Илья Штемлер

Возвращение долга. Страницы воспоминаний

Памяти Даниила Александровича Гранина

Жизнь, подобно ростовщику, ссужает тебя долговыми обязательствами и требует возвращения.

© И. Штемлер, 2017

© ООО ТД «Современная интеллектуальная книга», 2017

© А. Веселов, 2017

* * *

Страницы воспоминаний «Звонок в пустую квартиру» увидели свет в 1997 году в серии книг членов Питерского отделения Русского ПЕН-клуба. Мне было шестьдесят четыре года. Сейчас мне восемьдесят четыре, а за окном январь 2017 года. Сознание тревожит чувство невозвращенного долга, подобно острому желанию избавиться от тяжести груза, лежащего на плечах. Успеть бы…

Часть первая

Звонок в пустую квартиру

Глава первая

С чего начинается жизнь? С какого момента человек начинает осознавать это состояние? С детства, с юности – этих упоительных, безответственных времен? Все индивидуально. У меня, к примеру, ощущение Жизни началось с вполне взрослых лет, в 1958 году, после моей женитьбы…

* * *

Я безработный. В июле 1958-го я значился инженером-оператором конторы «Нижневолгонефтегеофизика» с окладом 790 рублей в месяц, а в сентябре я – ленинградский безработный…

Еще этот дождь, однообразный, тягучий, без перерыва на обед. Зонтик охромел на два стержня и напоминал фуражку с высокой тульей. И туфли промокли: правая киснет у пальцев, а левая, наоборот, у пятки. «Вместе они сольются в области предстательной железы», – мрачно думаю я, начитавшись популярной медицинской энциклопедии. Впрочем, мне сейчас не до шуток.

Стою под навесом темного портала на углу Невского и улицы Гоголя, с тоской взирая на тротуар, что ведет к цели моего сегодняшнего хождения. Асфальт тротуара шелушится дождевыми каплями, напоминая темнокожее лицо после оспы. Цель моего сегодняшнего похода – отдел кадров завода «Геологоразведка». Накануне я по радио услышал объявление, что заводу требуется специалист моего профиля для работы в отделе технического контроля, в просторечье ОТК. Вот он я! Инженер-геофизик, молодой специалист с трехлетним стажем. Готов на любую работу, тем более по специальности.

Я спешил не чуя ног. Все верно. Требуется молодой специалист. Необходимо подать заявление в отдел кадров и завтра явиться за ответом… Я торопил ночь, но она, как никогда, была ленива, беременна темными сырыми тучами, а под утро разродилась дождем. И каким дождем, словно хотела оправдать необычайно сухое лето. Добираться от Нарымского проспекта (ныне проспект Ю. Гагарина) в центр города в такой дождь можно только ради сверхважного дела. И я добрался. Осталось несколько десятков метров, как ливень все-таки законопатил меня в кисловатый зев сберкассы, выходящей углом на Невский проспект (ныне там размещаются кассы Аэрофлота). За моей спиной, в глубине операционного зала, счастливцы снимали деньги со своих счетов, более счастливые, наоборот, сдавали деньги, вероятно, лишние. У меня никогда не было лишних денег, у меня никогда не было сберкнижки, а мне уже двадцать пять. Есть жена Лена, воспитательница в детском саду, через несколько месяцев появится ребенок. Есть одиннадцатиметровая комната в квартире родителей жены, есть круглый раздвижной стол, купленный на деньги при расчете за сталинградские деньки, есть два мягких стула – подарок моего дяди к свадьбе, есть сладкое прибежище – диван-кровать – совместные усилия родителей. Господи, как много уже есть, если подумать, а сберкнижки нет, серо-голубой, с распластанным гербом. Нет этого символа благополучия… В темном боковом стекле отражается моя физиономия, достаточно жалкая, напоминающая мордочку хорька; еще эти черные усы. Точно у Манолиса Глезоса, греческого коммуниста, томящегося в застенках черных полковников, чей образ запечатлен на висящем перед моим носом плакате с призывом «Свободу Манолису Глезосу!»…

«Работу Израилю Штемлеру!» – произношу я про себя и усмехаюсь. Израилю! Имя, которое на Руси, скажем прямо, не очень популярно, и вслух произносить его как-то неловко. Но с некоторых пор меня просто подмывало к месту и не к месту выставляться с этим именем… Казалось, я носил на лбу наколку с непотребным словом, не примиряло даже отчество – Петрович…

Так, распаленный ситуацией, я выставил свой инвалидный зонтик и отчаянно вошел в водяную стену, благо путь предстоял короткий: завод размещался метрах в тридцати отсюда, на улице Гоголя по соседству с домом, в котором 25 октября 1893 года скончался Петр Ильич Чайковский.

Влажными пальцами стягиваю с рычагов телефонную трубку и набираю номер отдела кадров. Подобострастно сообщаю кадровику свою фамилию, невнятно прожевываю имя и четко проговариваю отчество. – Израиль Петрович?! – переспрашивает невидимый распорядитель моей судьбы. – К сожалению… место занято. Ваши документы спущены в охрану завода.

– Как?! – лепечу я. – Вы ведь сказали, что… Какая охрана? – но в душевом кружочке телефонной трубки дразнилкой пикают звуки отбоя.

На ватных ногах я двинулся к оконцу охраны, оставляя на треснутых квадратах кафельного пола мокрые восьмерки подошв. Вялым голосом доношу в оконце фамилию, фиксируя взглядом свой диплом, что предупредительно лежит на столе вместе с заявлением о приеме на работу. Черт бы вас побрал! Я вижу сонные глаза вахтера, лоб, суженный лакированным козырьком фуражки, и сизые мочки ушей. А дождь колет пиками узорные стекла тяжелой входной двери, внушая мысль, что обратного хода нет. Погода вообще нередко распоряжается моей судьбой…

Перепуская одну-две ступеньки, я взметнул себя на второй этаж, подстегнутый воплями вахтера. Кривой коридор освещался слепыми лампами. Вот и дверь отдела кадров… бесполезно! Дальше бухгалтерия и касса (увы!), далее – профком (побоку!) и, наконец, приемная директора. Вламываюсь! Справа табличка – «Главный инженер Цуканов Я. Г.», слева – «Директор Туниманов А. З.». Прямо по курсу – секретарь директора (ох, как я их боюсь!). К счастью, секретаря на месте нет, приемная пуста. Дверь слева приоткрыта ровно настолько, чтобы просунуть голову.

– Что вам угодно?! – Из-под густых черных бровей на меня смотрят глаза кавказского человека (распознаю всегда, сказываются долгие годы жизни на моей родине, в Баку).

– У меня семья! – выпаливаю я. – Должен родиться ребенок.

– Ну и что?! – Густые брови в удивлении встали домиком. – У меня тоже семья. И двое детей. – Директор Туниманов А. З. шарил рукой, нацеливаясь попасть в рукав синего плаща.

– А то! Меня не берут на работу на ваш завод. Отказали. Я инженер-геофизик со стажем. Завод дал объявление, что требуются. И не берут. Что им не понравилось? Может быть, моя национальность?

– Интересно. – Директор оставил рукав плаща. – Сразу так?

– А как же. – Я понимал, что сжег мосты, остается только вперед, и, едва сдерживая слезы, пробубнил: – Инженер-геофизик. Ленинградская прописка…

– А пятый пункт хромает, – с непонятной интонацией прервал директор. – У меня тоже с пятым пунктом не все в порядке, если верить вам. Однако я директор завода… Глупости все это.

Я молчал. Продолжать дискуссию бесполезно, ибо недоказуемо: известно, что в нашей стране все равны, и нечего баламутить… Нет ничего горше ущемленного национального достоинства. Странное состояние – здоровый физически, вроде не совсем уж и дурак и внешне вроде не урод, а хочется сжаться, спрятаться куда-нибудь, затеряться в толпе, когда вдруг слышишь слово «еврей». За какую такую провинность? Помню, в детстве, желая оправдать себя за очередную драку на улице, я сообщал маме или бабушке: «Они мою нацию задели». И все сходило с рук. Я вступил в драку, защищая честь…

Детство позади. Мне уже двадцать пять. Но по-прежнему чувствую на своем лице и руках шагреневую кожу, что, стягиваясь, обнажает нервы… Хочется уйти, исчезнуть, пройти слепым коридором на улицу, в дождь, где все равны под своими зонтами. Смуглые пальцы директора, заметно покрытые темным пушком на фалангах, цепко держат мой диплом и заявление с отказом.

– Вы что, из Баку? – произносит Туниманов.

– Да. Из Баку. – В интонации директора я улавливаю заинтересованность. – Вы были в Баку?

– Родился там. Садитесь. Вот вам лист, перепишите заявление.

* * *

Я шел коридором, тем самым коридором, который мгновение назад казался дорогой в никуда. Теперь это был светлый, нарядный коридор, и даже лисьи мордочки ламп, забранных в тюремные намордники, выглядели яркими светильниками. Память запоздало проявила слова благодарности на армянском языке, которые тщетно пытался вспомнить в кабинете директора. И хорошо, что не вспомнил, подобное он мог бы расценить как нагловатое панибратство. Азербайджанский-то язык я знаю хорошо, а вот армянский похуже, как и многие ребята в моем белом городе детства…

* * *

Человек, под начальство которого меня отрядили, носил фамилию Черемшанов. Кривые ноги заметно выгибали штанины лоснящихся серых брюк, над которыми высился мощный торс, обтянутый серым пиджаком. Под темной челкой, как бы минуя лоб, зыркали маленькие глазки.

Некоторое время они обиженно смотрели в заявление, медленно процеживая строчки, потом вскинулись на меня.

– Посиди-ка тут!

Черемшанов вышел из кабинета. Вернулся насупленный.

– С чего это ты решил? В отделе работают люди твоей нации. – Он начал перечислять фамилии, загибая пальцы. Словно удивляясь этому факту.

Я проработал на заводе девять лет под руководством Ивана Алексеевича Черемшанова. И ни разу между нами не было никаких конфликтов. Наоборот. У нас сложились прекрасные отношения. Он мне говорил: «Понимаешь, Израиль, я ничего против вас не имею, еврейцев. Но только ты не обижайся, – он страдальчески морщился, – многовато вас, понимаешь». – «Как же многовато, Иван Алексеевич, – просвещал я своего шефа, – меньше одного процента. На всю страну». – «Что ты говоришь?! – искренне удивлялся шеф отдела технического контроля. – А впечатление, что на каждый второй рассчитайсь! Нет, я не против, только вот люди говорят: “Окружили тебя, Иван, гляди, сделают тебе обрезание, и не заметишь…” Ладно, сними грех с души, не обижайся».

Особо заладились наши отношения после публикации романа «Гроссмейстерский балл». Черемшанов ходил гоголем. Как я ни разуверял его, что у героев романа нет прямых прототипов, втайне он был убежден, что дело без него не обошлось (и он был прав). Представляю его огорчение, узнай он, что один из главных мерзавцев романа был наделен некоторыми чертами его характера.

* * *

Магнитная станция, где испытывали и настраивали продукцию завода после сборки, находилась в поселке Мельничный Ручей под Ленинградом. «Поместье» Ивана Яковлевича Бедекера – директора станции – размещалось у самого леса и состояло из нескольких специально оборудованных деревянных домов, пикетов, избы-хозблока и фруктового сада. По утрам сотрудники станции садились у завода в автобус и отправлялись в Мельничный Ручей, на работу. С одной остановкой у пивного ларька на станции Ржевка. Со сна пиво пили молча, сосредоточенно, с ожесточением. Пил и я, не казаться же белой вороной – пиво я не любил.

В воротах станции бригаду встречал Бедекер – худой, поджарый, горбоносый, из обрусевших немцев. Он слыл специалистом по юстировке магнитометров М-2, весьма популярных тогда в магниторазведке и составляющих основную продукцию завода. Бедекер пытливо вглядывался в лица приехавших сотрудников, пытаясь определить степень пивного воздействия, с тем чтобы отделить наиболее «поддатых» от общей массы с целью дальнейшего приведения в рабочее состояние при помощи спецсредств: рассола, уксуса или хлеба с маслом. Кто утром не успевал дома позавтракать, этим пользовался… Откровенно говоря, какая может быть пьянка?! Пиво не водка! Но Бедекер был суров. Правда, нет-нет да и сам прикладывался втихаря к концу рабочего дня – он хоть и был из немцев, но обрусевших.

Я любил эти командировки. Особенно в конце месяца, с двадцатых чисел, когда завод просыпался от спячки, гнал производственный план, – приходилось уплотнять и свой график. А когда на испытание поступали авиационные магнитометры М-13, приборы особой чувствительности, приходилось работать и ночью, пользуясь временем, свободным от движения электричек, что «загрязняли» фон, наводили искажения. Как-то во время череды моих безвылазных бдений над М-13 из города вернулся Бедекер со свежей газетой «Смена». Ввалился в мой отдаленный домик, где, в ожидании окончания технологического цикла, я сидел у стола и предавался «черному» делу – покрывал безответный лист бумаги диалогами героев новой пьесы.

– Слушай, Израиль, – сказал Бедекер, хитро вглядываясь в мои бумаги. – Тут объявился твой однофамилец, писатель Илья Штемлер. Получил премию газеты за рассказ. Не родственник ли? И рассказ о геологе, а?

Я обомлел. В свое время молодежная газета «Смена» проводила конкурс на лучший рассказ 1959 года. Конкурс под девизом – стало быть, объективный. Я послал рассказ «Разговор с уведомлением», написанный еще в Сталинграде, – я еще вернусь к истории этого рассказа. Девиз выбрал «Серебристая цапля», запечатал в конверт и послал отдельно от пакета с рассказом. И вот пожалуйста – итог.

– Ну что? – продолжил Иван Яковлевич Бедекер тоном следователя. – Родственник или однофамилец? А может быть, ты сам сочинил?

Я признался.

– Так я и думал, – втянул воздух горбатым носом Иван Яковлевич. – Ты что же? Здесь – Израиль, там – Илья. Народ должен знать своих героев! Выбирай одно. Хочешь анекдот? Рабинович надел нательный крест и пошел в баню. Народ ему советует: «Рабинович! Или сними крест, или натяни трусы. А то разночтение получается…» То-то. Кстати, что Илья, что Израиль – корни одни…

– Между прочим, Иван тоже вроде не исконно чистое имя, – съязвил я. – Из того же корня.

– Иоанн! – Бедекер поднял палец к потолку. – Разница! Да, вышли мы все из народа, дети семьи трудовой, – пропел он, направляясь к двери, на пороге остановился: – Слушай, тебя переводят отсюда. В Пулково, в гравиметрическую лабораторию. Повышают. Знаешь, нет? А жаль. Привыкли мы к тебе. Может, и меня пропишешь в каком-нибудь рассказе. – Он вышел навстречу собачьему визгу и лаю.

– Ура! – крикнул я в голос и развернул газету.

В лесной тишине деревянного дома тренькнуло стекло. Сыто покоилась на козлах гондола авиационного магнитометра М-13… Я пробежал глазами шапку рассказа. Хоть пляши! Первой, о ком я подумал, была Кира Успенская. И показал язык… Как раз на прошлой неделе, в обед, я поднялся в издательство «Советский писатель», что размещалось на третьем этаже Дома книги. Привело меня туда желание попасть в Литературное объединение. Но строгая молодая женщина, секретарь ЛИТО Кира Успенская, перелистав мои рукописи, сказала, что «не по Сеньке шапка», что в их ЛИТО допущены люди одаренные, высокой литературной пробы, а мне, судя по всему, надо испытать себя где-нибудь в менее профессиональном месте, скажем, пойти в ЛИТО при журнале «Нева» или при библиотеке Маяковского. Я обиделся, ушел… И вот теперь-то я утру им нос…

Позднее я подружился с Кирой, она оказалась славным, доброжелательным человеком. Но историю ту не вспоминали…

Лаборатория находилась в подвале гостиницы при Пулковской обсерватории. Дежурная гостиницы вызывала меня к телефону: «Штемлера из подвала!» Завод арендовал подвал совместно с Институтом геологии. Пулковский холм был выбран в связи с относительно устойчивым сейсмическим фоном, необходимым для наладки чувствительной гравиметрической аппаратуры, детищем института. Так что подвал делила заводская бригада вместе с учеными. Там я и познакомился с Георгием Сергеевичем Васюточкиным – невысоким, худощавым, с тонким болезненным лицом, отмеченным серыми глазами и удлиненным носом над узкими смешливыми губами, – человеком одаренным и сведущим во многих областях. Его тихий, интеллигентный говор вгонял в оцепенение двух заводских алкашей-механиков, у которых из частей речи сохранились лишь предлоги и союзы. Но механики они, Вовшин и Зейц, были отменные. Я и раньше наблюдал этот феномен – при определенном пороге опьянения руки моих механиков отлично справлялись с ювелирной работой. Трезвым это им не всегда удавалось, возможно, по причине скуки. Перевалив же этот порог, они нарабатывали сплошной брак. Однако определить его в граммах водки я не мог, как ни старался…

Васюточкин был разносторонней личностью. Знаток поэзии Серебряного века, он обладал феноменальной памятью, вкусом, разговаривал по-английски, слыл теоретиком классического джаза, коллекционировал все, что касалось этого искусства, а подобное для казенного времени шестидесятых годов расценивалось вызовом системе. Васюточкин был скрытен, тих и скромен. Надо отметить, я отношусь к слишком уж скромным людям с некоторым подозрением. Не раз убеждался в остроте их зубов, ядовитости языка и хамелеонности натуры. Так что не особенно стремился к сближению с ним – работали мы в разных углах просторного сырого подвала. Но однажды на какой-то полуофициальной джазовой тусовке в Доме культуры пищевиков, к своему изумлению, узнаю в лекторе нашего Георгия Сергеевича.

Бытие мое в роли инженера, рутинная работа навевали скуку. Подвальное существование без дневного света вызывало ломоту в костях. Ведь где-то люди живут иначе. Вот есть остров Свободы, далекая Куба, портреты вождя которой, молодого бородача, почти моего ровесника Фиделя Кастро Руса, заполонили страницы всех газет. Да и на орбиту тогда же запустили тоже почти моего ровесника Юрия Гагарина…

Все это в те годы отвлекало обывателей от трудной бытовухи, от бесконечных очередей за всем, начиная от картошки и кончая автомобилями. Не унывайте, граждане! Научно-технические достижения и международные успехи – признаки возрождения страны, но пока вам это не понять в силу серости и узости мировоззрения…

Я входил в положение страны и радовался вместе со всеми, получая в месяц зарплату, которой с лихвой хватало на сносную жизнь семьи из трех человек… дней на десять. Преимущество у этой работы было одно и существенное: свободное время. Отдаленность от завода создавала в подвале атмосферу вольницы – эдакая свободная экономическая зона. Появился источник дохода, правда, не совсем законного. И я не мог не воспользоваться возможностью чем-то компенсировать свою «хорошую, но маленькую зарплату». Из геофизических экспедиций страны к нам на завод привозили в ремонт градиентометры. Этим мы и пользовались. Хотите ремонтировать – пожалуйста, дожидайтесь своей очереди. А если не терпится, если на носу полевые работы, если срывается график – пожалуйста, мы в свободное от работы время произведем ремонт, но за особую плату. И дело пошло! Порой при четырех плановых приборах выпускали шесть левых, ремонтных. Любили мы это занятие – живые деньги шли… Возможно, в те далекие годы начала шестидесятых и была проложена просека к роману «Коммерсанты». Впрочем, коммерцией впервые я занялся в детстве.

Южное бакинское солнце лепит на асфальте причудливые контуры домов. Чтобы побороть скуку, я, десятилетний коммерсант, старательно шагаю по кромке рисунка, повторяя его изгибы. Задрипанный портфель воровато вспух от двух великолепных, тисненных золотом томов «Школы игры на фортепиано» Бейера и «Сонатин» Клементи. Ноты мне купила бабушка, Мария Абрамовна. «Внук мой будет играть на пианине. Или я буду не я», – всем говорила бабушка. Ноты она купила на толкучке, где в военном сорок третьем продавали с рук всякую мелочевку: круглый американский шоколад, иранские финики, местный соленый сыр-мотал, белые куски буйволиного масла, теплые носки из американских посылок. Моя бабушка имела на толкучке «точку», вроде крохотного магазина. Товар она раскладывала на перевернутом ящике. Бабушка слыла удачливой торговкой и, как правило, возвращалась домой с выручкой от своей мелкой спекуляции. А что было делать: на зарплату одной мамы – бухгалтера в Институте физкультуры – не проживешь. А отец мой, Петр Александрович, воевал солдатом, аттестат ему не полагался. А тут еще внуки – я и моя сестра Софья. Их надо не только кормить, но и обучать музыке…

После каждого занятия я, глотая слезы, осматривал плечо, в которое тыкала острые пальцы училка, заставляя меня правильно держать музыкальный счет. В отместку я избавлялся от ненавистных нот, таская их на другой толчок, книжный, скупщику – одноглазому старику-армянину. Тот при виде товара поднимал вверх палец, вскидывал на меня единственный глаз и спрашивал: «Дома знают?!» И я отвечал, ничуть не смущаясь: «Дома все голодные и больные. Только я еще хожу». – «Хороший мальчик, – говорил старик, отсчитывая деньги за ноты. – Большой будешь жулик»…

* * *

Как я уже рассказывал, геофизический прибор, которым мы занимались, назывался градиентометр. В основу его заложено свойство полезных ископаемых создавать разные поля тяжести в зависимости от плотности породы. Градиентометр должен определить границы этих полей. На склоне Пулковского холма, над обрывом, соорудили пикет – деревянную будку на бетонной плите, где я обычно юстировал собранный механиками прибор. Занятие нудное, но именно там, на гребне Пулковского холма, в уединении, возникла у меня мысль написать роман. О том, что меня окружает – на работе, дома. Идея робкая, пугливая. Особенно меня распалял каждый свежий номер журнала «Юность» – прибежища счастливчиков, сумевших, как говорила моя мама, ухватить Бога за пейсы…

* * *

Искушение литературой я испытал еще в школьные годы. Подбил приятель, Алеша Айсберг. Большеголовый, круглолицый, с узкими покатыми плечами, он был похож на котенка в очках, стекла которых прятали печальные глаза, наследие матери-армянки. Может, он предвидел свою недолгую жизнь? Мы познакомились в Доме пионеров, куда оба ходили в драмкружок. Алеша слыл выдумщиком и фантазером. Наша повесть называлась «Янтарная рыбка». Что-то о шпионах, заброшенных в Баку, на нефтяные промыслы. Совершенно жуткая история с погонями, стрельбой, трупами, бегством в Бразилию… Первым рецензентом был мой отец, Петр Александрович. Мы с Алешей полагались на его литературный вкус – отец до войны заведовал литературной частью Бакинского театра русской драмы.

Отец читал повесть, заслонясь ладонью от бьющего в глаза яркого светильника. Таким я запомнил отца на всю жизнь. Еще я помнил его с тощим вещевым мешком на плече, в потрепанной шинели. Он стоял внизу в начале дворовой лестницы. И мы с сестрой не без досады смотрели на малознакомого мужчину, возникшего в такое неподходящее время – мы собирались на день рождения родственницы, опаздывали – и тут на тебе, явился. Его глаза, казалось, плавали где-то в толще воды. И он, словно в бреду, повторял наши имена… Сестра капризно звала маму, не понимая, что происходит. Когда отец ушел на фронт, ей было три года, а сейчас почти восемь. Да и я, двенадцатилетний эгоист, был весь во власти угощений у родственницы. Мама – наряженная и красивая – выбежала на площадку. А он уже поднимался по лестнице, утирая щеки жестким сукном рукава, и воздух густел кислым запахом шинели. Мы с сестрой отрешенно отдавались поцелуям и ласкам отца, с надеждой поглядывая на мать. В ответ на робкие просьбы отца остаться дома, не ходить на день рождения мама твердо приказала нам отправляться, а она придет позже. В тот вечер она у родственницы не появилась…

* * *

Порой я задаюсь вопросом: какая самая горестная часть моей жизни? И неизменно отвечаю: мои отношения с отцом. Чувство вины, возникшее во мне после его кончины, с годами все острее саднит сердце. Каким же я был самонадеянным глупцом! И чем бы я не пожертвовал, чтобы на мгновение вернуть вечера, когда я, уверенный в своей правоте, ломал копья по самым пустяковым и никчемным вопросам, провоцируя его на спор. Отец не был членом партии, но, как говорила мама, – он марксист больше, чем Маркс и Энгельс вместе со своими женами…

Будучи молодым человеком, отец в конце двадцатых годов бежал из мертвого от голода Херсона в жаркий и сытый Баку, где и обосновался. Безудержный книгочей, он устроился библиотекарем в Дом культуры железнодорожников и вскоре познакомился с моей будущей матерью. Забавное стечение обстоятельств – мама тоже родом из Херсона, и в Баку ее привел тот же голод на Украине. В Херсоне мои родители не знали друг друга. Семейство отца принадлежало к довольно зажиточному слою – имело свой магазин готового платья в центре города. А мама росла в семье, торговавшей на рынке перекупленной рыбой.

Тихую работу библиотекаря нарушил арест отца в 1936 году. Его арестовали на празднике железнодорожников в Парке культуры, где в тот вечер проводили народное гулянье по его сценарию. После окончания гулянья мама ждала его на скамье в аллее. А подошел директор парка и сказал, чтобы не ждала, шла домой: отца арестовали. Вот так.

…Он вернулся через три дня, на рассвете. Босой, в майке и в чужих солдатских подштанниках – костюм реквизировали в пользу Наркомата внутренних дел. Шел, придерживая рукой подштанники, и ленивые бакинские собаки провожали его одобрительными взглядами. Он пересек двор, переступая через тела спящих соседей – в душные летние ночи многие спали прямо на асфальте улиц и дворов, – и, не выдержав, зарыдал. Соседи всполошились, обступили его, утешая. Спекулянтка Марьям говорила громким голосом: «Видали?! Выпустили! Советская власть напрасно не посадит!» Соседи с готовностью кивали головой – конечно, напрасно не посадит – и смущенно поглядывали на жиличку со второго этажа, артистку Еву-ханум Оленскую. Кроме того что Ева-ханум была первой женщиной на азербайджанской сцене, да и русской по национальности, она еще была сестрой жены врага народа, бывшего наркома земледелия Везирова, которого посадили в тюрьму вместе с женой и двумя сыновьями…

Помянув Еву-ханум, я вспомнил другую историю.

1954 год. Судили вождя азербайджанских коммунистов тех лет Мир-Джафара Багирова. В свое время я учился в одном классе с его сыном, Дженом. Надо отметить, что Джен был весьма способный ученик и пятерки получал без всяких скидок на должность отца – фигуры зловещей, державшей в ужасе весь Азербайджан. По утрам, идя в школу, я всегда встречал Мир-Джафара Багирова. Ровно в семь тридцать он направлялся из своего дома в здание ЦК. Шел не торопясь, по-хозяйски. Позади него плелся телохранитель, толстый усач-полковник с выпуклыми рачьими глазами, в руках он держал свернутую газету. В те времена начальники не боялись террористов, в те времена террористы боялись начальников… Однажды я набрался храбрости и поздоровался с вождем. Багиров улыбнулся и ответил, а полковник испугался, его бритые щеки посинели.

* * *

Судебная коллегия в полном составе расположилась на сцене. Подсудимого поместили в оркестровую яму. Чтобы занять свое место, Багиров шел вдоль ямы, и все, кто сидел в зрительном зале, видели только макушку головы бывшего вождя азербайджанского народа. Это мало кого устраивало, народ в едином порыве вскакивал на ноги, чтобы увидеть побольше. Ситуация становилась странноватой – появляется подсудимый, а зал встает, как на партийном съезде. И никакие уговоры не помогали, хоть уговаривающие были в форме с малиновыми погонами, – не те времена. Тем временем Багиров занял свое место и, обернувшись к залу, бросил властное: «Альяш! Садитесь!» Зрители покорно расселись. Это производило впечатление…

Свидетелей вызывали на сцену. Вторым давал показания Дарик, племянник артистки Евы-ханум. Сорокалетний мужчина, прошедший ГУЛАГ, только теперь, в этом зале, узнал подноготную отношений между старыми друзьями: Багировым и его отцом. Багиров с презрением отозвался о своем товарище по партии, вполне достойном своей участи…

И тут Дарик спрыгнул в оркестровую яму, бросился к Багирову. Не знаю, успел ли он вломить бывшему первому секретарю Компартии республики, но охрана, придя в себя, уже оттаскивала Дарика в сторону.

Вечером, на дворовом сходняке, поступок Дарика был детально проанализирован всем контингентом дома 51 по улице Островского. Вывод напрашивался один – Дарику надо было взять с собой нож, дабы соблюсти закон мести…

Но вернусь к своему отцу. К истории его неправдоподобно короткого ГУЛАГа, когда он искренне уверовал в то, что справедливость всегда торжествует.

Итак, укороченный ГУЛАГ. Отец как библиотекарь должен был собрать, переписать и сдать имеющиеся в библиотеке книги, Бухарина, Троцкого, Рыкова и прочей «нечисти». Отец исправно все сделал, к тому же он, как и большинство населения, искренне верил в святость партийных установок, хотя и не был членом партии. Собрав труды отступников в несколько стопок, отец, согласно инструкции, заказал спецтранспорт. Библиотек в городе было много, и спецтранспорт не успевал. А тут нагрянула комиссия. Кроме невывезенных книг врагов народа, она обнаружила писания Достоевского, Есенина, Мережковского… Словом, налицо была явная идеологическая диверсия. Комиссия сообщила куда надо, и отца арестовали.

К счастью, следователь обнаружил заявку отца на вызов спецтранспорта и отца выпустили.

Вскоре после этих событий отец перешел на работу в Театр русской драмы на должность заведующего литературной частью, где и продержался до июня сорок первого года.

Надо отметить, что Баку в те времена представлял особое сообщество людей. Не знаю, был ли еще в стране такой интернациональный город, в котором возникла бы единая для всех новая городская национальность – бакинец. Это уже после войны появились вирусы шовинизма, давшего толчок серьезной болезни общества, социальному раку.

Корни интернационализма в Баку были столь сильны, что в начале 1953 года, когда народ содрогнулся от «преступлений врачей-убийц, задумавших извести всех руководителей государства», когда по всей стране возникали митинги с требованием изолировать евреев от общества, – в моем белом городе сохранялось дружелюбие и теплота. Я же помню это время, я был студентом второго курса геологоразведочного факультета, взрослым человеком и все понимал.

Подобно больному, который знает диагноз и вглядывается в лица докторов, надеясь уловить искру надежды, я вглядывался в лица людей, что окружали меня. Но все было, как всегда, никакой фальши – друзья оставались друзьями, недруги – недругами, толпа – толпой. Никаких пережимов, все, как всегда. Тем не менее антисемитизм уже пробуждался во всей своей красе – государственный, тяжелый, близорукий. Правда, в Баку антисемитизм был каким-то «мягким», не воинствующим, в силу особых, неформальных отношений между людьми. А жизнь ухудшалась, радужные горизонты все отодвигались и отодвигались. Порох же надо держать сухим. Лучший порох, историей доказано, – национализм. В 1941 году отец, не дожидаясь повестки, добровольцем собрался на фронт. Вернулся он в сорок пятом с осколком в легких, полученным на Малой земле под Новороссийском и залеченным в каком-то госпитале.

Но вернулся не в театр. Из материальных соображений отец поступил на сажевый завод на должность слесаря по газу. Такая вот судьба…

Через два дня на третий отец вставал в пять утра и ехал на завод, где командовал дюжиной газовых задвижек. Через сутки он возвращался. Усталый, потухший, с крупицами сажи, въевшейся в поры его белой, нежной кожи. Платили ему немногим больше, чем в театре: едва хватало на неделю сносной жизни. И мама по-прежнему волокла нелегкий семейный воз, работая кассиром в магазине. Отец пытался подрабатывать, брал подряд у цеховиков на сборку фибровых чемоданов. И дня два из нашей квартиры раздавалось робкое постукивание молотка. Соседи терпели, соседи понимали. Что делать, собачья жизнь, если такой человек, как Петр Александрович, должен крутиться, чтобы заработать копейку. А спекулянтка Марьям шептала после особо громкого стука молотка: «Вай мэ! Лучше бы он для себя чемодан сделал, уехал в Израиль!» А было это в конце сорок восьмого года. Появление на карте мира крохотного государства евреев осложнило жизнь и моему отцу. Особенно воспряла бабушка Мария Абрамовна, женщина мудрая, многоопытная. Вопрос ребром она пока не ставила, но сеть плести начала, подготавливая почву. «Это разве виноград? – говорила бабушка, возвращаясь с рынка. – Вот в Израиле виноград так виноград!» – «Ничего подобного, – наивно возмущался отец. – Лучше азербайджанского винограда “шаны” нет нигде!» – «О чем ты с ним разговариваешь?! – вступала мама, которая обычно была на стороне бабушки. – Что он пробовал в жизни слаще морковки?!»

Отец стихал, на два фронта ему воевать было сложно. И тут еще начинал тявкать я, открывая третий фронт. Я пользовался случаем, чтобы «срезать» отца и мелко отомстить ему. За то, что семья считала каждый грош, за то, что отец приходил с работы черный и жалкий, за то, что с фронта он не привез никаких трофеев, даже губной гармошки. Ничего. Кроме нескольких медалей и осколка в легком. Представляю, какой болью в сердце отца отзывалась моя волчья, злая обида. Мой родной, любимый человек, прости меня за то, за что я сам себя простить не могу!

* * *

Итак, отец читал детективную повесть «Янтарная рыбка», заслонясь ладонью от бьющей в глаза яркой лампы. А пятнадцатилетние сочинители – я и Алеша Айсберг – слонялись по квартире, разговаривали шепотом и, не выдержав напряжения, ушли на бульвар прошвырнуться. Чинно, с достоинством, как подобает нормальным писателям…

Немало знаменитостей бродило до нас по аллеям бакинского Приморского бульвара. Маяковский! Мой отец видел Маяковского и, более того, хранил его записку на имя директора Клуба железнодорожников, написанную поэтом по просьбе моего отца, старосты кружка молодых пролетарских писателей: «Пропустите восемь штук ребят на вечер поэта. Денег у них нет и не будет. Маяковский». Записка долго хранилась, потом куда-то исчезла. Отцу повезло и на встречу с Есениным. В дальнейшем Есенин вспоминал о своем времяпровождении в Баку, но упомянул одного лишь Шагина, руководителя местного Союза пролетарских писателей, хотя отец и Шагин были неразлучны при встрече с поэтом, да и вообще по жизни…

Кто еще утюжил подошвами теплый асфальт Приморского бульвара? Знаменитый Михаил Жаров, киногерой сороковых – пятидесятых, бывший актер Бакинского театра русской драмы. Или Фаина Георгиевна Раневская, артистка того же театра в конце двадцатых, до переезда в Москву… Кое-кого я видел сам, к примеру Александра Фадеева. Знаменитость выступала в Академии наук на юбилее азербайджанского классика Низами. Молодое, почти юное, розовощекое лицо знаменитости контрастировало с совершенно седой шевелюрой. Из доклада знаменитости однозначно следовало, что именно Низами был предтечей коммунизма. Зал сочувственно аплодировал. И я вместе со всеми… Еще по бульвару шастал сухонький старикан в чесучевом костюме и белых сандалиях. Говорили, что это не то брат, не то дядя самого Ландау. Того самого Льва Ландау, бакинца, Нобелевского лауреата по физике. Впрочем, и сам Нобель грелся под жарким апшеронским солнцем. До сих пор на фронтоне одного красавца дома бурым кирпичом выложена надпись: «Братья Нобель»…

Теплый вечерний ветер гнал с моря солоноватый запах нефти. Ветер перебирал узкие листья олеандров, трогал пунцовые тюрбаны цветов и морщил звезды, щедро разбросанные над Приморским бульваром.

* * *

Мы вернулись домой. Отец пил чай вприкуску. И из блюдца. Кстати, эта привычка передалась мне, я нередко ловлю себя на том, что наливаю чай в блюдце. Кроме того, я очень похож на отца внешне, и с годами все больше и больше, даже сам ощущаю, как ни странно…

Мы вернулись домой и сели на тахту в ожидании приговора, искоса поглядывая на большую общую тетрадь в синей дерматиновой обложке, что лежала на краю стола.

Несколько раз из кухни с нетерпением во взоре выглядывала мама. Отец продолжал пить чай. Блюдце за блюдцем.

– Палач! – не выдержала мама. – Открой рот, скажи детям слово.

Отец отодвинул блюдце, перевернул стакан вверх дном и положил на него огрызок желтоватого сахара – сахар варили из сахарного песка из-за острого дефицита рафинада.

– Так, – проговорил отец. – Я не говорю об орфографических ошибках, их гораздо больше, чем слов…

Я передернул плечами. Начисто повесть переписывал я, а с орфографией у меня были некоторые проблемы. Утешало то, что многие знаменитые писатели тоже были не в ладах с орфографией…

– Второе, – продолжал отец. – Кто из вас написал эпизод, в котором герой… как его звали?

– Товарищ Мамедов, – подсказал я.

– Кстати, это уже говорит о вашем вкусе: «товарищ Мамедов»!

– Правильно назвали, – не выдержала мама. – Хотела бы я посмотреть, кто бы взялся напечатать повесть, героем которой был бы товарищ Рабинович!

– При чем тут Рабинович?! – вскричал отец. – Есть более благозвучные для читателя фамилии, – и, помолчав, продолжил: – Хорошо… кто написал сцену, в которой товарищ Мамедов узнает, что его сосед видел, как пустую яму наполняют мазутом?

Мы молчали. Непонятно, куда клонит отец, и наш авторский союз виделся нам крепостью, занявшей оборону.

– А кто написал эпизод, в котором советский контрразведчик в Бразилии выходит на след шпиона? И почему в Бразилии растет тутовник?

В комнате стояла долгая тишина ожидания, изредка прерываемая вздохом мамы: «Палач!»

– В Бразилии все растет, – веско вставил я.

– Но почему наш апшеронский тутовник? – не отвязывался отец. – Других деревьев нет? Конечно, из всех деревьев вы знаете только тутовник. Весь двор загажен раздавленным тутом… Так вот, должен вам сказать, что я с интересом прочел повесть, – продолжал отец, не обращая внимания на вздох облегчения и восторга, что донесся со стороны тахты. – Но почему я читал повесть с интересом? Меня не оставляло изумление от мысли, что два здоровых молодых человека могут сотворить с безответным листом бумаги… Впрочем, тот из вас, кто написал эпизод с ямой и мазутом, еще может на что-то надеяться. А тот, кто послал героя в Бразилию, должен бежать куда угодно, едва завидев письменный стол. Мой совет!

Первый эпизод, с ямой и мазутом, написал Алеша Айсберг, второй, бразильский, написал я…

* * *

В начале записок я решил оттолкнуться от временного порога ответственной взрослой жизни мужа и отца, от 1958 года. К тому же отдаленные годы детства и юности в памяти потускнели. Но сейчас мне кажется, что важны не столько конкретные факты, связанные с давними событиями, сколько сегодняшнее отношение к тем событиям. Жизнь, как это ни кощунственно, оценивается потерями, что подобно дорожным столбам размечают жизненный путь, придают смысл существованию. Неполно прожил человек, если ему не о чем тосковать, некого вспоминать, который забывает о потерях. В той далекой жизни у меня было два друга – Изя Арнопольский и Рома Эйдельман. Оба моих друга ушли из жизни. Изя тяжело болел, а Рома погиб в автокатастрофе. Во взрослой нашей жизни друзья возникают реже, чем в детстве. В детстве труднее скрыть свой характер, свои поступки – детство импульсивно, простодушно. С годами же нас нередко направляет расчет и корысть, что заставляет строить отношения хитростью и притворством. Это исключает искренность – основу истинной дружбы. Возможно, поэтому так трепетны отношения, что сложились в детстве и юности.

Нас было трое, и мы дружили. Готовили вместе уроки, репетировали концертные выступления на школьных вечерах: Изя и Рома пели, разыгрывали забавные школьные ситуации, я аккомпанировал на рояле (бабушка все-таки своего добилась). Школьники города нас знали. На одном из школьных вечеров нам приглянулись две девочки. Мы их поделили между собой, благо у Изи подружка уже была. Я, ветреный шалопай, отнесся к этому знакомству без особой пылкости, а Рома – всерьез: он удивительно серьезно ко всему относился. Рома пронес эту любовь через всю свою недолгую жизнь – цельная натура. Мастер спорта по волейболу, душа любой компании. И впрямь Бог призывает к себе лучших. Инженер-нефтяник, полковник, Рома стал крупным специалистом по ликвидации пожаров на нефтяных скважинах. Люди его профессии – элита пожарного дела, требующего и личного мужества, и точных знаний. Пожар на нефтяной скважине сродни извержению вулкана. Случается, скважины горят годами, нанося непоправимый экологический вред и огромные материальные потери. Поэтому такие специалисты, каким был мой друг, за рубежом ходят в миллионерах и весьма известны. Рома не был миллионером, но был известен. В тот роковой день его вызвали на гашение пожара в Туркмению, в Небит-Даг. Он ехал со своими помощниками в вездеходе. Какие в пустыне дороги? Как на воде. Неожиданно появляется бетономешалка и врезается в вездеход, точно в то место, где сидел Рома. Мы с Изей осиротели. А через несколько лет ушел и Изя, балагур, затейник и, кстати, управляющий крупным нефтепромысловым хозяйством в Белоруссии…

Прекрасные две жизни. Я же ищу сюжеты в каких-то чужих судьбах. Почему бы мне не описать жизнь близких людей? Не получится. Для того чтобы написать правдиво, убедительно, мне кажется, надо не все знать о том, о ком пишешь. Тогда и появляется чудодейственный манок, следуя за которым ты вовлекаешь и читателя. И в мировой литературе не часто встретишь произведение, в основе которого без всяких прикрас и домыслов, без всяких придуманных ситуаций лежит судьба конкретного человека. За исключением документальных произведений. Да и те нет-нет да и соскальзывают в капкан завлекательности.

Известна история о том, как Бальзак, услышав разговор мужа и жены, идущих с какой-то вечеринки, жадно внимал их беседе на бытовые, рыночные, семейные темы, даже стал свидетелем их ссоры и примирения. Он как бы воплотился в третье действующее лицо уличной встречи. Но когда попытался перенести на бумагу все «как есть», получилось скучно. И Бальзак создавал мир по своим законам, не менее убедительным, чем подсмотренные в жизни. Этим фотография отличается от художественного полотна. Фотография – факт, полотно – фантазия. Если полотно сливается с фотографией, становится неинтересно. Важно сохранить между ними промежуток, глоток, вмещающий как бы «вкус вещи», тот внутренний подтекст, который не сможет проявить никакая самая превосходная фотография…

Мне сегодня кажется, что то, далекое уже время юности и детства было без забот. Но тогда, в той жизни, забот хватало, и предостаточно. Особенность лишь в том, что тогда я не был в ответе за другие жизни, а по мере наслоения годов стал. Ответственность за другую жизнь – огромная психологическая нагрузка. Отношение к ней разное. Одни принимают ее с мазохистским упоением, идут на жертвы, другие разрубают этот узел разводами, отречением и даже самоубийством.

Вероятно, со стороны восхищала и удивляла степень жертвенности, которую приносили мои родители, сохраняя семейный союз, чтобы уберечь меня и сестру. Жили они между собой неладно: сказывалось и отсутствие материального достатка, и противоположность характеров, и, отчасти, разный интеллектуальный уровень. Но это только со стороны. Ибо, убежден, несмотря на бытовые дрязги, они любили друг друга. И через пятнадцать лет после кончины отца мама вспоминала его так, словно между ними никогда не пробегала черная кошка. Перед своей смертью, в забытьи, она повторяла его имя…

* * *

Учился я в школе неважно. И был одинаково «силен» что по точным предметам, что по гуманитарным, хотя к последним имел большее предрасположение. Однако образование получил техническое, и так бывает. В определенной степени из равнодушия к судьбе, в этом суть достаточно ленивых по натуре людей. Чем объяснить эту некоторую леность? Как ни странно, я объясняю… температурой тела. Моя нормальная температура ниже обычной на один градус. Эдакое перманентное состояние анабиоза. Явление необъяснимое, переданное мне по наследству от матери, а та получила от бабушки, женщины отнюдь не ленивой, а энергичной, властной. Выходит, что некоторая леность распространяется лишь на особей мужского пола. Однако в том, что касалось сугубо мужского отличия, лености не замечалось, наоборот, чрезмерное любопытство. Впрочем, подобное любопытство отмечалось у многих моих приятелей, несмотря на бдительность родителей и общественное мнение, – природа ломилась в распахнутые двери.

* * *

Спорадически, нерегулярно, приурочиваясь к какому-нибудь событию, в основном это были школьные, а затем и студенческие вечера, во мне пробуждалась «муза». Будило «музу» мое неуемное честолюбие и, отчасти, шалопайство. О, студенческие вечера! Традиционный осенне-весенний парад, в котором каждый факультет пытался перещеголять друг друга. Особенно ярились энергетики, выдумщики и острословы, их факультет считался элитарным – троечникам стипендию не давали. Не то что на нефтепромысловом или на моем, геологическом. Дни выдачи стипендии помечались красным цветом в календаре. Запах денег пьянил, пробуждал сознание независимости, одного из самых обманчивых заблуждений.

Впервые деньги я заработал в возрасте четырнадцати лет. Моя неукротимая бабушка купила мне аккордеон. Немецкий, трофейный. В то время многие возвращались с войны, нагруженные всяким трофейным барахлом. Везли целые состояния, набивая добром товарные вагоны. Военный комендант нашего района – его жена дружила с моей мамой – всю войну отсиживался в тыловом Баку. Когда война закончилась, он отправился в Берлин и вывез оттуда дворец какого-то немецкого барона. Подчистую. Даже паркет привез…

Бабушка купила у него аккордеон. Маленький, перламутровый, двухоктавный «Маэстрошпиль». Три летних месяца – утром и вечером – звуками гимна я сопровождал подъем и спуск флага в пионерском лагере, затерянном среди виноградников Апшеронского полуострова. Несколько десятков заспанных мальчишек и девчонок с красными галстуками на тощих шеях славили Великий Советский Союз, наблюдая, как ленивая бурая тряпка нехотя ползет по кривой мачте. Играл я и песни, и «Лезгинку» с «Барыней». И даже, кто бы мог подумать, мелодии из популярного фильма «Джорж из Динки-джаза». У девочек-пионерок плавали глаза, я это видел и ярился еще больше, растягивая меха своего перламутрового искусителя. Это были звездные минуты моего отрочества…

Музыкальные мои «кунштюки» оценивались в четыреста рублей. И мне купили трофейный костюм. Настоящий мужской костюм, благо я был мальчик рослый. Первый в моей жизни костюм из толстого серого сукна с острыми лацканами и брюками неимоверной ширины – моды времен прихода Гитлера к власти и, кстати, года моего рождения…

* * *

Нормальная студенческая жизнь начинается после первого курса – позади нервотрепка вступительных экзаменов, обживание казенных институтских коридоров, тебя уже многие знают, и ты знаешь многих. Да и студенческая форма геологов – темно-синяя, с погончиками, золоченым галуном, увенчанная фуражкой с гербом – символ профессионального братства, – именно к концу второго семестра оказывается тебе в самую пору что в талии, что в плечах. В теперешнее время редко встретишь на улицах молодых людей в студенческой форме – а тогда, в пятидесятые годы, их было предостаточно.

После первого курса я наградил себя поездкой к деду со стороны отца. Дед Саша проживал в Ленинграде, точнее в Зеленогорске, со своей старшей дочерью, моей теткой Марией Александровной, и внуком, моим двоюродным братом Мишей. Поездкой к деду я награждал себя не в первый раз. Я видел деда, будучи шестилетним мальчиком. Тогда дед с семейством жил в Детском Селе, куда переехал, спасаясь от того же злосчастного голода в Херсоне. И мы с мамой гостили у них летом тридцать девятого года. Помню зеленый двор в окружении больших деревянных домов на Московской улице. Однажды я расковырял палочкой какую-то щель в фундаменте дома, и меня укусила оса. На крик сбежались люди, и сосед, высокий и сильный, схватив меня в охапку, побежал оказывать помощь. Став взрослым, я узнал некоторые подробности, предшествующие его благородному порыву.

Моя мама – красивая моя мама – пользовалась безусловным успехом у мужчин. Во власть ее чар попал и сосед, живущий в одном из домов, замыкающих наш двор. Каждый выход мамы со мной на прогулку знаменовал и появление соседа, который оказывал юной моей маме всяческие знаки внимания. Чем же мог обольщать человек, занимающийся литературным трудом? Известно чем – плодами своего труда. Он оставлял ей свои книги, читал свои рукописи, делая вид, что всерьез заинтересован ее суждением. Сосед и меня баловал всякими вкусностями, особенно я любил хрустящие вафельно-шоколадные конфеты «Мишка на Севере». В этом и был его тактический просчет – я, вожделея угощения, докучал соседу своим присутствием, не оставляя и минуты для уединения с моей мамой. Тем самым наверняка вызывая в нем тихую ненависть…

Надежда на укус осы не оправдалась – едва получив первую помощь, я выполз во двор и вновь присоединился к их компании в ожидании вкусной награды за свои муки. Тем соседом был не кто иной, как знаменитый писатель Алексей Толстой… Многие годы спустя я получил в подарок книгу воспоминаний известного композитора Дмитрия Алексеевича Толстого, сына Алексея Толстого, с дарственной надписью: «Дорогому Илюше Штемлеру от коллеги», где Митя описывает годы жизни в Детском (Царском) Селе. Я рассказал ему о наивной истории, связанной с укусом осы. Мы посмеялись…

В годы блокады дед Саша, бабушка Лиза и обе тетки с братцем Мишаней эвакуировались в Барнаул. По дороге, в теплушке, бабушка Лиза умерла. После войны дед с тетками вернулся в Ленинград. Одна из теток – Маша – получила работу в зеленогорском банке и жилье – первый этаж большого деревянного дома. Куда я и приехал погостить после окончания первого курса института.

Дед Саша – человек торговый, как-никак фамильное дело в Херсоне: магазин готового платья, что и определило его дальнейшую трудовую деятельность. На рынке Зеленогорска он заведовал крохотной лавчонкой по продаже хозяйственных товаров. Дед был мал ростом, уютен, с круглым румяным улыбчивым лицом и редкими рыжеватыми волосами, спадающими челкой на бледный лоб. На поясном шнурке штанов висел огромный ключ, которым дед отпирал ржавый амбарный замок на дверях лавчонки. Все свободное от работы время он проводил на ногах, стоя у черного круга бумажной тарелки настенного громкоговорителя и чуть оттопырив пальцами ухо. Время от времени дед вздыхал и бухтел сквозь тонкие губы: «Ох! Как они его испугались! Рыбак из Мурманска сказал: “Руки прочь от Кореи!” Рыбак сказал! И американский президент наделал в штаны! Ах, ох! Прачка заявила, и американцы описались. Ах, ох!» И долго еще дед подмигивал мне короткими белесыми ресничками: мол, как тебе это нравится? Они нас держат за дураков, но мы-то с тобой все понимаем, нас не проведешь. Потом он принимал традиционные пятьдесят граммов водки и, довольный собой, садился обедать.

В Зеленогорске меня, старшего внука, окружали ласка и забота. Как это было давно! С тех пор все ушли в вечность. Все! И дед, и две тетки с мужьями, и мой единственный двоюродный брат Миша, весельчак, футболист, рыбак и выпивоха, он умер от рака. Скончались и две его дочери, совсем еще девочки. Из всего большого рода по линии отца остались только я и моя сестра Софья. Тем острее память запечатлела светлые дни моего первого отпускного лета. Старый деревянный дом хранил северную тайну – запах замшелого дерева и грибов, тишину близкого леса, соломенные сколки утреннего солнца, что узором пробивались сквозь лапки елей на стену и около восьми утра дотягивались с ласками до портрета бабушки Лизы в простенке между камином и дверью.

Как-то к дому подъехал автомобиль с финскими номерными знаками. Водитель обошел вокруг, заглянул в сырые слепые сени, провел пальцем по брусчатке, понюхал грязно-зеленый след и, вздохнув, уехал. А дед Саша печально смотрел ему вслед, точно винился за то, что его страна когда-то затеяла «справедливую освободительную войну» против маленькой Финляндии, за то, что старинный финский городок Териоки переименовали в Зеленогорск, за то, что в доме исконного владельца живет оккупант, мой добрый дед Саша…

– Ты еще здесь?! – с напускной строгостью произнес дед.

Я пожал плечами, сел на велосипед и отправился за молоком и хлебом – мой утренний ритуальный маршрут.

А вечером я отправлялся на танцы – вокруг распихано множество домов отдыха и санаториев – курортная зона. Веселились вечерами и на дачах, кажется, весь Ленинград на лето перемещался на Карельский перешеек. На одной такой тусовке мне приглянулась девушка по имени Лина, зеленоглазая, веснушчатая, с рыжим букетом волос на голове. Мог ли я предположить, что это знакомство дважды во многом определит мою жизнь? Началось с того, что Лина объявила о своей верности какому-то молодому человеку, но, желая утешить, предложила дать телефон своей подруги, та сейчас в Ленинграде, готовится к поступлению в Театральный институт, а живет на улице Жуковского, в центре города. Меня предложение вполне устраивало – моя тетя, младшая папина сестра, жила на улице Жуковского. Отправляясь из Зеленогорска в Ленинград, я обычно ночевал у нее. Так что географически «наколка» Лины была просто идеальна. Как подчас экономия на транспортных расходах может определить все течение жизни и показать большую дулю. Или наоборот. Кому как повезет…

Оказавшись у тетки, я позвонил по оставленному Линой номеру и вскоре вышел на улицу. В подъезде соседнего дома стояла девочка. «Интересно, дотянется она мне до пояса?» – мелькнуло у меня в голове. Подавляя первую реакцию дезертирства, я приблизился к своей судьбе. Темные брови необычного изгиба точно оседлали чуть продолговатые карие глаза. Слегка припухлые красивой формы губы под изящным и каким-то аккуратным носиком. Обильные черные волосы, взбитые над смугловатым выпуклым лбом.

Вблизи она как бы немного подросла и оказалась вровень с моей грудью.

– Лена!

Я принял в свою ладонь маленькую кисть ее руки с суховатыми пальцами. Так я впервые увидел человека, во многом определившего всю мою жизнь…

Сверху раздался женский голос с призывом возвращаться домой, заниматься, поступление в институт – дело нешуточное.

Лена отмахнулась. Вскинув глаза, я увидел довольно грузную даму, стоявшую на балконе. Дама смотрела на меня с явным неодобрением.

Несколько вечеров мы гуляли с Леной по этому необыкновенному городу. Я острил, рассказывал студенческие байки про своих преподавателей – они и впрямь были забавны, словом, всячески козырял, подобно Тому Сойеру перед Бекки Тэтчер. Временами мне казалось, что след в след за нами торопится дама, что свисала с балкона, – мама Лены. Когда это чувство меня оставляло, я вдыхал полной грудью влажный воздух летнего вечера.

…Второй раз рыжая Лина повлияла на мою судьбу тем, что познакомила мою дочь Ирину с ее будущим мужем Сашей. У рыжей, видно, была нелегкая рука.

Но и об этом как-нибудь позже…

* * *

Жизнь делится на отрезки. Шесть лет от рождения до школы, десять в школе (у меня на год больше, в девятом классе я переучивался – не сдал экзамен по азербайджанскому языку, хотя язык этот знал не хуже преподавателя по фамилии Дильбази. Невзлюбил Дильбази меня. Он говорил: «Штемлер – это плохо»). Далее пять лет в институте. Остальные годы до шестидесяти – работа. Пенсия. Ну а потом кому сколько отмерено до знакомства со специализированным учреждением городских бытовых предприятий, где отбирают паспорт и выдают свидетельство о вечном поселении. Конечно, есть отклонения от схемы: кто мухлюет со школой или институтом, кто с работой, кто пораньше торопится в спецучреждение. Но блоки, в принципе, четкие…

В 1956 году, миновав три первых этапа, я приступил к четвертому – после института меня направили на работу в Сталинград, в контору «Нижневолгонефтегеофизика». Началась вольготная жизнь молодого специалиста «с хорошей, но маленькой зарплатой» и койкой в общежитии. Что может быть соблазнительнее для молодого человека, чем оказаться предоставленным самому себе? Прекрасная пора! Правда, я столкнулся с некоторыми неожиданностями. Во-первых, я понял, что как инженер я ровным счетом ничего не значу. И все пять институтских лет оказались развлечением, а не копилкой знаний. Знания, конечно, поднакопились, но не те. Система получения знаний, методика, имела явные прорехи. Но судьба милостива – дается трехгодичная индульгенция. Целых три года молодой специалист может «следить» на работе без всякого угрызения совести, по закону. Этому способствовала и специфика работы. Я числился инженером сейсмической партии. Но, в сущности, выполнял обязанности младшего техника, в распоряжении которого было десятка два рабочих. Они расставляли по профилю сейсмографы до взрыва и собирали их после. Стоило учиться пять лет, штудируя высокие премудрости…

Весной степь упоительна: и для зрения – безбрежная зелень, и для слуха – пение разных пичуг. Резкий, насыщенный травами воздух наполнял тело силой и здоровьем. Обычно партия размещалась в деревне, при парном молоке, при фруктах и бахчах. Правда, деревня деревне рознь. Одни жили прилично, сытно, другие – тоска, несусветная бедность и беспомощность. В рабочие нанимались, как правило, девчонки, парней подбирала армия. Утром грузовик увозил рабочих в поле, где они растаскивали по профилю «косу» с подвешенными к ней сейсмографами. Я следил за точностью проводки «косы», грамотно ли врыты в землю сейсмографы, проверял электрические контакты, отвечал за технику безопасности во время взрыва. Девчонки прятались в укрытие, докучая мне вопросами. Я объяснял, что в различных породах, в зависимости от физических данных, скорость прохождения сейсмических волн разная и углы отражения волн от границ пород разные. На основании чего строятся карты и выясняются породы, близкие по своей плотности к тем, где может скапливаться нефть…

Девчонки охали и строили мне глазки. Я – им… Так наряду с обменом научной информацией шел обмен другой информацией, куда более приятной мне, двадцатитрехлетнему оболтусу. Былая институтская вольница раскачивалась во мне, увеличивая к вечеру свою амплитуду. И тихие деревенские ночи под боевыми сталинградскими звездами бархатного летнего неба, под шорох камышей, что росли вдоль робкой речушки Медведицы близ села Молодель, наполняли меня соком молодости.

Особенно мне по сердцу пришлась длинноногая красавица Мария со строгими учительскими глазами и узкой кистью белых недеревенских рук. Она была девица образованная и в приливе нежности говорила: «Библейский ты мой!» – этой фразой Мария и запомнилась мне. Но в начале наших отношений Мария проявила некоторую строгость и высокую нравственную чистоту: она требовала доказательств моего статуса холостяка – с женатиками Мария не хотела водиться – она требовала паспорт. Пришлось выполнить девичий каприз. В слабом свечении звезд Мария проштудировала документ и сказала с каким-то сомнением в голосе: «Вроде все в порядке». – «Конечно, в порядке!» – поддержал я с нотками оскорбленного достоинства.

В середине полевого сезона наши встречи оборвались – вернулся из армии жених Марии, а ко мне приехала другая Мария, моя бабушка Мария Абрамовна Заславская, в девичестве Лазаревич. Бабушка не выдержала разлуки с внуком и, озабоченная моим бытием, ворвалась в сталинградскую степь подобно славному полководцу Фрунзе, только не на коне, а на тракторе из местного сельпо. Ворвалась под вечер, когда коровы расходились по своим адресам, поднимая тяжелую пыль.

Вся вторая половина полевого сезона прошла под знаком моей бабушки. А хилая хата, комнату в которой я снимал, оказалась домом чревоугодия. Бабушка умела и любила готовить. Бессемейные мои коллеги носили ей продукты и получали кушанья, которые тут же съедались за общим столом, с усердием и весельем. А конец сезона был отмечен фаршированной рыбой, запеченной в духовке, – фирменным блюдом моей бабушки…

Будет несправедливо, если в этих записках я более подробно не расскажу об этом человеке, который оставил значительный след в моей жизни. Я и заметки эти печатаю на пишущей машинке «Олимпия-прогресс», что купила бабушка мне в подарок у своего соседа-механика Степы. Машинка с металлическим корпусом, портативная, служащая мне без малого сорок лет. Безмолвная «повитуха», принимающая появление на свет всех моих литературных детишек…

Бабушку знали в городе, особенно пожившие уже люди, старые бакинцы. Во время войны она работала в керосиновой лавке в центре города, на улице Басина, и я часто ей помогал – наклеивал купоны из месячной керосиновой карточки на газетный лист, для отчета. До сих пор при слове «война» мои ноздри ощущают терпкий запах керосина, а в памяти всплывают лица людей из очереди. С бидонами в руках. Кроме того, она торговала всякой ерундой на рынке, чтобы поддержать семью. Возила в Куйбышев каспийскую селедку, а из Куйбышева, с какого-то завода, привозила на продажу алюминиевый ширпотреб: вилки, ножи, посуду. В то время многие спекулировали, в то время буханка хлеба с рук стоила половину иной зарплаты. И я спекулировал (о нотах я уже рассказывал, теперь о хлебе). Мне было девять лет, и втайне от бабушки и мамы меня «нанимала» тетя Бетя, наша родственница, продавщица хлебного магазина. Она вручала мне несколько буханок из «сэкономленного» хлеба, и я выносил их с черного хода. Буханки я относил инвалидам войны, тети-Бетиным агентам, для дальнейшей реализации. За это я получал свой гонорар в виде ломтя тяжелого, рыжего хлеба крупного кукурузного замеса. Узнав об этом, бабушка учинила тете скандал. И они долго не разговаривали, как тетя к ней ни подлизывалась…

Рассказать о том, как бабушка с четырьмя детьми переехала в голодные годы из Херсона в Баку, – это еще ничего не рассказать. О том, как она выгребала мусор из подвала – три машины мусора – и разместилась в этом подвале с детьми. И поднимала детей, затем и внуков, так и не научившись разбираться в часовом времени – читала газеты, писала, считала отлично и быстро, а вот часы ей не покорялись. Загадка! Когда я спрашивал ее, который час, бабушка смущалась, как девочка, и задавала встречный вопрос: «Нет, ты мне скажи, который час, а я проверю», – хитрила моя родная. Она, конечно, понимала язык часов, но… выговорить это почему-то не могла.

Я расскажу о звездном часе своей бабушки. Я расскажу о том, почему она пользовалась таким авторитетом.

Бабушка вела прямую переписку со всеми членами Политбюро. И даже с самим вождем народов Иосифом Виссарионовичем Сталиным. Обычно она вела свое эпистолярное хозяйство вечерами, после трудового дня, нагруженная новой информацией. Бабушка подсаживалась к столу, извлекала заветную тетрадь в косую линейку, ставила перед собой чернильницу-непроливайку, доставала ученическую ручку с тупорылым пером «рондо» и приступала к своему «черному делу». Крупным почерком ученицы начальных классов она выводила: «Дорогой Иосиф Висаронович (звучало как Иосиф Аронович, что, несомненно, придавало письму особую родственную доверительность), пишет Вам Мария Абрамовна, мать погибшего на фронте лейтенанта Женички Заславского. Я живу в подвале из мусора, а начальник жилотдела Борщев, вдвоем с женой, живут в четырех комнатах, а в пятой держат собаку. Где справедливость?!» Письмо отсылалось в Москву… И Молотову. И Микояну. И Кагановичу… Последнему она добавляла доверительную фразу «Шолом!», дабы намекнуть на особые связи. Что там мелкая сошка Борщев?! Бабушка смело обличала жилищные условия и Председателя Верховного Совета Теймура Кулиева, и прочих республиканских вождей, сведения о которых поставляла бабушке ее керосиновая агентура…

Письма уходили в Москву с регулярностью ежедневной газеты. И, как говорится, вода долбит камень… Однажды к дому 130 по Первомайской улице с грохотом и выстрелами из двойной выхлопной трубы подкатил могучий американский мотоцикл «Харлей-Дэвидсон» с коляской, покрытой брезентом. Кряжистый полковник в кожаных штанах-галифе тяжело слез с широкого сиденья мотоцикла и проследовал во двор. На его вопрос, где тут проживает гражданка Заславская, соседи, млея от страха, указали на зеленую дверь, ведущую в подвал.

– Мария Абрамовна! – воскликнул полковник в галифе. – Лично к вам я ничего не имею. Но вы поставили на край существования наше родное республиканское правительство. Когда будет конец?!

– Когда я выберусь из этой мусорной свалки, – смело ответила бабушка.

– Я приехал на мотоцикле «Харлей-Дэвидсон» с двумя выхлопными трубами. Вы сейчас сядете в коляску, и мы поедем выбирать вам квартиру. У меня три адреса.

– Я хочу жить рядом с Ривой, моей дочерью, – бескомпромиссно заявила бабушка. – На улице имени писателя Островского.

– Но это старый район, там нет свободной квартиры, – вздохнул полковник и хлопнул ладонями по «ушам» своих галифе.

– Я подожду.

– И будете писать?

– Каждый день, – ответила бабушка.

Полковник развернул себя, как тяжелый шкаф, и направился к воротам двора.

– Мне и телефон нужен! – крикнула бабушка в его широкую спину.

Телефон ей поставили. Это был единственный телефон на весь дом, с длинным шнуром. Бабушка выносила его во двор и ставила на табурет, чтобы пользовались соседи. Это и был звездный час моей бабушки.

Квартиры она так и не дождалась: район, где мы жили с мамой и папой, был одним из старых районов города и не подлежал застройке.

К тому же иссяк источник информации – Борщев и другие бабушкины «контрагенты» проходили по «делу Багирова» и были сурово наказаны.

Бабушка умерла в 1966-м, в год выхода моего первого романа «Гроссмейстерский балл» отдельной книгой. И мама положила книгу с дарственной надписью в ее гроб.

Незадолго до кончины бабушка, в возрасте восьмидесяти лет, приезжала в Ленинград посмотреть, как я живу семейной жизнью. Внимательно все осмотрев, она прожила три дня и уехала, ни с кем не простившись. Вскоре я получил от нее письмо, но это уже другой рассказ…

* * *

Сталинград – длинный город, он тянется вдоль Волги чуть ли не на восемьдесят километров. От завода им. Петрова на юге до Тракторного на севере. В зимние холодные вечера это расстояние увеличивается – очень уж долго плетется автобус от завода Петрова, где я жил в общежитии, до конечной остановки у гостиницы «Сталинград».

Гостиница находилась в самом центре города, напротив Драматического театра. В те годы театром руководил режиссер Покровский – красивый, неприступный мужчина. Увидев его, я оробел и показал свою первую пьесу «Звезды незакатные» завлиту театра Шейнину, как вообще и подобает быть. Шейнин был живой, общительный человек, невысокого роста, полный, активно лысеющий. Пьесу о злоключениях геолога в Сибири, о его самоотверженной работе и любовных увлечениях я написал довольно быстро. Во всяком случае, несколько быстрее, чем ее читал завлит театра. Прочитав, Шейнин пригласил меня на разговор. Он сказал: «Начнем с фамилии главного героя. Стре-ка-лов! Что это за фамилия? Стрекалов. Не фамилия, а фановая труба. Ну бог с ним, пойдем дальше…» Но я его уже не слушал – в кабинет вошла жена завлита, женщина необыкновенно располагающей внешности. Что могло связывать зануду-завлита, который, я был убежден, совершенно не понял пьесу, с этой волнующей воображение женщиной в темном тяжелом платье, плотно облегающем статную фигуру? Что общего между его лысиной и ее роскошными волнистыми волосами?! В то же время мне хотелось, чтобы он продолжал нудеть, разбирая пьесу, но при условии, что жена побудет в кабинете.

– Не обращайте внимания на его критику, – проворковала она. – Шейнин сегодня не в духе, он ходил вносить квартплату. Мне пьеса нравится, вы молодец.

Я был окрылен. Я покинул театр, словно получил твердое заверение в постановке своей пьесы. Я пересек улицу и зашел в ресторан при гостинице «Сталинград». Заказал два бутерброда с красной икрой и сладкий чай. Почему я запомнил это меню? У меня появилась привычка: приезжая в центр города, я непременно заходил в ресторан и заказывал бутерброд с икрой и чай. Стоило это около рубля… В дальнейшем я подружился с Шейниным и был допущен в дом, что несколько остужало пыл – неловко волочиться за женой человека, который распахнул двери своего дома. Да и жена в домашней обстановке показалась мне иной, потускнело очарование первой встречи. Халат честнее проявлял фигуру, чем хитрое темное платье с тайными подстежками, шлепанцы с потертым мыском тоже не красили. К тому же и Шейнин дома оказался более привлекательным человеком, чем на службе…

– Понимаете, Израиль, – говорил дружески Шейнин, – пьеса ваша и впрямь неплохая. Но ей не пройти рогатки местного Управления культуры. Во-первых, потому что неплохая, довольно смелая и неожиданная. Во-вторых… с чего начинается пьеса? С фамилии автора. А с чего начинается фамилия автора? С его имени. И если ваша фамилия как-то ничего не определяет, слава богу, таких фамилий на Руси было много, цари носили подобную неметчину, но имя?! Простите меня: Израиль – это не имя. Это красная тряпка для быков из Управления культуры… Поезжайте в Москву. Сейчас появился новый театр «Современник». Ребята они горячие, молодые, небитые. Возможно, вам повезет с вашей пьесой.

И я поехал в Москву. Взял недолгий отпуск в счет переработки во время летнего полевого сезона и поехал.

В Москве, в Спиридоньевском переулке, в доме № 9, жила наша родственница с папиной стороны, на нее и был расчет – не останавливаться же в гостинице с моими деньгами.

Щуплая старушка-привратница в непривычном «молотовском» пенсне пристально вглядывалась в меня.

– Успокойтесь, мадам, – галантно проговорил я. – Разбоем здесь не пахнет. Мне нужна ваша жиличка по фамилии Штемлер. Я ее родственник, внук ее двоюродного дяди Александра Петровича.

– Интересный фокус, – молодо произнесла старушенция в пенсне. – Я и есть Штемлер, мой мальчик. А Минна, которую вы спрашиваете, – моя дочь. Так чей же ты внук?

Ободренный, я принялся излагать свою родословную.

– Ах, вы, значит, внук Шапсы Пинхусовича, что живет сейчас в Ленинграде?

– Да, мой дед Александр Петрович, – аккуратно поправил я.

– Для меня он по-прежнему Шапса-капиталист. Он торговал готовым платьем в Херсоне, – упрямилась старушенция. – А паспорт у вас есть? Я должна показать участковому. – Вид паспорта со знакомой фамилией привратницу приободрил. – Минна вернется к вечеру, она работает на почте. Вот ключи. Наша квартира в конце коридора, в подвале. А я на дежурстве, у меня здесь пост.

«Хороша охранница. Любой жулик может положить ее в карман», – с облегчением подумал я, сжимая ключи. Квартира оказалась двумя сырыми подвальными клетками, потолок которых являл сложное переплетение фановых и водопроводных труб. Что делать, спасибо и на этом. Оставив чемодан, я отправился по делам.

Прошел мимо словно брошенного неподалеку от Спиридоньевского переулка затертого с виду театрика. Театр на Малой Бронной. Я еще не знал, что спустя много лет он станет знаменитым московским театром, в котором будет работать сам Анатолий Эфрос, театром, в репертуаре которого появятся и две мои пьесы. Но это произойдет в конце шестидесятых, а сейчас на дворе вторая половина пятидесятых…

* * *

Театр-студия «Современник» разместился в проезде Художественного театра, рядом со знаменитым МХАТом. Я поднялся на второй этаж и оказался в просторном помещении, заполненном молодыми людьми примерно моего возраста. Они явно кого-то поджидали. Вкусно пахло едой – на первом этаже здания находилась столовая, и все кухонные пары проникали в это помещение.

Надо было действовать, и я остановил пробегавшего мимо молодого человека, круглолицего, с вихрами непричесанных волос.

– Простите, я приехал из Сталинграда, привез пьесу, – не без гордости проговорил я, глядя в совершенно мальчишеские, даже детские глаза.

– Не ко мне! – выкрикнул он высоким голосом. – Это к Ефремову или к Сергачеву, он у нас читает пьесы. Он или Галя. А я Табаков. Я тоже иногда читаю пьесы… – Он не договорил и остановил полную девушку с родинкой у тяжелого носа: – Галя, вот принесли еще одну пьесу.

Галя Волчек, а это была она, смерила меня взглядом. Ее темные брови удивленно изогнулись над большими, глубокими карими глазами.

– Ну давайте, – нехотя проговорила она. – А что Сергачев? – с надеждой спросила она у Табакова.

– Кто у нас завлит?! – неожиданно закричал Табаков. – Непонятно, кто же у нас завлит? Может, Кваша? Или Круглый?

– Завлит пока Сергачев, а я, как тебе известно… – Галя махнула рукой и бросила через плечо: – Приходите через десять дней. Такой бардак, кто что делает – непонятно.

– Я в отпуске, – робко вставил я. – Надо возвращаться в экспедицию.

– И возвращайтесь, – обрадовалась Галя. – Потом свяжетесь с нами… А вот и Ефремов. Отдайте ему пьесу, он у нас главный… Олег!

Идущий мимо высокий, худой молодой человек, казалось, переставлял лапки циркуля своими длинными ногами.

– Репетиции сегодня не будет. Меня вызывают в министерство, – громко проговорил он на ходу.

Аудитория радостно зааплодировала и поднялась со своих мест.

– Олег! – окликнула Галя. – Вот пьеса. Это автор. Он приезжий, из какой-то там экспедиции.

– Прекрасно! – воскликнул Ефремов – Давай сюда пьесу. – Он тепло и дружески взглянул на меня. – А кто читал? Кваша? Он же у нас завлит.

– Здрасьте! – ответил с другого конца зала стройный симпатяга с гладко зачесанной темной шевелюрой. – Завлит ведь Сергачев.

– А где Сергачев? – Ефремов держал пьесу на весу.

– Сергачев сегодня ушел пораньше, – ответил кто-то. – У него номерок к зубному.

– Здрасьте! – вскричал Ефремов. – А если бы репетиция?! Да ладно. – Он сунул пьесу под мышку. – Я поехал в министерство.

* * *

Мы шли по улице Горького. Я и мои новые знакомые – Игорь Кваша, Олег Табаков со своей крохотной женой, актрисой театра, и Левка Круглый. Я травил анекдоты, рассказывал геологические байки и, кажется, всем надоел. Правда, Кваша пригласил меня в гости; он жил неподалеку от театра, на улице Немировича-Данченко, в большой красивой квартире… Пьесу мою так и не приняли. У меня тогда сложилось подозрение, что ее просто потеряли, не прочитав. Нудеть, прояснять положение мне не хотелось, боялся показаться сквалыгой. И перед Ефремовым робел. Итогом поездки в Москву стала дружба с некоторыми из актеров, которых я несколько дней укорял своим унылым видом. Мы стали на равных: кто-то посвящал меня в какие-то тайны, кто-то – в закулисные ходы. Я не вникал, просто радовался пусть временной, но близости к таким ребятам. И фамилию героя своего романа «Гроссмейстерский балл» я выбрал из доброго отношения к Леве Круглому…

Много лет спустя, во время гастролей в Ленинграде, ко мне в гости пришли Галя Волчек с Костей Райкиным. Мы долго сидели, чем-то угощались. Память, как в калейдоскопе, собирала минувшее. В общем разговоре всплыл и мотив, по которому моя пьеса была тогда отклонена. В журнале «Юность» напечатали повесть Анатолия Кузнецова «Продолжение легенды». Как это нередко случается, пафос повести чем-то перекликался с моей пьесой. И театр решил инсценировать уже апробированную читателем вещь. И действительно – выиграл. Спектакль «Продолжение легенды» вошел в золотой фонд «Современника». Кстати, именно в тот вечер, у меня в гостях, Галя по радио узнала о присуждении Государственной премии ее отцу, кинооператору, и позвонила, поздравила…

* * *

Пора зимних камеральных работ имела свою прелесть. Съезжались друзья-коллеги со своими летними полевыми историями и в ожидании прибавки к скудной зарплате за вечерними посиделками перемывали кости начальству. Я же особенно ждал зимнее время – появлялась возможность пожить по-человечески. Зимой выбирались в отпуск мои семейные приятели – Витя и Юля Мануковы, Зора и Володя Левянт, чета Лангборт – уезжали последовательно, сменяя друг друга и доверяя мне охрану своих квартир…

Сюжет первого рассказа, который я написал, мне подкинул оператор сейсмостанции Ян Лапушанский. Забавный был «экземпляр» этот Ян. Родом из Киева, прекрасный специалист, Ян слыл сексуальным гангстером. Казалось, днем и ночью в нем бушевали любовные бури. Высокий, здоровый симпатяга. И даже странная шишка на лбу, которую он охотно представлял всем как «рог», не портила его мужественного большеглазого лица. Женщины были от Яна без ума. Летом, во время полевых работ, в дом, который он снимал, стучались «ходоки в юбках» из ближних и дальних деревень. Приходили в одиночку и целыми группами, как козы на водопой. Зима осложняла жизнь Яна – не в общаге же назначать свидание. Ян «подкатывался» ко мне, я ему сочувствовал и нет-нет да и впускал на площадь, вверенную мне друзьями для присмотра.

Ян считался безотказным кандидатом в трудные и суровые зимние экспедиции, как он говорил: зимние «половые» работы. Тогда и приключилась с ним история, что легла в основу сюжета моего первого рассказа «Разговор с уведомлением». Как-то он вспомнил, что у киевской подружки день рождения, и решил ее поздравить. Заказал по рации переговоры. Время было позднее, студеное, зимнее. Да и почта находилась в тридцати километрах от деревни. Но для Яна не было преград в любви – он поехал в ночь, на своей сейсмостанции. В дороге машина забарахлила, встала. Путь он продолжил пешком. Промерз, вывихнул ногу, а подружка киевская… на переговоры не явилась. Такая вот история. И еще бесхозную сейсмостанцию кто-то раскурочил: снял колеса, унес осциллограф и еще по мелочам.

Рассказ был написан. Еще один мой рассказ, не нужный никакому издателю…

* * *

Как-то Шейнин мне сказал, что местный писатель Виктор Григорьевич Чехов собирает материал для сборника рассказов молодых прозаиков. Я позвонил, получил приглашение, пришел. Чехов жил на улице Комсомола в на супленном толстощеком доме-крепости, как и большинство домов в центре Сталинграда. Такое впечатление, что их строили с расчетом на следующую битву. И сам писатель оказался солидным, массивным, большеголовым. Встретив любезно, угостил чаем. Перелистал рукописи нескольких рассказов, отобрал парочку на пробу, предложил через неделю позвонить.

Ожидание мучительно, ожидание комкает жизнь, затирает краски и приглушает запахи, дни ожидания блеклые и невыразительные, даже любовь в дни ожидания становится пресной… Я позвонил точно в срок. «Писать вы можете, – сказал Чехов во влажное от волнения ухо. – Я отобрал для сборника рассказ “На берегу Лирги”. О заболевшем геологе, который искупался в проруби, чтобы выгнать болезнь и доставить геологическую карту. Жизненно и правдиво. А “Разговор с уведомлением”, история прыткого любовника с несостоявшимися телефонными переговорами – сущий бред…»

Я усмехнулся. Именно рассказ «На берегу Лирги» целиком был придуман. И название реки, и вся история джеклондоновского романтизма. «Мне кажется, сборник будет удачным, – продолжал Виктор Григорьевич. – Есть способные авторы. Вы не знаете Михаила Рощина? Из Москвы. Он прислал в сборник рассказ “Старый каяк”… Вот что: поезжайте в командировку в город Волжский. Недалеко, на том берегу Волги. К годовщине гидроэлектростанции туда приедут многие литераторы. Познакомьтесь. Литератору нужна среда. Может, и очерк напишете. И не робейте – прочтите какой-нибудь рассказ, поведайте о себе. Зайдите в Союз писателей, выпишите командировку, я предупрежу. И работайте. Не ждите вдохновения». – Он повесил трубку.

Вдохновение… Пожалуй, нет более расхожего представления о писателе как о человеке, судьба которого зависит от вдохновения. Но как нельзя при выключенном двигателе надеяться на то, что тебя еще долго будет катить по инерции, так и нельзя в писательском труде всецело полагаться на вдохновение. В процессе работы – именно работы – вдруг высекается эмоциональная искра, но искра сверкнула и пропала, а сюжет требует дальнейшего развития.

Для профессионального литератора «пусковым механизмом», скорее, служит не вдохновение, а удивление и, как следствие – любопытство. Казалось бы, самый заурядный случай, мимо которого, не замечая, проходит множество людей, а у литератора он вызывает удивление, пробуждая любопытство, и подчиняет себе все его помыслы.

Есть еще один немаловажный фактор, заставляющий не только заниматься литературой, но и вообще толкающий человека в путь по дороге неизведанного. Об этом факторе как-то не принято говорить вслух, он замалчивается и даже яростно отрицается, но… я говорю о зависти. Вот какое чувство подвигает и к труду, и к успеху. Зависть, разогреваемая честолюбием. Зависть говорит: «Смотри, что отчебучил имярек. Ну и везунчик! Ведь и я так думаю, и я так умею, а он, поди же ты, успел. Ну и хват!» И тотчас начинает подзуживать честолюбие: «Но я ничем не хуже него. А если откровенно – я ведь лучше…»

* * *

Город Волжский в те годы выглядел скучно и серо. Как метеорит представляется сколком планеты, так Волжский виделся миниатюрным Сталинградом. Прямые малолюдные улицы, массивные, серьезные, безликие дома. Во Дворце культуры регистрировали приезжих мастеров пера, о чем оповещал красочный указатель. Вручали талоны на питание, принимали заявки на обратный билет, определяли с ночлегом, планировали площадку для выступлений. Мне достался какой-то участок на гидроэлектростанции.

В гостиничном номере, за столом, уставленным бутылками, бутербродами и рваными консервными банками, сидели двое моих компаньонов. Я был смущен, но старался держаться достойно – еще бы, настоящие писатели… Познакомились. Конечно, я о них слышал. Высокий, с ровным затылком спортсмена и гладким зачесом темных волос – Аркадий Адамов, автор известного детектива «Дело пестрых». Второй, столь же представительный, но менее статный, с брюшком и пролысинами – популярный детский писатель Юрий Яковлев.

– Присаживайтесь, коллега, – радушно предложил Адамов. – Водки хватит. Как вас величать?

Я представился. Естественно, мое имя ни о чем им не говорило, но они закивали: «Как же, как же. Слышали».

«Врут, – подумал я. – Кто меня знает, кроме родственников, приятелей и участкового? Врут».

– Вас нахваливал Виктор Григорьевич Чехов, – сказал Адамов. – Мы и предложили нас поселить вместе. А то подошлют какого-нибудь графомана, да еще храпящего. Как у вас жизнь в Сталинграде?

– Да какая жизнь после битвы? Царство теней, – пробормотал я, радуясь покровительству Чехова и соображая, как отблагодарить своих соседей за дружеское расположение. Похвалить их книги? «Дело пестрых» я читал, но подзабыл. Вообще я не поклонник детективного жанра. Первое и главное – интрига должна строиться на психологии героев, а в большинстве наших детективов она строится на сюжете. И еще. Излишняя идеологизированность советских детективов, как правило, предвосхищает развитие сюжета и его финал. А это гибель жанра, вся суть которого в загадке.

– Кстати, вы не храпите? – деловито поинтересовался Юрий Яковлев.

Я пожал плечами. Чем-то он мне не понравился. То ли интонацией высокомерной, то ли тем, как плотоядно шевелились его полные сытые губы, пережевывая бутерброд. И я ему не пришелся. Я чувствую, когда не нравлюсь, угадываю почти безошибочно.

– Кто занимает четвертую кровать? – Я подавил раздражение.

– Должен был быть Рощин… Михаил Рощин, – ответил Адамов. – Но, думаю, из-за этой страшной истории кровать останется свободной.

И я узнал, что жена Михаила Рощина, журналистка Наталья Лаврентьева, накануне разбилась здесь, в Волжском. Спешила на мотоцикле по заданию редакции, и мотоцикл врезался в бетонную тумбу… Мы помянули ее, выпили, не чокаясь. Пили еще, уже чокаясь.

Я сбегал, купил еще водки, какую-то закуску. Долго мы сидели в тот вечер. Впервые в жизни я оказался в компании настоящих печатающихся писателей. Оба они были старше меня более чем на десять лет, и это мне льстило. Даже неприязнь к детскому писателю прошла. Временами, трезвея, я вслушивался в дивные слова: «Литфонд», «Дом творчества», «издательство», «гонорар» – и сожалел, что меня не видят друзья в компании таких знаменитостей…

Назавтра проснулся в полной тишине. «Коллег» сдуло. И чемоданов их не было. Лишь на столе теснился развал из перепачканных тарелок и стаканов. Я взглянул на часы. Давно «просвистело» время моего выступления на ГРЭС, за окном смеркалось. «Черти, – подумал я. – Могли бы и разбудить. Я бы непременно разбудил… А еще клялись в любви».

Собрав чемодан, я отправился на автобусную станцию.

С Адамовым я больше не встречался. Яковлева видел иногда в Доме творчества, но мы оба почему-то делали вид, что не знакомы. А с Рощиным мои пути в дальнейшем пересекались, и не раз. Познакомились мы в театре на Малой Бронной. Я в этот театр был вхож: тогда там шла инсценировка моего романа «Гроссмейстерский балл» и репетировалась другая инсценировка по роману «Уйти, чтобы остаться». Я приехал в Москву по делам и попутно привез рукопись незнакомого мне литератора Матросова. Ее мне передал Сократ Сетович Кара – человек по-своему уникальный, я еще вернусь к нему в этих записках, – передал с напутствием воспользоваться какими-то связями и вручить рукопись талантливого молодого человека в надежные руки, чтобы не затерялась среди «самотека». Жена Кары – кинорежиссер Тамара Аркадьевна Родионова, тоже личность примечательная – завернула рукопись в цветастую косынку, перекрестила и вручила мне на Московском вокзале перед отправлением поезда. Так я и привез рукопись Матросова, словно гостинец от бабушки.

Народу в театре было видимо-невидимо – Анатолий Эфрос давал премьеру. Неподалеку от меня сидел поэт Андрей Вознесенский. Тем летом в Ялте на драматургическом семинаре я подружился с его женой, писательницей Зоей Богуславской. Дружба эта продолжается и до сего дня – где бы и когда бы мы ни встретились, всегда находится время для сердечного разговора…

Однажды мы гуляли после семинарского занятия – его вел Леонид Зорин, знаменитый драматург, бывший бакинец, – неожиданно из кустов на дорогу выбежал молодой человек в ковбойке, произвел несколько ребячьих выстрелов из растопыренной ладони – пиф-паф! – и скрылся в кустах. «Андрей! Иди к черту, перепугал! – засмеялась Зоя. – У него такая манера писать стихи – бродит по парку, как Тарзан». Я был поражен. Знаменитый поэт Андрей Вознесенский – кумир молодежи – и такая мальчишеская выходка!.. И вот знаменитость сидит в партере, неподалеку от меня, в ярком клетчатом пиджаке, в белоснежной рубашке, с ярким платком-шарфиком вместо галстука и скучающе обозревает зал. Взгляды наши встретились, Андрей приветливо отсалютовал поднятой пятерней. Я потянулся к нему со своими заботами, связанными с рукописью Матросова.

– Ко мне не по адресу, – ответил Андрей. – Вот, познакомься, – он повернулся к молодому человеку, что сидел рядом, – самый модный сейчас в Москве прозаик. Миша Рощин. Он тебе и посоветует…

Рощин оказался удивительно располагающим к себе человеком, начисто лишенным спеси, столь характерной для подавляющего большинства московских литераторов. Среднего роста, с умным, добрым лицом под гладко зачесанными набок рыжевато-пепельными волосами. Мы условились, что рукопись Матросова я принесу в «Новый мир», где Рощин работал литконсультантом…

Помню такой забавный случай. Как-то в очередной свой приезд я зашел в Центральный дом литераторов. В ресторанном зале меня остановил Геннадий Машкин, молодой прозаик из Иркутска; мы накануне познакомились в редакции журнала «Юность». Геннадий сидел за столом с моим (и не только моим) тогдашним кумиром Евгением Евтушенко и будущей знаменитостью, впоследствии так трагически и нелепо погибшим драматургом Сашей Вампиловым – Сашу я тоже знал, нас познакомила завлит театра Станиславского. Четвертое место за столиком пустовало; я сел и вскоре довольно крепко нализался.

– Илья, – сказал Евтушенко, – у тебя прекрасный кейс. Где ты его раздобыл?

Я, человек восточного разлива, бакинец, был польщен – кейс и впрямь был отменный: чешский, с хромированными замками, крепкий, как орех. И кто похвалил? Сам Евтушенко, на вечер которого в Концертном зале у метро «Маяковская» я с таким трудом доставал билет, поэта, почти каждое стихотворение которого в те времена взрывало общественное мнение. Я уж не говорю о том, что меня распаляла тайная гордость – мой первый роман «Гроссмейстерский балл» печатался в одних номерах журнала «Юность» с поэмой Евтушенко «Братская ГЭС».

Расчистив на столе место, я раскрыл кейс, выгреб из его уютного чрева бумаги, документы, какую-то дребедень, завернул все в газету, захлопнул крышку и протянул кейс Евтушенко. Подарок!

Вскоре я отвалился от стола: надо было отправляться к тете, в Спиридоньевский, не будить же мне ее среди ночи… Назавтра я проснулся в жутком настроении. Ходить по редакциям с ворохом рукописей в авоське неприлично, а у тетки, как назло, ничего подходящего не было. Тут у меня мелькнула мысль заехать к Мише Рощину на Смоленскую площадь – может быть, у него найдется какой-нибудь задрипанный портфельчик. Возьму на пару дней, верну перед отъездом. Миша тогда жил в общежитии театра Станиславского у своей жены, актрисы. Встретил он меня с легким недоумением. К тому же, видно, после приличного застолья.

– Сейчас позвоню Евтушенке, пусть вернет кейс, – решил Миша и принялся накручивать телефонный диск. – Мало у него этих кейсов! А ты тоже, дурак, нашел кому дарить. Мало у него этих кейсов…

Телефон Евтушенко не отвечал. Мне подобрали какую-то сумку, сложили бумаги, угостили бутербродом и отправили в путь.

Вечером я вновь зашел в ЦДЛ и вижу – на полке гардероба мой кейс: накануне ночью его обнаружила уборщица под столом в ресторанном зале. Вот так встреча! И тут в фойе встречаю Сашу Вампилова – ему, приезжему, тоже некуда было податься. Мы отправились в кафе.

– Слушай, – сказал Саша, – ты нас извини, брат. Мы так вчера приняли за галстук, что Евтушенко забыл твой подарок. Вспомнили в такси. Но не возвращаться же…

Саша виновато улыбнулся широким монгольским скуластым лицом и откинул черный локон, что спадал на бугристый смуглый лоб.

Сумка Миши Рощина так и осталась у меня как память о той забавной истории…

* * *

После своего первого неудачного литературно-просветительского броска в город Волжский я вернулся к трудовым будням. Размотка по профилю «косы» с сейсмографами. Взрыв. Замер отраженных и преломленных волн. Сматывание «косы». Переезд на следующий профиль. Разматывание «косы». Взрыв. Сматывание. Переезд… За сезон надо было пройти определенный километраж, отстрелять, собрать данные, подготовить материал к зимним камеральным работам.

Коллеги по геофизической конторе смотрели на меня без особой служебной заинтересованности – чувствовали, что у парня на уме побег в другую жизнь, что проблемы производственного плана его не особенно волнуют. Они были правы. Невостребованность первой своей пьесы «Звезды незакатные» меня распалила, подзуживала. Я сел сочинять вторую пьесу. Я ходил с гирляндой сейсмографов среди чертополоха и бурьяна сталинградской степи, словно под кайфом, в нетерпении ожидая конца рабочего дня…

Появились неприятные ощущения в области сердца. Проблема эта возникла у меня еще в школе. Перед началом занятий наш строгий преподаватель физкультуры Леонид Эдуардович Юрфельд – швед из обрусевших – воспитывал учеников пробежкой по бакинскому бульвару. Бегали мы долго и безжалостно. Тогда я впервые и почувствовал колотье в сердце. Вспомнил я об этом в своих записках не от жалости к своей судьбине – колотье это сыграло в моей жизни несколько иную роль… В дни, когда сердце не кололо, солнце палило жарче, в степной траве свирищали какие-то существа, и в нужное время с небес падал теплый счастливый дождь. По субботам я ходил на танцы в сельский клуб или на почту – звонить по междугороднему телефону. Звонил то в Баку – услышать родные голоса, то в Ленинград – Лене. Вечно ее не было дома, отвечала мама: «Это тот самый мальчик с усами? Позвоните позже. Лена пошла гулять с Юрой… с Гагой… с Гришей». Я злился и… чувствовал ревность, удивляясь сам себе. Ревность проходила со звуками радиолы в сельском клубе, с молодками-подружками, застоявшимися, точно кобылки в стойле. Ночь проскакивала быстро, и вновь начинался длинный первый день недели в ожидании вечера за письменным столом под керосиновой лампой: в нашем селе Молодель электричество добывалось скудно, от какого-то бензинового движка, снабжавшего током клуб и еще несколько точек. И это неподалеку от крупнейшей в Европе ГРЭС имени XXII партсъезда.

Наконец-то пьесу я закончил и послал в Ленинград. Дело в том, что причиной моих настырных телефонных звонков Лене, наряду с «именинами души», была еще и тайная надежда – отец Лены, Григорий Израилевич Гуревич, заслуженный деятель искусств, служил главным режиссером Областного драмтеатра на Литейном. Ну, и естественно… Словом, пьеса ушла в Ленинград, а я, как обычно, погрузился в ожидание. Ожидание, как зубная боль – не у всех хватает терпения, легче вырвать зуб – и все тут.

Договорился с начальством, взял краткосрочный отпуск и вылетел в Ленинград.

Григорий Израилевич – плотный человек небольшого роста, с покатыми плечами, громким низким голосом и подвижным мягким лицом – сел со мной в кабинете и принялся чертить на бумаге кривые, подтверждающие законы драматургии. По оси абсцисс он отмеривал зрительский интерес, по оси ординат – развитие в пьесе сюжета. Точка их пересечения означала наибольший экстаз, слияние ожидания зрителей, включая их траты на приобретение билета, с замыслом драматурга. Это взрыв!

Об этом надо мечтать! А у меня в пьесе все гладко, никаких потрясений. Надо работать и работать.

Я смотрел в доброжелательные глаза заслуженного деятеля искусств и думал: неужели ради этого графика я прикатил из города имени одного вождя в город имени другого вождя?! Кто мне возместит дорожные издержки и безутешные итоги?! Если папа не понимает, какого драматурга он видит перед собой, то дочь наверняка поймет и оценит степень моего драматургического темперамента.

Оставшиеся два вечера я провел с Леной в согласии и веселье. И с робкой надеждой на более результативный исход своего подкопа под репертуарный план Театра на Литейном…

Через месяц в сталинградскую степь пришла телеграмма, текст которой недвусмысленно говорил о том, что брошенное мной великодушное приглашение погостить в деревне не осталось без внимания. Судьба спешила мне навстречу семимильными шагами. Я не сопротивлялся. Во-первых, как известно, у меня на градус ниже температура тела, стало быть, ослаблена реакция сопротивления. Во-вторых, нет-нет да и просыпалось колотье в сердце, надо было торопиться собирать жизненные впечатления. В третьих, не оставляла надежда попасть в театральный репертуар и наконец, в-четвертых, самое важное – Лена мне и впрямь нравилась: веселая, красивая, неглупая. То, что она была небольшого роста… так еще не вечер – подрастет, девушке только двадцать два.

Хозяйка моего дома – пенсионерка тетя Нюра, женщина без образования, но с тонкой, интеллигентной душой – постелила гостье в моей комнате, а мне – на веранде, на тяжелой дубовой раскладушке с крестообразными ножками и крепким парусиновым подстилом.

В ту ночь я долго вертелся и слушал, как призывно скрипит старая, видавшая виды моя раскладушка…

Время летело в бражничестве, купании в тихой речке Медведице и прогулках по степи…

Пришел срок расставания – Лену в Ленинграде ждала работа в детском саду.

После отъезда гостьи сердце вдруг вновь заколготилось. Боль была настолько острая, что я не мог поднять руки. Местный лекарь поговаривал об инфаркте и предлагал вызвать скорую.

Доигрался, думал я, инфаркт в двадцать пять лет! День пролежал в мрачных размышлениях, а вечером… вернулась Лена. Она не смогла купить билет из Сталинграда в Ленинград и, вместо ожидания следующего поезда, вернулась в Молодель.

– Чувствовала, что с тобой неладно, – сказала она, располагаясь в хате к явному удовольствию тети Нюры. – Поедем в Ленинград вместе. У папы есть прекрасные врачи. У него тоже был инфаркт, – успокаивала она меня. – Лучше поехать в Ленинград, к хорошим врачам, чем остаться в сталинградской степи, как безымянный солдат.

В тот же вечер из райцентра прикатила скорая. Сделали кардиограмму. Никакого инфаркта. Но обратить внимание следует, раз такие острые боли. Если есть возможность показаться хорошим врачам, надо показаться.

– Бедняга! Со всех сторон обложили, – сказала Лена. – Выбирай – любовь или смерть!

Я выбрал первое. Колотье и впрямь прошло, возможно, подействовали лекарства…

Это произошло в августе пятьдесят восьмого года, а в апреле пятьдесят девятого, ровно через девять месяцев, по всем законам физиологии, у нас родилась дочь Ирина – проморгала тетя Нюра, проспала интеллигентная пенсионерка.

Тайну эту хранила сталинградская степь, крупные южные августовские звезды и запах ковыля перед рассветом. Еще лягушки, что жили в осоке на берегу тихой речки Медведицы…

Знаменательная деталь. Я привез доченьку из родильного отделения Военно-медицинской академии и заметил в почтовом ящике какую-то бумажку. Придерживая одной рукой драгоценный сверток, я выудил из ящика извещение о денежном переводе на 442 рубля 52 копейки. Это был мой первый в жизни гонорар. За рассказ «На берегу Лирги» в сборнике «Бронированное сердце», под редакцией В. Г. Чехова…

Тридцать восемь лет я хранил эту реликвию. И недавно сдал в ЦГАЛИ вместе со многими другими документами. Там, в Архиве литературы и искусства, им будет надежнее. Когда живешь один, и живешь довольно давно, разное может случиться.

Почему один? Об этом речь впереди. А пока вернусь к славным дням, проведенным в подвале гостиницы Пулковской обсерватории, где размещалась заводская гравиметрическая лаборатория, куда меня перевели с магнитной станции, находившейся в поселке Мельничный Ручей, в пятьдесят девятом году. А сейчас уже шестьдесят второй год. Как летит время. Мне уже двадцать девять. А я все еще…

Глава вторая

«Штемлера из подвала!»

Вся обсерватория, вероятно, уже знает, что в подвале гостиницы годами держат какого-то Штемлера…

Телефонная трубка лежит на краю стола дежурного администратора, напоминая пиявку, что набралась черной крови. Наверное, звонит один из алкашей-механиков, чтобы уведомить о срочной домашней заботе, из-за которой он не может явиться на работу. Пьян, сукин сын! А на стеллаже ждет механиков «левый» градиентометр. Лаборатория, заброшенная на край города, на Пулковские холмы, наряду со сладкой вольницей выпятила и недостатки безнадзорной жизни – отсутствие элементарной служебной дисциплины…

– Илья! – после нескольких сиротских публикаций жена решила приучить себя к моему литературному имени. – По радио сообщили, что в Пулковской обсерватории сегодня выступают Окуджава и Аксенов. Не прозевай, потом расскажешь.

Я вернулся в подвал. Громоздкий бобиновый магнитофон вытягивал из динамика хриплоголосую песню какого-то Владимира Высоцкого. Пленку принес всезнайка Васюточкин. О Высоцком я ничего не слыхал, но Васюточкин уверял, что это восходящая звезда. И, признаться, песни его захватывали – бесшабашная, злая удаль и безудержный тонкий юмор. А Окуджаву я слышал, о нем уже много говорили. Песни трогали за душу своим ясным и щемящим смыслом. Я люблю в искусстве ясность. Может быть, от лености ума, а может, оттого, что ясное искусство – если это настоящее искусство – трогает сразу, и только потом начинаешь доискиваться, чем же оно потрясло! Или не доискиваться, ибо ясность неисчерпаема, как у Шекспира! Или у Пушкина! Загадка! Сообщение о выступлении московских знаменитостей всколыхнуло лабораторию.

В сквере, напротив пересохшей чаши бассейна, заложив руки за голову, сидел Борис Стругацкий – я часто в обеденный перерыв заставал его в этой позе. Рядом с Борисом читала газету его жена Ада. Мы не были представлены и обычно здоровались официальным суховатым кивком, когда ненароком оказывались в поле зрения друг друга. Честно говоря, я как-то робел перед Борисом, знал, что он пишет фантастику вместе с братом Аркадием. Хотел поближе познакомиться, только трудились мы на разных уровнях: я в подвале, а он на гребне холма, в самом сердце астрономической науки. Да и вид Бориса казался высокомерно-неприступным: крупнотелый, большерукий, с белым, несколько мясистым лицом и тонкими брезгливыми губами. Стекла очков прятали настороженные глаза, уменьшая их в размере. Не последнюю роль играла и его манера поведения – некоторая отстраненность. То ли это преграда, которую он возвел и всячески оберегает от «дурного глаза», то ли напускной имидж обитателя Олимпа. Кому, как не ему, соавтору романа «Трудно быть богом», известны тонкости сохранения «божественного имиджа». Ну да ладно, он хороший писатель и, что не менее важно, умный публицист. Его позиция гражданина вызывает уважение…

Помню, я собирал материал для романа «Уйти, чтобы остаться», герои которого были астрофизиками, и попал в Институт теоретической астрономии к членкору академии Иосифу Шкловскому. Разнесся слух, что приехал писатель из Пулковской обсерватории. Я услышал восхищенное придыхание: «Стругацкий приехал!» Народ сбегался с этажей. Каково же было разочарование, когда узнали, что произошла накладка: приехал вовсе не Стругацкий, а другой – кто, уже не имело значения.

Я не был знаком с братом Бориса – Аркадием, видел только несколько раз в ЦДЛ и почему-то всегда он нес от стойки бара рюмку с коньяком, держа ее на уровне груди, торжественно, как приз. Но мой близкий приятель, писатель и переводчик с вьетнамского Мариан Ткачев, так часто и много о нем рассказывал, что мне кажется, я знал Аркадия лично…

– Слышали? Окуджава приедет с Аксеновым, – подавляя робость, обратился я к Стругацким.

Ада по-доброму улыбнулась. Борис что-то пробурчал и снисходительно улыбнулся. Улыбка его преображала, делала теплее, доступнее.

В зале «негде было иголку обронить». Не думал, что в обсерватории работает столько людей…

Окуджава – тощий, сутулый и вихрастый – чем-то напоминал мне знаменитого в то время артиста Беньяминова, возможно, шевелюрой и грустными глазами. Аксенов – среднего роста крепыш, с мягким лицом и мужественным, чуть выступающим подбородком – был более приветлив, чем его угрюмый коллега с гитарой на широком ремне.

С ними приехал еще поэт. Низкорослый, широкоплечий, на коротких крепких ногах. Он перемещался по сцене, словно по покатой плоскости, как бы цепляясь ступнями за какие-то неровности, и читал хорошие стихи. Спустя много лет, в 1986-м, он подарил мне свой стихотворный сборник «Погоня» и надписал: «Дорогому Илье. С дружбой и нежностью. Григорий Поженян. Переделкино». А спустя еще несколько лет Григорий во мне разочаровался, просто возненавидел и прервал всяческие отношения. Но когда по Переделкину разнесся слух, что меня убили, именно Поженян как преданный друг поднял на ноги весь писательский поселок. Он да мои добрые друзья – Юнна Мориц и Зоя Богуславская. А узнав, что я жив-здоров, что произошла ошибка, что я нахожусь дома, в Ленинграде, Поженян вновь стал меня не любить, правда, уже помягче – хоть сквозь зубы, но разговаривал. За что? По глупости.

Выступление троицы шло с успехом. Веяло ветром грядущей оттепели первой половины шестидесятых. То, о чем пел Булат Окуджава, читали Василий Аксенов и Григорий Поженян, было для моих, пока еще затянутых тиной, ушей не совсем новым – я уже кое-что слышал на магнитофонных лентах, читал в журналах «Юность» и «Новый мир»; но одно дело просто слышать, другое – и слышать, и видеть…

Успех определяло еще то, что зерно падало в удобренную почву. Демократические настроения в научной среде проявляются упрямее, чем где-либо. В ученых нуждается любая власть, благодаря этому они могли позволить себе некоторое вольномыслие и независимость. И еще – оттого, что законы естества, законы науки объективны и не подчиняются никакой идеологии, это, в определенном смысле, отражается и на тех, кто исследует эти законы.

* * *

Помню, в Коктебеле я шел пляжем за энергичным, загорелым, спортивным мужчиной, что пригласил меня на прогулку. То был академик Бруно Понтекорво, физик, член итальянской компартии. Он бежал в Россию от «американского маккартизма» в поисках идеала коммунистического учения еще в начале пятидесятых годов… Понтекорво шел по коктебельскому галечнику и на весьма приличном русском языке громко вещал, что, по его мнению, каждый второй на пляже – стукач. Возможно, он рисовался своим вольномыслием перед юной спутницей – стройной фигуркой в купальнике – не знаю. Я смущенно оглядывался, подобное заявление вслух было мне не очень привычно. Вечером, на веранде дома, за чашкой чая, академик развивал эту же мысль в кругу малознакомых ему людей. Он говорил о проникновении КГБ в науку, что даже у него в лаборатории есть соглядатаи. И он знает кто. Что он уехал от «американского маккартизма» не для того, чтобы втюхаться в советский… Правда, в дальнейшем я слышал, что физик-итальянец состоял в довольно сложных отношениях с тем же КГБ, неспроста же его допустили к самым-самым тайнам нашей физической науки. Мне же он запомнился человеком, который разгонял кровь своими репликами. Смелость захватывает, пьянит, манит не только вольностью разговоров. Смелый человек и ведет себя особенно…

А еще вспоминаю, как по просьбе журнала «Аврора» я отправился в Крым на Всемирный конгресс по космической газодинамике с целью написать очерк. Оттепель уже отгуляла свое, ушла в предание вместе с Никитой Сергеевичем Хрущевым, стояла вторая половина шестидесятых, время закручивания гаек. Эфир лихорадили зарубежные голоса с информацией о политических репрессиях против инакомыслящих. Появилось слово «диссидент». Сквозь писк глушилок процеживались фамилии Синявского и Даниэля…

Санаторий «Парус», где проводили конгресс, охраняли несколькими кордонами – птица не пролетит. Еще бы, на конгресс приехали ведущие физики из-за «железного занавеса»! Я не мог понять, от кого охраняют, если те, от которых защищались, были официальными гостями. Возможно, охраняли тех от наших?!

В перерывах между заседаниями участники конгресса выходили на лужайку, к просторному бассейну, вокруг которого они играли в новую заморскую игру фрисби – поочередно ловили круглые пластмассовые диски, что запускали партнеры. Яркую цветную забаву привез известный американский астрофизик Коллгейт. Кроме его учености, молодости, белокурой красавицы-жены, широкой ковбойской шляпы и высоких туристских сапог, что пластались поверх еще невиданного на Руси дива – джинсовых штанов, было известно: американец – настоящий миллионер, один из членов семьи богатейшего рода, занесенного в особую книгу. Что наглухо отбрасывало физика в ряды злейших врагов страны рабочих и крестьян и требовало соответственного догляда… Имена партнеров классового врага по игре во фрисби были известны всему миру: академик Виталий Гинзбург, академик Юлий Харитон, академик Яков Зельдович, член-корреспондент Иосиф Шкловский… Вот какие мужи, точно дети, по очереди кидали друг другу диск и оглашали тихий омут санатория «Парус» криками и беспечным смехом.

Вдруг диск упал в воду. Он призывно мерцал посреди водного зеркала, словно царственный цветок. И сразу со своих мест сорвались Зельдович и Коллгейт. Перемахнув через бортик бассейна, они наперегонки – один в дивных джинсах и сапогах, второй в штанах общесоветского покроя и в чешских туфлях «Батя» – бросились к диску, разгоняя мириады брызг. Первым успел подскочить Зельдович. Он поднял диск над головой, издал победный крик и, мокрый по пояс, протопал к красавице американке, жене Коллгейта, церемонно поцеловал ей руку и передал добычу. Все зааплодировали. А Коллгейт и Зельдович, обнявшись, направились к санаторному корпусу, веселые и счастливые.

Три «топтуна», что таились у кустов сирени, торопливо подтянулись к ним, выражая беспокойство о драгоценном здоровье ученых, но явно с целью услышать, о чем так доверительно лопочут…

Зельдович осадил их значительным взглядом, и «топтуны» придержали прыть…

Очерк я написал. Но его не пропустила цензура. Почему? Как мне стало известно, из-за эпизода с фрисби.

Утешением послужила сама командировка, в которой я встретил людей, ставших легендой при жизни…

* * *

Итак, выступление москвичей в актовом зале Главной астрономической обсерватории казалось взаимным объяснением в любви. В Ленинграде в те годы не так-то легко было найти трибуну для подобных выступлений – чрево революции с яростью донашивало свое дитя. Даже странно, как по городскому радио дали информацию о выступлении. Я слушал москвичей с упоением, и нет-нет да и подтачивала меня мысль: вот они, таланты, знаменитости, поэты. Пришельцы из другой жизни. А кто я сам? «Человек из подвала». Временами корябаю на бумаге какие-то слова, вяжу сюжет. А что в итоге? Получаю очередной номер журнала «Юность» и читаю чужую радость, чужой успех, чужие мысли, которые могли бы быть моей радостью, моим успехом, моими мыслями. Зависть томила меня. Человек не пишущий, не отравленный наркотиком, полученным от прикосновения пера к бумаге, не может этого понять. Неспроста одним из самых тяжелых психических расстройств считается графомания. Может, я и есть графоман. А те два несчастных моих рассказа – случайные пескари в потоке галечника и воды. Может, послушать жену – не разбрасываться, заняться всерьез своей работой, я ведь на поверку оказался вполне дельным инженером, заняться дочерью, семьей… Но возвращался домой, в нашу «семейную» одиннадцатиметровую комнату в двухкомнатной квартире родителей жены, и вновь магнитом тянуло к секретеру с выдвижным подносом-столиком. Слух улавливал ворчание тещи за стеной: «И что он там все пишет и пишет? Лучше бы занялся делом, как все нормальные люди».

Тещу свою поначалу я называл мамой, потом, в одночасье, вернулся к более естественному обращению, по имени-отчеству.

Евгения Самойловна – крупная женщина с тяжелым торсом и большим задом – слыла искусной закройщицей-модельером. Я ладил с ней, находил общий язык. Она обладала авантюрно-веселым характером, который заменял ей ум. Правда, она была убеждена, что главное ее достоинство – это все-таки ум, но не отрицала и веселость. Если уж брать за основу слово «ум», то к ней, скорее, подходило определение «себе на уме», что, кстати, свойственно многим…

Как-то заболела моя жена. Вызвали участкового врача. Пришла молодая, только окончившая институт докторша Эмма Александровна – в дальнейшем вся моя жизнь в Ленинграде тесно переплелась с ней и ее мужем, ныне профессором, Семеном Григорьевичем Вершловским, – так вот, врача встретила на пороге квартиры хозяйка, Евгения Самойловна.

– У моей дочери простуда, – произнесла с веселой категоричностью хозяйка. – А у меня – рак!

Врач обомлела. Она еще не видела таких ликующих раковых больных.

– Да-да! Мне сказали, что у меня рак в самой запущенной форме. – Евгения Самойловна протянула руку с голубоватым пятном на запястье. – И уже несколько лет!

– Я только сниму пальто; где у вас вешалка?

Но вместо вешалки Эмма Александровна продолжала видеть только протянутую руку хозяйки квартиры.

– Ну, если вы настаиваете – да, – сдалась врач. – У вас рак. И самой последней формы.

– Вот видите! – торжествовала «раковая больная». – Вы молодец! Теперь я уверена, мою дочь осмотрит хороший специалист, а то другие доктора начинают со мной спорить.

Кстати, теща не ошиблась, Эмма Александровна и впрямь выросла в хорошего врача-кардиолога.

Этот эпизод я бы отнес к веселой беззаботности характера тещи.

Будучи искусной портнихой, теща была весьма необязательным исполнителем. Заказчицы гонялись за ней месяцами. Семейное предание хранит такую историю. Однажды разъяренная заказчица так стремительно ворвалась в квартиру, что теща едва успела спрятаться за ширму.

– Мамы нет дома! – тренированно проговорила Лена, моя будущая жена.

– Как – нет?! – поправил ее правдолюбивый младший братишка Даня. – А чьи это ножки? Это же мамины ножки! – Малыш, рыдая, принялся поглаживать торчащие из-под ширмы босые ступни материнских ног. Пришлось покинуть укрытие, дать Дане по шее и как ни в чем не бывало заняться заказчицей.

Полной противоположностью тещи был ее муж, заслуженный деятель искусств, главный режиссер Театра на Литейном – Григорий Израилевич Гуревич. Я уже рассказывал о давней встрече с ним, перед своей женитьбой. О тайных выгодах, которыми я тешил себя, благодаря удачному мезальянсу… После женитьбы ничего не изменилось. По-прежнему я просиживал с ним на кухне – на нейтральной полосе разделенной квартиры – и с тоской следил за графиком развития драматургии в идеальной пьесе. За осью абсцисс и осью ординат. Тесть хитрил, ему не хотелось браться за постановку пьесы своего зятя. Он был человек порядочный, и упрек в кумовстве был бы ему страшнее благости семейных отношений. Теща же ставила вопрос ребром: «Скажи, Григорий! Николай Павлович Акимов. Он ведь не боялся брать пьесы своего зятя Алеши Тверского! А чем наш слабее? Он так хорошо играет на пианино!» – «Чем слабее? – тихо оборонялся тесть. – Талантом!»

И тонкие стены доносили до моих ушей набор нелестных замечаний относительно моих драматургических способностей, заставляя стыдливо отворачиваться от жены в узор обоев. Я ненавидел в эти минуты своего тестя. Но проходили дни, и я, отравленный ядом драматургического варева, вновь плелся на кухню, заранее готовясь «поверить алгеброй гармонию».

Григорий Израилевич по своей натуре был добропорядочный и печальный человек. Добропорядочность была врожденной чертой характера, печаль – приобретенной. Кроме общих моментов – служебно-театральных склок, четырех лет войны, явного идиотизма многих ситуаций – он еще был задавлен своей экспансивной супругой. А для нее самым важным в жизни было мнение друзей. Мнение родных и близких, а тем более мужа в расчет не принималось. С ними всегда можно договориться. В основе подобной ущербности лежит не столько отсутствие самостоятельности, сколько пробелы культуры и воспитания; кстати, эти факторы, по моему убеждению, генетически закодированы и нередко передаются по наследству. Я часто задаюсь вопросом: что поддерживает союз разных по характеру людей? Отчасти – физиология, отчасти – привычка и леность натуры, но в большей степени – совестливость, ответственность за судьбу близкого человека, в основе которой лежит все та же культура. Видный театральный художник Эдуард Кочергин, проработавший в Театре на Литейном долгие годы, сказал мне после кончины тестя: «Он был одним из последних по-настоящему культурных людей в театральном мире нашего города. В широком смысле этого слова. Он умер от непонимания». Возможно, Кочергин был прав, но отчасти. Григорий Израилевич умер от несправедливости. Жизнь его сократило предательство. Он не понимал – почему самые близкие люди уехали «от него» в другую страну? Ну, сын, бог с ним, у него своя жизнь, семья. Но жена?! С ней прожито более сорока лет… Она и раньше уезжала, собравшись в одночасье, то в Ялту, то в Москву к подружкам. Но ведь возвращалась, размышлял он горестно, а тут навсегда, в Америку. Опекать сына, который без особой радости воспринял эту жертву? И после некоторого размышления Григорий Израилевич добавлял: «Нет, она все-таки благородный человек. Она не просто бросила меня, как ненужную вещь. Она подобрала мне жену, передала в надежные руки. Конечно, она меня любила». Кстати, «надежные руки», в которые, как пакет, был передан старый режиссер, были руки моей родной тетки, Марии Александровны Береговской, сестры моего отца…

Но до того было еще далеко. Это случилось в конце семидесятых. А сегодня календарь отмечал самое начало шестидесятых. Время, когда воронкой затягивала меня молодая литературная среда, время мощного общественно-социального подъема, названного впоследствии временем «шестидесятников». Сейчас нередко проводятся дискуссии о чистоте рядов среди тех, кто относит себя к этому славному периоду. А можно ли дифференцировать? Верен афоризм: «Вся жизнь – театр, и люди в нем – актеры». Они играют разные роли в спектакле: и героев, и злодеев. Но спектакль один. Нет героев без злодеев и нет злодеев без героев – все в спектакле строится на контрастах, проявляя общую картину. И что удивительно – многие герои того времени, с достоинством носившие вериги мучеников на протяжении долгих лет, дождавшись побед своих идей, «торжества демократии», оказались такими же рутинными злодеями, как те, против которых они когда-то боролись. Правда, и само «торжество» оказалось на поверку просто перелицованными буднями прошлого. Но это тема другого разговора.

А пока, как в песне: «Все они красавцы, все они таланты, все они поэты…»

* * *

«Таланты и красавцы» собирались по четвергам на третьем этаже Дома книги в тесной комнатенке издательства «Советский писатель». Человек пятнадцать – двадцать, во главе с Михаилом Леонидовичем Слонимским. Кроме него, в разные времена кресло занимали не менее достойные гуру: Леонид Николаевич Рахманов, Геннадий Самойлович Гор, Израиль Моисеевич Меттер. Навещали собрание для интеллектуального отдыха и знакомства с литературной «сменой» и Константин Паустовский, и Вера Панова, и Давид Дар, и Вера Кетлинская. Они принимались «сменой» по-разному: от восторга до откровенной неприязни, порой до скандала – «смена» была ершиста и самонадеянна. Нередко после визита «литературных кондукторов» пытались прикрыть вольнодумные занятия, но усилиями наших гуру занятия продолжались годами. До нашего набора, в эпоху «раннего возрождения» – вторая половина пятидесятых – в ЛИТО обсуждали свои первые произведения Александр Володин, Виктор Конецкий, Валентин Пикуль, Виктор Курочкин, Виктор Голявкин… Так что колебания секретаря ЛИТО Киры Успенской после знакомства с моими рукописями можно было понять. Но допущен я был. На предмет апробации, что уже победа…

Итак, я пришел на свое первое занятие.

Молодой человек лет двадцати пяти читал рассказ. Узкое, несколько удлиненное лицо с округлым подбородком помечали довольно резкие подглазные дуги, служившие как бы подставкой глазам. И еще припухлые губы красивой формы с печально приспущенными уголками. Это был Андрей Битов. Рассказ назывался «Бабушкина пиала». Воспоминание о давних годах эвакуации из осажденного Ленинграда в Ташкент…

Когда стихла волна обсуждения – в основном благожелательного, что, судя по репликам, явление редкое в этой компании, – Михаил Леонидович Слонимский предложил высказаться и мне, новичку-абитуриенту. Хотел прощупать, понимаю ли я что-нибудь или просто прячусь за многозначительным молчанием. Рассказ и мне понравился. Со знанием дела – все-таки человек восточный – принялся я что-то бубнить о деталях, об описании автором самой чаши-пиалы, так поразившей воображение маленького героя рассказа. Затронул и достоверно описанный быт беженцев, он был мне известен по личным воспоминаниям о людях, спасавшихся в Баку от войны… Мой анализ рассказа прослушали с вежливой настороженностью, без воодушевления. И предложили прочесть свой рассказ на ближайшем заседании.

Я принес рассказ «Праздник собак нашего двора». Тоже ностальгический, тоже о мальчишеской суете в тыловом городе в войну. Рассказ пришелся по вкусу. Даже скупой на похвалу Олег Базунов, брат Виктора Конецкого, обронил несколько одобрительных фраз. И я единогласно был принят в ЛИТО. С первого же захода, что случалось не так уж и часто.

Сложно объединить в сюжет пеструю жизнь нашего «литературного взвода». Память выталкивает разрозненные эпизоды, картины, фразы. Главное – это было сообщество талантливых людей, одержимых литературой, жаждущих публикаций, признания и успеха, скрывающих свою страсть под маской презрения ко всякому успеху… Основной костяк слушателей был знаком между собой с детства, знали друг друга по городу, учились в близких школах, то есть с того времени, когда закладываются основы «пожизненной» дружбы. Я же никого из них не знал, не имел общих знакомых. Поэтому круги наших «нелитературных» интересов не соприкасались, что, естественно, сковывало отношения. Они после занятий собирались на гульбу, я бежал домой, повязанный семейными заботами. Отвлекаясь, хочу заметить, что дружба – этот удивительно животворный источник – завязывалась у меня с трудом и нередко через начальную неприязнь и даже вражду. Чья в этом вина и вина ли вообще, не могу ответить и по сей день…

В ЛИТО проявились и свои литературные любимчики, чтения которых ждали с интересом не только профессиональным, но и развлекательным. Андрей Битов, к примеру, к ним не относился. Его чтение заставляло думать, напрягаться – хотя внешне все единодушно ждали его очереди на чтение. Кстати, и сейчас, став знаменитым писателем, известным в мире, читающим лекции за рубежом, он все глубже и глубже уводит читателя в дебри трудных размышлений, подчас невыносимых для чтения – по крайней мере, для меня. Я, при всем своем расположении к автору, часто не могу преодолеть первые страницы, зная наперед, что, преодолев, уже не оторвусь. Ох, эти первые страницы испытаний, как первый вскрик любви – если его нет, то возникает страх, что его никогда уже не будет. Как сказал Валерий Мусаханов: «Битов – писатель для писателей, но не для читателей». Возможно, и я, занимаясь профессионально литературным ремеслом, остаюсь в рядах читателей…

К любимчикам относился Валерий Попов. Он обычно садился так, чтобы можно было вытянуться на стуле. Переплетя длиннющие ноги чуть ли не в три перехлеста, Валерий зажимал ими папку с рукописями в самом причинном месте и скрещивал руки на груди, глядя исподлобья красивыми карими глазами с провисшими уголками век. Весьма двусмысленная поза… Помню его рассказ «Случай на молокозаводе». Пародия на детективный жанр. Как детективы ловили шпиона, который засел в твороге, но упустили: шпион увернулся от наручников и юркнул в масло… Мы хохотали.

Попов стал известным писателем, поселился он в самом центре Питера в квартире покойной поэтессы Ирины Одоевцевой – девочки с розовым бантом – возлюбленной Николая Гумилева.

Жена Валерия Попова – Нонна – вскружила голову не одному ныне знаменитому литератору. Из-за красавицы Нонны как-то размахивали кулаками перед носом Андрей и Валерий. «Рыцарские турниры» среди нас были не редкость: медведи ворочались в берлоге. И Андрей Битов считался любителем этих турниров. Иногда он сам их затевал, а иногда оказывался жертвой чужих затей. Так, однажды на Невском возникла драка: морячки, сняв пояса, дубасили кого-то. Приехала милиция и всех заарканила, в том числе и стоявшего в стороне Битова. В милиции составили «телегу» и направили в Союз писателей. Хотя Андрей тогда еще не был членом Союза, но все равно приятного мало. И наш дорогой гуру – Михаил Леонидович Слонимский – встал на защиту Андрея перед гневными очами громовержца Александра Прокофьева, тогдашнего первого секретаря. Авторитет Слонимского был велик – как-никак он вместе с Горьким стоял у истоков Союза писателей. А ведь могли повернуть дело так, что Битову была бы заказана дорога в Союз на многие годы.

Стать членом Союза являлось мечтой любого пишущего человека в нашей стране, особенно в те годы. Член Союза писателей мог позволить себе нигде официально не работать и не слыть тунеядцем. Получить путевку в заветный Дом творчества. Шить в мастерской Литфонда пальто для себя и жены – не бесплатно, но зато в ателье Литфонда. И прочая, и прочая… Мы тогда еще не знали, что Союз писателей, пожалуй, самая иерархическая организация в идеологической службе страны. Виварий со своими змеиными законами, чистоту которых оберегает армия чиновников-лизоблюдов под надзором чиновников-писателей, литературных полковников и генералов. Редко кто, попадая в этот виварий, сохранял достоинство и независимость.

* * *

Дни, когда я отправлялся в ЛИТО, были необычными. Даже когда они падали на конец месяца, на заводскую гонку за выполнение плана, я умудрялся вырваться в Дом книги. У Сергея Довлатова есть чудная автобиографическая повесть «Слово», в которой всажены снайперские фрагменты из записных книжек под названием «Соло на ундервуде», лаконичные и емкие мазки высвечивают этот период жизни молодых ленинградских писателей.

В тот период наши пути с Сергеем не пересекались, так сложилось. Обидно, ведь буквально все, о ком он вспоминает, были и моими знакомыми, некоторые – друзьями. Конечно, всего не вспомнишь, обо всем не напишешь, память – штука коварная. К примеру, я знаю: много пекся о творческой судьбе Довлатова Дима Поляновский. Его вообще как-то перестали вспоминать, а ведь Поляновский сыграл в судьбе многих литераторов весьма благородную роль. В судьбе хорошего детского писателя Ильи Дворкина или, скажем, в моей судьбе. Дима был удивительно красив внешне, жизнелюбив, доброжелателен. И вообще, считался своим парнем, несмотря на значительную разницу в возрасте с большинством из нас. Он мало прожил – всего лишь сорок восемь лет, сдало сердце, сказалось тяжкое ранение в войну, контузия. Его повести «Сотрудник ЧК» и «Тихая Одесса», написанные в соавторстве с Лукиным, читают и сейчас…

О Поляновском я вспомнил в вольном трепе с Сергеем Довлатовым. Когда-то Довлатов предлагал свои рассказы в альманах «Молодой Ленинград». Составитель альманаха – Поляновский – рассказы принял, а ответственный редактор – Кетлинская – их задробила…

Вольный треп мы вели, фланируя по острову Манхэттен, куда я попал в восемьдесят седьмом году, после снятия «железного занавеса». Я приехал повидать своих близких после многолетней разлуки и был в числе первых ласточек, открывших широкую навигацию к берегам Новой Англии. Значительное место в чемодане занимали письма и подарки, не имеющие прямого отношения к моим близким, в том числе и письмо Меттера к Довлатову. Я позвонил Довлатову, и мы встретились. На Бродвее, у здания, где разместилась радиостанция «Свобода». Довлатова я узнал издали, хоть и видел его в Ленинграде раза два.

Однажды я ехал с приятелем в Дом писателя. Неожиданно на Литейном проспекте трамвай остановился – на межпутье, поддерживая друг друга, расположились трое молодых людей с бутылками в авоськах. Остановился и встречный трамвай – троица веселилась широким фронтом, занимая и параллельные рельсы. «Тот, длинный, – Довлатов», – сообщил приятель. А второй раз – в день освобождения из-под стражи Володи Марамзина, моего приятеля по ЛИТО. Марамзин, кроме литературной одаренности, славился особой сексуальной одержимостью, чему в немалой степени способствовала яркая внешность – черноволосый красавец с живым призывным взглядом обольстителя, к тому же отчаянный буян и забияка. Известен факт, когда Володя швырнул чернильницу в директора издательства «Советский писатель» Кондрашева – тот чинил зловредные препятствия прохождению рукописи. Случай казался логическим продолжением рассказа Марамзина «Я с пощечиной в руке», написанного в гротескном гоголевском стиле, – о том, как маленький человек пытается отомстить за обиду и «таскает» к обидчикам пощечину, никак не решаясь ее применить… Это в рассказе, а по жизни Марамзин своей пощечиной воспользовался – Кондрашев подал в суд, однако сам почему-то на заседание суда не явился…

«Кому суждено быть повешенным, тот не утонет». Марамзин все-таки «попался». Его довольно долго держали в СИЗО по обвинению в связях с иностранцами, в клевете на СССР. Но формальным поводом для привлечения к ответственности послужил рассказ Марамзина «Тяни-Толкай», воспринятый как поклеп на доблестные службы госбезопасности. Состоялся суд. Марамзину впаяли пять лет… условно. «Мягкость» приговора предполагала дальнейший отъезд из страны. Что Володя и сделал. Я был у него в гостях в Париже, в самом центре, на улице Фуше. Володя оставался все тем же добрым, ироничным, хлебосольным. Но стал преуспевающим бизнесменом. Литературу практически забросил, а жаль…

После оглашения приговора суда Володя покинул здание на Фонтанке, сел с женой в мою машину, намереваясь заехать в храм Преображения Господня, что на улице Рылеева, прицениться – сколько будет стоить церковное венчание. Сидя в кутузке, он так «нарисовал» себе свой первый поступок на воле. К «жигулю», вместе с другими молодыми людьми из «группы поддержки», как мне кажется, подошел и Довлатов. Пожалуй, вот все мои встречи с ним…

И вот теперь, в Нью-Йорке, я увидел Довлатова в третий раз. В цокольном этаже здания разместился книжный магазин. Между двумя витринными стеклами, засиженными пятнами книжных обложек, на светлом камне простенка рельефно рисовался красивый Сережин профиль в надвинутом на лоб плоском кепи. По-прежнему он казался выше всех в пестрой толпе прохожих. Мы сердечно обнялись, словно были знакомы всю жизнь. Письмо Меттера обрадовало Довлатова – в те времена письма в Америку шли долго и как-то хромая, а тут свежая весточка, хранящая еще запах Ленинграда…

Первым делом мы зашли в винный магазин. В высоченных стенах магазина, излучающих сияние бутылок, Сергей углядел то, что нужно. Я тоже прикупил какую-то флягу. «Закуска у них есть всегда». Довлатов отмеривал длинными ногами дорогу к подъезду, в котором среди многих офисов разместилось и бюро Русской службы радиостанции «Свобода».

Встретили нас тепло. В тесном кабинете Юрия Гендлера – руководителя бюро – собрались сотрудники: благообразный, бородатый Петр Вайль, тонкий, с «лермонтовским» обликом Саша Генис, прямой, с настороженно вытянутой шеей Аркадий Львов. Пришел молчаливый поначалу, фундаментальный Борис Парамонов – энциклопедист и златоуст. «Принес свою закуску как символ независимости, – шепнул мне Довлатов, – через стенку чует выпивку». Потом я разговорился с Парамоновым, бывшим ленинградцем: он жил когда-то недалеко от меня, в соседнем доме…

В 1987 году гости из России – явление нечастое, да и не всякий осмеливался заглянуть в это помещение – страх перед «гнездом антисоветчины» еще теснил душу. И, честно говоря, как-то сковывал меня, беседа проходила вяловато. Да и о чем таком новом я мог рассказать людям, прекрасно информированным обо всем, что происходило в России! Но с падением уровня спиртного в бутылках повышался накал общения. И беседа с общественно-политических рельсов перешла на бытовые, на литературные сплетни-новости. Я воодушевился, воспрял, стал наверстывать, набирать очки; бутылки катастрофически быстро мелели, несмотря на то что Довлатов, как я заметил, не пил, а лишь слегка пригубливал, как бы не желая конфузить компанию, – я еще не знал, что у него нездоровая печень… Встреча закончилась предложением выступить на «Свободе», конечно, не бесплатно. Через несколько дней я выступил. Передача получила хорошие отзывы, ее несколько раз повторяли. В дальнейшем я выступил со специально написанными короткими рассказами в цикле «Америка глазами человека со стороны» или что-то вроде этого. Первый рассказ, помню, описывал автомобильную свалку «Джанк ярд», идею рассказа подсказала мне Рая Вайль – бывшая жена Петра Вайля, талантливая журналистка и соседка по дому, где я гостевал…

Звонит Довлатов: «Илья, хотите заработать? Сичкин пишет роман о своей жизни. Обещает пять тысяч долларов за литературную обработку, согласны?» – «Нет, – отвечаю я. – Во-первых, такие деньги он не отдаст. Во-вторых, достаточно во-первых». – «Может быть, вы и правы, – соглашается Довлатов. – Но хоть что-нибудь он все-таки заплатит». – «Через суд, – отвечаю я. – А мне скоро уезжать, не успею». – «Вы редкий человек, – смеется Довлатов. – Отказываетесь от денег». – «От судебных издержек», – и мы оба хохочем во все горло…

Ночью меня будит звонок. Голос Раи Вайль. «Илья, у вас есть дома вино? Поднимитесь ко мне. У нас вино кончилось, а Сергей с Аркадием только начали спорить».

Я взял бутылку и поднялся на этаж. Дом, в котором я жил в Нью-Джерси у своей бывшей жены, был знаменит тем, что там в свое время получили квартиры многие эмигранты… Трехкомнатная квартира Раи плавала в сизом мареве неоконченного загула. Овальный стол напоминал место действия моего рассказа «Джанк ярд»: тарелки с овощными салатами, колбасой, тунцом, сыром, ломти хлеба, овечьи горошины маслин, пустые бутылки, стаканы. Вокруг стола, подобно хозяину свалки, герою рассказа «Джанк ярд» ирландцу О’Тулу, топтался завернутый в строгий черный костюм при ярком клоунском галстуке Аркадий Львов. Босой, в сером банном халате на голое тело, Сергей Довлатов напоминал хмельного генерала Чарноту из фильма «Бег» в исполнении Ульянова.

– Вы никогда не напишете ни одной стоящей вещи, Львов, – вещал Довлатов. – Потому что вы уверены, что пишете стоящие вещи.

Львов с ироничной снисходительностью выгибал темно-пшеничные брови и пожимал плечами – что можно ждать от пьяного Довлатова!

– О чем речь? – Я беспечно водрузил на стол бутылку красного синагогального вина из пасхальной посылки.

Ситуация меня озадачила – все знали, что Львов, затянутый в строгий черный костюм, был несколько ближе к Рае, чем босой и расхристанный Довлатов…

– Я объясняю Львову, что его романы – это превращенные в листаж песенки соседа по этому дому Вилли Токарева…

Львов нервно повернулся и ушел на кухню, к Рае.

– Зачем вы так? – укорил я Довлатова. – Обидели человека.

– Почему он за весь вечер не расстегнул ни одной пуговицы на своем похоронном костюме? – встречно вскинулся Довлатов. – Ладно, пойду извиняться. У него и вправду есть приличные и весьма читабельные вещи. Пойду извиняться.

Довлатов прошлепал босыми ступнями по рисованному под паркет линолеуму. А я отправился досыпать…

Вечером вновь раздался телефонный звонок. На этот раз звонила мама Довлатова.

– Илья, – проговорила она, – как вы могли поступить подобным образом, напоить Сергея, когда у него больная печень?..

Я ошарашенно пролепетал о том, что всего лишь выполнил просьбу Раи – принес вино, что я и не знал, что у Сергея проблемы с печенью, да и вообще, влетел в эту историю как кур в ощип.

– Очень плохо, очень плохо. Мы уже два раза вызывали скорую помощь.

Расстроенный, я позвонил Рае. Оказывается, Сергей вчера ввалился к ней уже пьяный – у него произошел малоприятный разговор с руководством радиостанции: Довлатов работал на радио не в штате, что автоматически предусматривало бы определенные льготы и страховки, особенно медицинские, а по договорам на конкретную работу. Трудился он много, практически каждый день выходил в эфир, рассчитывая на постоянный статус, и вновь пролетел – ему объявили, что в новом штатном расписании нет свободных единиц. Тут подоспели еще и какие-то личные неурядицы: Довлатов был по-прежнему во власти своих сердечных похождений и тяжело переживал их неприятные сюрпризы… Словом, поводов напиться было предостаточно. И моя бутылка вина тут ни при чем: Довлатов все равно вино бы достал – итальянский ресторанчик «Каса Данте» работает до утра, надо лишь перейти улицу…

На этот раз Довлатов выдюжил, поправился. И дней через десять пришел к нам на обед. Чинно, с женой и дочерью. Сидел в торце стола, печальный, непривычно молчаливый, пил минеральную воду, похваливал тещину фаршированную рыбу, но ел с опаской, боясь за печень. Таким я его и запомнил, как последнюю фотографию.

Когда я приехал вновь в Америку, Сергея уже не было; трагическую роль в этом в немалой степени сыграло и отсутствие медицинской страховки. А книги его, небольшого формата, изданные нью-йоркским издательством «Эрмитаж», глядели на меня с полки с щемящей виноватостью – не все, мол, рассказал, не успел, а жаль… В литературе – как и в жизни – есть личности, уход которых невосполним. Их мало, и это естественно. Можно им подражать, но заменить нельзя.

* * *

Нью-йоркское издательство «Эрмитаж» – собственность Игоря Ефимова. Он – директор, главный редактор, наборщик, менеджер, издатель и начальник АХО – все в одном лице. Хозяйство его размещается в комнате собственного дома. До эмиграции Ефимов жил в Ленинграде и был активным членом ЛИТО при библиотеке им. Маяковского. Отъезд Ефимова был «громом среди ясного неба»: в те годы многие воспринимали это как подвиг или как самоубийство и всячески избегали общения – кто из-за страха, кто из зависти. Помню, я с нашим общим приятелем Борисом Ручканом решил зайти к Ефимову попрощаться. Ефимов тогда жил где-то в районе Невского проспекта. Держался он достойно, без гусарства. Однако его чем-то тяготил наш визит. Он долго искал какую-нибудь свою книжку, чтобы подарить на память, но так и не нашел. Ручкан обиделся. На улице Ручкан объявил: «Была у меня давнишняя мечта – дать Ефимову по морде. Не мог слышать, как он читает свои тягомотные сочинения». – «Особенно после того, как “Юность” напечатала его повесть “Смотрите, кто пришел”», – съязвил я… Ручкан промолчал. Зависть порой доводит до глубокого обморока. Повесть Ефимова читалась с интересом, обращала на себя внимание. Что же касается занудства, то подобная манера письма считалась особым шиком молодой ленинградской прозы тех лет. Длиннющие абзацы без точек, с редкими запятыми своей формой как бы помогали достичь особых глубин авторских размышлений. Я вспомнил это, когда читал роман Ефимова «Седьмая жена», изданный им в своем издательстве «Эрмитаж». Так и не дочитал, отложил, устав продираться через скучные, длиннющие авторские сентенции…

В тот самый первый свой приезд в Нью-Йорк меня пригласили на заседание литературной группы русских писателей в Колумбийский университет, на кафедру славистики. Собралось довольно много людей, среди которых я увидел и Ефимова. Встреча была для нас неожиданной: Ефимов приехал на заседание с коммерческой целью – попробовать продать книги своего издательства; книги и впрямь он издавал хорошие. После оторопи от неожиданной встречи он вдруг проговорил с непонятной злостью:

– Ну что?! Поползли сюда! Подняли вам шлагбаум. Ну-ну!

Возможно, им владело дурное настроение – книги не покупали, даже расходы на бензин не покрыть, – но высокомерно-обличительный тон, признаться, мне испортил вечер.

Многих в эмиграции ждала нелегкая судьба, и не мне их судить. Нередко, желая представить судьбу более удачливой, эмигранты подпускают дымовую завесу из высокомерия и спеси. А свободные сегодняшние границы, вскрывающие истинное положение вещей, они рассматривают как провал явочной квартиры…

* * *

В начале шестидесятых «общественно-социальное окружение» мне представлялось как дом с двумя лестницами, каждая из двух ступенек с площадкой. Дом – общая система ценностей, в основе которого лежит «прогрессивное учение», дискредитированное чиновничье-бюрократическим и национал-шовинистическим отклонениями. Одна лестница в доме вела вверх, ее, в плане идеологическом, представлял на первой ступени журнал «Юность», на площадке – журнал «Иностранная литература» и на верхней ступеньке – журнал «Новый мир», возглавляемый главным редактором Твардовским. Вторая лестница вела вниз. Первая ступенька – журнал «Молодая гвардия», площадка – журнал «Знамя», последняя ступенька – журнал «Октябрь», возглавляемый редактором Кочетовым. Дом сотрясал топот шагов по этим лестницам – одни карабкались вверх, другие сбегали вниз. Как известно, вверх идти тяжело, но почетно. Вниз – легко, гладко, без одышки, но особого почета не прибавлялось. Поэтому бег вниз нередко прикрывался кряхтением и стенаниями, словно ты карабкаешься вверх. Сам дом, казалось, стоит на прочном фундаменте, хотя «немногие эксперты» уверяли в полной трухлявости стен, а иные кивали на фундамент. Такие смельчаки вызывали уважение вперемежку со страхом перед всесильной охраной, заинтересованной в сохранности привычного дома. Но большинство относило себя к зрителям, что наблюдали со стороны за теми, кто топал по лестницам. Я тоже относил себя к зрителям, болея за тех, кто карабкался вверх…

* * *

Дней, когда почта доставляла очередной номер журнала «Юность», я ждал с тайным сладострастием, предвкушая наслаждение. Как всякое острое наслаждение, ритуал этот должна окружать тайна. А какая тайна может быть в квартире, где на двадцати восьми метрах проживало шесть человек: родители жены, их сын – пострел Данька, их дочь – моя жена Лена, их внучка – моя дочь Ириша и я сам, их зять? Но страсть не знает безвыходных ситуаций. Ближе к полуночи утихала семейная суета и лишь теща что-то шила и кроила на кухне…

Свежий номер журнала имеет свою особую ауру, воздействие которой сродни первому свиданию. В те времена умами владела «новая» проза, получившая название «исповедальной». Читалась она с придыханием, с сердцебиением, с полным рабским подчинением авторской воле. Помню июньский номер «Юности» за шестьдесят первый год – «Звездный билет» Василия Аксенова, еще раньше его же «Коллеги». Писатели Анатолий Гладилин, Анатолий Кузнецов, Юрий Пиляр… Почти в каждом номере журнала было что читать. Предвижу недоумение сурового литературоведа – а где школа мировой литературы? Где имена классиков? Неужели эта облегченная проза легла на алтарь вашего писательского труда? Именно так! То было время литературы, несущей хоть толику, но свежего воздуха. «Исповедальная» проза восполняла дефицит классической литературы в сознании людей. Проза «полуправды», романтической отвлеченности, когда казалось: еще немного, еще чуть-чуть – и воспрянет истина.

Правители были не так глупы, допуская балансирование на грани и возложив эту миссию на журнал «Юность», ведущий тактический бой под встречным обстрелом журнала «Молодая гвардия». В то время как журнал «Новый мир», оснащенный артиллерией стратегического назначения, вел встречный бой с журналом «Октябрь». А вся интеллектуальная прослойка общества разделилась на два противоположных лагеря и, подобно футбольным болельщикам, следила за этими боями. Идеологический отдел ЦК выполнял роль судьи, явно подсуживая журналу «Октябрь» и приструнивая классных футболистов «Нового мира». Доставалось и «Юности», что, несомненно, шло на пользу этим двум журналам: повышались тиражи, а писатели, сотрудничавшие с ними, становились национальными героями. Славное было время, неповторимое. В наши дни национальными «героями» стали бандиты и эстрадные крикуны. Но это – другая тема…

* * *

На одном из заседаний ЛИТО Геннадий Самойлович Гор – он сменил приболевшего Слонимского – поинтересовался, пишет ли кто-нибудь роман. Или все увлечены малой и средней формой? Кое-кто признался, что пишет. Я тоже брякнул, что пишу, – зачем соврал, не знаю. Так, из бахвальства.

После заседания, направляясь к выходу извилистым полутемным коридором – обычно нас выпускали с черного хода опустевшего полуночного Дома книги, – я оказался рядом с Геннадием Самойловичем.

– Как называется ваш роман? – спросил Гор.

– «Гроссмейстерский балл», – ответил я, удивляясь сам себе. Столь необычное сочетание слов было услышано мной буквально этим утром по радио. Два гроссмейстерских балла являлись непременным условием получения звания гроссмейстера по шахматам.

– Хорошее название, – кивнул лобастой головой добряк Гор. – С загадкой и в то же время с манком. Но роман, вероятно, не о шахматистах?

– Роман… ну… Молодые инженеры, вчерашние студенты, мои коллеги, – врал я без энтузиазма…

В грохоте колес вагона метро я обкатывал в памяти название моего эфемерного романа. Ничего не стану выдумывать, буду писать все как есть. О том, что меня окружает на заводе, в подвале гостиницы Пулковской обсерватории: нищенская зарплата, неустроенность, экономические вопросы. Сердечные увлечения, которые с женитьбой обретают притягательность запретного плода. Любовь, измена, предательство дружбы… И об этом надо писать. В том же «исповедальном» ключе. Хватит мне потрошить свои пьесы, оставлю старика-тестя в покое. Да и сам отдохну от этих графиков в поисках точки пересечения зрительского интереса с замыслом драматурга. Все! Решено…

Так на перегоне метрополитена от станции «Невский проспект» до станции «Парк Победы» я определил свою дальнейшую судьбу.

* * *

– Папуля, ты проспал мой детский сад.

Продираю глаза, очумело смотрю на доченьку.

Ирина стоит в своей кроватке, смуглые пальчики цепко оплели деревянный бортик. Черные большие глазенки лукаво плещутся на добром улыбчивом личике, длинная фланелевая рубашка, розовая в горошек, уже не прячет ножки – Ирише пошел четвертый годик…

На часах – восемь. Лег я спать в четыре утра. Бросаю взгляд на секретер. Выдвижная полка хранит исписанные карандашом желтоватые листки моего будущего романа. Мне нравится писать на такой бумаге и карандашом, вошло в привычку со времени ночных посиделок в геофизической партии…

– Все командуют мной, – ворчу я. – Мама командует, теперь ты начинаешь. – Под скрип терпеливого складного дивана я выползаю из-под одеяла. – Что будем делать?

– Будем писать, – объявляет доченька.

Я подхватываю ее на руки и несу в туалет… Знал бы я тогда, что через пятнадцать лет моя красавица дочь выйдет замуж, эмигрирует из России в Америку, поселится в Нью-Йорке, познает в совершенстве английский и французский, поработает в ООН, разойдется с мужем, объездит и облетает Европу, Африку, Австралию, Японию, Южную Америку, Тихоокеанские острова и архипелаги. А пока… Покончив с туалетом, я начинаю натягивать на нее заранее сложенные на табурете вещицы, маленькие и смешные. Вскоре доченька, в своей мутоновой шубке с поднятым капюшоном, подпоясанная цветным шнурком, напоминает игрушечного ямщика. Когда я приведу ее в детский сад и сдам жене – та работает воспитательницей в саду, – Лена соберет всех своих коллег, чтобы показать, во что ее «писатель» превратил безответную девочку. И примется распутывать этот куль, чтобы найти там свою доченьку…

А я в это время уже буду трястись по Пулковскому шоссе в автобусе № 55, выстраивая в голове сюжет следующей главы. Занимаясь литературой вот уже более сорока лет, я не изменил своей методике – не строить заранее сюжет. Работая над одной главой, я не представляю, что ждет моих героев в следующей. Поначалу такой метод возник от безалаберности и необузданности характера, потом вошел в привычку. Хотя этот метод и мог завести в тупик, заставляя сожалеть о допущенной слабости в начале работы, но он имел и несомненные преимущества – пробуждал охотничий инстинкт. Поиск передается читателю, пробуждает любопытство – а это главная задача автора. Но метод срабатывает при одном условии – герои сочинения должны быть живыми людьми, с биографией, со своей судьбой. Только тогда они сами поведут сюжет…

Автобус встряхивает на неровностях шоссе. Мысль вильнула в другом направлении – удалось бы на месячишко уйти в свободную от работы жизнь, я бы закончил роман. Деньги есть: журнал «Нева» опубликовал рассказ, должен получить триста рублей. Рассказ так себе, но деньги сумасшедшие – три месячных бюджета семьи. Но я их не увижу – жена уже расписала все до копейки, дыр скопилось достаточно… К тому же сердце вновь стало пошаливать – визит к доктору в платной поликлинике стоит полтора рубля, еще и лекарства. И телефонные переговоры с Баку уводят немалую копейку, хоть я и скрываю их от жены, бегаю на переговорный пункт.

Отношения между Леной и моими родителями уже дали зримую трещину. И по вине жены. Как моя мать к ней ни подлаживается – все не так, а живут на расстоянии в три тысячи километров друг от друга! А все теща со своим вздорным характером. Мое общение с ней – сплошной нервный напряг, часто срывающийся в бурные объяснения – а что делать: живем в общей квартире… Я распалялся… Если плюнуть на все, уйти, снять комнату… А как же Ириша? И сердце барахлит. И к секретеру привык, так уютно сидеть ночью, накрыв настольную лампу старой юбкой жены с прорехой, что пропускает на потолок одинокий лучик. Становится жаль себя, невыносимо жаль… И потом, как я могу уйти, когда Лена поступила на вечернее отделение Финансово-экономического института? Пусть закончит институт, а там посмотрим, с облегчением решил я, уводя себя от радикальных решений.

Стало полегче. Даже сердце перестало колоть… Все же фартануло мне с этим гонораром за рассказ в «Неве». И с Карой познакомился, Сократом Сетовичем, членом редколлегии журнала «Нева», он редактировал рассказ. О том, что Кара отстаивал рассказ на редколлегии перед главным редактором Сергеем Ворониным, я узнал от обольстительной большегрудой секретарши редакции Антонины. Мне редко доводилось видеть подобную грудь, необузданный рельеф которой вздымал на невероятную высоту плотную ткань кофты…

Сократ Сетович Кара появился в холле редакции, согнув в талии хрупкую фигуру, тяжело переставляя перед собой две палки, о которые опирался руками. Большие южные глаза с желтоватыми белками печально взирали из-под густых ресниц. Я почувствовал неловкость и вину за свою молодость и энергию. Еще за то, что докучаю личными интересами такому больному человеку. Кара опустился в кресло, отложил костыли и чудодейственно превратился в моего ровесника, словно повернул волшебный ключик. А тихий голос с восточным акцентом окончательно меня покорил. Несчастьем своим Кара обязан войне, на которой его контузило. У него не было громкого литературного имени, он больше был известен как киносценарист. Так, задолго до «шумной славы» главного редактора «Октября» Кара переложил в сценарий роман Всеволода Кочетова «Журбины». И как бы восстанавливая идеологический баланс, написал сценарий к фильму «Степан Кольчугин» по роману Василия Гроссмана. Поставила его жена Кары – Тамара Аркадьевна Родионова. Фильм долго колошматила «прогрессивная» критика, и в конце концов его задвинули в кладовые проката.

Но мне хочется вспомнить не былые литературные драчки – тем более что многое вызывает сейчас недоумение своей глупостью – хочу вспомнить другое: удивительную чистоту отношений, что я наблюдал на протяжении нескольких лет в семье Сократа Сетовича. Самоотверженность, с какой красавица-сибирячка Тамара Аркадьевна – а все, кто ее знал, это подтвердят – заботилась о своем годами прикованном к постели муже Сократике. Все, начиная от убранства постели с безукоризненно чистым накрахмаленным бельем, подноса, на который для удобства больного собиралась любимая восточная еда, и кончая специальным приспособлением для письма и работы, было отмечено особой заботой – заботой не жалостливой, а влюбленной женщины. Я завидовал этому. Я нес свою зависть через город, от центра, где жили Кара, до южной окраины, где жил я. Втаскивал свою зависть на третий этаж в одиннадцатиметровую комнату и слышал в ответ от жены: «Если бы я днем не работала и не училась вечером… если было бы достаточно денег, чтобы отдать белье в стирку с крахмалом… если бы ты был контужен и передвигался на костылях… – то я бы посмотрела, кто кого. А то – ишь! Тоскует по крахмальному белью, пижон. От крахмала белье ломается и рвется!» Под убедительностью сослагательных наклонений я конфузливо «линял» в туалет с журналом в руках. Умом я понимал, что Лена права, что я не имею права на подобные претензии. А сердце тоскливо ныло. Слезы жалости к себе капали на страницы нового «исповедального» романа.

Какое дивное название: «До свидания, мальчики». Роман прелестный – умный, нежный, мужественный. Три героя, три мальчика. Так же, как и мой недописанный роман с тремя героями. И автор явно того же замеса, что и я, – Борис Балтер. Напечатали же… Воодушевленный, покидаю укрытие и крадусь к своей амбразуре-секретеру. Время от времени бужу Лену и читаю написанное, вслушиваясь в ее реакцию: не спит ли? Если слушает, мое сердце наполняется нежностью и желанием долгой семейной жизни. Но чаще доносится застенчивое похрапывание. «Конечно, – оправдываю я жену, – она устает. Весь день на работе, потом дом, Ириша, вечерний институт – трактор не выдержит», – а память вновь проявляет образ Тамары Аркадьевны: той, поди, не легче, но вряд ли она прихрапывает, когда Сократик читает ей свои сценарии…

Летом семейство Кары обычно выезжало на дачу Литфонда в Комарове. Я навещал их. Тамара Аркадьевна печатала на машинке сценарий Сократа Сетовича, написанный по мотивам романа Пермяка «Серый волк». Как-то я пристроился на крылечке с отпечатанными страницами. Сквозь узорные оконца веранды ближней дачи я видел пожилую женщину в накинутом на плечи цветастом платке. Она вышла на крыльцо – грузная и в то же время статная. Платок особо оттенял величавость крупного лица. Анна Ахматова… Я тогда не проникся для себя значимостью той минуты, был непростительно легкомыслен. Нас разделяло расстояние не более чем метров в двадцать, казалось, я даже слышу ее дыхание. И почти каждый раз, приезжая в гости к Каре, я видел Анну Андреевну – то на веранде, то сквозь оконное стекло дома, то на участке. Часто не одну, а с дамой – матерью артиста кино Алексея Баталова. Однажды на веранде собралось несколько молодых людей, среди которых я различил и знакомые лица – Евгения Рейна и Иосифа Бродского – они иногда захаживали в ЛИТО, к своим друзьям: Борису Бахтину, Яше Гордину, Володе Марамзину… На веранде было весело: доносился смех, обрывки фраз. Временами пластался ровный шорох – видно, читали стихи или слушали Анну Андреевну. Тогда я не знал, что являюсь невольным, хоть и сторонним свидетелем крупного литературного события – встреч Ахматовой с Иосифом Бродским и его друзьями.

* * *

Автобус № 55, отфыркиваясь, взбирался на Пулковский холм. Начинался рабочий день. На дальнем пикете, что высится над обрывом, я выставлю очередной серийный градиентометр, а сам, пользуясь уединением, просмотрю страницы, над которыми работал минувшей ночью. И так уже который месяц…

* * *

Это произошло неожиданно. Ночью. В начале второго. Я поставил точку и вдруг понял, что закончил роман. Конечно, я готовился к этому, знал, что сюжет на исходе, что дальше пойдет уже другая история. Но чтобы вот так, неожиданно, словно заяц из-под куста… Я смотрел на чистый остаток листа, помедлил и поставил дату, словно помечал заявление. Пустота… В состоянии опустошенности наркоманы вгоняют новую дозу. Некоторые писатели начинают сразу же, в продолжение листа, новый роман. Кто-то с головой уходит в безоглядный загул. Один писатель после каждого нового романа менял жен… Много есть способов отметить окончание большой работы. Я сидел, глядя в ладонь секретера, словно в стену тупика. Успокаивало лишь то, что я твердо знал, кому первому покажу роман «Гроссмейстерский балл»…

Сократ Сетович Кара вежливо принял рукопись. Тамара Аркадьевна нарезала соленых огурчиков, открыла баночку со шпротами и наполнила водкой три рюмки…

Через несколько дней Кара сообщил по телефону, что роман в целом ему понравился и он передал рукопись главному редактору «Невы» Сергею Воронину. Сказал он это тускло, без энтузиазма, что-то недоговаривая…

Воронин отверг роман с титульной страницы, не читая. Кара был обескуражен – он полагал, что будет хотя бы какой-то разговор, хотя бы видимость обсуждения. Воронин даже и разговаривать не желал. Почему? «Потому, что роман хорош. И потому, что его написали вы. Роман – не рассказ… Не понимаете? – нервничал добряк Сократ Сетович. – Вы знаете мою историю? Моя настоящая фамилия Кара-Демур Вартанян. Длинная, неуклюжая, но моя. Отца обвинили, что он дашнак, член буржуазно-националистической партии “Дашнак-цутюн”. Дорогу в институт мне перекрыли. В Тбилиси косо смотрели на армян, все армяне – дашнаки. Я стал просто Кара-Демур, без Вартаняна. В пятом пункте проставил национальность “курд”, благо мой отец был наполовину курдом. Удалось закончить институт. Переехал в интернациональный Ленинград, колыбель революции. Вождь коммунистов Киров увидел в газете очерк, подписанный Кара-Демуром. “Он кто? Француз? Де Мур?” – спросил вождь у главного редактора газеты. Этого вполне было достаточно, чтобы меня перестали печатать. И я стал подписываться “Кара”. Так, после двойного обрезания меня приняли как нормального человека. Вам, Илья, обрезать нечего, во всех смыслах. Поставьте фамилию… Штеменко, и Воронин прочтет рукопись. И уверен, что напечатает… Кстати, этот Штеменко, известный генерал, не ваш ли более предприимчивый родич?.. На Воронине свет клином не сошелся. Покажите в “Звезде” Холопову. Вообще, мой совет: распечатайте рукопись и пошлите в разные адреса». Так я и сделал…

* * *

В детстве у меня была мечта – обладать вертолетом. Такая игрушка: срываешь с винтового стержня пропеллер, и он взмывает к небу. Красота! Игрушка стоила три рубля. Я стянул трояк из маминого кошелька, но был пойман с поличным. Дело передали отцу. И мой добрый папа впервые попытался меня крепко проучить… Я бегал вокруг овального обеденного стола, роняя стулья, что высокими спинками чинили препятствия разгневанному папе. К тому же, во спасение шкуры, я орал о том, что я им не родной сын, что был бы я родным сыном, они не довели бы меня до крайности, а сами купили бы мне вертолет. Довод этот привел в ужас маму. Она выхватила на лету папин пояс и стала кричать, что ей плевать на эти деньги, что она ошиблась, что она потеряла этот несчастный трояк… Соседи с удовольствием вслушивались в мои крики – многим из них я причинял мелкие неудобства. Они шумно радовались расправе и советовали папе не поднимать стулья, а перепрыгивать через них. Папа внял их совету, попытался перепрыгнуть, но неудачно. Он подвернул ногу… А я победителем вышел во двор, запустил вертолет, и пропеллер, по закону свинства, разбил стекло соседу Сурену, который громче всех советовал отцу. Словом, бесконечная история…

Голубые, белые, серые пакеты с красочными логотипами журналов «Юность», «Новый мир», «Знамя», «Москва», «Сибирские огни», «Урал», подобно спасительным стульям моего детства, падали в доверчивую почтовую щель, но теперь уже с «обратным знаком» – пересекая мне дорогу. Из разодранного брюха пакетов виновато смотрели жеваные страницы возвращенного романа с отзывами рецензентов и непременной сопроводительной запиской редакции. Рецензии начинались отеческой заботой о моей литературной судьбе, продолжались наставлениями со ссылкой на классиков, примером моих стилистических и прочих промашек и заканчивались отказом в публикации.

Я пребывал в дурном настроении. Воздух уплотнялся, как в доме, где находился покойник. Ириша шепотом разговаривала с куклами: папе нужны деньги, а ему не дают.

Но жизнь продолжалась. Главное, не падать духом, страна большая, надо уходить на восток, за Урал, осваивать братские республики; там тоже есть русскоязычные журналы: «Байкал», «Сибирь», «Звезда Востока», «Простор». Многие пришли в большую литературу из провинции… Но и с востока возвращались пакеты с отказом и, кстати, более оперативно, чем из столицы.

В дальнейшем судьба свела меня со многими из моих бывших судей. Были среди них и профессионалы, люди небесталанные, ответственные и тоже с неудачной собственной литературной судьбой – приходилось подрабатывать рецензиями. Но большинство из рецензентов!.. Боже ж мой, от воли каких ничтожеств – пьяниц, бездарей, завистников, взяточников, просто злых существ – подчас зависит судьба! Конечно, во мне говорила обида, допускаю. Но нередко отзывы на роман были диаметрально противоположны. Тем не менее вывод следовал один: или не публиковать вообще, или сейчас не время, читатель не поймет… Все зависело от установки редакции. Рецензент выполнял волю редакции – кто платит, тот и заказывает музыку…

* * *

Тоска поселилась в душе. Тоска сидела за секретером, глядя в чистый лист бумаги. Тоска знала лекарство – надо начинать новый роман, но лечиться не хотелось… Пишущему человеку нужна публикация, это естественно, как вода для растения. Но ведь есть талантливые люди, которые годами пишут «в стол», уговаривал я себя, все дело в характере…

Как-то в гостях у Кары разговор коснулся протекции в литературе. О том, что ленинградские писатели провинциальны, замкнуты на себя. Чье мнение из ленинградцев авторитетно для хозяина московского журнала? Дудина? Это поэзия… Пантелеева? Детский писатель, да и слишком ленинградский, чтобы с ним считались… Эльмара Грина? Замкнут, не станет напрягаться… «А что, если постучаться к Гранину? – подсказала Тамара Аркадьевна. – И по интересам твой роман близок к его героям, “ученым и инженерам”. И время удачное, его представили на Госпремию. Рискни, позвони, скажи, что мы посоветовали с Сократом».

Я позвонил. Ответил глуховатый задумчивый голос. Волнуясь, я изложил просьбу. Последовала долгая пауза, потом тяжелый вздох и предложение занести рукопись на следующей неделе.

Я торопил календарь, затевал с ним хитрую игру – едва стрелки часов переваливали за полночь, я считал день уже прожитым.

В назначенный срок явился. Дверь отворил Даниил Александрович. Все произошло стремительно – в гостях у мэтра сидели журналисты. Рукопись он возьмет, а когда прочтет – позвонит. Словом, дальше порога я не попал. Приметил только гимнастические кольца, свисающие с потолка, и нависшие кустистые брови над печально-выжидательными светло-серыми глазами.

Через три дня раздался звонок: «Говорит Гранин. Я прочел ваш роман. Мне понравилось. Вы молодец. Приезжайте, потолкуем».

* * *

От радости человек может выпрыгнуть из собственной шкуры.

* * *

Мы сидим в уютной комнате, обставленной с особой петербургской старомодностью. На столике – вазочка с леденцами. Гранин в джинсах, в спортивной рубашке с накладными карманами, в домашних тапках. Я тоже не промах: брюки, крашенные под джинсу, не придерешься, а туфли – «газель», бакинского производства, на толстой подошве. Спекулянты возят в Ленинград мешками, а увозят мешки денег. «К Гранину» меня одевали всей семьей… Жаль, что пришлось переобуться в прихожей…

– Так где вы хотите опубликовать свой роман? – спросил Гранин, продолжая разговор. – В «Знамени»? Или в «Юности»?

– В «Юности», – ответил я хрипловато: чертов леденец сел в горле на мель и ни с места. – Но я уже посылал в «Юность».

– Попробуем еще раз. Я позвоню Полевому. И сообщу вам.

Сейчас мне в Гранине нравится все. И кустистые брови, и лобастость крупной головы, и скошенный набок зачес, и короткая широкая шея, и округлый, выдвинутый вперед подбородок.

Душа моя полна благодарности. И благодарность эту я пронес через многие годы. Были у него (и у меня!) периоды недовольства друг другом, раздражения: жизнь – долгая штука, многое возникает. У меня (и у него!) характеры далеки от совершенства. Понимаю – ему сложнее, он на виду, мне легче, я более в тени. Но я уверен в одном – в своем неизменном чувстве признательности и в честном товариществе, которые привились мне в моем бакинском детстве. Южная закваска в понятиях дружбы, мне кажется, крепче, чем на севере… Проявление неблагодарности – от закомплексованности, от недомыслия, от гордыни – вызывает во мне горечь. Я довольно часто сталкиваюсь с этим. На опыте других, на своем опыте…

Одно время я принял участие в судьбе литератора А. (обозначу его первой буквой алфавита). Высокий, нескладный, с длинными вислыми руками и печальными темными глазами, он вызывал у меня какое-то щемящее расположение. Человек несомненно одаренный, он казался ущербным от своей невостребованности, хоть и занимал весьма престижную должность в литературном «хозяйстве» Ленинграда. В свое время его долго мурыжили с приемом в Союз писателей. Формально придраться было можно – у А. вышла только одна литературоведческая книга. Группа писателей, и я в том числе, неоднократно высказывалась за прием в Союз литератора А. – письменно и устно. Пробили лед, его приняли в Союз. После этого многие из тех, кто принимал участие в его судьбе, почувствовали к себе неприязнь, а порой и недоброжелательность со стороны литератора А. В отношениях со мной это проявилось еще изощреннее, особенно после того, как я помог А. с решением квартирной неурядицы. У А. были проблемы, и я предложил свою помощь. Поехал с ним к руководящему лицу района – то было время, когда писателя принимали с любопытством и уважением даже районные руководители. Скажу без ложной скромности: мне удавалось кое-что решить, пользуясь своей определенной известностью после выхода романов «Таксопарк» и «Универмаг». Словом, акция удалась, и А. решил свою проблему. После этого он перестал со мной здороваться, смотрел мимо меня, переходил на другую сторону улицы, обливал за глаза грязью, всячески поносил, вставлял палки в колеса. И с годами все больше, особенно после того, как облачился в тогу борца за правду, принципиального демократа. Своей эрудицией, ораторскими способностями и литературной одаренностью А. приобрел авторитет среди определенных кругов. К его мнению прислушивались. Но его злопыхательство, особенно по отношению к тем, кто ему делал добро, по-прежнему вызывало оторопь. Почему же А. не отказывался от помощи, если люди, что ему помогали, вызывали у него такую неприязнь? Жить-то надо! Точно застенчивый воришка Альхен из знаменитого романа Ильфа и Петрова…

* * *

Заведующая отделом прозы журнала «Юность» Мэри Лазаревна Озерова взглянула на меня с удивлением. Я почувствовал себя неуютно. Глаза «с косинкой» всегда пробуждают во мне виноватость.

– Как? Это за ваш роман хлопотал Гранин? Мы ведь его уже рассматривали.

Я обескураженно пожал плечами, ощущая «тяжелую невесомость». Такое чувство испытывает усталый пловец, не прощупывая спасительной опоры под ногами.

Озерова покинула кабинет с моей рукописью в руках.

Полчаса ее отсутствия растягивались для меня в бесконечность. В кабинет то и дело заглядывали люди, лица которых, казалось, сошли с фотографий на страницах журнала. Появился Василий Аксенов. «Все будет в порядке, старик, – проговорил он свойским тоном, узнав о моих заботах. – Да, я помню, как-то выступал в Пулкове. С Ласкиным знаком? – Я кивнул: Семен Ласкин ходил в ЛИТО. – Я с Ласкиным учился в мединституте. Он прислал в журнал свою повесть. По-моему, неплохая повесть». – Глуховатый голос Аксенова располагал к себе. В дверном проеме появилось сухое, остроносое лицо Евтушенко. Маленькие светлые сверлящие глазки, не задерживаясь, прошли по моей обомлевшей физиономии – сам Евтушенко! – и остановились на Аксенове. «Где Мэри?» – резко спросил Евтушенко и, не дожидаясь объяснений, увлек в коридор Аксенова. Я перевел дух. Ну и встречи! Видели бы мои приятели с завода «Геологоразведка», подумал я с сожалением… Ввалилась троица знаменитых юмористов-сатириков: Марик Розовский – хриплоголосый и резкий, Арканов – медлительный, с ярким шарфом на шее, Гриша Горин – губастый, нескладный, с глазами чуть навыкате, с какой-то шелестящей дикцией… Все искали Озерову. Я прилежно отвечал. Завидовал сам себе. И как-то успокоился, вдохнул полной грудью, расправил плечи – чужая удача рождает надежду.

Вернулась Озерова, без моей рукописи, но с каким-то листочком.

– Главного сегодня не будет. Ваш роман взял читать Преображенский, заместитель Полевого. – Голос ее звучал помягче. – Возвращайтесь в Ленинград, ждите. А пока заполните авторскую карточку.

Я подсел к столу. Почти как в паспорте, кроме графы «национальность».

Распрощавшись, я вышел в коридор. Снаружи, у входной двери, стояли знаменитости и разговаривали о бегах на ипподроме. Невзначай спросили и о моих делах.

– Нормально, старик. Авторскую карточку заполнил? Все в порядке, – поддержал Аксенов. – Кстати, вы знакомы? Старик из Ленинграда.

Я представился. Предложил посидеть в кафе. Все согласились. Кроме Евтушенко. Почему? Не помню. Он с юности точно знал – с кем и где уместно сидеть в кафе. Талант – во всем талант.

Дней через десять получаю бандероль с тонким девичьим ликом в углу – логотип журнала «Юность» работы художника Красаускаса.

В конверте – письмо, две рецензии и договор. Прижимаю ладонью грудь, стараясь унять сердцебиение. Пробегаю глазами договор, притормаживая у главных пунктов. Триста рублей за авторский лист! Соображаю: в романе двести девяносто машинописных страниц. В одном авторском листе двадцать четыре страницы. Инженер я или?!. В романе почти двенадцать листов! Итого – три тысячи шестьсот рублей! Я даже присел, не веря своим подсчетам. Это же почти четыре года работы на заводе! Все! Покупаю кооперативную квартиру. Большую-пребольшую, с отдельным кабинетом…

В письме Озерова сообщала, что она «как верный солдат подчиняется приказу начальства» и тем не менее поздравляет меня. И предлагает связаться с Игорем Кузьмичевым, редактором издательства «Советский писатель», на предмет редактуры романа…

Рецензия Бориса Полевого – теплая, товарищеская, впечатление, словно мы воевали в одном окопе, и вдруг – стоп: «В романе кое-где проскальзывает националистический душок. Убрать!» Читаю рецензию Преображенского. Точно под копирку. Все интересно, ново, с юмором… но «кое-где проскальзывает националистический душок. Снять!». Что же это такое? Да, у меня один из трех героев – Лева Гликман. Ущемленный, обиженный молодой инженер. Ну и что? Ведь и Филипп Круглый – главный герой – в чем-то ущемленный и обиженный. У них что, и фамилия Круглый вызывает подозрение? А ведь верно, Лев Круглый, актер театра «Современник», еврей. Ну и нюх у этих мужей из журнала «Юность» с тиражом в полтора миллиона экземпляров. А как же авторская анкета без «пятого пункта»?! И потом, что за «националистический душок»? Да, не скрою, эта проблема занимает меня как писателя, как человека, как еврея. Ну и что?! Почему русского заботит проблема русского народа и это считается в порядке вещей? Или татарина – проблема татар? А если еврей, так сразу «националистический душок»?! Значит, правильно восклицает в романе Левка Гликман: «Что позволено Юпитеру, не позволено быку!» Хорошо устроились ребята – бьют и не дают плакать. Интересно, как считают Полевой и Преображенский – интернационалисты-коммунисты, – если по-честному? Бить-то бьют… вероятно! Но не плакать же над страницами журнала с полуторамиллионным тиражом.

Белый лист договора, в котором спряталась кооперативная квартира, лежит на столе в бесстыдной обнаженности.

Надо поостыть. Подумать. Разобраться… Позвонить Гранину, поблагодарить. Предложить отметить это событие – выпить, закусить. А что? Прекрасная идея! А говорить о рецензиях не стану, это уже мое дело… Звоню. Гранин, как всегда, сдержан. Кажется, я его поднял с кровати или оторвал от стола. «Давайте подождем журнал, – ответил он. – Потом и отметим».

Редактор – Игорь Сергеевич Кузьмичев – оказался въедливым и дотошным моим ровесником. Этой работой я многим ему обязан, мы остались добрыми товарищами и по сей день.

– Будем редактировать как есть, без миноискателя, – решил он твердо.

* * *

1963 год. В Ленинграде проходит очередная сессия руководящего совета Европейского сообщества писателей. Предстоит дискуссия о проблемах современного романа. Молодые литераторы пчелами вьются вокруг насупленного Дома писателей. Обладатели пригласительных билетов ходят, как классики. А как ходят классики, придумывать не надо, вот они, в фойе, в зале: Сартр, Эренбург, Симонов, Твардовский, Федин, Василий Аксенов… Его я заприметил в кафе – в светлом костюме, с фотоаппаратом на шее – воплощение успеха и славы.

– Думай, старик, – Аксенов выискивал местечко, где можно пристроиться с чашкой кофе, – а то поговори с Эренбургом. Он мудрый «ребе», посоветует тебе… насчет этого «душка». Может, просмотрит страницу-две, где этим пахнет.

Я оробел. Сам Эренбург? Аксенов кивнул – он меня представит…

* * *

«Ребе» сидел у витринного окна Дубовой гостиной и смотрел старушечьим взглядом на «Аврору», что рекламно плескалась на противоположном берегу Невы.

Аксенов сыграл свою партию до конца. Когда мы приблизились к окну, Эренбург проговорил: «Что у вас там, покажите». Я протянул несколько страниц, которые, как мне казалось, могли подвигнуть воображение читателя к проклятому национальному вопросу. Аксенов ушел, я остался, присев на кромку подоконника. Эренбург бойко и, как мне показалось, по диагонали пробежал текст. В сером засаленном пиджаке, в темной рубашке, из-под мятого воротничка которой выползал тощий язычок темного галстука. Колени остро подпирали ветхую ткань брюк. Худое, прозрачное лицо, покрытое крупными возрастными пятнами, дряблая кожа, белые невесомые волосы без прически придавали классику облик бабушки. Он выглядел намного старше своих семидесяти двух лет…

– Вы подписываете роман своей фамилией? Или псевдонимом? – и в ответ на мои удивленно вздыбленные брови Эренбург добавил: – Ну, в жизни вы Штемлер, а в литературе – Штучкин. – Пергаментные брыли его щек чуть приподнялись, «ребе» улыбнулся. – Шучу, шучу. Что вам сказать? Если они так осторожничают в редакции, не торопитесь реагировать и кромсать свой роман, если вы не… Штучкин. В ближайшие дни, думаю, что-то может измениться. Потерпите. Читайте газету «Известия»…

К окну шагнул молодой человек. Накануне он фотографировал Илью Григорьевича и вот принес фотографии. Эренбург брезгливо просмотрел несколько снимков. Я, пользуясь моментом, попросил на память фотографию. И получил. С надписью: «Илье Штемлеру – Илья Эренбург. 63 год, август»…

* * *

Бред, думал я, что может измениться в «ближайшие дни»?! А изменилось! Газета «Известия» опубликовала поэму Александра Твардовского «Теркин на том свете». Поэму сочную, мудрую, веселую и, несомненно, политически ориентированную. С определенной установкой – впрыснуть свежую порцию консерванта в усыхающую оттепель.

Мой роман был подписан к печати. Никто из Николаевичей – ни Борис Полевой, ни Сергей Преображенский – о своих замечаниях не вспоминал…

Роман мы с Граниным «обмыли». Вдвоем. В ресторане гостиницы «Европейская». Я порывался расплатиться за ужин, но Гранин меня одернул: «Вы еще не так богаты. Каждый платит за себя». Пришлось покориться. Каждый платит за себя!

* * *

«Быть знаменитым некрасиво», – писал поэт… Но весьма приятно. Мне нравилось наблюдать, как читают роман в метро – «Юность» в то время практически была в руках у всех. Такое состояние длилось три месяца – роман печатался с продолжением в трех номерах.

Через год «Гроссмейстерский балл» вышел отдельной книгой в издательстве «Советский писатель», в суперобложке, с портретом автора и с рисунками Бориса Власова, талантливого художника, славного моего товарища. Борис жил на Васильевском острове, в квартире своего деда – филолога-академика Шишмарева. Квартира была «с изюминкой», особенно необычно смотрелась дача в Комарове. Живопись, лепка, диковинные растения, причудливые деревянные скульптуры – смешные и печальные – сказочные тролли. Все это было делом рук Бориса Власова и его родителей-художников.

Борис умер молодым, от сердечного приступа.

Глава третья

Другая жизнь втягивала меня упрямой воронкой. Хорошо быть при деньгах, хотя они и портят человека. И острее чувствуется их власть, когда, подразнив, деньги вновь исчезают. Всадив гонорар за роман в первый пай за кооперативную квартиру, я вновь «выпал в осадок». Но в другом качестве: теперь я точно знал, что за облаками – небо. А главное, изменилось ко мне отношение в семье – выходит, не зря я жег электричество.

Я работал над вторым романом – «Уйти, чтобы остаться». Известно, что одну книгу может написать всякий, кто владеет алфавитом. Вторую – литератор, все последующие – писатель. Возможно, и так. То, что окружало меня в Пулкове, упрямо манило засесть за новую работу, надо лишь не робеть, интересоваться чужими судьбами…

В начале пятидесятых в Пулковскую обсерваторию был приглашен крупный специалист в области радиоастрономии, доктор наук, профессор Семен Эммануилович Хайкин. Еще студентом я встречал эту фамилию в учебниках. И вот, спустя много лет, я сижу в автобусе рядом с пожилым человеком в сером костюме. Редкие седые волосы зачесаны назад, освобождая бледный покатый лоб. Светлые глаза с короткими белесыми ресницами, влажные губы, скошенный подбородок. Это и есть легендарный Хайкин.

Хайкин собрал вокруг себя молодых способных ученых. Они приезжали в Пулково из других городов, селились в гостинице, в подвале которой я трудился над выполнением заводского плана.

Но в этой компании единомышленников, как и во всякой нормальной среде, зрели конфликты – профессиональные, интеллектуальные, бытовые, любовные. Порой обнаженные, но больше скрытые, накапливающие мощь…

Как-то я попал на обсуждение, что проходило в конференц-зале обсерватории. Меня увлекла не тема – я в ней мало что понимал, – а накаленность обстановки, словно речь шла не о небесных телах, а о наследстве. В глубине ложи скромно сидел Николай Александрович Козырев, доктор физико-математических наук, астрофизик. Сухопарый, высокий, прямой, с аккуратной небольшой головой, которой особую хищность придавали оттопыренные с изломом крупные ушные раковины. Он давно привлекал мое внимание своей юношеской статью, которую не согнули долгие годы ГУЛАГа и гонений, какой-то гордой отверженностью и достоинством. Обычно мы встречались на остановке автобуса, обменивались любезными фразами. С другой стороны ложи сидел академик Александр Александрович Михайлов, директор обсерватории. Маленький, уютный, благополучный, Герой Соцтруда, благоухающий дезодорантом. Сутулость утлой спины создавала впечатление горба под черной тканью пиджака. Михайлов со своей молодой женой-чешкой, собаками и кошками занимал первый этаж флигеля, примыкающего к главному корпусу обсерватории…

Оба ученых мужа с интересом следили за спором в зале, затеянным молодыми воспитанниками профессора Хайкина. И этот треугольник – Козырев, Михайлов и «хайкинцы», каждый со своей правдой – проявлял в моем воображении фабулу будущего романа. Конфликт в рамках чистой науки между классической астрономией и молодой упрямой радиоастрономией переходил в конфликт характеров, конфликт общественно-социальный, конфликт личный. Не думал я, что новый роман принесет старые трудности с печатанием. Не думал, что можно дважды войти в одну и ту же воду бурной реки. И трижды… Но теперь я просто терпеливо ждал своего часа. Из всех «от ворот поворотов» я запомнил разговор с Борисом Николаевичем Полевым после отказа в публикации нового романа в журнале «Юность». «Вы, друг мой, – сказал Полевой, – хотите совсем нас в грязь уронить!»

«Ей-богу, не хочу, – думал я, – но что делать, если так получается. Вины моей в этом нет – я лишь иду за своими героями».

…Роман напечатали в «тихом» журнале «Север», в Петрозаводске.

* * *

Мой тесть – Григорий Израилевич – вышел на пенсию и счел этически приемлемым поставить пьесу своего зятя, вернее, собственную инсценировку моего романа «Гроссмейстерский балл» в театре, где он долго работал главным режиссером. В свою очередь, инсценировку сделал и московский Театр на Малой Бронной. Постановку осуществил режиссер Михаил Веснин, внешне удивительно похожий на певца Пласидо Доминго. Спектакль держали в репертуаре театра несколько лет, собирая полный зал. Таким образом, пьеса «пошла» по стране двумя вариантами инсценировки. Шла она почти в ста театрах страны и принесла мне довольно ощутимый материальный достаток, подвигнув к мысли, что пора уходить с завода на вольные литературные хлеба. Каждый месяц в определенные дни я заглядывал в подслеповатый подъезд дома на Владимирском проспекте и поднимался на второй этаж, где находилось Управление по охране авторских прав. Там получал свои законные отчисления за инсценировку романа, более чем превышающие гонорар за сам роман, на который, кстати, от замысла до книги ушло почти четыре года. А принимая во внимание, что тот же Театр на Малой Бронной на гребне успеха «Гроссмейстерского балла» приступил к работе над инсценировкой романа «Уйти, чтобы остаться», я мог предположить, что «жизнь удалась», как весело назвал свою печальную книгу Валерий Попов.

К шестьдесят шестому году меня возвращает еще одно приятное впечатление от «жизни, что удалась» – первая зарубежная командировка. В Польшу. С заданием в течение месяца подучить польских геофизиков работать с градиентометром. Удача шла, раскинув объятия, – в Польше, в издательстве «Чительник», начали переводить мой роман, и командировка оказалась весьма кстати…

Весна. Варшава. Гостиница «Злата Прага» на берегу Вислы. От гостиницы до центра трамваем через мост, романтика. Польские геологи доверили мне зеленый полевой «виллис», на котором я должен возить градиентометр по жутким весенним дорогам глубинной Польши. Не один, вместе с красивой переводчицей пани Козловской. Ее судьба – сюжет для романа. В войну девочка Маша эвакуировалась из Одессы в Ташкент. Там познакомилась с раненым офицером Войска польского паном Козловским, вышла замуж. После войны, в сорок восьмом, историк по профессии пан Козловский с юной женой Марией и ее родными приезжает в Варшаву. На перроне вокзала их встречают демонстранты с плакатами «Мы вам шлем наш уголь, а вы нам – жидов!» (так скромно по-польски называют евреев). Тут же, на вокзале, комитет Международной еврейской организации «Джойнт» вербует добровольцев для отправки в только что провозглашенное государство Израиль. Туда отправились и родственники Марии.

Мария с мужем осталась в Варшаве, родила двух мальчиков. Потом семья распалась, и муж-историк подался на историческую родину… Тем временем родичи Марии переезжают в Америку, где мать, не выдержав ударов судьбы, умирает, а брат становится крупным еврейским религиозным деятелем. Марию же судьба бросает по миру: то она живет в Израиле, то в Америке, то в Швейцарии, наконец, осела в Австрии, где и живет поныне, преподает русский язык. Я виделся с ней в Америке, да и в Россию она любит приезжать. Все так же хороша, не по возрасту стройна, романтична, с неугасшим чувством юмора. В моей памяти она по-прежнему очаровательная варшавянка, склонная к авантюрно-романтичным приключениям, женщина, которая своим участием скрасила довольно унылые дни польской осени.

Именно от Марии я узнал о существовании Музея Восстания Варшавского гетто. Воочию узрев, что происходило в те годы, потрясенный, решил оставить запись в Книге отзывов. Склонившись над листом, я услыхал за спиной тяжелое дыхание. Обернулся. Высокий старик смотрел на меня усталыми глазами – тот самый старик, что дежурил при входе в музей…

– Вы пишете по-русски? – проговорил он. – В этой книге нет записей на русском языке.

Перелистав несколько страниц, я убедился, что старик прав.

– За много лет работы в музее я не могу припомнить, чтобы сюда приходил человек из России. И тем более отважился внести пару слов в Книгу отзывов. Или вы не знаете об этом, или вы смелый человек. Я пережил Варшавское гетто… Скажите, почему сюда не заглядывают русские? Те, кто принес людям победу в той войне.

Я пожал плечами.

– Я вам скажу. Ваш коммунизм – оборотная сторона фашизма. В банке оказались два скорпиона и один другого загрыз.

Произнести подобное в Варшаве в 1966 году было столь же опасно, как и в России. И как мне тогда казалось, не совсем справедливо. У старика сдали нервы.

– Вы были у памятника Рапопорта? Конечно, ваши люди обходят тот памятник, как холерный барак. Идемте я вам покажу, раз вы такой смелый. Тот памятник соорудили из скалы, которую Гитлер собирался поставить на Красной площади в Москве.

И он отвел меня на площадь к памятнику скульптора Рапопорта.

– У этого монумента весной, в годовщину Восстания, играет военный оркестр. Приезжают люди со всего мира отдать дань памяти погибшим в гетто… кроме Советского Союза, – старик смотрел с детской обидой на узком морщинистом лице…

Мне стало стыдно. Свой стыд я донес до нашего посольства в Варшаве, где на одном из этажей притулился кабинет атташе по культуре товарища Новикова. Тот посмотрел на меня, не скрывая досады, и ответил, что подобный вопрос не принято поднимать в стенах посольства. Я настаивал. И Новиков со вздохом признался в том, что ни черта не понимает в нашей национальной политике. Что несколько лет назад правительство СССР «делегировало» на праздник Восстания какого-то полковника «еврейской национальности», Героя Советского Союза. Тот возложил к памятнику Рапопорта букет гвоздик. «Что творилось на площади! – без особой охоты говорил Новиков, – Люди плакали, кричали “Ура”! Подхватили полковника на руки… Узнав об этом, Москва прислала циркуляр – отменить впредь подобные выступления. Почему?! Никто не мог понять. Такое впечатление, что любое педалирование еврейской темы ТАМ представляют как прорыв в идеологическую линию партии. Хотя дипломатически – явный прокол. Да и политически тоже».

– Это называется антисемитизмом, – не удержался я. – А прокол чисто человеческий.

Новиков покосился на плотно прикрытую дверь и поинтересовался, когда я отправлюсь домой. К его чести, никаких санкций я в дальнейшем не почувствовал…

* * *

Забегая вперед, хочу заметить, что мне довелось достаточно поездить по миру: был и в Европе, и в Америке, и в Японии, и в Юго-Восточной Азии. Охота к перемене мест подогревалась любопытством и еще мальчишеским эпатажем. Помню свой первый далекий бросок через Нью-Йорк в Мексику, на чемпионат мира по футболу 1970 года. К тому времени щедрые гонорары за представления в театрах поубавились, и на горизонте безоблачного неба показались тучки. Но кураж все еще распирал мой неокрепший организм, и я купил туристическую путевку за 900 рублей. Деньги эти вернулись в виде вознаграждения за очерк «Скачущая Мексика» и оплаты за лекции по линии Бюро пропаганды Союза писателей, этой сиротской кормушки, что поддерживала многих писателей в нелучший период их творческой жизни. Хотя кое-кто пользовался этим заработком, и не испытывая особых стеснений в деньгах, например, я. Мне нравилось выступать, нравилось общаться с читателями, видимо, это было возрастное…

Однажды в один из выплатных дней славной организации – Управления по охране авторских прав, шествуя по Невскому в прекрасном расположении духа, я встретил Михаила Леонидовича Слонимского. Выслушав мое блеяние о причинах такого овечьего ликования, мэтр пожевал тонкими бесцветными губами и обронил печально: «Знаете, мне тоже хотелось бы написать какую-нибудь пьеску. Пусть не под своей фамилией, пусть под псевдонимом. Чтобы она шла в театрах, роняя мне эти денежные плюхи. Я ведь и начинал как драматург».

Я пожал плечами. Я подумал, что прибедняется мэтр, теперь-то я знаю, сколько платят за авторский лист. А учитывая, что у него выходит четырехтомное собрание сочинений… В дальнейшем жизнь показала, что Михаил Леонидович был прав. Жизнь писателя сравнима с синусоидой – взлет и довольство сменяет падение и уныние. И второе состояние более затяжное и начисто перечеркивает в памяти первое.

* * *

Мои поездки за рубеж вызывали у многих подозрение. Не те были времена, чтобы так запросто, не продав черту душу, можно было ездить в логово классового врага. Подозрительно щурились даже близкие друзья. Но как мне доказать, что ездил я «по-чистому» и проходил наряду с такими же любознательными непременные врата: обсуждение в парткоме Союза писателей (не будучи членом партии), обсуждение в райкоме партии, а иногда и в ЦК, в Москве, как перед первой командировкой в братскую Польшу? Тогда я волновался: первая поездка – и сразу через ЦК…

В безжизненном длинном коридоре навстречу мне шел мужчина в сером костюме со свернутой в трубку газетой. Поравнявшись, он вдруг назвал мою фамилию и пригласил в пустую комнату, дверь которой выходила в коридор. Сел за совершенно пустой стол, задал несколько пустых вопросов, в том числе и о погоде в Ленинграде, пожаловался на погоду в Москве, расписался в моем пропуске. «Это все?» – обескураженно спросил я, вспомнив, с каким трудом доставал билет на поезд. «Вы решили, что я буду вас вербовать?» – ответил мужчина и развернул газету. Я вышел…

Должен отметить, что ни разу за все мои зарубежные вылазки меня никто никогда не пытался вербовать или предлагать сомнительные поручения. С другими было, я знаю, мне рассказывали, но со мной – никогда! Почему? Могу лишь развести руками. Кстати, в поездках я не отличался особым конформизмом, вел себя вольно – уходил-приходил свободно и куда хотел, не спрашивая никого, не советуясь. Так что невнимание к себе со стороны «компетентных органов» могу отнести за счет кондового бюрократизма: на кого они положат глаз – преследуют рьяно, по поводу и без повода, а кого миновало чиновничье око, тот так и живет, точно кошка на крыше, вызывая подозрение необычностью своей вольницы в такой зарешеченной стране. Возможно, я ошибаюсь, и тайна такой вольготности в ином – в особой изощренной методике работы «органов», в сохранении какой-то декоративной рекламы демократии и правопорядка, не знаю. Но со мной было именно так, полное равнодушие…

В 1978 году я ездил в Испанию с группой писателей. Май в Испании – месяц упоительный, воздух насыщен прощальной прохладой весны перед прыжком в летнюю томительную жару. Мадрид, Севилья, Толедо, Гвадалахара, Гранада… Звучание этих слов кружило голову. Казалось, столько читано и перечитано об этой романтической стране, а на поверку – полный сумбур, какие-то далекие ассоциации. Не то что у Сергея Наровчатова или у Юрия Нагибина, те слыли в нашей группе энциклопедистами по части испанской истории. Обычно в кафе и ресторанах я садился вместе с Нагибиным, его женой Аллой и Геннадием Мамлиным, так сложилось с самого начала, и с интересом слушал информацию Юрия Марковича об испанском житье-бытье или о головокружительной любовной истории какого-нибудь сеньора, некогда прославившего эти места. Особую пикантность в такие посиделки вносила та деталь, что оба мои соседа по столу – и Нагибин, и Мамлин – в свое время были мужьями Беллы Ахмадулиной. И их добрые, участливые взаимоотношения каким-то образом отражали личность самой поэтессы… Иногда к нам присоединялся и Владимир Кунин – сценарист и прозаик – непременный мой сосед по двухместным гостиничным номерам. Поездка в Испанию нас сдружила. Потом мы раздружились, у кого-то из нас был, вероятно, более мерзкий характер, не способный к долгой дружбе. Чарующая магия весенней Испании за давностью лет, за другими впечатлениями как-то потускнела, стерлась, память лишь сохранила смешной каламбур Володи Константинова и Бори Рацера: «Мы узнали от Ирины за четыреста рублей, что в Мадриде есть маслины и что Франко был еврей!» Это и впрямь было для всех нас новостью (включая и Наровчатова с Нагибиным). Правда, в Мадриде сохранился древний еврейский квартал с магазинами и синагогами, о которых так сведуще рассказывал Сергей Сергеевич Наровчатов. Правда, мы знали, что ни один испанский еврей не был отдан Гитлеру на расправу. Но что сам генералиссимус Франсиско Франко Баамонде имел отношение к этому неугомонному народу, казалось тогда выдумкой переводчицы Ирины, решившей компенсировать наши затраты в четыреста рублей еще и такой небылью.

А вспомнил я поездку именно в Испанию вот по какому поводу. Вернувшись в Москву, я позвонил домой, в Ленинград, уведомить о своем существовании после двухнедельной отлучки. «Выезжай немедленно, – ответила жена. – Мы тебя специально ждем: послезавтра твоя дочь выходит замуж. Не удивляйся, я тоже нашего будущего зятя увидела впервые вчера».

Я не удивился, лишь не сразу вернул телефонную трубку на рычаг. Поступки моей дочери давно меня не удивляли и даже радовали ранней самостоятельностью, но замужество?.. До отъезда в Испанию ни я, ни сама моя дочь и понятия не имели о существовании этого Саши.

К счастью, Саша пришелся мне по душе. И он, и его славные родители… Вскоре после женитьбы молодые объявили о своем намерении эмигрировать из России.

Половодье эмиграции захлестнуло значительные слои общества во второй половине семидесятых. Уступка властей в этом вопросе была далеко не добровольная. Экономика страны находилась в глубоком кризисе, и лишь радикальные политические меры могли принести материальную помощь Запада. Эмиграция в основном касалась еврейского населения страны, но брешью пытались воспользоваться и другие народы, и небезуспешно: все зависело от предприимчивости. Поток крепчал. Негодование со стороны части населения по поводу «новой удачи евреев» придало эмиграции злость и азарт…

* * *

Ныне почитаемый мэтр нашей сатиры Михаил Михайлович Жванецкий в те годы был просто Миша. Мы дружили. Он подарил мне свою первую книжку с пророческим названием «Время больших перемещений», подписав: «…не для чтения, а для коллекции». Миша частенько вваливался к нам вечерами и, как правило, с новой красавицей. Он уважал это дело. Однажды он пришел один, что, несомненно, являлось фактом особой важности. Миша только-только вернулся из Одессы, от своей мамы. Он был очень трепетный сын. Как-то, отправляясь на свой концерт, он пригласил мою маму. «Ревекка Израилевна, – сказал Миша, – вам ничего не надо будет делать. Вы даже можете поспать в кресле. Но мне будет спокойнее. Я буду видеть в вас свою маму. И все будет хорошо, все будет хорошо…» Так вот, вернувшись из Одессы, Миша пришел к нам в гости. Он был расстроен, молчалив, без своего жеваного черного портфельчика. «Все уезжают, – сказал он грустно. – Кого ни спросишь, все едут. Такое впечатление, что тебя уже подпирают. Впереди – море, а сзади подпирают. А впереди – море… Понимаешь?! Что делается! Сдвигают материки. Люди превратили себя в бульдозеры. Уже некому читать свои тексты. Впереди – море». – «Ну и что?!» – проговорил я. «Ничего, – ответил Миша. – Дай мне характеристику для поступления в Союз писателей. У меня уже есть две, нужна третья. Третья будет твоя». – «Но я же никакой не начальник, я простой писатель», – ответил я. «Мне как раз и нужна от простого писателя, – ответил Миша. – От начальников уже есть. Надо соблюсти пропорцию – две от начальства, одну от простого. Садись пиши, я подожду». Я дал ему характеристику. Жванецкого приняли в Союз писателей. Это была его реакция на эмиграцию…

Много лет спустя, в девяносто четвертом, накануне Международного женского дня – что весьма символично – Михаил Михайлович пригласил меня на свой шестидесятилетний юбилей. Жванецкий праздновал его широко, с размахом, с раздачей всем гостям подарка: плоской фляги водки с изображением на этикетке личного портрета с непременными двумя хрустальными фужерами в прозрачной коробке. Веселье билось о чопорные стены Дворца молодежи, где, казалось, собралась вся Москва. Веселье плескалось в высоченный потолок, подобно волнам Черного моря. Прибой окатывал и членов правительства – министра иностранных дел Козырева, тогдашнего властителя дум интеллигенции Гайдара, мэра Лужкова, читавшего свои стихи, – и множество «звезд» – артистов, писателей, журналистов… Выступил и я, с текстом «под Жванецкого». Накануне, в Переделкине, я прочел этот текст Леониду Лиходееву и автору «всех сценариев советского кино» Толе Гребневу. Апробация прошла успешно. Но все равно я волновался: огромный зал Дворца молодежи – это не тихие кельи Дома творчества писателей в Переделкине. И еще рядом Саша Ширвиндт, ведущий вечера, шипит в ухо: «Пора за стол, читай быстрее. Или они сейчас тебя разорвут и съедят». Но мне удалось дойти до конца своего текста, сорвать аплодисменты и даже удостоиться объятия почитаемого мною мудрого Зямы Гердта… Позже, во время застолья, я пробился к Жванецкому. «А помнишь, ты говорил, что все уезжают, что впереди море, а сзади подпирают?» – сказал я хмельному Михаилу Михайловичу. «А ты представляешь, сколько бы здесь собралось народу, если бы впереди не было моря?» – ответил он. «И все-таки!» – настаивал я. «Подросли, – ответил он. – Столько прошло времени с тех пор. Подросли!»

* * *

Нелегко покидать Родину, нелегко начинать новую жизнь. Но жить на полусогнутых, чувствовать себя человеком второго сорта еще горше. Об этом состоянии нельзя судить со стороны, его надо испытать. Последние события в Чечне, на Украине, в Прибалтике, увы, явились для многих россиян горьким примером таких испытаний на собственной шкуре. Меня это рвущее душу состояние как-то миновало – вернее, я находил упоение в сопротивлении ему. Сознание мое пронизывала гордость за все испытания, пройденные моим народом, гордость за все, что привнес мой народ в мировую культуру, науку, религию. И это сознание, сиюминутно негодуя на какую-то обиду, по истечении времени успокаивалось, я мог жить в любом обществе, как в крепости. Со стороны порой подобное выглядело высокомерием. Друзья не понимали – как можно жить среди тех, кто тебя презирает. Можно! Даже интересно. Кроме того, у меня была нора – бумага и перо. Такого щита не было у моей дочери. Именно от любви к ней я не только согласился с ее эмиграцией, но и всячески способствовал ей. Открыто, эпатажно, с гусарской безоглядностью. Выглядеть в глазах дочери рыцарем в те непростые дни было для меня вопросом чести. Думаю, что немногие вели себя подобным образом при тех обстоятельствах. Боялся и я. Но уронить себя в глазах близких людей для меня было страшнее страха…

Я ходил по всем официальным инстанциям, устраивал шумные разборки на таможнях, затевал судилище, когда вопреки закону власти пытались лишить родителей зятя части их жилплощади из-за отъезда сына, видел студеные глаза наших доморощенных чиновников-фашистов… Одни глаза туманила злоба, другие – ненависть, в иных была зависть, и редко, очень редко – доброжелательность. Понятное дело, к такой работе не приставишь сочувствующего человека: чего доброго, полстраны выпустит. А их задача держать и не пущать! Признаться, и я иной раз ловил себя на мысли – может, плюнуть на все и уехать вместе с дочерью?! Но что я там буду делать? Судьба литератора вне родины уязвима по многим причинам. Главное – нет читателя. Конечно, он есть, и писатель ему нужен, но это не тот читатель. Читатель-эмигрант хочет видеть в книге оправдание своего поступка – однозначное и резкое. Но жизнь-то разная. Там, как и здесь, у жизни две стороны – пусть не так остро политически, но экономически. Удивляет уверенность многих писателей-эмигрантов в своей востребованности на тех берегах. Некоторые действительно себя нашли, проявив широту и талант. Но большинство замкнулось, ушло в другую профессию или подверглось серьезным потрясениям, вплоть до самоубийства… И я продолжал ходить по инстанциям, стучаться в самые неприступные кабинеты, требуя соблюдения установленных инструкций. Подобное поведение вызывало оторопь у чиновников, привыкших к страху и покорности. Справки со скрипом, но выдавались. Таможенники ворчали, но возвращали незаконно задержанные вещи. Злословили, что я связан с «органами» – чем же еще объяснить такое поведение?! Один ныне престарелый поэт Б. писал за рубеж своей приятельнице, что корни моих связей с «органами» так глубоки, что… до сих пор издаются мои романы. Благодаря этим корням! Именно так! Бедняга поэт – старая школа: не верит, что можно издавать книги, не мараясь. Вероятно, сказывается личный опыт – когда-то он неплохо издавался…

* * *

Стоял дивный осенний день 1979 года. Воздух прозрачен, словно его и вовсе нет. Задрав голову, я следил, как небо втягивает силуэт самолета, превращает его в точку. Потом и точка растворилась. Все! Нить, что еще скрепляла семью, оборвалась. Струна лопнула! Я отошел в тень здания аэровокзала, с людских глаз. Услышал голос жены – она едва сдерживала слезы. Жена говорила, что дочь не одна, а с Сашей. Что едут они не на «голое место», как большинство, а к своим: моя экстравагантная теща год назад оставила супруга-режиссера и дунула в Америку вместе с семьей сына. «Конечно, конечно, – кивал я головой, угадывая в тумане влажных глаз силуэт своей подруги жизни. – Да, это так. Ира не будет одна, ее поддержат… Но все же! Неужели это навсегда?» – «Все зависит от тебя, – в который раз повторяла Лена. – Решай! Или дочь, семья. Или…»

Второе «или» взяло верх. Через год после отъезда дочери мы с Леной разошлись. Последние годы наша совместная жизнь вообще превратилась в череду взаимных упреков – и обоснованных, и надуманных. Брак наш проявился своей случайностью с самого начала, и то, что он продержался более двух десятков лет, – результат равнодушия к своей судьбе, во всяком случае с моей стороны. Сегодня, по прошествии времени, я могу сказать, что в разводе виноват больше я. Но в одном я себя не упрекаю: я старался не унизить ее достоинство, никогда не бравировал своими «победами», хранил тайны своих приключений, что вообще является моим принципом.

Подчас искушение развязать язык бывает сильнее самого сладострастия. Хвастун по натуре, я старался вести себя по-рыцарски, несмотря на соблазн. Так было до нашего официального развода, на протяжении двух десятков лет. И если что и становилось достоянием окружающих, то помимо моей воли. Замечу мимоходом, что значительная часть моих легкомысленных похождений в устах чужих людей являлась выдумкой и наветом. И не только моих похождений. Судьбы людей литературы и искусства нередко становятся объектом домыслов и чепухи. Лена остро реагировала на ложь, превращая жизнь в казнь.

Есть браки, которым предопределено расставание с самого начала. И не надо терзаться – в этом нет ничьей вины. А тягость от перемены в привычном укладе жизни нередко смягчается обстоятельствами. У Лены к тому времени появился близкий друг – человек славный, обремененный детьми, человек, в личной жизни, видимо, робкий и зависимый. Что же касается меня, то и я к нашему разводу не оказался на мели, а на самой что ни есть глубокой воде. Так мы с Леной и жили после развода целых пять лет под одной крышей, у одной общей кухонной плиты, под двумя разными флагами, испытывая в этой двусмысленной позиции даже некоторую симпатию друг к другу. Письма дочери являлись чем-то вроде заклепок этого странного союза…

Уход Ирины от милого нашему сердцу Саши мы с Леной восприняли болезненно. И Лена твердо решила отправляться к дочери, эмигрировать.

Первая половина восьмидесятых сложилась глухими годами для эмиграции. «Отток мозгов» наносил ощутимый урон, и власти опустили шлагбаум, казалось, надолго. В ОВИРах ярмарочная суета сменилась тишиной колумбария. Лена впала в отчаяние. Было ясно, что «выездные дела» решаются не в ОВИРах, а в Большом доме на Литейном, в Комитете госбезопасности. И я решил действовать – кажется, оказался прав тот проницательный поэт Б., а я на него катил телегу…

Председатель иностранной комиссии Союза писателей, доброжелательный Бранский, выслушал мои сетования и порекомендовал поговорить с куратором госбезопасности – в то время во всех учреждениях были прикрепленные спецы. Я видел этого человека, он нередко сиживал в обеденное время в ресторане писательского дома под перекрестными, со значением, взглядами писателей…

По предложению спеца мы встретились у Русского музея. Спец внимательно меня выслушал. Пообещал позвонить. И позвонил. Мы вновь встретились. «Знаете, – сказал спец, – мы пойдем вам навстречу, поможем отправить жену. Но и вы помогите нам. В сущности, от вас требуется немного: сообщайте нам, о чем говорят в писательской среде, о чем пишут или собираются писать». Так или приблизительно так высказался спец. «Идеалист! – сказал я себе, ступая по асфальту чугунными ногами. – И ты решил, что они преподнесут тебе бесплатный подарок?! Ну? Как ты будешь выплывать из этого болота? Ясно одно – рубить надо сразу и сплеча». Я остановился. «Если так обстоит дело, считайте, что я ни о чем не просил. Мы не сделали дело!» – так или приблизительно так я ответил спецу.

Мы разошлись. Настроение было препаршивое. Теперь они и ее не отпустят, и за меня возьмутся.

Через несколько дней раздался телефонный звонок. Голос спеца я узнал сразу. «Пусть жена идет в ОВИР, оформляет документы. А наш разговор забудьте».

В тот же день Лена отправилась в ОВИР. И вскоре уехала из страны. Во время таможенного досмотра она была единственная, кто уезжал в тот день как эмигрант, по израильской визе. Сотрудники таможни смотрели на нее с благожелательной надеждой – неужели вновь приподняли шлагбаум, неужели начинается веселенькая работа?!

Шлагбаум подняли через несколько лет, в начале девяностых, когда и отправилась к Земле обетованной последняя моя родная душа – сестра Софья Петровна со своим семейством. Такая вот история! До сих пор не могу дать ей объяснение. Вопреки расхожей поговорке удалось и мужа приобрести, и невинность соблюсти. Возможно, это был единственный случай из тысячи, но он был, истинная правда, есть живые свидетели…

* * *

С чего это я скакнул на многие годы вперед? Не терпится поведать о днях сегодняшних? Напрасно. В тех, шестидесятых, осталось много привлекательного, есть что вспомнить…

Инсценировка романа «Уйти, чтобы остаться» в московском Театре на Малой Бронной. Сценическое перевоплощение прозы пьянит и озадачивает. Как при встрече со знакомым человеком, которого не видел много лет. Так, однажды в Москве, на станции техобслуживания, я, следуя инструкции, пытался оформить заказ вне очереди как иногородний. Назвал фамилию. Стоящий поблизости грузный, высокий, усатый гражданин, сияя просторной лысиной, тяжело хлопнул меня по плечу. «Узнаешь? – спросил он. – Габриэлянц. Гриша!» Я присел. Так измениться за два десятка годков?! Грише, моему сокурснику по институту, я читал свои первые рассказы в бакинском скверике. Худющий, глазастый, с упрямым кустарником черных жестких волос, Гриша тогда относился к моему творчеству с иронией и недоверием. Кстати, через несколько лет после нашей случайной встречи на станции техобслуживания доктор наук, лауреат Государственной премии Григорий Габриэлянц стал министром геологии России.

Таким же неузнаваемым кажется и свое «прозаическое дитя» на сцене. Хорошо, если после вивисекции инсценировщика и режиссера спектакль достигнет «министерского» блеска, а если наоборот, если инсценировка дискредитирует роман? Так произошло с экранизацией моего другого романа, «Утреннее шоссе», на Одесской киностудии. По предложению студии я написал сценарий, стараясь сохранить дух своего романа, его стилистику, его замысел. Сценарий приняли благосклонно, но отметили некоторые потери в сравнении с первоисточником. Потери можно смягчить режиссурой. Порешили и принялись подыскивать мастера. Студии был необходим не только художественный, но и коммерческий успех фильма, финансовые дела их были неважнецкие, а сценарий давал шанс. История молодого отца и его повзрослевшей внебрачной дочери, о существовании которой он не знал, драматический финал этой истории были достаточно «киношными», чтобы использовать шанс на коммерческий успех. А режиссера все не было – те, которые могли «потянуть» фильм, занимались своими картинами, а свободные режиссеры студию не интересовали. Время шло, и художественный руководитель объединения Станислав Говорухин предложил мне самому снять фильм. «Не робейте, это не сложно, если крепкий сценарий. И даже любопытно. Дадим вам сильную группу, сильного оператора, сильного помрежа, подберем актеров. Фильм может снять любой мало-мальски одаренный человек, поверьте. Режиссер кино – профессия странная, загадочная и простая. Весь фокус в умении сладить с этой простотой, не усложнять, довериться сценарию. А сценарий ваш и роман ваш. Та к что в путь!»

Предложение меня озадачило и привлекло – сказывалась некоторая авантюрная жилка натуры. Потом я поостыл. Режиссура – профессия. И непростая. Режиссуре учатся годами. Нередко тяжкий труд, оставшись позади, кажется не таким уж и тяжким, что, вероятно, и побудило Станислава Говорухина сделать мне подобное предложение.

Фильм «Утреннее шоссе» сварганил режиссер Валерий Федосов. Получивший постановку с помощью каких-то внутристудийных рычагов, он изрешетил сценарий до неузнаваемости. Больно видеть изуродованный бездарным режиссером сценарий. Почему же я не прервал безобразие, имея на это право?! Есть характеры, у которых притуплено чувство важности того, что происходит в данную минуту. Когда ответственность за итог прячется за горизонтом, тогда о ней забываешь. Но итог наступает, наступает разочарование, наступает время «кусания локтя». К тому же переложение на экран меня занимало чисто внешне, я не брал в голову, что это серьезная реклама самого романа. И еще весьма важный фактор легкого отношения к тому, что происходило на студии в дни работы над фильмом, – атмосфера не жизни, а декорации, какой-то ирреальности, нежелание конфликтовать с такими добрыми, красивыми людьми, сердечно к тебе расположенными. Порой я все же настаивал на своем. Со мной соглашались, обещали исправить. Успокоенный, я возвращался домой, в Ленинград. Но ничего не исправлялось…

С детства меня завораживал мир актеров своей загадкой. Актер произносит чужие слова, мыслит чужими мыслями, любит чужую любовь, являясь в сознании людей первоносителем всех этих достоинств. А те, кто вложил в его уста свои слова, свои мысли, свою любовь, остаются в тени, их никто не знает. Самая красивая и упоительная несправедливость – добровольное растворение автора в актере.

Но вернусь к Театру на Малой Бронной. Режиссер Михаил Веснин – тот самый, что невероятно похож на испанского певца Пласидо Доминго, – лихо расправившись с текстом романа «Уйти, чтобы остаться», поставил спектакль по своей инсценировке, напоминавшей скорее либретто оперы, чем пьесу, где актеры не играли, а изображали перипетии сюжета. Драма ученого, сломленного системой, предательством друзей, изменой учеников, сводилась к изображению внешнего рисунка. Герой спектакля – артист Леонид Броневой – метал в зал бумеранг. Полет бумеранга символизировал полет судьбы, возвращающей сполна и хорошее, и плохое. Актеры стоически замирали перед огромной решеткой с кругом, на котором вращались знаки зодиака как символ Вечности…

Я, околдованный успехом «Гроссмейстерского балла» на сцене этого театра, вслушивался в незнакомые мне фразы, лихорадочно пытаясь припомнить их в тексте романа, но безуспешно. Кроме фамилии автора и названия спектакля – все было чужое. А ночью, в полуподвальной комнатенке актрисы А., я жаловался на печальную судьбу певца, поющего вполголоса, пил терпкое вино «Изабелла» и перечитывал эпиграмму артиста театра Валентина Гафта, длинного, нескладного, с диковатым лицом греческого дискобола. Моя фамилия показалась автору эпиграммы легковесной, и он всадил для прочности еще одну букву «р» – «Штермлеру»: «Вам вообще не приходить бы. И вообще не появляться. Ну, а вы еще хотите – так уйти, чтобы остаться»… Накануне я встретил Гафта на улице Горького. В плетеной сетке-авоське болталась бутылка с кефиром, которую заботливый сын Валя нес своей маме.

– Гордись, на тебя пишут эпиграммы, – шептала мне добросердечная хозяйка полуподвальной ночной комнатенки. – Валя пишет не на каждого…

Я гордился и ждал премьеру.

Премьерный спектакль сыграли на гастролях, в Донецке, в родном городе Люды X., одной из актрис, занятых в спектакле. Премьера, да еще московского театра, вызвала интерес угольной столицы: зрители «висели» на люстрах, а полет бумеранга сопровождался восторженным гулом всего зала – такая смелость режиссерского решения принималась бравыми шахтерскими парнями с одобрением. Броневой ловил бумеранг обеими руками, приседая, как вратарь. Это была самая ответственная минута. Удача, которую непременно надо отметить. И мы отметили банкетом, как принято, после премьеры. Тетка Люды X. по имени Ида закупила на донецком рынке все, что можно было купить на деньги, выделенные мной и автором инсценировки режиссером Весниным. В этом деле тете Иде помогал ее сын Толя, тихий крепыш с крупными печальными глазами. Толя помогал сервировать стол, выполнял старательно мелкие поручения. Будь я провидец, я внимательнее бы пригляделся к этому мальчику. Через много лет в Нью-Йорке, у здания ООН, я разгуливал по площади, названной в его честь. Толя стал известен миру как Натан Щаранский. Политзаключенный, проведший много лет в ГУЛАГе, будоражил весь мир несговорчивостью и фанатичной преданностью своему делу – делу защиты прав человека на свободу и эмиграцию. Высланный из России, Щаранский поселился в Израиле, где занимал министерское кресло в правительстве. Вот такая удивительная судьба.

* * *

Жизнь причудливо сплетена. По ее извилистым дорожкам блуждает множество людей: одни оставляют свой след в памяти, другие проходят мимо, исчезают. И странное ощущение – без тех, кто исчез, не могли бы запомниться те, кто оставил след. Они в моей памяти как бы фон в ателье фотографа, на который ложатся лица тех, кого хранит память.

Таким фоном была секция драматургии при Союзе писателей со многими людьми достойными и менее достойными, на мое сугубо субъективное суждение.

Печально-ироничный Александр Хазин, преподавший всем опытом своей жизни урок тихой гордости после того, как его изничтожили в идеологическом постановлении ЦК партии за очернительство нашей действительности. Импульсивный и решительный, знаменитый в те годы драматург Игнатий Дворецкий, бессменный руководитель секции драматургов, доброжелательный редактор двух моих пьес. Он консультировал меня, как выбить гонорар у чиновников Министерства культуры за заказанную ими пьесу, но не принятую по «идеологическим мотивам». Хитроватый и язвительный Аркадий Минчковский, большой спец в вопросах застолья и выпивки. И его брат, постоянно озадаченный Евгений Мин, один вид которого нагонял грусть. Или мой друг, прямолинейный и участливый Генрих Рябкин, человек вулканической деятельности – драматург, эстрадный автор, очеркист и основатель знаменитого кафе «Тет-а-тет» на Петроградской стороне, приюта петербургской богемы середины восьмидесятых. Владимир Константинов – наидобрейший человек из всех, с которыми меня сталкивала жизнь, драматург, поэт-юморист, мастер пародии и каламбура. Его соавтор, тихий и остроумный, «кавказский земляк», бывший тбилисец Борис Рацер… Сколько еще было в том сплетении милых и добрейших людей! Но сколько было подлецов, интриганов, злопыхателей, мелких и крупных литературных карьеристов, и не только литературных. Вспоминая их поименно, придется вспомнить и все злое, недоброжелательное, что перевидел я за долгие годы вынужденного цехового общения. А не хочется.

Хочу вспомнить, скажем, удивительного человека, с которым, к сожалению, сблизился только в последние годы. Это Александр Моисеевич Володин, тонкий, человечный драматург, прозаик и поэт, оставивший след не только в моей душе, но и… на ноге. Его жена Фрида, отпуская со мной Александра Моисеевича на банкет в честь праздника Победы, затеянного в питерском Пен-клубе, просила меня ни в коем случае не допускать Володина к спиртному. Я дал слово. И слово сдержал. Володин остался трезв. Зато я так назюзюкался, что едва стоял на ногах, провожая своего подопечного домой. А проводив, грохнулся и разбил колено…

Я трепетно относился к Володину с первого визуального знакомства. Это было в ресторане гостиницы «Европейская», давно, в начале шестидесятых. Мы с женой мучительно подбирали в меню блюда со сносными ценами. За соседним столиком расположились трое молодых людей. Лицо одного из них показалось мне знакомым – вытянутый, вислый нос и печальные глаза под резким накатом лба. Бесцветным хмельным голосом молодой человек беспрестанно повторял: «Если они так поступят, я не знаю, что с собой сделаю, я сойду с ума». В тоне его голоса бились тоска и бессилие. Видно, вопрос касался вещей серьезных – не мог человек с таким лицом горевать по пустякам. Я вспомнил – это Володин, мне показывали его в фойе театра «Ленком» на спектакле «Фабричная девчонка». Эта пьеса Володина ворвалась в репертуар почти всех театров страны. И он еще о чем-то горюет?! Я не знал тогда, что успех прибавляет горечь…

В дальнейшем наши пути пересеклись в Болшеве, в Доме творчества кинематографистов, на семинаре сценаристов, своеобразной синекуре с дармовым постоем и с непременным показом «закрытых» зарубежных фильмов из закромов Госфильмофонда. Фильмы эти, как правило, переснимались «пиратским» методом на фестивалях и хранились в единственном экземпляре. В основном их демонстрировали на правительственных дачах и на различных киношных семинарах.

В Болшеве мы с Володиным сидели за своим, «ленинградским» столом в компании Юры Клепикова и Валерия Попова. К тому времени за Володиным тянулся шлейф прекрасных пьес и киносценариев, который замыкался блистательным «Осенним марафоном». Володин был тих, задумчив, с лицом, помеченным ранними морщинами, свидетелями не столько возраста, сколько душевной маяты. За плечами угрюмого, сосредоточенного Юры Клепикова к тому времени были фильмы «Начало», «История Аси Клячиной», «Не болит голова у дятла». У Валерия Попова – смешные и печальные книги «Южнее, чем прежде», «Жизнь удалась», на которые имели виды кинорежиссеры… А по мотивам моего романа «Обычный месяц» режиссер Искандер Хамраев снял трехсерийный телевизионный фильм. Так что в титрах моя фамилия значилась, и я мог причислить себя к труженикам кино, не случайно я затесался на семинар сценаристов в Болшеве. В душе же я оставался прозаиком…

* * *

Роман «Обычный месяц» задумывался как продолжение «Гроссмейстерского балла», о судьбах людей более взрослых и опытных, чем вчерашние студенты. Критики твердо закрепили за мной ярлык автора «производственных» романов в отличие от авторов «деревенской прозы».

Сейчас делят писателей на авторов интеллектуальной и неинтеллектуальной, второсортной литературы. Все это от лукавого. Литература – вольное ремесло, литература – точное ремесло. Критерий качества произведения один – интерес читателя. И никто, кроме Времени, не может судить о произведении. Нечего раздувать щеки и пыжиться, бранить или превозносить – все это пустое, все это игры ущемленных людей. Их любимый метод аргументации – вырванные из контекста фразы. Порой даже вполне удачная фраза при глубокомысленной усмешке критика кажется и впрямь верхом авторской беспомощности.

Роман «Обычный месяц» промурыжили многие журналы. При этом претензии порой вызывали оторопь. «Почему жена ушла от рабочего к инженеру» (?!). Или: «Автор “посылает” на ипподром, играть на бегах, парня из рабочей семьи» (!). Или: «Автор объективно становится апологетом капиталистического образа жизни в такой социально обнаженной сфере, как производство».

После очередного отказа я, нагруженный тяжелыми папками с рукописью романа, сидел в зале ожидания Ленинградского вокзала Москвы и пил теплое пиво. Пиво я не любил, тем более теплое, а пил от тоски и упрямства, думая о том, что остался только один журнал, где еще не побывала моя рукопись, но, увы, туда дорога заказана. До отправления поезда оставался час. Следующий поезд на Ленинград уходил через четыре часа, целых четыре часа. Вполне можно успеть. Только оставлю рукопись и вернусь.

Надо было знать остроту и бескомпромиссность борьбы, которую вели в то время журналы «Новый мир» и «Октябрь». В «Новом мире» я уже получил подзатыльник. «Ну какая разница? – ублажал я себя. – Все журналы ходят на поклон к одному цензору, какая разница?!» Конечно, разница была. И большая. Писатели (и читатели) разбились на два лагеря, не здоровались друг с другом. Нередко «красные патриоты» из «Октября» устраивали свару в ресторане Дома литераторов с «христопродавцами» из «Нового мира»… «Что ты трусишь? – уговаривал я себя. – Они еще не взяли твой роман. Может быть, и откажут, как другие», – при этом, как ни странно, я чувствовал облегчение. А ноги, вопреки рассудку, как бы вели мое вялое от сомнений тело к выходу с вокзала.

* * *

Вытянутое, болезненно-мучнистое лицо оживляли глаза. Бледные, слабые кисти рук придавали всему облику Юрия Идашкина нечто бабье. Но лишь до момента звучания голоса – напористого, категоричного. Это несоответствие голоса и внешности производило впечатление исполнения «под фонограмму». Ю. И. слыл наиболее «правым» из всех «правых» литературных критиков. Его статьи в «Правде» оценивались как официальное мнение идеологического отдела ЦК…

«Почему я так робею? – казнил я себя. – И какого черта заполз сюда? И что тебе пример Володи Максимова? У него были свои игры».

Один из самых «новомирских» авторов Владимир Максимов долгое время состоял членом редколлегии журнала «Октябрь», тем самым как бы демонстрируя свое отношение «к схватке».

– Не понимаю, вы оставляете роман в редакции или нет? Если нет, мы напрасно теряем время, – произнес Ю. И., видя мое смущение. – Ладно, оставляйте рукопись, а я даю слово, что ваш визит в «Октябрь» останется тайной… конечно, если рукопись мы отвергнем, как и все другие журналы, где, я уверен, вы уже побывали, прежде чем прийти сюда.

Я кивнул, презирая себя не столько за приход в редакцию «Октября», сколько за облегчение, с которым встретил снисходительный компромисс, предложенный Идашкиным.

– Ответ вам сообщим через десять дней.

Недоверчиво пожав плечами, я покинул редакцию, не испытывая никакого облегчения от потощавшего своего портфеля.

В жизни мне не часто доводилось проходить испытание страхом.

Но по пути из редакции «Октября» к вокзалу я испытывал самый настоящий ужас. «Вернись, идиот, – говорил я себе, – возьми назад рукопись. Тебе же никто из порядочных людей не протянет руки. Опусти в автомат “двушку”, позвони в редакцию и скажи Идашкину: “Оставьте мою затею в покое, суньте рукопись в мусорное ведро”»… Но я тупо плелся к вокзалу, складывал в кармане кукиш, разговаривая с собой, как с посторонним человеком, и остужая горячую голову мыслью о том, что «Октябрь» также отвергнет рукопись.

Через десять дней – как по заказу – позвонил Идашкин и сообщил, что роман принят, что уже определен номер, что есть два замечания, что главный редактор Всеволод Анисимович Кочетов изъявил желание лично повидаться с автором, что Кочетов будет в редакции в ближайший четверг и мне надлежит явиться туда к полудню, что деньги за железнодорожные билеты, гостиницу и суточные можно будет получить у секретаря редакции…

Радости не было, было чувство обреченности и злости на себя, на свой нерешительный характер, легкомысленность и глупость… И еще… удивление тому, что мне оплатят дорогу и проживание, – прецедент диковинный, обычно в редакциях не очень любят лишние расходы и стараются сами не выступать с инициативой…

Радости не было, но не было уже и страха. Друзей – не литературных – забавляло мое беспокойство, принятое ими за кокетство. «Глупости, – говорили они, – в этой стране подобные конфликты театральны, все прилежно играют свою роль: одни – демократы, другие – консерваторы. Но все платят взносы одной организации, молятся одному богу – партии, которая гарантирует им личное благополучие за преданность. Кто выступает против режима партии всерьез, тот сидит в кутузке или выслан за рубеж. Третьего не дано. Ты тоже, если разобраться, в своих “острых” вещах, критикуя недостатки, защищаешь сам строй, хоть ты и беспартийный. Просто ты, поскольку еще не пуган, немного перестарался в критике, а прав на это у тебя недостаточно, не то имя. Поэтому “левые” тебя отшили, а “правые” пригрели, потому как им тоже хочется поиграть в “левые игры”, надоела преснятина. Конечно, ты можешь и вдарить по базису, но это “в стол”, а тебе же лестно напечататься, жить-то надо…»

Друзья пригасили страх и разожгли любопытство.

Я сидел в приемной главного редактора и видел сквозь оконное стекло, как подкатила черная «Волга», из которой, тяжело опираясь на палку, вылез тощий, высокий мужчина в сером костюме. Хромая, он вошел в приемную, кивнул всем разом и молча скрылся за дверью кабинета. Память цепко схватила засушенный птичий профиль его небольшой головы. Вскоре меня пригласили в кабинет. Холодное прикосновение безжизненной, вялой кочетовской ладони на мгновение внесло сумятицу в стройную схему моей защиты, загодя подсказанной хитроумным Идашкиным.

– Вероятно, вы смущены общением со мной, – без обиняков проговорил Кочетов, едва раздвигая бесцветные губы, – ведь вы видите первого антисемита страны…

Идашкин хохотнул, оценив шутку шефа. Я пожал плечами – собственно, в этой шутке я улавливал долю истины, памятуя романы Кочетова…

– Не стану вас переубеждать, бесполезно. Вот мои претензии к вашей рукописи… Первая претензия – и не претензия, а совет. Уберите эпизод на ипподроме, вы недостаточно знаете бега и лошадей. Особенно это заметно в сравнении с вашим хорошим знанием основного материала… Вторая претензия технически проще, но более щепетильна. У вас в романе есть бедолага и неудачник Левин, главный конструктор, человек-несчастье, все его притесняют. Почему бы вам не дать ему другую фамилию?

Я почувствовал, как деревенеют щеки. Вот он, журнал «Октябрь», со своим оскалом, прямо и откровенно.

– А почему мне менять ему фамилию? – выдохнул я.

– Потому, что иначе мы роман не возьмем, – в тон ответил Кочетов. – Мы недавно опубликовали роман Колесникова «Земля обетованная». Нас завалили письмами, обвиняя в антисемитизме, даже из ЮНЕСКО дали телеграмму. Обвинения надуманные. Но я не хочу повторения. Появится роман Штемлера «Обычный месяц», где один из героев, еврей по национальности, не знает, как унести ноги из нашей страны. Допускаю, что образ правдивый. И ситуация жизненная… Но если вы хотите сохранить главное – измените фамилию.

– Скажем, поменять букву «в» на букву «н»? – не удержался я.

– Шутка ваша неудачная, – резко оборвал Кочетов. – Повторяю, в тексте, кроме фамилии, ничего менять не надо.

– Изменение фамилии само по себе изменит ситуацию, – вдруг вставил Идашкин.

Я вздрогнул – неужто Ю. И. меня поддерживает? Ю. И. – этот верный страж «Октября»?

И Кочетов вскинул брови в удивлении, потом засмеялся коротким, спотыкающимся смехом.

– Молодцы! Стоите на разных идеологических ступеньках, но как дело касается вашей национальности… Молодцы, одобряю! А что касается романа – мое условие категорично! Только учтите, Илья Петрович, ваш роман сегодня никто не опубликует. Поэтому я его и решил опубликовать, хотя, признаться, многое мне в нем не по душе.

Мы с Идашкиным вышли из кабинета.

– Не ловите журавля в небе, – сказал Ю. И. – Соглашайтесь. Умный читатель поймет, а дурак остановится на фамилии автора.

В фамилии главного конструктора Левина я сменил букву «в» на «п». Роман напечатали. И сняли трехсерийный телевизионный фильм.

* * *

Через месяц после журнальной публикации романа «Обычный месяц» Кочетов застрелился. На даче. Из именного пистолета. У него была саркома в тяжелой неоперабельной форме.

* * *

Неудачи идут сплошным тропическим дождем. Без перерыва… Когда они возникли, я прошлепал, благодаря своей овечьей беззаботности. Я же видел, что небо затягивает дымка, предвещая обложные тучи. Мой постоянный доход – авторские отчисления из театров – явно стали пожиже. Книги не переиздавались, а зарубежные переводы, пройдя сито ВААПа, оставляли крохи, способные только потешить честолюбие… Появились долги. Пришлось зачастить в Бюро пропаганды.

На первом этаже нашего прекрасного, по-ленинградски полупростуженного Дома писателей разместилась добрая «кормушка». Бюро пропаганды заключало договоры с предприятиями и, получив свой процент, оплачивало писателям прочитанные ими лекции. Я не жаловался – «заказы» на меня поступали довольно активно, а если учесть еще и лекции по линии общества «Знание», то собиралась почти средняя инженерная зарплата.

Слушали меня охотно. В самых разных аудиториях. И в рабочих общежитиях, и в библиотеках, и в домах культуры, и разных институтах. Тема интересная: зарубежные впечатления. В то время наши люди не очень-то ездили за рубеж – и дороговато, и формальности унизительные, тягучие, как якутская песня, не каждому спеть. Я рассказывал о Нью-Йорке, Мексике, Японии, Вьетнаме – это далеко, красиво и интересно. Еще подкупала слушателей интонация.

Говорение должно быть легким, в меру смешным, очень личностным, никаких барьеров между мной и аудиторией – полный конформизм. Я чувствовал, какие истории пользуются успехом. Коррида вызывала у наших людей жалость к быкам, рассказывать можно, но не везде. Уличные музыканты-марьячос – тоже на любителей… хоровой песни. Проститутки на авенида Реформа по тем временам создавали атмосферу неловкости у аудитории. Музеи навевали скуку… А вот рассказ о старике, футбольном болельщике, о том, как старик-мексиканец, сидя среди ста тысяч ревущих болельщиков на стадионе «Ацтека», полушепотом советовал футболистам, как вести игру, точно они малые дети и резвятся у него под носом, – это да, это верняк. Еще рассказ о том, как я покупал куртку, сбивая начальную цену по обычаю тамошних рынков. Эти скромные сюжеты я старался раскрасить более серьезными впечатлениями о Мексике.

Особенно трогала души моих слушательниц – а их всегда оказывалось большинство в аудитории – истовость мексиканцев в религиозных делах. Храм Марии Гваделупе с тремя одновременно действующими алтарями, с Мадонной, из глаз которой капали слезы… Чтобы увидеть чудо и коснуться алтаря, люди ползут на коленях через огромную площадь. И бурые следы спекшейся крови от растерзанных коленей тому свидетельство. Слушателей-мужчин пробуждала от спячки информация о том, что пальмовую водку текилу – по вкусу близкую к грузинской чаче – мексиканцы закусывают собственной ладонью: натрут ладонь лимоном, присыпят солью и в нужный момент слизывают… Распаляясь, я рассказывал о серебряном городке Таско, о курортном Куэрноваха с его ресторанчиками, о пирамидах, построенных за сотни лет до Рождества Христова, о великих художниках Ороско, Сикейросе, Ривере, о кровавой мести, о запрете смертной казни, о дорожной полиции, о проспекте Инсурхентос в Мехико, который тянется на сорок километров, со своими кафе, магазинами, ресторанами и толпой…

Во Вьетнам я летал в марте 1973 года, спустя пять месяцев после последних бомбежек Ханоя американскими «летающими крепостями». Наша делегация, включая переводчицу Инну, состояла из двух писателей – Алима Кешокова и меня. Кешоков как председатель Литфонда СССР, человек деловой, полномочный, собирался строить для вьетнамцев Дом творчества как дар писателей Советского Союза. Меня же прикрепили к нему, поскольку мое заявление о командировке во Вьетнам лежало чуть ли не с начала американских военных действий и изрядно поднадоело московской инкомиссии.

Мы провели во Вьетнаме около месяца и пересекли всю страну от провинции Каобанг до семнадцатой параллели. Малоэтажные городки и деревни, прозрачные воды Тонкинского залива, где я, купаясь в марте в двадцатичетырехградусной купели, вызывал изумление жителей своей «морозоустойчивостью». Джонки под цветными парусами, похожие на бабочек. Пожилые женщины, которых принимают за юных девушек, и юные девушки с внешностью старух – с черными зубами от сока противоцинготных растений. Грузовики с одной фарой ради экономии лампочек и энергии. Или автомобили без капота, к крылу которых прилипли мальчишки, подкачивая рукой на ходу бензин вместо дефицитного бензонасоса, – представьте только себе эту сцену… Потоки велосипедистов, пустые магазины, великолепные помещения аптек – память о французском протекторате – абсолютно без каких-либо лекарств… Еще две утлые гостиницы на весь Ханой, пережившие бомбежки, в которых категорически запрещено появляться вьетнамцам и особенно вьетнамкам. В одной из гостиниц есть номер, где останавливался Грэм Грин, когда писал свой роман «Тихий американец». До нас в гостинице жил Евтушенко, он довольно долго ждал, когда знаменитый номер освободит какой-то бизнесмен, чтобы поспать под пологом, который некогда прикрывал от комаров Грэма Грина. Эту байку рассказал мне сотрудник нашего посольства. И я верю. Евтушенко не только талантливый поэт, кинорежиссер, актер, фотограф, но и талантливый честолюбец. Как-то в Переделкине, в Доме творчества писателей, он заглянул в мою комнату и увидел на столе журнал «Совьет лайф» на английском языке с моим интервью. Профиль Евгения Алексаныча заострился и вытянулся. Он перелистал журнал и пробормотал: «Интересно, почему они у меня не берут интервью?» Мне стало смешно: соизмерять мою и его известность – все равно что сравнивать междусобойчик красного уголка рабочего общежития с аудиторией Дворца съездов. И он еще озабочен таким пустяком для себя, как интервью в журнале «Совьет лайф»! Я видел, как его острые глаза отыскали номер телефона редакции. Судьба щедро плеснула в Евгения Алексаныча и талант, и тщеславие. И слава богу!

Из Вьетнама я привез сувениры: пробковый шлем, плетеную циновку и бокал из алюминия, сделанный из подкрылка американского бомбардировщика, сбитого над Ханоем.

Дом творчества так и не построили…

Но более всего аудиторию озадачивала Япония. Поди ж ты, такие махонькие с виду, как блошки, а какие прыткие – весь мир удивляют, даже нас, так много о себе понимающих, с нашими космическими ракетами, великими стройками, с самой лучшей в мире водкой…

* * *

Поразительная страна Япония. Горы, горы, горы, леса, леса и океан. Между горами и океаном, на прибрежной полосе, в основном и живут японцы. Тайфуны, землетрясения, наводнения, а они как-то выкарабкиваются – в белых воротничках, при галстуках, нередко в кимоно или в рабочих балахонах. Живут в укор всему миру, не имея практически ни своей нефти, ни полезных ископаемых, – все завозят на своих же судах, достигающих водоизмещения в полмиллиона тонн! Живут в жилищах, похожих на пустую легкую коробочку, с раздвижными бумажными окнами и с непременной нишей, в которой на низком столике стоит букет из подобранных двух-трех цветов. Над нишей картина, тонкая, изящная, словно выполненная крылом стрекозы, а не кистью художника. Пустое пространство комнаты считается изыском меблировки – все лишнее с наступлением утра прячут во встроенные стенные шкафчики, оставляя взору простор для возвышенных мыслей. А за стенами хрупкого жилища высятся гигантские здания деловых офисов и банков, заводов и верфей. Повсюду красочные иероглифы, они, точно жуки, сидят на всем, на чем можно сидеть, или взбираются на воздушные шары, рыбьи ми глазами висящие в небе над страной. Большие универмаги сверкают хрустальными эскалаторами, и каждого посетителя здесь встречают поклонами изящные девочки в кимоно, излучающие флюиды молодости и оптимизма.

Меня, как человека театрального, естественно, тянуло в театр. Один из самых старинных театров, существующих и ныне, – японский театр Но. Все роли исполняют мужчины. Действие статичное: через зал, по мостику, проходит актер, его партнер сидит в стороне – игра заключена в диалогах между актерами на древнеяпонском языке, которого многие не знают. Поэтому зрители держат перед собой книжки с текстом и водят по строкам маленьким фонариком, благодаря чему нередко реагируют на реплику раньше, чем актер произносит соответствующую фразу. Странное впечатление…

Что нового можно сказать о Японии? О древней столице Киото с буддийскими и синтоистскими храмами, о печальной памяти Хиросимы и Нагасаки, об игрушечном городке Такародзука, знаменитом своим девичьим балетом и океанским аквариумом, о горе Фудзияме, точеным контуром похожей на угольный террикон со снежной вершиной. Об удивительной японской кухне – непременно изящно сервированной и какой-то игрушечной, декоративной – кусочки рыбы, рис, зелень, словно икебана из еды, подобно классической икебане из цветов.

Эстетическое восприятие мира во всех его формах – основа жизни японцев. Удивляет, с какой истовостью японцы соблюдают границу между евро-американским стилем на службе и патриархально-национальным укладом дома. У каждого дома сад, воспроизводящий в миниатюре японский пейзаж: карликовая сосна, озеро величиной с тарелку, несколько камней, брошенных на ярко-зеленый мох… нет, ничего нового о Японии мне не рассказать, не под силу, тем более за короткий туристский бросок, который закончился для меня курьезно – я был наказан за свою расчетливость. Назначили встречу с японскими литераторами. Наша группа собралась в зале, разместилась за круглым столом с угощениями. Предстояла вольная беседа с последующим ритуальным обменом сувенирами. В назначенный час дверь распахнулась, и вошла группа японцев. Оценив обстановку, я сообразил, что могу стать жертвой кривоногой японки, на широкоскулом лице которой пробивались самурайские усики. Она двигалась ко мне неотвратимо, как удав на кролика. В последнее мгновение я предпринял отчаянный финт, придвинувшись к соседу Алексею Ивановичу Пантелееву и тем самым подставив «удаву» классика детской литературы, автора знаменитой «Республики ШКИД». Много поживший Алексей Иванович отнесся к моей уловке без особого раздражения. Японка плюхнулась подле Пантелеева и тотчас принялась о чем-то лопотать на русском языке: она оказалась переводчицей. Я же пошел на сближение с ладным моложавым журналистом. Мое знание английского превратило беседу в оживленный обмен информацией о погоде. Угощение на столах таяло, пришло время обмена сувенирами, основной запас которых мы уже распатронили за две недели пребывания в Стране восходящего солнца. Я вручил журналисту открытку с видом Ленинграда, получив взамен спичечный коробок с голографической картинкой, изображавшей Фудзияму, что грудой лежали на блюде у входа в ресторан. И тут боковым зрением я увидел, как японка с самурайскими усиками, в обмен на такую же открытку с видом Ленинграда, протягивает смущенному Алексею Ивановичу великолепные наручные часы «Сейко». Сувенир! А ведь часы могли бы быть моими, не сделай я «финт задом»…

* * *

А неудачи все бродили под моими окнами…

В ожидании прилива ярости, которая толкнула бы меня к столу, к работе над новым романом, я вернулся к прошлой, опостылевшей и неверной любовнице – драматургии.

Диалог – это опиум сочинительства.

Новая пьеса показалась любопытной Московскому театру имени Маяковского. Но требовалась доработка. Завлит театра Виктор Дубровский – добрейший и милый человек – запер меня в своей квартире, в прямом смысле этого слова, благо его домашние были на даче, с тем чтобы я поработал над пьесой. «Витя, – говорил я Дубровскому, – не всякая птица может петь в клетке». – «Всякая, – ответил Дубровский. – Если ее хорошо кормить и если клетка большая».

Клетка и впрямь оказалась большая – многокомнатная квартира в центре Москвы с туалетом, просторным, как грузовой лифт. И кормежка подходящая. Но моей птице в клетке не пелось, пришлось ее выпустить. Я вернулся в Ленинград, засел за пьесу, а по готовности погрузил в автомобиль жену и дочь, с тем чтобы заехать на Валдай, где в правительственном санатории набирался сил главный режиссер театра Андрей Александрович Гончаров, прочесть ему пьесу и отправиться дальше, на Украину, к намеченному месту отдыха «на пленэре», в палатке…

О российские дороги – экскременты нашего образа жизни! Недалеко от Луги какой-то лихой рулило решил сменить масло в двигателе своего грузовика, в результате чего шоссе было залито склизкой жижей. И мой «москвич», потеряв управление, заскользил к оврагу. У самого края, ударившись о камень, «москвич» скапотировал в полном смысле этого слова – перевалился через капот – и, в последнее мгновение, зацепился за случайный столб. Так он и застыл в виде восклицательного знака над пятиметровым оврагом. Зрелище диковинное, даже для бывалых гаишников. Боязливо, чтобы не нарушить равновесие, мы покинули салон, подогнали кран, поставили машину на колеса и, помятые, без ветрового стекла, воротились своим ходом в Ленинград. На Валдай я добирался уже один.

Правительственный санаторий размещался в бывшей даче Сталина. Угрюмые комнаты в помпезном убранстве отделялись дверьми с хрустальными цветными витражами. Аляповатые люстры, неуклюжая кожаная мебель… Парк, старый, густой, тихий, до сих пор прятал в своей чащобе пикеты, где некогда хоронились от непогоды и шпионов верные абреки из личной охраны вождя народов. Специальная часть постоянно дислоцировалась в этих местах, о чем свидетельствует многочисленная поросль, смуглая и черноволосая. Сам же хозяин дачи заглядывал в свои угодья раза два за все свое царствование. Тем не менее наследники его экономки носят такие же отметины – рысьи красноватые глаза и ржавую шевелюру. Крепкие гены! Помню, в 1958 году, в первый месяц своей супружеской жизни, мы с Леной, будучи в Москве, посетили Мавзолей Ленина – Сталина. Рядом с лобастым Ильичом лежал рыжий щербатый заморыш, выпростав скрюченные кисти рук. Меня поразила кожа его лица, покрытая рябью следов оспы. И это называлось когда-то Сталин?!

* * *

…Пьесу я прочел. Гончаров, его жена и Витя Дубровский внимали с интересом и даже высказали соображение, как ее ставить и кто будет играть основные роли – Доронина, Джигарханян, Лазарев, Немоляева. Сердце мое сладко ныло. Потом я узнал, что к тому времени уже было принято решение поставить крепкую «производственную» пьесу Игнатия Дворецкого… Правда, вознаграждение за труд я получил, чем и оплатил ремонт злосчастного «москвича».

Отремонтировал и продал. Расплатился с долгами, влез в новые… и зажил дальше. Прав был покойный Михаил Леонидович Слонимский: жизнь – синусоида.

* * *

Неудачи распаляют азарт. Я уже вкусил удачу, к тому же появилась уверенность в себе.

Возникшая идея полистать архивы Городского суда показалась заманчивой. Неделю я занимался однообразным времяпровождением в казенном здании на Фонтанке, пока не наткнулся на два дела: о хищении в особо крупных размерах в службе материально-технического обеспечения Балтийского пароходства и о непреднамеренном убийстве, в котором сознался преступник, находясь вне всякого подозрения. Первый сюжет осел в моей памяти и лег в основу романа «Утреннее шоссе», второй – послужил стержнем повести «Детский сад». Повесть, после публикации в журнале «Молодая гвардия», вышла полумиллионным тиражом в альманахе «Подвиг», который редактировал Олег Попцов.

Коренастый, плечистый, резкий, с длинным утиным носом, который как бы сопровождали круглые острые глаза, Попцов обладал болезненным честолюбием, что являлось двигателем многих его поступков. Сам одаренный писатель, автор нескольких романов, Попцов близко к сердцу принимал причудливые повороты нашей жизни и, оказавшись большим телевизионным начальником, старался сохранить свои принципы, что все чаще и чаще шли вразрез с мечущейся политикой «новых» демократов. Попцова убрали. Иной раз, сидя у телевизора, я вспоминал наш с Олегом горячий треп на кухне его скромной квартиры, в раскрытое окно которой вваливался вечерний гомон зоопарка, чьи вольеры почти примыкали к дому, в котором жил Попцов со своей женой-художницей Инной, дочерью и по-московски хлебосольной тещей…

История трагического наезда мотоциклиста на случайную прохожую, ночью, без свидетелей, заинтересовала «Ленфильм». Режиссер Виктор Соколов уговорил меня взяться за сценарий по моей повести «Детский сад». О договоре меня уверяли не беспокоиться, дело верное, так как повесть – почти уже готовый сценарий. Я поверил дружному уговору режиссера и сценарного отдела Творческого объединения, отправился в Комарово, сел за работу. И выполнил ее прилежно – сценарий прошел все студийные инстанции. Но на этом все и кончилось: режиссер увлекся другой идеей – явление в кино частое. О деньгах на студии помалкивали – договора-то у меня не было, – а потом и вовсе умолкли, жулье неподсудное.

Все это не улучшало настроения.

* * *

День как день, обычный день поздней осени. Тощие ветви с одинокими, словно медали у солдата, золотыми листочками нависали над узорной решеткой Михайловского сада.

Я шел от Якова Гордина, на квартире которого у Марсова поля целитель-иглоукалыватель проводил сеанс своей хитрой терапии. Он взялся избавить Якова от хронического кашля, я же навязался со своим колотьем в сердце. Так мы и лежали с Яковом на разных диванах в одной из комнат легендарной квартиры, знавшей не одно славное литературное имя благодаря Яшиному тестю – Леониду Николаевичу Рахманову.

…С тех пор прошло много лет, но взаимное расположение, «скрепленное иголками», оказалось долгим. По мню писательские сходки, когда перетягивали канат то демократы, то коммунисты. Рыцарских выступлений Якова ждал весь зал, замирая от какой-то мальчишеской лихости и железной логики. А время было непростое, позиции коммунистов казались неколебимыми, да и КГБ вроде продолжал получать свою зарплату… И когда я читал книгу Гордина «Дуэли и дуэлянты», то среди славных рыцарей-дуэлянтов я видел еще одного – автора книги. Кстати, из всех моих приятелей именно Яков относился ко мне с подозрением по поводу «чистоты» моих поездок за рубеж. Во время застолья он поднимал пшеничные брови и ронял невзначай шутку о странной лояльности ко мне ребят из Большого дома. Я терялся, горячился, но как я мог доказать несправедливость подозрений? А время шло, и стойкие неудачи вновь равняли меня с моими не слишком удачливыми по тем временам милыми и талантливыми друзьями…

Итак, я шел от Марсова поля, заряженный двойной надеждой. Во-первых, бог даст, и поможет иглотерапевт, похожий на буддийского монаха – круглолицый, узкоглазый, черноволосый, с крупными редкими зубами; он ввинчивал иголки и бахвалился своими успехами в живописи. Во-вторых, оптимистические прогнозы Якова и его жены Таты, подкрепленные крепким чаем и сушками, физически утверждали меня в мысли, что жизнь не так уж и мрачна.

На Конюшенной площади, у бывшего рынка, где ныне разместился таксопарк, я остановился, перепуская череду машин с зелеными фонариками.

И вдруг меня осенила идея устроиться на работу таксистом. А почему нет? Водительские права с 1956 года, со студенческих времен. И опыт вождения вполне приличный…

Не откладывая дела в долгий ящик, я поднялся на этаж, в управление таксомоторного предприятия № 1.

Глава четвертая

Спортивный, улыбчивый Чингиз Беглярбеков – директор таксопарка – мой земляк-бакинец, волею судьбы попавший в Ленинград в объятия Любы, изящной женщины с удивительно синими глазами, стал моим ангелом-хранителем в хищном коллективе, каким является братство таксистов. На мое счастье, братство – довольно кастовая организация, как всякое «хлебное» дело, – в ту пору испытывало острую нехватку кадров: резко повысили государственный оброк за рабочую смену, не поступала новая техника, да и город не забыл потрясшую его серию убийств таксистов…

И вот в моей трудовой книжке появилась первая запись из длинной череды будущих «университетов». По закону землячества Беглярбеков предложил мне режим наибольшего благоприятствия. Я отказался и принял «лохматку» – автомобиль, пробегавший более трехсот тысяч километров, с тем чтобы на себе испытать все прелести нормального таксопаркового бытия. Уповая на будущие заработки, я всерьез поиздержался с ремонтом «лохматки», ведь за все платил из собственного кармана…

Налаженный, размеренный мой быт сорвался в суету и гонку. Да и внешне, при потертом кожаном куртеле и кепочке-листике, я походил на заправского таксиста-рулилу.

Отбив у диспетчера на уголке путевого листа время выезда, я покидал парк. Впереди двенадцать часов простой мужской работы.

Асфальт, колдобины, люки, рельсы трамвая. Пешеходы! Посадки, высадки. Вокзалы, рестораны, гостиницы, театры. Улицы, улицы, улицы, площади, переулки. Пассажиры, пассажиры, пассажиры со своими характерами, настроением, со своей историей. План, план, план…

И так целый день, затем день дома.

Я рассчитывал, что за месяц справлюсь со своей затеей, а прожил шоферской жизнью год. Благодаря директору меня перебрасывали на разные службы: и в диспетчерскую, и в ремзону. Был и линейным контролером. Даже сиживал неделю на канале Грибоедова в Службе телефонных заказов в сплошь женском коллективе. Но главное – работа за рулем таксомотора. К тому же и заработок шел нестыдный. Авторитет в семье, что заметно пошатнулся к тому времени, вновь стал подниматься – если муж, помимо зарплаты, в день приносит чистыми пятнадцать – двадцать рублей, то он имеет право голоса! В те времена кирпич хлеба стоил двадцать копеек, а килограмм мяса – два рубля. Литр бензина – десять копеек…

Ах, что вспоминать?! Зато очереди, что выстраивались почти за всеми товарами, тянулись на сотни метров, да и выбор был невелик. Народ приноравливался, заводил «блат» среди нужных людей, особенно в торговле. Конкурс в хозяйственные институты был самым высоким…

Могло ли это все стать темой романа, художественного произведения? Могло! И должно! Разобраться, так «производственно-бытовые» проблемы в чистом своем виде лежат в основе далеко не худших произведений мировой литературы. К примеру, Эмиль Золя с его знаменитой серией «Ругон-Маккары». Чем не «производственные» такие романы, как «Накипь» или «Дамское счастье»? Или, к примеру, «Человек-зверь», «Деньги». Кстати, Золя пользовался тем же методом – въедливо вникал в работу банка, магазина, железной дороги. И весьма этим гордился, бросая вызов писателям-эстетам своим пристрастием к реалиям жизни. А взять другие литературные имена – Диккенс или… Мольер. Как пишет Булгаков в своем романе «Жизнь господина де Мольера», директор театральной труппы Конти господин Мольер по субботам работал кассиром в цирюльне славного городка Пезена. Владелец парикмахерской знал, с какой целью пристроился в его заведение господин Мольер, и был польщен, узнавая в героях пьес клиентов своего заведения…

Так что вызывает недоумение желание некоторых современных авторов дистанцироваться от грубых и точных примет жизни, их уверенность в своей эстетической избранности. Возможно, причина моего брюзжания в том, что я не допущен к яслям с надписью «элитарная литература», возможно. Но не могу не признаться, что подчас, слушая тонкую и глубокую музыку в Большом зале филармонии, завсегдатаем которой я являюсь, я нет-нет да и возвращаюсь мыслями к посконным проблемам жизни, бушующей за белокаменными стенами филармонии…

* * *

Жизнь таксиста засасывала меня мощной воронкой. Живые деньги, зримые, каждодневные – сильный магнит. К концу смены кошелек тяжелел: купюры в те времена были однозначные, реже – двухзначные. После смены наступало время «подбития бабок». Самые завораживающие минуты, апофеоз дня! Я приглядывал свободное местечко в кассовом зале и, отгородившись от коллег локтями, вываливал на стол содержимое холщового кошелька. Взорвись сейчас бомба на Конюшенной площади, я не шевельнусь, пока не подсчитаю, «что Насте, а что власти» – что сдам в кассу парка, а что унесу домой. Какие чувства владели мной в те минуты – азарт или жадность, – не знаю. Думаю, что жадность преобладала, хотя в жизни я человек не жадный или, вернее, жадный, но без патологии.

Такая жизнь мне нравилась – настоящий мужской азарт. Если не порву с ней сейчас, останусь надолго, как многие мои коллеги-таксисты, бывшие врачи, юристы, инженеры – полунищие интеллигенты, согнанные в парк паскудной серой жизнью. Продукт вывернутого наизнанку общества, когда многолетняя учеба в университетах оборачивалась нищетой и благом было быть человеком без всякого образования, «выкидышем» каких-нибудь краткосрочных курсов для середняков. Ни одно приличное государство не могло позволить себе подобную роскошь…

Такая жизнь мне нравилась – никакой зависимости от начальства, от редактора, от читателей, от цензуры. Можно поехать направо, а можно и налево. Можешь отправиться к цели коротким путем, а можно и длинным, накручивая счетчик, если везешь «лоха», проникшегося к тебе доверием. Ты сам себе хозяин в такси, в этой ячейке «свободного труда» в стране с социалистическим укладом жизни…

Как ни странно, проблема выбора, проблема собственного решения меня нередко тяготила, даже пугала. Хотелось указаний, распоряжений, хотелось снять с себя ответственность. Хотелось несвободы, так спокойнее. Воистину рабу жить спокойнее! Но как совместить сладость свободы с гарантиями раба?!

Надо садиться за стол, за роман. Надо разобраться в этом странном ощущении. И я подал заявление об увольнении…

Размышляя над будущим сочинением, я намеревался построить сюжет на пересказе баек. По части занимательных историй таксисты могут потягаться с любой профессией. Вспоминается один из множества эпизодов… Начало второго ночи, спешу в парк. Удивительно легко несет себя автомобиль, возвращаясь с работы. У ресторана «Метрополь» вышибала в ливрейных штанах и подтяжках поверх мятой белой рубахи подобно офицеру вермахта выбрасывает вверх руку: «Хайль мастер!» Я знаю его, по долгу службы мне пришлось свести знакомства со многими типами из «другой» жизни. «Мастер! – обращается вышибала, пользуясь кастовой кликухой. – Надо свезти клиентов в Сосновую Поляну. Тройной счетчик платят, солидные клиенты. После свадьбы». Решимость моя добраться до парка колеблется – тройной счетчик до Сосновой Поляны потянет рублей на пятнадцать, довесок солидный… Из марева белой ночи наплывает зеленый огонек попутного таксомотора, надо торопиться с решением. Я кивнул: согласен. Из ресторана выходят… пятеро упитанных граждан. «Куда?! Только четверо!» – «Не пыли! – подскочил вышибала. – Кто тебя засечет, ночью? Тройной счетчик!» И я сдался.

Полдороги пассажиры сопели в каком-то напряженном молчании. И вдруг заговорили. Не слушая друг друга… Стало ясно, что едут родители новобрачных. Речь шла о приданом. Со стороны жениха старались откричать какие-то золотые цацки, со стороны невесты – рижский спальный гарнитур и мотоцикл. Спор шел о денежном эквиваленте подарков. «Тиха-а-а! – закричал я. – Хотите анекдот? – и, ворвавшись в озадаченную паузу, начал рассказывать: – Цыган пришел в военкомат и поинтересовался, может ли он получить льготы как родственник участника Куликовской битвы (его далекие предки поставляли воинам Дмитрия Донского лошадей). Ему ответили: да, может, если принесет справку. Цыган удивляется: какую справку, со дня битвы прошло шестьсот лет! Не знаем, не знаем, ответили в военкомате, татары носят». – Я общительно засмеялся, приглашая к веселью своих пассажиров.

Гробовое молчание. Лишь металлическое свирищание «пальчиков» в утробе изношенного двигателя моей лайбы. Наконец такси остановилось у заказанного адреса. Я пересчитал плату за проезд и запротестовал: ведь договаривались за тройной счетчик?! «Скажи спасибо, что мы тебе башку не отвернули за анекдот», – последовал ответ. Из дальнейшей перепалки выяснилось, что родители жениха были цыгане, а невесты – татары. Надо же, такой редкий союз и в мою смену!

Подобных историй было множество. Но не писалось, не шло перо по бумаге… И я решил строить сюжет романа из того материала, что окружал меня на протяжении года, и меньше сочинять. Необходимо только отсекать лишнее – по известному рецепту. И начинать желательно с понедельника, с первого рабочего дня недели. Живые люди, со своими судьбами, биографией, любовью, капризами, мировоззрением, конфликтами, бытовыми заботами, сами поведут сюжет. И не следует беспокоиться, как он станет развиваться: если люди живые, сюжет себя раскрутит…

* * *

И вновь хождение по редакциям журналов, словно в портфеле моем первая в жизни рукопись, словно нет еще зарубежных переводов моих книг, – судьба писателя, не обремененного чинами писательской администрации, наградами и премиями, интересами кланов и взаимных услуг. Но в отличие от прошлых волнений я вовсе не переживал, знал, что роман опубликуют, куда они денутся! И опубликовали. В Новосибирске, в журнале «Сибирские огни», в трех номерах. Потом и книга вышла, в Москве, в издательстве «Молодая гвардия». И фильм сняли, в Ленинграде. Под названием «Плата за проезд». С прекрасным актером в главной роли – Князевым. Где он еще снимался, не знаю, как-то не встречал, а жаль, очень рельефный актер.

«Таксопарк» оказался «читаемым» романом. Достаточно было заглянуть в библиотеку, опросить сотрудников. Большое везение… Людей интересовала их собственная жизнь в каждодневной служебной круговерти. Мысль, скажем прямо, не оригинальная, но… парадоксальная. Казалось бы, все и без подсказки писателя знают все о своих служебных буднях. И все-таки! Люди проводят на работе треть суток, а учитывая, что проблемы, возникшие в это время, нередко тревожат и дома, и во время отдыха, выходит, что работа, черт возьми, всё в нашей жизни… Работа нередко определяет и семейные отношения, и отношения родственные, и отношения личные, и даже интимные.

Роман «Таксопарк» всерьез утяжелил мой почтовый ящик. В основе большинства читательских писем лежал интерес к тайнам профессии. Вот пользуемся такси и не знаем, какие человеческие судьбы таятся под «черепашьим панцирем» таксомотора. Судьбы! То есть самая что ни есть основа любого литературного произведения. А место действия – лишь среда, где они проявляются. Но среда особая, в которой люди раскрывают себя с определенной стороны.

* * *

Мысль создать серию книг, где главной средой обитания был бы город, меня притягивала. Город как живое действующее лицо, диктующее свои законы. И диктат этот проявляется в типичном для города учреждении. Скажем, в универмаге или на крупном железнодорожном вокзале…

Мысль, конечно, не новая. Полки ломятся от книг, где город служит средой обитания героев. И каких книг! От классики до современных авторов: Достоевский, Гоголь, Эптон Синклер с его романами «Джунгли» и «Столица» или тот же американец Артур Хейли с чередой бестселлеров… Но никто из этих знаменитых писателей не поступал на работу в универмаг, чтобы впоследствии написать роман. Никто!

Целый месяц при поддержке вождя писателей Ленинграда Толи Чепурова я добивался у заведующего отделом торговли обкома партии товарища Букина разрешения на работу в ДЛТ (Дом ленинградской торговли). А потом, вместе с Букиным и Чепуровым, осаждал Управление торговли, где начальник «над промышленными товарами» товарищ Емельянов стоял насмерть, как «крепость на Волге», чтобы не допустить писателя в систему торговли. И когда я предстал перед директором ДЛТ Анатолием Матиным с письменным предписанием в руках из Управления торговли, тот посмотрел на меня детскими голубыми глазами так, точно перед ним стояли вместе Достоевский с Гоголем или, на худой конец, Артур Хейли.

Мне везло на руководителей-умниц. Явление не частое, но встречающееся, – широко мыслящий руководитель. Таким был Беглярбеков, теперь вот директор ДЛТ Анатолий Степанович Матин, в дальнейшем директор Гостиного Двора, таким окажется и Геннадий Матвеевич Фадеев, начальник Октябрьской железной дороги, в дальнейшем министр путей сообщения России.

* * *

Старинное здание бывшего Конногвардейского общества, в котором разместился универмаг ДЛТ, известно в Ленинграде. Меня определили на должность инспектора орготдела. Удобная должность, если задумал писать роман: легально вхож во все службы универмага, на склады, за торговые прилавки, во вспомогательные мастерские – хозяйство не малое; должен я был участвовать в открытии и закрытии универмага, следить за состоянием витрин и выкладкой товаров, отвечать на жалобы и просьбы трудящихся…

Работа в универмаге совпала с началом реконструкции торговых залов по финскому проекту. И мое появление многие восприняли как «подсадку» человека со спецзаданием – пресекать неслужебное общение сотрудников с иностранцами. Постепенно напряжение спало, и ко мне стали относиться как к своему коллеге, поверяя служебные интрижки, посвящая в планы.

Матин хранил мой секрет и держал меня в строгости. Работал я добросовестно – опыт подсказывал: чем лучше выполняешь работу, тем глубже познаешь материал. В таксопарке я «висел» на Доске почета и в универмаге старался держать марку. К моему мнению прислушивались, со мной советовались, и это нравилось, вызывало азарт.

В универмаг я поступал в полной уверенности, что все построено на махинациях и воровстве. Так оно и было. И спекуляция, и коррупция, и множество всяких ухищрений для личной пользы. Но! Я столкнулся и с другими людьми. Честные, высокопрофессиональные, они старались в нелегких условиях распределительной системы, порожденной «телефонным правом», сохранить совесть. Именно эти люди и убедили меня в том, что можно избежать искушения писать детектив, а копнуть настоящие подспудные причины, породившие такой феномен, как «советская торговля»: показать, как формировался социум людей, относящих себя к сфере обслуживания, их отношения внутри касты, их психологию, мировоззрение, понятие чести… Все это очень интересно. Сюжет охватывал не только людей универмага, но и тех, кого универмаг втягивал в орбиту своего влияния…

Помнится, я с трудом добился включения в оперативную группу Отдела борьбы с хищением социалистической собственности – ОБХСС. Нас пятеро – четверо оперативников и я. Предстояло ревизовать два объекта. Выявить факт обвеса и обсчета покупателей, факт утайки дефицитных товаров, продажи продуктов «второй» свежести и прочее. «Коллеги» явно недовольны включением меня в группу, цедят слова сквозь зубы, воротят скулу и морщат многодумные лбы. Я не обращаю внимания, я понимаю: ждали они, ждали своего «звездного часа» по графику, а тут меня пристегнули, да еще в такой рейд, как в Соловьевский и в магазин «Детское питание» на Невском проспекте. Соловьевский магазин, что на углу Владимирского и Невского, считался вторым по известности в Ленинграде.

Явились мы скромно, затесались в покупательскую круговерть. Меня интересовала «технология» подобной ревизии, и я старался присматриваться к своим «коллегам». Выкладка продуктов скудная: крупа, колбаса «Отдельная» за два двадцать, сыр-брынза, ржавые консервные банки. Скука! Обменявшись взглядами, инспекторы прошли в подсобку, предъявлять директору свои ордера. Я замешкался в коридоре. И тут меня окликнула какая-то бабка в клеенчатом фартуке: «Милиция, а милиция, все расскажу. Он, гад директор, меня тринадцатой зарплаты лишил, паразит. Все расскажу! Глянь ящик у дверей, что под Брежневым, там лососевые банки прячут. На антресолях – масло в пачках, заграничное. У бухгалтерши, в шкафу железном, икра черная в голубых банках. От народа, гады, прячут, своим продают». – «Не милиция я, бабка, – вырвалось у меня. – Ученик я, ученик. Милиция в кабинет директора пошла, их и карауль», – отмахнулся я от стукачки в фартуке. Я чувствовал себя неуютно, да и неприязнь бригады не очень взбадривала…

Покинув магазин, мы вышли на улицу. Кислые физиономии моих напарников красноречиво указывали мое место в сфере их интересов. Я не стал бодаться, выяснять отношения. «Адью! – помахал я ручкой. – В общем, у меня сложилось впечатление о работе ОБХСС, спасибо и увольте – в “Детское питание” без меня». Лица их просветлели, морщины разгладились. Мы сердечно распрощались… Затесавшись в уличную толпу, я боковым взглядом фиксировал четыре ладные фигуры. Убедившись, что я слинял, фигуры дружно развернулись и исчезли в дверях Соловьевского магазина. Теперь-то они погуляют, голубчики, покочегарят в директорском камине. Да и бабка в фартуке уголек подбросит в отместку за обиду…

В основе конфликта «магазин – общество» частично лежат противоречия социального характера. Магазин при социализме – учреждение государственное, и дела его хозяйственные должны решаться государством, централизованно. А решаются, как при натуральном хозяйстве. Все услуги по ремонту – хоть кассового аппарата, хоть туалета, хоть лестницы – из директорского кармана. Началось это еще со времен нэпа. Маленькие нэпманские магазинчики обслуживал хозяин, и это было естественно: магазин – его собственность. Нэп отправился на свалку истории, а отношения сохранились. Дирекция платит за все. Нет денег – крутись. Поймают – посадят, не поймают – твое счастье. Эта изуверская государственная политика – клад для писателя. А для власти – так просто «рахат-лукум»: и государственные средства сохраняются, и торговый люд в страхе держат. В тюрьмах хоть и тесновато, но нары пока найдутся всем.

* * *

Тяжелая работа. Особенно усталость наваливается к вечеру. Густой, почти осязаемый воздух, сотканный из гомона толпы, гула эскалаторов, хриплых воплей кумиров эстрады, посвиста радиоприемников, стрекота детских игрушек, воздух, пронизанный энергией, любопытством, надеждами и разочарованием, разорванный цветными пятнами тканей, бликами стекол, рябью бижутерии, улыбками кукол, одеждой, часами с разными циферблатами – словом, всем тем, что составляет материальную сущность окружающего мира, – этот воздух к вечеру как-то обмякал, растворялся, становился схожим с праздным и ленивым воздухом улицы, наполненной малоречивой толпой горожан… После рабочего дня я выходил на Невский, в толпу, в вечерний свет витрин, в гул автомобилей и троллейбусов. Усталый сорокасемилетний мужчина, желающий одного – добраться до дому, поесть и лечь спать…

Таким вот сырым вечером встречаю на Невском Бориса Рацера – репертуарного, удачливого драматурга, пьесы которого, написанные в соавторстве с Володей Константиновым, не покидают сцены театров от Мурманска до Владивостока, горячего поклонника моего романа «Таксопарк» и поэтому вдвойне приятного мне человека.

– Слышал, ты работаешь в универмаге, – говорит мне Рацер. – Что мне делать? Получил деньги, авторские, а купить нечего. Пустые полки – ни жратвы, ни товаров. Почему?

– Боря, – отвечаю я на полном серьезе, – понимаешь, международная обстановка накалилась. НАТО наглеет. Военно-промышленный комплекс лихорадит, деньги на оружие уходят.

Рацер посмотрел на меня печально-задумчивыми, оленьими глазами, вздохнул тяжело и сказал меланхолично:

– Ну, хотя бы оружие купить.

* * *

– Никогда! – проговорил начальник Управления торговли промышленными товарами товарищ Емельянов. – Никогда ваш роман не увидит читателя. Это же поклеп. Я полагал, что вы напишете как надо. А ведь я не хотел вас допускать, нет, уговорили. Матину нравится? Матин – мальчишка. Это же бомба! Никогда!

Рукопись романа насупленно лежала на краю его обширного стола…

– Тем не менее вы прочли за два дня, – промямлил я. – Пятьсот страниц.

– Не обольщайтесь, – не смутился Емельянов. – Я прочел, а народ читать не будет, не допустим. Это же прямая антисоветчина. – Его мужественное лицо пылало решительностью полицейского.

«Что он меня пугает? – думал я тоскливо. – Выискался хозяин страны. Не вернет мне рукопись? Так у меня есть еще экземпляр. Черт меня дернул дать ему почитать. Говорили мне: не суетись. И Матин не советовал, знает своего шефа – преданного рядового партии. А что, собственно, он может мне сделать? Из универмага я уволился, роман написан. Кончилась его власть».

Но, к сожалению, я ошибался. Его власть не кончилась. Не было в нашей стране власти сильнее торговли…

В журнале «Звезда» меня встретили сетованиями: и редакционный портфель у них перегружен, и большая задолженность перед авторами, и ждут паводка договорных рукописей – я все понял и спустился вниз с рукописью своего романа под мышкой по пронизанной запахом горелых котлет, тускло освещенной, неприбранной лестнице.

В журнале «Нева» секретарша Тоня посмотрела на меня узкими глазами на скуластом монгольском лице и, упреждая, спросила игриво, не приносил ли я им давеча рукопись нового романа «Универмаг»? В картотеке не помечено, а главный редактор интересовался. «С чего бы ему интересоваться? – почуял я недоброе. – Рукопись со мной, я только хочу ее оставить».

Тоня пожала пышными плечами и прошла мимо, пронося свою легендарную грудь, едва усмиренную тканью свитера. Авторы цепенели при виде ее соблазнительной фигуры, Тоне это нравилось. Оцепенел и я, но только от мысли о странном интересе к новоиспеченному моему роману со стороны руководства журнала… Мелькнула мысль о зловещей роли всесильного начальника Управления торговли, который через услужливых ребят из спецотдела дал знать руководству журнала, как реагировать на мое появление в редакции…

Опять стучаться в московские журналы? Опять начинается долгая и нудная дорога романа к читателю…

* * *

Дорога и впрямь оказалась долгой, но с на редкость удачливым концом – роман принял журнал «Новый мир».

Как-то петербургская газета «Натали» поместила мое интервью. Фразу из текста журналистка ввела в заголовок: «Я испытанный “Ленинец”. Женщины, которых я любил, носили имя Лена». Истинная правда! Лена для меня – роковое имя. Увлекали и другие имена, но Лена почему-то чаще. При новом знакомстве, заслышав имя Лена, я вздрагиваю и напрягаюсь, как пес при хозяйском оклике. И не напрасно, оклик этот нередко и оказывается хозяйским, хоть и временно. Какое-то наваждение, да и только.

Как и многие «особи мужского пола», я душевно пронзен прекрасной половиной человечества. С самого раннего возраста все мои увлечения – драматический кружок при Доме пионеров, секция гимнастики и бокса, эстрадно-джазовые выступления на институтских вечерах, литературные потуги – замыкались на желании «козырнуть» перед девчонками моего детства, отрочества и юности. Близость этих существ пьянила. В те далекие годы я не пропускал ни одного вечера в женской школе. Приходил раньше всех и уходил последним, подгоняемый крикливой уборщицей, и не задумывался о том, что мымра-уборщица тоже когда-то была тем самым существом, к которому меня так влекло… Словом, жизнь моя текла под магией женских глаз. То они светились блекло и лениво, то с подозрением и недоверчивостью, то с предательским прищуром, то – реже – ярко, радостно и открыто. Семейные годы помечали все стадии свечения, но в обратном порядке. Случайные знакомства освещались по-разному, но в основном завершались равнодушием. Возможно, оттого, что женщины знают нас лучше, чем мы их и чем мы сами знаем себя.

Но в чем я упорствовал, так это в уникальности личного опыта каждого в такой тонкой сфере, как интимные отношения. И удивлялся, когда слышал категорическое: «Так не бывает»… Мой «новомировский» редактор Игорь Бехтерев – добрейший человек и опытный профессионал – это понимал, он доверялся авторской исповеди в «интимных сценах», в то время как завотделом прозы, вероятно, оценивала подобное своим личным опытом. «Вы в этом ничего не понимаете, – говорила она мне. – Уберите. Так не бывает. Роман от этого выиграет. И цензура не пропустит». Последнее решало все. Я «со слезами» убирал. Завотделом была дама достаточно жесткая по натуре, ей собственный опыт казался эталоном. Но все равно я благодарен ей за участие в судьбе романа «Универмаг»… Кстати, в романе у нее имя Елена. Вообще подбор имен героев для меня – один из самых мучительных моментов работы над рукописью. Имя – это решающая составная образа, толчок, запал, от которого зависит весь «взрывной механизм» характера и даже развитие сюжета. Елене мне хотелось придать черты «своей» женщины. Субъективный и достаточно эгоистический эксперимент оказался вещим, подобно вещему сну. Такая женщина прошла через значительный отрезок моей жизни – Елена Л. Познакомились мы на моем выступлении в Клубе авиаторов, где она работала. Наделенная особой, изысканной и в то же время открытой красотой, она была из тех женщин, в которых по внешности прочитываются качества души. Мы встречались тайком – я хоть и был формально свободен, но как-то не решался огорчить живущую со мной под одной крышей женщину, с которой связывали долгие годы. И Е. Л. была тогда несвободна – муж, двое детей.

* * *

Почему же мы не стали семьей, когда каждый из нас оказался в одиночестве?

Я гордился ее внешностью, как ребенок гордится игрушкой. И я любил ее лицо, фигуру, как ребенок игрушку. Она казалась мне моей собственностью, я привык к ней, как привыкают к своей фотографии. Когда я уезжал, порой на полгода кряду, она ждала меня преданно, как мать. Ее письма обжигали любовью в каждой строчке, пробуждая в памяти неповторимый тембр ее голоса. В них была тоска, желание свидания, желание близости. Но время сурово. Любовь, как огонь, требует кислорода, я этим пренебрег в своем спесивом самодовольстве, я не брал в голову, что любовь женщины, если это настоящая любовь, отличается от любви матери, любви, к которой привыкают. А к Любви нельзя привыкать. И когда в вестибюле метро «Гостиный Двор» я услышал фразу: «Все! Я устала. Я больше тебя не люблю», – мне показалось, что я ослышался. Жалкий, беспомощный, я валился с пьедестала. Я физически ощутил утрату. Как? Мне не хватало воздуха, я задыхался. Я уже испытывал такое состояние, когда ставил подпись под бракоразводными бумагами в далеком уже восьмидесятом году. Воистину нет для человека большего недоброжелателя, чем он сам… Или в наши отношения вмешалось третье лицо? Полезно вспомнить бабелевскую фразу: «Босяк! Сколько может ждать женщина?!»

* * *

Наши отношения не прервались – слишком я виноват, чтобы их прервать. Наши отношения стали иными, близкими к состоянию неустойчивого равновесия…

«Каждый писатель, даже самый посредственный, хранит в себе отшельнический скит», – писал Ян Парандовский. Вероятно, он прав. Думается, даже «фундаментально-семейные» писатели в душе одиноки – мир искусственно созданных образов смягчает суровость реальности, позволяет им смириться, укротить гордыню. Но те, кто познал упоение одиночеством, вряд ли стремятся укрыться в клетке, даже золотой.

Перо спотыкается о бумагу, перо просит не касаться этой темы. Не вспоминать и другую Лену, светловолосую, юную, с собачкой-пуделем на поводке. Давно и трогательно увлеченную «повзрослевшим» уже писателем. Почему я упомянул ее в этих записках? Так легла карта? Вероятно. Так легла карта.

Существует неписаный закон – произведение со страниц журнала попадает в книгу. А не наоборот… Уверенный в таком порядке, я передал роман «Универмаг» в издательство «Молодая гвардия», что в свое время с успехом выпустило «Таксопарк». Но не тут-то было… Месяц, второй, третий – никакого ответа. Надо ехать в Москву.

Унылое огромное здание издательства, точно сданный в аренду приют. Ломаные, слепые коридоры, множество мелких комнатенок, набитых сотрудниками и начальством. Один из начальников носит фамилию Мошавец.

– Видите ли, Илья Петрович, – говорит тихо Мошавец, – на ваш роман сплошь отрицательные рецензии. Да, читают все, сам читал не отрываясь. Но рецензии? Неужели вы не можете договориться о положительной рецензии? Мы ведь издательство комсомольское.

У Мошавца тощее болезненное лицо и невыразительные глазки над остреньким носиком.

– Стучитесь выше, Илья Петрович, мы люди подвластные…

«Может, взятку хочет? – думал я. – “Взятку хочешь? – спрашивал я мысленно. – Скажи. Я дам. Водку принесу. Пьешь водку?” Пьет, пьет, – думал я, глядя, как Мошавец тихой мышкой похрустывает бумагой на столе. – А может, не берет? Может, честный комсомолец? Нет, не встречал я честных комсомольцев в подобных учреждениях. Карьерист, стало быть, взяточник. Иначе зачем карьера, если нельзя побольше хапнуть».

– Ну и что? – спрашивает Мошавец.

– Ничего, – отвечаю я. – Буду ждать… («Надо дать?!»)

– Илья Петрович, – останавливает он меня в дверях, – вы известный писатель. Постучитесь в «Большой ЦК», может, они нажмут на «Малый ЦК». «Новый мир» напечатал? Именно поэтому наши и остерегаются, неужели вам не ясно? Пришли бы вы из «Сибирских огней», как с «Таксопарком». Или из «Октября»…

«Вот оно что, комсомольский “Малый ЦК” бдит, – думал я, поджидая лифт. – Зря я на Мошавца. Человек он зависимый. В каждой комнате здесь сидят люди добрые, но зависимые. И Яхонтова, завпрозой, похожая на классную даму. И Коновалова, редактор, похожая на бухгалтера ЖЭКа, все они люди добрые, но зависимые…» Впоследствии я узнал – все они лукавили, все отпихивали «ненадежный» роман, а Мошавцу еще мешал и «пятый пункт» в паспорте автора – уже тогда издательство «Молодая гвардия», как многое, из чего торчали комсомольские уши, затягивалось мхом шовинизма и национализма. А я, наивный, сваливал все только на «подводное течение», на платформу журнала «Новый мир»…

«Черт бы вас всех побрал! – злился я тогда, спускаясь в лифте. – Почему роман, который читают, о котором говорят на читательских конференциях, за которым выстраиваются очереди в библиотеках, замалчивается прессой, а если она его и вспоминает, то с непременным вопросом: где автор увидел таких героев?! Почему этот роман надо проталкивать?» На встрече с космонавтами в Доме литераторов на вопрос, что сейчас она читает, космонавт Светлана Савицкая ответила: «Как все – “Универмаг”». Подобный отклик на роман мне важнее, чем спесивые усмешки сонма критиков.

* * *

Поэт Олег Шестинский, мой приятель, очень похож на киску. Человек не злой, помнящий добро. В свое время он служил начальником ленинградских писателей. А вожди, известное дело, обрастают врагами, явными и скрытыми. И его сместили. Шестинский переехал в Москву. Вождь писателей всего Советского Союза, лауреат всех премий – Георгий Марков – пригрел опального ленинградца и назначил его малым вождем: Шестинскому выделили кабинет в приплюснутом особняке на улице Воровского, куда я, будучи в Москве, и заходил поболтать о том о сем. Узнав про мои невезения, Шестинский предложил обратиться к самому «сильному» человеку Союза писателей – Юрию Верченко. Он из бывших комсомольских начальников, когда-то командовал издательством «Молодая гвардия» и вообще человек, с которым считаются ТАМ.

Юрий Верченко, человек необъятной ширины при высоком росте, весил, на первый взгляд, тонну, не меньше. В любом помещении рядом с ним было тесно, тем более в кабинете, заваленном всяким хламом: грамотами, кубками, призами, переходящими знаменами, дарственными томами наших и зарубежных писателей, портретами вождей народа. Не кабинет, а ломбард. И все это как бы выплывало из сизого марева – Верченко превращал в дым по две пачки в день, особенно быстро он расправлялся с ментоловыми сигаретами «Салем» и «Мальборо», что по тем временам являлось признаком особого успеха.

Шестинский ввел меня в кабинет и представил как самого близкого друга, почти брата. Искренно представил, без подвоха. И Верченко подхватил: «Друг моего друга – мой друг», выпустив между пельменями губ упругую струю ментолового дыма. Он объявил, что давно следит за моим творчеством, а журнал с «Универмагом» зачитан до неприличия. Я не упустил наживку и рассказал, как меня водят за нос в издательстве…

Верченко набрал номер телефона и, утопив половину трубки в тесте щеки, изложил суть дела своему абоненту, которого звали Альберт. Слова он говорил хорошие, но больше слушал, подмигивая мне в знак благополучного хода переговоров.

«С ЦК разговаривает, – подсказал Шестинский. – С Беляевым, заместителем Шауро», – и он поднял палец вверх, как бы указывая место обладателей этих фамилий в мировом порядке.

Я кивнул в знак понимания исторической важности минуты и благоговейно прикрыл глаза, хотя толком не знал, кто же они такие, эти Шауро и Беляев.

Затем разговор пошел о какой-то писательской тяжбе – явно не для посторонних ушей. Шестинский это уловил и вытянул меня из кабинета…

В дальнейшем события развивались на грани детектива, я еще об этом поведаю. А позже я вновь повидал Шестинского в Переделкине. Подарил ему свою повесть – результат двухмесячного пребывания на земле Господа Бога, в государстве Израиль, – «Взгляни на дом свой, путник». Олег прочел и обиделся, разглядев в повести то, чего там не было. Решил, что я пытаюсь упрятать Иисуса Христа в его босоногое детство, проведенное в Назарете, отнять Иисуса у человечества, оставить его навсегда иудеем. Таков, мол, пафос повести. Я думал, что Олег шутит, но он, увы, был серьезен до уныния. И сказал важно: «Я всю жизнь был верующим христианином!» (что меня удивило – что-то я не примечал его у Врат Божьих на земле), но тут же добавил веско: «Мысленно!»

Я развел руками…

* * *

Ожидание – не самое благостное состояние души. Ожидание растягивает дни в месяцы, делает человека нервным, крикливым, провоцирует на скандал и углубляет обиду. Словом, тягостная штука ожидание. Но есть панацея – работа. Или новое сердечное увлечение…

На сцене она была неотразима. Свет прожекторов оттенял каждую черточку ее тонкого лица. Она была актрисой. В тот вечер Литературно-драматическая студия под руководством Владимира Рецептера ставила в Доме-музее Достоевского пушкинскую «Русалку». И М. В. играла главную роль. На спектакль я пришел с Граниным. Даниил Александрович, как более искушенный и опытный мужчина, толкнул меня локтем в бок: обрати, мол, внимание, какая красивая женщина. И актриса с будущим, удачное сочетание… Женщина и впрямь была хороша, ничего не скажешь, а вот мэтр ошибся, актрисой она оказалась никакой, только что голосистой. Кстати, Гранин дал маху и со знаменитым сейчас бардом Розенбаумом, когда тот только начинал свою карьеру. Розенбаум пригласил меня на концерт во Дворец культуры им. Капранова, а я пригласил Гранина. Пришли, заняли ложу на виду, у самой сцены. Слушаем. В антракте Гранин ушел, сказал, что скучно, неинтересно, с претензией, без будущего. Я не согласился, остался до конца, чувствуя себя неловко – Розенбаум знал, что я пришел с Граниным, волновался. А тут, во втором отделении концерта, я сижу, точно одинокий кукиш… Все это я припомнил мэтру через несколько лет, в расцвете славы Розенбаума. Мэтр признал, что да, ошибся, не разглядел, такое случается и с мэтрами…

Впрочем, красивой женщине не обязательно быть хорошей актрисой. Красота сама по себе – прекрасная роль, но в спектакле под названием «Жизнь» плохое исполнение роли может омертвить любую красоту, данную природой. И наоборот… После представления я спустился в метро и на пустующей платформе увидел молодую женщину. В сером неприметном плаще она обликом походила на воробушка, случайно попавшего в подземелье. С беспокойством я распознал в бледном лице черты той красавицы, что привораживала на сцене Дома-музея Достоевского. Я заговорил, и сразу о спектакле, чем и вызвал ее расположение. Выяснилось, что мы живем поблизости – мое провожание не выглядело назойливо. Особую остроту в наших дальнейших отношениях мне доставляло то, что ее не звали Лена. Ха! Вот вам и «ха»! Был разорван мистический круг.

Запретные свидания сладки до того момента, как исчезает прелесть новизны и подступает рутина. М. В. обнаружила множество достоинств при одном недостатке: уверенности в том, что она – великая драматическая актриса. Тягостно, когда человек уверен в том, чего нет. Она неплохо исполняла романсы, аккомпанируя себе на гитаре, что в дальнейшем и стало ее ремеслом. Ее достоинства? Скромность. Что при красоте встречается редко, но бывает зато органичным. И еще – активное участие в чужих судьбах. Что меня как человека достаточно эгоистичного угнетало. М. В. принимала это за ревность. Так появилась трещина. А скрытые свидания, с оглядкой, не прибавляют энтузиазма. Они приглушают страсть, подобно воде, усмиряющей пламя. В итоге горький дымок тлеющих головешек…

Ожидание продолжалось. Я ждал, когда редакция «Невы» получит добро КГБ, куда на консультацию передали рукопись моего романа «Утреннее шоссе», – это раз. Я ждал, когда вмешательство Беляева, человека из ЦК, изменит отношение к роману «Универмаг» со стороны издательства «Молодая гвардия», – это два. В-третьих, я ждал, чем закончится ситуация, которая могла изменить всю мою жизнь, – я узнал, что стал вдруг… отцом. Новость-нокаут! Я смотрел в светлые, удивительно красивые глаза Л., и странные чувства обуревали меня. Такое чувство неуверенного восторга вперемежку со страхом испытываешь, когда не решаешься нырнуть в неспокойное море, хоть и знаешь, что неплохо плаваешь. «Да, – говорила мне Л., – я не решалась тебе в этом признаться, ты был тогда женат, а теперь ты остался один, все твои тебя покинули. А у тебя есть дочь, моя девочка, ты не один. Нам ничего не нужно, я вполне могу обеспечить себя и своего ребенка. Но просто ты должен это знать… Как это произошло? Как происходит у всех. После нашей последней встречи прошло более трех лет, детали не восстановишь, да и зачем они тебе». – «Как же, как же, – бормотал я, – помню, как между нами возникла размолвка. Это было в Комарове. Я проводил тебя на электричку, и ты уехала в город. Потом я звонил тебе домой, хотел повиниться, но тебя дома не было». – «Да, – ответила она, прямо глядя в мои суетливые зрачки, – наша та размолвка меня обидела, я домой не поехала, я поехала к нему, он всегда находил нужные слова, когда мне было горько». – «К нему?! – вскричал я. – Хорошенькое дело. Может быть, и ребенок его?!»

Л. презрительно опустила кончики губ, повернулась и ушла. Гордая, красивая, на высоких каблуках.

Я остался один со своим смятением. О чем только я не думал тогда! О том, что на мою устоявшуюся холостую жизнь вновь могут накинуть узду. О том, как это воспримет та, к кому я уже стал привыкать, и как воспримет эту новость моя дочь там, за океаном… А главное, меня не покидала мысль о том человеке, к которому ушла разгневанная на меня женщина.

…Никогда я не встречал столь поразительного сходства. Девочка, которую я видел в детском скверике, и этот статный, чуть прихрамывающий мужчина, казалось, скалькировали друг у друга черты лица: высокоскулого, со вздернутым носом, характерным разлетом бровей над геометрически схожей конфигурацией глаз. Просто поразительное сходство…

Прошло время. Она вышла замуж. И все равно при наших случайных встречах я слышал в ее голосе упрек.

А через много лет я повстречал Л. и ее дочь. Высокая темноволосая девочка смотрела на меня черными глазами дяди Жени, погибшего на фронте брата моей матери. Сходство казалось поразительным. Не только глаза, но и форма носа, лоб, чуть скошенный подбородок, отличающий род Штемлеров…

Пристальный взгляд не делал чести моей персоне, но трудно было себя перебороть.

* * *

Л. вновь посрамила меня своим великодушием и мудростью, оставив наедине с совестью. Хотя совесть успокаивало то, что дочь носила отчество того чуть прихрамывающего «искусителя». Запутанная история, в которой нет виноватых… А темные девичьи глаза ее дочери глядели на меня подозрительно и наивно, не догадываясь о своем сходстве с глазами моего убитого дяди Жени…

Моего дядю убили так.

На Керченском полуострове есть деревня Осовино. Множество раз деревня переходила из рук в руки. Бои шли жестокие – немцы рвались на Кавказ, к нефти. И редко выпадали минуты, когда примолкали в степи охающие взрывы. Люди привыкли к голосам войны, и паузы тишины казались им необычными и грозными.

И вот однажды, 11 января 1944 года, тишину всколыхнул одинокий взрыв, как вздох задремавшей войны. Этот взрыв оповестил, что сейчас погиб лейтенант Евгений Заславский, мой дядя Женя. Двадцати девяти лет…

За несколько минут до взрыва ему захотелось напиться воды, умыться, возможно, и побриться. Колодец был в метрах ста от землянки. Сперва он хотел попросить старшину, но тот дремал. Дядя взял котелок и короткими перебежками, по всем правилам, как его учили, направился к колодцу. По открытой местности полз, где была возможность – пригибался, где была возможность – бежал. Так учили, чтобы он не погиб. Дядя это хорошо усвоил, даже сам обучал солдат. А когда до колодца оставалось несколько метров, лейтенант Евгений Заславский зацепился за маленький проводок… Так написал бабушке старшина.

А в это время другой мой дядя – Михаил Заславский – старший из трех сыновей – тянул срок в бухте Ногаево, под Магаданом. Упрятали его туда по статье за мошенничество в 1934 году. И был ему от роду двадцать один год. В отличие от своих братьев и сестры мой юный дядя Миша очаровался красивой жизнью ночного Баку с жаркими карточными играми, красным вином и девочками.

Бабушка на суд не пошла – позор прослыть матерью мошенника был для нее невыносим. Только после суда она узнала, что ее сын стал жертвой коварства. Он по-крупному обыграл в карты какого-то заслуженного артиста, и тот, чтобы не отдавать проигрыш, подставил милиции моего юного дядю. Того отправили поначалу на строительство Беломорско-Балтийского канала. Потом загнали в бухту Ногаево, близ Магадана. Где дядя и прожил пятьдесят восемь лет. Первую половину заключенным, вторую – вольноотпущенным. Там же обучился почтенному ремеслу парикмахера и стриг на свой вкус суровых золотоискателей и мужественных летчиков в парикмахерской магаданского аэропорта…

Однажды он приехал в Баку. Высокий, статный, обликом похожий на джеклондоновского героя с берегов легендарной речушки Юкон. Приехал не один, а с женой Марусей и сыном Евгением, названным так в честь погибшего брата. Сноха из Магадана с наколкой на руке и золотой фиксой произвела на бабушку эффект электрошока. Бабушка бросилась в бой, позабыв, что ее сын тоже не ангел и подругу выбрал из цеховой солидарности.

Бой она выиграла – Маруся, собрав пожитки, переехала на постой к соседям, а дяде Мише подсунули полногрудую красавицу Соню из порядочной семьи дамского закройщика. Прихватив новую жену, дядя Миша вернулся в столицу Колымского края…

Он по натуре был вольным орлом. И умер в одиночестве – его обнаружили в закрытой квартире спустя много дней после кончины…

Был у меня в запасе еще и третий дядя – младший брат мамы – дядя Леня. Мой любимец. Невысокого росточка, худощавый, быстрый в движениях, похожий на суетливую птичку. Человек удивительной доброты, известный в Баку хирург-уролог. В начале девяностых годов он эмигрировал в Израиль. В последний раз я видел его на празднике Победы в израильском городке Кармиеле.

…В клубе, куда явились мы с дядей, яблоку негде было упасть. И ни одного молодого лица, сплошь пожившие мужчины, пожившие женщины. При орденах и медалях. Как они умудрились их провезти через таможню, ума не приложу. Там, на их родине, в России, этот великий праздник вызывал спазмы в горле, а тут он представился мне просто тусовкой пожилых людей. Там, в России, в те злые годы, все эти люди честно воевали, были ранены, были героями и солдатами. На той земле праздник был их праздником, а здесь они мне казались свидетелями по какому-то полузабытому делу…

Дядя, покорившись участи врача, стоял в окружении стариков и отвечал на их вопросы, связанные с аденомой предстательной железы. Привыкнув в той, оставленной где-то, жизни к вниманию как известный врач-уролог, он чувствовал воодушевление. Он кому-то нужен, он еще не списан в тираж… Дядя подобрал со стола салфетку и рисовал на ней схему заболевания. Старики таращились в салфетку, кивали тяжелыми головами и «делали вид». На их груди позванивали ордена и медали, а в глазах горело неукротимое желание покончить со злосчастной аденомой. Они приехали в эту страну, лелея в душе надежду продержаться подольше на этом свете. И доктор Заславский обязан им помочь. А доктор стоял среди стариков, такой же старый, но держался молодцом, расправив плечики и выгнув колесом утлую грудь…

Пьяненький дядя Леня шел с вечеринки, вздыхая как усталый арабский ослик. Все было позади, все! И детство в Херсоне, и бегство от голода в Баку, и учеба на врача, и война, война. Все четыре года – полевой хирург. С тех пор – только лечение людей. А потом все переменилось. Отъезд в Израиль, эмиграция…

– За все время моей здешней жизни я заработал консультацией тридцать два шекеля. Двадцать пять шекелей деньгами, а на семь шекелей принесли яиц.

– Не густо, – ответил я, придерживая за остренькие плечи своего любимого дядю.

Мой милый восьмидесятилетний дядя Леня был последним шлагбаумом, что отделял меня от моих многочисленных предков. Я со своей сестрой Софьей Петровной выходили на передовую…

* * *

Главный редактор журнала «Нева» – Дмитрий Терентьевич Хренков, напуганный своими сотрудниками Вистуновым и Курбатовым, решил подстраховаться: проконсультироваться в КГБ, нет ли в романе «Утреннее шоссе» какой крамолы. Он-то сам ее не видит, но люди знающие бдят, говорят, что в романе начисто нет советской власти…

Я убеждал Хренкова, что отсутствие советской власти в романе и есть советская власть. Но такая позиция еще больше настораживала Хренкова. Он-то был на моей стороне, но черт его знает, а вдруг?!

Вистунов – зам. главного редактора – тоже воротил скулу при встречах со мной и ссылался на Маркова, главного цензора города, мол, это его распоряжение: без положительного ответа из КГБ цензура не пропустит. И без того в романе сплошь жулики и проходимцы, давно, мол, такого Марков не читывал. А что касается двусмысленности отношений отца со своей взрослой дочерью, так это лишь говорит о нравственном облике автора. «Так отец же не знал, что это его дочь. Он ее сроду не видел!» – ярился я, невольно вспоминая свою собственную историю. «Отцы всегда чувствуют – его ли это дочь или нет! – веско отвечали мне. – Незнание закона не избавляет от наказания». Я молчал, пряча в кармане большую фигу, – много вы понимаете, чувствуют отцы или нет!

Три месяца роман «Утреннее шоссе» томился в Большом доме, как величали в Ленинграде КГБ. Сие редакцию смущало, надо подстраховаться, и роман вычеркнули из плана – все! Я встретил эту весть мужественно, как матрос при Цусиме, даже где-то радуясь концу унижений, что испытывал при каждом визите в редакцию. И тут, надо же, в приемную входит стройный молодой человек с портфелем и вручает под расписку секретарше Тоне пакет. Точно по моему любимому кинофильму «Тимур и его команда». Тоня расписывается. Молодой человек, озадаченный размером и формой груди Тонечки, хмельно выходит из приемной, явно борясь с искушением обернуться и еще раз взглянуть на эту грудь.

Хренков вскрыл пакет и просиял. Ответ из КГБ был положительный при четырех пустяковых замечаниях. А в конце стояла подпись: «Начальник подразделения – Р. И. Полозюк». И я вспомнил, что разрешение на посещение закрытого города Лиепая, которое я получил в канун премьеры своей пьесы «Старая пластинка» на сцене Лиепайского драматического театра, подписал начальник подразделения – Б. К. Тарасюк. Что их там, по фамилиям подбирают?

Я засмеялся и шепнул своему редактору, славному Василию Цехановичу: «Самое забавное в этой комедии, что человек по фамилии Хренков держит в руках циркуляр, подписанный человеком по фамилии Полозюк».

– Так что, Дмитрий Терентьевич? – нагловато спросил я. – В набор?

– К цензору, к цензору, – вставил Вистунов. – Сам повезу.

– Марков хоть и мерзавец, но против ГБ не пойдет, – заключил Хренков. – Будем планировать роман в девятый номер.

Я с облегчением вздохнул. Не знал я тогда, что рановато радуюсь, что ожидания не закончились, что впереди еще встретятся любопытнейшие «комиссии»…

Политическая культура России издавна зиждется на системе запретов. Что, в свою очередь, подчинило себе все общество и в конечном счете сознание человека. Российский человек не удивляется запретам, как снегу, он живет в этом климате. В России один из авторитетов – страх. Основа страха – незнание истины, основа незнания истины – запрет. Выходит, что запрет – основа основ. Система запретов доведена до абсурда. На заводе «Геологоразведка», где я проработал много лет, под строжайшим секретом от сотрудников хранили технологию изготовления некоторых блоков магнитометров, в то время как эта технология была взята разработчиками из открытых зарубежных источников. Бред? От кого секреты? От вахтера завода бабы Нюры? Хотя в этом случае некоторая логика и была – запрет оберегал факт воровства чужой технологии. Но нередко и собственные разработки, известные во всем мире, охранялись от своих же граждан. Например, в шестидесятые годы секретные инструкции по автомату Калашникова хранились в библиотеке Военной академии и требовали спецдопуска, в то время как сами автоматы расползлись по миру, пополняя казну.

Так о каких же цензурных послаблениях могла идти речь в литературе, в этой пороховой бочке, как считали власти? Вот и корпели бедолаги, мои коллеги, в своих кабинетах, изыскивая возможность объегорить цензоров, сочиняя предисловия, послесловия, комментарии и прочие «норы», в которые, как правило, читатель не заглядывает. Так что это, как и многое другое в нашем «надутом» государстве, превращалось в пар для свистка, в навар от яиц, принося источник дохода лишь армии чиновников. Выпускались забавные инструкции. В стране алкашей нельзя писать о водке, в стране жуликов и взяточников нельзя упоминать этот способ личного обогащения. Нет у нас и хозяйственно-партийных дураков, приведших страну к пустым прилавкам, как и самих пустых прилавков. А что же есть? «Вечная музыка», как поется в песне.

Поэтому книги, в которых проскальзывала усеченная, обглоданная цензором правда, считались сенсацией, читались со страстью, обсуждались на конференциях. А что ускальзывало от цензурных сетей, нередко подлавливали рецензенты, эти рыцари фановых труб. В нормальной стране рецензенты формируют вкус, в нашем «Зазеркалье» все, что критиковалось, вызывало интерес.

Послесловие к роману «Утреннее шоссе» я сочинил. И кстати, остался доволен – оно было выдержано в логике романа и выражено одной лишь короткой фразой. Ее произносил старик – сосед самоубийцы, человек «общенравственной морали», поэтому в его устах фраза: «Нельзя в нашей стране человеку жить неправдой!» – звучала вполне лояльно, не вызывая сопротивления.

Цензор, должно быть, останется удовлетворенным…

* * *

Опыт преподал мне еще один универсальный урок – не лезть в бутылку, не торопиться забирать рукопись из редакции. Так было в издательстве «Современник», где годами не издавался ни один писатель «моей группы крови». Многие удивились, увидев, что я выпустил там свой роман «Обычный месяц» – плохо изданный полиграфически, на желтой бумаге, – но выпустил, дожал верного «есениеведа» товарища Прокушева Юрия Львовича, директора издательства. Три года мурыжили, поменяли шесть редакторов, в том числе вполне порядочных людей – Владимира Крупина и Константина Евграфова. Последний особенно не давал мне пасть духом: держись, старик, не сдавайся. И я не сдавался, видя, как в зеркальной черноте ночного оконного стекла отражается кувшинная мордочка главного «есениеведа» страны, с издевкой подмигивающего своему помощнику, мол, не пустим нехристя в русскую литературу, заставим забрать свой оперханный роман, пусть печатает его в хоральной синагоге, а не в издательстве «Современник». На меня же Прокушев глядел честными светлыми глазами навыкате, эталон порядочности и доброжелательства. А впоследствии в издательстве вскрылись какие-то разборки, связанные со взятками.

Так было и в «Лениздате», когда мой бывший товарищ по ЛИТО, заведующий редакцией издательства Толя Белинский доставал меня просьбой уйти от греха и забрать сборник «Признание», который обругал с высокой партийной трибуны глава ленинградских коммунистов товарищ Зайков. Сердцем я Белинского понимал – куда ему податься, если турнут из издательства, – а ум сопротивлялся, не дал забрать рукопись, заставил выстоять. И правильно сделал. Книга вышла в мягком и, частично, в твердом, «подарочном», переплете…

Нет, не заберу я рукопись «Универмага» из «Молодой гвардии», буду ждать. Пусть утешением мне будет предложение Театра им. Моссовета инсценировать роман «Таксопарк», если разрешит… «Ленфильм»: те собрались экранизировать роман и заключили договор на исключительное право распоряжаться экранно-сценическим воплощением романа в течение года. Директор «Ленфильма» Аксенов дал разрешение, директор Театра им. Моссовета Лосев подобрал инсценировщика, драматург Саша Ремез написал инсценировку… На этом все и закончилось – планы театра изменились…

Зато дни рождения возникают ровно через год, не меняя планов, с точностью швейцарских часов. Так наступил мой «полтинник». После творческого вечера в Центральном доме литераторов в ресторане ЦДЛ организовали скромное застолье, которое вел Миша Жванецкий. Он и мой приятель, певец Артур Эйзен, соревновались в острословии. Но кто может сравниться со Жванецким, у которого на локте висела новая пассия – стройная красавица с удивленными глазами на детском личике? Такая близость взнуздывала Мишу, он становился горячим, хоть прикуривай. Какое блаженство испытывает застолье, если рядом горячий Жванецкий! Я жутко напился и, возвращаясь в ту же ночь в Ленинград, уснул в тамбуре вагона. Прошли вечера, банкеты, встречи. Начались будни раскупоренного шестого десятка, и вновь начались ожидания…

* * *

– Что ты переживаешь? – Старый, испытанный мой друг Яша Длуголенский мусолит пальцами леску. – Куда они денутся? Напечатают.

Серое небо роняет на воду дождевые пятаки, разгоняющие тихие правильные круги. Яша – в рыбацком балахоне, из-под которого выползают старенькие джинсы, что скрывают самые тощие ноги из всех встреченных мной за минувшие пятьдесят лет. Его библейские глаза с усталостью и добротой глядят то на меня, то на поплавок, лениво лежащий на зеленой воде, то на далекий абрис дворцов вдоль набережной на противоположном берегу Невы. Рыбная ловля – его страсть и промысел после всех невзгод, постигающих писательскую братию. Друзей, что заходят в дом Яши, в любое время года ждет корюшка, которую изумительно маринует жена Яши – добрейшая Люба.

Удивительно трогательная пара, вместе со своими дочерьми, внуками, собаками и котом. Их квартира на Петроградской стороне, находящаяся в хроническом ремонте, утверждает в мысли, что ты жив, что наступит завтра, наступит и послезавтра, даже при самом унылом состоянии души. Мне у них хорошо, как и у других моих друзей, Эммы и Семена Вершловских…

Яша – талантливый детский писатель. В чем заключен талант детского писателя? В том, что его книги с интересом читают и взрослые…

Книга Яши «Я играю в шахматы», написанная в соавторстве с Заком, по своей природе – бестселлер. Она должна быть в каждом доме, как огонек, что освещает с неожиданной стороны такое увлекательное занятие, как шахматы. Подобную книгу мог бы написать товарищ моих юношеских бакинских лет Ким Вайнштейн – отец чемпиона мира по шахматам Гарри Каспарова. Ким по натуре был чем-то сродни Якову. Его одаренность проявлялась не только в обучении сына первым шахматным ходам – Ким впоследствии стал одним из соавторов знаменитой бакинской команды КВН, протуберанцем взметнувшейся на фоне телевизионных острословов шестидесятых годов. А сколько шуток Кима слышали лишь его товарищи да маленький Гарик, типичный бакинский мальчуган, ставший выдающимся шахматистом мира.

…Рыбы слушались Яшу. Когда коллеги-рыболовы ворчали, что, дескать, даже рыба при такой власти не клюет, у Якова рыба клевала. Кошки в нем души не чаяли. В прохладную погоду, обернувшись шалью хвостов, они терпеливо ждали своей доли улова.

– Так вот, – успокаивал меня Яша, выуживая из судка мелочь для кошек, – напиши письмо этому, как его… Беляеву. Что он на самом деле себе думает? – искренне негодовал наивный детский писатель.

Я смотрел на своего друга. И это говорит он?! Человек, который при любых невзгодах ожидает худшего. Я не мог не оценить подобную жертвенность и выпрямлял спину – на самом деле, что они там себе думают?!

И возымело…

Отдаляясь во времени, неприятности кажутся абстракцией – а был ли мальчик-то?

…В пыльное стекло редакционной комнаты, жужжа по-шмелиному, бьется муха. Нашла форточку и вылетела.

Мы уже не злимся друг на друга – я и мой московский редактор Зоя Коновалова. Лично я доволен: восстановил в рукописи «Универмага» журнальные купюры, приблизив ее к авторскому варианту. Все прекрасно, если бы не… послесловие. Вновь компромисс!

После вмешательства отдела культуры ЦК издательство «Молодая гвардия» нашло соломоново решение: роман оно принимает, но с одним условием – автор должен написать послесловие. Однозначно! Так решил и директор издательства Десятирик, и главный редактор отдела прозы Николай Мошавец, и редактор, и вахтер, и буфетчица издательского кафе, и слесарь-сантехник издательского туалета – все, как мне казалось, встали горой за честь родного издательства. Суть послесловия должна заключаться в обращении к читателю с призывом «Не верь глазам своим, глядя на то, что тебя окружает!», внушающим уверенность, что все аморальное, преступное, порожденное системой, – явление временное. Многоточие, которым заканчивается роман, – тоже символ оптимизма.

А не написать ли мне роман, состоящий из одних послесловий? Так и назвать…

Вечером, в обшарпанной комнате общаги Литинститута, что на проспекте Руставели, я подсел к столу и сочинил послесловие-индульгенцию.

– Хитрец, – сказала редактор. – Послесловие ничем не отличается от романа… Ладно! Все равно никто его читать не станет. Начальству надо было поддержать свой авторитет, и только. – Остановившись в дверях, редактор добавила: – Кстати, звонили из Ленинграда, вас разыскивает некто Хренков.

* * *

Телефонная трубка вибрировала от гневного голоса главного редактора журнала «Нева». Смысл сказанного вгонял в смятение… Положив трубку, я торопливо собрался и поспешил к лифту. Растерянность охватила меня – что делать?!

А случилось вот что. Ленинградский цензор Марков послал рукопись романа «Утреннее шоссе» в Москву, в Комитет по охране государственных тайн, своему начальству, и уже получил предписание, запрещающее печатать роман в журнале «Нева». Хренков остановил набор и, просрочив время, вынужден был вставить в девятый номер другую рукопись. Таким образом я, сукин сын, лишил премии не только журнал «Нева», который выбился из графика, но и все Ленинградское отделение издательства «Художественная литература», в бюджете которого журнал «Нева» занимает важную позицию! Надо предпринять все меры, но не допустить такого неслыханного безобразия – лишить премии все издательство из-за какого-то романа! Кстати, есть зацепка, и весьма существенная – Марков послал начальству рукопись БЕЗ ПОСЛЕСЛОВИЯ! (О боже мой! Послесловия меня преследуют, как рок!)

* * *

Детектив, чистый детектив. Под названием «Путь к читателю художественного произведения в эпоху развитого социализма» (для служебного пользования).

* * *

Едва вступив в приемную Юрия Николаевича Верченко, я сквозь проем в двери услышал свою фамилию. И затаился, надеясь выведать поболее, но сухой стук телефонной трубки о рычаг лишил меня надежды.

Верченко выпустил сизую струю ментолового дыма и поманил меня пальцем, похожим на гирлянду из трех сарделек:

– Звонил ваш Хренков. Опять с тобой приключения. – Однако в голосе «генерала» не было досады. – А что я могу поделать? Роман я не читал, в чем дело, не знаю. Поговори-ка сам с Беляевым, по «вертушке». Что он скажет? – и, не дав мне опомниться, протянул трубку, в которой уже посапывал замзавотделом ЦК по культуре Альберт Беляев.

Я представился. Изложил ситуацию. Приготовился слушать… Стало ясно, что дела неважнецкие – цензурный запрет «неподсуден». И премии квартальной «Худлиту» не видать, не говоря уж о журнале «Нева»: надо осмотрительнее выбирать авторов. Да, с романом «Универмаг» ЦК помог автору, договорился с издательством о компромиссе, авторском послесловии…

– Вот что! – осененно воскликнул я в трубку. – Дело в том, что рукопись была послана в Москву без моего послесловия и некоторых купюр.

– Как так? – заинтересовался Беляев. – Обычно посылают окончательный вариант…

Разговор закончился на неопределенной ноте.

– Курить будешь? – вздохнул Верченко.

– Не курю, – ответил я потерянно.

– Жаль, – проговорил Верченко. – Значит, долго еще будешь нас доставать своими проблемами, раз не куришь.

Мы расстались.

…Разные разговоры велись вокруг персоны Ю. Н. Верченко. Когда он умер, на похороны пришли люди, годами не подававшие друг другу руки по идейно-нравственным причинам. А вот пришли, и по лицам их было видно, что пришли они попрощаться с не таким уж плохим человеком, что им его будет не хватать. Он делал куда больше искреннего добра, чем вынужденного зла. Мир праху его!

Позвонить самому Солодину мне посоветовали в «Новом мире», куда я приплелся бледнолицый и потерянный.

– Посмотрите на себя, – сказала Диана Тевекелян, заведующая отделом прозы. – Вас вернут в Ленинград только через Красный Крест, нельзя же так. Поговорите с Солодиным. Не знаете, кто это? Главный цензор. И кстати, довольно приличный человек, я ездила к нему не с одним нашим автором. Вот телефоны, его и секретаря.

И я приступил к штурму. Из приемной ответили, что Солодин на бюллетене, но пришел на работу по неотложному делу, звоните в кабинет, он сейчас там появится.

Я стал названивать по прямому телефону и уж было отчаялся, как в трубке раздался тихий голос. Едва я представился, как услышал: «Немедленно приезжайте, я вас подожду».

– Хороший признак, – заключила Диана. – Что-то произошло. Возьмите такси, дело того стоит.

По дороге в Китайский проезд я обдумывал, с чего начать разговор. Что, если начать с… Виктора Конецкого? Перед отъездом в Москву Витя мне рассказал, что ленинградская цензура изъяла из его эссе о Маяковском, написанном к 90-летию со дня рождения поэта, все, что касалось отношений Лили Брик и Маяковского. Отличный предлог для разговора о вольностях Главлита…

* * *

…Есть писатели, литературная и личная судьба которых переплетается в самых неожиданных жизненных ситуациях.

Подобно многим «худющим по конструкции» людям, Виктор Викторович Конецкий до преклонного возраста сохранил мальчишеский облик и мальчишеский характер. Любопытное сочетание – приобретенная с годами мудрость, литературное мастерство и… мальчишеский характер. Когда Конецкий флотской походкой, переваливаясь, шествует фарватером узкого корабельного коридора своей квартиры на Петроградской стороне, я физически чувствую, как молодею, становлюсь задиристее, и благодарю судьбу за наши теплые товарищеские отношения. Не стану описывать внешность Конецкого. Дотошный читатель может взять любую из многочисленных его книг и увидеть на фото слегка скуластое, узкогубое, острое лицо писателя, его хитровато-печальные глаза.

Конецкий – писатель серьезный. Его ироничная проза, замешанная на пестрых морских историях, являет собой обширное повествование, в центре которого или один герой – сам автор, или люди, которых он хорошо знал. И это прекрасно. Но все же не сочинительство, не «романное мышление». Впрочем, Конецкий и сам подчеркивает, что он «не овладел колдовством романиста, что он лишь фотографирует действительность, усматривая в этом залог правдивости».

Я не буду проводить анализ литературных особенностей его творчества – это дело специалистов: критиков и литературоведов. Также не стану ворошить историю разногласия между двумя писателями – Виктором Конецким и Василием Аксеновым, к каждому из которых я испытываю самые добрые чувства. Эту историю с болью мне рассказывал и Виктор Викторович у себя на Петроградской стороне, и Василий Павлович в Вашингтоне, где он профессорствовал в университете после отъезда из России. Оба были очень огорчены.

* * *

Итак, приняв на вооружение историю В. К., связанную на этот раз с бесчинством ленинградской цензуры, я подъехал к серому зданию в Китайском проезде.

В таком боевом настроении я переступил порог кабинета Солодина. Среднего роста, полнеющий, в дивно белой сорочке, украшенной подтяжками, Солодин оглядел меня серо-голубыми глазами и пригладил редкую седеющую шевелюру.

– Что вы вдруг о Конецком? – прервал он мою речь. – Говорите о своих делах.

Я смутился.

– А что мои дела? Вам они известнее, чем мне…

– В том-то и дело, – кивнул Солодин. – Я подписал ваш роман. Он пойдет, как и намечалось, в девятом номере. Собственно, из-за него я и приехал на работу… Мог бы и по телефону вас оповестить, но хотел познакомиться. Я с интересом прочел «Утреннее шоссе». И жена прочла. Спасибо.

– И мне… благодарить жену вашу? – Я пытался справиться со спазмами, что так некстати перехватили горло.

– Нет, Беляева. Он попросил меня. Сказал, что дело неотложное. Что хоть и принято решение, но появились нюансы: рукопись прислана не полностью, без послесловия и каких-то купюр… Я уже всыпал за это вашему Маркову, перестарался служака… Надеюсь, что сотрудники все же получат свою премию…

– Надеюсь, что получат, – благодушно произнес я. – Честно говоря, мне как-то неловко тут сидеть, – добавил я с простодушной хитрецой.

– Не смущайтесь. Писатели здесь частые гости. Цензура – дело тонкое. В этом кресле сиживали и покойный Федя Абрамов, и Айтматов, и Гранин с Адамовичем, много было разговоров по их «Блокадной книге», и Василь Быков. Кто только не приходил сюда, впору основать мемориальный музей…

* * *

А мною завладела былая задумка… Однажды я вычитал объявление: на летний период приглашаются желающие поработать проводниками пассажирского поезда. Надо лишь прослушать краткий инструктаж…

В указанный час я пришел в вагонный участок Октябрьской железной дороги – ВЧ-8, что раскинул свои стальные угодья у Обводного канала. Какая удача – без всяких ходатайств и рекомендаций нужны проводники поезда! Лето. Время большой прогулки. С севера люди едут на юг, к морю. С юга – на север, к комарам… Инструктаж недолгий, в результате которого я научился оформлять прием-сдачу постельного белья, познал систему комплектования вагона, как обращаться с силовым щитком, кипятильником, и прочую премудрость.

Прослушав инструктаж и пройдя собеседование, я на старом студенческом кителе геолога сменил пуговицы, купил форменную фуражку в дорожном магазине у Балтийского вокзала – приобрел вид заправского проводника – и получил новую отметину в свою пеструю трудовую книжку.

В результате дружеских переговоров с начальством вагонного участка на территории уютного ресторанчика у Пяти углов я получил самый развеселый в стране вагон Ленинград – Баку, в составе кисловодского поезда… Первейшая задача перед уходом в рейс – принять вернувшийся «с оборота» вагон. Проверить состояние пола, а то иной раз сквозь дыру проглядывало полотно дороги, пересчитать всю наличность: стаканы, занавески, стекла. Все это надо было не столько принять от сменяемого проводника, сколько откричать. Тот, бедолага, норовил поскорее сдать вагон и отправиться домой, ведь шестеро суток был в пути – туда и обратно…

В первый рейс я отправился практикантом, моими наставниками была супружеская чета – Коля и Нина. Коля, поддатый, почти весь рейс проспал на антресольной полке. Нина – скуластая, плечистая, задастая – держала весь вагон в строгости…

И запестрели мои дорожные «университеты»: начальник поезда, коллеги-проводники, ревизоры, ремонтники, спекулянты, безбилетники, милиция… Да и Нина не таилась, широко делилась опытом. И как пустить в дело уже использованное белье, и как чай довести до золотого оплыва с помощью соды, и как прятать «зайца» при контроле, и как одной спичкой разжечь титан, и как перекрыть один из туалетов, загрузив туда ящики с помидорами, а поверх уложить какого-нибудь «зайчонка»… Наука мудреная, не для слабаков.

Записная книжка пухла, вызывая подозрение Нины. Сказал, что стихи пишу от скуки. Зауважала Нина. Стала поглядывать мартовской кошкой – крепко спит Коляня, чача, считай, покрепче водки. Мне рисковать не хотелось – спит-то он спит, а вдруг проснется? И окажусь я, как Анна Каренина, под колесами поезда. Тем более из-за Нины, один трубный голос которой мог опустить любой шлагбаум.

…После трехсуточного перестука колес вагон прибыл в Баку. И я отправился к маме повидаться как есть, в форме проводника. Это был неуклюжий визит, последствия которого моя мама расхлебывала довольно долго. Весь дом, вся улица, весь район знал, что у Ривы сын – писатель, как Лев Толстой. И вдруг является этот сын. И соседи видят, что никакой он не писатель, а проводник поезда. Как Сурен из пятой квартиры, известный спекулянт. Возит в Харьков селедку и помидоры, а из Харькова – посуду и платки, которые его жена, горбоносая Джульетта, продает соседям. «Лучше бы я пошла по рельсам навстречу поезду», – вздыхает посрамленная мама, выгребая из старенького холодильника «Саратов» все, чем могла угостить сына.

* * *

Память о маме полна теплых, трогательно-наивных историй. Еще в Херсоне юной девушкой, влюбившись в какого-то мальчика, что прилежно сиживал в херсонской библиотеке за соседним столом, она переписала письмо Татьяны «Я вам пишу, чего же боле…» – все, до конца, и подписала: Рива.

Эта история меня трогает до слез своей провинциальной чистотой.

С годами сокращается разрыв в возрасте между мной и ею, словно мама остановилась за поворотом и поджидает меня. Так оно и есть. С годами, все более проникая в ее образ жизни, объясняю ее поступки без былых усмешек и смущения. Время уравнивает, в этом великая справедливость.

…Эта забавная история произошла вскоре после публикации романа «Универмаг», в очередной приезд мамы в Ленинград. Она тогда тяжко болела, но крепилась, стараясь не быть в тягость близким. Способ был ею выбран простой – молчание. Для окружающих приемлемый, для нее, говоруньи, – мучительный.

Летом я нередко отправлялся к Петропавловской крепости купаться. Так, однажды, усадив маму рядышком, поехал знакомым маршрутом, через весь город. Посреди Троицкого моста через Неву мама прервала молчание: «Ты мне скажи: метро от нашего дома подходит к Неве? И под Невой переходит на тот берег?» Я кивнул: истинная правда. «Под самым дном такой широкой реки?» – осененно поражалась мама. Я вновь кивком подтвердил истинность ее суждения. Мама притихла, обдумывая эту невероятную новость, потом вздохнула и заключила строго: «Так вы должны советской власти задницу целовать за это! А вы все ее ругаете…» Надлежащим образом оценив ее рекомендацию, я едва не стукнул идущий впереди автомобиль.

Приехали. Выбрав удобное место у стены крепости, я разделся, поручив маме охрану моих штанов и рубашки и попросив ее настоятельно не устраивать на пляже пресс-конференцию, пока я буду купаться. Заручившись твердым обещанием мамы хранить в тайне имя владельца штанов и рубашки, я полез в воду.

Резвясь в прохладной воде, примечаю, что вокруг мамы начинается «оживляж». Все ясно – мама верна себе: собрала зевак и хвастает своим сыном. Сколько же мне сидеть в воде, не пароход, поди, надо выходить… Отдыхающие в радиусе нескольких метров поглядывали на меня с любопытством, а некоторые осмелели, принесли какие-то открытки, клочки бумаги, свои фотографии для автографа. Один даже протянул рубль, чтобы я расписался, сказал, что будет хранить вечно… Смиренно исполнив просьбы и дождавшись «попутного ветра», я, весь на нервах, высказал маме свою претензию.

– Ничего подобного! Я сидела, как камень, – возмутилась мама. – Когда ты пошел в воду, я лишь сказала вслед: «Илья!» А все вокруг закричали, как сумасшедшие: «Штемлер?!» Спроси у людей.

Возвращался я домой, обессилев от смеха. Бензин был на исходе, и я начал беспокоиться, что его не хватит.

– Что же делать? – взволнованно спросила мама.

– Будем стоять, – ответил я жестко, мстя ей за непослушание на пляже.

Мама виновато примолкла и после некоторого раздумья проговорила:

– Ты можешь ехать не так быстро? Может, доедем?

Я отрицательно качнул головой – автомобиль не обманешь. Но маме очень хотелось нам помочь – мне и автомобилю.

– Ну, а если… задним ходом? – тихонечко спросила она, не совсем уверенная в своем совете.

Как мне подчас не хватает ее прекраснодушного обмана, ее наивного, а чаще – мудрого совета, ее теплоты, ее запаха…

Жизнь мамы целиком была отдана нам – мне и сестре Софочке. Традиция, заложенная бабушкой Маней? Или женский инстинкт? Думаю, и то и другое густым замесом. Жертвенность ее не имела границ и в большом, и в малом. Помню ее сизые, вспухшие от холода руки, вылавливающие селедку из рассола, – во время войны приходилось торговать на рынке, «ловить живую копейку». Помню ее глаза, когда мы с сестрой болели – не часто, но случалось. Не задумываясь, она съехала с удобной, просторной, обжитой квартиры в центре города в невзрачную однокомнатную «хрущевку», с тем чтобы у сестры после замужества была приличная жилплощадь… Господи, да мало ли скопилось за ее жизнь таких тихих подвигов?! Мы с сестрой принимали все как должное, не задумываясь. Я, будучи отцом взрослой дочери и тоже вроде не безразличный к ее судьбе, не уверен, что мог бы так раствориться. Я-то не уехал с дочерью в эмиграцию, отпустил ее, пусть с мужем, но совсем еще юную и с юным мужем. Чем судьба благодарит родителей за их жертвенность? Тем, что они уходят из этой жизни на руках искренне скорбящих детей – высшая божья отметина. У меня так не получится – тоже божья отметина…

* * *

Тоска ожидания излечивалась – работа по сбору материала для будущего романа «Поезд» продолжалась.

Дела на Октябрьской железной дороге шли из рук вон плохо. Вот-вот грозили замереть грузовые перевозки, а там недалеко и до пассажирских.

И тут на должность начальника дороги приглашают Геннадия Матвеевича Фадеева. Приехал он в Ленинград из Красноярска сиротой – семья осталась дома, поселился в гостинице. Мы созвонились, встретились. С первого знакомства Фадеев покорил меня. По-сибирски душевный, широкий человек, голубоглазый, седоголовый. Стратегически мыслящий, волевой руководитель. Досконально зная тонкости работы и башмачника на «горке», и диспетчера, и машиниста электровоза, вникал в нужды и начальников среднего звена, и стрелочников на глухих полустанках. А ведь многие рукава дороги, капиллярами несущие ток основным ходам, покоятся на питерской земле еще с царских времен без замены! Инспектируя эти «заброшенные» рукава дороги в своем поезде-мотрисе, Фадеев демонстрировал «мастер-класс» начальства: не перекладывал решений на плечи помощников, решал сам и, судя по лицам профессионалов, решал верно…

И дорога ожила, вышла из коллапса. За короткий срок стала лучшей в стране, опровергая расхожее мнение, что личность мало что значит.

Шутя я предрекал Фадееву портфель министра. И он стал министром путей сообщения России и был им… пока не сняли. За что? За то, что не поддержал проект скоростной дороги Петербург – Москва. Он считал, что шести ниток, соединяющих две столицы, достаточно. А тратить колоссальные деньги в экономически больной стране в угоду монополиям – безумие. Его и сняли под давлением лоббистов монополий. Жаль!

* * *

– Ты не задумывался, почему грузины так плохо говорят по-русски? – шепчет мне на ухо мой приятель, прекрасный грузинский писатель Гурам Панджакидзе.

Мы сидим неподалеку от сцены и слушаем выступление армянского писателя. Хорошую, даже изящную русскую речь, без малейшего акцента. И сам писатель – стройный, рыжеголовый молодой человек – стоит на трибуне, словно стебель с гвоздикой в кувшине. Он говорит о нерушимой дружбе литератур народов великой страны. Позади оратора расположились известные писатели и деятели культуры вперемежку с партийными руководителями Азербайджана – идет Декада советской культуры в Баку. В центре президиума сурово хмурит лоб вождь коммунистов Азербайджана Гейдар Алиев.

– Язык – это самый точный показатель духовной независимости слуг от хозяев, – продолжает нашептывать мне Гурам. – Поэтому грузины так плохо говорят по-русски.

Алиев хищно скосил взгляд в нашу сторону. От этого режущего взгляда мне стало не по себе, я локтем толкнул Гурама, мол, угомонись, потом поговорим, неудобно. Гурам с шумом подтянул ноги, поднялся и вышел из зала под чекистским взглядом вождя…

Об Алиеве я слыхал еще в своей бакинской давней жизни. Бывший генерал КГБ Азербайджана, потом партийный лидер, волевой, суровый, мстительный и умный – настоящий классический тип предводителя былых времен. И когда много лет спустя Владимир Васильевич Карпов, главный редактор журнала «Новый мир», сказал, что приглашен на идеологическое совещание в ЦК, которое проводит Гейдар Алиев, курирующий… железную дорогу, я подумал, что Герой Советского Союза Карпов должен надеть свою боевую звезду.

* * *

…Мы с редактором Игорем Бехтеревым припозднились в его кабинете над редактурой романа «Поезд», когда вернулся расстроенный Карпов.

– Все по домам! – мрачно обронил он. – «Поезд» не пойдет.

Совещание у Алиева вылилось в сообщение руководителям журналов и издательств о положении на транспорте (!) как одном из звеньев общего настроения населения. Люди недовольны тем, что происходит в стране. Недовольны пустыми полками магазинов, даже по талонам нет самого необходимого, тем, что поезда ходят с суточным опозданием, в вагонах грязь, холод, жулье, воровство. Народ на власть плюет. Милиция от рук отбилась, прячется от жуликов. Словом, дела плохие… А тут еще и некоторые литературные произведения, как керосин на головешки. Соображать надо, товарищи, недаром же вас держат в издательствах и журналах. В конце совещания Алиев привел ряд примеров по журналам «Октябрь», «Дружба народов», «Наука и жизнь». И «Новый мир» не обошел. Сказал, что готовится к печати роман «Поезд», в котором автор смакует те отдельные недостатки, которые есть еще на железной дороге. Сейчас не время подобным произведениям…

– Главлит донес, – заключил Бехтерев. – Откуда ему знать наш портфель? Главлит и стукнул.

– Но… интересно, – промямлил я. – Роман – художественное произведение. О судьбах, о любви, о жизни вообще… Ну, действие разворачивается в поезде. При чем тут…

– Оставь, – прервал Карпов. – Дураков нет… Словом, так: роман придержим, пусть полежит. Там посмотрим, время подскажет.

* * *

…«Поезд» напечатали в «Новом мире» в конце восемьдесят шестого года, словно подсадили в последний вагон. Напечатали под заслоном айтматовской «Плахи» в одних и тех же номерах. Лауреат всех премий Чингиз Айтматов как бы принял удар на себя, дал мне проскочить «огородами», как заметил какой-то критик, обращая внимание читателя именно на роман «Поезд»… ругая его.

* * *

В канун шестидесятилетия приказом министра путей сообщения Фадеева Г. М. мне вручили знак «Почетный железнодорожник» за «многолетнюю пропаганду славных традиций российских железных дорог». Во как! Веяния перестройки сказывались на стилистике казенного приказа… Знак давал право бесплатного, раз в год, проезда по великой железнодорожной державе. Но когда я попытался осуществить это право, получил по носу. Дает право, но не всем. Почему, я не стал разбираться…

Книжная ярмарка в Иерусалиме – одна из самых престижных в мире. У павильона Швейцарии я замер, испытывая некоторое замешательство и слабость в ногах. На стенде крупной издательской фирмы «Диогенос» я узрел… свой роман «Поезд» с непривычным названием «Дер Цуг». Вот так номер!.. Конечно, я лукавлю. Встреча на иерусалимской книжной ярмарке была не случайной, я знал, что швейцарское издательство «Диогенос» готовит перевод романа, потому что еще в декабре 1989 года побывал в Цюрихе по приглашению господина Даниэля Келя, директора издательства. Именно в Цюрихе, в маленьком отеле «Киндли», поздней ночью лежа на хитрой кровати, что могла принимать форму, наиболее удобную для отдыха человека, я с величайшей горечью услышал, что все телевизионные станции Европы передают скорбную весть, постигшую человечество, – сообщение о кончине Андрея Дмитриевича Сахарова.

Не берусь определить степень влияния других личностей на ход истории двадцатого века, но для меня роль Андрея Дмитриевича несоизмерима ни с кем, даже с таким утесом, как Солженицын. Солженицыну нечего было терять, он поднимался с колен, от гулаговских нар и параши. Сахаров же отказался от самого элитарного и привилегированного образа жизни, раздвинул прутья золотой клетки. А это куда труднее. Солженицын мстил хоть и справедливо, но мстил за себя, за других. Сахаров – защищал. Других, не себя…

И глядя уплывающим взором на телеэкран, я вспоминал один из моментов жизни Сахарова. Когда он стоял на депутатской трибуне в Кремле и в который раз пытался донести до глухой, злобной, не понимавшей ни черта, ничтожной массы новой власти выстраданную правду. Я видел по тупому и хитрому выражению лиц сахаровских проклинателей, что они его не слышат, не хотят слышать. Они просчитывают в своих скудодумных мозгах, какие последствия для их личного благополучия могут принести выступления этого человека. И даже сам мой кумир тех лет Михаил Горбачев не удержался и поплыл по течению, прогоняя Андрея Дмитриевича с трибуны под улюлюканье ничтожеств. Как мне было стыдно тогда, как я себя презирал за то, что не уехал из этой страны рабов. Я тогда сидел, задыхаясь, перед телевизором в пустой ленинградской квартире, и слезы боли за Андрея Дмитриевича текли по моим щекам, как и сейчас в тихом номере цюрихской гостиницы «Киндли»…

А поутру, разбитый скорбью минувшей ночи, я встретился с директором издательства Даниэлем Келем.

– Вы не забыли: сегодня в три встреча с Дюрренматтом? – проговорил Даниэль, заранее радуясь моему восторгу.

– О! – Я признательно прижал руки к груди. – Я не осмеливался вам напомнить.

Между нами говоря, до недавнего времени я вообще полагал, что Дюрренматт – это из литературы прошлого. Мне казалось, что Мастер покинул бренный мир много лет назад. Он и еще Макс Фриш… Легенда! При разговоре с Даниэлем в памяти возникла стародавняя афиша Ленинградского театра комедии с акимовским спектаклем «Физики». Я едва тогда удержался, чтобы не ляпнуть: «Как?! Он жив?» Чем наверняка бы обидел славного Даниэля, который считался личным другом мэтра и выпустил в своем издательстве альбом рисунков, сделанных рукой Дюрренматта. Солидный, просторный альбом. Резкие, обнаженные изображения каких-то полулюдей в бреду затуманенного разума…

– Вам крепко повезло, – продолжал Даниэль. – Господин Дюрренматт приехал в Цюрих из своего укромного городка встретить жену. И я попросил его повидаться с вами.

…Отель «Европа», в котором остановился Дюрренматт, затерялся на опрятной Дуфурштрассе, неподалеку от оперы. Смуглый привратник в униформе с золочеными галунами, напоминающий шоколадный батончик в голубой упаковке, провел меня в бар. Почему-то отель «Европа» был весьма неравнодушен к Азии: фарфоровые слоны, бронзовые индусские танцовщицы, буддийские символы… За узорным стеклом перегородки, у овального столика сидел Дюрренматт. Не пряча выражения скуки, мэтр стал подниматься мне навстречу, выпрямляя фигуру. Не торопясь, долго. И когда наконец выпрямился, то оказался высоким, большим, рыхлым. Мягкое лицо без излишней растительности, которое нередко называют «бабьим», защищали элегантные очки. Дряблый подбородок уходил в расстегнутый ворот полосатой сорочки, покрытой вельветовым пиджаком кофейного цвета… Мы расселись, подшучивая с помощью переводчика над неловкостью первого знакомства.

Дюрренматт нервно водил пухлым белым пальцем по кромке чашки – он тревожился за жену: рейс, которым она возвращалась откуда-то из Африки, задерживался, а тут кругом смутьяны-террористы. Я же расценивал некоторую суховатость мэтра за счет скромности своего литературного имени в глазах классика. Кстати, касаясь этой темы: меня изумляет равнодушие многих на Западе ко всему тому, что идет с Востока. Из современников обычно выплывают имена Симонова, Эренбурга и Солженицына. Или вдруг неожиданные личности, о которых ни я, ни мои знакомые никогда не слышали. Что это? Снобизм эстетов, комплекс патрициев? Или элементарное невежество? Или у нас, в отличие от комплекса патрициев, комплекс плебеев? Ответ напрашивается один: им неинтересно то, что происходит у нас, в то время как нам интересно то, что происходит у них. Годами мы раздувались в своем спесивом самолюбовании. Мы и об этом говорили в тот декабрьский день в кафе отеля «Европа». Я сторонник литературы обнаженного драматизма, в основе которой лежит неустроенная жизнь, полная противоречий и злого бунта. А умозрительная «полусонная» эстетика, уходящая в глубину человеческого подсознания, расплывчатая драматургия, вялый сюжет, построенный на искусственных коллизиях, меня не захватывают. В таком случае как же быть, скажем, с романами Кафки или Джойса, принятыми не только элитарной читательской средой? Дюрренматт оживился. Тема его захватила. И мы довольно увлеченно ее тормошили, спотыкаясь о переводчика…

Приблизился портье и что-то учтиво произнес на ухо моему собеседнику. Дюрренматт повеселел. Добрая весть из аэропорта о прилете жены мэтра оказалась моей союзницей, мэтр решил поведать о своем детстве. Он родился в семье протестантского пастора, в патриархальной швейцарской деревне. Ни один сельский праздник не проходил без участия отца писателя.

– И между прочим, что мне и удавалось в пьесах, так это изображение массовых сцен, – с удовольствием проговорил Дюрренматт.

– Кроме массовых сцен вам еще кое-что неплохо удавалось, – неуклюже польстил я.

– Может быть, – согласился мэтр. – Хотя, знаете, первую свою премию я получил за…

– Живопись, – вставил я, вспомнив альбом с рисунками.

– Верно. – Мэтр подозрительно посмотрел на меня и засмеялся. – Да, первую свою премию я получил на конкурсе детских рисунков, мне вручили часы. А председатель жюри, пораженный моей самоуверенностью, предрек мне судьбу полковника. Но он ошибся. В швейцарской армии я не поднялся выше рядового, а в жизни – выше писателя. Я писал аккуратно по три страницы в день. Детективные романы, новеллы, радиопьесы. Меня подгоняло честолюбие молодости. Страсть к писательству сделалась единственным смыслом жизни, Особенности поведения человека, что проявились на войне, настолько ужасали мое сознание, что природу их я стал искать в какой-то метафизической субстанции. Этому поиску больше всего отвечал динамизм драматургического жанра. Но больше я пьес не пишу. Драматургия, как и поэзия, требует большого энергетического запаса, а я, как вы видите, мешок с разными хворями…

– Тем не менее вы с таким юношеским нетерпением ждете приезда жены, – не удержался я.

Дюрренматт расхохотался. Дерзость пришлась ему по душе. Я заметил, что дерзость обычно вызывает если не уважение, то, во всяком случае, любопытство. И нередко этим пользовался…

– Меня все больше и больше поражает стихия человеческого безрассудства, – продолжал мэтр. – Весь мир находится во вражде. Может быть, в этом есть свой зловещий смысл, не знаю. Возможно, эволюция человечества есть копия органической эволюции – от рождения к смерти. И вражда эта не что иное, как своеобразная раковая опухоль… Мне очень интересно все, что происходит в России. Возможно, именно оттуда начнут расползаться метастазы всеобщей гибели. Или, наоборот, всеобщее благоденствие как отступление от болезни. Но Россия сейчас главная топка, которая определяет температуру мирового организма. Это очень хорошо, что мы с вами встретились, вы что-нибудь мне расскажете…

И я, по мере разумения, старался рассказать о том, что происходит сейчас в моей стране. Понимая, что общий обзор будет долог и поэтому расплывчат, я решил описать обычный день, скажем, ну… проводника поезда. И не ошибся. Жизнь страны, вмещенная в сарай на колесах, называемый вагон дальнего следования Ленинград – Баку, со всеми своими проблемами – социальными, национальными, экономическими, политическими, – явилась моделью жизни всего государства. Мой ветхий вагон громыхал на стыках изношенных рельсов с тяжелейшим грузом проблем: от Нагорного Карабаха, через пустые полки магазинов, падение нравов и рост преступности, политическую нестабильность и коррупцию к полному развалу страны, занимающей шестую часть суши…

– Вы, вероятно, увлекаетесь драматургией. – Мэтр подбодрил меня. – Ваш прием с вагоном очень… драматургичен. Я долго молился драматургии. Концентрация во времени, острейшие житейские ситуации создают критическую массу. Возьмите судьбу вашего президента Горбачева! Чем не драматическая судьба? При той огромнейшей власти, что он получил, броситься в омут реформации! Такой сложной и непредсказуемой. Почему? Жажда славы просветителя, этой самой упоительной славы? Или – что более всего вероятно – человеческий порыв, совестливость, «воскрешение души»? У многих это погребено, завалено мусором эгоизма, честолюбия, а у некоторых…

Я помалкивал, хоть и не совсем был согласен с мэтром в анализе поступков Горбачева.

– Взять заговор против Гитлера, – продолжал мэтр. – Кто его совершил? Люди, пользующиеся особыми благами системы. Но в них воскресла душа. В литературе нет более благородной темы, чем исследование подобного поступка. Потому как негативные проявления человеческой натуры лежат на поверхности, они более эффектны для показа. Неспроста отрицательные герои получаются ярче, живописнее. Люди охотнее читают криминальную хронику, нежели историю какого-нибудь благодеяния, – в человеке побеждает сатана, животный инстинкт. У меня есть пьеса «Ромул Великий». Это комедия… Так вот, у императора Ромула единственная страсть – куры. Он ненавидит свою империю. Все его поступки направлены на ее разрушение. Преступную империю, стоящую на курином помете, надо разрушить… Две вещи правят человеческими поступками: честолюбие и здравый смысл, все решает их соотношение. Только кажется, что император повелевает империей. На самом деле все наоборот – империя направляет императора, если император умен…

Дюрренматт умолк, глядя поверх меня. Я обернулся. В дверях стояла миловидная женщина. Джинсы, заправленные в дорожные сапоги, подчеркивали ее моложавость. А лицо, загорелое, чуть скуластое, обрамленное короткой дерзкой стрижкой, мягко улыбалось.

– Шарлотта?! – проговорил Дюрренматт, поднимаясь с кресла. Я видел, как густеют его голубые глаза, как порозовела бледная кожа лица. И весь облик, тяжелый, не уклюжий, преобразился, словно время вдруг начало необъяснимый обратный бег.

Спустя год после нашей встречи старый Мастер скончался. Занятая проблемами страны, наша пресса почти не отметила этот скорбный факт. Проживи Дюрренматт еще несколько лет, он многое бы узнал о стране, судьба которой его беспокоила. Он узнал бы о новых событиях в Баку, волны которых докатились и до Грузии, и до Прибалтики. О бесславной войне в Чечне… Неуверенность и страх, точно холод, проникли в коченеющее тело империи. Интересно, как бы писатель теперь отнесся к теме императора и империи?

* * *

А страна и впрямь уникальна по своим трагедиям. Удивительно, как проявлялись в ее истории судьбы и отдельных людей, и целых народов…

Не уклоняясь от жанра «городского делового романа» и томимый любопытством, я решил обратиться к теме архива как учреждения, хранящего так много интересного и важного, к людям, что работали в таком учреждении, и к их судьбам.

Обстоятельства складывались благополучно. Новый главный редактор журнала «Новый мир» Сергей Павлович Залыгин подписал со мной договор на роман «Архив» и выдал аванс. Паруса подняты. Я устроился на работу архивистом в Областной исторический архив, в обшарпанное, богом забытое заведение, хранящее на своих пыльных полатях несметные сокровища. В архивах могут работать только энтузиасты, слишком уж мизерна их зарплата, даже на фоне бедствующих служащих государственных учреждений. Все меня в архиве привлекало: и интеллигентная среда, и предмет внимания – сам архив как учреждение, и поиск сюжета. Все было для меня более органично, чем предыдущие «университеты». В самой теме было больше возможностей для импровизации, вдохновения… Тем досаднее, что роман не был опубликован в заметном журнале. Почему? Ведь был договор с «Новым миром»… Но пока я писал, произошла «пересменка» в кабинете заведующего отделом прозы, пришла новая «метла». Я это почувствовал по замалчиванию романа в аннотациях журнала, в газетных «поминальниках». Да и сам Залыгин стал как-то суетлив при встречах, словно человек, отягощенный неприятной для себя ролью: видно, новая «метла» имела на него определенное влияние или просто он не хотел конфликтовать по пустякам со своей командой. Залыгин всегда мне представлялся образцом «комнатного демократа». Мелиоратор по профессии, он безошибочно находил брод в любом половодье, что со стороны принималось как акт мужества и долга.

Время поджимало – близился выход «Архива» отдельной книгой в издательстве «Советский писатель», – и я передал роман в тихий журнал «Литературный Азербайджан», где он и вышел скромным тиражом. Зато тираж книги потешил мое самолюбие – триста тысяч…

* * *

Один из героев «Архива», русский эмигрант, уехавший в Швецию в 1916 году, как бы подсказал мне идею прокатиться в Швецию для достоверного описания его второй родины. Что я и предпринял, выцыганив в Союзе писателей творческую командировку. Жару подбавил ленинградский корпункт газеты «Известия», предложив посетить автозавод «Вольво» накануне предполагаемого визита правительственной делегации, – витала идея симбиоза «москвича» и «вольво». Мог ли я, злой автолюбитель, не воспользоваться возможностью побывать на одном из лучших автозаводов мира? Да никогда!

Я провел на «Вольво» полный день, отмерив многокилометровый путь по главному конвейеру от гигантской бухты английской стали серо-голубого отлива до самого финала, когда готовый автомобиль отправлялся своим ходом на складской двор. Это было путешествие по заводу-санаторию, где пульсирующие от вспышек электросварки и поражающие диковинными роботами участки сменялись волейбольными площадками, на которых разминались рабочие, отходя от конвейерного однообразия. Или они посиживали в карнавальных кафе. Или созерцали рыбок в аквариуме. В то время как рядом мощно и неторопливо тянулись конструкции, постепенно принимающие обличье знаменитого автомобиля. И когда гид предложил мне собственноручно согнать с конвейера пахнущий успехом автомобиль, я оробел. А какой бы был красивый заключительный аккорд! Я покинул завод, нагруженный сувенирами: голубыми «под Гжель» тарелками, блокнотами, жетонами, переводными картинками, бокалами… Все сувениры украшали изображения автомобилей различных модификаций.

Очерк я не написал, не пошел он у меня. Да и задумка объединить «вольво» с «москвичом» осталась задумкой.

* * *

В Швеции я поиздержался. Поездка в университетский городок Упсалу, где по сюжету проживал один из персонажей романа, соблазны уютных кафе Стокгольма, театры и музеи тоже требовали денег. В завершение – посещение мужского клуба со стриптизом, зрелищем, по тем временам «не рекомендованным» гражданам страны, где «секса нет», и тем самым еще более соблазнительным. Впечатление разочаровало. Возможно, оттого, что я был в зале один, польстившись на дешевизну дневных цен… Дебелая шведка торопливо снимала с себя шмотки, точно перед тем, как встать под душ в жаркую погоду. Видно, она была из вспомогательного состава, а возможно, и вовсе не стриптизерка, а так, посудомойка из ресторана, которую попросили сыграть спектакль для чудака-русского, что приперся в клуб спозаранку, клюнув на дешевизну. Я сидел злой и смущенный в полутемном зале, словно мишень для двух простуженных усилителей-пулеметов, изрыгающих рваную музыку. Едва дождавшись ухода девицы с помоста, я дунул из клуба. Настроение прескверное: сообразил, что из-за легкомысленного любопытства не смогу оплатить последний день проживания в гостинице. Перспектива коротать ночь на улицах Стокгольма не очень взбадривала. После полуночи в будний день улицы всех городов мира словно прорастают скукой, даже такие неугомонные, как в центре Манхэттена. Еще и без денег. Не питая особых надежд, скорее из озорства, я позвонил в наше посольство атташе по культуре. И – о радость! – получил приглашение переночевать в дипкурьерской квартире при посольстве.

Утром меня разбудил телефонный звонок. Голос атташе по культуре звучал озабоченно; я поначалу решил, что нагрянул дипкурьер с тайными своими пакетами и требуется освободить площадь. Но вскоре я понял, что минувшей ночью на посольство обрушились испытания посерьезнее – Иосиф Бродский получил Нобелевскую премию по литературе. Посольство в смятении. Кто мог ожидать такой каверзы по дипломатической линии?! И вот посол Борис Дмитриевич Панкин интересуется, знаю ли я что-нибудь о новом лауреате, как-никак Бродский – бывший ленинградец. И, если знаю, не соглашусь ли позавтракать с послом, потому как Панкин не очень сведущ в «деле Бродского». Я согласился. Перспектива позавтракать за счет посольства меня весьма устраивала. Что же касается главного, то мы были знакомы, но, честно говоря, я не много знал об Иосифе, наши пути не пересекались в те годы. Во-первых, я был далек от «братства поэтов», во-вторых, я был в Ленинграде приезжим, а доверительная дружба, бесспорно, закладывается в детстве и юности… Но кое-что на уровне общеизвестных городских сплетен тех лет я знал.

В предстоящем завтраке с послом меня смущало одно обстоятельство. Борис Панкин когда-то служил большим начальником в Управлении по охране авторских прав. А у меня тогда зрела обида на эту контору – они всячески придерживали мои книги, не пускали издаваться за рубежом, несмотря на поступавшие предложения. И однажды, разгневавшись, я пришел на прием к Панкину. Тот слушал меня кисло, со значением поглядывая на часы. Пообещал разобраться, обронив фразу о том, что не очень большой сторонник трясти по миру грязным бельем, а именно этим и полнятся мои книги. Разошлись мы недовольные друг другом. Дело давнее, но тем не менее…

Борис Дмитриевич Панкин, с болезненным, несколько прямоугольным лицом и коротко подстриженной шевелюрой, приглядывался ко мне. Немногословие посла можно объяснить сверхтяжкими обязанностями представлять державу, а может, он просто не выспался, раздумывая, как же вести себя перед крупной фигой, что показал великой стране Нобелевский комитет… Судя по всему, Панкин начисто не помнил о нашей с ним давней встрече, и это меня взбодрило – не хотелось копаться в прошлых обидах. Но и рассказывать особенно было нечего. То, что Бродского судили за «тунеядство» и выслали из Ленинграда, а затем и вовсе из страны? То, что старики-родители так и скончались в ожидании разрешения повидать сына? Вероятно, это не та информация, что могла удовлетворить посла.

Я чувствовал себя неуютно. Не имея к тем далеким событиям решительно никакого отношения, я испытывал вину за происшедшее. И стыд за то, что живу в неуклюжем, равнодушном и холодном государстве. Не в стране! В государстве! Государство и страна – понятия разные. Нет горше стыда, чем стыд за государство, в котором живешь, коря себя за бессилие.

– Не мешает позвонить Бродскому, поздравить, – отчаянно проговорил атташе по культуре и осекся. – Правда, неловко как-то.

– Почему же неловко? – вставил я. – Если Горбачев распорядился поставить телефон в Горьком и сам позвонил Сахарову… Вполне ловко. И даже благородно.

– Интересно, в каком направлении Бродский выстроит нобелевскую речь? – произнес посол. – Если помянет он свою историю, то наше присутствие на церемонии будет выглядеть двусмысленно.

Я пожал плечами.

Судьба причудлива. Вскоре после утренней встречи в посольстве я оказался в Нью-Йорке, в Гринич-виллидже, на Мортон-стрит, в небольшом убежище нового лауреата Нобелевской премии по литературе. Пришел я к нему с Леной, женой-эмигранткой. Иосиф нас принял радушно, сердечно. Познакомил со своей подругой-американкой, высокой, белокурой красавицей, с обожанием глядящей на своего кумира – большелобого, носатого, с печальными мудрыми глазами и чувственным ртом. Я знал о его операции на сердце и удивился ярости, с какой Иосиф «приговаривает» одну сигарету за другой. О чем и сказал тихонечко американке. Та безнадежно махнула рукой – такая судьба.

Не в пример показному высокомерному равнодушию многих эмигрантов Иосиф с интересом воспринимал то, что происходило в России. Я передал ему просьбу Олега Чухонцева о подборе стихов для «Нового мира» и еще какие-то просьбы, переданные со мной… Растерянность российского посольства в Швеции вызвала на его лице усмешку – он в те дни как раз обдумывал свою нобелевскую речь… «Ворошить прошлое не стану, – сказал Иосиф и, помолчав, добавил: – Думаю, что не стану. Тот случай, когда умалчивание выше любого обвинения».

Так и получилось. Его блестящая нобелевская речь своим пафосом косвенно обвиняла мракобесие куда сильнее любого прямого осуждения.

После возвращения из Стокгольма, с церемонии присуждения премии, Бродский собрал в нью-йоркском Пен-клубе друзей и почитателей. Непринужденно, по-студенчески, сваливая верхнюю одежду в углу большой комнаты, собрались приглашенные, перемежая беседу красным вином и кока-колой в бумажных стаканчиках. Бродский в строгом костюме с черной «бабочкой», присевшей на крахмальный жесткий воротничок, был торжественно-приветлив. На великолепном английском языке он прочел фрагмент из своей нобелевской речи, читал стихи…

* * *

Не думал я тогда, что через восемь лет, в январе девяносто шестого, вновь увижу Иосифа. Только не на Мортон-стрит, а на улице Бликкер, в том же любимом им Гринич-виллидже. Увижу лежащим в лакированном темно-коричневом гробу с небольшим крестом в восковых пальцах.

* * *

На самих похоронах мне присутствовать не довелось – я улетел в Техас, где в Хьюстоне бакинский дружок Эдуард Караш организовал мой литературный вечер. Отменить было нельзя, люди купили билеты… Встреча взволновала меня: собралось много давних приятелей-бакинцев и по школе, и по институту – Техас и впрямь столица нефтяной Америки. Многие с успехом работали на престижных должностях – наши специалисты по нефти ценятся во всем мире. Взять хотя бы тех же Карашей. Старший сын моего друга Эдуарда – Оскар, которого я не раз выгуливал в коляске на жарком бакинском бульваре, служил вице-президентом крупной американской нефтяной компании, младший – Игорь, художник, готовил персональную выставку. Сам же глава семейства, бывший главный инженер конторы бурения на некогда легендарных Нефтяных Камнях Каспийского моря, лауреат Государственной премии, консультировал теперь американцев. Такие вот дела…

* * *

Вернувшись из Техаса, я прочел газетное извещение о предстоящих «сорока днях» после кончины Иосифа Бродского.

В скромной православной церкви собрались опечаленные друзья и почитатели поэта…

Я видел красивое, несколько изможденное лицо Михаила Барышникова с глубоко посаженными светлыми глазами, сдвинутыми к переносице. Не думал, что Барышников такого маленького роста. Рядом стоял Рома Каплан, хозяин ресторана «Русский самовар», совладельцами которого были и Бродский с Барышниковым. Рому я знал давно, он даже в пятьдесят восьмом году гулял на моей свадьбе. Рыжий говорун, англоман, он одним из первых среди моих знакомых «свалил за бугор». Рома меня не узнал или сделал вид, что не узнал, а может, обстановка не располагала к земным излияниям. Тут же печалился и Миша Беломлинский, талантливый книжный график, он работал в газете «Новое русское слово»; когда-то Миша оформлял мою книгу в нью-йоркском издательстве. Рядом с ним стояла Вика, его жена, писательница. Видел я и Петра Вайля, широколобого, бородатого, прекрасного писателя-журналиста. Щеголеватый художник Вагрик Бахчинян держал в руках свечу. Старый писатель-эмигрант Марк Поповский, некогда будораживший литературную общественность своими документальными книгами, стоял тихий, понурый… К стене придела прильнул плечом Эрнст Неизвестный. Я вспомнил, как однажды на Манхэттене, направляясь в Сохо в мастерскую Неизвестного, я встретил Льва Додина, знаменитого питерского театрального режиссера. Додин с удовольствием принял мое приглашение, и мы отправились вместе к Неизвестному. Увиденное в мастерской взволновало Додина, что явно пришлось по душе хозяину мастерской – приглашение повторить визит тому свидетельство…

Лица, лица, лица. Необычайно красивые лица в приглушенно-вечернем свете церковного придела… Каких великолепных представителей людской породы вобрала в себя эмиграция!

* * *

Эмиграция – нелегкое испытание. Эмиграция задает вопросы и требует быстрого ответа и решения. Промедление стоит дорого, а то и всей жизни. Судьбы многих эмигрантов прошли передо мной: удачные и неудачные. Но есть одна судьба, на мой взгляд, уникальная. Надежда Семеновна Брагинская – мой давний и верный товарищ – оказалась в эмиграции, как в западне. Пушкиновед с прекрасной репутацией, остроумная, душа компании, мягкий, отзывчивый человек, в преклонные свои годы она оказалась под властью болезни. Врачи опускали руки – слишком суров диагноз сердечного заболевания. Продлить биение сердца могло только чудо…

Теперь о чуде. О том, как непостижимая разумом теорема Лобачевского о пересечении параллельных линий проявляется в жизни.

* * *

Кафедра славистики Колумбийского университета пригласила меня на встречу со студентами по инициативе слушателя университета, сына моего покойного друга, человека остроумнейшего и очень доброго, Якова Кипринского-Кипермана. Собралось человек пятьдесят молодых людей. Кто разлегся на полу, кто на подоконнике, кто сидел по-турецки, в обнимку с подружкой, точно на пленэре. Поначалу это смущало, потом я приноровился, вольно вытянул ноги, откинулся на спинку кресла и сунул руки в карманы. Разговор пошел веселый, непринужденный. Особенно донимал меня вопросами молодой человек с тонким белым лицом под небрежной шапкой вороных волос. Продолговатые «газельи» глаза смотрели умно и печально. Его звали Юлием, по образованию – юрист. Разговаривая по-русски без малейшего акцента, он тем не менее был американцем, далекие предки которого перебрались из России в Новую Англию в середине прошлого столетия и занимались юриспруденцией из поколения в поколение. Русский язык Юлик выучил из уважения к предкам. Его большая квартира в центре Манхэттена, у Центрального парка, свидетельствовала о солидном достатке наследника доходных профессиональных традиций. На самом деле Юлик был далеко не богат – как юрист он не практиковал и все свое время посвящал эпикурейскому наслаждению в кругу друзей-лоботрясов, сочинению стихов и писанию музыки…

Вернусь к теореме Лобачевского.

Юрист жил и наслаждался в Нью-Йорке, понятия не имея о Надежде Брагинской, что жила и страдала в Ленинграде. Их судьбы развивались в параллельных, непересекаемых плоскостях. К тому же Надежда Брагинская по возрасту годилась Юлику в матери, а то и в бабушки.

И вдруг, спустя несколько лет после моего знакомства с Юликом, я узнаю, что Надежду пригласили в Америку. И пригласил ее Юлик, которого во время его случайного туристического наезда в Ленинград покорила своим знанием пушкинской России лектор Надежда Брагинская, – так была доказана теорема Лобачевского. Поселив гостью в своей великолепной квартире, Юлик вспомнил о своей профессии юриста и стал добиваться льгот – медицинских и социальных, – которые предоставляет эмигрантам Америка. Но при условии – гостья превращается в эмигранта. В противном случае она возвращается домой, в Россию, где в это время бушевала великая смута. Грянувший сильнейший сердечный приступ решил вопрос.

Надежду прооперировали. Западня захлопнулась – врачи категорически возражали против ее возвращения, учитывая состояние медицинского обслуживания в эту пору в России.

Неоднозначно понятие «плен». Можно оказаться в плену и на острове Рузвельта, в многоэтажном доме с видом на Манхэттен, в тихом, зеленом уголке, чем-то напоминающем Амстердам, где Юлик выхлопотал Надежде эмигрантскую квартиру. И едва от подъезда дома отъезжала очередная скорая помощь, Надежда поднималась и продолжала ткать свой мир – она создавала свой, потерянный навсегда Петербург. Круг друзей, корреспонденция, выступления по русскоязычному радио и телевидению – все это вращалось вокруг одной любви, вокруг Петербурга! То, что отняла у нее судьба, возвращала воля. И я не могу сравнить с этим ни одно сверкающее елочной мишурой «эмигрантское счастье», спесивое, смешное самодовольство людей, считающих, что они ухватили самого Бога за пейсы, как говорила моя мама. Я могу их понять – невостребованность многих из них в России набухла недовольством, которое подобно весенним почкам прорвалось в эмиграции, распуская шипы мести. И мести справедливой. Но все дело в культуре. Одни мстят вызывающей мещанской спесью, другие – мощным интеллектом, успехами в серьезном бизнесе, науке и технике. Я уж не говорю о самой широкой прослойке скромных, душевно прекрасных, печальных людей, что с нежностью вспоминают оставленную Родину. Они хотели ей служить, быть ей сыновьями, а не пасынками. Не сложилось!

Воспоминания о Надежде, о ее медицинских проблемах пробудили во мне и свои личные переживания. Дело прошлое, помеченное еще девяностым годом… Бурное времяпровождение, бытовая неустроенность полухолостяка, деловые передряги и прочее дали о себе знать томящими болями в области груди. Сердце беспокоило меня давно и весьма настойчиво, но эти ощущения выражались признаками, которые особенно настораживают.

Мои друзья-врачи – Лизонька Магазанник, та же Эмма Вершловская и известный профессор Ирина Вячеславовна Криворученко – рассматривали кардиограммы, прослушивали, выстукивали и смотрели на меня теплым взором: верный признак обеспокоенности.

– Возможно, что ничего страшного и нет, картина неясная, – рассуждали они вслух. – Но если ты уж едешь в Америку, постарайся показаться врачам. С их техникой, сам понимаешь. Тут необходима коронарография. И ни от чего не отказывайся. Даже если предложат операцию.

– Я бы хотел, чтобы меня похоронили в Зеленогорске, рядом с мамой, – мрачно храбрился я.

– Надеемся, что так и будет, – отвечали друзья. – Ты еще успеешь к нам вернуться. О’кей?!

И я отправился через океан…

* * *

– Не может быть! – воскликнула моя бывшая теща Евгения Самойловна. – Какое сердце? Ты выглядишь, как жених, на сто тысяч долларов.

– Ах, мама, – растерянно проговорила бывшая жена Лена, – у тебя всегда все в порядке, когда касается других. Люди на ходу умирают… Только Ире пока не говори, мало ей своих забот.

Я кивнул, я и время выбрал для откровения в отсутствие дочери…

Из окна квартиры через Гудзон во всю свою длину распластался Манхэттен – самый богатый остров мира. А нужно было всего каких-то восемь тысяч долларов…

– С ума сойти, такие деньги! – заламывала руки теща.

Сумма и впрямь для них, эмигрантов, была несусветная, и не только для эмигрантов. А купленная мной в Ленинграде страховка покрывала лишь несчастный случай, а не серьезное плановое медицинское обследование и тем более операцию.

– Что, если ты на улице упадешь в обморок? – предложила теща. – Тебя подберет скорая, отвезет в госпиталь, и все пойдет как по маслу… Одна моя знакомая с этими штуками сделала себе бесплатно пластическую операцию на лице стоимостью в восемьдесят тысяч долларов и вышла замуж за миллионера.

– Не годится, – отрезала Лена. – Все мы норовим облапошить Америку… Надо посоветоваться с нашим врачом. Может быть, она примет Илью на твою страховку. – Лена посмотрела на мать.

Та вздохнула – ничего не поделаешь, надо попытаться. У самой Лены медицинской страховки не было, но это уже другая история…

* * *

Врач Софья Фейгина по понедельникам обслуживала владельцев государственной социальной медицинской страховки – медикейта – жителей дома № 730 по Нью-Арк-авеню города Джерси-Сити, штат Нью-Джерси. Остальные дни недели врач Фейгина трудилась в итальянском госпитале «Сан-Элизабет» в городке Элизабет, близ Джерси-Сити, штат Нью-Джерси…

Сегодня был понедельник.

Софья Фейгина смотрела на меня сквозь очки своими карими глазами. Она уже внесла необходимые записи в тещину медицинскую карточку, списывая расходы за осмотр. Врач Фейгина шла на должностной проступок без особого воодушевления. А что делать? Люди должны помогать друг другу…

– Мы должны помогать друг другу, – вздохнула врач. – Я поговорю в госпитале, может быть, найдем выход.

– Но восемь тысяч долларов… – понуро произнес я.

– Или вы не еврей? – подхватила Софья Фейгина. – Хоть в чем-нибудь вам может подфартить?

– Но госпиталь итальянский, – вставила-таки моя теща-дока.

– Итальянский. Но все врачи – евреи… Я имею вид на одного хорошего кардиолога.

* * *

Доктор Мильман, американец до мозга костей, был иудейского вероисповедания. Высокий, спортивный, с сильным мужским рукопожатием, он, в своем легком белом халате, казался мне коммандос из особых войск израильской армии, одетым в маскировочную накидку для ведения боевых действий в белой пустыне…

– Прекрасно! – воскликнул доктор-коммандос, вникнув в суть дела. – Скоро Пейсах, праздник исхода евреев из плена египетского. Я отмечу это событие мицвой в вашу честь. Вы знаете, что такое мицва? – и, услышав мое невнятное мычание, доктор Мильман продолжил: – Мицва – это дар от Бога сыновьям Израилевым через их соплеменников. Как видите, Бог неплохо устроился. Но не будем с ним спорить… Я вам сделаю коронарографию бесплатно, за счет Бога… А вот как быть с оплатой труда сестер, за питание во время вашего суточного пребывания в госпитале после коронарографии, платой за медикаменты, амортизацию аппаратуры?..

– Я принесу фаршированную рыбу, – вставила теща. – Кошерную, – добавила она.

– Кошерную, – раздумчиво повторил доктор Мильман. – Ладно. Я поговорю кое с кем. Есть идея.

* * *

Мой взгляд отрешенно скользил по высокому потолку, в то время как каталка, на которой меня распластали, мягко скользила вдоль длиннющего коридора госпиталя, что вел в операционную.

В «коконе» из зеленой антисептической ткани я едва узнал бравого доктора Мильмана в окружении таких же безликих «коконов» – ассистентов и сестер. «Коконы» оживленно переговаривались, обсуждая вчерашнюю игру в регби между спортсменами городка Элизабет и столицей штата, затрапезного Трентона…

– Я здесь, я здесь, – произнесла из «кокона» Софочка Фейгина, мой добрый ангел и переводчица. – Анализы и тесты ваши весьма приличные. Не волнуйтесь, все будет о’кей! Смотрите в телевизор, сейчас начнем.

Огромные телеэкраны размещались всюду, куда бы ни падал взгляд. Приготовившись к болевым ощущениям, я лежал не менее пятнадцати минут с выпростанной правой рукой, у которой суетились «коконы», и наблюдал, как по экрану телевизора, под тихую музыку Шопена, ползут какие-то шнуры…

Оказывается, операция давно началась. А шнуры – это зонд-катетер. Вот шнур обхватил какой-то темный пульсирующий ком. Остановился, шевеля щупальцами, словно осьминог. И вновь обхватил ком, но уже с другой стороны…

– Это ваше сердце, – проговорила доктор Фейгина.

– Где?! – изумился я. – Этот вот… комок называется «мое сердце»?

Я был разочарован. Я надеялся увидеть краснокожего туза червей, а узрел какого-то каучукового джокера неопределенной масти, которого ласкали щупальца «осьминога»…

Через сорок минут меня увезли в палату. Вскоре появилась доктор Фейгина и сообщила, что с сосудами все в порядке, никаких бляшек не обнаружено, показаний для операции нет. О чем через два дня, когда я буду выписываться из госпиталя, и будет дано письменное заключение с цветными фотографиями. Что касается оплаты за услуги госпиталя, то вопрос снят. Совет директоров решил пойти навстречу такому высококлассному специалисту, как доктор Мильман, и списать расходы в счет погашения налога. Благо наступает пора общеамериканского годового налогового отчета…

В детали я уже не вникал, радуясь такой невероятной «халяве».

Через неделю я вытащил из почтового ящика белый продолговатый конверт с логотипом госпиталя «Сан-Элизабет».

Недоброе предчувствие охватило меня. Из лифта я вышел на мягких ногах…

Глянцевая распечатка предлагала незамедлительно оплатить счет за коронарографию сердца в размере «восьми тысяч двухсот шести долларов сорока центов» и транспортные расходы в размере «четырнадцати долларов ровно»…

– Так я и знала! – Евгения Самойловна заломила руки, разыскивая в груде лекарств белую пуговицу валидола.

Я ее понимал – такой сюрприз. А всему виной ее добрый порыв. И главное, коронарография ничего не показала, даже какую-нибудь зачуханную холестериновую бляшку…

Лена слабыми пальцами накручивала диск телефона, моля о том, чтобы врач Фейгина вышла на связь, иначе нам до утра не дожить.

Успокаивала всех Ириша. «Это все штуки компьютера, – безапелляционно заявила доченька. – Я и думать об этом не хочу».

Но и она волновалась. С такими долгами в Америке шутки плохи…

– У вас в доме есть туалет? – поинтересовалась доктор Фейгина. – Бросьте в унитаз распечатку и спустите воду. Еще месяц компьютер будет слать вам распечатку, пока не сменят дискету. Спите спокойно.

И верно. Я раз десять вытаскивал из почтового ящика белый конверт со зловещим предупреждением и швырял его в унитаз, выполняя предписание врача Софочки Фейгиной.

Конечно, я благодарен всем, кто принял участие в этой, в сущности, не столь уж и веселой истории, но более всего я благодарен судьбе, подарившей мне такую удивительную штуку, как мицва.

Переводчик с польского Евгений Невякин, мой давний приятель, заместитель главного редактора журнала «Нева», смотрел на меня кофейными индусскими глазами и рассказывал о своем сыне. Медное вечернее солнце ломилось в витринное окно эркера его редакционного кабинета, что глядело на Дворцовую площадь, и отражалось костром на обширной лысине, распаляя вдохновение. Рассказ меня заворожил. Рассказ о том, как сын Невякина Вадим, журналист по образованию, замесил «крутое дело» – стал президентом крупной торгово-закупочной компании «Кронверк» с многомиллионным оборотом. А вокруг этого факта накручивались живописные детали суетливого времени конца восьмидесятых и начала девяностых годов, вызванные азартом гона, что испытывают гончие псы при звуках охотничьего рога.

* * *

…Вадим зачислил меня в компанию на должность торгового специалиста. Опыт у меня был – работал в универмаге. Но этот опыт в предлагаемых обстоятельствах был пустой, ненужный. Меня окружал иной мир. Мир свободных рыночных отношений, где каждую минуту менялась ситуация. Меня окружали молодые люди – грубоватые, напористые, жаждущие успеха и денег. Многие пришли в торговый бизнес из медицины, журналистики, некоторые были раньше инженерами. Сбросили свои невзрачные одежды предприимчивые девушки, превратясь в прекрасных, длинноногих, энергичных, а главное, деловых сотрудниц. Атмосфера легкости, азарта, каких-то мрачновато-лихих криминальных отношений возбуждала и меня, немало повидавшего на своем веку человека. Я не хотел выглядеть белой вороной, я дожидался случая оказать деловую услугу своим молодым коллегам. Случай не заставил себя ждать…

Под Новый год с прилавков магазинов исчез самый что ни есть новогодний продукт – шампанское. На заводе шампанских вин вышла из строя какая-то линия, резко сократив выпуск продукции. И я отправился к директору. Усталый мужчина в темном поношенном костюме кивал многодумной головой, вчитываясь в дарственную надпись на книге, поднесенной ему самим автором. Такое не часто случается в стенах старенького заводика шампанских и десертных вин.

– Трудна ваша задача: писать о нынешних коммерсантах, – промолвил директор завода. – Без доверия с их стороны вам все ухватить не удастся… Ладно, помогу, чем смогу, поддержу ваш авторитет, внесу вклад в литературу.

На следующий день, спрямляя рессоры под тяжестью ящиков с шампанским, в тесный двор на улице Герцена въехала фура, вызвав ликование даже у суровых сотрудников службы безопасности «Кронверка».

Конечно, такие «шахер-махеры» не могли насытить роман, что по замыслу охватывал горячее время перед новой революцией – с 1989-го по август 1991 года. Среди моих знакомых бизнесменов, банкиров, чиновников новой власти (тоже, кстати, «мальчики не промах») выделялся один – Кирилл Смирнов, тридцатипятилетний президент «Астробанка», что фасадом выходил на Невский, рядом с Елисеевским магазином. И сам Кирилл своей внешностью являл классический облик банкира. Природа щедро распорядилась, скроив этого молодого человека широко, размашисто. Он выделялся в любой толпе своим объемом. Следом за внешностью впечатлял его голос. Низковатый, с властной, «думающей» интонацией. Голос обволакивал собеседника участием, желанием понять, донести свою мысль – а Кириллу всегда было чем поделиться: и проблемами бизнеса, и политики, и искусства. Физик по образованию, ученый по призванию, автор многих научных работ, он вдруг занялся банковским делом, предварительно пройдя профессиональную учебу в Англии, Бельгии, Турции и Японии. Учебу, а не прогулку! И никто из компаньонов не сомневался в том, что именно Кирилл должен занять кресло президента. Кирилл любил свой банк и гордился им, за короткий срок вернув запущенному, простуженному помещению Дома научно-технической пропаганды блеск и великолепие бывшего Коммерческого банка. Здесь в Белом зале проходили концерты «Петербургских сезонов» – музыкальные вечера, возрождающие традиции старого Петербурга. На «сезоны» съезжались гости со всего света, представители громких российских фамилий, предки которых покинули в свое время ощеренную злобой Россию. Банк оказывал материальную помощь ученым коллективам, малоимущим пенсионерам, театрам, больницам, церквям, платил стипендии курсантам военных училищ. Не каждый городской социальный отдел мог бы похвастать таким размахом бескорыстных благодеяний, которые осуществлял «Астробанк», где президентом был Кирилл Смирнов. Ему было тесно в рамках рутинной банковской работы, он видел будущее развитие банка в новых формах деятельности: с трастами, с пенсионными фондами. «В среднем на это надо отпустить лет пятнадцать жизни, – говорил мне Кирилл. – Я в бизнесе уже семь лет. Так что в запасе есть еще восемь».

Он не знал тогда, что Бог уже пометил его своим перстом. Задаюсь извечным вопросом: по какой высшей справедливости Всевышний призывает к себе наиболее одаренных и талантливых, призывает в возрасте, когда те, в расцвете сил, скопив жизненный и профессиональный опыт, могут облагодетельствовать Божье воинство, принять на свои плечи часть Божьего промысла по заботам о роде людском?

На похоронах Кирилла Смирнова я услышал горькую фразу: «Мы еще не осознали, с кем сегодня прощаемся, еще не представляем, как его нам будет не хватать».

* * *

Роман я сочинял в Комарове, наезжая в город, в офис «Кронверка», чтобы размножить на ксероксе отпечатанные страницы. В один из приездов обычно заставленный автомобилями шумный двор оказался пуст, лишь дворник шаркал метлой по сиротскому асфальту. Оказывается, накануне на офис совершила «наезд» бандитская группировка…

В дальнейшем я узнал, что один из руководителей «Кронверка» взял ссуду в двести пятьдесят тысяч долларов у какой-то российско-германской компании, скрыв от президента кое-какие тонкости в условиях договора. «Кронверк» условия договора не выдержал, и российские германцы науськали на него бандитов. Вкратце сюжет таков.

Среди бела дня бандиты в нескольких автомобилях прибыли «на работу». Охрана безопасности «Кронверка» разбежалась, презрев свой служебный долг. Бандиты дело знали, но допустили прокол: проморгали президента – тот через черный ход покинул офис, нанял такси, заскочил домой, усадил в такси жену и дочь и, как есть, прибыл в аэропорт, чтобы ближайшим рейсом вылететь за рубеж, имея на руках заранее оформленный паспорт. Бандиты реквизировали в счет долга все оборудование офиса, включая настольные лампы. И, прихватив двух важных сотрудников, вывезли их «на пленэр», на свою подпольную хазу, где и продержали в течение нескольких месяцев, принуждая подписывать бухгалтерские документы и тем вконец обанкротив весьма состоятельную и перспективную компанию. Такие дела!

Столь эффектный финал я не вставил в сюжет романа, отдав предпочтение более глобальному бандитскому налету на законно избранное правительство России – событиям августа 1991 года.

Восстановить в памяти те три дня последнего летнего месяца, предать огласке некоторые потаенные детали тех событий мне помог тогдашний мэр города Анатолий Александрович Собчак.

Впервые Собчака я увидел на судебном процессе «Романенко против Катерли» в здании суда на Фонтанке. В ответ на статью писательницы Нины Катерли, уличающую одного из оголтелых националистов Романенко, последний подал на Катерли в суд, который состоялся в 1989 году осенью. В зале заседаний я и увидел Собчака, тогда еще депутата Верховного Совета. Элегантного, моложавого, светлоглазого, воплощающего успех и уверенность в себе. Такой тип людей взбадривает, пробуждает желания, ощущение полноты жизни. Мне нравятся такие люди куда больше, чем упрятанные в безликие серые одеяния носители унылого выражения скорби, скрывающей потаенную зависть. Чертовски трудно в нашей непростой жизни сохранить облик успеха порядочному человеку на фоне распада и обнищания. И не менее трудно отличить истинную уверенность в себе от наглости, фанфаронства и цинизма.

Собчак был властителем дум многих горожан. Особенно во время августовского путча ГКЧП девяносто первого года, когда он – мэр воспрявшего в своих надеждах города – организовал сопротивление лидерам переворота, переломил решение командующего военным округом генерала Самсонова ввести войска на улицы Северной столицы. В те кровавые для Москвы дни в Питере не прозвучал ни один выстрел. И кто знает, чем закончился бы для страны путч, если бы не обстановка в Петербурге…

В дальнейшем судьба Собчака сложилась причудливо. Размыву симпатий горожан к своему мэру в немалой степени способствовало его нетерпение. Ему хотелось в такой провинциальной по укладу стране, как Россия, поскорее превратить Петербург в столичный город. К примеру, наш человек не привык к тому, чтобы на равных видеть рядом с мэром и его жену. Не привык – и все! Нет демократических традиций, нет школы. В «Европах» к этому привыкали поколениями. Мы – нет, мы считаем выпячивание «дражайшей половины» признаком вседозволенности и цинизма. Тем более если «половина» эта и сама личность неординарная, да и выглядит слишком беззаботно для озабоченной, полуголодной толпы с потухшим от усталости взором. Я уж не говорю о том, что Собчаку достался «крутой маршрут» с тяжелейшей ношей экономических, социальных и политических проблем. И все это на фоне его лучезарной и вызывающей внешней беззаботности, интереса к сытым тусовкам в окружении людей, воплощающих успех и деньги.

Именно это, благодаря телевидению, доводило многих горожан до исступления. В своем нетерпении Собчак торопил события, он создал свой мир несколько раньше, чем этот мир созрел в реальной жизни, побудив этим к действию сонм завистников, интриганов, так обильно прорастающих на любом пути, помеченном успехом. И это обернулось для него роковым образом. Немалую роль в дискредитации мэра сыграла и почва, ранее удобренная телевизионным провокатором с рысьими глазами, объявившим войну мэру. «Борец за правду» искал компромат на мусорных свалках, вынюхивая факты, которыми можно попрекнуть любого правителя, в любое время, в любой стране. Но наш телезритель все заглатывал, не утруждая себя анализом…

Вообще взлет и приземление Собчака – весьма интересное явление. Драматизм ситуации обусловлен еще и тем, что на Собчаке не висели вериги прошлого: чины, регалии. Он был просто юристом, профессором – и не более того. В то время как его коллеги «по карьере» несли в себе успешный опыт прошлой жизни. Для них он был чужой. И эта неконтактность сыграла свою роль, несмотря на внешнее согласие. Даже стоявший на вершине пирамиды президент всей России, стряхнувший, казалось, с себя путы прошлого, нет-нет да и проявлял, возможно вопреки своему желанию, черты, проросшие в нем многолетним партийным опытом. Что в конечном счете мирило с ним воинственных противников-коммунистов, получивших индульгенцию от опьяненной демократией новой власти, которая не поняла в экстазе благодушия, какую змею она пригрела на груди. И в политико-военных событиях, и особенно в кадровых вопросах нет-нет да и прорывалось у президента «ретивое» бывшего члена Политбюро. Чувство истинной демократии приходит со временем, с опытом поколений, а не сразу. Это чувство надо воспитывать. Сразу приходит лишь принятие тоталитаризма, фашизма, насилия и вседозволенности. Потому как это легко, это лежит на поверхности, это в конечном счете более органично человеку, который лишь благодаря инстинкту самосохранения пытается подавить в себе животное начало. Нет более слепой силы, несущей в себе мстительное разрушение, чем сила поднявшегося с колен раба.

* * *

…Роман «Коммерсанты» печатался в журнале «Нева». Впервые я публиковал роман с машинки, еще не остывшие страницы шли в набор. Дело азартное, но изнурительное и неблагодарное – следствие авторской самонадеянности. Несомненный риск и со стороны журнала: а что, если автор не справится, а что, если наступит штиль, повиснут паруса? Так и случилось. После двух журнальных номеров залегла пятимесячная пауза. К чести журнала, он не стал шпынять автора, а терпеливо ждал. И дело тут не в личной моей стародавней дружбе с главным редактором «Невы» Борисом Николаевичем Никольским, а в его порядочности, в его понимании творческого процесса, в его снисходительности к моему мальчишескому фанфаронству…

С Борисом Никольским я познакомился в лета, когда обычно опускается отчество. На читательской конференции журнала «Юность» он выступал с коротким, подкупающе-искренним рассказом «Барабан» из своей жизни солдата срочной службы. Завпрозой «Юности» Мэри Озерова мне шепнула: «Один из самых светлых ленинградских писателей. Он и Голявкин…»

Что касается Виктора Голявкина, я его знал с детства. Мы учились в одной бакинской школе, затем его, как и меня, судьба забросила в Ленинград. Виктор поступил в Академию художеств, он еще в школе рисовал, но больше тогда он был известен как боксер и хвастал этим более, чем своей всесоюзной писательской славой.

Виктор Голявкин бывал разный. Подозрительный и простодушный, непредсказуемый и расчетливый, с на редкость тонким, светлым юмором, добрый писатель, обожаемый не только детьми, но и их родителями, чтение книжек которого для многих превращается в семейное торжество. Он был тяжко болен, и давно болен. Мы разговаривали по телефону, по полчаса кряду. При этом обменивались лишь несколькими фразами, все остальное время хохотали. От интонации, от недосказанности сказанного хохочем, как в молодости, и это чудно… Да и с Борисом Никольским мы в основном общаемся по телефону. Мне всегда приятен его чуть грассирующий говор, доброжелательный и неторопливый.

В журнале «Нева» я опубликовал еще свою особо личную книгу, повесть-документ «Взгляни на дом свой, путник» – результат моей поездки в государство Израиль. Эпиграфом к книге я предпослал такие выстраданные мною слова: «Всем моим близким, которые покинули и обрели. Всем моим близким, которые покинули и не обрели, ПОСВЯЩАЮ».

Впервые повесть увидела свет в американской русскоязычной газете «Новое русское слово». Затем вышла отдельной книгой в нью-йоркском издательстве…

В России повестью заинтересовался журнал «Нева». Редактировал Борис Давыдов, седобородый молодой человек с детскими светлыми глазами. Он принял повесть сердцем, я это чувствовал, поэтому отнесся к его немногим замечаниям без сопротивления, что нередко случается в тандеме автор – редактор.

* * *

Когда я ощутил физически, что живу в другом измерении? Тогда, когда проникся реальностью происходящего, принял эту реальность как абсолютно новую среду обитания. Скажем, если рыба, покинув глубины моря, оказалась бы в пустыне Гоби и при этом продолжала свое существование как биологическое тело…

К концу восьмидесятых обстановка, которая нас окружала, стала сдвигаться, еще непонятно куда, но сдвигаться. Глеб Горбовский помянул такой частушкой 19 августа 1991 года:

Очень странная страна,

Не поймешь – какая?

Выпил – власть была одна.

Закусил – другая.

Бурлит город. Не удивляют плакаты альтернативных кандидатов в депутаты, собрания, на которые люди идут добровольно! В журнале «Нева» собираются мои товарищи, обсуждают «механизм поддержки» нашего кандидата в депутаты Верховного Совета Бориса Никольского. Это волнует, пробуждает азарт… Неожиданно город озадачивается вопросом: висела ли в Елисеевском магазине люстра? А если да, то куда она подевалась? Проводят опросы среди старых ленинградцев, страсти распаляются, диспуты переходят в рукоприкладство. И в этой пустой колготне как-то теряется вопрос: а что той люстре освещать? Пустые прилавки, заставленные ради декора алюминиевой посудой и пачками соли? Или изможденные лица и растерянные глаза бывших покупателей?!

Смутное время угнетает умы. Под оголтелые антисемитские выкрики на собрании писателей детище Горького распадается на два непримиримых блока. На экраны телевизоров выползают маги. Прорицатель Глоба предсказывает великую смуту, кровь на улицах Петербурга. Люди судачат – не разделит ли Горбачев участь Чаушеску, расстрелянного румынами в какой-то подворотне. У Гостиного Двора резвятся откровенные фашисты – молодые люди в черных кожаных куртках со стилизованной свастикой на повязках. Открыто продают гитлеровскую «Майн кампф», раздают листовки…

Вечерами народ тянется к телевизору, надеясь на спасение с помощью магов и горя злорадным любопытством к раскрытым страшным тайнам семидесятилетней тирании. Одни факты страшнее других.

…Кто-то пригрозил взорвать специнтернат № 1, что расположен наискосок от «остывающего» Смольного. Взорвать вместе со всем контингентом больных, чтобы привлечь внимание к неслыханному злодейству над несчастными людьми, пациентами специнтерната… Заключенные лагеря строгого режима – убийцы и насильники – собрали деньги и заложили на территории лагеря церковь, пригласив митрополита освятить закладку. Грядет конец света, хотят перед Богом предстать очищенными… Мясокомбинат выпускает колбасу из дохлых гниющих свиней… Старики годами живут при общественных туалетах вокзалов… Человекоподобные обитатели городских свалок… Нищие, нищие, нищие. Нищенство для многих перестало быть символом социального падения, перестало быть зазорным, наоборот – дерзкий вызов обстоятельствам, особый эпатаж…

* * *

Когда это все ворвалось в нашу жизнь, когда наступил перелом, переход количества в качество, я уловить не могу. Да, были вехи: 1989-й, 1990-й, 1991 год, помеченный августовским днем, и далее до 1993-го, с кровью у Белого дома, в Москве. Но четкость границ как-то размывалась. Возможно, оттого, что демократия, сменившая тоталитаризм, в своих представителях являла не лучшие черты человеческого духа. На поверку многие демократы оказались не меньшими проходимцами, чем те, кто занимал кабинеты и должности до них. Тем не менее сознание будоражила мысль: разве при «старой власти» можно было бы говорить то, что думаешь?! И это завоевание, так органично проникшее в нашу жизнь, уже не кажется чудом, никто этого не замечает, как не замечают биения здорового сердца. В то же время не оставляет мысль – не особый ли это изощренный цинизм: дать людям говорить что угодно, не обращая на это никакого внимания? Не прятать в «психушки», не сажать в тюрьму, не расстреливать по подвалам… а просто не обращать внимания, будучи уверенным в своей власти. И все! Чем не метод подавления?!

Свобода слова расширила дорогу книге. Появились вольные издательства. Книгопроизводство стало весьма выгодным бизнесом. Удивлял мир новых издателей. Соблазн быстрого обогащения мощной воронкой втягивал в этот бизнес самых разных людей и по возрасту, и по профессии, и по наклонностям. Наряду с фанатиками книги возникли и люди случайные, оценивающие книгоиздание только с коммерческих позиций. Первые искали новых авторов, приваживали известных писателей, безукоснительно выполняли условия договора. Вторые – «ловили момент», избегали общения с автором, не выплачивали гонорар, науськивали бандитов на непокорных авторов…

Писатели растерялись в непривычных рыночных отношениях. Рухнула система внутренних рецензий, редсоветов, утверждения планов, получения авансов, определения тиражей и потиражных гонораров, система социального заказа…

* * *

Я тоже чувствовал себя лежащим на ринге. Но, к счастью, не в нокауте, а в нокдауне: молодое издательство «Комета» предложило выпустить пятитомное собрание сочинений. Начало прекрасное – конец печальный. Выпустив четыре тома, издательство обанкротилось – сказалась неуклюжая финансово-налоговая политика, пустившая в разор множество молодых предприятий, – извечная тенденция России: рубить сук, на котором сидишь. Так что последний, пятый том, дабы не подводить подписчиков, я выпустил в издательстве «БЛИЦ» с помощью Сбербанка и его президента Владимира Шорина, человека образованного, страстного книгочея. С тихим голосом и сильным мужским рукопожатием. Повезло, возможно, и потому, что Шорин оказался заинтересованным читателем моих книг… Задаюсь «праздным» вопросом – что меняется в творческом плане лично для меня? Ни-че-го! Роман «Коммерсанты» отметил переходный период к новой общественно-социальной формации. А роман «Казино», над которым я сейчас работаю, может быть пробным камнем, брошенным в другую жизнь. И кажется, выбор темы очень символичен для этой жизни, открыто провозгласившей культ денег как альтернативу «мифическим ценностям», что декларировали более семи десятков лет. В стране зарождается новая индустрия – игорный бизнес. Он был всегда, но только в подполье. Но бамбук в своем росте прорывает асфальт. Страсть к игре, азарт – сила столь же могучая, как и физиология. Сдержать такую силу нельзя, можно лишь направить ее в какое-то цивилизованное русло. И подобными примерами полнится мир. Мне не довелось наблюдать становление таких гигантов игорного бизнеса, как Лас-Вегас или Атлантик-Сити. То, что я там увидел, явило уже результат этого становления. Но мне повезло в другом – появилась реальная возможность наблюдать становление этой индустрии в России, индустрии, которая, несомненно, долго еще будет влиять на социально-экономический климат нового государства. Кто эти люди, которые стоят в начале пути? Откуда у них взялся первичный капитал? Как они преодолевают препятствия на своем весьма опасном пути? Наблюдать их жизнь, их любовь, их дела, их невольный уход из бизнеса, а то и гибель. Наблюдать, кто занимает их место, удобряя почву новыми идеями.

…Случайная встреча с директором одного из крупных казино закончилась предложением поступить на работу в казино… психологом. Несмотря на определенную склонность моей натуры к авантюре, предложение директора меня смутило. Но директор казино рассуждал иначе: писатель – значит, в какой-то мере психолог… Окончательное решение «впустить» меня в казино принималось советом попечителей, людьми серьезными и осторожными, но и весьма честолюбивыми.

Психолог – это в духе времени. Поэтому появление немолодого уже господина, седовласого и благообразного – таким я себя видел в многочисленных зеркалах игорных залов, – не вызывало подозрений. А это немаловажно в учреждении, где основным сырьем производства являются «голые» деньги. В стране, где криминальные структуры являются чуть ли не новым классом, где доносительство и соглядатайство возведено в ранг патриотизма, появление праздного человека среди игорных столов не располагало бы к откровению. А так… психолог – он и есть психолог. Вроде священника, духовного врача.

Если человек проигрывает-выигрывает за вечер десятки тысяч долларов, и это в стране, где люди месяцами не получают зарплату, то само существование игорных заведений порождает множество вопросов. Зачем было нужно отцам-учредителям «впустить» меня в казино, не знаю. Возможно, от уверенности во вседозволенности. Или из любопытства, из желания увидеть себя со стороны. Или от эффекта «лихого джигита»: есть такой детский прием фотографа-штукаря, когда вставляешь голову в отверстие макета с изображением всадника на фоне Кавказских гор.

…Почему я заговорил о книге, которую еще не написал, а может, и не напишу вовсе?..

* * *

Необъяснимая штука – писание мемуаров, алогичная. Подчас я пространно пишу о людях и событиях, которые прошли в моей жизни пунктиром, мимолетно. И опускаю описание встреч с людьми, вошедшими в мою жизнь пластами: коллегах-писателях, родственниках, женщинах, друзьях… Возможно, и здесь мною руководит закон «пресыщения материалом», когда изложенное на бумаге выглядит невыносимо слабее, чем реальный образ. Это раздражает, портит настроение, заставляет усомниться в своей профессиональной одаренности…

Последние годы меня одолевают сны. Не сумбурные видения, заставляющие метаться в постели и вставать поутру с головной болью, а долгие красочные забавы со своим абсолютно реалистичным сюжетом…

Я отправляюсь спать, как будто иду в кино, где снимаются мои знакомые и где я сам – не последний человек. Сны вламываются в обыденную жизнь, ставя порой меня в неловкое положение, перемежая реальные поступки и обязательства с навеянными во сне и вызывая подобной аномалией удивление моего доброго доктора, профессора Бориса Сергеевича Виленского. Еще бы! Если мне снится какая-то еда, то я обхожусь без завтрака. Практично, но настораживает. И доктор рекомендует мне терапию, рекомендует препараты…

Только зачем?! Лишать себя второй жизни глупо. А мелкие неурядицы, подобно стремлению разрешить наяву ситуацию, заданную во сне, так это даже забавно.

Когда судьба распорядилась раскидать по свету близких мне людей, я испытал чувство ирреальности происходящего, продолжение своих удивительных снов. Казалось, если я позвоню домой, то непременно кто-нибудь поднимет трубку, и я услышу знакомые голоса, надо лишь подождать.

И я звонил.

Звуки зуммера капали в тишину опустевшей квартиры.

Я ждал.

И эти минуты ожидания возвращали меня в былое, в жизнь, что утекала рекой, увлекая течением большие и малые события, родных и близких людей. Их было несравненно больше, чем вобрали в себя страницы этой книги. Я видел их милые лица, слышал голоса, улавливал интонации… Возникали образы людей, коих приняла моя жизнь, кто часто и допоздна засиживался в этой квартире. Но диалога не получалось, время все унесло…

Телефонная трубка не оживала, агонизируя долгими пунктирами зуммера…

Июнь 1997 года. Санкт-Петербург

Часть вторая

Возвращение долга

Глава первая

…Роман «Казино» я так и не написал. Хотя проработал в казино «Конти», что разместилось в здании бывшего кинотеатра «Гигант». Три месяца, по договоренности с руководством, я значился психологом среди пестрого коллектива сотрудников этого учреждения. Но роман не задался… Не написал ничего и после непродолжительной работы в Городском банке на Фонтанке, куда попал по протекции приятельницы, заведующей банковской библиотекой. Вернувшийся из отпуска директор банка первым же приказом уволил «инспектора Кредитного отдела» за «несоответствие». Знал финансовый волчара, кого вытурил из особо секретного учреждения. Небось слышал, а то и читал «Таксопарк», или «Универмаг», или «Поезд», или «Архив», «Коммерсанты»… Зачем ему еще читать и про банк с его закулисьем?

Давняя моя задумка – создание цикла «Городского делового романа» – застопорилась… Дни вливались в недели, недели в месяцы, месяцы в годы второй половины последнего десятилетия двадцатого века. Время творческого безделья, время пропавшего упоительного «письменного застолья» изнуряло своим однообразием, погружало в состояние какого-то анабиоза. Особенно усиленного сознанием грандиозности происходящего в стране. Общественно-политические события на фоне сюжета романа «Коммерсанты», казалось ждали своего продолжения…

А не втереться ли мне в какую-нибудь бандитскую группировку и написать роман «Банда». А что?! Как на подбор. «Тамбовские», «малышевские», «комаровские», банда Кости-могилы… У метро «Гостиный Двор» висело объявление: «СОГРАЖДАНЕ! В нашем городе создана организация “Белый крест”, имеющая целью возвращение человеческого достоинства всем россиянам, обретение настоящей свободы. Сообщаем, что в республики Закавказья направлены курьеры для закупки оружия. С 15 по 25 апреля 1990 года на всех легальных и нелегальных рынках города будет проводиться широкая распродажа ору ж и я»…

Ночами, а то и днем, слышались выстрелы… Как-то я проходил к своему дому безлюдным осенним парком и у пруда задержался перед группой милиционеров. Один из них, лейтенант, обратился ко мне с просьбой быть свидетелем, подписать акт осмотра «вещдока», вытащенного из воды. В ржавом ведре виднелась голова мужчины с залепленными скотчем губами. Так что ради сбора материала для очередного романа вакансии подобрать можно. Впрочем, чем казино не криминальная тема, если копнуть? Нет, увольте, так можно и самому оказаться в ржавом ведре, не суй нос куда не следует. А как же без такого носа, тем более ты сам не робкого десятка, подумай о маме.

И я думал о маме. Она умерла в том же 1990 году, в моей холостяцкой квартире. Приехала с семьей сестры из Баку со всеми документами, с тем чтобы эмигрировать в Израиль, и умерла. После похорон сестра с семьей уехала в город Хайфу, а мама осталась со мной, только на опрятном Зеленогорском кладбище, за фамильной оградкой…

* * *

Бурные девяностые взбаламутили и писателей города. Распался на два лагеря Союз писателей, на тех же «западников и славянофилов», традиционно, как и принято на Руси. Шумные собрания, предшествующие распаду, проходили в зале бывшего Шереметьевского дворца, в котором размещался Союз писателей еще с тридцатых годов. Великолепные витражи, малахитовые вазы, картины в витых рамах с изумлением взирали на орущих, потных, а то и пьяных «инженеров человеческих душ», вчерашних друзей, товарищей и просто знакомых. Многие уже с порога зала избранно здоровались друг с другом, точно зная, кто какую идеологию исповедует. Западники или «русскоязычные» писатели считались «еврейским» союзом, несмотря на то что подавляющее большинство составляли русские…

В довершение ко всему, ночью, загорелся и сам дворец. Поговаривали, что «петуха пустили» люди из соперничающих группировок. И не раз: дворец горел трижды, хоть включай в штат пожарную команду. Еще поговаривали, что пожары дело рук бандитских группировок, решивших прикарманить дворец на берегу Невы. Как бы то ни было – писатели оказались на улице, а дворец отстроили и сегодня в роскошное здание с ливрейным швейцаром у входа писателей и на порог не пускают… Художники, актеры, музыканты, журналисты – все творческие союзы – в те сумасшедшие дни были едины и сохранили свои роскошные особняки. Все! Кроме писателей. Воистину: если бог хочет наказать, то лишает разума. Наконец, после многолетних скитаний по чужим подвалам и крышам, оба Союза писателей обрели свой Дом, разместившись в противоположных флигелях…

То ли дело Русский ПЕН-клуб. Эта международная организация по защите прав писателей была создана Джоном Голсуорси с центром в Лондоне. И постепенно охватила писателей многих стран, включая Россию. Я вступил в Русский ПЕН в 1994 году в Москве. Перед возвращением домой руководство ПЕНа напутствовало меня пожеланием организовать питерское отделение Русского ПЕНа, найти подходящее помещение. К тому времени в Питере уже насчитывалось несколько вольных членов этой организации, многие из которых вступали в ПЕН за рубежом. И на волне всеобщего окружающего безумия того времени я и мой стародавний друг, писатель Валерий Попов, приступили к этой затее. В нашу группу мы привлекли и «стороннего человека», энергичного директора издательства «Блиц» Сергея Цветкова… Куда только не заглядывала наша троица в поисках подходящей крыши! От пустующих этажей театра «Ленком» и кончая задворками каких-то полузаброшенных цехов и подвалов… И пришлось поступиться принципом – ведь Устав ПЕНа рекомендует избегать деловых связей с официальными властями, но ничего не поделаешь…

Ранее я уже писал об Анатолии Александровиче Собчаке, вернувшем Петербургу его историческое имя… Как впервые мы познакомились в суде, задолго до его «мэрского» кресла. Слушалось дело писательницы и публициста Нины Катерли по иску гражданина Романенко. С тех пор у нас сложились добрые отношения. Он даже просил меня и Даниила Гранина ознакомиться с черновой рукописью его книги «Жила-была коммунистическая партия», о чем и помянул с благодарностью в предисловии…

И помещение подобрали. В самом центре Питера. Семь просторных комнат и зал на пятом этаже старинного дома по Думской линии Гостиного двора. Можно было сдать в аренду «лишние» комнаты и поддержать новорожденную организацию. Ведь никаких источников финансирования у нас не было… Состоялось собрание, на котором выбрали исполком из пяти «действительных» членов ПЕНа. Исполком утвердил президентом Валерия Попова, меня – вице-президентом, административную должность директора предложили издателю Сергею Цветкову. В какой-то степени ПЕН как бы противопоставил себя обессиленному распрями Союзу писателей, и многие изъявили желание вступить в нашу организацию. Однако правом приема московское начальство нас обделило, а само оградилось сложной формальной процедурой, стараясь сохранить «элитарность»…

Тем временем работа началась в соответствии с Хартией международного ПЕНа. Так, ПЕН помог освобождению писательницы Алины Витухновской, облыжно обвиненной в наркоторговле, добился объективного расследования дела журналиста Григория Пасько, которого подозревали в выдаче японцам каких-то секретов, да мало ли было подобных историй. И на международном уровне авторитет Русского ПЕНа стал заметен. К примеру, вмешательство в дело британского писателя и поэта Салмана Рушди, приговоренного к смерти иранским религиозным судом за хулу на Аллаха. Правда, толку было мало – иранский аятолла посулил за убийство богохульника три миллиона долларов – но в общем хоре защитников поэта звучал и голос Русского ПЕНа. (Слава богу, Рушди, кажется, жив до сих пор, правда, скрывается, бедняга…)

Помимо прямых своих обязанностей, Питерский ПЕН озаботился и личными делами. Понемногу пополнялся новыми членами и обустраивался. Зал нередко принимал артистов, музыкантов, проводились литературные вечера. Клуб стал привлекателен и для зарубежных гостей-писателей. Издавалась серия «автобиографических» книг членов клуба, стал выходить литературно-художественный журнал «Мансарда»… Активность и самостоятельность питерцев явно вызывала ревность московского начальства, так мне казалось. Еще бы! Они, понимаете, прозябают в тесном московском помещении, а их «вассалы»… Да и представители Международного ПЕНа все больше нацеливаются в сторону Северной столицы, особенно финны, шведы, датчане… Конечно, это мое мелочное подозрение, однако факт: начальство стало реже приглашать питерцев ко двору на совещания, посвящать в текущие дела, пересылать важные циркуляры и письма из европейской штаб-квартиры, да и просто звонить, интересоваться. На собрании в Москве я выступил с укором по этому поводу, и меня вывели из исполкома…

Подобная ситуация портила настроение, приглушала кураж. А главное, порождала смуту. Наступало время, типичное для российской истории: время раскола… Энергичный и авторитарный директор Серега Цветков начал ходить по клубу с кавказскими четками и связкой ключей – верный знак ущемленного честолюбия и недовольства судьбой. Вообще-то он был одаренный журналист-природовед и издатель, но… вот, четки и ключи, понимаете. За время многолетнего пребывания в начальниках у меня с Поповым накопился ряд претензий к Цветкову. Особенно по поводу непрозрачности бухгалтерии и взаимоотношений со съемщиками наших пяти комнат. Цветков сколотил оппозицию из нескольких человек, у троих из них также завелись четки. Начались взаимные упреки и, порой, неприличные скандалы. Один довел до нервного срыва нашу коллегу Нину Катерли. Ее пригласили в Варшаву на конгресс ПЕНа как гостью. Попов и я – за, Цветков отказал: нет денег, он собирается купить новые стулья, хотя и старые нас вполне устраивали. Поднялась буза…

Вскоре после Международного конгресса в Хельсинки многие участники изъявили желание посетить именно Петербург, что переполнило чашу терпения москвичей. Не слишком ли возомнили провинциалы?! Завели у себя «президентов», когда в Москве, в Русском ПЕНе, и так уже есть президент! Хватит с них директора и просто председателя…

Очередное отчетно-выборное собрание Питерского ПЕНа по накалу страстей напоминало давнее собрание Союза писателей. С единственным, как мне казалось, отличием: общим желанием сохранить единство. Приехавшее из Москвы высокое начальство, видимо, закрывать Питерский ПЕН не собиралось, а вот указать на свое место не мешало. Ибо «Богу – богово, кесарю – кесарево. Пенову – пеново», ясно?! Так ведь и мы с Поповым не против – не наша вина, что нас выделяет заграница, черт возьми! Что мы оказались на пути честолюбивых помыслов наших московских коллег. Так сложилось! Но если для «восстановления порядка» требуется собрание, пожалуйста, мы не против. Кстати, появление на собрании высокого начальства было неожиданным. С чего это оно нагрянуло? И без предупреждения, как сотрудники ОБХСС, кто им успел «стукнуть»? Ведь решили сами решить вопрос, без давления… Тем не менее на широком подоконнике у стола директора, за плотной занавеской, в тазу, прятались бутерброды в окружении нескольких бутылок с шампанским. Это в наше-то время, когда полки продуктовых магазинов были пусты, как ладонь…

Надо отдать должное Сереге Цветкову, в отличие от нас, благодушных, он провел перед собранием определенную подготовку. Людей с «четками в руках» поддерживали и те, кто был заинтересован в сохранении добрых отношений с его издательством «Блиц». К моему огорчению, среди них оказался и мой давний друг, известный писатель-маринист. Кроме того, Цветков обзвонил по телефону многих инертных коллег и заручился согласием передоверить ему «свой голос» при голосовании. Эта порочная практика погони за кворумом, увы, укоренилась в нашей общественной жизни, искажая истинное положение дела…

Шумное «перетягивание каната» на собрании закончилось перевесом в два голоса в пользу директора. Мы с Валерием Поповым сложили полномочия и покинули зал под победные выстрелы пробок от шампанского за спиной… Спустя год такие же выстрелы извещали об изгнании Сереги Цветкова с пятого этажа дома № 3 по Думской линии. Новый председатель Питерского ПЕНа ученый-германист и бывший политический сиделец Константин Азадовский оказался более решителен и принципиален, нары выковывают характер. Но это уже другая история…

* * *

Оглядываясь в прошлое, вспоминаю конец девяностых… В разговоре по телефону со своей бывшей женой Леной я получил указание привезти в Америку пишущую машинку с русским шрифтом. «Зачем – узнаешь после приезда. Превышение веса багажа не имеет значения, на худой конец – доплати. И лекарства для мамы не забудь…» Противиться я не стал, оробел, как-никак, буду жить в ее квартире…

Доплачивать не пришлось. Разрешенный к полету вес допускал два чемодана по двадцать два килограмма, а пишущая машинка «Любава» тянула лишь на четырнадцать кило.

Едва я миновал паспортный контроль аэропорта, как увидел свою бывшую жену. В броском канареечного цвета костюме она резко выделялась в толпе встречающих. Невысокого роста, с какой-то уютной, округлой фигуркой, она неизменно привлекала внимание ворохом смоляных волос над чуть выпуклым лбом и громким располагающим смехом. Она и сейчас смеялась. «Привез?! – вопросила она в порыве первых объятий и радостно меня затормошила. – Какой молодец, дай я тебя поцелую».

* * *

Пятнадцатиэтажный дом 730 по Нью-Арк-авеню городка Джерси-Сити в штате Нью-Джерси встретил меня так, словно я только вернулся из корейской овощной лавчонки, что за углом, на Кеннеди бульваре… «Как дела? – вопросил какой-то паренек, пропуская нас в прозрачный вестибюль к лифту, и выскочил на улицу. Также, безответно, механически вопросили и какие-то две индуски в сари, покидая лифт… «О, Илья?! – воскликнул Боря Супер – коротконогий и широкоплечий эмигрант из Москвы. – Давно приехал? Как там дела? Ничего, здесь тебя подкормят… Вам на одиннадцатый, мне на пятый. Еще поговорим!» – Боря вышел из лифта. «Редкий мудак, – вслед проговорила Лена. – Разошелся с женой, а обедать все бегает». – «Точно как я», – усмехнувшись, подумал я…

Обед был великолепен, теща постаралась. Мешок привезенных лекарств – корвалол, валидол, валокардин – и прочих из стандартного российского набора она унесет через коридор в свою квартиру и поставит на полку, где еще хранились лекарства с прошлых моих визитов…

Мы сидели за столом прежней семейной компанией, не хватало только дочки. Ириша жила в Калифорнии, но обещала прилететь через неделю.

После изумительного бульона с «мацеболами», этими круглыми шариками из мацы, перед вторым – гусь в клюквенном соусе – теща не выдержала и затронула старую тем у.

– Дурак! Что ты сидишь в той стране идиотов?! Чего ты ждешь? Новых погромов? – начала она. – Ты умный парень… Никто в Америке не пропадает. Возьми Сережку Довлатова. Он часто здесь крутится, приходит к Райке Вайль с седьмого этажа… Живет же, а ты что, хуже? Сколько ты получил с «Нового русского слова» за ту сказку про Израиль? Две тысячи долларов? Так ты же мог с одного Брайтона иметь неплохие деньги…

Я хрустел вкусной гусиной поджаркой и думал: не треснуть ли по башке эту толстую корову, бывшую тещу. Время ее не исправляет – была стерва, своим отъездом загнавшая в могилу мужа, милейшего Григория Израилевича, стерва и осталась.

– Ну мама! – вступила Лена. – Перестань, опять заладила!

– Что «перестань»?! – взъярилась теща. – Человек пропадает! Вернулся бы сюда, вы бы сошлись и жили как люди. У вас такая дочка! – ворочаясь грузным телом, теща вылезла из-за стола. – Не могу больше, противно! Уйду к себе… Дурак, как был, так и остался.

Прихватив пакет с лекарствами, теща вышла, хлопнув дверью. В комнате сразу стало просторней.

– Фуф! – вздохнул я. – Ничего не меняется.

– Она рассчитывала, что я устрою здесь свою жизнь, – подхватила Лена. – А ничего не получается. Вот и злится… Не обращай внимания.

– Так зачем я пер сюда пишущую машинку? – не выдержал я.

– Потом скажу, – уклонилась Лена. – Отдыхай, пока я загружу посудомойку.

С высоты этажа под балконом расплескался уличный муравейник – крыши домов, расчлененные бульваром Кеннеди с усиками боковых улиц. Людей было мало. Часы на башне церкви Святого Мартина упрямо показывали четверть пятого – их так и не отремонтировали до сих пор. Как в таком бедламе оказалась церковь, непонятно. Вероятно, с той поры, когда в этом районе жили итальянцы. Со временем их вытеснили черные и желтые эмигранты. Конечно, в Джерси-Сити проживало и множество белых, а в штате Нью-Джерси так вообще были эрии, где обитали только белые. Однако их все больше и больше теснила Африка и Азия, особенно Пуэрто-Рико и Южная Америка… Даже здесь, на высоте одиннадцатого этажа, в нос шибал запах пряностей, лежалых овощей и жареного лука. В этом районе жили в основном индусы вперемешку с неграми, а в соседнем арабы, и тоже вперемешку с неграми. Дальше, от улицы Берген – корейцы и китайцы, тоже вперемешку с неграми. А вверх, от Кеннеди-бульвара до самого «белого» Байона, жили сплошь негры и пуэрториканцы и появляться там белому опасно. Туда даже полиция старалась не заглядывать…

С воем, обгоняя транспорт, промчались в сторону улицы Монтгомери, одна за другой, красные пожарные машины. Наверно, тамошние негры устроили какую-нибудь заваруху. В провале домов пряталась крыша «столовки» Уайт-хауз, приюта таксистов и алкашей. За ней улица Ван-Ваген, где проживала тетка Лены с мужем и знакомый диссидент Николай, бежавший с парохода в Роттердаме и перебравшийся в Штаты…

* * *

Вечерело. С левой стороны уже высвечивалась гирлянда голубых огней, рисуя контуры моста Виразано через реку Гудзон, за ним Бруклинский мост через другую реку – Ист-Ривер, а с правой стороны, вдали, угадывались огни аэропорта Ла-Гвардии, к тому же с десяток самолетов, мигая габаритами, кружили над тем районом в ожидании посадки… Если бы я перешел коридор и зашел в квартиру тещи, то увидел уже весь Манхэттен со знаменитыми башнями-близнецами и даже статую Свободы. Замечательный вид достался старухе, не то что ее дочери. К тому же по «Восьмой программе». Эта программа считалась большой удачей, подарком эмигрантской судьбы. Максимальная льгота по оплате квартиры – долларов пятьдесят в месяц, когда на обычных условиях такое жилье обошлось бы не менее двух тысяч…

Потянуло верхним океанским ветерком, хватит созерцать давно знакомый вид, надо бы вернуться в комнату…

– Не стой на ветру, простудишься, – донесся голос Лены. – Кофе будешь?

Пришлось вернуться в комнату… По части кофе бывшая супруга считалась большим знатоком. Еще с тех давних времен Дома творчества в Гаграх, где ее обучал абхазец, кумир многих писателей… Я обхватил ладонью миниатюрную чашечку, вдыхая горьковатый и пряный аромат, искоса поглядывая на Лену. Что-то в ней переменилось…

– Да, я себя не очень хорошо чувствую, – оценила она мой взгляд. – Врачи что-то ищут… Но не будем об этом, как живешь?

– Живу себе. Пока один, – уклончиво ответил я. – Ты сегодня не работаешь?

– Да. Моих детишек по выходным опекают родители, – вздохнула Лена. – Я уже скучаю без них. Такие забавные, вся троица.

– Тебе не тяжело? – осторожно спросил я.

– Не-а… Наоборот. Я с ними отдыхаю. Да и платят хорошо, родители известные адвокаты.

– Как здесь Саша Серебрянников? – уклонился я от темы заработков. – Саша по-прежнему ваш сосед?

– А куда ему деться? Временами отправляется в Вермонт, к Солженицыну, возит надыбленные в архивах документы, получает свой гонорар… Еще вы повидаетесь, он спрашивал о тебе.

Александр Серебрянников, сосед по коридору, – человек удивительной судьбы. Безоглядный поклонник Солженицына, историк, он уехал в эмиграцию следом за своим кумиром. Не зная английского, умудрялся разыскивать в архивах и копировать уникальные документы. Коренастый, большеголовый, лысеющий, с удивительно яркими карими глазами и всегда смеющимся смуглым лицом, он был любимцем многих политических эмигрантов. Я частенько заглядывал в его квартиру, с пола до потолка набитую книгами и… столярным инструментом, он подрабатывал «руками». Саша принципиально не желал учить язык. «Зачем? – рассуждал он. – Чтобы забивать молотком гвозди и чинить электричество, язык не нужен. А бабы у меня все русские. Обхожусь». Так Саша и жил многие годы…

Я пригубил глоток густой пахучей жидкости – такой кофе не пьют как чай, смакуют.

– И долго ты будешь испытывать терпение? – бросил я на бывшую супругу косой взгляд. – Вез через океан пишущую машинку…

– Я написала роман, – перебила Лена. – Хочу, чтобы ты перечитал, сделал замечания… Если надо, поправил и перепечатал.

– Роман, – проговорил я не без обескураживающего удивления. – И о чем? Из жизни эмигрантов?

– Нет. О… любви, в прошлом порочной бабушки к своей внучке. Желающей оградить девчонку от своего опыта…

Более недоуменного выражения лица бывшая супруга у меня не видела за более чем двадцать восемь лет совместной жизни.

– Как называется? – пересилил я себя.

– Названия пока нет. Ты мастер названий, на тебя надежда, – ответила Лена. – Понимаешь, здесь пишут такую хрень и делают деньги… Я подумала: чем я хуже? И выстроила необычный сюжет. Дело происходит в американской глубинке, в белой состоятельной семье…

– Ну-ну, – пробормотал я. – Сколько страниц?

– По твоим меркам немного, – не скрывая иронии, усмехнулась Лена, – страниц сто пятьдесят. Тебя не утомит. Что тебе делать в Нью-Йорке? Ты все уже видел – сиди, работай.

– А дальше? Кому здесь нужна еще одна русская книга?

– Найду переводчика. Есть у меня на примете один… Да ты его знаешь. Джулиан. Адвокат. Нади Брагинской ученик…

* * *

Это ж надо – прожили вместе столько лет, и вдруг открыть у бывшей жены такой талант. Драматическая история американского семейства стала лично моей историей со всей интимной откровенностью и безрассудством. Да, многие эпизоды я переписал, вставил целые главы, придумал название «Ангел вожделения» – героиню сравнивали с Ангелом, за целомудрие и красоту… Однако роман написала Елена, взяв псевдоним по сокращенной девичьей фамилии матери – Радви. Главное теперь, найти приличного переводчика на английский…

После завершения трудов мы решили обмыть результат, надо было только перейти улицу. Ресторан «Каса Данте» славился тем, что в былые времена, при итальянцах, этот дом Данте присмотрел известный гангстер Аль-Капоне со своими друзьями. Красные ковровые дорожки делили пустующий зал на две половины. Красные бархатные скатерти тяжело покрывали столы, окруженные такими же красными креслами-стульями под красными абажурами. Над каждым столом склонялись торшеры в пунцовых тюрбанах… Официант в красном фраке и черных штанах проводил нас к столику и с улыбкой указал на медную дощечку. Витые буквы оповещали, что мы расположились там, где сиживал Фрэнк Синатра… Замечательное дополнение к нашему визиту сюда.

– Между прочим, Синатра родился поблизости. В городке Хабокен. Каждый раз, проезжая через него на Манхэттен, я мысленно напеваю «Мой путь», потрясная мелодия, – Лена повысила голос. – Ты слышишь, что я говорю?

– Слышу, – буркнул я, не отрывая глаз от глянцевых страниц меню. – Ты же видишь, я занят официантом… Человек стоит.

Официант, чуть склонившись, терпеливо выжидал, пропуская незнакомую русскую речь.

В глазах рябило от названий всевозможных яств народов мира, слетевших в эту страну. Хотя бы помогла, подумал я, но Лена хранила индифферентный вид…

Наконец я выбрал заказ и повернулся к своей бывшей супруге. Блаженное состояние покоя, что тянулось почти месяц, набухало забытым в разлуке, но таким знакомым и привычным раздражением…

– Я был занят официантом, а ты со своим Синатрой…

– Мог бы хотя бы кивнуть, – прервала Лена. – Нет, ты неисправим…

– Не лезь в бутылку, – буркнул я. – Ты слышала, что я заказал?

– Мне все равно, – Лена вновь отвернулась, рассматривая зал.

Вскоре появился официант и принялся освобождать поднос… На красную спинку столика легла селедочка в изящной селедочнице, отварная картошечка в глубокой пиале, присыпанная лучком, графинчик с водкой…

– Ну? И что ты заказал? – снисходительно произнесла Лена.

– По крайней мере, верняк, – ответил я. – Не жевать же какую-нибудь незнакомую дрянь.

– Ну и молодец, – голос Лены смягчился.

– Еще заказал люля-кебаб, – принял я перемирие. – И кофе глясе… Давай дерябнем за удачную судьбу твоего романа…

– Нашего романа, – поправила Лена. – Без тебя…

– Брось. Ты молодец, просто не ожидал! Теперь бы найти переводчика. Не думаю, что Джулиан согласится.

– За деньги согласится. Договорюсь.

– Ну. Вздрогнули! – я поднял рюмку.

Мы чокнулись и приступили к еде в полном согласии и с уверенностью в благополучной судьбе нашей затеи. Свобода обретает почти физическое ощущение после конца напряженной работы. И, в то же время, физическое чувство потери… Я привык к обитателям городка Спрингфельда. Старая развратница Бекки, ее внучка Кэтти, коварная Ширли, сутенер Антони, наивный Питер и прочие персонажи романа продолжали еще жить со мной. Ведь за время споров и обсуждений эти придуманные люди плотно вселились в нашу трехкомнатную квартиру со всеми гражданскими правами членов семьи…

Я поставил рядом обе рюмки узорного литого хрусталя и поднял графин. Наполнив одну рюмку, не прерывая, перевел струю в другую.

– Почему мы разошлись? – я вернул графин на стол.

– Черт его знает, – Лена взяла свою рюмку. – Во-первых, отъезд Ириши… Мы как-то сразу осиротели… Ты даже попал в больницу, помнишь…

Это я помнил. В кардиологию, на улице Пархоменко. С частой экстрасистолией: провалом пульса.

– Как звали ту врачиху? Ты, кажется, завел с ней шашни.

– Лиза. Лиза Магазаник, – произнес я. – Какие шашни? Мы просто подружились…

– Ладно, ладно… Ты не пропускал ни одной юбки, – Лена махнула рукой в знак несомненной уверенности. – Во-вторых, мы за все годы всласть взаимно наорались, пора было и отдохнуть.

– Можно подумать, ты была ангелом целомудрия, – пробухтел я.

– В третьих, – уклонилась от искушения Лена, – я, вслед за Иришей, нацелилась на отъезд, а ты и в мыслях не держал. Хотя оставался один в той долбаной стране…

Подошел официант, и зреющий с каждой секундой «обмен мнений» прервался. Небольшие, упругие коконы «люля» из баранины, посыпанные зернышками сумаха и зарытые в лиловые листья рейхана, у меня, бакинского в прошлом ценителя, не могли не вызвать восторга. Прикрыв в блаженстве глаза, кончиком языка касался губ, ощущая всю прелесть вкуса…

– Чревоугодник, – укорила Лена. – Кавказский пленник… Ты, кажется, собирался сходить к тем пацанам в магазине Тимура?

– Да, да, – воспрял я. – Завтра ж… И вообще, я еще нигде не был, никого не видел из-за твоего романа.

– Из-за нашего романа, – упрямо поправила Лена, апологет справедливости.

Past-train тянул восьмивагонное змеиное тело в тоннеле под Гудзоном, чтобы вылезти на конечной станции, размещенной под знаменитыми башнями-близнецами Манхэттена. Я любил стоять у лобового стекла головного вагона, рядом с перегородкой, отделяющей машиниста электрички от пассажиров. После сумрака тоннеля с огромными крысами, снующими между рельсами перед неспешным, местами ленивым поездом, еще более сказочной казалась роскошь конечной станции. Восемь эскалаторов поднимали и опускали людской поток. Мог ли я представить, что через десять лет это великолепие из мрамора и света превратится в руины от рук безумных «воинов Аллаха»…

Путь из Нижнего Манхэттена до магазина Тимура был не близким. Нырять в метро не хотелось, слишком хорош стоял денек. Да и денег, признаться, жалко, со времени последнего моего приезда на билет накинули целый доллар, надо будет еще привыкнуть… Я шел, ступая на собственную тень по солнечной стороне тротуара, разглядывал знакомые, но полузабытые дома района Гринвич-виллидж. Эти места считались богемными, заселенными интеллектуалами. Добротные строения «виллиджа» прятали в себе галереи художников, антикварные лавки, бутики, кафе.

Где-то поблизости разместился знаменитый джаз-клуб «Блю найт», или не здесь, не помню. Мы заваливались туда компанией. Или гей-клуб, где, воровато озираясь, топтались любители поглазеть, вроде меня… На Мортон-стрит проживал Иосиф Бродский, а неподалеку, на Бликкер, его отпевали в местной церкви, как сейчас помню его, лежащего в темно-коричневом лакированном гробу с большим черным крестом на груди. Об этом я уже писал в первой части книги… Минуя богемный район Сохо, мне вспомнилось, как здесь, на улице Гранд-стрит, я был в гостях у скульптора Эрнста Неизвестного. Адрес и телефон своего гениального сына дала мама скульптора, поэтесса Белла Дижур. Так получилось, что мы сидели за одним столом Дома творчества в Переделкино. Разговорились. Оказалось, что эта милая пожилая Белла Абрамовна мама самого Эрнста Неизвестного. Ничто так не сближает, как многодневное общее застолье и вечерние прогулки по Переделкино. А записанный на всякий случай нью-йоркский телефон сына дал мне шанс повидать знаменитость. Чем я и воспользовался, отправляясь на Гранд-стрит.

У выхода из метро неожиданно встречаю Леву Додина, главного режиссера ленинградского Малого драматического театра. В те годы Додин еще не был так знаменит. Нас познакомил Федор Абрамов в Комарово, куда наведывался режиссер для встречи с автором нашумевшей книги «Братья и сестры». «Ты подумай, – говорил впоследствии маститый писатель-деревенщик, – такой субтильный еврейский паренек, этот Лева, а душу северного русского мужика чувствует как никто»… Вот так встреча! Пожали друг другу руки и уставились на мгновенье в молчаливом ожидании. Не знаю, о чем думал Додин, я же предвкушал его изумление…

– Идешь к самому Эрнсту Неизвестному?! – Додин с недоверием посмотрел на меня сквозь очки.

– Да, – ответил я бесстрастно, подобно Тому Сойеру, красившему забор тетушки Салли. – Тут недалеко. На Гранд-стрит.

– А можно мне с тобой?

– Пошли, – великодушно обронил я и повторил: – Тут недалеко, на Гранд-стрит.

Не верилось, что этот среднего росточка мужчина в серой рабочей хламиде, сутуловатый, с мягким белым лицом под небрежной темной прядью волос и какой-то странной улыбчивой гримасой, есть тот самый рыцарь-шестидесятник, который прилюдно дал отпор наглости самого Хрущева. Искалеченный войной солдат, прошедший всю Европу и заполонивший многие страны той же Европы своими монументальными скульптурами. Художник, по грандиозности замыслов и воплощению этих замыслов сродни великим классикам итальянского Возрождения, не меньше…

Мы с Левой вдыхали сырой запах глины, разглядывали макеты и образцы работ, расставленные на деревянных полатях и стеллажах, вслушивались в голос мастера и думали о его удивительной судьбе отринутого от родины гения. Тогда я еще не знал, каким триумфатором спустя несколько лет Неизвестный посетит Россию. Лева, как человек, продвинутый в искусство глубже меня, задавал мастеру мудреные профессиональные вопросы. Неизвестный охотно отвечал, не сгоняя с лица улыбки, похожей на гримасу. Гостили мы довольно долго, пользуясь любезностью хозяина. Чем-то закусывая, пили коньяк… Конечно, такая знаменитость, как любезный хозяин, вряд ли нуждался в нашем визите, визитеров у него хватало. Эрнст был рад именно приходу людей из России, в те времена еще не частых гостей. Возможно, мы были одними из тех, кто узнал о некоторых грандиозных творческих планах мастера. О «Маске скорби» в Магадане. Или «Древе жизни». А макет грандиозного «Становления человека разумного» мне отдаленно напомнил панораму Сикейроса «Путь человечества», что я видел в Мексике. Но куда внушительней, потому как предполагалось воплощение в камне…

* * *

Вспомнив Эрнста Неизвестного, не могу не сказать и о другой мировой знаменитости. Я не был с ним знаком в Ленинграде, хотя обстоятельств для знакомства было достаточно. О Михаиле Шемякине – художнике-нонконформисте – я узнал позднее, когда его, как и Эрнста Неизвестного, выдворили из страны. Узнал от своего приятеля, замечательного поэта Володи Уфлянда, «учителя» Бродского и близкого друга Шемякина. В 1999 году в городок Хадсон под Нью-Йорком я отправился с эмигрантом-писателем Володей Соловьевым. Там, в городском поместье Клаверак, разместился просторный бревенчатый двухэтажный дом знаменитого художника. На львиный рык Портоса – огромного ньюфаундленда – из двери вышел хозяин собаки. В пятнистой куртке защитного цвета и зеленой конфедератке, художник походил на польского офицера. Еще эти черные галифе, заправленные в высокие сапоги. Очки в широкой оправе прятали чуть вытянутые глаза. Узкие губы под остро очерченным прямым носом. Бурый шрам на правой щеке придавал тонкому лицу особый мужественный шарм…

Преодолевая робость, я ждал, пока хозяин усмирит бдительного пса, и разглядывал размещенные перед домом работы. Знакомая еще по Петербургу символическая фигура Петра Великого, сидящего в кресле голема с маленькой головой на могучем теле. Позади царя двуликий принц Гамлет с торсом-позвоночником, от которого расходились ноги, спрямленные крупом лошади. Одна нога в ботфорте, вторая – обнаженная. В левой руке череп бедного Йорика, правая придерживает поводья. Такая раздвоенность фигуры принца датского предлагает зрителю дать самостоятельный ответ: «Быть или не быть». Поодаль – мраморные бюсты несчастных монархов – Марии Антуанетты и Людовика XVI, казненных Конвентом…

– Их я привез из Франции, – пояснил Шемякин, приглашая войти в дом.

Расположение хозяина и сердечность рыжеволосой помощницы Сарры сняли с меня остатки робости. Пространство, охваченное взглядом, было заполнено творениями мастера – от фигур людей-мутантов до коконов, покрытых капиллярами трещин, – все аллегорически представляло пороки и добродетели человечества. Будь то ритуальная маска индейцев или гигантский монумент памяти жертвам фашизма «Холокост» – везде чувствуется художник – философ воистину ренессансной мощи. Мир Шемякина охватил и городок Хатсон, жители которого горды таким соседством. Ежегодный фестиваль искусств притягивает сюда людей со всего света. А заброшенная городская фабрика разместила под своей крышей обширную «шемякинскую» библиотеку и архив, куда съезжаются специалисты, изучающие творчество художника… В память о том визите Шемякин подарил мне два огромных мемориальных своих альбома с трогательной надписью, чем я очень горжусь. Невольно возникает мысль: какая удача для человечества, что Россия исторгла в далекие семидесятые годы «гражданина Шемякина», и какая удача для России – мир узнал еще одного русского гения… Слава Богу, Россия образумилась. На родину стали возвращаться ее гениальные дети. Надолго ли? Время покажет…

* * *

…Так, перебирая воспоминания, я вышел на Канал-стрит, отсюда начинался Чайна-таун, район, заселенный китайцами… Круглосуточный вертеп, заполненный толпами людей разного цвета кожи, криками детей и торговцев, блеском всяких поделок – от часов, драгоценных камней, галантереи, мехов и до рыбных развалов. А рыба?! Свежайшая. От съедобных морских червяков до гигантских тунцов и акул… Едва пробравшись через этот Содом, я попал в тихий и романтичный итальянский район Литл-Итали, с живописными коттеджами вперемешку со старыми каменными домами времен освоения Нового Света, с массивными пожарными гидрантами. Их в Нью-Йорке множество, но почему-то именно итальянцы больше других боялись пожаров, так мне показалось… Вертя головой по сторонам, я еще больше увеличивал расстояние до магазина Тимура, что на 23-й улице. Пожалуй, задержусь только у Нью-Йоркского университета, второго в городе после Колумбийского, хотя многие считают его первым. Зеленый парк со множеством научных и лекционных строений, с прогулочными аллеями и велодорожками, привлекал уютом, приглашал присесть на стилизованные лавочки и скамейки. Однажды, помню, я сюда зашел. На спортивной площадке студенты играли в баскетбол и, как всегда, ристалище окружала толпа болельщиков. В перерыве вниманием толпы овладел паренек-индеец. Настоящий индеец в живописном национальном раскрасе – с перьями на голове, в татуировке на щеках, в плотном пончо, в узорных остроносых мокасинах. Скинув рюкзак, он стал показывать фокусы. Выпускал изо рта и ноздрей огонь, глотал ножи, взметал над собой и ловил какие-то шары… Толпа снисходительно внимала. Закончив, фокусник принялся обходить зрителей с банкой. Никакого навара, толпа вновь повернулась к игрокам в баскет. Обиженный фокусник побрел с поникшей головой. Почему-то мне показалось, что неблагодарность зрителей выражала определенное отношение к этим исконным хозяевам Новой Англии, хотя в резервациях их положение было не самое худшее. Испытывая жалость, я и тощий незнакомец в чалме окликнули парня и бросили в банку какую-то мелочь…

Выносной белый плакат над входной дверью извещал: «Говорим по-русски». В прошлый приезд я уже переступал порог магазина и, признаться, был выделен продавцами из обычных покупателей. Газета «Новое русское слово» месяц печатала мои путевые записки об Израиле «Взгляни на дом свой, путник». Газета в те времена была популярна среди наших эмигрантов. Этим воспользовался Гриша, хозяин маленького «домашнего» издательства «Effect Publishing.Inc». Он напечатал мои записки, снабдив красивой обложкой с моей фотографией. Но не учел психологию эмигрантов: зачем покупать книгу, когда они прочли все в газете. Впрочем, возможно, книгу и покупали, только Гриша скрывал от меня, чтобы не платить. Он правильно прикинул: не стану же я заводить адвокатов, при своих гостевых птичьих правах. Однако, мучаясь совестью, Гриша выплатил мне гонорар моими книгами. И даже доставил их мне домой… Кстати, подобный способ расчета с автором практикуют многие наши издательства, превращая квартиры писателей в книжный склад…

Прихватив несколько экземпляров, я, помнится, отправился в магазин, порог которого сейчас переступил. И был приятно удивлен – меня узнали… Все четверо братьев-продавцов, грузинские евреи, встретили меня так радушно и тепло, словно близкого родственника. Особенно ликовал старший из братьев – Тимур. «Никак постарается всучить какою-нибудь дрянь – подумал я в меру своей испорченности, – теперь и отказать будет неловко». Но я ошибся, купленный у них японский магнитофон отлично работает по сей день. А вспомнился тот малозначительный факт в связи с тем, что в магазине я встретил бывшего его владельца, человека, в каком-то смысле сыгравшего особую роль в моих творческих затеях. Его звали Сэм Кислин. Семен Захарович Кислин. Бывший одессит, человек, «сделавший сам себя». Но об этом позже, и, поверьте, весьма любопытная история…

Глава вторая

Вернулся я в Ленинград не один, а со «старой блудницей Бекки» в весомой картонной папке. Хотя и был полон сомнением в успехе этой затеи…

В те годы, после «Вавилона» аэропорта Кеннеди с его фонтанирующей жизнью, пулковский аэропорт произвел оглушительное впечатление. Точно отрезал. Точно я нырнул в глубину океана… Одинокие фигуры людей маячили на галереях и балконах, слонялись среди фанерных клеток, разбитых с непонятной целью по всему центральному залу ожидания. И весь аэровокзал – шумный и ярмарочный в недавнем прошлом – тишиной напоминал печальные покои крематория. В слабо освещенном багажном отделении, у транспортера, собралось человек пятнадцать. Прождав с полчаса, я наконец получил свой чемодан и, минуя контролера со злым и острым лицом ищейки, покинул аэровокзал.

Часы показали четверть первого. Белесый сумрак наступивших белых ночей вот-вот должен превратиться в короткую темноту. Площадь перед вокзалом была пустынна, а единственный сиротский автомобильчик лишь подчеркивал пустоту. Вскоре подъехал автобус-кивалка, трехосная обшарпанная колымага, ревущая и вонючая. Кроме меня, в салоне оказалось три человека, нахохленно глядевших в грязное окно. Кондуктор, грудастая бабенка в оранжевых байковых шароварах и мужском пиджаке, зацепленном на одну пуговицу, приблизилась ко мне и уставилась немигающими шалыми глазами, обведенными черным карандашом. Обилетив пассажиров, сунула выручку в сальный карман пиджака и ушла вести треп с водителем. Автобус плелся медленно, хрипло огрызаясь на переключение передач и минуя безлюдные промежуточные остановки. Хотя бы увидеть какого-нибудь шелудивого пса, подумал я в сладком предвкушении возвращения в свою квартиру. Хорошо, что дорога не очень длинная – считай, аэропорт почти у дома на Московском шоссе…

С липким шорохом отворилась тяжелая входная дверь, и в лицо пахнуло спертым нежилым воздухом. Включил свет. Пыльное зеркало прихожей явило взору усталое лицо под путаной прядью седеющих волос, проросшая колкая поросль щек и подбородка, запавшего в набухший противный зоб. «И это я?» – спросил я себя, хотелось плюнуть в зеркало, да нечем, горло пересохло. Скорей бы встать под душ, потом поесть что-нибудь, а главное, попить чаю. Или, наоборот, вначале поесть… Ах, да! Надо отключить сигнализацию, что слабо попискивает у двери, а то нагрянет милиция… Проделав манипуляцию с кодом, унял мышиный писк и принялся обходить квартиру напряженным воровским шагом. Все четыре комнаты, купленные мной за гонорар от первого романа «Гроссмейстерский балл» в далекие шестидесятые годы. Какая это была роскошь после девятиметровой клетки, в которой ютились мы с женой и дочка… Я любил этот обход своей крепости после длительного отсутствия, какое-то физическое ощущение собственного.

Гостиная, оклеенная светлыми обоями, в былые времена повидала многих не чужих мне людей… Мой закадычный дружок, детский писатель Яшенька Длуголенский, тоже Яша, но уже Гордин, Валера Попов, Даниил Александрович Гранин, Саша Володин, Витя Конецкий, Юра Рытхэу, Миша Жванецкий, каждый раз с новой своей пассией… А московские люди? Гриша Горин, Марик Розовский, Аркаша Арканов… Андрюша Вознесенский как-то ввалился с милой скрипачкой, поклонницей его поэзии, мы потом отправились смотреть со стороны Литейного моста пожар на Металлическом заводе, до сих пор помню искры, взлетающие над мрачным зданием в сполохах огня под одобрительные крики зевак. Была в этой квартире и Галя Волчек со своим актером Костей Райкиным, во время гастролей театра «Современник»; да мало ли кого повидали эти стены, всех и не припомнишь! А сколько «отвальных вечеринок» – и родных, и друзей – накануне отъезда в эмиграцию ночевали у нас, благо аэропорт недалеко. Всех встречала и провожала Лена, пока сама не уехала следом за дочкой… Еще эти стены видели, как санитары выносили в белой простыне умершую мою маму. А я с сестрой окаменело, без слез, сидели на диване и долго не могли закрыть за ними дверь…

Но особенное чувство накатывало у порога своего кабинета. Подсесть к письменному столу, оглядеть книги, зашпаклевавшие стены, убедиться, что фотографии родных людей на тех же местах. Оглядеть красочную выкладку обложек своих книг за стеклом шкафа. Поднять телефонную трубку и убедиться, что аппарат в порядке, не отключен за неуплату во время отсутствия. Вздохнуть, бросив взгляд на неистребимый бумажный беспорядок на столе, а казалось, что перед отъездом наводил общий марафет. Или нет? Торопился в дорогу? Чтобы скорее, чтобы без оглядки…

Я бродил по вернувшейся в мою жизнь квартире, среди пыльной тишины, тяжестью давившей в уши. Подошел к пианино, откинул крышку и, не подсаживаясь, на полусогнутых ногах взял несколько случайных аккордов. Радостные, свободные звуки взрывом заметались по комнате, точно искали выход из осточертевшей дремы. Господи, что я делаю, ведь стоит глубокая ночь, соседи спят. Пристыженный, я поспешил вернуть крышку на место, но она, подлая, выскользнула из пальцев и резко хлопнула…

Надо наконец заняться делом: разобрать чемодан, поесть что-нибудь из дорожных припасов. Лена, как обычно, постаралась, несмотря на увещевания об ограничении веса багажа… Надо будет и душ принять, подумал я, тая робкую надежду, что не будет горячей воды. Но вода, назло, была…

Я зашел в ванную, стараясь не смотреть на себя, голого. Но тесное помещение коварно подставляло себя моим глазам. Чему я мог порадоваться, что могло утешить взгляд? Да, не Аполлон! Белесое тело шестидесятилетнего существа мужского пола. Мосластые плечики над впалой и плоской грудью поросли редкими волосиками. Довольно заметный животик между опущенными плетьми худосочных тощих рук. А ниже – смех один – спасибо, пейзаж отсечен кромкой рамы зеркала… И этот тип в прошлом гимнаст-перворазрядник, гордость института?! Прошло более тридцати лет, но все же…

В расстроенных чувствах я вышел из ванной. Даже есть расхотелось. Сейчас в постель, под преданно ждущее три месяца китайское одеяло… Светлели и раздвигались стены спальни перед натиском крепнувшего утра. В щель приоткрытого окна серебристыми каплями метнулась далекая соловьиная трель. А через паузу ей ответила вторая, уже звонче, поближе… Скорее уснуть, забыться… Но сон не наступал. Четче проявились рамки с фотографиями, стоящими на трюмо. С дорогими и такими сейчас далекими лицами. Ничто так не обостряет одиночество, как фотографии, особенно после недавней разлуки. Потом привыкаешь, не замечаешь, но по свежей памяти…

* * *

Памяти, которая во время бессонницы аккумулирует до критической массы все недавно происшедшее… Время, проведенное с дочкой, приехавшей на неделю из Калифорнии. Красивая, при высокой стройной фигуре, Ириша привлекала общительностью, чувством юмора и находчивостью, что особенно мне нравилось. Она упивалась встречей с отцом и матерью, тянула нас каждый вечер по разным зрелищам. От джаз-клуба и мюзиклов Бродвея до «Метрополитен Опера» и «Карнеги-холла», побывали даже в Мэдисон-сквер-гардене на каком-то фантастичном арт-шоу. При этом с последующими посиделками в ресторанах и кафе. Протесты не помогали, у дочки упрямый и железный характер, категорический при обсуждении не только проблем американской жизни, но и ее личной судьбы. Влюбленная в Америку, она не терпела никакого посягательства на «свою территорию». Что, признаться, меня устраивало, снимало ответственность за ошибочные советы. Единственное, о чем я жалел, это о легкомысленном ее разводе с мужем. Я не предполагал, что Саша так овладеет нашими с Леной сердцами. Мы полюбили этого настоящего мужчину, красавца, умницу и добряка всей душой. Как говорила моя теща: «Уйти от такого Саши могла только круглая дура! И к кому? К полному ничтожеству!» Теща была права.

В память бессонницы проникли воспоминания о поездках в Бостон и Филадельфию к старому приятелю Анатолию Левину, профессору-хирургу, он когда-то оперировал мою маму. Живет себе безбедно эмигрантом, при двух детях-врачах, имеющих уже свои лечебные офисы… На обратном пути заехал в Вашингтон, в гости к Василию Аксенову. Сердечный, добрый товарищ встретил меня со своей собачкой на автовокзале и привез к себе, в двухъярусную квартиру небольшого «кондоминиума». Где на втором этаже в его кабинете я впервые увидел компьютер. Об этом чуде века еще и слыхом не слышали в России. Вася профессорствовал в Университете и, готовясь к лекции, отправил меня со своей женой Майей гулять по Вашингтону, тихому провинциальному городу с громкой судьбой столицы воистину великой страны…

* * *

…Чертова бессонница. Если овладевает, то надолго, знал по опыту. И никакими ухищрениями ее не переломить. Она, подлая, обычно наступает, когда под рукой нет ни одной таблетки. А вот «там» бессонница меня не настигала, «там» я спал, как знаменитый сурок Вилли… Так, может быть, и впрямь собрать манатки и дунуть к родным людям, согласиться с бывшей тещей. Она хоть и глупа, но в интуиции ей не откажешь… Что ждет страну, затаившуюся, как зверь в засаде, после бурных событий начала девяностых. Дефолт 98-го, с его грабительским отъемом денег у своих людей? По-прежнему пустые, как ладонь, прилавки продуктовых магазинов? Больницы, с больными на принесенных из дома простынях, принимающими принесенные из дома лекарства? Все это можно перетерпеть, как и бандитские разборки, и наглое надувательство с «ваучерами», обещающими по машине каждому гражданину. Пройдет время, и все перемелется! А вот то, что меня определили по ведомству «русскоязычных» писателей…

Словно маленькая тучка на ясном небосводе, вестница грозы. Стоит ли испытывать судьбу? Сколько моих друзей-писателей, удачливых и небесталанных, решили не играть в рулетку! Володя Кунин, писатель и сценарист. Или Боря Рацер, драматург. Или Веня Сквирский – писатель, драматург, видный ученый-энергетик…

Нет, не заживает в России старая болезнь, она во всем мире не заживает, но в России кажется особенно затяжной… нам, «русскоязычным». Глупая, необъяснимая болезнь ненависти к людям, приносящим куда больше пользы, чем вреда. «Они хитрые, они алчные, они злые…» Но посмотрите на себя, на «своих». Нет ли среди них во сто крат более хитрых, алчных и злых?! Люди в слепом поиске причин мерзкого существования поделили себя на своих и чужих. Весьма точный симптом, если вынесен диагноз тотального самоуничтожения… У меня собственное объяснение этого феномена всеобщей ненависти. Бог, знающий о неотвратимом конце всего сущего – вплоть до самой планеты Земля, – решил помочь избранному им народу и первым отправить его в никуда…

* * *

Однако хватит рассуждать и разглядывать потолок. Даже соловьи умолкли, отправились на покой…

«Спи, глупец, – прикрикнул я в голос. – Все равно ни на что не решишься. Был ты русским писателем, им и останешься. Несмотря на то, что из кровников, поселившихся во всех твоих книгах, можно составить город или, на худой конец, местечко». Вспомнился давний треп с другом-писателем за рюмкой водки. «Послушай, – доверительно обратился ко мне друг. – Почему ты так много пишешь о своих?» – «А ты?» – встречно спросил я. – «Но я же свой, живу среди них семьдесят пять лет», – в недоумении ответил он. – «И я свой, – уверенно проговорил я и поднял рюмку. – И тоже живу среди них, пять тысяч восемьсот лет, если считать по Лунному календарю».

* * *

Наступил ближайший вторник. В час дня раздался дверной звонок и в квартиру, галантно пропуская девушку, вошли два молодых человека – издатель и его компаньон по имени Рушан. Я пожал руку девушке, поприветствовал Рушана и, обняв издателя, пригласил гостей в комнату. Издателя – Константина Тублина – я знал с тех пор, когда он был еще Костей, он и сейчас оставался для меня Костей, сыном стародавнего приятеля Вали Тублина, писателя и тренера по стрельбе из лука. Знавал я и маму Кости, рано почившую милую Люсю, редактора «Ленфильма». Знать издателя с пеленок – удачная основа для делового сотрудничества. Так я и решил, передавая рукопись «Ангела» издательству «Лимбус Пресс»…

Нередко автор испытывает муки, определяя, кому предложить свой труд. В те годы Питер был переполнен домашними издательствами, выгодный книжный бизнес привлек предприимчивый люд. Издательство «Комета» выпустило большим тиражом мою книгу об Израиле «Взгляни на дом свой, путник», оформленную замечательным художником Олегом Яхниным. Кроме того, владелец «Кометы», деловой и энергичный Яша Захаров, запустил мое собрание сочинений в пяти томах. Да и старое издательство «Советский писатель», давшее зеленый свет романам «Поезд» и «Архив», было еще живо. Издательство «Азбука» переиздало роман «Коммерсанты». А какая-то коммерческая компания «Тролль» объявилась вдруг с теми же «Коммерсантами». Время-то было быстрое и веселое… Так что поиск издательства для «Ангела» меня не заботил.

Под лестницей журнала «Нева» приютилось издательство «Лимбус Пресс». А главой его оказался Константин Тублин. Костя?! Тот малыш, которого выгуливала в детской коляске Люся Тублина? Я тоже заглядывал в Московский парк Победы. Моя Ириша и Костя были ровесники…

Я оставил Косте рукопись «Ангела», и мы расстались, договорившись о встрече.

Наступил оговоренный вторник.

– С чем пожаловали? – спросил я, откупоривая принесенный ими коньяк.

– Договор принесли, – объявили Костя и Рушан. – На подпись… С нами наш юрист.

Девушка подтверждающе улыбнулась.

– А… без юриста нельзя? – встречно улыбнулся я.

– Нет, Илья Петрович, – серьезно ответил Костя. – Договор требует юридического надзора…

И весь его собранный вид говорил о том, что в делах все личные отношения отметаются. В то же время легкость общения, доброжелательный тон и шутливые замечания выражали явное удовольствие от встречи со мной, товарищем отца и приятным ему человеком…

Я отвечал тем же… С нескрываемой симпатией глядя на узкое бледное юное лицо с высоким чуть выпуклым лбом под жесткой шевелюрой темных с рыжинкой волос и карие глаза за круглыми стеклами очков…

Компаньон Рушан и девушка-юрист, сидя на диване, разглядывали мою обитель.

– А вы читали роман? – обратился я к юристу.

– Ей нельзя читать подобное, – засмеялся Рушан.

– Она замужем, – подхватил Костя. – У нее дети.

– Да ну их! – отмахнулась юрист. – Они не дали мне рукопись.

– Еще бы! – вставил Рушан. – Ведь у тебя дети.

– Тем более, – отбивалась юрист. – Мне надо оградить их от аморальных историй…

Перебивая деловой разговор шутками, коньяком и блицами Костиного фотоаппарата, я просматривал договор. По нему мне надлежало получить десять процентов от оптовой цены книги…

– Десять процентов?! – я отвел глаза от договора. – За новье?

– Другим мы предлагаем восемь, Илья Петрович, – поспешил Рушан.

– А тираж?! – поддержал компаньона Костя. – Десять тысяч! По нашим временам Монблан, Илья Петрович.

– И еще… С выплатой по мере реализации? – продолжал я ознакомление с договором. – Без аванса?

– Вполне законный пункт, – робко вставила юрист. – У компании сейчас туговато с деньгами.

– Мы к вам приехали в метро, – подтвердил Рушан.

– А пятизвездочный коньяк откуда? – съехидничал я.

– Из последнего, – проронил Костя.

Честно говоря, предложенные условия были не так и плохи по тогдашним временам. Да и сейчас писателей не очень жалуют… При былой власти, выпустив солидную книгу, можно было безбедно прожить несколько лет, теперь же и месяца не протянуть. Неспроста писатели с завистью поглядывают на эстрадных шутов, которые за вечер получают столько, сколько писатель за многолетний труд…

Я подписал договор. Роман издали как-то торопливо, под грязно-зеленой бумажной обложкой, но он быстро нашел своего читателя. А я, спустя несколько лет, вновь обратился в «Лимбус Пресс», размещенный уже в новом помещении. Повесть-документ «Breakfast зимой в пять утра», проделав путь от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса, остановилась на Измайловском проспекте Санкт-Петербурга. С тех пор это издательство, одно из наиболее заметных в стране, стало мне родным. При высокопрофессиональном редакторском коллективе и, что особенно важно, с талантливым и тонким художником-оформителем Александром Веселовым. Работа с художником такого класса большая удача для автора…

Здесь увидели свет мой роман-дилогия «День благодарения», роман о печальном одиночестве двух пожилых людей «Нюма, Самвел и собачка Точка», исповедальный роман о жизни не очень счастливого человека «Сезон дождей». «Избранное» в двух томах издательство выпустило к моему семидесятипятилетию…

Стартовый бросок из-под лестницы журнала «Нева» оказался для умницы Кости определяющим на всю дальнейшую жизнь. Кто, как не он, вовремя учуял текущий момент и выпустил большим тиражом трехтомное собрание сочинений Сергея Довлатова в белой броской суперобложке и остроумном оформлении художника Флоренского. А в дальнейшем и четвертый том Довлатова. Как известно: кто не рискует, тот не пьет шампанского. Именно Костя, презрев угрозы, заявил о публикации запрещенной «аятоллами» книги Салмана Рушди «Дети полуночи». И в дальнейшем продолжил опасную игру с фанатиками-исламистами второй книгой писателя-изгнанника «Прощальный вздох Мавра». Финансовый успех принесли издательству еще несколько рискованных затей, среди которых была и книга Михаила Кононова «Голая пионерка». За Мишу я особенно порадовался. Я когда-то хлопотал об улучшении его жилищных условий. И мы своего добились. Хоть Миша и уехал из страны, но из нормальной квартиры – не обидно…

Который год в июне, на день рождения Пушкина, в знаменитой питерской гостинице «Астория» проходит вручение третьей в стране – после «Букера» и «Большой книги» – литературной премии «Национальный бестселлер». Опекаемая Константином Тублиным и разработанная критиком Виктором Топоровым премия «Нацбест» обрела известность и авторитет. Не знаю – есть ли в стране аналог, когда столь дорогое частное мероприятие имело подобное государственное значение. Десятки писателей – российских и зарубежных – стремятся попасть в соискатели «Нацбеста». К сожалению, мне ни разу не выпадала удача попасть в короткий список претендентов на премию «Нацбест», но однажды я был почетным председателем жюри…

Успехи издательства «Лимбус Пресс» вывели Константина Тублина в «первачи», вопреки известному утверждению Галича, Костя не «помалкивал», а работал. И не скрывал своих честолюбивых желаний. У меня две слабости, говорил он. Первая слабость – фотография! С тех пор, как блиц его фотоаппарата озарял мою холостяцкую квартиру при заключении первого договора, прошли годы. Теперь выставка его фоторабот в Лондоне привлекает внимание даже профессионалов. Вторая слабость – деньги. Он человек, делающий деньги. Такая «мелочь», как издательское дело, Константина Валентиновича уже не привлекает. Передав правление «Лимбусом» жене своего отца – деловой и обаятельной Ольге Константиновне, – пасынок делает деньги. Правда, у него есть еще одна страсть – красивые женщины. Но Костя – элегантный, с мужественной бородкой, с чуть седеющим зачесом рыжеватой шевелюры, в дорогущих очках – понимает, что без «второй» страсти женщины не так будут внимательны. Делать деньги – это искусство, а большие деньги – большое искусство. И, занимаясь инвестициями за рубежом, он достиг несомненных успехов. По крайней мере, его собственная яхта причаливает не только к пирсу в Израиле, но и к берегам Венеции. Делать деньги – это талант. Множество людей зарабатывают, порой и неплохо зарабатывают. На них сваливается везенье: подходящая работа, счастливая случайность, удачное применение профессиональных знаний, дармовые «золотые» парашюты, нужные знакомства и прочее… Но есть люди, которые делают деньги, как дышат. Сами того не замечая. Мне трудно это объяснить, но такие люди есть.

К ним я бы отнес и другого человека…

* * *

Теплый майский вечер в Нью-Йорке. В центре этого удивительного города-мира, в одном из высоченных зданий, окружающих знаменитый Линкольн-центр, на двадцать восьмом этаже я в гостях у моего давнего знакомого. С Семеном Захаровичем Кислиным я познакомился в начале девяностых в магазине Тимура, куда ненароком зашел он, бывший владелец маленького магазина…

С высоты этажа Линкольн-центр видится хрустальной подковой с пятнышком фонтана посредине. С другой стороны здания картинно раскинулся Центральный парк. Более престижного месторасположения жилья в этом городе и представить трудно. Вечер дарит запахи даже на высоте – сладковатый, вязкий запах щекочет ноздри; вечер, густея, насыщает огни небоскребов, реклам, автомобилей, и, контрастируя с этим, глубина квартиры дышит уютом, достатком, согласием и любовью…

– Ты доволен судьбой? – задаю я наивный вопрос хозяину.

– Понимаешь, прошлое меня угнетает, – отвечает Сэм. – На что потрачены десятки лет? На что ушла жизнь моих родителей?! На иллюзии! На борьбу с тенью! Такое не очень способствует ощущению удовлетворения. Даже на детях лежит память прошлого их родителей. Другое дело – внуки. Они, если ничего не случится, надеюсь, будут счастливы… Моя жизнь была не из легких – голодное детство, эвакуация, возвращение в Одессу после войны, тяжелое, безденежное существование нашей многодетной семьи. Первые шаги подростка, даже тюрьма…

– Тюрьма? – вырвалось у меня.

– А что такого? Человек должен подумывать о тюрьме, особенно в России, – Сэм улыбается широкой белозубой улыбкой. – Я работал на резиновой фабрике и стибрил галоши, не бегать же в дырявых ботинках. Год дали. Просидел от звонка до звонка.

– Да нет, я так, – пожалел я о своей глупой реплике.

– Потом первые шаги взрослой жизни. Женитьба. С женой я вытащил козырную карту. Очень важно в эмиграции… Многие в эмиграции испытывают отчаяние. Но мне удалось вырваться из капкана и что-то сделать для своих внуков…

С какого-то верхнего этажа здания запустили бумажного голубя. Плавными кругами голубь лениво тонул в воздушном мареве, ужимаясь в точку…

– Выше живет какой-то болван, – прокомментировал Сэм. – В Америке полно болванов. Хорошо еще, бабу не сбросил.

– А кто он? – вырвалось у меня.

– Болван? Вроде бы киноартист из Голливуда.

– Наверно, состоятельный человек, – не удержался я, – живет в таком доме.

– Состоятельный? Вряд ли, – ухмыльнулся Сэм. – Ну, покривлялся за какие-нибудь пару сотен миллионов… Сопляк. Дождется полиции со своими голубями.

Помолчали. Я едва удерживал себя, чтобы не поинтересоваться финансовым благополучием самого хозяина квартиры…

– В Москве вышла книга «Сто ведущих российских бизнесменов», – Сэм не стал испытывать мое любопытство. – Я там стою на втором месте. Почему-то меня отнесли к деловым людям России. Россия нередко лицемерно сокрушается о своих детях, которых она выжила, точно мачеха, из родного дома. Таких примеров много в ее истории… Ты спрашиваешь: доволен ли я судьбой? Я счастлив, когда работаю, когда выхожу на интересный проект. Каждый новый проект, как новая любовь. Душу охватывает восторг. Спортивный азарт… Если задать вопрос: хочу ли я жить так, как живу сейчас? Да, хочу. Но при условии, что со временем я вновь не соглашусь на повторение прошлого, даже такого прошлого, как сейчас. Жизнь – постоянное накопление опыта. Но даже самый печальный опыт есть мое собственное достояние, я не вправе его забыть. Объективно я многого достиг… Хороший бизнесмен, как шахматист, должен просчитывать на много ходов вперед. Рынок надо чувствовать. Надо точно знать, когда «собирать камни, а когда бросать камни», когда закупать товар, а когда избавляться от товара. Учитывать все – от прогноза погоды до здоровья руководителя страны, куда плывут мои корабли. Я председатель совета директоров созданной мной компании «Транс коммодитес». С филиалами во многих странах мира. Закупая товар в одних странах, я продаю там, где он сейчас нужен. Серьезный бизнес – это шоу, в котором заняты тысячи актеров, а ты один – режиссер… Взгляни вниз, Илья, сколько автомобилей…

Я прилежно последовал предложению хозяина заоблачного пентхауса. Мириады автомобилей гнали себя вниз, в Даун-таун, оставляя красный хвост от стоп-сигналов. В то же время встречный поток гнал себя вверх, в Ап-таун, помечаясь светлячками передних фар.

– И каждый пятый автомобиль сделан из стали, которую доставили мои суда из Англии. Впечатляет?! Ладно, пошли. Перекусим что-нибудь из прошлого. Что еще мирит меня с Америкой?! Это еда, доставленная из России… Вы там давно забыли настоящую свою еду, особенно сейчас, с вашей перестройкой-перестрелкой… А здесь, на Брайтоне, ты только зайди в Интернейшенел-фуд, к Марику из Одессы. Мне он подкидывает кое-что…

Миновав анфиладу комнат, мы прошли на кухню. Честно говоря, я даже разочаровался, ожидая увидеть нечто особенное – хозяин весьма состоятельная персона. Просторное помещение с расставленной вдоль стен обыкновенной кухонной утварью, оставляло впечатление лишь чистотой и порядком…

– Мой офис, Илья, находится в Эмпайр-стейт-билдинге, на 68-м этаже, – Сэм уловил мое удивление. – А здесь я дома. Жаль, нет жены, она уехала в Израиль открывать культурный центр, построенный мной… Но мы с тобой не пропадем…

Сэм отодвинул от стола тяжелый стул с высокой резной спинкой и предложил мне сесть. Сам сел напротив… Тотчас на кухне появилась моложавая женщина в брючном костюмчике. Улыбаясь, она принялась выкладывать столовые приборы…

– Кстати, в Одессе построили туберкулезную больницу на мои деньги, правда, половину разворовали. Я ездил на открытие… Заглянул к себе, на Молдаванку. Ни черта не изменилось, будто только вышел из своей халупы на Средней улице…

– Да, ничего не меняется, – согласился я, наблюдая, как цветастая скатерть покрывается столовыми приборами.

Вот приборы и впрямь выглядели солидно, под стать моему представлению о статусе хозяина. Тонкий фарфор тарелок с затененным пейзажным рисунком на белом фоне. Хрустальные бокалы для вина на крученых ножках с изящным кверху сужением. Толстые бочковатые рюмки. Тяжелые вилки и ножи с тиснением на полукруглых удобных ручках. Салфетница с петушиным гребнем торчащих ярких салфеток…

Появление на столе миски с отварной картошкой в чесночной приправе и селедочницы с селедкой в укропе выглядело вызовом изящным приборам. Еще и грибочки в масляной вязи собственного сока…

– В Америке грибы не в чести, – проговорил Сэм, заправляя за ворот рубашки накрахмаленную салфетку. – Не понимают американцы грибного вкуса… Если бы не люди с Брайтона! Знаешь, откуда эти грибы? Из Вологды. Прямиком! А селедка? С ваших берегов, «залом» называлась, ты, вероятно, и не помнишь такое название. Прямые поставки на Брайтон, в магазин Интернейшенел-фуд. – Сэм приподнял графинчик с водкой над толстым рюмочным бочонком. – Вздрогнем?! Или ты предпочитаешь вино? «Саперави», «Кинзмараули»? Вся Грузия здесь, будто я и не выезжал из Совдепии тридцать лет назад.

Эта загадка и меня донимала, когда я заходил в продуктовый рай «Русских магазинов» Америки. Каким образом сюда попадали продукты, изготовленные в России? И какие продукты!

Чокнувшись, мы выпили и приступили к еде.

– А водку я предпочитаю шведскую, – продолжал балагурить Сэм. – В сравнении с ней все прочие самогон, даже ваша…

– Да ладно тебе, – ревниво взъелся я. – Про водку бы ты помолчал… Можно подумать…

– И думать нечего, – отмахнулся рукой Сэм. – Ни хрена всерьез у вас нет, кроме бомбы… Вот послушай… Когда я стоял в том своем магазине… Тимур тогда был помощником, стоял рядом, в кипе… Туда заглядывали многие из русского представительства. Товар был проверенный и немного дешевле, чем у других. Однажды приходит ко мне один хмырь, он когда-то купил у меня несколько 286-х компьютеров, отвез в Россию и имел с них хороший навар. Тогда у вас эти компьютеры были дороже машины… И говорит тот консульский хмырь: «Сэм, хозяину нужен хороший холодильник. Приведем его к тебе завтра, часов в двенадцать». Ну, говорю, пусть приходит. Как раз у меня оставался один «шкаф», трехкамерный, последней модели. Хотел придержать для магазина, но, думаю, посмотрю, что за хозяин. После двенадцати дверь открывается, появляется ваш посол Трояновский, в вечернем костюме – а стояла жара. Следом за послом входит человек в шляпе и сером плаще. Я тут же обратил внимание на его рот. Какие-то скошенные вниз, с правой стороны лица, узкие губы. Глаза из-под нависших бровей зыркают с подозрительным прищуром. И с ним несколько знакомых пацанов из консульства, все в черных костюмах… Вот, Андрей Андреевич, говорит посол, хозяин магазина, Сэм Кислин. Тот, в плаще, протягивает мне руку, до сих пор помню – холодные, вялые пальцы. «Здравствуйте, товарищ… э-э… господин Кислин», – и представляется вежливо так: Андрей Андреевич Громыко!… Ни хера себе, думаю! Громыко?! Министр иностранных дел Совдепии, член Политбюро. Вторая или третья шишка после Брежнева… И пришел за холодильником?!

Громыко повернулся к Трояновскому: «Жена говорит, без холодильника не возвращайся. Она прочла о нем в каком-то журнале. Решай, говорит, вопрос с Ираном. Купи холодильник, и домой». Трояновский понимающе кивнул. Но тут влез Тимур: «Хорошая у вас жена!» – и подмигнул Трояновскому… В дерзком замечании грузинского еврея Громыко уловил какую-то угрозу. Взглянул на бархатную кипу Тимура. Лицо министра окаменело. Пацаны притихли, только булькнул у двери остаток смеха… Я подвел министра к холодильнику, открыл дверцу. Тот внимательно осмотрел, поинтересовался электрозаменяемостью. «А то, – повеселел министр, – один наш работник купил где-то телевизор, вернулся в Москву, включил и весь дом оставил без света. Да еще грохнуло так, что думали – война!» – «Ну, насчет войны – вы бы первым знали», – не утерпел Тимур. Громыко вновь со значением посмотрел на кипу болтливого еврейчика, поморщился, как от лимона. Поручил Трояновскому оплатить покупку и дать ему чек. Надвинул шляпу и направился к выходу. В дверях остановился, протянул мне руку и сказал: «Жаль, что вы покинули родину, Семен. Мы бы назначили вас министром торговли». – «Я уже был директором магазина в Одессе, мне вполне достаточно», – ответил я… Вот так, Илья! Ничего у вас нет, кроме бомбы.

– Холодильник отправили? – уклонился я от дискуссии.

– Первым же сухогрузом на Новороссийск.

* * *

Я помнил те времена, о которых рассказывал Сэм. Так хорошо, будто я находился в Москве рядом с ним. Более того, вспоминания о том времени стали эпизодами в моих романах «Коммерсанты», «Сезон дождей» и в дилогии «День благодарения». Поэтому услышанное в пентхаусе над Линкольн-центром бархатным весенним вечером не было для меня новостью…

Помнится, я вышел из помещения журнала «Новый мир» на Пушкинскую площадь. Остановился в ожидании автобуса напротив редакции популярной «Новой газеты», у стенда которой толпа считывала расклеенные свежие полосы. Неожиданно люди из толпы принялись оборачиваться в мою сторону, и в следующее мгновенье вся толпа устремилась ко мне через мостовую. Я оглянулся. Рядом со мной, плечом к плечу стоял… Ельцин с каким-то мужчиной. Набежавшая толпа принялась пожимать ему руки. Я тоже воспользовался соседством, хотя особой симпатии у меня к нему не было. Мне больше был симпатичен Горбачев…

Выбрался из толпы, но был привлечен шумом, что доносился через площадь, со стороны Цветного бульвара. «Что там происходит?» – подумал я вслух. «Нар тюремных домогаются, – буркнул какой-то мужик. – Охренели от свободы, сукины дети…»

Сквер Цветного бульвара запрудила толпа. Лозунги и плакаты взбрыкивались над головами… «Свободу Прибалтике», «Долой армян!», а напротив – «Долой азербакланов». Раздвигая людей, ввинчивался тип с сигаретой во рту, волоча на спине плакат «Сионисты – вон из Руси». Мужик в папахе терся в толпе с лозунгом «Ще не вмерла Вкрайина!»…

Я присел на холодный гранит цветника. Рядом на стопке бумаг расположилась полная женщина в очках, похожая на Крупскую… Она выговаривала какому-то пареньку, что «пропадает момент», самый раз разогреть толпу призывами, а нет свежей батарейки к мегафону. Паренек что-то озабоченно лопотал про какого-то Сережу, который вот-вот подскочит с батарейками. Вероятно, многие знали эту женщину, толпа у цветника начала плотнеть.

– Господа! – женщина с неожиданной легкостью поднялась с места. – Вы сейчас озлоблены, вам нечего есть. В ваших домах холод, ваших детей воспитывают в мерзости. Вас грабят физически и морально. И неужели нет виноватых?! Есть! – женщина вскинула тугой кулачок. – Это банда, узурпировавшая власть. Это они в силу своей некомпетентности насаждают в России нравы дикого Запада…

Паренек-ассистент подал женщине мегафон, видимо, подоспел Сережа с батарейками…

– Это они растаскивают Россию на куски! – с подъемом воскликнула ораторша в мегафон. – Отдают нас в рабство новым богатеям. Нам не нужны ни капиталисты, ни коммунисты. У России, у настоящей демократии свой путь, господа! За этот путь можно отдать всего себя, до последней капли крови!

Толпа колыхнулась, как большое цветное полотнище. Раздался свист.

– Вот свою кровь и отдавай! – крикнул кто-то.

Казалось, «Крупская» только и ждала эту реплику.

– Да, господа! Если великому делу нужна моя кровь, я отдам ее с радостью. Я человек, а не дрожащая тварь за свое маленькое мещанское благополучие. Грядет великая борьба! Очиститься от общей исторической вины можно лишь ценой собственной жизни. Рано мы собираемся жить, господа, нам еще умирать и умирать.

Толпа вновь колыхнулась, глубоко и тревожно. Рядом со мной на каменный цветник вскочил мужчина в лиловой куртке.

– Куда вы нас зовете?! К большому террору? – воскликнул он, напрягая жилы тощей, в пупырышках, шеи. – Я хочу спросить госпожу Новодворскую, как она, при горячем желании отдать кровь за демократию, не сподобилась бунтовать, как нормальные диссиденты. Как ей удавалось отделываться пятнадцатью сутками ареста за уличное хулиганство? Вы своими призывами напоминаете попа Гапона…

Я с любопытством вертел головой, желая запомнить происходящее. Озвученная фамилия ораторши подогрела интерес. Значит, женщина не кто иная, как известная воительница Новодворская, о которой все чаще и чаще говорили, кто с уважением, кто с иронией…

Новодворская с презрением обернулась к мужчине в лиловой куртке.

– Я давно вас знаю, гражданин!

– Меня? – насторожился мужчина.

– Да, вас! Вы – равнодушный обыватель. И таких сейчас на площади множество. После нашей победы я потребую лишения гражданских прав для тех, кто думает только о личном благополучии. Гражданские права лишь тем, кто жертвует ради них жизнью…

– Да ладно тебе, балаболка! – взъярился мужчина, напрягая тощую шею. – Свобода, свобода… На себя посмотри, тумба! Тебе бы хорошего мужика… Свобода, свобода… Тебя ж, наверно, никто никогда еще не трахал…

Все, что произошло в дальнейшем, взорвалось одним мгновеньем.

Паренек-ассистент козлом боднул мужчину в живот. Тот завалился в сторону ораторши, и революционерка, в полном соответствии с законом уличных революционных сражений, долбанула мегафоном мужчину по башке.

Я спускался вниз от площади Маяковского. Вдоль всей улицы Горького коридором, плечом к плечу, стояли люди. Многие из них были хорошо одеты – в шубах, дубленках, в приличных пальто. Каждый держал в руках свой товар: кто статуэтку, кто пачку сигарет, кто детскую куклу… Книги, крупа, конфеты, пакеты с колготками, сгущенное молоко, лекарства, обувь… Одни стыдливо прятали глаза, другие, наоборот, – с вызовом и дерзостью смотрели на прохожих: видите, до чего мы докатились… Женщина средних лет, в шляпке с вуалью, продавала ноты, старинные, с вензелями. Рядом приплясывал от стужи парнишка с кассетами в одной руке и комковатым мохеровым шарфом в другой…

Все пространство от гостиницы «Россия» и до стен Кремля было забито палатками, спальными мешками, тлеющими головешками костерков. И кругом битые дождем, заплаканные плакаты… «Горбачев – верни мне сына!», «Дом сгорел в Молдавии. Требую крова и работы. Русский. 35 лет», «Я – инвалид войны, где ваши гарантии?! Бывший житель проклятой Богом Ферганы»…

Я плелся в гостиницу «Россия», согбенный от груза увиденных несчастий…

Оказывается, и Сэм в те дни был в Москве. Именно тогда, весной лихого девяноста первого… И на площади Пушкина он был, и на Цветном бульваре… Все видел своими глазами, пересказывая мне слова Новодворской. Это ж надо, такое совпадение?! Сэм даже останавливался в «кавказской пленнице», как называли тогда гостиницу «Россия». Где был зарегистрирован как прибывший по броне ЦК…

* * *

С тех пор как в 1986 году знакомый сенатор уговорил его поехать в Рейкьявик на встречу Рейгана с Горбачевым, Сэм оказался втянутым в дела своей бывшей Родины. Тогда, на брифинге для журналистов в исландском альтинге, советник Рейгана – некогда завсегдатай «Русского магазина» – подвел Сэма к Горбачеву и представил эмигранта из Одессы как успешного бизнесмена. Горбачев протянул руку и сказал: «Теперь приезжайте к нам делать бизнес». «Не так-то просто получить визу», – не растерялся Сэм.

Вскоре после Рейкьявика позвонили из советского посольства и выдали визу…

* * *

Я слушал Сэма. Сладкое состояние блаженства охватывало меня. Это ж надо, так прочувствовать чужой успех. Был в этом человеке определенный магнетизм…

Знакомые имена руководителей нашей страны тех времен – Горбачева, Ельцина, Черномырдина – здесь, на кухне Сэма, звучали как-то абстрактно, как-то по иному. А встречи с ними в Москве эмигранта из Одессы вообще из области фантастики. Человек приехал в Америку без английского языка с 86 долларами, с семьей, и спустя восемнадцать лет его приглашают в Москву, на встречу в промышленном отделе ЦК, где присутствовал и премьер-министр. «Понимаю, господин Кислин, – сказал Егор Гайдар, – у вас деловой интерес к нашей стране. Я не против. Более того, надеюсь, этот интерес станет мотором, который нам в какой-то степени и поможет. Положение серьезное. Гаснут печи металлургических гигантов, люди без работы, нет денег, нет еды. Так не было даже во время войны… Надо пережить это время перестройки на новый путь развития. Мы предлагаем вам стать внештатным советником…»

Сэм, взвесив все обстоятельства, соглашается. Ему выделяют помещение на Новослободской улице. При полной самостоятельности Сэм создает девять отделов: по сырью, по транспорту, по финансам, по стратегии… С двумя самолетами, готовыми вылететь в регионы по первому требованию…

Каждый день на «летучке» он поднимал руководителей отделов, выяснял назревшие проблемы и оперативно решал. Летел на Краматорский металлургический комбинат, на Новолипецкий завод. На Уралмаш… На другие мертвые тогда предприятия, где рабочие месяцами не видели денег… И решал задачи по известному «закону Кислина»…

– Не понял, – перебил я тогда хозяина пентхауса. – Закон Кислина?

– Возник с легкой руки какого-то чина в ЦК и подхваченный «Огоньком». По схеме «деньги – сырье – товар». Я вкладывал свои деньги, завод закупал сырье, выпускал товар. Я вез товар в Аргентину, или в Австралию, или в Китай. Возвращенная выручка идет заводу и, конечно, часть – моей компании. Это продолжалось до тех пор, пока завод не накапливал свои деньги. Так встали на ноги кемеровские заводы, новолипецкий комбинат… Сотни тысяч рабочих стали получать зарплату… А история с Борисом Березовским! Ты слышал это имя?

– Еще бы, – кивнул я.

– Я со своими людьми приехал к нему на Автоваз с тремя миллионами долларов в чемодане. В тот момент Березовский с сотрудниками сидел в кабинете и размышлял, где взять восемьсот долларов, чтобы заплатить поставщику за тормозные колодки. И вдруг на него сваливаются три миллиона в чемодане! Я оплатил за десять тысяч машин и в течение трех месяцев отослал их нескольким промышленным городам. После уплаты налогов компании досталась приличная выручка… Соображать надо, Илья! Деньги валяются на дороге… Или история с Донбассом! Я устроил в Донецке выставку-продажу американских товаров. Завез огромное количество вещей. От колготок до телевизоров. Ажиотаж был страшный, люди за покупкой приезжали из Азии… И учти – оборот шел по бартеру! За товар Донецк расплачивался углем, который после продажи, скажем, Боливии, возвращался американским продавцам деньгами…

– Хотите борщ? – вкрадчиво перебила хозяина женщина в брючном костюме. – Хороший борщ с пампушками.

Сэм вопросительно посмотрел на меня и кивнул. Давай борщ.

Женщина поставила на стол супницу и, черпанув половником, разлила по тарелкам борщ. Тяжелого бурого цвета с картофельным мыском среди прозрачных слезинок жира, борщ испускал вкусный ленивый парок, оседая капельками на бортике тарелки. И еще пампушки – пышные, румяные, с крупной чесночной пыльцой на макушке.

– Ну, еще что-нибудь расскажи, – возбужденно попросил я.

– Или такая история… Собрал я группу руководителей крупнейших предприятий и, за свой счет, пригласил в Штаты… Были люди с заводов Урала, Сибири, Москвы… Был и директор завода министерства среднего машиностроения из удмуртского городка Чайковский. Мужчина лет пятидесяти, бывший пламенный комсомольский трибун. Толковый, обстоятельный… Группа ездила на Уолл-стрит, встречалась с крупными бизнесменами, посещала театры, Колумбийский университет, Национальную библиотеку. А когда попали в «Русские магазины» Брайтона и Бруклина, встретились с эмигрантами, группа совсем пала духом. И что ты думаешь? Тот директор из Удмуртии, вернувшись на свой завод, застрелился у себя кабинете… Вот о чем бы тебе написать, Илья. О драме разочарования честной человеческой души. Чем иначе объяснить подобный порыв, не знаю… Я читал твои книги. И «Breakfast зимой в пять утра», и ту, про Израиль, в «Новом русском слове», которое и держится на моих деньгах… Напиши о моей жизни. Мне, эмигранту, даже мэр Нью-Йорка Руди Джулиани предлагал должность директора экономического департамента города. Я не решился. А то бы сидел в Сити-холле… И был бы еще более ненавидим «русской улицей» Америки… Да, да. Человек не очень любит успех другого человека, такая у него сучья природа. Даже в Америке, где успех считается мерилом жизни… Напиши о моей жизни. Это мой коммерческий заказ на твою работу. Я тебе неплохо заплачу…

* * *

После весеннего вечера с борщом я несколько раз появлялся в доме миллиардера у Линкольн-центра, лифтом возносился на 68-й этаж в эмпайрский офис… Записал шесть кассет на магнитофон, даже узнал, что «ножки Буша», которые помогли моим землякам выдерживать перестройку, поставлялись в Питер на судах компании «Транс коммодишен». Побывал и на 3-й линии Васильевского острова, где за крепкими дверьми размещалось отделение американской компании. После неопрятного вонючего двора, попав за дверь, я был охвачен какой-то музейной благостностью. Суровая немногословная охрана, ковры, прячущие звуки шагов, картины в дорогих рамах, огромный аквариум с рыбками, любезные сотрудницы с кофейными чашечками на подносе…

Тогда у отделения были сложные времена. Известная бандитская группировка требовала дань за пропуск в порт рефрижератора. Сэма их условия не устраивали, он уже выполнил договорные обязательства с мэром Собчаком и его заместителем Путиным. Есть в Питере власть или нет в Питере власти?! Дело приняло принципиальный оборот! Судно, простояв на рейде месяц, отплыло, оставив город без своего содержимого. Сэм подал иск в Международный арбитраж и выиграл дело. Наказав Питер за бездействие властей на солидную сумму. Позднее эта история вошла в мой роман «Одинокие в раю»…

Глава третья

После возвращения из Нью-Йорка я намерен был отправиться в Одессу, на родину героя будущего романа. Я уже бывал в Одессе. На киностудии снимали фильм по моему роману «Утреннее шоссе». Но дальше Французского бульвара, где находилась студия, не заглядывал…

Поехал не один, а с Ней. Мне тогда было 65 лет, а ей 30, и звали ее Лена. Опять Лена?! Какое-то роковое имя для меня. Когда мы познакомились, ей было 19, а мне 54. Я шел домой и остановился, пропуская транспорт. Милый девичий голос окликнул меня, вопросом: «Извините. Вы писатель?» Невысокого роста блондинка смотрела на меня красивыми серыми глазами: «В вашем доме живет моя подруга, она сказала, что вы писатель». Улицу мы перешли вместе… С тех пор мы и живем вместе, а последние годы – как законные муж и жена. Кстати, разница в возрасте, увы, сохраняется, ей 49, а мне 84. Из-за нее меня считают несколько моложе. Я и впрямь из-за нее молодею, ведь надо как-то соответствовать. Стараюсь не шаркать подошвами, ступая рядом (зато с облегчением шаркаю, когда один), выпрямляю спину. Конечно, я принимал участие в ее судьбе. Оплачивал учебу в институте, который она окончила с «красным» дипломом психолога, способствовал в получении водительских прав… И она отвечала мне ухоженным бытом, верностью и душевным участием в повседневных заботах.

Я давно смирился с некоторыми ее странностями. Паническая боязнь лифта оборачивалась непростой проблемой. Страсть к полутемным помещениям создавала порой неудобство. Фанатичное стремление к чистоте: пылесос и стиральная машина не знают покоя. Или долгое, до глубочайшей ночи ее сидение за компьютером, благо не надо утром идти на работу… Конечно, я сейчас брюзжу, проявляю вздорный характер, но каждодневное повторение подобных «фобий» меня оправдывает.

Старость таит в себе множество загадок. И главная из них – ощущение себя. Даже при обострении каких-то физических проблем присутствие рядом молодости их сглаживает. Ощущение себя приводит к Одиночеству – естественному следствию течения долгих лет. Уходят друзья и знакомые – одни умирают, иные зарываются улитками в свой быт, с третьими разделяют государственные границы… Одиночество подобно тяжелой грозовой туче, разрядить ее может лишь дождь постоянного присутствия близкого существа. Меня уже мало волнует ее отношение ко мне, главное, что она рядом, что она мне далеко не безразлична. И дело тут не только в боязни одиночества. Дело в укоренившейся привычке. Дело в обострении эгоизма, этого коварного спутника человека.

Порой я думаю: что удерживает ее – молодую, красивую – рядом со мной? Тем более у нас мало точек соприкосновения – она истово верующая, прихожанка Софийского православного собора, без молитвы не ложится спать. Я же иудей, предки которого, как они считают, распяли другого иудея, имя которого лежит в основе ее верования. Да и «мирские» вкусы у нас не совпадают. Что удерживает ее возле меня? Верность жены? Мое литературное имя? Сдается мне, что она и половины моих писаний не читала, а те, что читала, не вызывали у нее энтузиазма. Я посвятил ей последний свой роман «Одинокие в раю». После унизительных уговоров она прочла треть и отложила. А ведь роман был напечатан в журнале «Звезда», который ценился своим вкусом…

К сожалению, она весьма подвержена чужому мнению. А недоброжелательных завистников у меня хватает. Может быть, напрасно я ее порицаю, просто она проницательней других и хочет быть честной перед собой?! Единственным оправданием может служить ее увлеченность православием да почитанием разных астрологов вроде Глобы и особенно христианского философа Лазарева. Что и говорит об избирательности ее вкуса… И все же, и все же! Что ее связывало со мной? С пожилым пенсионером со вздорным характером и кучей проблем, от финансовых до возрастных?! Особенно с годами, что?! Даже мать ее увещевала: «Зачем тебе этот старый тюфяк?! Он даже старше меня на десять лет, стыдно перед людьми!» Мать можно понять, и я ее понимал, пусть земля ей будет пухом! Но Лену я не очень понимал. Мне нравилась привязанность к ней ее подруг и друзей. Та привязанность, которую я все больше и больше теряю… И все же мне кажется, что я понял основу ее верности мне, понял. Не любовь – кого там любить молодой, красивой женщине? Не влечение – к давно коптящему небо мужику… Ее верность определялась истинно христианским отношением к ближнему. Верой в наставления старцев и других авторитетов христианского мира. А я, хитрый иудей, этим пользуюсь и даже… злоупотребляю.

* * *

Двухместное купе вагона поезда уносило нас в Одессу. По какому-то особому закону физиологии движение и скорость обостряют чувственность, сближают людей. Это я не раз замечал, когда работал проводником общего вагона поезда Ленинград – Баку, накапливая материал для романа «Поезд». Жаль только, редакция журнала «Новый мир» посчитала эти куски романа слишком фривольными…

В дальнейшем ни поездки в Израиль, ни поездка в Нью-Йорк, ни летние вылазки на дачу в Комарово и прочие «перемены мест» не вызывали у нас с женой такого острого взаимного влечения, как та дорога в Одессу…

И теперь с блаженным умиротворением я поглядывал на откидной столик. Предвкушая еще одну дорожную радость – вкусно поесть, чем бог послал. На льняной скатерке, точно дома на кухне, из-под бумажных двух тарелочек выглядывали салфетки. Маленькие дорожные рюмашки ждали свою меру коньяка из плоской охотничьей фляги. А многочисленные свертки серебряной фольги подогревали любопытство…

В дверь купе постучали. В освобожденную от щеколды щель просунулась голова проводника.

– Станция Жлобин, товарищи, – проводник хитро оглядел купе. – Та самая, где игрушки…

Поезд замедлил ход. Всю платформу – от путей до здания вокзала – заполнила толпа. Почти у каждого человека в руках красовались детские игрушки: слоны, куклы, тигрята, собаки… Жлобин славился своей фабрикой мягкой игрушки. Денег за работу фабричные не видели с начала года. С ними рассчитывались игрушками. Вот они и выходили к поездам…

Я сорвался с места и вернулся с огромной черной пантерой. Лена обняла игрушку и расцеловала ее голубые глаза и шершавый кожаный нос. С тех пор прошло восемнадцать лет, а пантера все охраняет нашу квартиру, лежа на диване и пугая гостей своим вполне натуральным видом…

Так мы и покинули вагон в обнимку с черной пантерой. Даже Миша удивился. Сэм приказал своему одесскому сотруднику встретить нас и определить, но не предупредил о звере.

– О, это номер! – воскликнул Миша. – Вся Одесса будет оглядываться.

– На дело мы пойдем без зверя, – успокоил я Мишу «по-одесски».

Неделя, проведенная на родине Сэма, пролетела стремительно. Целыми днями, оставив Лену у моря, я таскался с Мишей по городу. По Большой и Малой Арнаутской, Мясоедовской, Привозу, Екатерининской… Сиживали с Леной в полуподвале «Гамбринуса». Ездили купаться на фонтаны, даже заглядывали на неблизкую дачу Ковалевского. От памятника Дюку спускались к порту по легендарной лестнице. Заходили под крышу знаменитой музыкальной школы Столярского. По Люстдорфской дороге подходили к тюрьме, напротив которой притулилось кладбище… Опьяненный бабелевским духом, я стремился уловить колорит ТОГО одесского быта, но увы, слух дремал. Меня окружал современный типовой город, напоминающий о ТОЙ Одессе лишь названиями мест. Загадку решил проводник Миша. «Одесса умерла с тех пор, как ее покинули евреи, – сказал Миша. – Семен Захарович был один из тех последних одесских евреев. Как вы будете выкручиваться из этого, я не знаю. Может, на Молдаванке кто-нибудь еще вяжет узлы? А так – нет так нет…» Но добряк Миша не знал, что бабелевский дух я впитал с молоком матери. Напомню: моя мама, Ревекка Израилевна, родилась в Херсоне, как и мой папа – Петр Александрович, которого в детстве звали Пиня. А что такое Херсон? Это Одесса без моря! И если герой будущей книги застал атмосферу моих родителей, так о чем речь?! Неужели мне не справиться с южнорусским говорком?

* * *

17 декабря 2001 года умер Александр Володин. Умер в забытой богом 9-й больнице на Крестовском острове. Днем 16-го мне позвонила домработница и сказала: «Александра Моисеевича увезла скорая, куда, не знаю…» Я узнал, куда увезли больного Александра Лифшица, и поехал. Воскресный день – черный день больного российского люда: обнаружить хотя бы дежурного врача – большая удача… В те времена если была в России самая дрянная больница, так это 9-я на Крестовском острове, и туда запихнули Александра Моисеевича Володина.

Надо сказать, я не в первый раз навещал Сашу в разных медучреждениях. Но «девятка» меня ошеломила…

Придерживая сумку, я шел пустым коридором, и звуки шагов липли к сырым, в подтеках, стенам… Измазанные краской окна нехотя пропускали белесый зимний свет. За распахнутыми дверьми палат горбились свернутые полосатые матрацы на кроватных сетках. Полное безлюдье, ни персонала, ни больных. Меня охватило отчаяние: у кого спросить – пустыня! Шелест сдержанных голосов из коридорной дали, словно внезапное ощущение дна под ногами тонущего…

Три женщины в цветных халатах сидели за столом, играли в карты и пили чай. «Мужчина пришел, – воскликнула одна, обернувшись. – Двери-то прикройте, не лето». Я поздоровался и поинтересовался: куда делись больные? «Домой ушли, на выходные. Все равно кормить нечем, вот и ушли, – с охотой пояснили женщины. – А мы остались. На сохранение!» Женщины засмеялись и пригласили к столу чаевничать. С мужчиной веселей. А то на все отделение ни одного мужика. Подвезли было одного, да и тот старикан, проку никакого… Может, его ищете? Так он в седьмой палате, что у туалета, там теплее…

Это был Саша. Зябко подобрав ноги и свернувшись калачиком под суконным одеялом, он спал на боку, уткнувшись носом в стенку. На другой кровати двухместной палаты лежал свернутый матрац с торчащим из брюха углом такого же одеяла. Я вытянул одеяло из матраца и накинул на спящего. Будить Сашу не решался, раз спит, лучше пусть уж спит. Подожду. Может быть, заглянет кто-нибудь из персонала. Хотя женщины предупредили, что все разбежались. А дежурного студента-медика, определявшего старика в палату, с тех пор и след простыл… Я присел на приземистый крашеный табурет. Вспомнив о сумке, принялся выкладывать на тумбочку содержимое: картонный треугольник с кефиром, «отдельную» колбасу, батон, что-то еще из стандартного набора…

Серое одеяло, взобравшись на детское плечико Саши, ритмично поднималось и опускалось. Ухо, казалось, пытается выбраться из-под клока седеющих волос, падающих и на висок, и на лоб. А нос, его крупный, тяжелый нос, упрямо принюхивался к стене, словно выпытывал какие-то тайны этого заведения. «И в очередной сюжет засандалит», – усмехнулся я…

За спиной этого внешне невзрачного мужчины с осколком от немецкого снаряда в легком были долгие восемьдесят два года жизни…

Сложные отношения с женой, психически нездоровой в последнее время. Разлука с двумя сыновьями – эмигрантами, – один из них от скончавшейся любимой женщины. Множество увлечений и разочарований. Саша магнитом привечал слабый пол. В нем лучилась доброта, участие, нежность и ум, на мой взгляд, какой-то физически ощутимый ум. У него не было врагов, завистников много, а врагов нет. Есть что-то выше зависти – безмерное уважение к истинному таланту, он обезоруживал злопыхателей, пробуждал совесть, предлагал честно взглянуть на самих себя.

Помнится, Саша проиграл «лохотронщикам» свою очередную литературную премию. И те, узнав, кем является их «лох», вернули деньги. Многие пользовались его добротой. Я не раз заставал в его квартире поклонников и поклонниц, что-то беззастенчиво искавших в бумагах, а Саша, в некотором подпитии, лишь снисходительно улыбался. Впоследствии они прилюдно хвастались особо доверительными отношениями с Володиным…

Горячим почитателем Володина был главный режиссер театра «Остров» Александр Болонин. После кончины Саши он, вопреки правилу о тридцатилетнем карантине, добился от власти разрешения на мемориальную доску. Я и Валерий Попов – 10 февраля 2004 года – в день 85-летия Володина – сорвали белую накидку, открывшую на мраморе профиль Александра Володина, жившего в доме № 44 по Большой Пушкарской…

Все это будет позже, а сейчас я сидел подле его больничной кровати, не зная, что делать. Будить его не стану, сон тоже лечение. Может, все же разыскать дежурного врача-студента. «Бесполезно, – разом ответили женщины в больничных халатах, – он тоже слинял, чтобы новеньких не принимать. Вашему старику повезло, что застал студентика, тот хотя бы оприходовал… В выходной, считай, здесь ночлежка, а не больница… А кто этот дед?» – «Александр Володин, – ответил я. – Слышали? Как не слышали?! Ну, фильм “Осенний марафон” видели?» – «Так там же Басилашвили», – насторожились женщины. – «Верно. А кто написал сценарий? Володин! Опять же… “Пять вечеров”, “Фабричная девчонка”, “Моя старшая сестра”, “С любимыми не расставайтесь”…» Женщины запаниковали. «Как?! И такого человека закинули в эту больницу? Ну, гады… Бросили, как собаку, у туалета… Перестройка, бля… Не беспокойтесь, мы присмотрим, если что. Ночь переспит, а завтра лекари набегут. Одну ночь мы присмотрим…»

Александр Володин скончался под утро, от инфаркта, так и не дождавшись лекарей. Добрые женщины просмотрели одного из самых тонких знатоков женской души в русской литературе…

* * *

Назавтра я пришел в Большой драматический театр… В холодном кабинете главного режиссера сидели несколько человек в пальто, решали, как провести прощание с Володиным. Несколько дней решался вопрос. Театр сам едва существовал в тяжелейшей обстановке того времени. Спектакли шли при полупустом зале. Это в знаменитом БДТ!.. Но театр испытание выдержал достойно. После торжественного прощания на сцене Сашу похоронили на Комаровском кладбище…

Я при этом не присутствовал. Заведомо купленный билет на самолет в Америку не позволил мне присутствовать в театре на Фонтанке…

* * *

С неоконченной рукописью первого «одесского» тома дилогии – названного «Через тернии» – я вылетел в Нью-Йорк в декабре 2001 года, в день прощания с Александром Володиным на сцене БДТ. Билет на самолет был куплен заранее…

Отправился через океан я по двум причинам. Во-первых, мне было необходимо дополнительное общение с «заказчиком». Во-вторых, что более важно, дочь Ириша сообщала о резком ухудшении здоровья моей первой жены, Лены. Давний наш развод не очень отразился на наших человеческих отношениях. Не только потому, что был общий ребенок. У нас с Леной за тридцать без малого лет совместной жизни возникло какое-то глубокое душевное взаимное проникновение. Состояние, возникающее, когда нет «большой любви», потеря которой равна вселенской катастрофе. Поэтому хватило ума отнестись к ситуации иронично…

В аэропорту меня встретил Даня, брат Лены. Он приехал за мной из Пенсильвании, где проживал со своей семьей… Особо неизвестных мне новостей, казалось бы, Даня не сообщил: я давно знал о рано постигшей ее беде – болезни Паркинсона. И в предыдущие приезды мне казалось, что состояние как-то стабилизировалось. Ан, нет… «Ты ее не узнаешь, – не удержался Даня. – И еще. Ее мучает страх – боится, что выселят из квартиры. Одна занимает трехкомнатную площадь… Какая-то сволочь стукнула в управляющую компанию. Предлагают перебраться в однокомнатную или вообще в хоспис для подобных больных. И с матерью у нее напряженка, ты ведь знаешь свою бывшую тещу».

О, я знал Евгешу, свою бывшую тещу! Ее взбалмошный характер. Какого черта она эмигрировала?! Оставила мужа, добрейшего Григория Израилевича. Не очень здоровая пенсионерка, без языка, без профессии. Неспроста родной сын Даня сбежал с семьей в Пенсильванию… Не раз я размышлял об этой странной закономерности. Их было три сестры. Старшая, «поцелованная ангелом», жила с деспотом-мужем. Двум другим, «укушенным змеей», достались славные и порядочные мужья. Нередко случается и наоборот – жены и мужья меняются характерами. Но подчинен подобный союз одному: «закону парности». Разумеется, есть множество исключений из этого «закона». Блаженство, когда муж и жена поцелованы Ангелом, и мучение, когда обоих укусили змеи… Но почему-то «закон парности» преобладает. И более того, передается по наследству. Смирение перед этим «законом» укрепляет семьи. И, наоборот, непризнание его разваливает семьи. К какому из этих «законов парности» я отнес бы собственную судьбу, не знаю, но он присутствовал…

* * *

Едва мы с Даней поднялись на свой этаж и выкатили чемодан из лифта, как навстречу устремилась хоматайка – так называют домработницу. Пожилая полька испуганно лепетала, что не может поднять с пола пани Елену. Мы с Даней бросились по коридору в квартиру. Лена кулем лежала на полу кухни рядом с инвалидным креслом. Суетясь и приноравливаясь, мы общими усилиями вернули Лену в кресло. Мешая русские и польские слова, хоматейка рассказала, что Лена потянулась к плите посмотреть на приготовленную еду к приезду своего «пана малжонэка» и упала. А ее матка – пани Евгения – не хотела выходить из своей квартиры и крикнула через дверь, чтобы я вызывала амбуланс и полицию. А тут вы пришли…

Я ловил себя на том, что боялся приблизиться к своей бывшей жене, поцеловать, как принято при встрече. Физически боялся, я чувствовал рок, исходящий от изможденной фигуры, сидящей в кресле. По дороге Даня предупреждал меня о ее состоянии, но то, что я видел, меня потрясло. Накапливая злую силу в прошлые мои приезды, болезнь решила полностью заявить о себе в этот приезд. Стыдясь и укоряя себя, я переломил малодушие, наклонился и приблизился губами к дряблой морозной ее щеке. Бессильно склоненная на бок голова дрогнула, чуть изменила положение, веки приоткрылись. Гримаса улыбки немного проявила прежние знакомые черты…

Плохо скрывая облегчение, я ушел в «свою» комнату. Надо разложить вещи, принять с дороги душ и как-то подготовить себя к обстоятельствам. Самое удивительное, что потрясение первых минут начинало сглаживаться. Реальный, только что увиденный образ очень больного человека уже заслонял привычный облик бывшей жены. Это предательство памяти порой оказывает неоценимую услугу. Не без досады подумал о том, что дочь Ириша, не дождавшись меня, вернулась в Калифорнию не только из-за работы… Еще я думал о том, что от предстоящих тягот должна отвлечь работа. Поэтому не мешает поздороваться с секретером, на котором дожидалась пишущая машинка «Любава». Ободренный этой мыслью, я привел себя в порядок и вышел в гостиную, из которой уже слышался хрипатый голос Евгеши, моей бывшей тещи…

Разместились у выдвинутого обеденного стола. Даня с матерью по обе стороны, я в торце стола, инвалидное кресло приставили с противоположного торца. Табурет для хоматейки подставили рядом с креслом. «Ты видишь, как она выглядит, – привычно затянула Евгеша, обращаясь ко мне. – А я ей говорила…» – «Что ты ей говорила, мама? – прервал Даня мать. – Ее что, просквозило?! У нее серьезная болезнь». – «Все равно, надо было как-то… – не сдавалась теща и, без паузы: – Ну, как живешь Илюша, не женился?» – «М-м-ма-а-ма», – разлепила губы Лена. «Об этом мы с вами позже поговорим», – произнес я, поглядывая, как хоматейка раскладывает по тарелкам картошку с кусками мяса…

Теща перехватила мой взгляд и пояснила, что за Леной присматривают две женщины. Эта полька Мария – днем, а в ночь придет Адель, эмигрантка из Гвинеи, черная стерва, ни слова не понимает по-русски. Она уже звонила в управление по социалу, жаловалась. Обещали прислать женщину из Белоруссии… Вот памперсы и воду они присылают вагонами, а нормальных хоматеек у этой «амерички» не дождешься…

«Между прочим, лечение Паркинсона стоило сотни тысяч долларов, – не удержался Даня. – А твою дочь “америчка” лечит бесплатно». – «Ну и что?! – резво ответила теща. – Они должны!» – «Все тебе должны, – злился Даня, – устроила в синагоге скандал из-за пачки мацы». – «И правильно сделала! – отрезала теща. – Тут же принесли эту мацу. И две бутылки Манишевича впридачу…»

Я подумал, что с прошлого моего приезда Евгеша стала в два раза толще и на своих кривых ногах выглядит как тумба, поставленная на треножник.

Даня благоразумно промолчал. Поднял бутылку дешевого синагогального вина и, разлив по бокалам, предложил тост за приезд… Хоматейка стояла в нерешительности… «Это вино ей можно, – кивнул Даня. – Манишевич даже кошки пьют как воду».

Хоматейка поднесла к бесцветным губам Лены край бокала…

А какие эти губы были нежные, живые, красивые когда-то. Какие замечательные слова произносили, смеялись громким, открытым смехом, радуясь любому подходящему поводу… Еще я заметил, что у нее нет тремора, характерного дрожания рук. «Пока нет, – ответил Даня на мой шепот. – Не все же ей, бедняжке».

Лена уловила наш с Даней «конфиденциал» и что-то пыталась произнести. «К-к-как т-твои глаза?» – наконец вопросила она еле слышно. – «Спасибо. Пока видят», – бодро ответил я и улыбнулся. – «А к-как н-н-новый роман? – продолжали шелестеть звуки от торца стола. – Т-т-ты встретишься с С-сэмом?» – «Созвонюсь, посмотрим», – ответил я. «Т-т-тогда в-выпьем за роман», – Лена пригубила еще чуть-чуть вина из рук хоматейки…

* * *

Я вернулся к себе. Сердце колотило в горло, точно в груди трепыхалось живое существо. Обхватив ладонями шею, я присел на тахту, стараясь успокоить тяжелое биение. В то же время коварная мысль вплеталась в сознание: как я буду работать в такой обстановке?! Взгляд бездумно поглаживал знакомые стены, переползая от книжного шкафа через раструб домового калорифера к полкам секретера. На одной из полок, среди бумажного хлама, виднелся край картонной рамки. Приподнявшись, я вытянул рамку и вновь плюхнулся на тахту. С фотографии, на фоне деревенской избы, на меня смотрел я сам, Ириша под широкой соломенной шляпой и Лена, в такой же шляпе, но откинутой на затылок… Из Сан-Франциско мы тогда заглянули в Форт Росс, первое русское поселение на Американском континенте. А фотографировал нас смотритель, ни слова не знавший по-русски… Почему-то это обстоятельство нас тогда развеселило, и больше всех Лену. Она просто хохотала, вогнав в смущение смотрителя. Открытое, полнощекое лицо, обрамленное ворохом спутанных ветром черных волос, явно повергло в смущение пожилого смотрителя. Помнится, он угощал нас козьим молоком…

То пребывание у Ириши на калифорнийской земле, в январе 1996 года, осталось для меня меткой на всю жизнь. Накануне нашего с Леной возвращения домой мой левый глаз залила кровь – прорвался капилляр. Прилетев в Нью-Йорк, я обратился в глазной госпиталь на 14-й стрит Манхэттена. После уплаты довольно скромной суммы мне предложили немедленно прижечь лазером тот чертов капилляр, иначе есть риск потерять глаз. Подавленный, я сел перед лазерной аппаратурой и прильнул к тубусу. Оператор-японец что-то пробурчал. Я, не поняв инструкцию, принялся следить за красной точкой, вместо того чтобы хранить неподвижное положение глазного яблока. Самое большое невезенье в том, что капилляр прорвался в центре сетчатки, на самой оптической оси. И луч света, попадая на рубец от лазерного ожога, останавливается, оставляя темное пятно. В итоге я лишился «прямого» зрения левого глаза. Боковое зрение есть, я могу водить автомобиль, а читать не могу, только правым глазом… Каким я казался себе несчастным в те январские дни, лежа в этой самой комнате, на этой тахте. Как я тогда надеялся, что пропадет темное пятно перед глазом, растворится. Но рубец угнетает меня уже больше двадцати лет…

* * *

Так я и уснул, не раздеваясь, с фотографией на животе. Но сон был не долог. Какие-то прерывистые звуки проникали сквозь тонкие стены. То ли из гостиной, то ли из спальни Лены. Стекло окна размазывало грязно-серую краску ночи. Настенные часы тускло показывали четверть третьего. Я поднялся и вышел в гостиную. Включил свет. В белую наволочку подушки впечаталась черная голова женщины, лежащей под толстым одеялом. Две красные туфли доверчиво льнули к боковине дивана. Вероятно, ночная хоматейка из Гвинеи, догадался я и выключил свет… Приблизившись к дверям спальни Лены, уловил тот самый прерывистый звук. Пружиня пальцы, попытался приоткрыть дверь, но дверь предательски скрипнула. Звук прервался. Перешагнув порог, я осторожно вошел в спальню и услышал голос Лены. Она окликнула меня. Голос ее звучал значительно четче, чем тогда, за столом.

Придвинув стул, я подсел к кровати. Водянистый блик ночника падал на лицо, проявляя широко раскрытые немигающие глаза с густо-черными зеницами. «Ты хорошо устроился?» – спросила Лена. Я кивнул и выразил удивление поведению ночной хоматейки. «Спит? А я ее зову-зову. Ты услышал, а она нет. Она боится подходить ко мне, – ответила Лена и, помолчав, добавила: – Нам надо поговорить, Илюша. Только ты меня чуть повыше подними». Я продел руки ей под мышки и, приподняв, подтащил повыше. Поправил поудобней подушку и, сев на место, придвинулся поближе. После последнего моего приезда болезнь здорово потрудилась, съедая ее тело. Лишь изощренная фантазия могла бы соотнести облик лежащего в кровати существа с той женщиной, которую я знал много лет. Напрягаясь, я все же находил черты лица, устраняющие сомнения. Выпуклый лоб, он хоть и стал выше из-за поредевших волос, но сохранил знакомую форму. Асимметричные брови, так привлекательные когда-то, сейчас смотрелись гримасой страдания. А некогда упругие щеки, придававшие ей особый шарм, провалились и, казалось, касались друг друга за сжатыми белесыми губами.

Лена чуть сдвинула голову на бок и приоткрыла глаза.

– Мама переругалась со всеми русскими соседями. И кто-то из них донес на Кеннеди-бульвар в домашнюю управу, что я живу одна в этой квартире, – медленно проговорила Лена. – Явилась комиссия, предложила съехать… хоть в однокомнатный подвал, хоть в инвалидный хоспис… хоть куда… Мне страшно… А в этой квартире как-то не так, понимаешь, я к ней привыкла. И мама через коридор. С ней, конечно, не просто. Но все же…

– Курва! – не сдержался я.

– Все же близкий человек. Иногда на нее находит просветление, – вздохнула Лена. – Ты не обращай внимания, Илюша, забудь.

Я усмехнулся. Как я мог забыть, по прошлым приездам, дикие сцены, когда Евгеша силой выволакивала из своей квартиры уже больную дочь, чем-то ей не угодившую. А ее изощренные сплетни, ее напраслины по разным поводам?! В Ленинграде, до эмиграции, она была намного мягче. Нередко эмиграция обнажает в человеке такие качества, о которых и подумать было нельзя…

– Одна соседка сказала мне, – переждав, продолжила Лена, – если бы кто-нибудь из близких проживал со мной, то вопроса бы не было… хотя бы короткий срок… Там, на Кеннеди-бульваре, забыли бы про меня… И я вот подумала, – Лена умолкла в нерешительности и вздохнула: – Скажи, пожалуйста… Ты в прошлый раз говорил, что живешь не один, ты уже женился?

– Нет, – ответил я. – Живу и живу. Как и прежде, один. Но не всегда, как ты понимаешь…

– А ты не мог бы жениться на мне?

Вероятно, в этот миг у меня был такой озадаченный вид, что от подушки донеслось какое-то хихиканье.

– Не понял, – выдавил я, принимая услышанное за шутку, – то есть как жениться?

– Соседка, а она была в Москве адвокатом… сказала: если бы нашелся мужчина, с которым я бы зарегистрировалась в мэрии нашего города, то от меня отстанут… Я говорила об этом Ирише… Она сказала: поговори с папой. Он приезжает на три месяца. Вполне достаточный срок, чтобы провести управление за нос, – Лена вновь умолкла и вздохнула. – А может быть, она подумала, что за три месяца со мной случится такое, что эта квартира уже не понадобится… но это уже я так думаю. Все видят мое состояние, да и врачи не очень скрывают…

* * *

Пожилой седовласый негр, похожий лицом на Луи Армстронга, вышел из мэрии в сопровождении двух сотрудников. Один держал какой-то гроссбух, у второго в руках был поднос с чернильным прибором. Сегодня сочетались браком три пары, собравшиеся у балюстрады. Мы с Леной записаны четвертыми, о чем сообщил Ян, муж Лениной тетки Иры. Они оба были нашими свидетелями. «Молодые» – я и Лена в инвалидном кресле – разместились в стороне, под тенью платана. Непритязательность подобной процедуры меня обескураживала. Правда, Ян на прошлой неделе ходил в мэрию с нашими паспортами…

От группы работников мэрии отделился один из сотрудников и подошел к ожидающим у балюстрады. Переговорив с ними, сотрудник направился к нам. Отозвал в сторону Яна, что-то ему сказал и вернулся к своим. «Нас перепускают, – сообщил Ян, – пойдем первыми».

«Армстронг» выдвинулся вперед и громким джазовым голосом с хрипотцой произнес короткую речь о счастье жить в Америке. Я так заслушался, что упустил невнятно прозвучавшую свою фамилию. Хорошо, Ян толкнул меня в бок. Спохватившись, я встал за креслом и покатил его к «Армстронгу». Лена, принаряженная хоматейкой в красивое платье, с достоинством сидела в своем кресле. Казалось, вот-вот она оставит кресло и шагнет навстречу расплывшемуся в улыбке «Армстронгу». Оба сотрудника поочередно поднесли мне гроссбух и ручку. В указанном месте я поставил подпись. Искоса взглянув на «невесту», сотрудник замешкался, но «Армстронг» вышел из положения, собственноручно что-то приписав в гроссбухе. Свои подписи поставили и свидетели… Наша группа возвращалась к автомобилю Яна под бурные аплодисменты и добрые напутствия толпы, ожидающей свою очередь у балюстрады мэрии…

* * *

Дни пребывания потянулись рутинной чередой. Работа вновь служила мне лечебной терапией в этой далеко не здоровой обстановке. Лене тоже нравилось слушать стрекот пишущей машинки сквозь стену. «Как будто ты пишешь свой первый роман “Гроссмейстерский балл”, – говорила она, – в той нашей конуре на Нарымском проспекте». Я кивал и радовался, что она еще помнит давнее название проспекта Юрия Гагарина, может быть, к лучшему, сохраняется память…

Добрейшая полька-хоматейка и ее новая ночная напарница, пожилая женщина из Узбекистана, снимали всякие заботы. Да и теща присмирела, заглядывала сама и позволяла Лене смотреть у себя русскую телепрограмму…

Нередко, вечерами, я подсаживался к кровати Лены. Не торопясь, через долгие паузы, мы вспоминали о том, что, казалось, давно-давно должно было быть забытым. Из каких глубин памяти выплывали образы общих знакомых, друзей, эпизоды, связанные с ними…

Чем так притягивали меня ночные посиделки у кровати Лены? Жалостью? Отчасти и жалостью. Но больше состраданием. Это разные чувства. Жалость вызывают физические муки, а сострадание – душевные. И они бывают более невыносимы, чем жалость… Еще меня подтачивал червячок, как мне казалось, недостаточной оценки моей жертвенности. Ведь и у меня есть своя личная жизнь, есть женщина, которая меня ждет и не знает о том спектакле у городской мэрии. Не слишком ли здесь злоупотребляют моей добротой или, точнее, слабоволием. Я стыдился этого червячка, укорял его, но он нет-нет да вновь принимался изнурять меня своей настырностью.

Однажды обстановка для «нормальной» работы нарушилась резким ухудшением болезни. Пришлось вызвать амбуланс. Вскоре в квартиру ввалились двое в зеленовато-серой медицинской униформе в сопровождении полиции, как принято в Америке. Неделю я навещал Лену в Крайс-госпитале на Полисайд-авеню, в нескольких кварталах от дома. Проходил мимо улыбчивого негра-секьюрити на третий этаж. В просторном холле, за перегородкой, точно в загоне, топтался больничный персонал – врачи, медсестры и те же типы в зеленой униформе. Кто глазел на экран компьютера, кто потягивал кофе из больших картонных стаканов, кто по телефону диктовал данные. Какая-то ординаторская вольница…

Через день врач, курирующий Лену, тощий мужчина в засаленном уличном костюме, ворвался в отсек за полотняной занавеской, где лежала Лена, пробежал глазами по экранам аппаратуры и, не глядя на больную, выскочил, как ошпаренный, в соседний отсек. Я решил, что это какой-то монтер из обслуги, потом узнал, что он крупнейший специалист по Паркинсону и попасть к нему большая удача. Назавтра он пришел к Лене с каким-то раскосым латиноамериканцем. Едва взглянув на больную, оба просмотрели экраны аппаратуры и, смеясь, исчезли. Оказывается, они поделились между собой «вторым мнением». Неделю спустя Лену выписали и быт вернулся в свою колею…

Практически я целыми днями не покидал квартиру. Кураж, охвативший меня еще в Петербурге, был прерван последними событиями. Но постепенно кураж возвращался. Я чувствовал почти физически. Персонажи, рожденные на бумаге, казались мне настолько живыми, словно я их знал воочию. Рядом с реальными появлялось множество вымышленных, но необходимых персон.

Я был настолько увлечен, что меня уже не беспокоило отношение самого Сэма к моей работе. Это уже был мой роман, основанный на фактах биографии человека по фамилии Кислин. И произошло удивительное. Впоследствии Сэм, читая роман, поверил в соответствие реального с придуманным. Вероятно, что-то было им недосказано при наших беседах и, более того, умышленно утаено. Но я творческим порывом угадал общую линию его судьбы…

Три месяца пребывания прошли тяжко и в то же время незаметно. Домой в Петербург я вернулся с почти завершенной рукописью и формально женатым мужчиной.

Рукопись передал в издательство «Лимбус Пресс», после чего она стала книгой. С первым томом романа-дилогии «День благодарения» под названием «Через тернии» в 2002 году я вернулся в Америку, незадолго до кончины Лены.

25 октября мы с Иришей с утра в очередной раз собрались навестить Лену в Крайс-госпитале на Полисайд-авеню. Зазвонил телефон. Ириша взяла трубку и зарыдала…

* * *

Я возвратился в свою безалаберную и давно привычную жизнь. Моя сделка, узаконенная мэрией городка Джерси-Сити, растворилась в памяти, как утренний туман. Лишь изредка попадалась на глаза справка «Гименея», потом и справка затерялась, исчерпав моральную силу после кончины Лены. А спустя тринадцать лет я вновь стал мужем Лены, такая у меня судьба: быть привязанным к этому имени. Причем моя родная дочь Ирина старше своей мачехи на девять лет… Молодая жена много лет не знала о «той справке Гименея», пока одна доброжелательница, из чувства справедливости, не донесла ей о моей тайне. В жизни нередко встречаются такие «доброжелатели», но, слава Богу, жена не обратила на это внимания…

Второй том романа-дилогии «День благодарения» я напечатал в том же издательстве «Лимбус Пресс» в 2005 году. А переиздал оба тома под единой обложкой в издательстве «Петрополис» в 2015 году. Обращения к другому издательству не ставятся в укор автору, мало ли какие на то причины. Но я перетерпел довольно неприятные претензии. Особенно возмущался мой приятель Валентин Тублин – отец Кости.

– Подлец ты, Илья, – говорил приятель, пряча в бороду усмешку и разливая по рюмкам коньяк. – Нет тебе оправдания. Как нет оправдания любому предательству.

– Есть! – горячился я. – Нельзя получать вместо гонорара свои же книги. У меня квартира, а не книжный склад!

– Убедительно, – честно соглашался приятель. – А что, другое издательство тебе будет платить?

– Обещают, – уныло вздыхаю я. – Договор есть.

– Ладно, выпьем за сбывавшиеся мечты…

«Предательство» начиналось так. Позвонила директор «Петрополиса» Елена (!) Геннадиевна Павлова. Хотим, говорит, издать ваш трехтомник «Избранное» за счет субсидий Комитета по печати, согласны? Хотел бы я посмотреть на того, кто бы не согласился. Конечно, найдутся два-три писателя из зажравшихся москвичей, но я живу в Петербурге… Субсидии Комитета по печати – редкий шанс издать книгу за счет бюджета города. А тут тебе звонят домой и сами предлагают, да еще целых три тома. И издали. Даже денег заплатили. Не скрою – кошки на душе скребли в отношении «Лимбус Пресса», но… «Петрополис» в рабочем порядке выпускает мой однотомник «Детский сад» – рассказы и два давних романа, – а затем под общей обложкой роман-дилогию «День благодарения». Ну кто бросит в меня камень за предательство. И это еще не все! Елена Геннадиевна прочла рукопись нового романа «Одинокие в раю» и терпеливо выжидала больше года, пока журнал «Звезда» опубликует его. Роман. За что я ей очень благодарен.

Глава четвертая

Людям свойственно считать себя в глубине души особо исключительными. И прощать себе то, что ни в коей мере не прощают другим, находя для этого множество оправданий. Это органично для человека, как дыхание. Так, меня все больше разочаровывали поступки писателя, который считался моим другом. Мы с ним занимали общую позицию при многих обстоятельствах. Он нередко прибегал к моей помощи, даже если мне при этом приходилось кривить душой. Но неоднократно поступал довольно подло по отношению ко мне, как бы не замечая подлости своего поведения. Он хороший писатель, мастер гротеска с точным, узнаваемым почерком в каждом своем произведении, с удивительной работоспособностью. При этом он математически просчитывал свое поведение: где подлаживаясь и льстя начальству, прикрываясь «общей пользой», где задвигая в тень единомышленников, где помалкивая, когда требовался поступок. А когда и проявлял «поступок», то выделял его как личную заслугу, а не результат усилия всего коллектива. В своем неуемном эгоизме он пользовался любой возможностью, чтобы не упустить выгоды и, по возможности, без особого ущерба для себя. Все чаще и чаще вызывая оторопь у близких ему людей. Признаться, многие из них, включая и меня, не раз пытались воспрепятствовать его дерзости, но пасовали перед его обаянием и талантом. Почему я вспомнил о нем? Может, потому, что он реализовывал на практике то, что хотел бы реализовать я сам, да не хватало уменья?! Проще говоря: из зависти. А главное, из того же чувства «собственной исключительности»… И все же, и все же я продолжаю любить его за талант, за прошлое наше братство, за многие его мужественные поступки (ведь были, не отнимешь). Но в основном потому, что, воспитанному в кавказских традициях, мне трудно смириться с легкостью обращения с «кодексом товарищеской чести» многих здешних аборигенов…

* * *

Но есть люди, которые не так открыто проявляют чувство собственной исключительности, как мне казалось. Или нам просто не хватало времени общения, мы мало времени близко знали друг друга, хотя и были знакомы. Я имею в виду писателя Юрия Рытхэу. Слышал я о нем с тех пор, как вступил в Союз писателей, но не был знаком. Невысокого роста, со скуластым смуглым лицом и раскосыми глазами чукчи, он как-то не вызывал у меня желания подружиться, да и я у него такого желания не вызывал. Но в последние годы, сам не пойму почему, подружились. И как! Дня не проходило, чтобы не виделись или не созванивались. И я искренне жалел, что та случайная встреча в «Лавке писателя» и дальнейший променад по Невскому не случился раньше. Человек замечательной личной и писательской судьбы, изданный и переизданный во множестве стран и побывавший в этих странах, знал множество историй. А главное, умел их рассказать с юмором и печалью. Его рассказы и повести раскрывали удивительный быт малочисленного северного народа, своеобразного, как старые одесситы. Почему «одесситы», я поясню.

Юра предложил мне полететь на Чукотку, где отмечали его семидесятипятилетие. Подобного «боинга» я до сих пор не видел, полетав на многих самолетах в разных направлениях. Двухэтажный дворец с лифтом, с кафетерием, с каким-то миниатюрным цветником, с удобными креслами вокруг. Мы посиживали в этих креслах и травили анекдоты. «А вот был такой случай, – вспоминаю я. – Еврей обращается к знакомому: Рабинович, вы стали импотентом? Ну и как? – Как гора с плеч, отвечает Рабинович». «А у меня такой случай, – подхватывает Юра. – Чукча подошел к поезду и принялся лбом бодать все вагоны подряд: искал свой мягкий вагон. Или еще случай, в Ленинграде два товарища-чукчи сели в троллейбус. Один спрашивает кондуктора: скажите пожалуйста, я доеду до вокзала? Доедете, отвечает кондуктор. А я? – обеспокоился второй товарищ…» Перемежая известные нам случаи с дегустацией разных сортов коньяка, мы коротали время полета. Я с волнением ждал встречи с наивными и наверняка сердечными людьми…

* * *

Мы прибыли в Анадырь. Аэровокзал в сравнении с этим летающим дворцом скукожился до размера яранги. Юру встречала делегация, которая едва уместилась на пароме, соединяющем аэропорт с Анадырем через пролив. Я не без волнения созерцал приближение столицы Чукотского края, куда мы летели столько же часов, как и в Америку. Из воды то и дело показывались спины огромных белух и каких-то морских чудищ, на которых, кроме меня, никто не обращал внимания. И чайки размером с хорошего гуся… Сам Анадырь издали являл живописные соты из разноцветных ячеек-крыш. А вблизи оказался унылым городским поселением. С замечательной европейской гостиницей, просторным современным универсамом и, в конце спуска к морю, центральной площадью с правительственными зданиями и трибуной.

Юбилей Юры проходил торжественно и искренне. Его здесь любили, им гордились. У маленького народа было мало радостей на краю земли, а тут всемирно известный писатель. Единственно, чего мне не хватало в этом торжестве, это повстречать чукчу – смуглого, скуластого, узкоглазого, черноволосого в красочной национальной одежде. На улице или в общественном месте. Услышать звучание чукотского языка. Но ничего, кроме скромных музейных экспозиций с муляжами оленей и ездовых собак. Даже замечательный танцевальный ансамбль состоял из танцоров со славянскими лицами. «Чего ты ожидал? Поезжай в стойбище, там все есть, и олени, и шаманы, и разговаривают все по-чукотски. Только туда нам в этот раз не попасть, есть технические трудности, – разъяснял Юра. – А здесь город, люди живут, как в городе, только более сурово – зона вечной мерзлоты». – «Я хотел видеть настоящих чукчей», – уныло долдонил я. «Понимаешь, чукчи Анадыря давно переплелись с другими народами, в основном со славянами. Настоящих чукчей осталось мало, они живут в стойбищах – оленеводы, охотники, китобои… В Питере есть Институт народов Севера, там можно встретить настоящих чукчей, уехавших из поселков, как и я из своего Уэлена». Я все понимал, только оставался разочарованным этой безликостью, как разочаровался и той Одессой, не встретив романтичного одесского колорита…

Вторично я побывал в Анадыре по просьбе руководства Чукотки на годовщине смерти Юрия Рытхэу. Пригласили с правом взять с собой человека, также знающего знаменитого писателя. Кого же я мог порекомендовать в такую далекую и дорогую поездку? Конечно, своего давнего друга Валерия Попова. Кого же еще? Я и в Америку его протежировал в свое время, выступать перед американской русской аудиторией. Почему бы нам вдвоем не отправиться на Чукотку? Вторичный прилет манил меня надеждой побывать на далеких стойбищах. Но, увы, не получилось, вновь мешали какие-то технические сложности. Да и времени было в обрез. Днем мы выступали в разных аудиториях, вечером – встречались с поэтами, писателями, бардами, до глубокой ночи были заняты посиделками с возлияниями и немудреным закусом.

Дружеское общение располагало к непубличным воспоминаниям. Я рассказал, как какие-то городские чиновники оскорбительно препятствовали Юре похоронить жену на писательском кладбище в Комарово. Известно, что в таком деле медлить нельзя, а чиновники уперлись. Тогда Юра послал телеграмму губернатору Чукотки Роману Абрамовичу, одного звонка которого в Смольный было достаточно, чтобы решить вопрос.

А с самим Юрием Рытхэу мы прощались в «Доме современной литературы и книги» на набережной Макарова. Помещение это для подобных мероприятий не годилось, и гроб пришлось выносить через окно. Особенно переживал писатель Дмитрий Каралис, основатель и директор Дома. А что же делать? После потери замечательного дворца Шереметьева прощание с нашими товарищами нередко становилось проблемой. Спасибо Дмитрию Каралису, благодаря энергии и мужеству которого у писателей тогда появилась своя крыша на набережной Макарова. В учредители Дома Каралис пригласил Бориса Стругацкого, Александра Житинского и меня. Кстати, и прощание с замечательным писателем Александром Житинским пришлось повторить путем, проторенным Юрием Рытхэу. И оба нашли покой на том же Комаровском кладбище…

У Саши Житинского над могилой добротный православный крест, а могилу Юры, рядом с женой, венчает замечательное надгробье, выполненное другом Юры талантливым скульптором Вячеславом Бухаевым. Надмогильный изогнутый клык-бивень, словно символ единения чукотского классика Рытхэу с выдающимся скульптором и архитектором Бухаевым, бурятом по национальности. Два замечательных представителя народов Севера. Работы Бухаева – от маленькой птички «Чижик-пыжик» на граните Фонтанки в Питере до надгробья политику и гражданину Борису Немцову на Троекуровском кладбище в Москве. Мне нравилось встречаться с этим крупнотелым веселым человеком с умными чуть раскосыми глазами на скуластом лице физически сильного мужчины. Слава внешне напоминал индейца из знаменитого фильма «Пролетая над гнездом кукушки», только одетого в элегантный костюм.

С каждой из своих многочисленных работ, разбросанных по миру, Славу связывали интересные истории. Будь то памятник Казанове в Венеции, или Петру Первому в Англии, или киноартисту Крамарову в Лос-Анджелесе. Или Пушкину в Италии и Австрии, или монумент в Улан-Удэ «Жертвам политических репрессий»… Пользуясь дружбой, я предложил кандидатуру Славы для сооружения надгробья другому замечательному человеку – Эрику Исааковичу Райскому на Литераторских мостках Волкова кладбища в Петербурге. Родные покойного приняли предложение…

С Эриком меня познакомил Константин Азадовский, которого с ним свела судьба в тюремной больнице Магадана. Костя, видный ученый-германист, в те приснопамятные времена отбывал срок «по политике». А Эрик Райский, крупный инженер-дорожник, руководил строительством взлетной полосы аэропорта в Магадане. Верна пословица: от сумы и от тюрьмы не зарекайся. Какие-то упущения на стройках в зоне вечной мерзлоты дали ретивому партийному руководству засадить Эрика в тюрьму по статье «Халатность». Однако аэропорт Магадана, возведенный на «плывущей земле», продолжает безотказно принимать тяжелые самолеты. Знакомство в больничной палате Кости и Эрика переросло в мужскую дружбу и окрепло в Ленинграде. Костя и свел меня с Эриком, которому понравился мой роман «День благодарения». И мне льстило знакомство с человеком сложной «джеклондонской» судьбы. Я даже задумал писать о нем книгу. Может быть, и напишу…

* * *

Меня раздражали писатели, в чьих книгах приходилось карабкаться по сложным и путаным абзацам, выуживать мысли, нередко огорчающие банальностью и чепухой. Еще больше изумлялся, когда такие книги приветствовались аплодисментами на церемониях и богатыми премиями. Я спрашивал: о чем этот роман? Люди пожимали плечами, хотя только что аплодировали. Могу допустить какой-то предварительный сговор, решающий судьбу премии. Но я был однажды председателем жюри премии «Нацбест» и ничего подобного не замечал. Возможно, «возня» проводилась на предварительных стадиях? Получали премии и действительно достойные книги. К примеру, книга Эдуарда Кочергина «Крещенные крестами». В отличие от моих северных друзей, прошедших суровую школу в детстве и юности, Эдуард Кочергин был славянин с польским замесом. Репрессировав родителей, власть позаботилась о маленьком Эдике, отправив его из Ленинграда в сибирский детприемник, на берег Иртыша. Печальная история героя, определенная автором как «записки на коленках», образно погружает читателя в мытарства малыша с продранными коленками. Произведение, на мой взгляд, куда сильнее романа классика американской литературы Сэлинджера… В отличие от «нигилиста» Холдена, враждующего с собой, против нашего Эдика выступает вся государственная машина. И малыш побеждает систему, соединяется со своей «маткой Броней». Весь автобиографический сюжет романа впечатан в настоящий «кружевной» текст, где органически переплетается добротный русский язык с блатной «феней».

В чем особенность почерка Эдуарда Кочергина? В единении писательского дара и профессионализма художника. Поэтому его проза читается, как вполне рельефное изображение сюжета, схожее с киноэффектом. Эдуард Кочергин известный театральный деятель, главный художник-постановщик знаменитого Большого драматического театра Петербурга, лауреат многих российских и международных премий…

Полвека длится наша дружба. С тех пор, как в 1967 году Эдуард Степанович оформил спектакль по моему роману «Гроссмейстерский балл» в ленинградском театре «На Литейном».

* * *

Возможно, я слишком самонадеян, но, положа руку на сердце, скажу, что практически все мои книги остаются мне дороги, несмотря на разделяющее нас время. Просчеты, в которых меня упрекают, принимаю, но остаюсь верным этим книгам. Так родители прощают своему ребенку то, что не простили бы чужому. Признаться, я увлекся сочинительством от опостылевшего мне занятия инженера-геофизика. А поступление в технический институт считаю самым большим промахом своей жизни. В те скудные годы начала пятидесятых важной причиной такого шага являлась стипендия. В нефтяном институте стипендию давали и с тройками. Все пять лет учебы я ее получал, и даже в одном семестре получал повышенную. Самое забавное, что меня считали неплохим инженером. Но я-то про себя все знал… Через два года заводской жизни я сделал попытку изменить свою судьбу: поступить на двухгодичные Высшие сценарные курсы, причем с нестыдной стипендией.

Выпросив на заводе десять дней за свой счет, я уехал в Москву, вступительный конкурс выдержал и попал в группу сценариста Будимира Метальникова. Но едва вернулся домой, как получаю телеграмму от директора курсов Маклярского: «Контингент слушателей 1960 года расформирован в связи с набором представителей из национальных республик». Оп-ля! Тянуть тебе, Израиль Петрович, инженерную лямку по истечении веков. Но судьба распорядилась иначе и щедро повернула меня к литературе, о чем я и рассказал в начале этих воспоминаний.

Когда я подал заявление об увольнении с завода, директор – Александр Захарович Туниманов – сказал: «Подумай, Израиль, у тебя семья. На заводе твердая зарплата плюс прогрессивка. Мой племянник, известный литературный критик, не знает, как свести концы с концами. Подумай, тем более ты пишешь о заводской жизни». Но о чем может думать молодой человек, если за спиной уже два опубликованных романа, инсценировки по которым идут почти в ста театрах страны. Какая прогрессивка может его беспокоить, когда на выходе третий роман «Обычный месяц». Но слова доброго моего директора оказались пророческими. Не в том, что у меня не будет «твердой зарплаты и прогрессивки», деньги у меня уже были. И на четырехкомнатную кооперативную квартиру, и на машину. Без завода мне было не о чем писать, исчезли мои герои, исчез объемный людской мир. Такое чувство, что остановился на берегу моря, дальше идти некуда – вода.

Творческий простой опасен для писателя. Он затягивает, погружает в ленивое созерцание, особенно если нет острой материальной нужды. И, главное, лист белой бумаги перестает возбуждать, надо себя пересилить, заставить…

Подобное «опустошение» овладевает после окончания большой работы. Неизбежность этого часа я ждал с двойным чувством: радости и отчаяния. Пять лет я отдал роману-дилогии «День благодарения», вместив в эти тысячу триста страниц текста опыт не только чужой жизни, но и своей. Я, в определенном смысле, повторил путь героя дилогии. Через скудное детство, пусть не в Одессе, а в Баку, но тоже в окружении пестрого южного города. Так же, как и герой дилогии, пытался вплести свою судьбу в обстоятельства того времени, как военного, так и послевоенного. Более того, прочувствовал все морально-психологические испытания людей, выбравших дорогу эмиграции из страны. Пусть не свою дорогу, а дорогу самых близких мне людей – жены, дочери и сестры с семьей.

* * *

Успех нередко отягощается потерями. Нет чувства сильнее зависти. Зависть инфернально лежит в основе многих поступков, подчас невольных, овладевающих человеком помимо его желания. Я не раз ловил себя на этом подлом чувстве, отчетливо понимая всю необоснованность претензий. По жизни зависть разлита обильно, а в литературе особенно. Зависть ведет к потере друзей. Отсюда и одиночество…

Одиночество – наследница успеха. Успех человека, окруженного друзьями, напоминает дерево осенью. Подует ветер, и дерево растеряет листву. Предвижу возражения: то были ненастоящие друзья, то был ненастоящий успех. Настоящие друзья большая редкость, даже кровно близкие люди бывают тронуты ржой зависти. А ненастоящий успех – функция времени и на первой стадии он принимается как настоящий, со всеми описанными выше последствиями.

Люди, не испытывающие тяги к одиночеству, – люди ущербные. Им не хватает себя, своего жизненного опыта, этого животворного воздуха. Они впустую тратили дни, пропуская мимо радость познания, находя упоение в чужих заботах, точно рыбы-прилипалы.

В то же время потребность одиночества штука переменчивая. Иногда остро ощущаешь влечение к шумному общению, к смеху, к «светским сплетням», к плачу, наконец… Но все равно – желание уединиться побеждает…

* * *

Раннее летнее утро. Еще спит писательский бивуак в поселке Комарово, под охраной хилого заборчика. Продавливая влажную траву, я направляюсь к калитке. Прохожу мимо ветхого сруба колодца. Мимо знаменитой Будки – дачи Ахматовой, в окне которой допоздна маячил профиль Валерия Попова. Забот у председателя хватало: надо разобраться в очередных склоках среди членов подведомственного союза, да и сроки сдачи рукописи поджимают. Прохожу мимо дачи критика Саши Рубашкина. Он, кстати, является мне очень дальним родственником со стороны бабушки, но умалчивает, мало ли… очень осторожный. Прохожу мимо дачи яркого поэта и барда Виталика Дмитриева и его жены Татьяны Семеновой, тонкой лирической поэтессы… В том же домике проживает и Женя Лукин, интересный поэт и фантаст…

Все еще спят. Утомились. Вчера до глубокой ночи тусовались у мангала с шашлыками. Рьяный шашлыковед Володя Шпаков, прозаик и драматург, поэтесса Галина Илюхина, ярая защитница писательских прав, еще несколько человек… Где шашлыки, там и вино, там и стихи, там и гитара Виталика Дмитриева… Оконное стекло, подобно экрану телевизора, предъявляло мне всю компанию, там же я видел и свою жену Лену, она обожает эти тусовки… «Конечно, – думал я. – Там ее ровесники, там она своя. Ничего, завтра с утра тоже пойду к своим…»

Остывший мангал еще курится слабым сизым дымком. Сдерживая шаг, вдыхаю горьковатый запах прощально тлеющих углей. Почему я не присоединился к ним вчера, не помню, ведь меня так сердечно зазывали. Стесняла разница в возрасте? Чепуха! Литературная профессия не признает эту разницу. Я – молод! Мне только 84, а возможно, будет и 85… Вон, Даниилу Александровичу 98, а он все пишет и пишет, отставив в сторону костыли…

Я вспомнил, почему не присоединился вчера к компании, а ведь собирался, даже куртку надел. И вдруг меня «осенило». Искрой сверкнул сюжетный поворот задуманного романа «Сезон дождей», начатого полгода назад. Надо немедленно записать, нельзя упустить момент. Сел к столу и увлекся, а когда остыл и взглянул на участок, то увидел лишь сиротливый мангал…

* * *

Дача Гранина стоит у самой дороги. Когда туристы и дачный люд тянутся к Щучьему озеру, гвалт стоит неимоверный. Да и машины свое добавляют. Но что удивительно, на гранинском участке за невысоким забором тишина… Почему? «А ты пиши о том, о чем он пишет, будет тишина, – объяснил мне старый писатель N. – Для тебя же, с твоими текстами, и в лесу будет гвалт». Объяснять свое умозаключение N не стал, потому как умер. N вообще славился афористичностью суждений. Скажет что-нибудь, а ты потом ломай голову. Надо будет у него сегодня уточнить. Вот я и направляюсь сейчас на кладбище, к «своим». Дорога, по причине раннего утра, совершенно безлюдна. По обе стороны асфальта, расправив по-бабьи юбки, выстроились лиственницы и сосны. Острые пики их верхушек колют слюдяное небо и, при каждом порыве ветерка, шумно обсуждают мое появление. Не украл ли я что-нибудь на даче? Недавно у одного писателя из окна слямзили компьютер и спрятали в лесу, а грибники нашли… Или я – один из чудаков, любителей искупаться в остывшей за ночь воде Щуки?!

До озера я не добрался…

Распахнутая калитка кладбища гостеприимно принимала любопытствующих, в любое время дня и ночи. Мол, поглядите, каких людей здесь приютили в уважении и чистоте.

Я переступил через порожек калитки и поздоровался вслух, как обычно. А как же?! Столько знакомых и незнакомых, товарищей и друзей. Артисты, художники, прославленные ученые… А писателей-то сколько! С одной стороны кладбища, где упокоились Анна Ахматова и Дмитрий Лихачев, и до другой стороны с почившими Сашей Володиным и Юрой Рытхэу… Подобно общему писательскому собранию в зале бывшего Шереметевского дворца. Здесь и последний наш руководитель Саша Чепуров. Чем не собрание?! И кворум «подавляющий» вполне соответствует Уставу. Все на своих местах…

Ироничный Витя Голявкин, смешливый Володя Константинов, предприимчивый Генрих Рябкин, умница Давид Золотницкий подле жены, профессора-балерины Веры Михайловны Красовской, и дочери-театроведа Тани… Или другая семейная пара – Элла и Илюша Фоняковы, мои друзья. Рядом с ними раздумчивый Боря Никольский… доброжелательный Сократ Сетович Кара с женой, кинорежиссером Тамарой Аркадьевной Родионовой… А вот родные братья Аркаша Минчковский и Евгений Мин покоятся раздельно, они и в миру не ладили… Колючий Женя Калмановский – наши с ним отношения в последний год его жизни связывал Михайловский театр… А вот и тот самый писатель N. Старый сплетник, он и здесь пристроился в стороне, вынюхивает, собирает компромат…

Удивительно, как из звенящей тишины кладбища возникают знакомые голоса тех, чьи имена украшают надгробия. Ведь память хранит не только образы, но и звуки… Что же собрание решит, что постановит? Что Смерти нет, когда есть Память? И выходит, что Память ценнее Смерти?! Надо проголосовать, таков уставной порядок, тем более есть кворум. Если собрание желает, можно вопрос конкретизировать. Хотя и ежу понятно – Жизнь это очередь из дней-ночей и, как любая очередь, когда-нибудь кончается. А Смерть – это Вечность, ибо есть Память. Отсюда вывод: «Память отменяет Смерть!», недаром же говорят: «Вечная Память!» Будем голосовать? Правда, в вашем положении голосовать не очень удобно. Учитывая ситуацию, голосование отменяется, кто – за?! Ах, извините, забыл… Не слишком ли самонадеянно я взял на себя роль ведущего собрания? Да, у меня есть перед всеми вами преимущество, но это преимущество временное. Вы это знаете, как никто другой… А с другой стороны, многие из вас когда-то считали меня выскочкой, так что моя роль ведущего сейчас вполне объяснима.

Я взглянул туда, где зарылся в своем укрытии старина N. Кажется, и он согласился не голосовать, присоединился к «своим» – хочет остаться в памяти, сквалыга, а сколько крови людям перепортил…

Смерть это то, что происходит с другими. И пока ты в «той очереди», этого понять нельзя, так задумано свыше… Но как бы то ни было – отношение к уходу из жизни разное и заслуживает внимания, как важнейшая характеристика личности. Так, по крайней мере, думается, пока не подошла твоя очередь…

Однажды, я точно помню – 16 февраля 2007 года – ночью, раздался телефонный звонок. Звонил из Америки мой школьный товарищ Феликс Высоцкий. Золотой медалист, красавец, спортсмен-баскетболист, и вообще – гордость бакинской 6-й школы. Закончив в Харькове институт, он долго работал инженером и эмигрировал с семьей в Америку. Мы не раз там виделись и однажды я был тамадой на его семидесятилетии в ресторанчике Северного Бронкса…

«Вот что, чувак, – проговорил Феликс. – Только без лишних слов… Я через два дня умру. У меня нашли сучару – рачка печени, уже неоперабельного. Сказали – протяну дня два. Вкатили обезболивание и свалили. Томка ушла на работу, а я решил позвонить ребятам, проститься. С Мишкой Ованесовым уже потрепался, он поначалу был недоволен, в Москве два ночи. Алик Аршинов, наверно, в Новороссийске, у морячков… А ты что делаешь? Сидишь пишешь, я так и думал. Что тебе делать с молодой женой ночью? Только писать. Что молчишь?» – «Ты меня ошарашил», – пролепетал я. «Понимаю, меня лекари тоже ошарашили. Думал, схохмили. Сказали как бы между делом: два дня в лучшем случае, и привезли из госпиталя домой. А докторша была жопастая, подумал, что за два дня мне не успеть. А ты бы успел, я думаю». – «Вряд ли», – я старался унять спазмы горла. «Ты бы успел. Знаешь, на кого она похожа? На училку по английскому в десятом классе. Тоже была “царь-жопа”, только ноги иксом. Помнишь?» – «Помню, – я невольно поддавался интонации его голоса. – Она еще красила волосы хной, конечно помню…» Мы проговорили еще с полчаса. Так и не закончив разговор – трубка запикала отбоем. Я не стал перезванивать, я почувствовал, что отбой не случаен. Впрочем, возможно, и впрямь связь технически прервалась, так бывает.

Через два дня позвонила Тамара. Феликс умер 18 февраля, как и обещал, он всегда старался быть верным слов у…

* * *

Я вышел за калитку кладбища. На дороге уже появились люди. Проносились автомобили. Жали на педали велосипедисты, спеша занять получше место у Щуки в воскресный денек… Узкая боковая тропинка, идущая параллельно дороге, еще сохраняла запах леса и пенье какой-то одинокой пичуги. Зачем я шел на кладбище, к «своим»?! Да просто гулял, совершал утренний моцион перед дальнейшей работой над романом «Сезон дождей»…

* * *

Ни один из моих романов не имел такой долгой подготовки, кажется, я шел к нему всю взрослую свою жизнь.

В восемьдесят девятом году я прилетел в Баку. Хотел по возможности помочь маме и сестре в хлопотах, связанных с их отъездом в эмиграцию. Таксист-азербайджанец окинул меня настороженным взглядом. «Армянин?» – спросил он милицейским тоном. «Еврей», – ответил я, со странным облегчением. – «Очень хорошо, – улыбнулся таксист. – Садись, дорогой. Как птичка полетим».

Из открытого окна машины ввалился в кабину густой воздух с запахом йода. Запах, который мгновенно навевает рой воспоминаний, в блаженстве я прикрыл глаза. «Устал, дорогой?» – посочувствовал таксист. «Нет, радуюсь, маму увижу», – отвечаю я. «Это хорошо, – одобрил таксист. – Сейчас нас патруль остановит. “Народный фронт”. Паспорт проверят. Если увидят “армянин”, будут неприятности…» Услышанное звучало дико, но я знал, что это правда. И многие подробности межнациональных отношений, как в Баку, так и в Ереване, ужасали… «Вчера одного московского армянина “Народный фронт” поймал, – не умолкал таксист, – машину искалечили, хорошо, шофер был русский, его только избили, был бы азербайджанец, могли и прибить, как предателя родины». – «А что с пассажиром?» – «С армянином? Увезли куда-то. Жалко, честное слово. Зачем приехал, дурак?!»

Контрольный пункт «Народного фронта» мы миновали без задержки. «Наверно, у них обед. Иншаллах! – прокомментировал таксист и прибавил скорость. – У меня был меняла армянин Сурик. В Аргентину убежал. Прислал письмо директору парка, пишет – лучше Баку города в мире нет, жалко, достался баранам, – таксист помолчал и, окинув меня взглядом, вздохнул. – Армяне тоже хороши, первые начали. Всех азербайджанцев, детей, стариков, гнали зимой через перевал из Еревана в Сумгаит. – Вновь помолчав, таксист добавил: – Во всем виноват Горбачев, клянусь отцом. Кто проверяет бензобак спичками?!»

Перед тупым радиатором автомобиля город раздвигал спящие дома со слепыми ночными окнами. От безлюдья улиц веяло тревогой и страхом. Троллейбус, точно заяц, прижал к спине штанги и смирно стоял у тротуара. Узнаю Баку – водитель троллейбуса наверняка живет в этом доме и сейчас спит крепким сном…

В волнении мама никак не могла справиться со щеколдой замка. Наконец дверь поддалась. Я прижал к себе родную, мягкую фигуру мамы, ощущая дряблость кожи щек и вдыхая кисловатый запах старости. Мама счастливо лепетала о том, что Толя, зять, никак не починит дверной замок; о том, что ждала меня со вчерашнего дня; о том, что испекла коржики с маком; о том, что…

Я, не особенно вникая в суть, вслушивался в звучание ее голоса, не искаженного телефонным аппаратом…

Круглый стол под голубой клеенкой терпеливо ждал, когда я приведу себя в порядок с дороги. Мама навела последний марафет. Выставила мои любимые шпроты, соленые огурчики, жареную рыбу, в глубокой тарелке сгрудились маковые коржики с корицей… И, конечно, традиционная бутылка белого вина «Садыллы». Завершив подготовку, мама разлила по фужерам вино и произнесла тост: в застолье она больше всего любила произносить и выслушивать пожелания. На этот раз ее тост был лишен традиционного назидания. Она даже не встала из-за стола. Держа на весу фужер, она принялась рассказывать о мерзавцах на таможне. Как они издеваются над людьми перед отправкой в контейнерах дальнего багажа, особенно в Израиль. А я, как писатель, должен помочь Толе, напугать этих взяточников на таможне. К тому же у меня наверняка сохранились товарищеские отношения с кем-нибудь из «шишек», ведь раньше меня полгорода знало…

«О чем ты говоришь? – прервал я наивные рассуждения мамы. – Какие товарищеские отношения?! С кем? Наверняка все попрятались по углам. Посмотри, что творится в городе».

Мама вздохнула, пригубила немного вина и поставила фужер на стол. Нежность и жалость кольнули мою душу… Я вспомнил один эпизод из юности моей доброй мамы. В читальном зале городской Херсонской библиотеки ей понравился какой-то мальчик. Не зная, как обратить на себя внимание, моя бесхитростная будущая мама переписала письмо Татьяны к Онегину… «Я к вам пишу – чего же боле?..» Все письмо, до последней строчки, и подписала: «Рива». Мальчик прочел, покраснел, схватил свои книги и дунул из читального зала. Перепугался. Такой же наивный херсонский мальчик… Эту историю мы с сестрой не раз вспоминали при семейных застольях. Остается удивляться тому, как жизнь слепила из наивной херсонской девочки волевую, предприимчивую и умную женщину, сохранив до почтенного возраста детское имя Ривочка.

Во время войны, той, с Гитлером, мама на базаре продавала селедку, выуживая ее голыми руками из рассола бочки. Зимой, а зимы в Баку бывают хоть и короткие, но студеные. После школы я спешил на базар, постоять у бочки, дать маме передохнуть полчаса. «А где Ривочка? – то и дело спрашивали какие-то люди. – Не заболела? Весь день на морозе с голыми руками». Вечером я вновь появлялся на базаре, помочь маме вкатить бочку под крышу маленькой рыбной лавчонки. Мне было десять лет, но мальчик я был крепкий. Мы возвращались домой, прихватив по дороге из детского сада пятилетнюю сестричку. Так мы и шли по обе стороны от мамы, вцепившись в ее руки, опухшие от селедочного рассола…

Бухгалтер по образованию, мама до той войны работала в Институте физкультуры, но уволилась из-за нищенского оклада. А скорее, из-за папиной ревности: слишком мама была красивой, чтобы работать среди жеребцов-спортсменов. Представляю, как папа страдал, уходя на фронт добровольцем. Поначалу в ополчение, потом, пройдя краткий курс санинструкторов, определился в действующую армию…

* * *

Из гнезда в часах выскочила кукушка и напомнила, что уже три часа ночи. Чай в толстых граненых стаканах давно остыл, как и вода в пузатом чайнике с мятым узким носиком. В доме был новый чешский электрический чайник, но мама оставалась верной старому. И этим удивительно живучим граненым стаканам в узорных подстаканниках…

Есть не хотелось. Тем не менее я умял с десяток круглых маковых коржиков с корицей, фирменное мамино изделие.

Продолжая разговор, мама принялась обустраивать мою лежанку. Из чрева старой тахты извлекла знакомое лоскутное одеяло, простыню и огромную тугую подушку в белоснежной наволочке. «Потом пришел дворник Кямал, – продолжала мама, – и предупредил, что ночью будет облава по списку». – «Какому списку?» – «Списку жильцов, что висит у подъезда, кто в какой квартире. Будут искать армян…» Мама рассказывала, как прятала у себя три дня соседку Клару-скрипачку… Ночью дворник привел военных моряков, и те под охраной увезли Клару в Морской порт на красноводский пароход. «Ключи мне оставила. Только скрипку успела взять, – вздохнула мама. – Ладно, “будем делать ночь”, как говорил папа».

Я лежал на спине в ожидании сна. Во время полета сюда меня распирала энергия, хотелось поскорее заняться делом, помочь мужу сестры Толе отправить контейнер с багажом. А сейчас ощутил какую-то беспомощность. Да, в Баку у меня были знакомые, друзья – следствие бурной институтской жизни и моего общительного характера. Короче говоря, у меня был «блат». Так мне казалось… Но сейчас, когда я вплотную столкнулся с тем, с чем столкнулся, я растерялся и… испугался. Среди моих друзей было много армян, и вообще, в той жизни мы часто не знали, кто какой национальности, мы были «бакинцы». Даже в злопамятные дни 1952 года, в разгар борьбы государства с «космополитами», я ни разу не почувствовал на себе косого взгляда.

* * *

Сизый предутренний сумрак наполнил комнату влажным воздухом от распахнутой балконной двери. Масляные белые стены оживляли лучи фар редких автомобилей. Лучи вспыхивали у люстры, сваливались в дальний угол комнаты и, задержавшись на двух больших фотографиях папы и мамы, исчезали до следующего автомобиля. С детства я помнил эти фотографии, копии с которых лежат у меня дома, в Питере…

Старая, знакомая в деталях история знакомства моих родителей – о ней я уже упоминал. Забавная и печальная. В двадцатых годах папа со своим двоюродным братом Сюськой бежал в Баку от голода в Херсоне. Сюська – Изя Гурович – устроился на завод, а папа – Пиня Штемлер – в железнодорожную библиотеку.

Однажды летом в читальный зал библиотеки вошел мужчина в каракулевой папахе и черной черкеске с газырями. Черкес вел за руку молоденькую девушку в сарафане, точно участковый – нарушителя порядка. «Сюська?! – удивился мой будущий папа. – Что за наряд в такую жару? И кто эта девушка?» – «Во-первых, папаха и теплый зипун спасают от жары. Во-вторых, девушка – моя новая знакомая Ривочка. Она тоже из Херсона. А в-третьих, я хочу вас познакомить». – «Пиня! – представился папа. – Но можно Петя».

Девушка обернулась от полок с книгами и спросила – есть ли в библиотеке «Евгений Онегин»? Еще бы, заторопился папа, достал с полки томик и протянул девушке. Их руки соприкоснулись. С этого момента все и произошло… Папа заполнил формуляр с адресом девушки. Сюська, томимый недобрым предчувствием, вышел из библиотеки, ведя за собой Ривочку с томиком Пушкина в руках. «Зачем вы оставили адрес этому шлэперу? – ворчал Сюська. – В Херсоне он бегал за каждой юбкой. А у меня на вас серьезные виды». Моя будущая мама молчала и улыбалась. Пиня ей напомнил того мальчика в херсонской библиотеке, которому она посылала письмо Татьяны. Тот это мальчик или не тот, было не ясно. Но свадьбу сыграли осенью, в столовой Клуба железнодорожников, рядом с библиотекой… Ривочка и Пиня-Петя, юные и красивые, принимали поздравления друзей и соседей. Все проходило пристойно и весело. Пока не явился двоюродный брат жениха Изя Гурович по прозвищу Сюська. В белом чесучовом костюме, карман которого подозрительно оттопыривался. «Пиня! И ты, Ривочка! – Сюська обвел новобрачных хмельным плывущим взглядом черных глаз. – Я желаю вам счастья и множество детей. Ибо еврейская семья без детей – все равно что револьвер без патронов. Но у меня, слава Богу, патроны есть. По крайней мере, один найдется. Для себя». С этими словами Сюська выхватил из кармана револьвер системы «наган» и приставил ко лбу. Все остолбенели. Люди не верили своим глазам, не говоря уж о том, что многие вообще впервые в жизни видели настоящий револьвер системы «наган»…

Сюська же не сводил своих диких черных глаз с новобрачных.

Стало тихо, как после выстрела. В это время в зал вошла моя будущая бабушка, Мария Абрамовна Заславская. Надо знать мою бабушку! Ее боялись все в нашем дворе… кроме меня… Но я появился на свет позже, стало быть, ее боялись все, без исключения… «Что за манера, босяк?! – воскликнула бабушка. – Куда ты пришел? На свадьбу или в тир?! Хорошее воспитание дали своему сыну старики Гуровичи!» Бабушка шагнула к дрожащему Сюське и, разжав его холодные пальцы, вывернула револьвер. Сюська присел на корточки и заплакал. Мои будущие мама и папа принялись гладить Сюську по голове, они любили Сюську, но каждый по-своему. Потом, втроем, они отправились к Сюське домой, чтобы подложить «наган» в шкаф раззявы-соседа, охранника ювелирного магазина. Та к закончилась свадьба в мае 1932 года, а через положенный срок, точно по расписанию, в январе 1933 года родился я…

* * *

Полосы автомобильных фар заметно поблекли. Тишину раннего утра нарушали невнятные звуки: отдельные голоса, непонятный скрип, какое-то уханье… От кровати мамы донесся скрежет пружин, сдержанный глуховатый кашель… «Ты спишь? – полушепотом спросила мама и, выслушав ответ, вздохнула: – Я вот думаю… Ты написал столько книг. И все про какие-то заводы, каких-то ученых, каких-то жуликов и проституток в такси…» – «Ну и что? – насторожился я. – Пишу о том, что знаю». – «А свою жизнь ты не знаешь? Почему ты не пишешь о своей жизни?» – «Ну, в каждой моей книге есть часть моей жизни», – протянул я лениво. «А специально о своей жизни? Обо мне, о папе, о сестре Софочке, что, тебе нечего сказать? Знакомые спрашивают: почему твой сын не пишет о тебе, ты прошла такую жизнь… Только о папе можно написать сто романов. Как его, интеллигентного человека, до войны – заведующего литературной частью театра – не брали на работу, потому что еврей. Когда он получил осколок в легкое, когда провоевал на передовой от звонка до звонка, он не был еврей! Как ему заказывали статьи на литературные темы, которые подписывали начальники-азербайджанцы, а ему совали вместо денег разные продукты. И он брал, потому что дома нечего было кушать тебе и Софочке… Как мы с твоей бабушкой старались заработать копейку, чтобы дать тебе и сестре образование. То уборщицей, то продавщицей, то кассиром в магазине… Почему тебе об этом не написать! О своей жизни. Как ты сдуру женился. О жене, уехавшей в эмиграцию, о дочке, оставившей вас… У тебя что, нет слов? Нет, в конце концов, обиды за все, нет мужского достоинства? Как-то оправдать себя, сказать правду о своей жизни…»

* * *

С годами я все больше и больше сомневаюсь в правильности выбранного ремесла. Мысленно возвращая себя в пятидесятые годы прошлого столетия, когда увидел напечатанным первый рассказ, задаюсь вопросом – почему не бросил это занятие? Живые деньги гонорара, полученные за небольшой текст, превышали месячный оклад инженера в два раза. Вот он, змей-искуситель! И я побрел по этой коварной тропинке под чарами будущего успеха, безбедной и яркой жизни. Но в этом походе, увы, было больше привалов, чем ярких впечатлений. И привалов долгих, отчаянно глубоких и, казалось, безысходных. Только упрямство и… равнодушие заставляло не падать духом и двигаться дальше.

Равнодушие – коварная штука, прямое наследие лености. А леность – вязкое болото с обманчивым сладким запахом гниющих растений. Пожалуй, столь пафосное определение довольно точно характеризует мое не только душевное, но и физическое состояние в определенные периоды жизни. Вот когда в помощь подключается то самое упрямство. Если бы не этот порок, вряд ли я бы мог сочинить свои романы. Так, переплетая упрямство с равнодушием и ленью, я брел по той самой дороге жизни. Как в творчестве, так и в жизни личной.

Ничем иным я не могу объяснить и нынешний свой семейный союз, длящийся так много лет. Трудно представить союз столь разных людей по характеру, по вкусам, по убеждениям, чем мой с моей супругой.

Я уже писал, что моя жена православная христианка по глубокому убеждению, многолетняя прихожанка Софийского собора. И я – абсолютный атеист, иудей, «враг» христианского мира. Но не это главное, даже далеко не главное. Главное – полное расхождение в жизненных принципах. Когда по любому плюсу в ответ получишь минус и наоборот. Как при необъяснимом упрямстве детей по отношению к родителям. Разница в тридцать пять лет допускает и эту классическую причину. По мере угасания физического влечения, с годами, пробуждаются отцовские чувства. Пробуждается не испытанная раньше настоящая любовь. При всей ершистости характера жены меня покоряла ее преданность домашнему укладу, со всеми атрибутами семейной жизни. Чтобы вовремя был обед, стерильная чистота и порядок в квартире. Неподдельное беспокойство по поводу моего самочувствия порой раздражало своей настойчивостью. Но, признаться, льстило, пробуждая ту нежность, что сметает в забытье все мелкие обиды. Оставляя в душе радость о том, что мы вместе. И, признаться, тревогу: доколе она, красивая и молодая, будет терпеть рядом с собой сквалыгу, растерявшего многих близких людей из-за своего характера…

Вообще-то старость, со своими атрибутами, это особое искусство, познать которое удается не всем счастливцам. Лично я познал его частично, в меру ума и, главное, смиряя гордыню. И от ощущения безысходности, отягощенной грузом лет. Родная дочь Ирина жила далеко, и эта даль многое определяла еще и потому, что ее личная жизнь складывалась, на мой взгляд, не очень удачно. Многолетнее увлечение метафизикой, погружение в «медитацию» индийских философов, в нирвану, что придает особый смысл существованию и уводит от реальных проблем, ожидающих за порогом медитации. Проблем суровых и бескомпромиссных: чтобы жить, надо работать. К счастью, эти условия Ирина преодолевала. Успешно или нет, не знаю. Она не очень была откровенна со мной, оберегая мое отцовское самолюбие. Сознание того, что я за долгую жизнь не накопил достаточного добра, чтобы помочь дочери, угнетало меня. И, в то же время, вызывало досаду: какого черта она упустила возможность выстроить свою независимую судьбу. С чем справились, как мне казалось, другие, менее способные люди, примеров было предостаточно. Тогда я пытался прикрыть свою беспомощность, ошибочно полагая, что делаю это удачно. В то же время, предвосхищая ее возражения, что своей судьбой она вполне довольна.

* * *

Мысли эти изнуряли, требуя выхода в виде испытанной годами отдушины – написания нового романа. Автобиографического романа, о котором сокрушалась покойная мама… Традиционный роман со всеми законами жанра. Меня всегда восхищали писатели, тяготеющие к детальной разработке сюжета в подготовительной стадии. Какое надо иметь терпение, чтобы сдерживать себя, пока не прояснятся все фабульные узлы. Изнуряющее состояние, сравнимое с половым воздержанием. У меня не хватало терпения. Хотя я знал, что в дальнейшем это скажется на работе. Приступив к написанию, я смутно представлял, что произойдет в следующей главе, а тем более в последующих главах. Убежденный, что сюжет, подобно воронке, сам меня затянет. Главное, чтобы рожденные на чистом листе бумаги герои были живые люди. Тогда они сами выведут автора. И если автор, в какой-то мере, сам является главным действующим лицом произведения. Важно, чтобы появился манок, эпизод, вызывающий интерес читателя, это стимул и для самого писателя. И он возник. В аннотации к роману «Сезон дождей» заявлено: «Во дворе дома, где жил герой романа – журналист, – собака обнаружила труп младенца. Начинается расследование. Неожиданным образом, по ходу дела, журналист из свидетеля становится подозреваемым…»

Подобной провокацией я уже воспользовался в давнем романе «Утреннее шоссе». Признаться, этот прием возник от нетерпения, от желания поскорее приступить непосредственно к «телу» романа. С ужасом замечая, как сюжет нет-нет и сваливается в сторону, замыкаясь, как в бункере, на том «детективном посыле»… Тогда и наступает «момент истины», когда завидуешь писателям, детально разрабатывающим сюжет. Опыт подсказывал: не надо отчаиваться, настанет время, и сюжет вырвется из бункера. Так и произошло. В итоге автобиографический роман «Сезон дождей» вышел уже третьим изданием, как и роман «Нюма, Самвел и собачка Точка»…

Двух пенсионеров – Нюму и Самвела, двух потрепанных жизнью пожилых мужчин, – судьба свела под крышей коммунальной квартиры. Жизнь соседей не сулила радостей, не появись в квартире приблудной смышленой собачонки по имени Точка, с которой неожиданно связываются главные сюжетные повороты романа. Отношения отцов и детей, суждения и споры на острые национальные темы, тенденции общественно-политической жизни начала девяностых… Именно это время – девяностые годы – отпечатались в моей памяти наиболее ярко. Девяностые служили фоном сюжетов, начиная от «Коммерсантов» до последнего сочинения «Одинокие в раю». В лихие девяностые, несмотря на тяготы, на бандитский беспредел, на безмерное обогащение части общества, еще теплилась надежда на изменение жизни в стране. Исторический подвиг Михаила Сергеевича Горбачева был низвергнут самовлюбленным и недальновидным «своим парнем» Борисом Ельциным. Увы, так получилось. Изменится что-нибудь на Руси, не знаю. Во всяком случае, не на моем веку. Двадцать лет я жил при Сталине. Два года при Маленкове. Девять при Хрущеве. Восемнадцать при Брежневе. Около двух при Андропове. Год при Черненко. Около шести при Горбачеве. Около восьми при Ельцине. И уже семнадцать доживаю при Путине… И что? Да ничего! Подобно грузовику, попавшему в грязь, – колеса проворачиваются, и ни с места. Надо отдать справедливость: догорбачевские времена, власть советская ни в какое сравнение не идет с послегорбачевскими. Люди стали свободно ездить по миру, вдохнули воздух Европы. Но плата за эту свободу оказалась слишком высока…

Я был молчаливым участником нескольких последних протестных демонстраций. И в память об убитом ярком деятеле Борисе Немцове, и в защиту от алчных притязаний церкви на ряд знаменитых сооружений города, и на шествии против коррупции… Восхищался вдохновенными лицами демонстрантов и в то же время задавался вопросом: что же будет дальше? Если уйдет с арены насквозь коррумпированная нынешняя система? Уйдет источник всех бед – продавшаяся судебная система? Кто займет их место? В стране, где никогда не было политической культуры, не было традиций парламентаризма, не было независимого суда. Кто придет?! Ведь многие из тех, кто представляет сейчас систему, поначалу тоже были приличными людьми, с такими же светлыми лицами. Кое-кого из них я знал лично. Как и тех, кто составляет им сейчас оппозицию. И порой вкрадывается крамольная мысль: да ну вас к дьяволу, пусть уже будет так, как есть. Не обогащать же по кругу «новую власть».

* * *

Прав был Ларошфуко: «К старости недостатки ума становятся заметнее, как и недостатки внешности». На себе убедился. Не то чтобы явно поглупел, но, проявляя большую наивность, стал выглядеть значительно глупее, чем слыл ранее. Что касается внешности – факт подтверждает зеркало. Хоть в профиль, хоть в анфас, как ни приноравливайся. Чистый утконос, еще со скошенным подбородком. Картину довершают разновеликие глаза – результат вмешательства американского окулиста. Желая прижечь лазером кровоточащий капилляр, окулист переусердствовал и лишил меня прямого зрения левого глаза. Правда, боковое зрение сохранилось, что дало возможность управлять автомобилем. Тем не менее глаза стали выглядеть по-разному: один, правый, размером поменьше – злой и склочный, второй, левый, круглее – добрый и плачущий. С такой раздвоенностью я приближаюсь к своему 85-летию…

Но если – по Ларошфуко – недостатки внешности не скрыть, то недостатки ума можно спрятать за ширму молчания. Но постоянное молчание тоже, увы, не в пользу ума. Так что куда ни кинь – всюду клин.

Была ли литература моей жизнью? Нет, не была. А была увлечением, превратившимся в привычку. Я знал людей, для которых литература и – взять уже – писательство – являлось смыслом жизни. Не графоманы, нет, не графоманы. А настоящие писатели, для которых исследование человеческих поступков изнутри есть смысл собственного существования. Для меня же писательство явилось формой времяпрепровождения, и я не делал из этого особой тайны. В то время как многие, перечитывая свои произведения, мучились желанием кое-что переделать, переписать, я практически этого не испытывал. Наоборот, удивлялся: как это мне удалось так славно все написать.

Возможно, оттого, что я – в отличие от них – не очень менял во времени свое мироощущение. Плохо это или хорошо, не знаю. Однако жена библейского Лота была обращена за непослушание в соляной столб. Покидая Содом, наказанный огнем за разврат, строптивая бабенка нарушила божий завет – не удержавшись, обернулась и взглянула на греховный город. Иными словами, можно попасть в серьезный переплет, если тупо упрямишься, не меняя свое мироощущение…

Вот я и думаю: надо ли было мне писать эти воспоминания? И не накажет ли меня Всевышний, как жену Лота, за обращение к памяти о греховном былом. Пользуясь оказией, я хотел бы поделиться с Господом своими раздумьями…

Во-первых поблагодарить Его за то, что не сделал мою жизнь пустой, унылой и серой. С самого рождения. Дав мне замечательных родителей, близких мне и понимаемых мной. Это исключительное везенье, выпадающие многим, но не многими достойно оцененное.

Во-вторых, спасибо Тебе за то, что дал мне познать любовь более сильно, чем быть любимым самому. Это та память, которая впечатывается навсегда и доставляет блаженство душе.

В-третьих, благодарю Тебя за то, что на долгом пути мне повстречалось множество замечательных людей. Из них меньшая часть была расположена ко мне, а большая – нет. Я это не только чувствовал, но и знал. Почему так складывалось, не ведаю. Возможно, сплетни, зависть, высокомерие или, увы, национальные предрассудки? Но очень обидно – я им был бы большим другом, чем те, к кому они питали благосклонность.

В-четвертых, даже не знаю – благодарить Тебя или нет, – за муки самокопания в своих чувствах. Почему-то хвалу в свой адрес я забываю гораздо быстрее, чем хулу. И долгое время переживаю, лелея обиду. Терзаясь и жалея о сказанном в пылу спора. Казалось бы: забудь, плюнь и разотри, ведь другие давно об этом забыли! Ан нет! Я все помню, мучая себя и тех, кому я доверился… К тому же сей порок нередко подпитывается очередной сварой, в которую я позволяю втянуть себя…

В-пятых, Господи, почему Ты не облагоразумишь меня, не дашь мне проявить силу воли, воспротивясь общественному мнению. О чем наверняка я буду впоследствии жалеть. Тем более Ты знаешь, как я был счастлив – и не раз, – когда проявлял себя так, как подсказывала совесть…

И последнее! Подскажи, Господи, почему с годами я все больше проявляю определенную «мыслительную неповоротливость», словно приходится мозгами ворочать тяжелые камни. Ведь, казалось, совсем недавно я демонстрировал и гибкость суждений, и находчивость, и остроумие. Людям было приятно со мной общаться, я это чувствовал. Теперь же становлюсь все больше молчалив, особенно среди близких людей, становлюсь в тягость и желаю как можно быстрее оказаться наедине.

Не могу себе простить такой факт: после долгой и тяжелой болезни ушел из жизни мой близкий друг, можно сказать брат, Семен Александрович Вершловский. Профессор, видный ученый-педагог, ярчайшая личность. Похороны обернулись демонстрацией любви к человеку, который оставил след в памяти многих сотрудников и учеников… А что я?! На поминках, в потоке долгих и печальных слов памяти, у меня не нашлось нескольких фраз, соответствующих моменту. Люди меня знали. Знали и как писателя, и как человека, близкого усопшему. Но я позорно лепетал, борясь не столько с печалью, сколько со своими примерзшими мозгами… Говорят, подобное испытывают многие, винят в этом возраст, склероз. Надо с этим смириться. Но куда деть стыд, ведь в сознании мы остаемся такими же, как и были прежде…

И самое последнее! Господи, сохрани мне мои сны. Многие годы, еженощно, меня посещают особые видения: с сюжетом, с диалогами, с знакомыми по жизни персонажами… Я к ним привык и спать ложусь с любопытством и ожиданием. Главное – чтобы не было бессонницы…

Апрель, 2017 год

Content

Илья Штемлер
Возвращение долга. Страницы воспоминаний

Часть первая Звонок в пустую квартиру

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть вторая Возвращение долга

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая