. И. Вавилова, установившего первичные очаги культивированных впоследствии растений, особенно злаковых[64]. Фактически эти труды лежат в основе всей проблематики «неолитической революции», и именно они и обусловили возникновение этой проблематики. К сожалению, данный момент не нашел отражения в книге.

Отметим, что вопрос о предпосылках «неолитической революции», о корнях конкретных явлений, входящих в это понятие, ставится ныне не только в связи с вопросом об основных видах хозяйства. Рассматриваются и прочие феномены, возникшие отнюдь не одновременно и имевшие свои предпосылки, свои корни, свой путь развития. Авторы книги справедливо пишут о том, что один из таких феноменов — переход к оседлости и возникновение стационарных поселений — не всегда обязательное следствие начала производства пищи и что на вопрос о хронологическом приоритете одного из этих явлении не может быть однозначного ответа, равно пригодного для различных географических и экологических условий. Действительно, в определенных районах оседлые поселения могли возникнуть задолго до «неолитической революции», в условиях присваивающей экономики: существование их обусловливалось высокопроизводительным собирательством, особенно в центрах произрастания диких злаков на Ближнем Востоке[65], или рыболовством и охотой, прежде всего на морских животных, как при «японском» пути развития. Соответственно, и начало строительства искусственных жилищ значительно предшествует началу производящей экономики: оно уходит к поселениям собирателей и охотников кебарийской и натуфийской культур Восточного Средиземноморья[66] и еще глубже — к палеолитическим охотникам более северных областей Евразии, но и здесь мы имеем дело с отдельными случаями, не связанными с обязательностью оседлости и стационарных поселений, не превратившимися в закономерность. То же следует сказать и об орудиях труда. «Неолитическая революция» обусловила заметно их обогащение и спецификацию, но и сама была обусловлена распространением ряда форм и, главное, технологических принципов, выработанных в предшествующие периоды — в мезолите и даже верхнем палеолите. Это касается и пластинчатой техники, и геометрических микролитов, и жатвенных ножей с составными, лезвиями, и мотыгообразных орудий. И вновь подчеркнем: появляются элементы будущего комплекса, но не сам комплекс.

Даже в такой специфической и сложной области, как искусство, связанной с мировосприятием, верованиями, словом, с духовной жизнью, можно говорить о глубоких корнях явлений, получивших широкое распространение в период «неолитической революции» и после нее. Мы имеем в виду изображения человека, прежде всего женские фигурки, которые становятся одним из наиболее четких индикаторов земледельческих культов. Первые их примеры известны еще до освоения земледелия. Не касаясь хорошо известных позднепалеолитических образцов антропоморфной скульптуры, отметим находки каменных статуэток X–IX тысячелетий до н. э. в натуфийских слоях Эль-Вада и Айн-Маллахи, а также в Мюрейбите-II, где есть уже головка из необожженной глины[67].

Все это истоки (иногда достаточно далекие) отдельных экономических, технических, культурных явлений, связанных с предпосылками «неолитической революции». Пока они разрознены, лишены закономерной взаимообусловленности, возникновение и развитие их асинхронны. Все они возникают в недрах традиционной системы присваивающей экономики, и ни одно из них в отдельности не приводит к принципиальному изменению этой системы. Речь идет лишь о постепенном накоплении количественных изменений. Некоторые из них не получили поступательного развития и носили тупиковый характер. Поэтому отдельные находки в позднепалеолитических или мезолитических слоях зерен злаковых, искусственных жилищ или вкладышей жатвенных орудий отнюдь еще не могут маркировать начало земледелия. То же следует сказать и об отдельных, не имевших ни экономического эффекта, ни развития, опытах приручения животных: они не означают начала скотоводства. Только формирование принципиально новой системы, в которой все отмеченные феномены превратились в звенья единой цепи, взаимообусловленные и находящиеся в закономерном сочетании, позволяет говорить о начале «неолитической революции». И, соответственно, только комплекс археологических, палеоботанических, палеозоологических индикаторов может его маркировать.

Комплексный характер должны носить и разработки вопросов о причинах и механике перехода к производству пищи. Попытки однозначного решения этих вопросов, как правило, освещали отдельные, хотя и важные, их аспекты, но в целом показали недостаточность такого пути (географический детерминизм «оазисной теории» В. Г. Чайлда, диспропорция между ростом народонаселения и наличием естественных пищевых ресурсов определенных областей как основная причина перехода к производству пищи — по Л. Уайту, демографическое давление в изобилующих ресурсами областях с вынужденными миграциями значительных групп в окраинные районы и созданием там «зон адаптивного напряжения», в которых искусственное вмешательство в природные процессы стало жизненной необходимостью, — по Л. Бинфорду и т. д.)[68]. И авторы книги совершенно правы, утверждая множественность факторов, обусловивших как переход к производству пищи, так и пути этого перехода. В этом плане они справедливо подчеркивают особое значение трудов К. Флэннери, выделившего конкретно для ближневосточного региона ряд последовательных экономических моделей, каждая из которых отражает характер использования природных ресурсов и прежде всего — усиление преобразующего начала в этом процессе[69]. Фактически это комплексы разнородных, но взаимообусловленных факторов, таких, как климатические колебания в конце плейстоцена, многоресурсность присваивающего хозяйства в верхнем палеолите и мезолите с использованием одними и теми же коллективами различных экологических ниш в различные сезоны («революция широкого спектра»), связанные с этим заметные изменения в отношениях людей с животными и растениями, обитавшими в различных биотопах, первые опыты перенесения их в новые биотопы, обусловленный всем этим рост народонаселения и в результате последнего — демографическое давление с освоением новых территорий на окраинах «оптимальных районов» и культивацией перенесенных туда растений.

Широкий спектр факторов «неолитической революции», представленный К. Флэннери, дополнен Ж. Ковэном еще одним, связанным с резким ростом человеческих коллективов и усложнением их социальной структуры в период наивысшей продуктивности присваивающего хозяйства. Эти явления вызвали значительную напряженность внутри возросших коллективов, разрядка которой была возможна лишь при условии формирования новой хозяйственной системы. Последней и явилось земледелие, потребовавшее, в отличие от собирательства диких злаков, прежде всего коллективизма, а следовательно, и более высоких форм организации. «Земледелие, — заключает Ж. Ковэн, — в большой степени является формой адаптации человеческого общества к самому себе, нежели к его внешней среде»[70].

Таким образом, к комплексу природных, экономических, демографических, технологических факторов «неолитической революции», с такой полнотой воссозданному К. Флэннери, должен быть добавлен еще один фактор — социальный.

Одним из важнейших и принципиально новых моментов исследований К. Флэннери явилось обоснование им полицентризма «неолитической революции». К. Ламберг-Карловски и Дж. Саблов решительно присоединяются к этому выводу. Они подчеркивают: «…мы больше не можем признавать какое-либо одно место очагом возникновения производства пищи… Более того, не исключено, что вообще не существовало какой-то одной модели развития, приведшей к доместикации злаков в нескольких древнейших очагах». Это многообразие проявлялось в размерах и численности населения поселений, системе хозяйства и формах приспособления к окружающим условиям, в технических и технологических достижениях, степени развития межобщинных контактов, обмена и торговли, наконец, в социальной организации, различия которой обусловливались все более усиливавшейся общей неравномерностью развития (отметим, что именно с такой неравномерностью, коснувшейся даже человеческих коллективов смежных районов, связано появление достаточно сложных фортификационных сооружений Иерихона, Бейды, Магзалии и др.).

В целом приведенные положения полностью соответствуют теории очагового становления производящего хозяйства, основы которой были заложены тем же Н. И. Вавиловым. С особой интенсивностью «очаговая теория» развивается последние годы. Различные культурные общности отмечены уже для предшествующей началу земледелия фазы «первичной оседлости», относимой ныне к периоду от 10 000 до 8 200 г. до н. э.[71].

Наряду с хорошо известной натуфийской общностью Палестины авторы настоящей книги выделяют независимую общность типа Карим-Шахира в Загросе. Можно еще отметить и слои типа Мюрейбит-I на Евфрате и др. Следующая фаза ознаменована уже возникновением производящего хозяйства в ряде микроочагов на основе доместикации местных злаков. Ж. Ковэн относит эту фазу в основном к VIII тысячелетию до н. э., связывая ее с докерамическим неолитом А. В конце этой фазы и в начале периода докерамического неолита В (начало VII тысячелетия до н. э.) появляются первые свидетельства доместикации козы (Иерихон, Абу-Хурейра), а несколько позже — овцы.

К. Ламберг-Карловски и Дж. Саблов выделяют для этой фазы развития два основных района — Левант и Загрос. Значение обоих не подлежит сомнению, но число таких районов может быть увеличено, а выделение микроочагов конкретизировано. В. А. Шнирельман выделяет в пределах Передней Азии шесть микроочагов, отмечая специфический для каждого набор домести-цированных растений. Перечислим эти микроочаги. Четыре из них признаны первичными: восточносредиземноморский, охватывающий Палестину и Юго-Западную Сирию (для него характерны пшеница «эммер», двурядный ячмень и бобовые — чечевица и горох); северосирийский (пшеница-однозернянка, ячмень, бобовые); юго-восточноанатолийский (пшеница «эммер» и однозернянка, бобовые); загросский (пшеница однозернянка и «эммер», двурядный ячмень, бобовых мало); южноанатолийский, возможно носивший вторичный характер: наряду с местными видами (пшеница-однозернянка, ячмень, чечевица, позднее горох, чина, тут, наконец, культурная разновидность ржи) здесь отмечены и интродуцированные (пшеница «эммер»); закавказский — несколько позже прочих (конец VII–VI тысячелетие до н. э.) — отмечен комплексом разнообразных пшениц, часть которого может быть связана с южными импульсами; два вида проса, которые встречены только здесь[72].

Что касается Северной Месопотамии, там, помимо северосирийского и загросского, фиксируется еще один микроочаг — промежуточный и связующий их. Он расположен на границе предгорий Синджара и долины того же наименования и документирован исследованным советской экспедицией замечательным noceлением докерамического неолита Телль-Магэалия (VII тысячелетие до н. э.). Коллекция злаков из него включает ячмень, пшеницу-однозернянку, карликовую пшеницу[73]. Там же найдены и древнейшие для Месопотамии свидетельства металлообработки.

Столь же специфичны для конкретных районов и свидетельства приручения и доместикации животных. В Сирии и Палестине этот процесс начался позже освоения земледелия, в Загросе — одновременно с ним. В южной части этого ареала преобладала доместикация коз, в северной — овец. Различались и формы скотоводства. В районах раннеземледельческих поселений с достаточным для них количеством осадков скотоводство носило придомный характер, а хозяйство становилось земледельческо-скотоводческим. Примерами его, помимо уже названных Иерихона и Абу-Хурейры, могут служить Бейда в Иордании, Эль-Хиям и Мунхата в Палестине, Телль-Магзалия в Синджарской долине, Али-Кош в Дех-Луранской долине и др.

Но ныне может быть, зафиксирована и иная форма раннего скотоводства, связанная с освоением аридных областей, в которых количество осадков было ниже нормы, необходимой для неорошаемого земледелия. Значительный интерес в этом плане представляют последние исследования в сиро-иорданской зоне Леванта, вплоть до Синайской пустыни[74].

Они позволяют говорить о существовании здесь в период докерамического неолита В (начиная со второй половины VII тысячелетия до н. э.) различных хозяйственных моделей. Первая представлена оседлыми поселениями, в хозяйстве которых скотоводство явно доминировало при очень скромной вспомогательной роли земледелия. Ее документируют материалы поселения Букраз в Северо-Восточной Сирии[75], где скотоводство представлено многочисленными находками костей домашних животных, большинство которых принадлежало овце, что характерно для степных и пустынных областей (кроме овец здесь были козы, впервые появились коровы и, возможно, свиньи)[76].

Об альтернативной модели позволяют говорить сезонные лагеря с круглыми хижинами типа Вади-Тбейк в Синайской пустыне или Вади эт-Джилат-VII в Восточной Иордании, оставленные кочевыми охотниками-собирателями, сохранившими еще присваивающую систему хозяйства.

И, наконец, третью модель представляют лагеря кочевых скотоводов. Остеологический материал этих лагерей включает кости доместицированных овец и коз. Примером может служить стоянка Азрак-31 в той же Восточной Иордании[77]. Целая серия подобных стоянок исследована в области Джебель-Бихри в Северной Сирии[78]. Авторы настоящей книги упоминают подобную же стоянку скотоводов-кочевников Тепе-Тула’и в Иране, датированную 6250–6000 гг. до н. э.

Все это позволяет говорить о зарождении уже в VII тысячелетии до н. э. кочевых форм скотоводства, а в целом — о множественности хозяйственных моделей, выработанных в конкретных районах Ближнего Востока в ходе «неолитической революции», о сочетании и взаимодействии этих форм. И, безусловно, заслуживает внимания тезис авторов о симбиозе оседлых земледельцев с кочевыми скотоводами, их постоянных взаимодействии и соперничестве как об одном из существенных факторов, определивших специфику ближневосточного пути складывания цивилизаций.

Заключая обзор вопросов «неолитической революции» на Ближнем Востоке, поднятых К. Ламберг-Карловски и Дж. Сабловом, отметим, что при правильной в основном периодизации рассмотренных явлений авторы недостаточно четко отделяют собственно «революцию» от предшествовавшего ей периода накопления предпосылок и последовавшего за ней периода развития ее последствии. Между тем понятие «неолитическая революция» должно быть отнесено лишь к периоду создания новой экономической системы с выработкой конкретных форм производящего хозяйства. Соответственно период этот на Ближнем Востоке не выходит за рамки VIII — первой половины VII тысячелетия до н. э.[79].

Переходя к последствиям «неолитической революции», к обусловленному ею, основывавшемуся уже на производящих отраслях экономики развитию человеческих коллективов, авторы кни-ги особое внимание обращают на материалы равнин Месопотамии. Это абсолютно оправдано. Несмотря на значительное расширение понятия «древний Ближний Восток», на важнейшие открытия в самых различных его регионах — от Сирии и Палестины до Бахрейна, Саудовской Аравии и Йемена, Месопотамия по сей день остается уникальным археологическим заповедником, в котором могут быть без существенных лакун прослежены основные ступени процесса, приведшего к формированию древнейшей из известных до сего времени шумерской (первоначально урукской) цивилизации. «В этом регионе, — отмечают авторы, — устанавливается почти непрерывная цепочка археологических культур — от поздненеолитических деревень… до эры небольших городков и, наконец, до городского письменного мира шумеров…» И далее: «…неолитические памятники сыграли значительную роль в эволюционном развитии всего Ближнего Востока, однако лишь на Месопотамской равнине успехи «неолитической революции» привели в конце концов к появлению письменных цивилизаций».

И правильно, что рассмотрение отмеченной «цепочки» начинается не с уникальных предгорных поселений периода становления производящего хозяйства (хотя на примере Телль-Магзалии мы знаем, что подобные памятники в рассматриваемом, регионе существовали), а с полностью сложившихся земледельческих культур специфически равнинного типа, занимавших уже значительные, сплошные, постоянно расширяющиеся территории. Все эти культуры связаны с искусственным переносом растений, прежде всего злаковых, из областей их естественного произрастания в речные долины с реализацией бескрайнего плодородия последних, ранее лишь потенциального.

Древнейшая из таких культур стала известна совсем недавно, в начале 70-х годов нашего века. Первые ее памятники одновременно открыли советская и английская экспедиции. Ими были Телль-Сотто в Синджарской долине[80] и Умм-Дабагия в районе Хатры[81]. С этой культуры К. Ламберг-Карловски и Дж. Саблов и начинают рассмотрение «цепочки». Они именуют ее «культурой Умм-Дабагии» и ограничиваются фактически кратким рассмотрением данных одного этого поселения. Нам представляется более правильным и соответствующим процессу открытия культуры двойное ее наименование — культура Телль-Сотто и Умм-Дабагии. При ее характеристике целесообразно использовать материалы всех исследованных памятников. Прежде всего отметим, что в обоих указанных районах зафиксировано значительное число поселений этой культуры, что и позволяет говорить о начале широкого освоения земледельцами равнинных районов. Ведь если Телль-Сотто расположено вблизи предгорий Синджарского хребта, то Умм-Дабагия удалена от них в глубь равнины почти на сто километров. И на всей этой территории прослеживается безусловная культурная интеграция, свидетельствующая о постоянных контактах и взаимодействии расселяющихся по равнине земледельческих коллективов.

С названной культурой связаны не только перенос злаковых в речные равнины и формирование стада доместицированных животных «полного состава» (овца, коза, корова, свинья, собака), но и выработка ряда специфических признаков равнинных раннеземледельческих поселений. Среди последних отметим глинобитную архитектуру (с тех пор господствующую здесь вот уже семь тысяч лет) и керамику. Относительно последней укажем, что отдельные опыты производства глиняных сосудов зафиксированы значительно раньше (Гандж-Даре — IX тысячелетие до н. з., Мюрейбит-III — рубеж IX и VIII тысячелетия до н. э.), но продолжения и распространения они не получили. Материалы же культуры Телль-Сотто и Умм-Дабагии свидетельствуют об укоренении и быстром развитии керамического производства. Распространяются сосуды различных размеров, форм и назначения. Осваиваются всевозможные виды орнаментации — от аппликаций до росписи. Вырабатывается комплекс земледельческих орудий (плоские топоры-мотыги, вкладыши для серпов, зернотерки, ступы, песты и пр.), почти без изменений сохранявшийся и в последующих культурах. Продолжаются отдельные опыты обработки металла: в Телль-Сотто найдены медные бусы.

Особенно важны некоторые черты сходства данной культуры с культурами предшествующего периода типа Телль-Магзалии, Джармо и даже Чатал-Хююка. Здесь могут быть указаны сохранение значительной роли охоты, отраженной даже в сюжетах стенной росписи, открытой в Умм-Дабагии, сохранение многих форм каменного инвентаря и традиции производства каменных сосудов, близость антропоморфной пластики. Вместе с тем можно согласиться с авторами настоящей книги, подчеркивающими, что истоки культуры Телль-Сотто и Умм-Дабагии нельзя искать в одной определенной культуре докерамического неолита В, что в ней сочетаются традиции ряда подобных культур, находившихся, очевидно, во взаимодействии.

Не менее важны показатели генетической связи этой культуры с последующей хассунской культурой, в формировании которой культура Телль-Сотто и Умм-Дабагии сыграла роль основного компонента. Тем самым она послужила связующим звеном между финальными памятниками «неолитической революции» и развитыми земледельческо-скотоводческими культурами равнинной Месопотамии.

Переходя к последним, авторы книги прежде всего упоминают «класспческое трио» культур Хассуны, Халафа и Самарры, охватывающих период в одно тысячелетие». Определение это требует известной корректировки. «Трио» следует понимать здесь в большей мере как последовательность, чем как сосуществование. Попытки обосновать последнее для хассунской и халафской культур[82] не могут быть признаны убедительными: им противоречат прямые стратиграфические показатели[83]. Можно говорить о частичном сосуществовании этих культур с самаррской, но взаимодействие последней фиксируется лишь с хассунской, но не с халафской. В целом эти культуры знаменуют этапы развития земледельческо-скотоводческих культур, охватывающих все большие пространства Междуречья, — фактически всю северную и среднюю ее части, почти до широты Багдада. В VI тысячелетии до н. э. хассунские памятники распространились в северной части этого ареала (по Большому Забу и к северу от него, в районе Мосула и в Синджарской долине), самаррской — южнее, вплоть до реки Диялы и Среднего Евфрата. Культуры эти несомненно родственны; К. Ламберг-Карловски и Дж. Саблов справедливо именуют их «преемницами культуры Умм-Дабагии». Земледельческое хозяйство их отмечено рядом прогрессивных сдвигов, прежде всего начатками ирригации[84], что и обусловило резкое расширение ареала (отметим, что в это время земледелие распространяется вплоть до Южной Месопотамии), не менее резкий рост продуктивности земледелия, появление, наряду с малыми, крупных поселений — т. е. возникновение их иерархии.

Следующим этапом на этом пути стала халафская культура, генетически не связанная с двумя предшествующими и являвшаяся одной из наиболее ярких культур древнейшей истории Месопотамии вообще. Появившись в конце VI тысячелетия до н. э., носители этой культуры сменили хассунские общины по всему ареалу, самаррские же оттеснили к югу. К сожалению, в настоящей книге этот замечательный феномен представлен чрезмерно лаконично и недостаточно выразительно. Поэтому коснемся его более подробно.

Истоки халафской культуры и механика ее формирования до сего времени остаются вопросами остро дискуссионными. К. Ламберг-Карловски и Дж. Саблов допускают здесь возможность как западных — южноанатолийских (поздний этап Чатал-Хююка), так и северомесопотамских (Умм-Дабагия) импульсов. Однако, учитывая хронологический разрыв между этими культурами и Халафом, нам представляется более реальным предполагать формирование его в культурном контексте специфической контактной области, в которой взаимодействовали традиции двух основных культурных зон Ближнего Востока: западной, охватывавшей Левант и юг Анатолии, и восточной, распространившейся на Северную Месопотамию, включая Северосирийский регион[85]. В пределах этих зон и следует искать компоненты халафской культуры, а в их взаимодействии — механику ее формирования. Развитие же ее с наибольшей последовательностью прослеживается в бассейне Хабура и в Синджарской долине. К западу от Евфрата — в Амуке и Киликии — халафская керамика вклинивается в местный контекст лощеной неорнаментированной керамики, а в более восточных районах Месопотамии — в контекст самаррской культуры. Соответственно, в Северо-Западном Ираке и Северо-Восточной Сирии с наибольшей четкостью представлены комплекс халафской культуры и связанные с ней инновации.

Прежде всего укажем здесь на смену прямоугольных домов Хассуны и Самарры круглоплановыми «голосами». Авторы книги считают их специализированной формой, связанной либо со складскими, либо с погребальными функциями. С этим согласить-? ся нельзя. Раскопки советской экспедиции на халафских поселениях Ярым-тепе II и III показали, что основная масса «голосов» имела жилой характер (традиция подобной конструкции ЖиЛмщ и Северной Сирии Дожила До наших дней). Вместе с тем открыты и «толосы» безусловно хозяйственного, в том числе и складского назначения. «Толосы» с четкими индикаторами культового характера пока неизвестны, хотя такая возможность совсем не исключена. В целом же «толосы» связаны с традицией, распространенной в различные периоды неолита и энеолита от Палестины до Южного Кавказа[86].

Второй инновацией, связанной с халафской культурой, явилась поразительная по качеству и художественному уровню керамика. Она многообразна по формам и прежде всего по орнаментации. Монохромная и полихромная роспись ее беспредельна по числу вариантов: только геометрических композиций встречено свыше 450, но помимо них есть и изображения людей, животных, птиц, рыб, змей, а также целые охотничьи сцены. Превосходны фигурные — антропоморфные и зооморфные сосуды, безусловно несущие определенную семантическую нагрузку.

Нельзя согласиться с утверждением авторов относительно скудности данных об экономике халафских общин. Их развитое земледельческо-скотоводческое хозяйство документируется ныне большим палеоботаническим и остеологическим материалом[87]. Распространение культуры вплоть до Самарры и Шога-Мами свидетельствует о создании ирригационных систем. Ныне предполагается сосуществование и взаимодействие внутри халафского общества как оседлых, в основном земледельческих, так и кочевых охотничье-скотоводческих групп[88]. Первые оставили долговременные поселения, вторые — сезонные лагеря, вместе они составляли достаточно сложную хозяйственную систему. Наличие общинного ремесла и развитой производственной специализации доказывается и подчеркнутым уже совершенством керамики, и находками больших и сложных керамических печей Ярым-тепе II и «дома художника» Арпачии, а также наличием на поселениях как медных изделий, так и кусков медной руды. Особо значительны свидетельства широких торговых связей: халафская керамика распространяется на запад до Рас-Памры и на восток до Южного Кавказа, на самих же халафских поселениях, помимо традиционно «импортного» обсидиана, встречены столь же безусловно «ввозные» медь, бирюза, морские раковины и др.

Иерархия поселений, сложная хозяйственная система, развитая торговля — весьма важные вехи на пути к цивилизации. Усложнение общественной структуры документируется и наличием внутриединых общин различных форм погребального обряда, а также появлением общественных здании, скорее всего культового характера (Ярым-тепе II). Последнее явление находится в прямом соответствии с появлением древнейших храмов первого этапа убейдской культуры на юге Месопотамии, в Эреду. Все это делает вероятным заключение авторов книги о переходе в халафский период от эгалитарной организации общества к племенной, с подчинением единому лидеру (chiefdom) и общим усложнением политико-социальной структуры.

Наивысшую ступень этого процесса, подводящую уже к грани первой цивилизации Месопотамии, знаменует убейдская культура, впервые охватившая практически все Двуречье. Подчеркивая формирование этой культуры в крайне суровых условиях юга (резко контрастный климат, недостаточность осадков, скудность природных ресурсов), авторы данной книги считают, что оно может служить иллюстрацией к выдвинутой А. Тойнби теории «вызова и ответа». «Находясь в условиях враждебного природного окружения, — пишут авторы, — люди вынуждены принимать вызов, брошенный их существованию. Если энергия, затраченная на преодоление вызова, превышает силу этого вызова, результатом является прогресс в развитии социальных институтов».

Это действительно можно рассматривать как один из стимулирующих развитие факторов. Но в свете имеющихся ныне археологических и палеогеографических свидетельств нельзя согласиться ни с тезисом о длительной незаселенности Южной Месопотамии, ни с полным отрицанием связи рассмотренных выше культур северного и среднего ее регионов с процессом формирования «протошумерской» убейдской культуры. Действительно, последний с наибольшей выразительностью представлен уникальной последовательностью слоев Эреду, города-символа начала шумерской истории, шумерской культуры, шумерского самосознания[89]. Девятнадцать слоев его, ступень за ступенью, отражают развитие «нуклеарной» области убейдской, а позже и шумерской культуры, начиная с VI тысячелетия до н. э., т. е. с периода, когда севернее развивались такие древние культуры, как Хассуна и Самарра. Но именно последние имели, как цы видели, глубокие корни производящей экономики и обусловили распространение на юг земледелия, явившегося экономической основой возникновения древнейших поселений Эреду. Эти поселения (слои XIX–XV) дают начало тому процессу, который приводит к формированию классического Убейда. Материалы их объединяют в культуру Эреду» или «Убейд-I». И уже на этой, а особенно на следующей ступени (слои XIV–XII — «культура Хаджи-Мухаммад» или «Убейд-II») можно говорить о достаточно широком ареале раннего Убейда — вплоть до Ниппура, Киша и Средней Месопотамии[90], где исследователями закономерно подчеркиваются связи его с самаррской культурой при возможности решающих влияний последней[91]. Это касается прежде всего орнаментальных схем керамики, но сходные направления развития могут быть отмечены и в архитектуре[92]. Что же касается дальнейшего распространения Убейда и формирования специфического северного его варианта, то здесь справедливо подчеркивается основная роль аккультурации — взаимодействия и взаимообогащения халафской и убейдской культур[93].

Поэтому есть все основания утверждать, что при решении проблемы формирования древнейшей шумерской цивилизации должны быть учтены роль и наследие всех культур различных регионов Месопотамии, находившихся, как мы видим, в длительном и сложном взаимодействии. Переход же ведущей роли в этом процессе к южным регионам закономерен: он обусловлен и высокой продуктивностью ирригационного земледелия, и ролью последнего в консолидации населения и усилении управленческого начала, и особым размахом торговли, и другими факторами, в том числе связанными с теорией «вызова и ответа».

Что касается стержневой проблемы книги — факторов складывания цивилизации, то в этом аспекте оценка авторами убейдской культуры представляется в основном правильной. Они подчеркивают прежде всего быстрый рост численности населения и усложнившуюся, принявшую достаточно контрастные формы, иерархию поселений. Для последних характерна уже определенная планировка, соответствующая выделившимся социальным группам, причем центрами планировки становятся храмы, многократно перестраивавшиеся, но сохранявшие при этом единое местоположение, что наиболее четко представлено в Эреду, где от Убейда-I до Убейда-IV сменилось 10 храмов, перекрытых на том же месте четырьмя более поздними постройками, уже безусловно шумерскими. К концу убейдского периода, по заключению авторов, храмы превращаются в центры общественной и экономической жизни городов.

Социальная дифференциация населения, специализация ремесел, наконец, торговля принимают более отчетливые формы, нежели в халафский период. Развитые и многоотраслевые хозяйственные системы, тесно связанные с ними усложнение межобщинных контактов и интенсификация торговли обусловливают рост значения управленческого аппарата и все большую централизацию власти, что сочетается с присущей каждому крупному «протогороду» Месопотамии тенденцией к «культовой (религиозной) централизации».

К. Ламберг-Карловски и Дж. Саблов подчеркивают резкое ускорение темпов экономического и культурного развития во второй половине IV тысячелетия. Наиболее четко оно выражено в южной части Двуречья. Фиксируется дальнейший, еще более значительный, чем в Убейде, рост народонаселения с перераспределением его и нарастающей концентрацией в крупных центрах. Окончательно складывается трехъярусная иерархия поселений: вслед за Р. Мак Адамсом[94] авторы выделяют три их категории: «деревни», «городки» и «городские центры». Прочие социальные и технологические изменения, приведшие к преобразованию сельского в основе убейдского общества в более унифицированную и принципиально новую систему, они связывают прежде всего с «городской революцией». Спектр этих изменений весьма широк: он включает дальнейшую специализацию трудовой деятельности, углубляющуюся дифференциацию социальных рангов, смену кровнородственной системы административно-государственной с формированием политической и духовной власти как основной организующей силы общества, появление письменности, выработку монументального архитектурного стиля, представленного храмовыми, а далее и дворцовыми постройками, и т. д.

Соглашаясь с постулированной авторами ролью «городской революции» в решительных общественных и культурных сдвигах, подчеркнем, что сама эта «революция» явилась одним из выражений новой ступени социально-экономического развития, характеризуемой прежде всего классообразованием, возникновением антагонизма и противостояния новых — уже классовых — группировок, значительным усилением «роли правового регулятора, обособления власти, завершившимися образованием государства как особого механизма социально-политического управления, тесно связанного прежде всего с социальной и имущественной элитой общества. Формирование цивилизации неразрывно связано с этой ясе ступенью и всеми присущими ей процессами. И весьма характерно, что древнейшими памятниками шумерской письменности — одного из наиболее ярких показателей складывающейся цивилизации — фиксируются рабство и концентрация пахотных земель в руках жреца-правителя.

Принципиально правильной представляется позиция авторов книги в постановке важнейшего вопроса о причинах глубоких изменений, происходивших в Месопотамии во второй половине IV тысячелетия. до н. э., в том числе «городской революции». Они решительно отвергают поиски единой определяющей причины, будь то теория инокультурного вторжения или достаточно популярная теория «гидравлического» развития государственности К. Виттфогеля, построенная на абсолютизации роли ирригации в этом процессе[95]. Не отрицая полностью этой роли, они справедливо считают ирригацию «одним из факторов», которые в совокупности привели к появлению шумерского города-государства, но совсем не обязательно главным. Не меньшее значение они придают отмеченному уже взаимодействию оседлого земледельческого населения с кочевыми скотоводами северного региона Двуречья.

Нами уже приведены свидетельства существования таких, групп в пустынных и горных районах Месопотамии, начиная с очень ранних периодов. Издавна они контролировали проходящие через Загрос пути к источникам жизненно необходимых для Месопотамии ресурсов (обсидиана, меди, серебра, олова и др.) [96]. Поиски и изучение археологических свидетельств таких групп крайне трудны. Но об их характере, масштабах и далеко не всегда мирных взаимоотношениях с земледельцами речных долин позволяют судить те же шумерские тексты, описывающие нашествие на рубеже XXIII и XXII вв. до н. э. гутиев, «драконов гор», скорее всего одного из скотоводческих племенных объединений Загроса, сокрушивших Аккадскую империю[97]. Несколько позже упоминается и другая крупная группа скотоводов-кочевников — народ марту, угрожавший государству в период III династии Ура на сей раз с гор Северо-Запада[98]. Естественно, сведения шумерских текстов о роли кочевников в судьбах их государства достаточно односторонни. Но авторы книги правильно подчеркивают и позитивную роль этих кочевников как оперативных носителей информации, посредников в обмене товарами, идеями, культурными достижениями, наконец, как фактор, стимулирующий консолидацию населения и выработку новой политической системы.

При всем значении взаимодействия оседлоземледельческого и кочевого населения авторы книги и его рассматривают лишь как одно звено в цепи явлений, связанных с причинами и механикой формирования городских центров и государственности на Ближнем Востоке. К таким явлениям отнесены уже указанные выше рост производительных сил, специализация производства и прибавочного продукта, демографический фактор, консолидация значительных масс населения, связанная с большими общественными работами, прежде всего ирригацией, обострение социальной дифференциации, все большее расширение торговли и усиление военного фактора.

Еще раз подчеркнем, что это единственно правильная методологическая основа разработки важнейшей проблемы становления древнейшей цивилизации Старого Света. Как и в случае с «неолитической революцией», здесь следует иметь в виду не одну тотальную причину, а сочетание ряда факторов, вступивших во взаимозависимость и взаимодействие. Корни таких факторов, их отдельные проявления могут прослеживаться и ранее. Но только сложившийся их комплекс, создание принципиально новой системы, охватившей экономическую, социальную, политическую, культурную сферы, может знаменовать новый этап развития, именуемый цивилизацией.

Мы намеренно выделили эту проблему, ибо считаем ее стержневой и наиболее важной в книге К. Ламберг-Карловски и Дж. Саблова. Совершенно закономерно, что рассматривается она прежде всего на материалах Месопотамии, дающих возможность проследить без заметных лакун последовательные ступени процесса от появления корней его в результате «неолитической революции» до такого значительного этапа, как Образование урукской цивилизации. Авторы прослеживают и дальнейшие этапы развития последней (в Двуречье), останавливаясь на своеобразии ее проявления в период Джемдет-Насра, в раннединастический и аккадский периоды, наконец, в «золотой век шумерского возрождения», пресеченный внутренним кризисом и вражескими вторжениями в начале II тысячелетия до н. э. Мы не будем затрагивать эти вопросы, касающиеся уже не становления, а развития цивилизации с эволюцией и выработкой новых форм ее общественных институтов. Но подчеркнем одно особенно интересное и важное заключение авторов. Рассмотрев свидетельства связен Месопотамии с различными группами населения смежных областей, в том числе находящимися на более низком уровне развития, они пишут, что только их взаимодействие обусловило становление цивилизации и каждая сторона внесла, свой вклад в этот процесс. В частности, обращено внимание на контакты городских центров Шумера с племенными союзами Иранского нагорья, определявшие как поступление необходимых ресурсов в первые, так и специализацию производства, а также заметные социальные сдвиги во вторых. Авторы справедливо отмечают, что модель эта противостоит старой концепции «чистого» эволюционного развития цивилизаций, зависящего лишь от «гения» их непосредственных создателей. Фактически модель противостоит и распространенным по сие время теориям «исключительности» конкретных групп (и рас). Цивилизации же предстают результатом диалектического общечеловеческого развития.

Уделяя по указанным причинам особое внимание путям становления шумерской цивилизации, авторы более лаконично рассматривают соответствующие процессы и в двух других первичных центрах — в Египте и на Индостанском полуострове. В обоих этих регионах предыстория цивилизаций представлена значительно фрагментарнее. Вопрос о распространении «неолитической революции» на Нильскую долину до сего времени остается открытым; Неясны источники появления здесь доместицированных животных и растений. Сведения о весьма раннем использовании диких злаков в Верхнем Египте и Нубии, относимом авторами книги к XIII–XII тысячелетиям до н. э., недостоверны. Документировано наличие многорядного ячменя в оазисах Южного Египта (Набта — Плайя) VII или даже VIII тысячелетия до и. в., но решающих последствий это явление не имело. Большая часть культурных злаков и домашних животных распространилась не ранее конца VI тысячелетия до н. э., как результат переднеазиатского воздействия, а материалы древнейших оседлых поселений как на юге (Дер-Taca, Бадари, Нагада), так и на севере (Фаюм, Меримде) по систематичности и информативности не могут идти в сравнение с отмеченными выше культурами Месопотамии.

В силу этого авторы весьма осторожно подходят к проблеме формирования египетской цивилизации, ограничиваясь самыми общими, часто гипотетичными положениями. Они правильно подчеркивают специфику местной линии развития и, отмечая роль контактов со смежными азиатскими территориями и «диффузии идей», категорически отвергают теорию вторжений и привнесения цивилизации извне. Справедливо отвергается и теория «цивилизации без городов» Дж. Уилсона. Ей противопоставлена реальная картина перехода от «первичной» к многоступенчатой иерархической системе поселений и от изолированных центров — к консолидации и объединению, обусловившим заметные изменения в социальной структуре. При этом они вновь подчеркивают ущербность теории «гидравлического» развития государственности, на сей раз по отношению к древнему Египту. Вместе с тем отмечается роль монументального строительства, в данном случае строительства пирамид, в кооперировании усилий больших человеческих масс, в контроле над ними, выработке новой организационной структуры, распределении прибавочного продукта и, в конечном счете, в формировании самого египетского государства и его институтов. В этой связи авторы заключают, что возникновение монументальной архитектуры почти в каждой зарождающейся цивилизации свидетельствует о существовании общей модели (закономерности) развития контроля государства над рабочей силой. Что же касается кооперирования и центростремительных тенденций, связанных с особенностями и экологии, и форм экономики и социального развития, с ними авторы связывают специфику египетского пути становления цивилизации. Они подчеркивают, что, при аккомодации множества локальных вариаций, развитие здесь никогда не приводило к фрагментарности: с моделью города-государства Месопотамии контрастирует централизованное государство под властью единого фараона с главенством общегосударственного начала во всех областях жизни и беспрецедентной стабильностью и преемственностью управленческих, религиозных, культурных традиции, определивших трехтысячелетнее существование египетского феномена.

И, наконец, индская цивилизация. Территориально крупнейшая из первичных цивилизаций Старого Света. Представленная поразительно яркими памятниками, в том числе городскими центрами, по размерам сравнимыми лишь с Уруком. Цивилизация, безусловно, глубоко своеобразная, но изученная пока крайне неравномерно. Вопрос о собственном пути складывания здесь производящего хозяйства стал проясняться лишь с недавним открытием поселения Мергарх (VI тысячелетие до н. э.) в восточной части Центрального Пакистана. И авторы справедливо отмечают, что они только приступают к выяснению того доисторического фона, на котором происходило зарождение индской цивилизации, одновременно подчеркивая, что «это было явление столь же независимое, как и египетская и месопотамская цивилизации». Глубоко своеобразна и сама модель индской цивилизации, заметно отличная от месопотамской более широким пространственным размахом при заметно больших централизации, политическом и культурном единстве. Со второй половины Ш тысячелетия до н. э. она зиждилась на ирригационном земледелии (пшеница, ячмень, рис) и развитом скотоводстве (крупный и мелкий рогатый скот, лошади, свиньи, может быть, слоны) при особой роли торговли, осуществлявшейся как сухопутными, так и морскими путями (первое в истории портовое сооружение открыто в Лотхае). Характерно распространение индских изделий в Шумере при отсутствии шумерских изделий в индских городах. Отмечается и роль торговых посредников между двумя цивилизациями, прежде всего Бахрейна и Файлаки. Значительное развитие управленческого начала документируется целым комплексом показателей, в том числе первыми известными пока примерами целенаправленного планирования городов, резко отличавшегося от хаотической застройки месопотамских поселений. Безусловна авторитарная централизованная система. Но определение конкретных ее параметров — дело будущего, в значительной мере зависящее от дешифровки индских письменных документов.

Однако и при нынешнем состоянии исследований представляются бесспорными тезисы авторов о собственном пути формирования и глубокой индивидуальности индского феномена. Это в равной мере касается и всех трех рассмотренных цивилизаций Старого Света. Сопоставляя их, авторы подчеркивают то, что мы бы назвали общими закономерностями исторического развития: технический прогресс, развитие производительных сил, рост прибавочного продукта и, как следствие, — производственную специализацию, социальную стратификацию и формирование централизованной экономической и политической системы. Это общее в процессе становления цивилизаций. Авторы совершенно правильно пишут о необходимости равного внимания ко всем факторам процесса — от природных до социальных, о необходимости рассмотрения их в постоянной взаимосвязи.

В полной мере подтверждается данный вывод и материалами Нового Света.

Из Восточного Средиземноморья перенесемся теперь через голубые просторы Атлантики к берегам Нового Света, где задолго до появления каравелл Колумба в Мезоамерике и Андах (Боливия — Перу) возникли и развивались самобытные цивилизации индейцев — ольмеков, науа, майя, сапотеков, аймара и кечуа. К моменту открытия этих земель европейцами в XVI в. здесь жило до 2/3 всего населения континента, хотя по своим размерам обе названные культурно-географические области составляли лишь 6,2 % общей площади Америки.

До 1492 г. жители Старого Света вряд ли подозревали о том, что за просторами океанов, в Западном полушарии, обитает еще немалая часть рода человеческого. Отдельные случаи доколумбовых плавании европейцев (римлян, викингов и др.) к берегам Нового Света через Атлантику носили эпизодический, случайный характер и не оказали заметного влияния ни на развитие американских цивилизаций, ни на общие географические представления человечества.

Племена и народы индейской Америки, отдаленные громадными водными преградами от остального мира, шли через века и эпохи подобно далекой планете, двигающейся по своему особому пути в звездных сферах вселенной. Античная и средневековая Европа и гордящийся своей тысячелетней мудростью Восток не оставили в своем богатом литературном наследии ни слова упоминания о таинственных землях на западе и их краснокожих обитателях. Сами же аборигены Нового Света зачастую нс имели соответствующих летописей и хроник, по которым можно было бы восстановить их прошлое. А наивысшие достижения индейских цивилизаций ацтеков, майя и инков были насильственно уничтожены в XVI в. европейцами. Таким образом, немые руины и черепки — часто едва ли не единственный полноценный источник, по которому мы теперь можем судить об истории доколумбовой Америки. Отсюда необычайно важная роль археологии в изучении древностей индейцев. По словам одного исследователя из США, история Нового Света до испанского завоевания должна быть написана главным образом с помощью лопаты.

Фактически Новый Свет представляет собой уникальную историческую лабораторию, поскольку процесс развития местной культуры шел здесь в целом самостоятельно, начиная от эпохи позднего палеолита (30 000-20 000 лет назад) — времени первоначального заселения континента из Северо-Восточной Азии через Берингов пролив и Аляску — и до тех пор, пока ему не положило конец нашествие европейских завоевателей. Таким образом, здесь представлены почти все основные стадии древней истории человечества: от первобытных охотников на мамонтов до строителей первых городов — центров раннеклассовых государств и цивилизаций. Уже простое сопоставление пути, пройденного коренным населением Америки в доколумбову эпоху, с основными вехами истории Старого Света дает необычайно много для выявления общеисторических закономерностей.

Причем особый интерес американский материал представляет для специалиста — историка, археолога, этнографа, изучающего раннеклассовые цивилизации древности.

Ни в одном другом районе земного шара внутренняя структура первоначальных раннеклассовых государств не документирована так хорошо, как в Мексике и Перу. Древнейшие цивилизации Ближнего Востока, Индии и Китая удалены от нас во времени на целые тысячелетия и представлены разрозненными и зачастую малопонятными иероглифическими или клинописными текстами, а также обильным, но не слишком «информативным» археологическим материалом. В Новом же Свете разрушительный вал испанской «конкисты» (завоевания) в XVI в. сорвал покровы таинственности. с далеких заокеанских стран, и изумленная Европа узнала вдруг о культурах майя, инков, сохранивших почти до настоящего времени самые архаические институты и формы древней государственности. Конкистадоры безжалостно уничтожили встреченные ими индейские цивилизации. Но прежде чем это случилось, многие европейцы — очевидцы и участники драматически?. событий конкисты — или их современники (солдаты, монахи, чиновники, официальные летописцы и т. д.) оставили для потомков немало ценных документов и воспоминаний, достаточно полно раскрывающих общий характер раннеклассовых государств доколумбовой Америки.

Итак, в конце XV — начале XVI в. в Западном полушарии встретились два мира и две культуры, совершенно не похожие одна на другую и стоявшие на различных стадиях культурно-исторического развития: если наиболее передовые цивилизации индейцев по своему уровню соответствовали в Старом Свете самым архаичным формам государств древнего Востока, то Европа уже прошла к тому времени Ренессанс и переживала период антифеодальных революций. И тем не менее американским аборигенам было чем поделиться с пришельцами из своей богатой кладовой культурных достижений, накопленных за долгие тысячелетия самостоятельного и оригинального развития. «В этом культурном обмене индейцы проявляли удивительную щедрость по отношению к пришельцам. Благодаря этому в обиход всего человечества прочно вошли картофель, табак, бобы, томаты, кукуруза, какао, а также хинин, каучук, хенекен — все трудно даже перечислить. Созданные индейцами шедевры архитектуры и искусства, как и памятники древнего Египта, Греции, Рима, — достояние мировой культуры… О значении и роли коренного населения в жизни (современной. — В. Г.) Америки свидетельствует обилие слов, взятых из индейских языков. Это и географические названия, и названия растений, с которыми европейцы впервые познакомились в Америке, названия животных, рыб и птиц, предметов, воспринятых у индейцев…»[99].

Кроме того, древняя история Америки, как уже отмечалось, имеет и огромное научно-теоретическое значение для познания и лучшего понимания общих закономерностей исторического развития. Для этого следует лишь сопоставить пути, пройденные древними культурами Старого и Нового Света на протяжении последних 20 тысяч лет. Однако при таком сравнительном исследовании мы одинаково нуждаемся в материалах как одного, так и другого полушария, поскольку частичное рассмотрение данных только из одного какого-то региона может привести нас к серьезным ошибкам. Например, письменность по традиции считается непременным признаком древней цивилизации, но ее не знали инки, создавшие одну из самых обширнык империй древности. Колесо — другое изобретение, часто упоминаемое в качестве важнейшей черты высокой культуры, — никогда не имело практического значения у аборигенов Нового Света. К 1492 г. майя создали самый точный в мире календарь, но они не знали железа и вьючных или тягловых животных. Этот список можно продолжить, однако ясно уже и так, что тщательное сопоставление культурного развития в двух полушариях является единственным способом, с помощью которого могут быть выделены ключевые факторы и предположения о сравнительном значении- различных природных, социальных и исторических аспектов древней культуры.

Своеобразие ситуации состоит в том, что индейские цивилизации Нового Света достигли своего апогея без важнейших технических достижений древности. Выплавка железа и стали, домашние животные (особенно тягловые и вьючные), колесный транспорт, гончарный круг, плужное земледелие, настоящая арка в архитектуре и т. д. здесь отсутствовали. В Андской области обработка цветных металлов, золота и серебра производилась еще во II тысячелетии до н. э., и к моменту прихода европейцев инки широко использовали в своей практике не только бронзовое оружие, но и бронзовые орудия труда. Однако в Мезоамерике металлы (кроме железа) появились уже на закате цивилизаций классического, периода (1 тысячелетия н. э.) и использовались главным образом для изготовления украшений и культовых предметов. По сути дела, даже самые развитые народы доколумбовой Америки еще жили в каменном веке. Именно с помощью каменных орудий осуществлялась в Мезоамерике вся обширная программа архитектурного строительства и создавались изумительные произведения искусства — от гигантских каменных изваяний до крохотных нефритовых подвесок и амулетов. Чем же объясняется в таком случае независимое появление высоких культур в Новом Свете? Где искать ту животворную силу, которая породила величественные пирамиды Теотихуакана и красочные фрески Бояампака, своеобразную иероглифику майя и точнейший солнечный календарь ацтеков?

По мнению подавляющего большинства исследователей, такой силой в истории доколумбовой Америки было высокопродуктивное земледелие. Как по набору основных возделываемых растений, так и по своим методам и приемам — это чисто американское явление. Во многих районах Нового Света экономической базой складывавшихся раннеклассовых государств служило подсечно-огневое («мильповое») земледелие. Четкий астрономический агрокалендарь, высоко поставленная селекция важнейших растений и другие аналогичные факторы обеспечивали даже при наличии примитивных земледельческих орудий (палка-копалка «коа», каменный топор-кельт, мотыга с каменным наконечником в Мезоамерике и с бронзовым лезвием у инков Перу) весьма значительный и регулярный прибавочный продукт. Довольно широкое распространение 'получили и различные формы интенсивного земледелия: ирригационные каналы, «плавучие, сады» — чинампы, террасы, «приподнятые поля» (ridged fields) и т. д.

Таким образом, по своей сути многие высокие культуры доколумбовой Америки были вполне «гидравлическими» цивилизациями, в духе древневосточных. Как место обитания человека Новый Свет не похож на Старый несколькими важными чертами. Это не только более компактный, но и более единый географический регион. Естественные барьеры здесь не столь серьезны, как, скажем, Гималайские горы или пустыня Сахара, а переходы от одной природно-географической зоны к другой не так резки. Скалистые горы Северной Америки незаметно сливаются с горами Сьерра-Мадре в Мексике и Центральной Америке, которые, в свою очередь, переходят в Анды Южной Америки, образуя «становой хребет» всего полушария.

Особенности природной среды оказывали заметное влияние на развитие культур древнейших индейцев, замедляя или ускоряя этот процесс.

Попытка создать соответствующий синтез развития древней цивилизации доколумбовой Америки требует от исследователя значительной смелости. Археологические исследования ведутся сейчас так широко и интенсивно, что даже последние обобщающие работы быстро устаревают. Существуют и значительные лакуны в имеющейся информации. В то время как о памятниках ацтеков, майя, инков публикуются сотни тысяч страниц печатной продукции, в Новом Свете по-прежнему есть огромные области, куда еще не ступала нога археолога. Больше того, если древнейшие цивилизации Старого Света в основном, постепенно умирая, передавали значительную часть созданных ими культурных ценностей соседним племенам и народам, то цивилизации доколумбовой Америки оказались и Самом расцвете своих Сил обезглавленными. Их культурное наследие было безжалостно уничтожено заокеанскими пришельцами в XVI в. А города более раннего, классического периода (I тысячелетие н. э.) превратились в руины задолго до прихода испанцев. Стоит ли поэтому удивляться, что доиспанское прошлое Нового Света известно нам гораздо хуже, чем история Египта, Шумера, Ассирии или Индии. И тем не менее быстрый прогресс археологических исследований в важнейших центрах «Срединной Америки», в сочетании с усилиями лингвистов, этнографов, историков, антропологов и др., позволяет сейчас, хотя и в самой общей форме, проследить основные этапы развития древней цивилизации в Новом Свете и выявить ее характерные черты и особенности.

Культурно-географическая область Мезоамерика (или Месоамерика) представляет собой северный район зоны высоких цивилизации Нового Света и территориально включает в себя Центральную и Южную Мексику, Гватемалу, Белиз, западные районы Сальвадора и Гондураса. В этой области, отличающейся необычайным разнообразием природных условий и пестрым этническим составом, к концу I тысячелетия до н. э. произошел переход от первобытнообщинного строя к раннеклассовому, государству, что сразу же выдвинуло местных индейцев в число наиболее развитых пародов древней Америки. На протяжении свыше полутора тысяч лет, которые отделяют появление цивилизации от испанского завоевания, границы Мезоамерики претерпевали значительные изменения. В целом эпоху цивилизации в пределах этой культурно-географической области можно разделить на два хронологических периода: ранний, или классический (рубеж нашей эры — IX в.), и поздний, или постклассический (X–XVI вв.).

В I тысячелетии н. э. в зону высоких культур Мезоамерики не входили Западная и Северо-Западная Мексика. Северная граница цивилизации проходила тогда по р. Лерма и практически совпадала с северными пределами культуры Теотихуакана. Южные рубежи Мезоамерики были одновременно и южной границей классической цивилизации майя, проходившей по р. Улуа в Западном Гондурасе и р. Лемпа в Западном Сальвадоре. В постклассическое время западные (государство тарасков) и часть северных (Сакатекас, Касас-Грандес) областей Мексики также вошли в пределы Мезоамерики, значительно расширив тем самым общую ее территорию[100].

Мезоамериканскую главу этой книги писал профессор Джереми А. Саблов из университета в Нью-Мексико, автор ряда общих теоретических трудов по археологии, немало поработавший и в поле (на раскопках городов майя в Мексике и Гватемале). В целом ему удалось в краткой и выразительной форме объективно рассказать об основных этапах того долгого пути, который прошли местные индейцы от эпохи собирательства и охоты до строительства пышных каменных столиц.

Начинается глава с раздела о происхождении земледелия и оседлого образа жизни в недрах охотничье-собирательского хозяйства в горных долинах Мексики. В основу изложения положены результаты многолетних работ комплексных экспедиций Р. Мак Нейша в долине Техуакана (Пуэбла) и К. В. Флэннери в долине Оахаки.

Даже сейчас, десять лет спустя, точки зрения на сложный процесс «неолитической революции», высказываемые автором, сохраняют свое значение. Правда, один тезис Дж. А. Саблова все же по меньшей мере сомнителен. Так, он утверждает, что на Ближнем Востоке местный вариант «неолитической революции» представлен неизмеримо богаче, чем в Мезоамерике, и в то же время приводит данные о том, что лишь после разведок и раскопок Р. Мак Нейша в небольшой горной долине Техуакана было выявлено 454 археологических памятника (из них 12 стратифицированных) и получено 10 тысяч различных предметов, 500 тыс. обломков керамики и 50 тысяч «экофактов» (остатков диких и домашних растений, костей животных и рыб, фекалий и т. д.). Обширная серия из более чем 200 радиокарбонных дат позволила создать довольно полную и точную периодизацию развития местных археологических культур от конца эпохи верхнего палеолита (около 10 тыс. лет до н. э.) и до испанского завоевания в XVI в. н. э.

Сухость местного климата обеспечила поразительную сохранность органических остатков в многослойных пещерных стоянках долины, а это, в свою очередь, позволило палеоэкологам достаточно четко проследить многие стороны сложного и длительного процесса становления мезоамериканского земледелия. Ничего сопоставимого по качеству и объему исходного материала не известно пока ни на одном стадиально близком ближневосточном памятнике.

В Мезоамерике интересен и другой вариант формирования оседлых общин на основе богатейших биологических ресурсов океана — прибрежное собирательство и рыболовство (атлантическое побережье Белиза, тихоокеанское — Чьяпаса, Гватемалы и др.), практически почти не представленный на Ближнем Востоке.

Несколько категорично и малообоснованно выглядит, на наш взгляд, утверждение Дж. А. Саблова о том, что в Мезоамерике с 1200 г. до н. э. по 1521 г. н. э. существовала в разных вариантах одна общая цивилизация. Можно говорить о какой-то общей подоснове ряда крупнейших мезоамериканских цивилизаций, о наличии у них некоторых близких или аналогичных черт культуры (религиозные верования, календарь, маисовое земледелие и т. д.), но никак не о единой цивилизации.

Далеко не решенным и спорным остается до сих пор и вопрос о времени появления ольмекской цивилизации, ее общем характере и о роли, которую она сыграла в последующем развитии Мезоамерики. Автор же прямо утверждает, что ольмеки были создателями первой мезоамериканской цивилизации. Произошло это не позднее 1200 г. до н. э. И поэтому объяснить процесс зарождения других высоких культур в данном регионе без прямого участия ольмеков практически невозможно. Однако эта гипотеза пока носит весьма спорный характер, так как сейчас уже доказано, что цивилизации майя, сапотеков, теотихуаканцев также прошли длительный и непрерывный путь развития, начало которого прослеживается по крайней мере с конца II тысячелетия до н. э.[101].

Не совсем прав автор и в том случае, когда называет все города древних майя полупустыми «ритуальными центрами». В действительности майяские города даже в I тысячелетии н. э. (классический период) были, подобно их собратьям в Старом Свете, прежде всего крупными населенными пунктами, выполнявшими политико-административную, экономическую, оборонительную (военную) и культовую функции[102].

Нельзя согласиться и с утверждением Дж. А. Саблова, что ученые пока не могут целиком расшифровать иероглифическую письменность майя. Вопрос о дешифровке иероглифики майя — давно пройденный этап, по крайней мере в СССР. Еще в 1975 г. Ю. В. Кнорозов издал на русском языке переводы всех четырех уцелевших иероглифических рукописей майя XII–XV вв. н. э.[103]. В настоящее время советский ученый приступил к широкому чтению текстов майя более раннего периода — I тысячелетия н. э.[104].

При рассмотрении цивилизации ацтеков автор высказывает мнение, будто причинами драматически быстрой ее гибели были следующие: а) государство ацтеков не оформилось еще в настоящую империю; б) верховный правитель ацтеков Моктесума II принял Кортеса за вернувшегося бога Кецалькоатля и, парализованный ужасом и благоговением, добровольно передал власть белокожим и бородатым чужеземцам. Здесь не место подробно рассматривать эту проблему. Поэтому отсылаю читателей к соответствующей литературе, где высказанная выше точка зрения подвергается аргументированной критике[105].

Однако эти замечания отнюдь не снижают нашего общего высокого мнения о содержании мезоамериканской главы книги «Древние цивилизации…».

В заключение необходимо привести, хотя бы в самой краткой форме, все те важнейшие археологические находки и открытия, которые были сделаны на территории Мезоамерики за последние десять лет, т. е. после выхода в свет работы К. Ламберга-Карловски и Дж. Саблова.

Из наиболее ранних памятников, исследованных за последнее время, следует отметить прежде всего открытие в Тлапакойе (долина Мехико) остатков обитания охотников и собирателей верхнепалеолитического типа, хорошо датированных и геологически, и радиокарбонным методом. Самая нижняя их дата — около 23 000 лет до н. э.[106]. Эти находки имеют большое значение при решении вопроса о начальных этапах заселения Американского континента выходцами из Северо-Восточной Азии.

Совершенно новую страницу в истории Белиза открыли работы экспедиции Р. Мак Нейша: на атлантическом побережье этой крохотной страны археологи обнаружили свыше 230 докерамиче-ских стоянок и местонахождений, относящихся ко времени от 9000 до 2000 г. до н. э.[107]. Таким образом, группы охотников, рыболовов и собирателей появились на востоке зоны майя (причем низменной, а не горной) еще в доземледельческую эпоху.

Проблема зарождения и хода «неолитической революции», включая всестороннее рассмотрение процесса формирования оседлого земледельческого комплекса, превосходно освещена К. В. Флэннери по материалам Оахаки[108].

Существенный вклад в изучение проблемы происхождения цивилизации майя в низменных лесных районах внесли открытия последних лет в Куэльо (Белиз), сделанные английским археологом Н. Хаммондом. В слоях этапа Суози, датированного в широких пределах 2000–1000 гг. до н. э., были найдены керамика, обломки зернотерок (метатес и малое), платформы глинобитных жилищ овальной и круглой формы[109]. До этих работ считалось общепринятым, что предки майя пришли в лесные дебри Белиза из Северной Гватемалы не ранее I тысячелетия до н. э.

Однако самые крупные достижения получены мезоамерикански ми археологами при изучении городских центров местных цивилизаций: Монте-Альбана (столица государства сапотеков в Оахаке)[110], Теотихуакана (столица государства науа в Центральной Мексике)[111], а также ряда важнейших столиц городов-государств майя (Тикаль, Цибилчальтун, Эль-Мирадор, Эцна, Рио-Асуль, Копан, Киригуа, Нохмуль и др.)[112].

Эти очевидные успехи в изучении археологических памятников всех важнейших эпох в истории древней Мезоамерики за последние годы позволили уже сейчас перейти к постановке и решению многих крупнейших теоретических проблем: происхождения и развития оседлых земледельческих культур («неолитическая революция»), феномена древнего города (его генезис, структура, функции, морфология и планировка), общего и специфического в развитии основных цивилизаций доколумбовой Мезоамерики [113].

Особого упоминания заслуживают и те впечатляющие успехи, которых добились в последние годы исследователи в области археологии ацтеков. До конца 70-х годов это была практически полностью закрытая для нас книга. Дело в том, что Теночтитлан (Мехико) был захвачен Эрнаном Кортесом после трехмесячной осады в 1521 г., а потом прямо на руинах ацтекской столицы из камня ее храмов и дворцов завоеватели построили новый город — Мехико, быстро растущий центр своих колониальных владений в Центральной Америке. Со временем остатки ацтекских построек были перекрыты многометровыми напластованиями современной жизни. В этих условиях вести систематические и широкие раскопки ацтекских древностей было почти невозможно. Лишь от случая к случаю в ходе земляных работ в центре Мехико удавалось, находить великолепные каменные изваяния ацтеков («камень Тисока», статуя богини земли Коатликуэ, «ацтекский календарь» — «камень Пятого Солнца» и др.). Наши представления об ацтекской культуре несколько расширились в 60-е годы после многочисленных находок древних изделий и построек в ходе строительства линий столичного метро (статуя бога ветра Ээкатля-Кецалькоатля, изящная ступенчатая пирамида и т. д.). Поэтому подлинной сенсацией стали открытия конца 70-х — 80-х годов при раскопках Главного храма ацтеков («Темп-ло майор») в самом центре г. Мехико, на площади Сокало, между кафедральным собором и президентским дворцом. К настоящему времени вскрыты святилища богов Уицилопочтли (бог солнца и войны, глава местного пантеона) и Тлалока (бог воды и дождя, покровитель земледелия), обнаружены остатки ярких фресковых росписей, многочисленная каменная скульптура (особенно выделяется круглый камень диаметром свыше трех метров с низкорельефным изображением богини Койольшаухки — сестры и соперницы Уицилопочтли), 53 глубоких ямы-тайника с ритуальными приношениями (каменные фигурки богов, глиняные маски, раковины, кораллы, благовония, керамические сосуды, ожерелья, оружие, черепа принесенных в жертву людей и т. д.). Вновь обнаруженные материалы (общее их число превышает несколько Тысяч) заметно расширяют представления о материальной культуре, религии, торгово-экономических и политических связях ацтеков в период расцвета их государства в конце XV — начале XVI в.[114].

Весьма сложен и деликатен вопрос о термине «империя» ацтеков. Государство, или «империя», ацтеков появилось на мезоамериканской исторической сцене буквально накануне прихода испанских завоевателей в XVI в. н. э. Ацтеки были главным противником Кортеса в борьбе за господство над Мексикой, и поэтому вполне естественно, что именно они наиболее часто упоминаются в дошедших до нас письменных источниках, как индейских, так и испанских. Нередко в специальной литературе можно встретить утверждение, что к моменту конкисты именно ацтеки создали самое развитое государство американских индейцев. В действительности же сами ацтеки пришли в долину Мехико сравнительно поздно, на рубеже XII и XIII вв. н. э., будучи еще полуварварским племенем с весьма архаичными институтами. И лишь исключительно благоприятное стечение обстоятельств (благотворное культурное влияние местных городов-государств — наследников тольтекской цивилизации, успешные войны за гегемонию над долиной Мехико и т. д.) позволило им совершить за какие-то двести с небольшим лет головокружительный скачок от последней ступени «военной демократии» к раннеклассовому государству.

У истоков будущей «империи» лежит город-государство Теночтитлан, основанный в 1325 г. на двух небольших болотистых островках в западной части мелководного озера Тескоко.

Уступая на первых порах своим ближайшим соседям — крупным и мелким государствам в Центральной Мексике, ацтеки искусно использовали в своих целях постоянную вражду и соперничество между соседями. Они всегда стремились вступить во временные союзы и коалиции с наиболее могущественным партнером. В этом отношении решающим для ацтеков был 1367 год, когда они стали наемниками быстрорастущего тепанекского царства со столицей в Аскапоцалько. Но вот настал момент, когда ацтеки сочли удобным повернуть оружие против своего вчерашнего союзника и покровителя. В 1428 г. с помощью армий Тескоко и Уэшоцинко ацтеки наголову разбили огромное войско тепа-неков и превратили в руины их великолепную столицу. Вскоре в долине Мехико сложился новый военно-политический союз из городов Теночтитлан, Тескоко и Тлакопан (Такуба)[115].

В течение последней четверти XV и начала XVI в. этот могущественный триумвират, используя свою объединенную армию, сумел завоевать и обложить данью почти всю территорию Центральной Мексики и некоторых близлежащих к ней областей — от Дуранго и Колимы на северо-западе до Чьяпаса и Табаско на юго-востоке. В начале XVI в. свыше 38 отдельных провинций и государств вынуждены были платить Тройственной лиге большую дань, хотя при этом они и сохраняли известную самостоятельность в вопросах внутреннего управления. Для поддержания системы подчинения других (иногда и этнически чуждых) областей там в ряде стратегических пунктов были установлены ацтекские гарнизоны, а за своевременным сбором дани следили специальные чиновники — «кальпишке».

Постепенно роль Теночтитлана и его правителей внутри Тройственной лиги возрастала. И к моменту конкисты «тлатоани» (правитель) ацтеков фактически диктовал уже свою волю своим вчерашним партнерам по союзу. Испанское завоевание прервало процесс дальнейшего становления и развития ацтекского государства, так и не успевшего выработать механизм полного включения всех зависимых от Теночтитлана территорий в рамки единой «империи». На мой взгляд, ацтеки делали только первые шаги в этом направлении, не успев лишить внутренней самостоятельности и собственной структуры все захваченные ими области.

Если искать сходные по характеру социально-политические структуры в древней истории Старого Света, то самой близкой аналогией описанному выше случаю будет «держава» Саргона Аккадского в Месопотамии, насильственно объединившая в XXIV в. до н. э. многие полуавтономные города-государства и вскоре распавшаяся на свои составные части.

И последнее (по месту, но не по значению), на чем хотелось бы остановить внимание читателя, это так называемые теоретические главы книги (глава 1, «История истории», и глава 5, «Общие соображения и наметки на будущее»), придающие ей особую ценность и значимость. Не слишком уж часто полевые археологи утруждают себя в специальных публикациях подробным и объективным изложением своего теоретическо-методического багажа, своей творческой лаборатории, на основе которых и строятся все их практические выводы. Но авторы данной книги смело пошли на это, добавив к общему рассказу о нескольких древних цивилизациях Старого и Нового Света полезнейший историографический очерк о путях развития основных концепций и взглядов в области археологии и истории древнего мира на Западе, от Аристотеля и Платона до Гордона Чайлда и Арнольда Тойнби.

Не вызывает в целом возражений и приверженность авторов к системному подходу в изучении ранних цивилизаций древности, хотя здесь всегда существует опасность уравнительного подхода ко всем составляющим систему факторам, опасность подмены главных критериев второстепенными.

Таким образом, книга известных американских археологов К. К. Ламберга-Карловски и Дж. А. Саблова представляет собой полезный и существенный вклад в изучение закономерностей развития древних цивилизаций Старого и Нового Света, и поэтому мы надеемся, что она будет с интересом встречена советскими читателями.

Н. Я. Мерперт

В. И. Гуляев

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Каменный фундамент жилого дома в Чайеню-Тепеси.

Ок. 7000 г. до н. э.

Каменный фундамент жилого дома в Джармо.

Ок. 6000 г. до н. э.

Покрытый обмазкой череп из Иерихона периода докерамического неолита В

Черепки расписной керамики из Джармо.

Ок. 6500 г. до н. о.

Глиняная статуэтка «Госпожи животных» из Чатал-Хююка.

Ок. 6500 г. до н. э.

Общий вид раскопок в Чатал-Хююке

Интерьер двух домов в Чатал-Хююке.

Ок. 6000 г. до н. э.

Плоская чаша из Хассувы с изображением антилоп. Самаррская культура, ок. 5000 г. до в. э.

Реконструкция сцен охоты на стенах в домах Чатал-Хююка.

Ок. 6000 г. до н. э.

Горловина бутылеобразного сосуда из Хассуны.

Ок. 5000 г. до н. э.

Плоская чаша из Арпачии

(халафская культура, ок. 5000 г. до н. э.)

Расписная чаша из Арпачии.

Ок. 5000 г. до н. э.

Терракотовая мужская статуэтка из Эреду.

Ок. 3700 г. до н. э.

Вид с птичьего полета на места раскопок в Уруке

Два оттиска типичных аккадских цилиндрических печатей.

Ок. 2300 г. до н. э.

«Табличка Блау» из Шумера.

Ок. 3400 г. до в. э.

Сидячая алебастровая статуэтка Абихиля, надзирателя храма в Мари.

Ок. 2800–2685 г. до н. э.

Бронзовая голова (возможно, Саргона Аккадского) из Ниневии.

Ок. 2415–2290 гг. до н. э.

Бюст молодой женщины с погребальными украшениями. Реконструкция по находкам на Царском кладбище Ура.

Ок. 2685 г. до н. э.

Известняковая статуэтка молящейся женщины из Хафадже.

Ок. 2900 г. до н. э.

Известняковая статуэтка адоранта из храма в Эшнуне.

Ок. 2900 г. до н. э.

«Стела победы» Нарам-Сина.

Ок. 2380–2353 г. до н. э.

Большая купальня Мохенджо-Даро

«Штандарт из Ура», найденный на Царском кладбище.

Мозаика из раковин, лазурита и сердолика.

Ок. 2685 г. до н. э.

Индская печать с четырьмя знаками индского письма над изображением быка.

Ок. 2000 г. до н. э.

Каменная печать из Мохенджо-Даро с индской надписью.

Ок. 2000 г. до н. э.

Главная траншея Ла-Венты, расположенная строго по линии «север — юг»

«Стела 3» в Ла-Венте

Гигантская ольмекская каменная голова из Сан-Лоренсо

Ольмекская каменная скульптура из Сан-Лоренсо

Небольшое святилище позднего постклассического периода на о-ве Косумель

Развернутая фотография полихромной («Алтарной») вазы периода классической цивилизации майя

М. Стирлинг на месте раскопок у ольмекской каменной головы

Стела из Сейбаля

Деталь фасада «Монастыря»

«Четырехугольный монастырский двор» в Ушмале (конец классического периода)

Храм I в Тикале

Часть скульптурного фасада пирамиды Кецалькоатля в Теотихуакане

Кастильо — храм в Чичен-Ица

Высеченные на камне черепа из платформы в Чичен-Ица

Храм «В» в Туле

БИБЛИОГРАФИЯ

1. Acosta J. R. Los últimos descubrimientos arqueológicos en Tula, Hidalgo, Revista Mexicana de Estudios Antropológicos. Вып. 5, № 2, 3, 1941.

2. Acosta J. R. Resumen de las exploraciones arqueológicas en Tula, Hidalgo, durante los VI, Vil, у VIII temporadas, 1946–1950. Вып. 8. Memorias del Instituto Nacional de Antropología y Historia. Mexico. 1956.

3. Adams R. McC. The Evolution of Urban Society. Chicago, 1966.

4. Adams R. McC. The Uruk Countryside. Chicago, 1972.

5. Adams R. McC. The Emerging Place of Trade in Civilizational Studies. — Ancient Civilization and Trade. Albuquerque, 1975.

6. Adams R. McC., Nissen H. The Uruk Countryside. Chicago, 1972.

7. col1_0 Prehistoric Mesoamerica. Boston. Little, Brown, 1977.

8. Adams R. E. W. The Origins of Maya Civilization. Albuquerque, 1977.

9. Aldred C. The Egyptians. N. Y., 1961.

10. Anati E. Palestine Before the Hebrews. N. Y., 1962.

11. Aristotle. Politics. Oxf., 1923.

12. Augustine Saint. The City of God. Translated by Marcus Dods. N. Y., 1950.

13. Benson E. Dumbarton Oaks Conference on the Olmecs. Washington, 1968.

14. Bernal I. The Olmec World. Berkeley, 1969.

15. Bibby C. Looking for Dilmun. N. Y., 1969.

16. Binford L. Post-Pleistocene Adaptations. — New Perspectives in Archaeology. Chicago, 1968.

17. Binford L. R. An Archaeological Perspective. N\, Y., 1972.

18. Boserup E. The Conditions of Agricultural Growth: The Economics of Agrarian Change under Population Pressure. Chicago, 1965.

19. Braidwood R. J. Prehistoric Men. 8th edition. Glenview, 1974.

20. Braidwood R. J., B. Howe. Prehistoric Investigations in Iraqi Kurdistan. — Studies in Ancient Oriental Civilization, № 31. Chicago, 1960.

21. Braudel F. The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Philip II. Vol. 1–2. N. Y., 1972.

22. Bray W. The Everyday Life of the Aztecs. N. Y., 1968.

23. Bray W. From Predation to Production: The Nature of Agricultural Evolution in Mexico and Peru. - Problems in Economic and Social Archaeology. L., 1976.

24. Breasted J. H. Ikhnaton, the Religious Revolutionary. - Cambridge Ancient History. N. Y., 1926.

25. Bury J. B. The Idea of Progress. N. Y., 1932.

26. Butzer K. Early Hydraulic Civilization in Egypt. Chicago, 1976.

27. Byers D. S., MacNeish R. S. The Prehistory of the Tphu^cap Valley. Vol, 1–5, Austin, 1967–1976,

28. Catnek Ё. Ё. Settlement Pattern and Chinampa Agriculture al Tenochtitlán. — American Antiquity. Выл. 37. № 1, 1972.

29. Caso A. People of the Sun. Norman. University of Oklahoma Press, 1958.

30. Childe V. G. The Dawn of European Civilization (6th edition: 1958). N. Y., 1925.

31. Childe V. G. New Light on the Most Ancient Near Easl. 4th edition. N. Y., 1928.

32. Childe V. G. History. L, 1947.

33. Childe V. G. The Urban Revolution. - Town Planning Review. Liverpool. Вып. 21, № 1, 1950.

34. Childe V. G. Man Makes Himself. N. Y., 1951.

35. Coe M. D. Mexico. N. Y., 1962.

36. Coe M. The Chinampas oí Mexico. — Scientific American. Вып. 211, № 1, 1964.

37. Coe M. The Maya. N. Y.. 1966.

38. Coe M. D., Flannery К. V. Early Cultures and Human Ecology in South Coastal Guatemala. — Smithsonian Contributions to Anthropology. № 3, 1967.

39. Coe W. TikaL— A Handbook of the Ancient Maya Ruins. Philadelphia, 1967.

40. Coe M. America's First Civilization. ЬЦ. Y., 1968.

41. Coe M. Early Steps in the Evolution of Maya Writing. — Origins of Religious Art and Iconography in Preclassic Mesoamerica. Los Angelos, 1976.

42. Cohen M. N. Man Makes Himself. N. Y., 1951.

43. Cohen M. N. The Food Crisis in Prehistory. New Haven, 1977.

44. Comte A. The Positive Philosophy. L., 1896.

45. Conrad G. W. Toward a Systemic View of Mesoamerican Prehistory: Inter-site Sociopolitical Organization. — The Rise and Fall of Civilizations: Selected Readings. Menlo Park, Calif., 1974.

46. Corn ford F. M. Principium Sapientiae: The Origins of Greek Philosophical Thought. L., 1952.

47. Culbert T. P. The Classic Maya Collapse. Albuquerque, 1973.

48. Culbert T. P. The Lost Civilization: The Story of the Classic Maya. N. Y., 1974.

49. Daniel G. The Idea of Prehistory. L., 1962.

50. Daniel G. A Hundred and Fifty Years of Archaeology. Cambridge, Mass., 1976.

51. Davidson T., McKerrell H. Pottery Analysis and Halaf Period Trade in the Khabur Headwaters Region. — Iraq, вып. 38, № 1, 1976.

52. Davis D. D. Patterns of Early Formative Subsistence in Southern Mesoamerica. 1500–1100 В. C. - Man, № 10, 1975.

53. Diakonoff J. M, Ancient Mesopotamia. M., I960.

54. Diaz B. The Conquest of New Spain. Baltimore, 1963.

55. Diehl R. A. Studies of Ancient Tollan: A Report of the University of Missouri Tula Archaeological Project. — University of Missouri Monographs in Anthropology. № 1, 1974.

56. Diehl R. A., Benfer R. A. Tollan: The Toltec Capital. - Archaeology. Вып. 23, № 23, 1975.

57. Di Peso С. C. Casas Grandes: A Fallen Trading Center of the Gran Chichimeca. Vol. 1–3. Flagstaff, Ariz., 1974.

58. Donagan A. The Later Philosophy of R. G. Collingwood. L., 1962.

59. Drennan R. D. Religion and Social Evolution in Formative Mesoamerica. - The Early Mesoamerican Village. N. Y, 1976.

60. El-Wailly F., Abu-Soof B. Excavations at Telles Sawaan. — Sumer, вып. 21(1), 1965.

61. El-Wailly F. The Excavations at Telles Sawaan. — Sumer, вып. 21 (1–2), 1966.

62. Emery W. B. Archaic Egypt. Baltimore, 1961.

63. Fairservis W. A. The Roots of Ancient India. 2nd ed. Chicago, 1975.

64. Flannery К, V. Archaeological Systems Theory and Early Mesoamerica. — Anthropological Archaeology in the American Wash., 1968.

65. Flannery К. V. The Olmec and the Valley of Oaxaca: A Model for Interregional Interaction in Formative Timaa. — Tn Dumbarton Oaks Conference on the Olmecs. Wash., 1968.

66. Flannery К. V. Origins and Ecological Effects of Early Domestication in Iran and the Near East. - The Domestication and Exploitation of Plants and Animals. Chicago, 1969.

67. Flannery К. V. The Cultural Evolution of Civilizations. — Annual Review of Ecology and Systematics. Vol. 3, 1972.

68. Flannery К. V. The Origins of Agriculture. — Annual Review of Anthropology. Vol. 2, 1973.

69. Flannery К. V. The Early Mesoamerican Village. N. Y., 1976.

70. Flannery К. V., Marcas J. Evolution of the Public Building in Formative Oaxaca. — In Cultural Change and Continuity, Essays in Honor of James Bennett Griffin. N. Y., 1976.

71. Frankfort H., Frankfort H. A., Wilson J. A., Jacobsen T. Before Philosophy. Chicago, 1946.

72. Frankfort H. The Birth of Civilization in the Near East. Bloomington, 1951.

73. Freíd M. H. The Evolution of Political Society. N. Y., 1967.

74. Gardiner P. Theories of History. N. Y., 1959.

75. col1_0 The Natufian Culture: The Life and Economy of a Mesolithic People in the Near East. — Proceedings of the British Academy. Вып. 43, 1957.

76. Gelb I. J. A Study of Writing. Chicago, 1952.

77. Gorman C. F. Excavations at Spirit Cave, North Thailand: Some Interim Interpretations. — Asian Perspectives. Вып. 13, 1972.

78. Graham J. A., Heizer R. F., Shook E. M. Abaj Takalik 1976: Exploratory Investigations. — Studies in Ancient Mesoamerica, III. Contributions of the University of California Archaeological Research Facility. № 36, 1978.

79. Griffin J. B. Mesoamerica and the Eastern United States in Prehistoric Times. — Handbook of Middle American Indians. Vol. 4, 1966.

80. Grove D. C. The Highland Olmec Manifestation: A Consideration of What It Is and Isn’t. - In Mesoamerican Archaeology. Austin, 1974.

81. col1_0 In the Beginning: Some Greek Views on the Origins of Life and the Early State of Man. Ithaca, 1957.

82. Hallo W. W., Simpson W. K. The Ancient Near East: A History. 4 Y., 1971.

83. Hammond N. The Distribution of Late Classic Maya Ceremonial Centers in the Central Area. — Mesoamerican Archaeology: New Approaches. L., 1974.

84. Hammond V.,The Earliest Maya. — Scientific American. Вып. 236, № 3, 1977.

85. Harlan J. R. A Wild Wheat Harvest in Turkey. - Archaeology. № 20, 1967.

86. Harris M. The Rise of Anthropological Theory. N. Y., 1968.

87. Harrison P. D., Turner B. L. Prehistoric Maya Agriculture. Albuquerque, 1978.

88. Haury E. The Greater American Southwest. — Courses Toward Urban Life. Chicago, 1962.

89. Haviland W. A. The Ancient Maya and the Evolution of Urban Society. — Katunob, Miscellaneous Series, 1975, № 7.

90. Haviland W. A. Dynastic Genealogies from Tikal, Guatemala. Implications for Descent and Political Organization. — American Antiquity. Вып. 42, № 1, 1977.

91. Hawkes J. The First Great Civilization. N. Y., 1973.

92. Helck W. Wirtschaftsgeschichte des Alten Agypten im 3 und 2 Jahrtausend vor Chr. Leiden, 1975.

93. Hole F., Heizer R. An Introduction to Prehistoric Archaeology. Я Y., 1973.

94. Hole F., Heizer R. Prehistoric Archaeology: A Brief Introduction. N. Y., 1977.

95. Huntington E. Mainsprings of Civilization. N. Y., 1945.

96. Isaac E. The Geography of Domestication. - Foundations of Cultural Geography Series. Englewood Cliffs, N. Y., 1975.

97. Jacobsen T. Primitive Democracy in Ancient Mesopotamia. — Journal of Near Eastern Studies. Выл. 2, № 3, 1943.

98. Jiménez Moreno W. Tula y los Toltecas según las fuentes históricas. — Revista Mexicana de Estudios Antropológicos. Выл. 5, № 2, 3, 1941.

99. Jimenes Moreno W. Mesoamerica before the Toltecs. — In Ancient Oaxaca, edited by John Paddock. Stanford, 1966.

100. Katz F. The Ancient American Civilizations. N. Y., 1972.

101. Kelley J. C. Mesoamerica and the Southwestern United States. — Handbook of Middle American Indians. Vol. 4. Austin, 1966.

102. Kemp B. The. Early Development of Towns in Egypt. — Antiquity. Выл. 51, № 203, 1977.

103. Kenyon K. Digging up Jericho. L., 1957.

104. Kenyon R. Archaeology in the Holy Land. 3rd ed. Y., 1970.

105. Kirkbride D. Five Seasons at the Pre-pottery Neolithic Village of Beidha in Jordan. — Palestine Exploration Quarterly, № 8-42, 1966.

106. Kirkbride D. Palestine Exploration Quarterly. Вып. 42, № 8, 1966.

107. Kirkbride D, Umm Dabaghiyah 1973; A Third Preliminary Report. — Iraq. Вып. 35, pt. 1, 1973.

108. Kirkbride D. Umm Dabaghiyah: A Tradirg Outpost? — Irag. pt. 1–2, 1974.

108. Kohl P. The Balance of Trade in Southwest Asia in the Mid-Third Millennium. — Current Anthropology. Выл. 19, № 3, 1978.

109. Kraeling C., Adams R. McC. City Invincible: Chicago, 1960.

110. Kramer S. N. The Sumerians: Their History, Culture and Character. Chicago, 1963.

111. Kroeber A. Configurations of Culture Growth. Berkeley, 1944.

112. Lamberg-Karlovsky С. C. Trade Mechanisms in Indus — Mesopotamian Interrelations. — Journal of the American Oriental Society. Выл. 92, № 2, 1972.

113. Lamberg-Karlovsky С. C. Urban Interaction on the Iranian Plateau: Excavations at Tepe Yahya, 1967–1973. — Proceedings of the British Academy. Vol. 59, 1974.

114. Lamberg-Karlovsky С. C. The Economic World of Sumer. — The Legacy of Sumer, edited by Denise Schmandl-Besserat. Bibliotheca Mesopotamia. Vol. 4. Malibu, Calif., 1976.

115. Larsen С. E. The Mesopotamian Delta Region: A Reconsideration of Lees and Falcon. — Journal of the American Oriental Society. Вып. 115, Philadelphia, 1975.

116. Lathrap D. W., Marcos J. G., Zeidler J. Real Alto: An Ancient Ceremonial Center. Archaeology. Вып. 30, № 1, 1977.

117. Legge A. J. The Origins of Agriculture in the Near East. — Hunters, Gatherers and First Farmers Beyond Europe. Leicester University Press, 1977.

118. Linne Sigvald. Archaeological Researches at Teotihuacan, Mexico, Ethnographical Museum of Sweden. Stockholm, 1934, № 1.

119. Lloyd S., Safar F. Tell Hassuna. — Journal of Near Eastern Archaeology. 1945, № 4.

120. Lloyd S. Early Anatolia. Baltimore, 1956.

121. Lowie R. Primitive Society. N. Y., 1920.

122. Lowe G. W. The Early Preclassic Barra Phase of Altamira, Chiapas: A Review with New Data. New World Archaeological Foundation, Paper № 38, 1975.

123. Lubbock J. Social and Religious Conditions of the Lower Races. - Annual Report of the Smithsonian Institution for 1869. Wash., 1871.

124. MacNeish R. S. Ancient Mesoamerican Civilization. Science, 143 (3606), 1964.

125. MacNeish R. S. The Food Gathering and Incipient Agriculture Stage of Prehistoric Middle America. — Handbook of Middle American Indians. Vol. 1. Austin, 1964.

126. MacNeish R. S. Speculation about How and Why Food Production and Village Life Developed in the Tehuacán Valley. — Archaeology. Вып. 24, № 1, Mexico, 1969.

127. MacNeish R. S. The Evolution of Community Patterns in the Tehuacán Valley of Mexico and Speculations about the Cultural Process. — Man, Settlement, and Urbanism. L., 1972.

128. MacNeish R. S. The Scheduling Factors in the Development of Effective Food Production in. the Tehuacán Valley. — Variation in Anthropology. Illinois Archaeological Survey, 1973.

129. MacNeish R. S. Reflections on My Search for the Beginnings of Agriculture in Mexico. — Archaeological Researches in Retrospect, edited by Gordon R. Willey. Cambridge, Mass., 1974.

130. Mallowan M. Excavations at Brak and Chagar Bazar. — Iraq. Вып. 9, Xs 1, 1949.

131. Mangelsdorf P. C., MacNeish R. S., Willey G. R. Origins of Agriculture in Middle America. — Handbook of Middle American Indians. Vol. 1, Austin, 1964.

132. Marcus J. Territorial Organization of the Lowland Classic Maya. - Science. Вып. 180, 1973.

133. Marcus J. Emblem and State in the Classic Maya Lowlands. Wash., 1976.

134. Marcus J. The Origins of Mesoamerican Writing. - Annual Review of Antropology. Вып. 5, 1976.

135. Marshall J. Mohenjo-daro and the Indus Civilization. L., 1931.

136. Masry A. H. Prehistory in Northern Arabia: The Problem of Interregional Interaction. Miami: Field Research Projects, 1971

137. Masson V. M.f Sartanidi V. I. Central Asia. L., 1972.

138. Matthiue P. Tell Mardikh: Tlv Archives and Palace. - Archaeology. Вып. 30, № 4, 1977.

139. McAlpin D. W. Toward Proto-Elamo-Dravidian. - Language. Вып. 50, № 1, 1974.

140. Mellaart J. Qatal Hüyük: A Neolithic Town in Anatolia. L., 1967.

141. Mellaart J. The Neolithic of the Near East. L., 1975.

142. Mendelssohn K. The Riddle of the Pyramids. N. Y., 1974.

143. Merriggl P. The Proto-Elamite Tablets from Tepe Yahya. - Bulletin of the American School of Prehistoric Research. Cambridge [б. r.].

144. Million R. B., Cowgill G. The Teotihuacan Map. Urbanization at Teotihuacan. Vol. 1. Austin, 1973.

145. col1_0 The Late Neolithic in Palestine. Levant. Вып. 5, 1973.

146. Moortgal A. The Art of Ancient Mesopotamia. N. Y., 1969.

147. Morgan L. H. Ancient Society. Cleveland. — World (1963), 1877.

148. Murray J. The First European Agriculture. Edinburgh, 1970.

149. Nicholson H. B. Topiltzin Quetzalcoatl of Tollan: A Problem in Mesoamerican Ethnohistory. Ph. D. thesis. Harvard University, 1957.

150. Nisbit R. Social Change and History. L., 1969.

151. Oates J. The Baked Clay Figurines from Tcll-es Sawaan. Iraq. Вып. 27, 1966.

152. Oppenheim A. L. Ancient Mesopotamia. 2nd ed. Chicago, 1977.

153. Parsons J. R. Archaeological Research 1: Teotihuacán. - Latin American Research Review. Вып. 12, № 1, 1977.

154. Pearsall D. M. Photolith Analysis of Archaeological Soils: Evidence for Maize Cultivation in Formative Ecuador. — Science. Вып. 199. 1978.

155. Pfeiffer J. The Emergence of Society. N. Y., 1977.

156. Piggott S. Prehistoric India. Baltimore, 1950.

157. Puleston D. E., Puleston O. S. An Ecological Approach to the Origins of Maya Civilization. — Archaeology. Вып. 24, № 4, 1971.

158. Quirarte J. Early Art Styles of Mesoamerica and Early Classic Maya Art. — The Origins of Maya Civilization. Albuquerque, 1977.

159. Rao S. R. Lothal and the Indus Civilization. L., 1973.

160. Rathje W. L. The Origin and Development of Lowland Classic Maya Civilization. — American Antiquity. Vol. 36, 1971.

161. Rathje IV. L. Praise the Gods and Pass the Metates: A Hypothesis of the Development of Lowland Rainforest Civilizations in Mesoamerica. - Contemporary Archaeology. Carbondale, 1972.

162. Redman C. L. Research and Theory in Current Archaelogy: An Introduction. — Research and Theory rn Current Archaeology. N. Y., 1973.

163. Renfrew C. Trade as Action at a Distance: Questions of Integration and Communication. — Ancient Civilization and Trade. Albuquerque, 1975.

164. Riley C. L. et a. Man Across the Sea: Problems of Pre-Columbian Contacts. Austin, 1971.

165. Roux G. Ancient Iraq. Baltimore, 1964.

166. Sabioff J. A. Review of Social Exchange and Interaction. - American Anthropologist. Вып. 76, № 3, 1974.

167. Sabloff J. A., Rathje W. L. The Rise of a Maya Merchant Class. - Scientific American. Вып. 233, № 4, 1975.

168. Sabloff J. A., Lamberg-Karlovsky С. C. The Rise and Fall of Civilizations: Modern Archaeological Approaches to Ancient Cultures. Menlo Park, Calif., 1974.

169. col1_0 The Greatness That Was Babylon. L.. 1962.

170. Sahlins M. Culture and Practical Reason. Chicago, 1976.

171. Sanders W. T., Price B. J. Mesoamerica. The Evolution of a Civilization. N. Y., 1968.

172. Sauer C. O. Agricultural Origins and Dispersals. N. Y., 1952.

173. Sauer C. Seeds, Spades, Hearths, and Herds. Cambridge, Mass., 1952.

174. Schmandt-Besserat D. The Earliest Precursor of Writing. Scientific American, Вып. 238, № 6, 1978.

175. Service E. B. Primitive Social Organization. N. Y., 1962.

176. Service E. B. Origins of the State and Civilization: The Process of Cultural Evolution. N. Y., 1975.

177. Singh P. Neolithic Cultures of Western Asia. N. Y., 1974.

178. col1_0 Food Production and Its Consequences. Menlo Park. Calif., 1976.

179. Sorokin P. Social Change and Cultural Dynamics. Vol. 1–4. N. Y., 1937–1941.

180. Soustelle J. Daily Life of the Aztecs on the Eve of the Spanish Conquest. Stanford, 1961.

181. Spengler 0. The Decline of the West. N. Y., 1926.

182. Spinden H. J. The Origin and Distribution of Agriculture in America. — Proceedings of the 19th International Congress of Americanist. Wash., 1917.

183. Spinden H. J. Ancient Civilizations of Mexico and Central America, American Museum of Natural History Handbook Series. № 3. N. Y., 1928.

184. Steward J. Cultural Causality and Law: A Trial Formulation of the Development of Early Civilization. — American Anthropologist. Vol. 51, 1949.

185. Steward J. Theory of Culture Change: The Methodology of Multilinear Evolution. Urbana, 1955.

186. Teggart F. J. Theory of History. New Haven, 1925.

187. col1_0 The Rise and Fall of Maya Civilization. University of Oklahoma Press, 1966.

188. Thompson J. E. S. Maya History and Religion. University of Oklahoma Press, 1970.

189. Toynbee A. A Study of History. (Abridgement of Vol. 1–6). L., 1947.

190. Toynbee A. A Study of History. L., 1934–1954.

191. Trigger B. G. Inequality and Communication in Early Civilizations. - Anthropologies. N. S. Вып. 18, № 1, 1976.

192. Vaillant G. C. Aztecs of Mexico. Revised and annotated by Suzannah B. Vaillant. N. Y., 1962.

193. Vico G, Scienza Nuova (The New Science). 1725. Ithaca. 1948.

194. Voorhies B. The Chantuto People: An Archaic Period Society of the Chiapas Littoral. Mexico. New World Archaeological Foundation, Paper № 41, 1976.

195. Wagner P. L. The Human Use of the Earth. N. Y., 1960.

196. Watson P. L, Blanc S. Le. A Comparative Statistical Analysis of Painted Pottery from Seven Halafian Sites. — Paleo Orient. Vol. 1. 1973.

197. Wauchope B, The Handbook of Middle American Indians. Vol. 1-16. Austin, 1964–1976,

198. Weaver M. P. The Aztecs, Maya, and Their Predecessors. N. Y., 1972.

199. West R. C. Surface Configuration and Associated Geology of Middle America. - Handbook of Middle American Indians. Vol. 1. Austin, 1964.

200. Wheeler M. Early India and Pakistan. N. Y., 1959.

201. Wheeler M. The Indus Civilization. 2nd ed. L., 1960.

202. Wheatley P. The Pivot of the Four Quarters. Chicago, 1971.

203. White L. A. The Science of Culture. N. Y., 1949.

204. White L. A. The Concept of Cultural Systems. N. Y., 1975.

205. Whitehouse R. The First Cities. N. Y., 1977.

206. Willey G. R. Prehistoric Settlement Patterns in the Virú Valley, Peru. Bureau of American Ethnology. — Bulletin, № 155. 1953.

207. Willey G. R. The Early Great Styles and the Rise of the Pre-Columbian Civilizations. — American Anthropologist. Вып. 64, Xs 1, 1962.

208. Willey G. R. An Introduction to American Archaeology. Vol. 1: North and Middle America. Englewood Cliffs, N. Y., 1966.

209. Willey G. R. Mesoamerican Civilization and the Idea of Transcendence. — Antiquity. Вып. 50, № 199, 200, 1976.

210. Willey G. R., Sabloff J. A. A History of American Archaeology. San Francisco, 1974.

211. Wilms en E. N. Social Exchange and Interaction. — Anthropological Papers. University of Michigan, № 46, 1972.

212. Wilson J. Egypt through the New Kingdom: Civilization without Cities. — City Invincible. Chicago, 1960.

213. Winter M. C. Archaeological Research 3: Mesoamerica. — Latin American Research Review. Вып. 12, № 1, 1977.

214. Wittfogel K. Oriental Despotism: A Comparative Study of Total Power. New Haven, 1957.

215. Wolf E. Sons of the Shaking Eaith. Chicago, 1959.

216. Wolf E. The Valley of Mexico: Studies in Prehispanic Ecology and Society. Albuquerque, 1976.

217. Woolley L. Excavations at Ur. L., 1954.

218. Zeuner F, E. A History of Domesticated Animals. Chicago, 1963.

219. col1_0, Zvelebil К. V. The Soviet Decipherment of the Indus Valley Script: Translation and Critique. Highlands, 1976.

…………………..

Указатель географических и этнических названий убран по причине отсутствия нумерации страниц в электронной книге. — Примечание оцифровщика.

INFO

Ламберг-Карловски К., Саблов Дж.

Л21 Древние цивилизации. Ближний Восток и Мезоамерика. Пер. с англ. А. А. Пономаренко и И. С. Клочкова. Примеч. и послесл. Н. Я. Мерперта и В. И. Гуляева. — М.: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1992. — 366 с.: ил. (По следам исчезнувших культур Востока).

ISBN 5-02-017104-2

Л 0503010000-040/013(02)-92*51-91

ББК 63.3(0)3

Научное издание

Ламберг-Карловски Карл, Саблов Джереми

ДРЕВНИЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Ближний Восток и Мезоамерика

Утверждено к печати редколлегией серии

«По следам исчезнувших культур Востока»

Редактор Р. Г. Стороженко

Младший редактор Я. Л. Скачко

Художник Л. Л. Михалевский

Художественный редактор Э. Л. Эрман

Технический редактор Г. В. Полякова

Корректор В. И. Мартынюк

ИБ № 16075

Сдано в набор 27.11.90

Подписано к печати 11.11.91

Формат 84 × 108 1/32. Бум. типограф. № 2 Печать высокая.

Усл. п. л. 19,32+1,26 вклейка Усл. кр. отт. 20, 58.

Уч. изд. л. 22,79. Тираж 4400 экз. Изд. № 6918

Заказ № 1106. Цена «С»-1

Ордена Трудового Красного Знамени

издательство «Наука»

Главная редакция восточной литературы

103051, Москва К-51, Цветной бул., 21

2-я типография издательства «Наука»

121099, Москва, Шубинский пер., 6

Примечания

1

Adams McC. R. The Evolution of Urban Society. Chicago, 1966; Sanders W. T., Price B, Mesoamerica: The Evolution of a Civilization. N. Y., 1968

2

Формальное описание этого метода впервые дал Полибий. Его интерпретация римских завоеваний стала образцом для классической историографии.

3

В советской философской литературе ее принято называть «теорией исторического круговорота». — Примеч. пер.

4

Полное название сочинения Вико — «Основания новой науки об общей природе нации», — Примеч. пер.

5

Русское издание: Шпенглер О. Закат Европы. Т. 1. Пг., 1923.— Примеч. ред.

6

От англ, environment — среда, окружающие условия. — Примеч. пер.

7

Для более детального знакомства с ранним этапом археологических исследований в Мезоамерике и вообще в Америке отсылаем читателя к книге, соавтором которой был один из нас: [210, особенно главы 2, 3 и 4].

8

Подробнее об этих процессах рассказано в других работах. См., например, [210; 94; 17].

9

Поселение Нахал-Орен расположено на средиземноморском побережье Палестины. Древнейший слой относится здесь к верхнему палеолиту. Его перекрывают три последовательных слоя: натуфийской культуры (X–IX тысячелетия до н. а.), докерамического неолита А (VIII тысячелетие до н. э.) и докерамического неолита В (VII тысячелетие до н. э.). Наличие доместицированных злаков в двух последних слоях закономерно. Даты поздненеолитического слоя не дбстоверны. Указание на наличие доместицированных злаков в слое XVIII тысячелетия до н. э. явно ошибочно. Это относится и к повторению его несколько ниже, где злаки отнесены не к XVIII, а к XII тысячелетию до н. э. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

10

Первоначальная культивация злаков фиксируется ныне не на окраинах оптимальных зон, а в их центре (Иерихон А, Нахал-Орен-II, Мюрейбит-III В). Распространение культивации на окраинные районы явилось следующим шагом «неолитической революции». — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

11

Остатки материальной культуры, — Примеч. пер.

12

Утверждение об отсутствии следов одомашнивания животных в Али-Коше не может считаться окончательным ввиду находки в древнейшем его слое (стадия Бус-Мордех) черепа барана с признаками доместикации. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

13

Существование поселения Джармо до конца VI тысячелетия оставлено не позже конца VII тысячелетия до н. э. Вместе с тем следует отметить наличие в Джармо значительного слоя докерамического неолита. Верхние, керамические слои принадлежат, возможно, двум различным культурам. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

14

Можно говорить и об определенной культурной интеграции и в распространении единых ритуалов. Черепа с гипсовыми масками найдены в Иерихоне, Мюрейбите, Телль-Рамаде. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

15

Утверждение «классовой дифференциации» в Чатал-Хююке неправомерно: имущественные и социальные различия возникли задолго до формирования классовой структуры. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

16

Исчезновение культуры Телль-Сотто — Умм-Дабагии около 6000 г. до н. э. сомнительно; более вероятно, что она продолжала существовать до второй четверти VI тысячелетия до н. э. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

17

Медные изделия и руда из Ярым-тепе-I не могут считаться древнейшими «свидетельствами существования металлургии на Месопотамской равнине», поскольку медные изделия найдены советской экспедицией на более ранних поселениях — Телль-Сотто и Телль-Магзалия. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

18

Телль-ас-Савван — важнейший, но не единственный выразительный памятник самаррской культуры. К нему должны быть добавлены поселения Шога-Мами в районе Мандели к востоку от Тигра, Багуз на Евфрате и др. Самаррская культура не наследовала Хассуне, а развивалась параллельно последней, но пережила ее на несколько столетий. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

19

Отрыв самаррских комплексов от истоков шумерскон культуры неправомерен. Последние связаны с раннеземледельческими культурами Северной и Средней Месопотамии. Воздействия самаррских традиций на протошумерскую и убейдскую культуры выявляются ныне достаточно рельефно. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

20

Дата халафской культуры дискуссионна. Радиокарбонный анализ образцов из раскопанного советской экспедицией поселения Ярым-тепе-II позволяет отнести ее к концу VI п до последней четверти V тысячелетия до н. э. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

21

Широкие раскопки халафских поселений (Арпачия, Ярым-тепе-II, Ярым-тепе-III п др.) позволяют утверждать, что толосы были многофункциональными, но прежде всего жилыми постройками. прямоугольные же сооружения носили вспомогательный характер.

22

Эквивалентом этому термину может служить «военная демократия эпохи племенных союзов». — Примеч. пер.

23

Процесс формирования убейдской культуры носил, несомненно. полилинейный характер. Древнейший ее очаг на юге Месопотамии явился результатом продвижения сюда с севера раннеземледельческих групп. Последовавшее затем распространение культуры в обратном направлении — к северу — сопровождалось аккультурацией предшествующих культурных феноменов, включившихся в сложный интеграционный процесс, охвативший весь регион. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

24

Утверждение об отсутствии в убейдский период «технологии более сложной, чем простое использование для орошения естественных разливов рек» не соответствует быстрому развитию земледелия в аридной зоне Южной Месопотамии и противоречит приведенному ранее заключению о наличии ирригации уже у носителей саммарской культуры. Оросительные каналы убейдского времени упоминаются и ниже. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

25

Значительная роль рабов в экономике Египта постулируется правильно. Но утверждение, что уже в древнейший период рабы составляли основную массу рабочей силы, дискуссионно и не соответствует отмеченному авторами ранее широкому привлечению свободных общинников к наиболее значительным общественным работам. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

26

Согласно другой версии, Урук явился результатом слияния двух первоначально самостоятельных городов, чем и объясняется наличие в нем двух зиккуратов и двух священных районов, посвященных Ану и Инанне. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

27

Заметное упрощение керамических форм и исчезновение расписных орнаментальных композиций в урукский период связано прежде всего с изменением самого характера ремесла: появление гончарного круга обусловило переход от индивидуального творчества к стандартному производству. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

28

В последнее время высказываются предположения о том, что эламский и дравидский языки, на которых говорят сегодня в Южной Индии, а в древности говорили на северо-западе Ирана и в районах, занимаемых теперь Пакистаном, возможно, имеют общего эламо-дравидского предка. См. [139].

29

Вывод о резком культурном разрыве между Севером и Югом Месопотамии в свете таких открытий, как Хабуба-Кабира и прежде всего Эбла, не может считаться окончательным: глубоко оригинальная культура Эблы не могла возникнуть на пустом месте. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

30

Первые среди равных (лат.). — Примеч. пер.

31

Число табличек, открытых в архиве Эблы, достигает 17 тысяч. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

32

Сформировавшееся полностью в раннединастический период шумерское государство явилось прежде всего результатом возникновения классовой структуры, было неразрывно связано с интересами господствующего класса и отнюдь не ограничивалось ролью «авторитетного органа, ставшего над своекорыстными интересами различных социальных групп». — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

33

Речь идет о социальных группах, но не о классах. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

34

Впрочем, как мы увидим в главе 4, данные по Мезоамерике, по-видимому, не подтверждают эту гипотезу: например, нагорья Центральной Мексики оказываются весьма плотно заселенными в доколумбовы времена.

35

Поселенцы на незанятой земле. — Примеч. пер.

36

Фактически здесь утверждается определяющая роль развития средств производства в социально-экономическом прогрессе. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

37

Вопрос о точной датировке начала и конца ольмекской цивилизации окончательно не решен до сего дня. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

38

В советской историографии эти вопросы подробно рассмотрены в работе В. И. Гуляева «Становление производящего хозяйства в доколумбовой Мезоамерике» (Краткие сообщения Института археологии, № 180. М., 1984, с. 85–91). — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

39

В настоящее время считается, что в горах Перу с глубокой древности существовали собственные первичные очаги земледелия, в том числе и с доместицированным маисом местных видов. См.: Башилов В. А. Неолитическая революция в древнем Перу. — Краткие сообщения Института археологии, № 180. М., 1984, с. 91–95. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

40

Историю изучения культуры ольмеков см. также: Гуляев В. Идолы прячутся в джунглях. М., 1972. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

41

Пока не доказано, какой именно характер носила система верховной власти в ольмекском обществе в I тысячелетии до н. э. — теократический или светский. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

42

Точной увязки монументальной каменной скульптуры в Сан-Лоренсо с керамикой раннего этапа доклассического периода (ок. 1250–1200 jt. до н. э.) Майклу Ко сделать так и не удалось. Подробнее о критике его взглядов см.: Гуляев В. Идолы прячутся в джунглях. М., 1972, с. 161–175. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

43

Ряд зарубежных исследователей считает, что у ольмеков не было еще государственности и что они находились на уровне развитого «вождества» (chiefdorn). См.: Sanders W. Т., Price В. J. Mesoamerica. The Evolution of a Civilization. N. Y., 1968. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

44

Притяжение земледельцев к ритуальным центрам объясняется не религиозными (вернее, не столько религиозными) мотивами, сколько политическим господством городской элиты над деревней, сельской округой. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

45

Есть все основания считать, что все первостепенные признаки классической цивилизации майя сложились уже к рубежу нашей эры. См.: Гуляев В. И. Древнейшие цивилизации Мезоамерики. М., 1972 (гл. 5). — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

46

Этот «прорыв» уже произошел. См.: Кнорозов Ю. В. Письменность индейцев майя. М. -Л., 1963; он же. Иероглифические рукописи майя. Л., 1975, и др. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

47

Эта традиционная точка зрения о теократическом характере общества майя в классический период за последнее время все больше подвергается критике. См.: Гуляев В. И. Древнейшие цивилизации Мезоамерики, М., 1972, гл. 5. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

48

Этос (греч.) — дух, характер, нравственный облик. — Примеч. пер.

49

Тезис о слабой заселенности низменных лесных областей майя в Северной Гватемале и Белизе после краха городов-государств в конце I тысячелетия н. э. не совсем точен. Работы последних лет говорят о наличии значительного населения и цветущих городов в постклассическом Белизе вплоть до прихода испанцев. См.: Chase A. F., Rice Р. М. и др. The Lowland Maya Postclassic. Austin, 1985. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

50

Вполне вероятно, что именно так оно и было. Недавно археологи нашли под пирамидой Солнца в Теотихуакане пещеру с пересохшим источником, служившую когда-то предметом интенсивной культовой деятельности местных жителей. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

51

Кальпулли — это соседская община со значительными пережитками общины родовой. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

52

Обилие документальных материалов об ацтеках, включая записки Саагуна, позволило таким ученым, как Джордж Вайян («Ацтеки Мексики»), Жак Сустель («Повседневная жизнь ацтеков») и Уорвик Брэй («Жизнь и быт ацтеков»), написать научные работы о жизни ацтеков. Материалы этого раздела в значительной степени основаны на перечисленных работах.

53

Читателям, желающим сравнить древние цивилизации Мезоамерики с другими цивилизациями Нового Света, мы рекомендуем изучить сравнительно хорошо документированное развитие сложных обществ в Андском регионе Южной Америки. Подъем и падение цивилизаций Чавин, Тиаунако и Уари, Чиму и инков обнаруживают множество как сходных, так и контрастирующих черт с историей ольмеков, майя, теотихуаканцев, тольтеков и ацтеков. Одним из наиболее ценных вводных пособий по истории цивилизации Андского региона является книга Эдварда Лэннинга «Перу до инков» (Peru Before the Incas. Prentice-Hall, 1967). В книге Бэрра Брандеджа «Две земли, два неба» (Two Earths, Two Heavens. University of New Mexico Press, 1975) можно найти мастерское, хотя и очень субъективное, сравнение религиозных представлений ацтеков и инков перед самым испанским завоеванием.

Читателям, желающим выйти за рамки Мезоамерики и расширить свои знания относительно доиндустриального урбанизма, еще лет 10–20 назад — сделать это было очень трудно. Однако, благодаря археологическим исследованиям последних лет, теперь появилась возможность сравнить результаты работ Миллона и его коллег в Теотихуакане с процессами урбанизации, выявленными в результате раскопок на таких поселениях, как Кахокья (штат Иллинойс) в Северной Америке и Чан-Чан (па северном побережье Перу) в Южной Америке. Хотя окончательные отчеты о раскопках этих городских поселений еще не опубликованы, мы рекомендуем читателям ознакомиться со статьей Мелвина Л. Фаулера «Городской центр доколумбовой эпохи на Миссисипи» (A Pre-Columbian Urban Centre on the Missisipi. Scientific American. August, 1975) или co статьей Майкла Э. Моусли и Кэрол Дж. Мэки «Чан-Чан, древний город перуанских царей» (Chan Chan, Peru’s Ancient City of Kings. National Geographic. March, 1973).

54

Этот тезис Дж. Саблова никак нельзя принять. Несмотря на известную локальную специфику, майя классического периода ни в чем не уступали жителям Теотихуакана — ни по достижениям культуры, ни по уровню социально-экономического развития. См.: Гуляев В. И. Экология и урбанизм в доиспанской Мезоамерике. Экология американских индейцев и эскимосов. М., 1988. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

55

У рук в эпоху наивысшего расцвета, не говоря уже о Вавилоне эпохи Навуходоносора II, имел население явно более 50 тыс. человек. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

56

Старая гипотеза С. Г. Морли о передвижении центра цивилизации майя с юга на север, на полуостров Юкатан, в IX–X вв. н. э. давно отброшена современными исследователями. Как показывают факты, юкатанские города в большинстве своем, хотя и с известным запозданием во времени, тоже испытали серьезный кризис в указанный период. — (Н. Я. Мерперт В. И. Гуляев).

57

Mellaart L. Earliest Civilization of the Near East. L., 1965, c. 3 и сл.

58

Braidwood R. J, Prehistoric Men. Glenview, 1974.

59

Мassort V. М. Early Agriculture and the Ancient Civilization Types. — VIII Congres international des sciences préhistoriques et protohistoriques. Les rapports et les communications de la délégation des archéologues de l’URSS. M., 1971.

60

Там же.

61

Массон В. М. Социальные и экологические факторы формирования раннеклассовых обществ. — Конференция «Возникновение раннеклассового общества». Тезисы докладов. М., 1973, с. 41.

62

Cauvin J. Les premier villages de Syrie — Palestine du IXéme au VIIéme millénaire avant J. C. Lyon, 1978, c. 11.

63

Schild R. The Earliest Food Producers. — Archaelogy. Vol. 34, № 5. N. Y., 1981.

64

Вавилов H. И. Происхождение и география культурных растений. М., 1987.

65

Harlan J. R. A Wild Harvest in Turkey. - Archaeology. Vol. 20, № 3. N. Y., 1967.

66

Cauvin J. Les premier villages, c. 23.

67

Cauvin J. Les premier villages, c. 118.

68

Мерперт Н. Я. Неолитическая революция на Ближнем Востоке. — Краткие сообщения Института археологии АН СССР. Вып. 180. М., 1984, с. 53.

69

Flannery К. V. The Ecology of Early Food Production in Mesopotamia. — Science. Vol. 147. N. Y., 1965; он же. The Origins of Agriculture. — Annual Review of Anthropology. Vol. 2, 1973.

70

Cauvin J. Les premier villages, c. 76.

71

Cauvin J. Les premier villages, с. 1 и сл.

72

Шнирельман В. А. Основные очаги древнейшего производящего хозяйства в свете достижений современной науки, — Вестник древней истории. М., 1989, № 1.

73

Бадер Н. О. Телль-Магзалия — ранненеолитический памятник на севере Ирака. — Советская археология, 1979, № 2.

74

Cauvin J. Les origines prehistoriques du nomadisme pastoral dans les pays du Levant: le cas de l’oasis d’El Kown (Syrie). — Colloque franco-soviétique d’Alma-Ata, October, 1987, с. 1 и сл.

75

Akkermans J. и др. Bouqras revisited: Preliminary Report on a Project in Eastern Syria. — Proceedings of the Prehistoric Society. Vol. 49. L., 1983,o. 335–372

76

Clason A. T. The Faunal Remains. — Цит. no: Akkermans J. и дp. Bouqras revisited, c. 359–362.

77

Garrard A. N. The Origins of Near Eastern Arid Zone Pastoralism: the Evidence from Eastern Jordan. — Newsletter of the Institute of Archaeology and Anthropology. Vol. 1–4. Yarmuk, 1987.

78

Cauvin J. Les origines prehistoriques, c. 3 и сл.

79

Башилов В. А. Периодизация и темпы исторического процесса «неолитической революции» на Ближнем Востоке и в Новом Свете. Древнейшие цивилизации Востока. Таш., 1986.

80

Бадер Н. О. Раннеземледельческое поселение Телль-Сотто. — Советская археология, 1975, № 4.

81

Kirkbride D. Umm Dabaghiyah, 1971. A Preliminary Report. — Iraq. Vol. 34, L, 1972,

82

Mellaart J. The Neolithic of the Near East. L.. 1975.

83

Мунчаев P. M., Мерперт H. Я. Раннеземледельческие поселения Северной Месопотамии. М., 1981, с. 265.

84

Oates J. The Background and Development of Early Farming Communities in Mesopotamia and the Zagros. — Proceed, of the Prehjst, Society. Vol. 39. L., 1973,

85

Copeland L., Hours F. L’expansion Halafienne, une interpretation de la repartition des sites. — Colloques internationaux CNRS. Prehistoire de la Mésopotamie. P., 1986, c. 209–218.

86

Мунчаев Р. М., Мерперт Н. Я. Раннеземледельческие поселения, с. 195.

87

Там же. с. 287–306.

88

Hole F. The Excavation of Umm Qseir, Syria — 1986. - Report on National Geographic Grant. June 1987, c. 43–44.

89

Sajar F., Ali Mustafa М., Lloyd S. Eridu. Baghdad, 1981, c. 7-280; Oates J. Ur and Eridu, the Prehistory. — Iraq. Vol. 22. L., 1960, c. 32–50.

90

Oates J. Ur and Eridu, с. 48; Sabach Abbud Jasim. Excavations at Tell Abada. Preliminary Report. - Iraq. Vol. XLV, p. 2. L., 1983, c. 165 и сл.

91

Oates J. Ur and Eridu, c. 47.

92

Мунчаев P. M., Мерперт H. Я. Раннеземледельческие поселения, с. 66.

93

Breniquet C. Nouvelle hypothese sur la disparition de la culture de Halaf. — Collóques internationaux CNRS. Prehistoire de la Mesopotamia. P., 1986, c. 231–239.

94

Adams R. McC. The Evolution of Urban Society. Chicago, 1966; Adams R. McC., Nissen N. The Uruk Countryside. Chicago, 1972,

95

Критику этой теории см.: Андрианов В. В. Роль ирригации в становлении древних государств (на примере Средней Азии). — Конференция «Причины превращения первобытного общества в рабовладельческое и феодальное». Тезисы докладов. М., 1984, с. 95.

96

Мерперт В. Я. Ранние скотоводы Восточной Европы и судьбы древнейших цивилизаций. — Studia Praehistorica. Vol. 3. София, 1980,-с. 83 и сл.

97

Smith S. Notes on the Gutian Period. — Journal of the Royal Asiathic Society. L., 1932; Speiser A. Some Factors in the Collapse of Accad. — Journal of American Oriental Society. Vol. 72. New Haven, 1952; Roux G. Ancient Iraq. L., 1966, c. 149 и од,

98

О народе марту см.: Nissen H. J. The Early History of the Ancient Near East. Chicago and London, 1988, c. 196–197.

99

Культура индейцев. Вклад коренного населения Америки в мировую культуру. М., 1963, с. 8.

100

Нетрудно заметить, что авторы послесловия не разделяют здесь точку зрения авторов книги на определение границ Мезоамерики, включающих и всю южную периферию, вплоть до Северо-Западной Коста-Рики.

101

Demarest A. A. A Re-evalution of the Archaeological Sequences of Preclassic Chiapas. — MAPI Publication, № 22. New Orleans, 1976, c. 75-107.

102

Гуляев В. И. Города-государства майя. Л., 1979.

103

Кнорозов Ю. В. Иероглифические рукописи майя. Л., 1975.

104

Кнорозов Ю. В., Ершов Г. Г. Надписи майя на керамических сосудах. — Древние системы письма. Этническая семиотика. М., 1986, с. 114–151.

105

Гуляев В. И., Миф о Кецалькоатле и испанское завоевание Мексики. — Атеистические чтения, № 15. М., 1986, с. 48–65.

106

Lorenzo J. L., Mirambell L. Tlapacoya: 35 000 años de historia del Lago de Chalco. México, 1986.

107

Mac Neish R. S. и dp. First Annual Report of the Belize Archaic Archaeological Reconnaissance. Andover, 1980, c. 61–64.

108

Flannery К. V. Guila Naquitz. N. Y., 1986.

109

Hammond N. и др. The Earliest Lowland Maya? Definition of the Swasey Phase. — American Antiquity. Vol. 44, № 1. Wash., 1979, c. 92-109; Hammond N. The Emergence of Maya Civilization. — Scientific American. Vol. 254, № 8. New Haven, 1986, c. 106–115.

110

Blanton R. E., Kowalewski S. Monte Alban and After in the Valley of Oaxaca. - Supplement to the HMAI. Archaeology. Vol. 1. Austin, 1981, c. 94-116.

111

Millon R. Teotihuacan: City, State and Civilization. — Supplement to the HMAI. Archaeology. Vol. 1. Austin, 1981, c. 198–243.

112

Coe W. R., Haviland W. A. Introduction to the archaeology of Tikal Guatemala. — Tikal Report, № 12. Philadelphia, 1982; Sharer R. Ashmore W. Quiligua Reports, vol. 1. - University Museum Monograph, № 37. Philadelphia, 1979; Hammond N. и дp. The Evolution of an Ancient Maya City: Nohmul. — NG Research. Vol. 4. Wash., 1988, c. 474–495.

113

Willey G. R. Recent Researches and Perspectives in Mesoamerican Archaeology. — Supplement to the HMAI, Vol. 1 (Archaeology). Austin, 1981, c. 3-27.

114

Matos Moctezuma Е. El templo mayor de Tenochtitlan: economía e ideología. — Buletín de Antropología Americana, № 1. Mexico, 1980, c. 7-19; El Arte del Templo Mayor. Mexico, 1980.

115

Gibson С. Structure of the Aztec Empire. - HMAI. Vol. 10. Austin, 1971, c. 376–389.

Content

К. Ламбергб-Карловски,
Дж. Саблов
ДРЕВНИЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ
Ближний Восток и Мезоамерика

ОБ АВТОРАХ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава 1 ИСТОРИЯ ИСТОРИИ

ОБЗОР ИСТОРИЧЕСКИХ МИРОВОЗЗРЕНИЙ

Древнейшие представления о прошлом

Исторические взгляды классической эпохи

Линейная концепция истории у Августина Блаженного

Зарождение и развитие научных взглядов

Историческая мысль в XX в.

АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА

Достижения современной археологии

Вклад Чайлда в археологическую теорию

АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ ИДЕИ ПОСЛЕДНИХ ДЕСЯТИЛЕТИЙ

Энвайронментальная теория Стюарда

Идеи Уайта: культура как система

Взгляд в будущее

Глава 2 ВОЗНИКНОВЕНИЙ ЗЕМЛЕДЕЛЬЧЕСКИХ ОБЩИН: БЛИЖНЕВОСТОЧНЫЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА

«НЕОЛИТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ»

Причины «неолитической революции»

«Неолитическая революция»: обзор

ЭПОХА ПЕРВОНАЧАЛЬНОЙ КУЛЬТИВАЦИИ

Натуфийская культура

Некоторые характеристики эпохи раннего земледелия

Эпоха раннего земледелия: некоторые заключения

ОСЕДЛОЗЕМЛЕДЕЛЬЧЕСКИЕ ХОЗЯЙСТВА

Горная деревня Джармо

Иерихон — поселение в оазисе

Чатал-Хююк и анатолийский неолит

Распространение неолитических традиций

Месопотамские равнины

Культура Умм-Дабагии

Хассунская культура

Самаррская культура

Халафская культура

Убейдская культура

РЕЗЮМЕ

Глава 3 НАЧАЛО ЦИВИЛИЗАЦИИ: ЕГИПЕТ, ШУМЕР, ДОЛИНА ИНДА

ЭКОЛОГИЧЕСКИЙ БАЗИС: КОНТРАСТЫ И АНАЛОГИИ

Месопотамская равнина

Нильская долина

Разнообразие топографии долины Инда

ЕГИПЕТСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Ранние поселения додинастического периода

Гипотезы возникновения египетской цивилизации

Эволюция государства фараонов

Египетское государство

ШУМЕРСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Период становления

Протописьменный период

Династическая традиция

Храм и дворец

Шумер: обзор

Торговые связи Шумера

ИНДСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Типология индских поселений

Торговля и международные связи

Социальная организация и культурные достижения

РЕЗЮМЕ

Окружающая среда и хозяйственная деятельность

Население

Торговля

Социальная организация

Технические достижения

Глава 4 ЦИВИЛИЗАЦИЯ ДРЕВНЕЙ МЕЗОАМЕРИКИ

ГЕОГРАФИЯ И КЛИМАТ

НАЧАЛО ЗЕМЛЕДЕЛИЯ

Техуаканская долина

Другие районы — другие сельскохозяйственные культуры

Последствия перехода к производству пищи: обзор

КУЛЬТУРЫ ДРЕВНЕЙ МЕЗОАМЕРИКИ

Ольмеки

Майя

Теотихуакан

Тольтеки

Ацтеки

РЕЗЮМЕ

Глава 5 ОБЩИЕ СООБРАЖЕНИЯ И НАМЕТКИ НА БУДУЩЕЕ

ЭВОЛЮЦИЯ ЦИВИЛИЗАЦИЙ СТАРОГО И НОВОГО СВЕТА: АНАЛОГИИ И КОНТРАСТЫ

КАК РАЗВИВАЮТСЯ ЦИВИЛИЗАЦИИ

СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

БИБЛИОГРАФИЯ

INFO

Примечания