Мариу де Са-Карнейру

Признание Лу́сиу

Посвящается Антониу Понсе де Леану

…так мы были смутно двумя, ни один из нас не знал твёрдо, не был ли другой им самим или какой-то неопределённый другой существовал…[1]

Фернанду Пессоа «В лесу отчуждения»

Mário de Sá-Carneiro

A CONFISSÃO DE LÚCIO

Publicações Europa-América

G r a n d e s o b r a s

Перевод с португальского

Марии Мазняк

Издано при поддержке Генерального управления по книгам, архивам и библиотекам (DGLAB)/Культура и Института Камоэнса (IP), Португалия

Obra publicada com o apoio da DGLAB/Cultura e do Camões – Instituto da Cooperação e da Língua, IP – Portugal

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© М. Мазняк, перевод на русский язык, послесловие, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Проведя десять лет в заключении за преступление, которого я не совершал, и которое, тем не менее, никогда не оспаривал; похороненный для жизни и для мечты; уже не в состоянии на что-либо надеяться и чего-либо желать – я наконец-то сделаю своё признание: только для того, чтобы показать свою невиновность.

Возможно, мне не поверят. Наверняка, мне не поверят. Но это уже не имеет значения. Сейчас нет смысла кричать, что я не убивал Рикарду де Лоурейру. Семьи у меня нет, а самому мне оправдание не нужно. К тому же, того, кто провёл десять лет в тюрьме никогда и не оправдают. Это очевидно.

А тем из прочитавших моё признание, кто спросит: «Но почему же Вы не признались раньше, когда было время? Почему не доказали суду свою невиновность?», им я отвечу: – «Моя защита была невозможна. Никто бы мне не поверил. А выдавать себя за обманщика или сумасшедшего было бесполезно… Кроме того, должен признаться, после всех тогдашних событий, в которые я был вовлечён, я чувствовал себя вдребезги разбитым, разрушенным настолько, что тюрьма казалась мне смехотворно лёгким наказанием.

В ней было забвение, успокоение, сон. Это был конец, такой же, как и любой другой – конец моей опустошённой жизни. Поэтому мне хотелось только одного: увидеть окончание процесса и начать отбывать срок своего приговора.

В общем, мой процесс был быстрым. О! случай казался предельно ясным. Яне отрицал, не оправдывался. А молчание – знак согласия…. И все симпатии оказались на моей стороне.

Преступление было, как, видимо, писали газеты в то время, «преступлением на почве страсти». Cherchez la femme[2]. Жертва – поэт, художник. Женщина, исчезнув, стала романтической легендой. А я, в итоге, стал героем. К тому же героем с налётом таинственности, что ещё больше умножало мой ореол. Из всего этого, даже независимо от прекрасной речи адвоката, присяжные извлекли смягчающие вину обстоятельства. И срок моего наказания был кратким.

Да! вот уж действительно кратким – особенно для меня… Эти десять лет пролетели как десять месяцев. Потому что время не властно над тем, кто жил одним мгновеньем, вспышкой, вобравшей всю его жизнь. После максимального страдания ничто больше не заставит нас страдать. Переживших запредельные перепады ничто уже не заставит содрогнуться. Редко кто из живущих достигает этой вершинной точки. Но те, кто это пережили становятся или живыми трупами, как я, или всего лишь разочарованными, что часто приводит к самоубийству.

Тем не менее, ещё не доказано, что не испытать такой момент – значит прийти к большему счастью. Кто не прожил вершинную точку, возможно, чувствуют себя спокойно. Хотя я в этом не уверен. Истина в том, что все ждут этого ослепительного момента. И все несчастны. И вот поэтому, несмотря ни на что, я горжусь тем, что испытал его.

Но оставим фантазии. Я не пишу роман. Я всего лишь хочу представить ясное сообщение на основе фактов. И ради большей ясности я готов пойти, похоже, неверной дорогой. Да-да, в погоне за большей ясностью моё признание будет – я уверен – самым непоследовательным, самым запутанным и неясным.

Но одно я гарантирую: в ходе моего признания я постараюсь не упустить ни одной детали, какой бы мелкой или малозначащей она ни была. В таких случаях, как мой, свет истины может родиться только из суммы множества фактов. И я перескажу только факты. Из этих фактов, кто захочет, пусть делает выводы. От себя заявляю, что я никогда не совершал этого преступления. Иначе я бы сошёл с ума.

Повторяю ещё раз под честное слово, что говорю только правду. Меня не волнует, поверят ли мне, но я говорю только правду — даже если она выглядит невероятной.

Моё признание – это подлинный документ.

I

К 1895 году, не знаю как, я оказался студентом изучающим, или лучше, не изучающим, юриспруденцию в Парижском университете. Праздно прожигающий свою молодость, испробовав разные цели своей будущей жизни, я от всех них равным образом отказался и, опьянённый Европой, решил отправиться в великую столицу. Там почти сразу я погрузился в более или менее артистическую среду, где моим постоянным спутником стал Жервазиу Вила-Нова, которого я едва знал в Лиссабоне. Любопытным человеком был этот не-состоявшийся, или, вернее, заранее обречённый на провал художник.

Его внешний облик, тонкий, даже истощённый, вызывал некоторое замешательство, а очерченное ломаными линиями тело беспокоило то истерическим, опиумным женоподобием, а то, напротив, жёлчным аскетизмом… Когда его длинные волосы открывали широкий и крепкий, устрашающий лоб, они напоминали плети, лиловые вериги воздержания; когда же они волнообразно закрывали лоб, оставалась только нежность, конфузящая нежность золотистых конвульсий и кусачих поцелуев. Он всегда одевался в чёрное, носил просторные костюмы, которые придавали ему что-то от священника – и прежде всего это относилось к прямому, узкому, туго застёгнутому воротничку. Когда его лоб закрывали волосы или шляпа, то лицо не было загадочным, совсем наоборот. И всё же, как ни странно, в его телосложении была загадка – как тело сфинкса в лунном свете. Такие создания отпечатываются в нашей памяти не своими чертами лица, но всем своим редким обликом. Он выделялся в любой толпе, на него смотрели, его обсуждали, хотя в его силуэте, на первый взгляд, не было ничего выдающегося: костюм чёрный, хотя и великоватый; волосы длинные, но в рамках приличий, и шляпа – берет плантатора – безусловно изысканный, но такой или почти такой, какие носит большинство художников.

Однако, верно и то, что его окутывал ореол. Жервазиу Вила-Нова был из тех, про кого мы, увидев на улице, скажем: смотри, кто идёт.

Всё в нём очаровывало женщин. Сколько юных девиц провожали его заворожёнными взглядами, когда художник, горделивый и стройный, наведывался в различные кафе! Хотя, в сущности, это был взгляд, которым женщины одаривают особу своего пола, прекрасную и роскошную, полную алмазных переливов…

– Знаете, мой дорогой Лусиу, – часто говорил мне скульптор, – я сам никогда не обладаю своими любовницами; это они всегда обладают мной…

Когда он нам что-то рассказывал, его пламя разгоралось ещё больше. Он был замечательным собеседником, восхитительным в своих заблуждениях, в своём невежестве, которое он решительно защищал и всегда выходил победителем; восхитительным в своих возмутительных и устойчивых мнениях, в своих вызывающих парадоксах и шутках. Высшее создание. О-о! Без сомнения, один из тех людей, которые впечатываются в сознание, будоражат память, помрачают рассудок. Весь огонь! огонь!

Тем не менее, если мы исследуем его умом, а не только завихрениями наших чувств, то вскоре поймём, что, к сожалению, вся его суть кроется в этом ореоле; что, возможно, из-за чрезмерного блеска, его гений однажды растратится на самого себя, неспособный сосредоточиться на творчестве – распылившийся, сломанный, выжженный. Так оно и вышло. Он не стал неудачником лишь потому, что обладал мужеством разбиться на куски.

К такому, как он, невозможно питать расположение, хотя, по существу, он был прекрасным молодым человеком; вот и сейчас я с грустью вспоминаю наши непринуждённые беседы, наши ночные посиделки в кафе – и в итоге убеждаюсь, что да, в действительности судьба Жервазиу Вила-Новы была самой прекрасной; а он сам – великим, гениальным творцом.

* * *

У моего друга было много знакомых в артистической среде: литераторы, художники, музыканты со всех концов света. Однажды утром он вошёл ко мне в комнату со словами:

– Знаете, мой дорогой Лусиу, вчера мне представили одну очень интересную американку. Подумайте только – очень богатая, живёт во дворце, который специально велела построить на месте двух огромных зданий, а их пришлось снести. А знаете, где это? – представьте, на Авеню дю Буа де Булонь! Роскошная женщина. Слов нет. Мне представил её тот американский художник в синих очках. Помните? Не знаю, как его зовут… Её можно встретить каждый день после обеда в Арменонвильском павильоне. Она заходит туда выпить чаю. Хочу, чтобы Вы с ней познакомились. Вы сами увидите: интереснейшая женщина!

На следующий день – в чудесный зимний послеобеденный час, полный тёплого воздуха, солнечного сияния и синего неба – мы взяли фиакр и отправились в знаменитый ресторан. Сели за столик; заказали чай… Не прошло и десяти минут, как Жервазиу тронул меня за руку. В зал вошла группа из восьми человек – три женщины, пять мужчин. Среди женщин две были миниатюрными блондинками с розово-молочной кожей и хорошо сложенным чувственным телом – как у многих прелестных англичанок. Но третья, и вправду, была божественно, загадочно прекрасна: высокий, худой стан, тонкое лицо, золотистая кожа – и фантастические, горящие, умопомрачительные светло-рыжие волосы. Её красота была такой силы, что даже пугала. Фактически, как только я её увидел, меня охватил страх, подобный тому, что мы испытываем, взглянув в глаза совершившему чудовищное, неслыханное деяние.

Она бесшумно села за столик; но увидев нас, тут же подошла, протягивая руки скульптору:

– Мой дорогой, очень рада Вас видеть… Вчера мне о Вас рассказывали много хорошего… Один Ваш соотечественник… поэт… мёсье де Лорейру, кажется.

Было трудно разобрать португальскую фамилию, искажённую произношением иностранки.

– A-а… Я не знал, что он в Париже – пробормотал Жервазиу.

И, повернувшись ко мне после того, как представил меня иностранке:

– Вы его знаете? Рикарду де Лоурейру, поэт из «Жгучих»…

Я ответил, что никогда с ним не общался, что знаю поэта только в лицо, но являюсь несомненным почитателем его творчества.

– Что ж… не буду спорить… Видите ли, для меня это искусство – пройденный этап. Мне это уже не интересно… Дружище, почитайте же диких, чёрт побери!

Это была одна из шпилек Жервазиу: восхвалять новейшую литературную псевдошколу – селва-жизм, или «дикаризм», новаторство которой сводилось к тому, что их книги печатались на разносортных листках бумаги в разных сочетаниях красок и в причудливом типографском наборе. Кроме того – и это более всего воодушевляло моего друга – поэты и прозаики-селважисты раз и навсегда отказались от мысли – «этой отрыжки прошлого»

– и передавали свои душевные порывы исключительно силлабическими рядами, которые состояли из раскованных, причудливых звукосочетаний: так они создавали новые слова, которые ничего не значили, и чья красота, по их мнению, в том и заключалась, что они ничего не значили… Впрочем, до сих пор у селважистов вышла, насколько известно, только одна книга – какого-то русского поэта с мудрёным именем. Эту книгу Жервазиу прочитать не довелось, но при этом он неустанно расхваливал её на все лады, называя удивительной, истинно гениальной…

Американка пригласила нас за свой столик и представила своих спутников: журналиста Жана Лами из «Фигаро», голландского художника Ван Дерка и английского скульптора Томаса Вествуда. Два других были американский художник в синих очках и низкорослый непоседливый виконт де Нодьер, худощавый напомаженный блондин. Что касается двух девушек, американка ограничилась лишь их именами:

– Дженни и Дора.

Потекла беседа в высшей степени учтивая и бессодержательная. Говорили о моде, обсуждали театр и мюзик-холл вперемешку со многими другими искусствами. Больше всех выделялся – и, собственно говоря, был единственным оратором – разумеется Жервазиу Вила-Нова. Мы, впрочем, как и всегда, под напором его интенсивной эманации, ретировались, ограничившись лишь вниманием, а иногда и одобрением, предоставив ему возможность блистать…

– Знаете, мой дорогой Лусиу, – сказал мне однажды скульптор, – Фонсека говорит, что общение со мной – это сущее испытание. Это трудное, утомительное занятие. Ведь я всё время говорю, не даю собеседнику передохнуть, заставляю его сосредоточиться и быть готовым отвечать мне… Да, я соглашусь, что моё общество может быть утомительным. Вы все правы.

Вы все – заметим в скобках – были все, кроме самого Жервазиу… Включая и Фонсеку, бедного художника с Мадейры, «государственного пенсионера» с тонкой бородкой, галстуком-бабочкой и трубкой – всегда молчаливого и бесцельного, печально вглядывающегося в пространство, возможно, в поисках своего потерянного острова… Блаженное создание!

После долгих разговоров о театре Жервазиу заявил, что актёры – даже самые великие, как Сара и Новелли – не кто иные как хорошо образованные комедианты, которые просто заучивают свои роли, и заверил – «поверьте, друзья мои, это именно так» – что настоящее актёрское искусство следует искать у бродячих циркачей; это самое «циркачи» было одним из его любимых словечек, и когда мы только встретились в Париже, он рассказал мне по секрету тёмную историю: как его, двухлетнего ребёнка, выкрала труппа фокусников после того, как родители бессердечно отправили его в горы Серра-да-Эштрела к няне, жене гончара, от которого он, без сомнения, унаследовал склонность к скульптуре и которому, из-за подмены колыбели, очень даже возможно, что приходился сыном – разговор плавно перешёл, не помню точно как, к чувственности в искусстве.

И сразу же экстравагантная американка возразила:

– Полагаю, что вам не имеет смысла обсуждать роль чувственности в искусстве, так как, друзья мои, чувственность это и есть искусство – и, возможно, самое прекрасное из всех. Однако, даже сегодня, редко кто воспринимает это именно так. Вот скажите мне: трепетать в багряных судорогах рассвета, пламенеющих экстазах, огненных языках желания – ведь нет и не будет наслаждения, сильнее бросающего в дрожь, более волнующего, чем даже неуловимый озноб красоты, вызываемый гениальным полотном, бронзовым стихотворением, не так ли? Именно так, поверьте мне. Конечно, нужно знать, как всколыхнуть эти содрогания, заставить их раскрыться. А вот этого никто не умеет; об этом никто не задумывается. И потому для всего мира чувственные наслаждения равнозначны древнему размножению и сводятся к грубым объятьям, слюнявым поцелуям, омерзительным липким телесным касаниям. Но! если бы явился великий художник и избрал чувственность материалом для работы, каких запредельных, невероятных вершин творения достиг бы он!… В его распоряжении огонь, свет, воздух, вода, звуки, цвета, ароматы, дурманы и шелка – сколько новых, ещё не познанных чувственных наслаждений… Как бы я гордилась, будь я этим художником!… Я представляю грандиозный праздник в моём заколдованном дворце, на котором я увлекла бы вас чувственностью…. обрушила бы на вас полные тайны потоки света и разноцветного огня, пока, наконец, ваша плоть не почувствовала бы проникающие в неё огонь и свет, запахи и звуки, и как они рассеивают, развеивают, уничтожают вас!… Неужели вы никогда не обращали внимания на удивительную сладострастность огня, извращённость воды, изысканную порочность света?… Признаюсь вам, что испытываю настоящее сексуальное возбуждение – но одухотворённое красотой — погружая свои полностью обнажённые ноги в воды ручья, созерцая жаровню с раскалёнными углями, подставляя всё тело под яркий свет электрического светильника… Друзья мои, поверьте мне, вы станете просто дикарями, какую бы утончённость, сложность, любовь к искусству вы ни демонстрировали.

Жервазиу запротестовал: «Нет; чувственность – это не искусство. Говорить нужно об аскетизме, о воздержании. Это – да!… А чтобы чувственность была искусством? Какая пошлость… Все уже об этом говорили, или, хотя бы задумывались».

Проговаривая это, он в то же время убедительным образом давал понять, что борется с этим мнением лишь до тех пор, пока оно выглядит самым распространённым.

Среди тех, кто так и не рискнул произнести ни слова в течение всего разговора, были две молоденькие англичанки, Дженни и Дора – при этом они ни на миг не отводили свои голубые и светлые глаза от Жервазиу.

Между тем стулья передвинулись, и теперь скульптор сидел рядом с американкой. Какая прекрасная пара! Как два их профиля хорошо вырисовывались, как гармонично смотрелись в одной тени – два хищника любви, исключительные, взволнованные, золотые вызовы загадочных запахов, жёлтые луны, багряные сумерки. Красота, порочность, извращённость и болезненность.

Резко сгустились сумерки. Влюблённая парочка из внешнего мира нашла прибежище в знаменитом заведении, почти безлюдном зимой.

Эксцентричная американка подала знак уходить; и когда она поднялась, я с недоумением заметил её необычные сандалии на босых ногах… на босых ногах с золотыми ногтями…

На Порт-Майо мы сели в трамвай до Монпарнаса, и Жервазиу начал:

– Итак, Лусиу, как Вам моя американка?

– Очень интересная.

– Да? Но Вам ведь не нравиться такого рода люди. Я Вас прекрасно понимаю. Вы – натура простая и поэтому…

– Напротив, – глупо возразил я, – я восхищаюсь такими людьми. И нахожу их чрезвычайно интересными. А что касается моей простоты…

– Ах, со своей стороны, признаюсь: я их обожаю… Я весь млею перед ними. С такими людьми я чувствую духовное родство… то же, что я испытываю к педерастам… и проституткам… О! это ужасно, друг мой, ужасно…

Я только улыбнулся. Я уже привык и прекрасно знал, что всё это означало. Только одно: Искусство.

Дело в том, что Жервазиу исходил из принципа, что художник раскрывается не в своих творениях, а только в своей личности. Иными словами, скульптора, по сути, мало волновало творчество любого художника. Требовалось, чтобы сам художник и своим внешним видом, и своим поведением – словом, всем своим проявлением был бы интересным, даже гениальным:

– … потому что, друг мой, называться художником, называться гением для такой толстопузой карикатурной фигуры, как Бальзак, человека сгорбленного и раздражительного, вульгарного в своих суждениях, в своих оценках – неприемлемо; это несправедливо и недопустимо.

– Но ведь… – стал привычно возражать я и перечислил художников, по-настоящему великих творцов, но внешне совершенно заурядных. На это у Жервазиу имелось наготове множество бесценных ответов. Если, например, что случалось редко, называлось имя художника, которого он уже однажды восхвалял за его творения, он парировал:

– Мой друг простит меня, но нужно смотреть глубже. Тот, о ком Вы говорите, несмотря на заурядную внешность, весь огонь. Вам же известно, как…

И он выдумывал какую-нибудь интересную, красивую, захватывающую историю, приписывая её упомянутому человеку…

И я умолкал…

Более того, это была ещё одна характерная черта Жервазиу: лепить личность так, как ему хотелось, а не видеть её такой, какой она была на самом деле. Если ему представляли какого-либо человека без прикрас и тот, по случаю, вызывал у скульптора симпатию – он тут же приписывал ему суждения и поведение по своему вкусу; хотя на самом деле персонаж мог быть полной этому противоположностью. И конечно, раньше или позже не могло не наступить разочарование. Тем не менее, Жервазиу удавалось в течение долгого времени поддерживать иллюзию.

По дороге я не мог сдержаться, чтобы не сообщить ему:

– Вы заметили – у неё были сандалии на босу ногу и золотые ногти?

– Вот как?… Не может быть…

Экстравагантная иностранка живо впечатлила меня, и, прежде чем заснуть, я ещё долго вспоминал её саму и её свиту.

Да! как Жервазиу был прав, что я в глубине души питал отвращение к таким людям – художникам. То есть, к псевдо-художникам, чьё творчество умещается в их же декларациях; которые высокомерно несут всякую чепуху, делают вид, что обуреваемы очень сложными, труднопостигаемыми чувствами и желаниями, неискренни, раздражительны и нетерпимы. В конце концов, они только показывают искусству, где оно фальшиво и поверхностно.

Но в моё душевное смятение тут же закралась другая мысль: «А что, если я презираю их – художников – потому что завидую им и не могу, и не умею быть такими, как они…».

Как бы там ни было, но при всём моём отвращении они притягивали меня как губительный порок.

Всю неделю, что случалось редко, я не видел Жервазиу.

В конце недели он появился у меня и рассказал:

– Знаете, я сблизился с нашей американкой. Она действительно удивительное создание. И виртуозная художница… А те две девушки – её любовницы. Она великая сафистка.

– Не может быть…

– Уверяю Вас.

Больше мы не говорили об иностранке.

* * *

Прошёл месяц. Я уже позабыл о светлорыжей женщине, когда однажды вечером Жервазиу неожиданно сообщил мне:

– Помните ту американку, которую я как-то Вам представил? Она устраивает завтра грандиозный праздник. Вы приглашены.

– Я!?…

– Да. Она попросила меня позвать нескольких друзей. И упомянула Вас. Она высоко Вас ценит… Вечер должен быть занимательным. В конце будет какое-то представление – несколько торжественных кульминаций, несколько балетных композиций или что-то в этом роде. Но, конечно, если это Вам затруднительно, можете не приходить. Я полагаю, Вы не любите такие вещи…

Я, по обыкновению, глупо возразил, заверив, что напротив, для меня даже большая честь составить ему компанию; и мы условились встретиться вечером следующего дня в «Клозери» в десять часов.

В день праздника я пожалел, что согласился. Я был так далёк от светской жизни… Не говоря уже об обязательном смокинге и бессонной ночи…

А кроме того…

Когда я пришёл в кафе – странно! – мой друг уже был там. И заявил мне:

– А!… знаете что? Нам надо ещё дождаться Рикарду де Лоурейру. Он тоже приглашён. И тоже договорился встретиться здесь со мной. А вот и он…

И Жервазиу нас представил:

– Писатель Лусиу Важ.

– Поэт Рикарду де Лоурейру.

И мы друг другу:

– Очень приятно познакомиться лично.

* * *

По дороге завязался разговор и с самого начала я ощутил неподдельную симпатию к Рикарду де Лоурейру. В его красиво очерченном арабском лице с заметными морщинами читалась искренняя, открытая натура, озарённая глубокими чёрными одухотворёнными глазами.

Я рассказал ему, что восхищаюсь его творчеством, а он поведал мне, что прочитал мой сборник новелл, и что особенно его заинтересовала новелла «Жоау Тортура». Это мнение не столько польстило моему самолюбию, сколько заставило проникнуться ещё большей симпатией к поэту, обнаруживая в нём ту натуру, которая хоть немного сможет понять мою душу. Мне и самому больше других нравилась именно эта новелла, но именно она, единственная, осталась не замеченной ни одним критиком, а мои друзья, не говоря мне ничего, считали её самой неудачной.

Речь поэта была не только блестящей, но и в высшей степени пленительной, и впервые я увидел, что Жервазиу замолчал – и слушал! – он, кто царил во всех компаниях.

Наконец наш родстер остановился напротив роскошного особняка на Авеню дю Буа де Булонь, освещённого волшебным красным светом из-за красных шёлковых портьер на окнах. У дверей – вереница карет: смесь более или менее приличных фиакров с немногочисленными изысканными личными экипажами.

Мы вышли.

При входе в особняк, как в театре, один лакей забрал наши пригласительные билеты, а другой незамедлительно проводил к лифту, который быстро поднял нас на второй этаж. Тогда нам открылось поразительное зрелище.

Огромный эллиптический зал с потолком в виде высокого вращающегося купола, поддерживаемый разноцветными колоннами в причудливых волютах. В глубине – странная сцена, возвышающаяся на бронзовых сфинксах, с которой ступенчатый розово-мраморный спуск вёл в широкий полукруглый бассейн с прозрачной водой. Три ряда галерей своими формами придавали всему огромному залу вид волшебного драгоценного театра.

Где-то спрятанный и оттого таинственный оркестр беспрерывно играл вальсы.

Как только мы вошли – нас объявили – все взгляды устремились на Жервазиу Вила-Нову, импозантного, великолепного в своём чёрном хорошо приталенном фраке. И тут же американка поспешила спросить наше мнение о зале. Оказывается, архитекторы закончили его всего лишь две недели назад. И этот роскошный праздник был его торжественным открытием.

Мы горячо высказали наше восхищение этим чудом, а она, чародейка, загадочно улыбнулась:

– Поэтому я очень хочу знать ваше мнение… Но главное, что вы думаете об освещении…

Костюм американки был ослепительным. Она была облачена в тунику из очень специфической ткани, неподдающейся описаниям. Словно узкая кольчуга из металлических нитей, но очень необычного металла, которые растворялись в горячем сверкании, а все цвета то заунывно сливались, то шумно разливались астральными звуками отражений. В её тунике спутывались все цвета.

Сквозь кольчугу ткани, если присмотреться, проглядывала обнажённая кожа; а через золотистое звено выглядывал сосок груди.

Рыжие волосы были беспорядочно закручены и скреплены драгоценными камнями, которые расцвечивали эти языки пламени лучами запредельного света. Её руки жалили изумрудные змеи. И ни одного украшения на глубоком декольте… Пленительная статуя судорожного вожделения, платинового порока… И от всего её тела, в синей полутьме, исходил густой аромат преступления.

Через мгновение она оставила нас, чтобы приветствовать других гостей.

Тем временем зал заполнялся причудливой и изысканной публикой. Почти обнажённые женщины в смелых бальных платьях и недоверчивые мужчины в однообразных чёрных церемониальных костюмах. Там были лохматые светловолосые русские, белобрысые скандинавы, темноволосые курчавые южане, один китаец и один индиец. В общем, здесь собрался весь космополитический Париж – набобский и богемный.

До полуночи танцевали и разговаривали. В галереях неистово играла музыка. Объявили ужин; и все прошли в столовую – ещё одно чудо.

Чуть раньше к нам подошла американка и шепнула:

– После ужина будет спектакль – мой Триумф! Мне хотелось собрать в нём все мои мысли по поводу чувственности-как-искусства. Свет, тело, запах, огонь и вода – всё сольётся в плотской оргии, возбуждённой золотом!

………………………………………………………………………………

Когда мы вернулись в большой зал – признаюсь, меня охватил страх… я отступил назад….

Всё убранство изменилось – словно это был уже другой зал. Теперь его заполнял густой аромат, вызывавший приступы дрожи; по залу гулял странный лёгкий ветерок, серый ветерок с жёлтыми волнами — не знаю, почему, но мне так показалось; и что странно: лёгкие дуновения вызывали в наших телах неведомые ознобы. Но самым грандиозным, самым пленительным было освещение. Заявляю, что не в силах описать эту иллюминацию. Хотя рискну предположить, в чём кроится её неповторимость, её колдовство.

Этот свет – без сомнения электрический – исходил из бесчисленного количества разноцветных шаров с причудливыми рисунками разной прозрачности, но основные волны света нагоняли спрятанные в галереях прожекторы. Все эти светящиеся потоки направлялись в одну воображаемую точку в пространстве, сходились в ней в водовороте – и уже именно из этого стремительного водоворота они по-настоящему, рикошетом отражались от стен и колонн, триумфально освещая пространство зала.

Очевидно, весь этот свет был проекцией самого света в другом свете, более того: то чудо, которое освещало нас, не казалось нам светом. Оно представлялось нам чем-то другим – флюидом нового типа. Я не придумываю; я описываю всего лишь настоящее ощущение: ощущение света, который мы скорее чувствовали, чем видели. И я не побоюсь утверждать, что этот свет не столько воздействовал на наше зрение, сколько на осязание. Если бы внезапно нам вырвали глаза, мы бы не перестали видеть. А самое странное, самое великолепное – мы вдыхали этим редкостным флюидом. О, да, вместе с воздухом, вместе с фиолетовым воздушным ароматом мы втягивали в себя и этот свет, который ввергал нас в искрящийся радугой экстаз, высотное головокружение; который, врываясь в лёгкие, вторгаясь в кровь, приводил наши тела целиком в колокольную отзывчивость. Да, этот волшебный свет всё снова и снова гулко раздавался в нас, расширял наши чувства, раскачивал нас, иссушал нас, дурманил нас… Под его влиянием вся наша плоть могла воспринимать судороги, запахи, звуки!…

Но не только нас, пресыщенных избытком цивилизации и искусством, разжигала эта растёкшаяся тайна. Судя по растерянным лицам и нетерпеливым жестам остальных зрителей, это огненное колдовство рыжей ведьмы завораживало всех своим потусторонним светом, своим эротизирующим светом.

Но внезапно всё освещение преобразилось, рассеиваясь дугообразным скольжением; и другое более плавное содрогание охватило нас, сменив укусы на изумрудные поцелуи.

Какая-то проникновенная музыка звенела в этой новой заре неизвестными ритмами – хрупкий речитатив, в котором переплетались, сталкиваясь, хрустальные бутоны; лезвия мечей мягко драпируя, охлаждали воздух; влажные полоски звуков тонко испарялись…

Наконец: готовых уже к тому, чтобы раствориться в последнем экстазе души – нас остановили, чтобы преподнести ещё одно наслаждение.

В глубине сцены занавес раскрыл сияющие утренней зарёй декорации… Беспокоящий свет погас, и теперь нас освещали только потоки белого электрического света.

На сцене появились три танцовщицы. Они вышли с распущенными волосами в красных болеро, оставляя груди свободно колыхаться. Тонкие развевающиеся газовые юбки обхватывали бёдра. Между болеро и газовой юбкой ничего не было – полоска обнажённого тела, на которой виднелись нарисованные символические цветы.

Балерины начали танцевать босяком. Они вращались, прыгали, сходились в группу, чтобы переплестись телами, впившись друг другу в губы…

Волосы первой были чёрными, а кожа сияла солнцем. Ноги, выточенные из авроры, исчезали в ярком свете, чтобы рядом с лоном проявиться едко возбуждающей, затягивающей, бронзовеющей невестинской плотью. Но более всего они воздействовали исходившим от них прозрачным томлением, заставлявшим представлять большое синее озеро с кристально-чистой водой, куда однажды лунной ночью они бы опустились, нежные и босые.

Вторая балерина обладала типом испорченного подростка: худая – однако с довольно развитой грудью – с пепельно-светлыми волосами, смазливым личиком и курносым носиком. Её по-мужски изломанные твёрдыми мышцами ноги пробуждали звериное желание впиться в них.

И наконец третья, самая возбуждающая, была одновременно и самой холодной: с очень светлой и мягкой кожей, стройная, своими мертвеннобелыми бескровными ногами вызывающая мистические чувства.

Тем временем танец продолжался. Постепенно движения убыстрялись, пока наконец их губы, подёргиваясь, не слились воедино, и, – сорвав одежды, обнажив груди, животы и лона, – их тела не сплелись, извиваясь, содрогаясь в распутном оргазме.

Занавес опустился в той же святящейся безмятежности…

Затем последовали другие изумляющие сцены: обнажённые танцовщицы, преследуя друг друга в бассейне, обыгрывали сексуальную привлекательность воды; волшебные баядерки разбрызгивали ароматы, которые обволакивали и околдовывали фантастическую атмосферу зала; триумфальные пирамиды обнажённых тел являли взору сладострастные видения, полные ярких красок, взвихрённых судорог, симфоний шелков и бархата, развевающихся над нагими телами.

Но все эти чудеса при всех своих невероятных извращениях не возбуждали в нас физически похотливые животные желания; наоборот, только душевное томление: жгучее и в то же время мягкое – необычное, восхитительное.

Нас погрузило в атмосферу вседозволенности.

Тем не менее, горячечно-бредовый трепет наших душ был спровоцирован не только эротическими видениями. Никоим образом. Другой причиной нашей дрожи было ощущение, полностью совпадающее с тем, которое мы испытываем, слушая прекрасную партитуру в исполнении виртуозного оркестра. И чувственные сцены были лишь одним из инструментов этого оркестра. Остальными инструментами были свет, запахи, цвета… Да, все эти элементы слились в восхитительное целое, которое ширилось и проникало к нам в душу; и только его наша душа уже издалека лихорадочно воспринимала как глубочайшие перепады. От нас осталась одна душа. Наши плотские желания рождались только из этой души.

Однако, ничто не могло сравниться с последним представлением.

Свет, расходясь теперь струями с высоты купола, заблестел более насыщенно, более остро и проникновенно – и занавес раскрыл какую-то условную азиатскую сцену. Под звуки тяжёлой, хриплой, далёкой мелодии появилась она – рыжеволосая женщина…

И начала танцевать…

Её окутывала белая, с жёлтой вышивкой, туника. Беспорядочно распущенные волосы. Фантастические украшения на пальцах; блистающие звёздами босые ступни…

Ах, как же описать её бесшумные, влажные, хрустально-холодные шаги; морской прибой волнообразных движений её тела; изысканный алкоголь её позолоченных губ? А всю эфирную гармонию её мимики; всю туманную расплывчатость, что вздымали её пируэты?

Тем временем, в глубине сцены, на таинственном алтаре, разгорелся огонь…

С каждым шагом её туника всё более соскальзывала, пока, в задыхающемся экстазе, танцовщица не сбросила её к ногам… О, да! в этот момент, узрев чудо, которое нас пронзило, никто не смог сдержать крик изумления…

Её химерическое и рафинированное, обнажённое тело литургически возвышалось среди тысячекратных нереальных мерцаний. Подобно губам, соски грудей и лоно были позолочены… бледным, болезненным золотом. И вся она извивалась в ярко-красном мистицизме, желая отдаться огню…

Но огонь ускользал от неё…

Тогда, в последнем ожесточённом желании, она снова взяла свои покрывала и скрылась под ними, оставив обнажённым только золотое лоно – ужасный цветок плоти, нервно вздрагивающий в розовых агониях…

Победительница, всё вокруг неё было в огне…

И, снова обнажённая – горящая и дикая – она прыгала теперь среди языков пламени, разрывая их и вновь спутывая – обладая всем этим пьянящим огнём, что опоясывал её.

Но в самом конце, насытившаяся после странных эпилептических припадков, чудесным, необычайным прыжком, словно метеор – рыже-огненный метеор – она, наконец, бросилась в то озеро, где тысячи скрытых лампочек отливали свинцово-синим светом.

Это был апофеоз.

Вся синяя вода, поглотив её, забурлила, обернулась красной от раскалённых углей, горящей от её тела, в которое проник огонь… И, одержимая страстным желанием угаснуть, обнажённая хищница нырнула… Но чем глубже она погружалась, тем ярче она светилась…

… До тех пор, пока наконец, загадочным образом, огонь не потух и не превратился в золото, а её мёртвое тело геральдическим знаком плавало на золотящихся водах – спокойных и тоже мёртвых…

………………………………………………………………………………

………………………………………………………………………………

Вернулся нормальный свет. Самое время. Женщины были на грани нервного срыва; мужчины с багровыми лицами беспорядочно жестикулировали…

Двери распахнулись, и мы сами, растерянные, без шляп – раскрасневшиеся и смущённые – оказались на улице… Прохладный ночной воздух, ударив в лицо, заставил очнуться, и словно пробудившиеся от сна, который мы все трое видели, мы беспокойно озирались в немом испуге.

Да, впечатление было настолько сильным, чудо таким завораживающим, что у нас не хватило мужества вымолвить ни слово.

Раздавленные, ошеломлённые, все разбрелись по своим домам…

На следующий день – после одиннадцатичасового сна – я уже не верил в странную оргию: «Огненную Оргию», как назвал её потом Рикарду.

Я вышел поужинать.

Когда я входил в кафе Риц, кто-то похлопал меня по плечу:

– Ну, как Вы поживаете, дорогой друг? Ваши впечатления?

Это был Рикарду де Лоурейру.

Мы вдоволь наговорились о необычайных вещах, свидетелями которых стали недавно. И поэт пришёл к выводу, что сейчас всё это представляется ему больше видением виртуозного онаниста, чем простой реальностью.

* * *

Что касается рыжеволосой американки, я больше её не видел. Сам Жервазиу перестал говорить о ней. И, словно бы речь шла о потусторонней тайне, о которой лучше не упоминать – мы больше никогда не говорили о той волшебной ночи.

Если воспоминание о той ночи навсегда отпечаталось в моём сознании, то не потому, что я его пережил, – а потому, что именно в ту ночь началась моя дружба с Рикарду де Лоурейру.

Вот в чём дело: мы соотносим некоторые случаи нашей жизни с другими, более существенными, – и часто вокруг одного поцелуя вращается весь мир, всё человечество.

Впрочем, в данном случае, что могла значить одна, пусть и фантастическая ночь в сравнении с нашей встречей – встречей, положившей начало моей жизни?

Ах! без сомнений, предопределённая свыше дружба, которая началась по такому странному, такому волнительному, такому золотому сценарию…

II

Спустя месяц после знакомства мы с Рикарду стали не только неразлучными товарищами, но и по-настоящему близкими, искренними друзьями, между которыми не было непониманий и почти не было секретов.

Моё общение с Жервазиу полностью прекратилось, тем более что в скором времени он и вовсе вернулся в Португалию.

Да! сколь отличной, сколь более непосредственной, более нежной была близкая дружба с моим новым товарищем! И как далеки были теперь эти язвительные заявления Жервазиу Вила-Новы по любому поводу, вроде таких:

– Знаете, Лусиу, Вы даже не представляете, как я сокрушаюсь о тех, кому не нравятся мои работы. (Его работами были скульптуры без головы и ног, он только высекал напряжённые, согнутые, безобразные торсы, на которых, однако, выделялись порой детали, превосходно обработанные резцом). Но Вы не думайте, что это я о себе. Я-то знаю цену своим творениям. Это я о них, бедняги, им не дано почувствовать эту красоту.

Или вот ещё:

– Поверьте, мой дорогой друг, Вы зря сотрудничаете с этими второсортными газетёнками…

Вы торопитесь сразу печатать свои произведения. Настоящий художник должен как можно дольше сохранять своё произведение неизданным. Представьте, если бы я выставлялся при любой возможности… Я ещё могу понять, если бы Вы выпустили только одну книгу, да ограниченным тиражом; да по 100 франков за экземпляр, как сделал… (и он назвал имя того русского поэта, лидера селважистов). – Нет! мне претит любая шумиха!…

Моё общение с Рикарду – что существенно – с самого начала было гораздо больше беседой родственных душ, чем разговором интеллектуалов. Впервые я встретил действительно того, кто смог проникнуть в самые потаённые уголки моей души – самые чувствительные, самые болезненные для меня. И это оказалось взаимным – как он поведал мне чуть позже.

Мы не были счастливы – о, нет! Наша жизнь протекала в муках смятений, непониманий, скрытых влечений…

Мы поднимались выше: мы галлюцинировали над жизнью. Мы могли бы упиваться нашей гордостью, если бы захотели, – но мы только страдали… так страдали… Нашим единственным спасением было творчество.

Когда Рикарду де Лоурейру описывал мне свои душевные мучения, он сбивчиво признавался, пользуясь при этом причудливыми образными выражениями:

– Ах! мой дорогой Лусиу, поверьте мне! Ничто меня уже не пленяет; всё мне наскучило, от всего тошнит. Редкие моменты вдохновения тут же улетучиваются; ведь, стоит мне только подумать о них, оценить их, как я нахожу их такими убогими, такими тривиальными… Хотите, расскажу?

Раньше, ложась поздним вечером в постель, перед сном я начинал мечтать. И уже через несколько мгновений я был счастлив этими неопределёнными мечтаниями о славе, любви, восторгах… Но сегодня я уже и не понимаю, на какие именно мечты я должен опираться. Самые смелые я заключил в некую крепость… но они опостылели мне: постоянно одни и те же – и невозможно отыскать другие…

Также мне надоели вещи, и не только те, которыми я владею; на меня наводят скуку и те, которых я не имею, потому что, как в жизни, так и в мечтах, они всегда одни и те же. Да, я могу иногда сокрушаться из-за того, что не обладаю чем-то, чего совсем не знаю, но правда и то, что, проникнув глубже в себя, я тут же убеждаюсь: Боже мой, да если бы я этим обладал, ещё сильней была бы моя боль, моё отвращение…

Таким образом, сегодня моё безотрадное существование имеет единственную цель – убивать время. Когда я путешествую, или пишу – одним словом, когда я живу – поверьте, то лишь для того, чтобы расходовать мгновения. Но очень скоро, я уже предчувствую, мне всё это до смерти наскучит. И что тогда делать? Я не знаю…не знаю…Ах! какая бесконечная горечь…

Я принялся ободрять Рикарду; давать ему примитивные советы как: выбросить из головы эти удручающие мысли. Прекрасное будущее ждёт его впереди. Надо только набраться смелости!

– Прекрасное будущее?… Послушайте, друг мой: до сегодняшнего дня я так и не увидел себя в своём будущем. А то, в чём я себя не вижу, никогда со мной не случится.

После такого ответа я выдал немой вопрос, на который поэт тут же отреагировал:

– Ну да, видимо, Вы не поняли… Я Вам ещё не всё объяснил. Послушайте: с самого детства, когда я размышляю о возможных ситуациях в человеческих судьбах, я или сразу вижу себя в них, или не вижу. Например: то, где я никогда себя не видел – это сама жизнь; и скажите мне, действительно ли мы живём? Позвольте, я расскажу подробнее:

В моём детском воображении романтическим образом составлялись тысячи схем любовных приключений в том виде, как их все переживают. Так вот: когда я представлял их более детально, я никогда не видел себя среди будущих действующих лиц. И до сих пор я тот, кого нет ни в одном из этих возбуждающих эпизодов. Не потому, что я пытался бежать от них… Я никогда ни от чего не бежал.

Тем не менее, в моей жизни было одно странное, даже слегка постыдное происшествие. Теперь я всё чаще прихожу к выводу, что это печальное приключение должно было иметь какой-то исход. И я представлял его очень отчётливо. Тем не менее, в нём я сам никогда не фигурировал. А вот в некотором другом исходе – да. Этот другой, однако, мог произойти только через меня. Но через меня – это очевидно – он не мог произойти, это было невозможно. Прошло время… Могу Вам только сказать, что на самом деле случилось именно «невозможное»…

Я был прилежным студентом, но никогда не представлял себя окончившим обучение. И вот, в один прекрасный день я внезапно, безо всякой причины, бросил университет… И сбежал в Париж…

Столь же мало я представлял себя в практической жизни. Даже сегодня, в свои двадцать семь лет, я так и не смог заработать на жизнь своим творчеством. К счастью, я в этом не нуждаюсь… Я так и не вступил в жизнь, в обычную Жизнь с большой буквы – в социальную жизнь, если угодно. И что примечательно: я – одиночка, знающий половину общества; изгой, не имеющий долгов и прочих изъянов; человек, которого все уважают, но никуда не зовут… Именно так. В самом деле, я никогда не видел, чтобы меня где-нибудь ждали. Даже в тех кругах, где я вращаюсь, не знаю почему, я всегда чувствую себя чужим…

Всё это ужасно; временами меня мучает этот мой дар предвидения. Так, если я не вижу законченным какое-то произведение, замысел которого воодушевляет меня, можете быть уверены, что мне не удастся его осуществить, и что я очень скоро разочаруюсь в этой задумке – хотя в глубине души считаю её восхитительной.

Скажу яснее: это ощущение, в конце концов, точно такого же свойства, хоть и с противоположным знаком, как и другое, возможно, более знакомое Вам – ощущение дежавю. Разве никогда не случалось с Вами такого, что Вы впервые посетили какое-то место, впервые увидели какой-то пейзаж, и, как далёкий отблеск воспоминания, туманный и волнительный, Вам на память приходит то, что Вы, не зная, когда и где, но уже бывали в этом месте, уже видели этот пейзаж?

Возможно, мой друг, Вы не находите общего между этими двумя мыслями. Я не могу это Вам объяснить – однако, я чувствую, я уверен, что эта взаимосвязь существует.

Я ответил уклончиво, а поэт продолжил:

– Но я ещё не рассказал Вам о самом странном. Знаете, о чём? О том, что я никоим образом не представляю себя старым, а также ни в какой форме не вижу себя больным или умирающим. И даже сводящим счёты с жизнью – как иногда пытаюсь себя обмануть. И столь велика моя уверенность в силе этих предвидений, что — клянусь Вам! – не будь абсолютного убеждения в том, что все мы умрём, я, не «видя» себя умершим, не поверил бы в свою будущую смерть…

Я только улыбнулся этой браваде.

В кафе, где мы расположились, вошли наши знакомые. Они подсели к нам и разговор плавно перетёк в другое русло – простое и понятное.

* * *

Иногда Рикарду выдавал такие экстравагантные откровения, которые немного напоминали снобистскую манеру Вила-Новы. Однако я знал, что у него всё было правдивым, прочувствованным. Возможно, уже пропитанное литературой. Действительно, сам поэт однажды вечером объяснил мне:

– Уверяю Вас, друг мой, все идеи, которые встречаются Вам при чтении моих произведений, пусть даже самые смехотворные, самые невероятные – с моей стороны, абсолютно искренние. То есть, они передают те эмоции, которые я сам испытал в реальности; размышления, которые на самом деле приходили мне в голову по поводу некоторых особенностей моей психологии. Правда, едва зародившись, они уже предстают литературно оформленными…

Но вернёмся к его экстравагантным откровениям.

Как нам нравилось на долгие часы погружаться в обыденную жизнь и забывать о самих себе – поэтому мы особенно часто ходили в театры и мюзик-холлы, страстно желая напитаться этой в высшей степени современной, европейской и роскошной обстановкой.

И однажды в «Олимпии», когда мы смотрели ревю танцевальных номеров беспорядочно кружившихся английских гёрлс, Рикарду спросил меня:

– Скажите, Лусиу, Вы не подвержены каким-нибудь необъяснимым, безрассудным приступам страха?

– Нет. Ну, если только очень опосредованно, – ответил я весьма расплывчато.

– А вот я, да – возразил поэт, – это со мной случается. Хотите, приведу пример? Я боюсь этих танцовщиц.

Мне ничего не оставалось, как рассмеяться.

Рикарду продолжал:

– Дело в том, что – не знаю, заметно ли это Вам, – во всех мюзик-холлах вошли в моду эти групповые номера в исполнении английских танцовщиц. А эти симпатичные крошки все, без исключения, неразличимы: всегда они одеты в одинаковые наряды, у них одинаковые голые ножки, одни и те же движения, одинаковый привлекательный вид. Они до того одинаковые, что я тщетно силюсь разглядеть в каждой из них индивидуальность. Я не могу приписать им жизнь: любовника, прошлое, какие-нибудь привычки, определённую манеру поведения. Я не могу их распутать из этого ансамбля: вот отсюда мой страх. Я не преувеличиваю, друг мой, уверяю Вас.

Но это – не единственный мой страх. Есть ещё много других. Например: я боюсь арок, триумфальных арок, особенно арок старых городских улиц. Я боюсь, собственно, не самих арок – а того воздушного пространства, которое они обрамляют. Помню, какое необъяснимое чувство ужаса я испытал, когда обнаружил в конце пустынной улицы, не знаю какой столицы, небольшую арку или, лучше так: ворота, открытые в бесконечность. Именно так и скажу: в бесконечность. На самом деле, улица поднималась вверх до самого памятника, а там, наверху, несомненно, сразу же начинала спускаться. Таким образом, издали, через эту арку был виден только горизонт. Признаюсь Вам, что я стоял неподвижно несколько минут и заворожённо созерцал его. Меня охватило сильное желание пойти вверх по улице до конца и узнать, куда же она обрывается. Но мне не хватило смелости… Я в ужасе убежал. И заметьте, ощущение было столь сильным, что я до сих пор не знаю, в каком печальном городе я его пережил…

Когда я был ребёнком, (да и доныне! – что там говорить), меня пугали сводчатые арки соборов, подвалы, тени высоких колонн, обелиски, широкие мраморные подъезды… В конце концов, вся моя внутренняя жизнь до сегодняшнего дня является проекцией мира моих детских представлений – хоть и в расширенной, изменённой форме; но всегда с теми же самыми чувствами, в том же самом порядке – только в других ракурсах.

И, напоследок, ещё о моих страхах. Как меня пугают некоторые пустые пространства, очерченные арками, вот так же тревожит меня небо над узкими, обрамлёнными высокими зданиями улицами, которые внезапно исчезают за крутыми поворотами.

Тем вечером его сознание действительно было предрасположено к изысканности, поэтому на выходе из театра он сделал ещё одно неординарное заявление:

– Мой дорогой Лусиу, Вы будете чрезвычайно удивлены, но я Вас уверяю, что время, потраченное нами на это вздорное ревю, не потеряно даром. Я осознал основную причину моего страдания. Помните ту сцену с курятником? Бедные птицы хотели спать. Они всё прятали клювы под крылья, но тут же пробуждались, напуганные световыми струями прожекторов, освещавших «пернатых звёздочек», и прыжками клоунов… Вот так же, как эти несчастные пернатые, так и моя душа вскакивает в испуге спросонья — отчётливо понял я, глядя на них. Да, моя душа хочет заснуть, а её ежеминутно пробуждают яркие вспышки и буйные окрики: это мои страсти, пылкие мысли, суматошные стремления – золотые мечты, серые факты… Я бы меньше страдал, если бы она никогда и не могла заснуть. Ведь что больше всего обостряет мою адскую пытку? То, что часто моя душа фактически разрушается во сне, с уже закрытыми глазами — простите эту нескладную фразу. Только она провалится в сон, как тут же страсти её терзают – и она вновь просыпается от тяжёлого сна с тупой болью…

Чуть позже, возвращаясь к этому заявлению, он добавил:

– Моё душевное страдание, хотя и без причины, за эти последние дни так усилилось, что сейчас я физически ощущаю свою душу. О! это ужасно! Моя душа не только страшится – моя душа кровоточит. Душевные боли превращаются во мне в настоящие физические страдания, ужасные страдания, которые я физически воспринимаю – не своим телом, а духом. Согласен, это очень трудно объяснить другим. Тем не менее, поверьте мне: клянусь Вам, что это так. Я говорил Вам недавно, что моя душа всё время пугается спросонья. Да, моя несчастная душа смертельно устала, а ей не дают уснуть; она зябнет, а я не могу её согреть! Она вся целиком затвердела! Вся иссохла, сковала меня; так что попытки сдвинуть её, то есть, размышлять, причиняют мне теперь страшную боль. И чем больше моя душа твердеет, тем острее я желаю размышлять! Вихри мыслей – безумных мыслей! – проносятся сквозь мою душу, разлагают её, расщепляют её, раздирают её в умопомрачающем истязании! До тех пор, пока однажды – о! это неизбежно! – она не треснет и не разорвётся на тысячи клочков… Бедная моя душа! Бедная моя душа!

В такие моменты глаза Рикарду покрывались пеленой света. Они не блестели: они покрывались лёгкой пеленой света. Это было в высшей степени странно, но было именно так.

В один из вечеров, снова рассуждая о физических страданиях своей души, поэт внезапно заговорил со мной редким для него шутливым тоном:

– Иногда я так завидую своим ногам… Потому что ноги не страдают. У них нет души, друг мой, у них нет души!…

Долгие часы, в одиночестве, я ломал голову над странностями поэта, стараясь прийти к каким-то выводам. Пока очевидно лишь то, что мне ещё не удалось проникнуть в его психику. Я приходил только к такому заключению: он рождён выдающимся созданием – гениальным, беспокойным. Даже сейчас, по прошествии многих лет, это – моя единственная уверенность, и вот поэтому я ограничиваюсь лишь тем, что описываю бессистемно – по мере того, как вспоминаю – наиболее характерные детали его психической жизни, как подлинные свидетельства моей невиновности.

Факты, только факты – о чём мной заявлено с самого начала.

* * *

Наши души понимали друг друга настолько полно, как вообще могут понимать друг друга две души. И при этом мы были очень разными личностями. Немного общих черт характеров. Собственно говоря, полностью мы сходились только в одном: в нашей любви к Парижу.

– Париж! Париж! – восклицал поэт. – Почему я так тебя люблю? Не знаю… Мне достаточно только подумать, что я нахожусь в латинской столице, как волна гордости, ликования и воодушевления поднимается во мне. Ты – единственный светлый опиум для моей боли – Париж!

Как я люблю его улицы, его площади, его проспекты! Когда я, находясь вдалеке, вызываю их в памяти – блистательным величественным миражом – все они скользят передо мной по изогнутому дугой пути, и их свет проходит через меня. А моё собственное тело, наполненное ими, сопровождает их в этом вихревом движении.

В Париже я люблю всё одинаково: его памятники, его театры, его бульвары, его сады, его деревья… Всё в нём для меня эмблемоносно, ритуально…

Ах, как я страдал в тот год, когда был вдали от моего города, даже не надеясь вскоре снова оказаться в нём… Я томился так же, как томятся по телу покинувшей любовницы…

Унылые улицы южного Лиссабона, печальными вечерами я шёл по ним вниз, взывая к его имени: мой Париж!… мой Париж!

А ночью, лёжа в огромной тоскливой постели, перед тем как заснуть, я вспоминал этот город; да, вспоминал его, как вспоминают обнажённое золотое тело любовницы!

Когда потом я вернулся в эту чудесную столицу, мне тут же нестерпимо захотелось пробежаться по всем его проспектам, побывать во всех его кварталах, чтобы ещё основательней сплести его с собой, чтобы ещё сильнее одурманиться им… Мой Париж! мой Париж!

Однако, Лусиу, не подумайте, что я люблю этот великий город за его бульвары, кафе, памятники, за его актрис. Нет! Нет! Это было бы примитивно. Я люблю его за что-то другое: наверное, за тот ореол, который его окружает и одушевляет, но который я, конечно, не вижу – я его чувствую, по-настоящему чувствую, хоть не могу Вам объяснить!..

Я могу жить только в больших городах. Я так привязан к прогрессу, цивилизации, городскому оживлению, к лихорадочной энергии современности!… Потому что, в глубине души, я очень люблю жизнь. Я пропитан противоречиями. Живу и без надежды, и без сил – и всё-таки восторгаюсь жизнью, как никто другой!

Европа! Европа! Воспрянь во мне, заполняй меня своим ритмом, пропитай меня своей эпохой!…

Перебросить мосты! Перебросить мосты! Пустить шумные поезда! Возвести стальные опоры!…

Его горячечный бред продолжился причудливыми образами, сумасбродными идеями:

– Да! Да! Я – сама противоречивость. Даже моё тело противоречиво. Вы считаете меня худым, сутулым? Так и есть, но гораздо меньше, чем кажется. Вы бы удивились, увидев меня без одежды…

Более того. Все считают меня загадочным человеком. У меня нет жизни, нет возлюбленной… я могу исчезнуть… никому ничего не сказав… Заблуждение! Полное заблуждение! Наоборот, моя жизнь – это жизнь без секретов. Или лучше так: её секрет как раз в том, что его нет.

Моя жизнь, лишённая причуд, на самом деле причудлива – но причудлива наизнанку. Безусловно, её неповторимость заключается не в том, что в ней есть элементы, которых нет в нормальных жизнях, а в том, что в ней нет ни одного типичного для всех других жизней элемента. Вот почему со мной никогда ничего не происходит.

Ничего такого, что происходит со всеми. Вы меня понимаете?

Я всегда его понимал. И он ценил это. Поэтому наши душевные беседы часто затягивались до самого утра, когда мы, не чувствуя ни холода, ни усталости, прохаживались безлюдными улицами, пребывая во взаимном огненно-рыжем увлечении друг другом.

* * *

В часы спокойствия Рикарду порой принимался рассуждать о сладости нормальной жизни. Он признавался мне:

– Ах, сколько раз я бывал одиноким в кругу случайных знакомых и завидовал им. Я отчётливо помню ужин в «Золотом льве»… одним дождливым декабрьским вечером… Я был в компании двух актёров и одного драматурга. Вы должны их знать: Роберту Давила, Карлуш Мота и Алвареш Сезимбра… Я изо всех сил старался спуститься до их уровня. В итоге, мне удалось обмануть себя. На мгновение я стал счастлив, представляете…И Карлуш Мота пригласил меня к сотрудничеству в одной из своих оперетт… Карлуш Мота, автор «Плутовки», она имела большой успех в «Триндаде»… Славные парни! Славные парни!… Нет, нельзя ровняться на них…

Потому что, в конце концов, такая жизнь, «повседневная жизнь» – это единственное, что я люблю. Просто, я не могу в ней существовать… И я так горжусь тем, что не могу её прожить… что не могу быть счастливым… Всё, что мы имеем: проклятая литература…

И после короткой паузы:

– Ранее, в Лиссабоне, один мой близкий товарищ, ныне покойный, с широкой и глубокой, многогранной душой художника, удивлялся, что я сошёлся с такими простейшими созданиями. Это потому, что они уверенно шли по жизни, и я ликовал, предаваясь иллюзии. Мои вечные противоречия! Вы, истинные художники, по-настоящему великие души, я знаю, никогда не выходите, да и не хотите выходить из вашего золотого круга – вы никогда не жаждали войти в жизнь. Это и есть ваше достоинство. И правильно делаете. Вы и должны быть гораздо более счастливыми… А я страдаю вдвойне, потому что живу в том же золотом круге, но при этом способен существовать и в жизни…

– Наоборот, именно в этом Ваше превосходство, – заметил я. – Если те, о ком Вы говорите, не осмеливаются выйти в жизнь, то потому, что догадываются: эта повседневная жизнь, если они в неё вольются, затянет их в банальность, переплетёт с обыденностью и тем самым разрушит их гений. Они слабы. И это предчувствие инстинктивно спасает их. Тогда как мой друг способен вверить свой гений этой посредственности. Он так велик, что ничем его не запятнать.

– Вздор! Чепуха! – парировал поэт. – Что я знаю о себе?… Ну, правда, обыденность других меня действительно удручает… Поскольку «большинство» довольствуется мелкими страстями, мелкими желаниями, мелкой душой… О! это прискорбно!… Драма Жоржа Оне, роман Бурже, опера Верди, стихи Жоау де Деуша или поэма Томаша Рибейру – вполне достаточны для их идеала. Да что я говорю? Сама личность – это уже изысканное удовольствие для более высоких душ. А другие, по-настоящему нормальные – ну да… не будем обманываться, довольствуются глянцевыми непристойностями какой-нибудь жалкой газетёнки, к тому же ещё и безграмотной…

Большинство, мой друг, большинство… счастливы… А потому, кто знает, не они ли правы… и не безделица ли всё остальное…

Одним словом…

* * *

Прошли месяцы, но мы сохранили неизменными нашу привязанность и нашу дружбу.

Одним воскресным вечером – я помню очень хорошо – мы, как обычно, шли вверх по Елисейским полям, смешавшись с толпой, когда в своём разговоре поэт перескочил на тему, которую ещё никогда не затрагивал:

– Да! как легко дышится этими воскресными парижскими вечерами, как в этих чудесных воскресеньях чувствуется жизнь, полнокровная, здоровая!… Эта простая жизнь, она протекает прямо перед нами, полезная жизнь. Часы, которые принадлежат не нам – возвышенным мечтателям Красоты, избранникам Запредельного, призванным к чему-то Высшему… Гордость! Гордость! И всё-таки, насколько было бы лучше, если бы мы относились к обычным людям, что нас окружают. У нас, или, по крайней мере, в наших душах, были бы кротость и спокойствие. А так у нас только свет. Но свет слепит… Мы все – дурман, дурман, что быстро улетучивается, словно опаляющее нас пламя!

Именно за живость этого огромного города, за эту настоящую, повседневную жизнь я люблю мой Париж светлой нежностью. Да! Да! Именно так – бесконечной нежностью. Я не умею испытывать страсть. Моя любовь всегда была нежностью… Я никогда не мог любить женщину за её душу – то есть: её-саму. Я обожал её только за те нежные настроения, которые пробуждала во мне её прелесть: её светло-пшеничные пальцы, сжимающие мои на закате, вкрадчивые звуки её голоса, её смущение, её манеры – как она смеётся, как суетится…

Вот что меня трогает в любви: колыхания белой юбки на ветру; шёлковый бант, завязанный тонкими руками; изогнувшаяся талия; растрёпанная ветром непослушная прядь волос; тихий напев золотых двадцатилетних губ; исцелованный женскими губами цветок…

Но не только красота впечатляет меня. Что-то более неуловимое, более невесомое, более светопроницаемое: грация. Ах, во всём, во всём я ищу её, во всём – грацию. Отсюда – моё бестолковое желание, плотское желание обладать голосами, жестами, улыбками, запахами и цветами!…

Безумный свет! Безумный свет!… Пустые фантазии! Пустые фантазии!…

И тут же спокойно:

– Вот эти добрые прохожие, мой дорогой друг, никогда не знают таких сложностей. Они живут. Не задумываются… Только я не перестаю думать… Мой внутренний мир расширился – стал бесконечным и продолжает час от часу расширяться! Это страшно! Ох! Лусиу, Лусиу! Я боюсь – боюсь утонуть в своём внутреннем мире, угаснуть, исчезнуть из жизни, затерявшись в нём…

Вот Вам и сюжет для одной из Ваших новелл: человек из-за сильной концентрации на себе самом исчезает из жизни – полностью уходит в свой внутренний мир…

Разве я Вам не говорил? Эта проклятая литература…

Без малейших оснований, свободный от всяких забот, в тот вечер я пребывал в наредкость необычном настроении. По моему телу с головы до ног пробежала дрожь – некий озноб, который всегда меня охватывал в звёздные минуты моей жизни.

Тут Рикарду указал на внушительный виктория-чейз, запряжённый двумя великолепными вороными конями, и продолжил:

– Ах! как бы я хотел воплотиться в ту прехорошенькую женщину, которая сидит в экипаже… Быть красивым! Быть красивым!… Золотисто-буланым идти по жизни… как напряжённый паж… Есть ли большее торжество?…

Наивысшей славой моего существования никогда не было (о, даже не думайте, что было!) хоть где-нибудь, хоть какое-нибудь расхваливание моих стихов, моего гения. Нет. Было только одно, я Вам сейчас расскажу:

Три года назад, одним апрельским вечером, я, как всегда, в одиночку фланировал по Большим бульварам. Вдруг позади меня – звонкий смех. Кто-то задел моё плечо… Я не обратил внимания… Но тут же почувствовал, как меня за руку игриво тянут ручкой зонтика… Я обернулся… Сзади стояли две девушки… две милые, улыбающиеся девушки… Учитывая время суток, это были, вероятно, две швеи, вышедшие из ателье на Рю-де-ля-Пэ. В руках они держали свёртки…

И одна из них, посмелее, начала: «Вы знаете, что Вы красивый?»

Я возразил… Дальше мы пошли вместе, обмениваясь банальными фразами… (Поверьте, я прекрасно осознаю весь комизм своего признания).

У рыбной лавки на углу дю Фобур я откланялся, заверив, что должен встретиться с другом. В противоестественном порыве я решил положить конец этому приключению. Быть может, из-за опасения разочароваться, если бы оно продолжилось. Не знаю… Мы разошлись…

Тот эпизод стал наилучшим воспоминанием моей жизни!…

Боже мой! Боже мой! Вместо того, чтобы таскаться с этими опущенными плечами, с этим недовольным лицом, как бы охотно я стал красивым, блистательно красивым! И в тот вечер я был таким… некоторое время, я полагаю… Ведь как раз перед тем я написал несколько лучших своих стихотворений.

Я чувствовал себя гордым, достойным восхищения… И вечер светился голубым светом, который скользил по бульвару. А ещё на мне была игривая шляпа… а на лоб свисала юношеская прядь…

Ах! я недели жил этим несчастным воспоминанием… какая бесконечная нежность переполняла меня, нежность к той девчушке, которую я никогда больше не встречал, которую никогда больше и не мог бы встретить, потому что в своей высокомерной гордости мне ни разу не пришло в голову посмотреть ей прямо в лицо… Как же я её люблю… Как же я её люблю… Как я её благословляю… Любовь моя! Любовь моя!…

И в своём преображении – весь просветлённый неистовым, мелодичным блеском своих португальских глаз – Рикарду де Лоурейру в тот момент стал по-настоящему красивым…

Впрочем, я до сих пор так и не знаю, был ли мой друг приятной наружности или нет. У него, целиком сотканного из противоречий, внешность тоже была противоречивой: иногда его вытянутое, изнурённое лицо, если смотреть прямо, казалось сияющим. Но в профиль выглядело совсем иначе… Однако, не всегда: его профиль порой был даже приятным… при определённом освещении… в некоторых отражениях…

Однако больше всего ему, несомненно, мешало тело, которое он презирал, требуя, чтобы оно «отвалилось от него», согласно вычурному, но очень меткому выражению Жервазиу Вила-Новы.

Нынешние портреты поэта показывают его всесторонне красивым, окутанным ореолом гения. Но правда в том, что это не его выражение лица. Сознавая, что перед ними выдающийся мастер слова, фотографы и художники придавали его изображению одухотворённое выражение, не свойственное поэту. Не следует слепо доверять портретам великих людей…

– Ах! мой дорогой Лусиу, – повторял порой Рикарду, – как глубоко я чувствую торжество обворожительной, лежащей на кружевной постели женщины, когда смотрю на её полностью обнажённое тело… роскошное… золотистое и пьянящее! Женское тело – какая божественность! Если бы я был женщиной, я бы никогда не позволил себе отдаться мужской плоти – унылой, сухой, жёлтой – матовой и тусклой… Да! в своём восторженном воодушевлении я весь становлюсь самим восхищением, самой нежностью в отношении той великой необузданности, с которой только мраморные тела свиваются вместе с равными им – женскими, огненными, роскошными… А потом это напоминает мне о безнадёжном желании быть женщиной – хотя бы вот для чего: чтобы зачарованно смотреть на свои обнажённые белоснежные ноги, холодные, медленно пропадающие под шёлковыми простынями…

Я, признаться, удивился тому направлению, которое принял разговор. Если творчество Рикарду де Лоурейру было полно чувственности, безумных перверсий, то в его речах ничего подобного раньше не наблюдалось. Наоборот. В его словах никогда не звучала нотка безумства, или даже просто влюблённости, или же его сдерживало внезапное целомудрие, если, вдруг, издалека, речь заходила о какой-нибудь детали такого рода.

Что касается сексуальной жизни моего друга, я не имел ни малейшего представления о ней. В этом отношении Рикарду представлялся мне человеком уравновешенным. Возможно, я заблуждался… Да, я точно заблуждался… И доказательство – ох уж это доказательство! – я получил его в тот же вечер в престранном откровении – самом пугающем, самом глубоко скрытом, какое только можно вообразить…

Была половина восьмого. Мы прошли вверх все Елисейские поля, а затем по Авеню дю Буа до Порт-Майо. Поэт предложил поужинать в Арменонвильском павильоне – этой мысли я мог только аплодировать.

Меня всегда тянуло к этому знаменитому ресторану. Не знаю, почему… Его литературный антураж (потому что мы читали о нём в романах): большой зал с красным ковром и в глубине – лестница; романтические деревья, затенявшие павильон; небольшой пруд – вся эта атмосфера светской жизни пробуждала во мне неясное, нежное, мерцающее томление, астральное воспоминание некоего любовного приключения, которого у меня никогда не было. Осень, лунный свет, сухие листья, поцелуи, шампанское…

………………………………………………………………………………

Во время ужина мы говорили о разном. И только за кофе Рикарду начал:

– Вы не представляете себе, Лусиу, насколько пленительна для меня наша близкая дружба, как горячо я благословляю тот час, когда мы с Вами встретились. До знакомства с Вами я имел дело только с безразличными, заурядными людьми, которые никогда меня не понимали, даже на самую малость. Мои родители обожали меня. Но именно поэтому они меня понимали ещё меньше. Тогда как Вы, мой друг – Вы натура широкая, открытая, с той необходимой зоркостью, чтобы провидеть нечто в моей душе. Этого одного уже много. Я бы хотел большего, но и этого уже много. Поэтому сегодня я соберусь с силами, чтобы признаться, впервые признаться кому-то, в самой большой странности моего сознания и в самой большой боли моей жизни.

На мгновение он прервался, а продолжил внезапно уже другим тоном:

– Но прежде, всего одно замечание – сказал он – я не могу быть никому другом… Не возражайте… Я – не Ваш друг… Я никогда не умел испытывать страсть (я Вам уже рассказывал), только нежность. Наивысшая дружба для меня проявилась бы единственно в наивысшей нежности. А нежность всегда тянет за собой желание приласкать: желание поцеловать… обнять…, короче говоря: обладать! Что касается меня, то я лишь после удовлетворения своего желания могу почувствовать, чем оно было вызвано. Поэтому истина заключается в том, что свою собственную нежность я никогда не чувствую, только предчувствую. Чтобы её почувствовать, чтобы, значит, подружиться с кем-то (так как для меня нежность равнозначна дружбе), мне необходимо было бы сначала обладать желанной персоной, будь то женщина или мужчина. Но мы не можем обладать человеком нашего пола. Следовательно, я смог бы стать другом человеку своего пола, только если он или я сменили бы пол.

Ах! бесконечна моя боль: все могут иметь друзей, которые есть опора в их жизни, «основа» всего существования – друзей, которых мы принимаем, друзей, которым мы отвечаем взаимностью. Тогда как я, как бы ни старался, никогда не смогу ответить никакой страстью: страсти не зарождаются у меня внутри! Как будто бы мне не хватает какого-то органа чувств: словно бы я слепой или глухой. Для меня закрыта вся сфера душевности. Она есть нечто, что я вижу и не могу взять, что-то, что я ощупываю и не могу почувствовать… Я несчастный человек… глубоко несчастный, поверьте мне!

В иные моменты я становлюсь противен себе. Послушайте! Это ужасно! При мысли о всех тех, о ком знаю, что мог бы их любить, при мысли о всех тех людей, к кому чувствую нежность, меня всегда охватывает жгучая потребность впиться им в губы! Сколько раз я сдерживал желание поцеловать в губы свою мать…

Только не подумайте, что эти материальные желания (а я ещё не всё Вам рассказал), я испытываю в своём теле; я воспринимаю их в своей душе. Только своей душой я мог бы утихомирить свои нежные томления. Только своей душой я был бы в состоянии удовлетворить свою жажду дружбы с теми людьми, к кому чувствую влечение – и тем самым ответить им взаимным чувством.

Вот и всё…

Только не говорите ничего… Не говорите ничего…! Пожалейте меня… пожалейте…

Я молчал. В моём сознании бушевал вырвавшийся на волю ураган. Я был путником, шедшим по ровной дороге, обрамлённой деревьями и залитой солнцем, перед которым внезапно разверзлась огненная бездна.

Но уже спустя несколько минут поэт произнёс как ни в чём не бывало:

– Ну… Нам пора уходить.

И попросил счёт.

Мы взяли пролётку.

По дороге, когда мы пересекали не знаю какую площадь, до нас донеслись звуки скрипки слепого музыканта, коверкающего прекрасную мелодию. И Рикарду заметил:

– Слышите эту музыку? Моя жизнь точно такая: прекрасная партитура, искажённая отвратительным, мерзким исполнителем…

Ill

На следующий день мы снова встретились, как обычно, но не возвращались к странному разговору накануне. Ни в последующий день, ни когда-либо ещё – до самой развязки моей жизни.

Однако будоражащее признание поэта не стёрлось из моей памяти. Наоборот – не было ни дня, чтобы я, беспокойно, почти одержимо, не возвращался мыслями к нему.

Без каких-либо заметных происшествий – в той же гармонии, в том же единении душ – продолжалась, разгоралась наша дружба. По прошествии десяти месяцев, в конце 1896 года, несмотря на свою большую любовь к Парижу, Рикарду решил вернуться в Португалию – в Лиссабон, куда, на самом деле, вряд ли что-то могло его звать.

Целый год мы не виделись.

О нашей переписке в то время можно и не говорить: если поднять её, то получится три письма от меня, два от поэта.

Материальные затруднения и тоска по другу заставили и меня окончательно покинуть Париж. И в декабре девяносто седьмого я приехал в Лиссабон.

Рикарду ожидал меня на вокзале.

Но как он изменился за тот год, что мы не виделись!

Его грубые черты лица размягчились, разнежились – точнее, стали женоподобными; и что меня больше всего впечатлило, оттенок его волос посветлел. Возможно, именно из этого последнего изменения и берёт начало принципиальное отличие, которое я заметил в лице своего друга – его лицо округлилось. Да, это и было моим общим впечатлением: черты его лица сейчас не так выделялись – они измельчали.

И тембр его голоса тоже изменился, как и его жестикуляция: в общем, вся его внешность получила более мягкие очертания.

Само собой, я уже знал, что пока мы были в разлуке, поэт женился. Он написал мне об этом в своём первом письме, но не вдавался в подробности, очень туманно – словно бы речь шла о чём-то ненастоящем. Со своей стороны, я ответил ему общими поздравлениями, не интересовался обстоятельствами и даже не очень удивился этому факту – словно бы речь шла о чём-то ненастоящем; о чём-то таком, что я уже знал, и что закономерно.

Мы горячо обнялись. Поэт проводил меня до гостиницы, заручившись моим согласием сегодня же вечером отужинать у него дома.

Ни слова о своей жене… Я хорошо помню, как смутился, когда по нашему прибытию в гостиницу меня осенило, что я даже не спросил своего друга о ней. И это смущение оказалось таким сильным, что теперь, в необъяснимом замешательстве, я тем более не смел произнести ни слова…

Вечером я пришёл к нему домой. Облачённый в ливрею слуга проводил меня в большую, давящую темнотой гостиную, хотя и освещённую световыми лучами. Войдя в эту, на самом деле, сверкающую гостиную, я испытал то же ощущение, которое возникает, когда заходишь с яркого солнца в полутёмное помещение.

Постепенно я стал различать предметы… И вдруг, не знаю как получилось, в туманном вихре я обнаружил, что сижу на диване и беседую с поэтом и его спутницей…

Да. До сих пор я не в силах объяснить, был ли кто-то уже в гостиной, когда я туда вошёл, или они вдвоём появились через мгновенье. Также как я никогда не мог вспомнить первых слов, которыми обменялся с Мартой – так звали супругу Рикарду.

В общем, я вступил в ту гостиную так, словно, перешагнув её порог, я вернулся в мир сновидений.

Поэтому о том вечере у меня остались такие неточные воспоминания. Тем не менее, я полагаю, что в тот вечер не происходило ничего особенного. Конечно, мы ужинали, много беседовали, вот и всё…

Около полуночи я распрощался…

Едва я пришёл к себе, лёг и тут же уснул… И только тогда ко мне вернулись чувства. Действительно, засыпая, у меня было ошеломительное ощущение, что я очнулся от продолжительного обморока, и только сейчас возвращаюсь к жизни… Не могу точнее описать это противоречие, но было именно так.

(А в скобках замечу: я прекрасно осознаю всю странность того, что здесь пишу. Но ещё в самом начале я заявлял: моя смелость в том и заключается, чтобы говорить только правду, пусть даже она будет невероятной).

* * *

С тех пор, я стал часто коротать вечера в доме Рикарду. Странные ощущения постепенно полностью меня оставили, и теперь я отчётливо видел его супругу.

Это была светловолосая, даже белокурая женщина, высокая, с точёной фигурой – и золотисто-смуглым, упругим телом, ускользающим телом. Томный взгляд её голубых глаз устремлялся в бесконечность. Её жесты были плавными и чётко очерченными, а шаги лёгкими, бесшумными – нерешительными, но проворными. Чудный облик, полнокровная красота, выточенная из золота. Настораживающе тонкие и бледные руки.

Всегда печальная какой-то неясной подтачивающей печалью, но такая привлекательная, такая мягкая и очаровательная, она была, без сомнения, подходящей, идеальной спутницей поэта.

Я даже начал завидовать другу…

В течение шести месяцев наше существование было самым простым, самым безмятежным. Да! эти шесть месяцев и были единственным счастливым, безоблачным периодом моей жизни…

Редкие дни проводил я без Рикарду и Марты. Почти каждый вечер мы собирались в его доме небольшой творческой группой: я; Луиш де Мон-форт, драматург из «Глории»; Анисету Сарзедаш, безжалостный критик; два двадцатилетних поэта, имена которых я забыл и, конечно, граф Сергей Варжинский, атташе российской дипломатической миссии, с которым мы случайно познакомились в Париже, и которого я с большим удивлением встретил сейчас завсегдатаем дома поэта. Изредка появлялся и Раул Вилар со своим другом – никчёмным, опустившимся типом; теперь он сочиняет гнусные новеллы, в которых выставляет напоказ интимную жизнь своих спутников под благовидным предлогом представить занимательные психологические ситуации и, таким образом, создать будоражащее искусство, напряжённое и оригинальное, а на самом деле – лживое и скабрёзное.

Вечера проходили в приятной атмосфере интеллектуальных бесед – исключительно литературных, а порой принимали интригующий характер благодаря сатирическим ноткам, которыми Анисету Сарзедаш щедро приправлял свои убийственные выпады в адрес всех современников.

Марта изредка присоединялась к нашим дискуссиям, демонстрируя широкую эрудицию и необычайно проницательный ум. Любопытно, что её образ мыслей ничем не отличался от умозрений Рикарду. Напротив: она не только всегда усваивала и поддерживала теории и мнения поэта, но и дополняла их точно подобранными деталями.

Русский граф представлял чувственное начало в этом артистическом кружке, – во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление, не знаю почему.

Этот Сергей Варжинский был красивым двадцатипятилетним молодым человеком. Высокий и стройный, внешне он напоминал Жервазиу Вила-Нову, который совсем недавно принял страшную смерть, бросившись под поезд. Его алые, дерзкие, страстные губы приоткрыв аккуратные белые зубы, конечно, возбуждали в женщинах жажду поцелуев; рыжевато-русые волосы спадали на лоб двумя длинными волнообразными прядями. Свои притемнённо-золотистые глаза он ни на миг не сводил с Марты – об этом я должен буду рассказать чуть позже. В общем, если среди нас и была женщина, мне казалось, что это скорее Сергей, чем Марта.

(Впрочем, эту странную ассоциацию я осознал только потом. А тогда никаких нелепых мыслей не мелькало у меня в голове).

У Сергея был прекрасный голос – полнозвучный, вибрирующий, пылкий. Благодаря свойственной всем русским способности к освоению иностранных языков, ему не стоило больших усилий говорить по-португальски без малейшего акцента. Поэтому Рикарду с огромным удовольствием поручал ему читать свои стихи, которые, преобразившись в адамантовых связках, разлетались сияющими звуками.

В общем, было очевидно, что поэт испытывал большую симпатию к русскому. Меня Варжинский, наоборот, только раздражал – главным образом, из-за своей чрезмерной красоты – да так, что я даже порой не мог скрыть неприязнь, когда он ко мне обращался.

Меня очень радовали вечера, проведённые в компании Рикарду и Марты, собственно говоря, почти всегда в компании Марты, так как поэт часто уединялся в своём кабинете.

Я забывал о времени в те долгие часы, что проводил в разговорах с женой моего друга. Мы испытывали друг к другу живую симпатию – это несомненно. В таких ситуациях я гораздо лучше мог оценить всю глубину её натуры.

Тогда моя жизнь просветлела. Некоторые затруднительные обстоятельства материального характера изменились в лучшую сторону. Моя последняя, только что вышедшая книга, имела блестящий успех. Сам Сарзедаш посвятил ей большую хвалебную статью!…

Что касается Рикарду, то мне он казался счастливым только в своём доме.

В общем, мы нашли покой. Теперь, да, мы могли сказать: мы жили.

* * *

Прошло несколько месяцев. Наступило лето. Завершились вечерние встречи в доме поэта. Луиш де Монфорт уехал в своё имение; Сергей Варжинский отбыл на три месяца увольнительной в Санкт-Петербург. Оба поэта-рифмоплёта затерялись в горах Траз-уш-Монтиш. И только время от времени в своём неизменном сюртуке и с моноклем в руках появлялся Анисету Сарзедаш, жалуясь на ревматизм и на новое, только что изданное произведение.

Запланировав ранее поездку в Норвегию, Рикарду, в итоге, решил остаться в Лиссабоне. Он хотел интенсивно поработать этим летом, закончить свою книгу стихов «Диадема», которая должна была стать его шедевром. И, честно говоря, для этого лучше всего было остаться в столице. Марта не возражала; так и поступили.

Именно в это время наше общение с женой моего друга стало особенно близким, однако в этой близости не было даже тени желания, хотя мы и проводили много времени вместе. Рикарду, охваченный жаждой творить, сразу после ужина оставлял нас и запирался в своём кабинете до одиннадцати часов, до полуночи…

Несмотря на наше близкое общение, наши слова, в итоге, сливались в один дистанцированный светский разговор, в котором не участвовали наши души. Я излагал места действия и сюжеты своих будущих новелл, о которых Марта высказывала своё мнение; зачитывал ей только что написанные страницы, и всё это в неизменно чистом интеллектуальном единении.

До поры до времени мне не приходила в голову мысль о какой-либо загадке, таящейся в спутнице поэта. Наоборот: она казалась мне очень реальной, очень понятной, очень правильной.

* * *

Хотя – да! – некое странное подозрение всё же зародилось у меня в голове… Однажды ночью, словно внезапно очнувшись от сна, я задал сам себе вопрос: «А в конце концов, кто на самом деле эта женщина?»

Ведь я ничего не знал о ней. Откуда она появилась? Когда поэт с ней познакомился? Тайна… При мне она никогда не упоминала о своём прошлом. Никогда не говорила о своей родне, о какой-нибудь подруге. Рикарду, со своей стороны, тоже хранил молчание – необъяснимое молчание…

Да, действительно, всё это было весьма необычным. Как с ней познакомился поэт – он, у которого никогда раньше не было никаких отношений, который даже не навещал своих редких друзей – и как он надумал жениться, если сама мысль о женитьбе ему претила?… Женитьба? Но были ли они женаты?… Даже в этом я не мог быть уверен. Я смутно припоминал: в своём письме мой друг не писал прямо, что женился. Иными словами: возможно, он и говорил мне об этом, но никогда не употреблял слово женитьба… Упоминая свою жену, он всегда говорил Марта — теперь я это точно помню.

И тогда мне вспомнилось одно обстоятельство, ещё более странное, которое не на шутку встревожило меня: эта женщина ничего не вспоминала, ни о чём не сожалела в своей жизни. Да; она никогда не говорила мне, где была, не называла того, с кем познакомилась, не выдавала то чувство, которое испытывала – в общем, ничего, даже самое малое: бант, цветок, вуаль…

В итоге, беспокоящая реальность была такова: эта женщина появилась передо мной, как будто бы у неё не было прошлого – как будто бы у неё было только настоящее!

Тщетно пытался я прогнать эти тревожные мысли. Каждую ночь они цепляли меня всё больше и больше, направляя всю мою страсть раскрыть эту тайну.

В своих беседах с Мартой я пытался заставить её погрузиться в её прошлое. Я спрашивал вполне естественным образом, бывала ли она в таком-то городе, много ли она помнит о своём детстве, скучает ли она по какому-нибудь периоду своей жизни… Но она – тоже естественно, я полагаю, – своими ответами ускользала от моих вопросов; более того, отвечала так, будто бы меня не понимала… А мне, в своём неоправданном стеснении, всегда не хватало смелости настаивать – я смущался, словно бы совершал какую-то бестактность.

В дополнение к этому моему неведению я также не знал, какие чувства связывали обоих супругов. Любил ли её поэт на самом деле? Без сомнения. Хотя он никогда мне этого не говорил, никогда не упоминал об этой любви, которая должна была быть непременно. И со стороны Марты такое же поведение – как будто бы она стыдилась показывать свою любовь.

Видя, что от его спутницы нет ни малейшей информации, и не в силах больше это выносить, я решил однажды спросить самого Рикарду.

И, сделав усилие над собой, разом выпалил:

– А ведь Вы никогда не рассказывали мне историю Вашего романа…

И в тот же момент я пожалел об этом. Рикарду побледнел; пробормотал что-то невнятное и тут же сменил тему, принявшись рассказывать мне композицию своей будущей драмы в стихах.

Между тем, моя навязчивая идея превратилась для меня в сущую непрерывную муку, и я пытался всё снова и снова уговорить как Марту, так и поэта пролить хоть какой-то свет. Но всякий раз напрасно.

* * *

Более того, я всё время забываю рассказать о самом необычном в этом моём подозрении.

Не столько сама тайна, окутавшая жену моего друга, беспокоила меня, сколько неуверенность: было ли моё подозрение настоящим, действительно ли оно поселилось в моём сознании; или это был только сон, который я увидел и не смог забыть, перепутав его с реальностью?

Теперь я весь был охвачен сомнениями. Я ничему не верил. Даже своему неотступному подозрению. Я шёл по жизни наощупь, опасаясь, что сойду с ума в самые ясные её моменты…

* * *

Снова пришла зима, а вместе с ней и артистические вечера в доме поэта: вместо двух рифмачей, окончательно затерявшихся в Траз-уш-Монтиш, появились некий журналист с претензией на драматурга и Нарсизу ду Амарал, великий композитор. И Сергей Варжинский, ещё более светловолосый, ещё более благонравный, ещё более раздражающий.

Доказательством того, что мой разум был болен, очень болен, стало произошедшее одним дождливым декабрьским вечером…

Нарсизу ду Амарал решил, наконец, исполнить нам свой концертант «Вне», который он закончил ещё несколько недель назад, но до настоящего момента ещё никому не играл.

Он сел за фортепиано. Его пальцы впились в клавиши…

Мой взгляд машинально остановился на супруге Рикарду, которая сидела в глубоком кресле в дальнем углу гостиной, так, что только я один мог её видеть, одновременно не теряя из виду пианиста.

Далеко от неё, в другом конце гостиной, стоял Рикарду.

И тогда, постепенно, по мере того, как музыка звучала всё чудесней, я видел – да, видел на самом деле! – как силуэт Марты растворяется, рассеивается, звук за звуком, медленно, пока она совсем не исчезла. Перед моим ошеломлённым взглядом оставалось только пустое кресло…

………………………………………………………………………………

Из этого миража меня вырвал неожиданный взрыв аплодисментов слушателей, которых гениальная музыка вывела из равновесия и заставила бурно жестикулировать, почти изнемогать…

И откуда-то незаметно возвысился голос Рикарду:

– Я никогда не испытывал более глубоких волнений, чем сейчас, слушая эту восхитительную музыку. Невозможно превзойти те будоражащие, пугающие эмоции, которые она вызывает. Завеса перед Запредельным разорвана потрясающими аккордами… У меня создалось впечатление, что всё скопившееся в моей душе было вынуждено сгуститься, чтобы, дрожа от ужаса, пережить эту музыку, и что потом всё это, словно вглядываясь в меня, преобразовалось в световой шар…

Он замолчал. Я посмотрел…

Марта снова была здесь. Она только что встала с кресла…

Я спешил к себе домой под непрерывно моросящим дождём и ощущал вокруг себя роящиеся когтистые вихри из золота и огня.

Всё вокруг меня скользило в наполненном тайной упоении, пока мне не удалось – опираясь на островки ясности ума – приписать фантастическое видение бессмертной партитуре.

В итоге я понял только одно: речь идёт о галлюцинации, потому что невозможно было объяснить странное исчезновение чем-либо другим. Даже если в действительности её тело и растворилось, то, принимая во внимание наше местоположение в гостиной – похоже, только я один это заметил. В самом деле, очень неестественным представлялось, что, внимая такой наводящей на размышления музыке кто-то может оторвать взгляд от её блестящего исполнителя…

* * *

С того вечера моё наваждение всё больше разрасталось.

Фактически, мне казалось, что я схожу с ума.

Кто, кто всё-таки эта загадочная женщина, эта таинственная, тайноносная женщина? Откуда она появилась, где она существовала?… Я разговаривал с ней целый год, а как будто бы никогда не говорил с ней… Я ничего о ней не знал – до такой степени, что иногда начинал сомневаться в её существовании. И тогда я мчался в дом поэта, чтобы увидеть её, чтобы удостовериться в её реальности – чтобы удостовериться, что не всё это было безумием: что она, по крайней мере, существует.

Уже не раз Рикарду предчувствовал во мне нечтото необычное. Доказательством послужило то, что однажды днём он заботливо справился о моём здоровье. Я резко ответил – я помню – нетерпеливо заявив, что ничего страшного; и спросил его, что это за странная мысль.

А он, изумлённый моим необъяснимым раздражением:

– Мой дорогой Лусиу, – только и произнёс Рикарду, – необходимо контролировать наши нервы…

Я был не в силах больше сопротивляться навязчивой идее, я догадывался, что мой разум рассыплется, если не сможет пролить хоть какой-то свет на эту тайну; зная, что в этом нечего было ждать от Рикарду и Марты, я решил действовать другим способом.

* * *

И тут началась череда неблаговидных расспросов, едва прикрытых выведываний у всех знакомых поэта, тех, кто должен был быть в Лиссабоне во время его женитьбы.

Для первого наведения справок я выбрал Луиша де Монфорта.

Я направился к нему домой под предлогом справиться о том драматурге, который задумал переработать в пьесу одну из моих самых известных новелл. Но с самого начала я не сдержался, перескочил на другую тему и принялся задавать ему прямые, хотя и довольно невнятные вопросы о жене моего друга. Луиш де Монфорт слушал и как будто был неприятно удивлён – но не самими вопросами, а тому, что они исходили от меня; и в своём негодующем ответе отклонил их, словно они были бестактными, на которые неудобно отвечать.

То же самое – что странно – ждало меня со всеми, кого я расспрашивал. Только Анисету Сарзедаш был более разговорчив и отвечал вульгарными и непристойными замечаниями, в общем, как и всегда.

Ах! каким униженным, замаранным чувствовал я себя в тот момент – скольких сил мне стоило сдержать свой гнев и не влепить ему пощёчину, более того, на следующий вечер, встретив его в доме поэта, дружески протянуть ему руку…

Эти мерзкие расспросы, однако, принесли мне пользу. И хоть за это время я ничего нового не узнал, но, по крайней мере, пришёл к такому выводу: никто не удивлялся тому, чему удивлялся я; никто не заметил то, что заметил я. Все слушали меня так, словно в самой теме моих вопросов не было ничего особенного, загадочного – только неучтивость с моей стороны, как будто бы странно было с моей стороны затрагивать эту тему. Это означало только одно: никто меня не понимает… И потому я пришёл к выводу, что я сам заблуждаюсь…

Снова на какое-то время эти мысли улетучились; и снова я мог спокойно сидеть рядом с Мартой.

* * *

Но, увы! слишком коротким был этот спокойный период.

Из всех знакомых поэта только одного я не осмеливался опросить, такое отвращение он мне внушал – Сергея Варжинского.

Но однажды вечером мы случайно встретились в «Тавареше». И не нашлось повода нам не сесть поужинать за один столик…

… И вот, в разгар беседы, когда разговор зашёл о Рикарду и его спутнице, граф непринуждённо заметил:

– Разве они не прекрасны, наши друзья? Очаровательны… Я ещё в Париже знал поэта. Но, по правде говоря, наши отношения завязались ещё два года назад, когда мы оказались компаньонами в поездке… Я сел в Биаррице на Южный экспресс до Лиссабона. Они вдвоём ехали тем же поездом, и с тех пор…

………………………………………………………………………………

IV

Меня ошеломили, решительно ошеломили слова русского.

Как же это возможно? Рикарду привёз её из Парижа?… Но почему тогда я не познакомился с ней, раз это так? Неужели я не провожал его на вокзал на набережной Орсе? Ах да, правильно, не провожал – тут же вспомнил я. Я болел, лежал с сильным гриппом… А он… Нет; это невозможно… этого не может быть…

Но позже, порывшись лучше в своих воспоминаниях, я впервые припомнил, и припомнил отчётливо, некоторые до этого скрытые детали, связанные с возвращением поэта в Португалию.

Он превыше всего любил Париж… и решил вернуться в Португалию… Он сообщил мне об этом, а я не удивился – я не удивился, как будто бы в его заверениях звучала уважительная, неотложная причина такого возвращения.

Ах, как же я сегодня сожалею о том, что не проводил его тогда на вокзал, несмотря на своё недомогание и, возможно, ещё и по другой причине, о которой я потом забыл. Мне даже вспомнилось, что, несмотря на высокую температуру и сильные боли в горле, я был готов подняться с постели и пойти попрощаться с моим другом… Однако, поддавшись физической слабости, полностью овладевшей мной, я остался лежать в постели, погружённый в глубокую сонливость, в странную неясную сонливость…

………………………………………………………………………………

Эта женщина, о! эта женщина…

Кто же она такая… кто она?… Как всё это произошло?…

И только тогда я отчётливо вспомнил письмо поэта, в котором, как мне казалось, он намекал на свою женитьбу. На самом деле, он никоим образом не делился со мной о своём браке; ни разу не пояснил, пусть даже и очень отдалённо, такой шаг – он говорил исключительно об «изменениях в моей жизни и моём доме», и там ещё были такие фразы, которые огненными буквами прыгали у меня перед глазами: «Да, сейчас один человек живёт со мной рядом; потому что, в конце концов, из всего, что рушится, обязательно вырастает что-то новое…».

Парадоксальный факт заметил я только сегодня: Рикарду рассуждал обо всём этом так, словно речь шла о действиях, о которых я уже знал, словно они не нуждались в подробном рассказе, и потому он только кратко о них упоминал…

Но было и ещё более странное обстоятельство, а именно: со своей стороны, я ничему не удивился, как будто бы я действительно знал всё это, и как будто всё это начисто выпало из моей памяти, а теперь через письмо стало смутно припоминаться…

Ну, да: я и тогда не удивился, и потом не говорил ему о своей забывчивости, и не задавал ему вопросов – я даже и не думал их задавать, я вообще ни о чём таком не думал.

* * *

Таким образом, более, чем когда-либо сохранялась тайна; однако теперь она развивалась в другом направлении. Иными словами: навязчивые идеи, которые не отпускали моё сознание, существенно изменились.

Раньше тайна сковывала меня только как тайна: если бы она разъяснилась, тут же исчезли бы тени в моей душе. Только эта тайна была страхом моей души. А сегодня – Боже мой! – само мучение превратилось в колдовские чары; только загадка, окружавшая мою незнакомку, влекла меня сегодня, пьянила как шампанское – в ней была единственная красота моего существования.

Отныне я готов прилагать все силы, чтобы только сохранить эту тайну, помешать любому свету пролиться на неё. Если бы она разрушилась, неизмеримой стала бы моя боль. Более того: если бы она шла к разрушению, я, вопреки всему, продолжал бы её поддерживать, как иллюзию!

Мой разум уткнулся в тайну – эта тайна должна стать моей защитой, огнём и золотым следом моей жизни…

Тем не менее это я открыл не сразу; мне понадобилось много недель, чтобы понять – и, осознав это, я в ужасе отступил. Я испугался; очень испугался… Тайной была эта женщина. Я любил только тайну…

… Я любил эту женщину! Я страстно желал её! Я вожделел!

………………………………………………………………………………

Боже мой, как я терзался…

В страшных метаниях раскалывался мой разум; бесконечный озноб зигзагом пронизывал плоть. Я не спал, ни разу не видел сон. Всё вокруг меня состояло из ломаных линий, ложных пятен света, фальшивых звуков…

Именно тогда я, собрав всю волю, осознанно и решительно начал искать способ спастись от пропасти, к которой я подступил вплотную… Вскоре я нашёл. То, что влекло меня к этой женщине и распаляло моё сознание, была не её душа и не её красота – а только одно: её тайна. Спадёт её тайна – отступят чары: я ступил на твёрдую почву.

И тогда же я решил полностью открыться Рикарду, поверить ему свои страхи и упросить его рассказать мне всё, всё, чтобы покончить с этой тайной и заполнить пробелы в моей памяти.

Но выполнить такое решение оказалось для меня невозможным. Мужество оставило меня, когда я догадался, что буду страдать намного сильнее, намного изощрённее, если колдовство угаснет, чем если оно продолжит меня насыщать.

И я ухватился за другую надежду: бежать.

Я укрылся на неделю у себя дома и только и делал, что ходил кругами по комнате. Вскоре посыпались записки от моего друга, и так как я ни разу ему не ответил, то в один из дней он сам навестил меня. Ему сказали, что меня нет, но Рикарду, не слушая, ворвался в мою комнату и закричал:

– Дружище! Что, чёрт возьми, всё это значит? Снова рядитесь в неврастеника? Сделайте одолжение, немедленно одевайтесь и идёмте ко мне.

Я не нашёл ни одного довода, ни одного предлога отказаться. Только улыбнулся, отвечая:

– Не стоит внимания. Это всё мои причуды…

И в тот же момент я решил больше не бежать прочь от бездны; отдаться течению и плыть туда, куда оно меня вынесет. С этим решением ко мне вернулась полная ясность сознания.

Я пошёл с Рикарду. За ужином разговор шёл только о моём «чудачестве», и больше всех пытался острить над этим я сам.

Марта была прекрасна в тот вечер. Она надела чёрную шёлковую блузку с глубоким декольте. Зауженная юбка позволяла предугадать скульптурную линию её ног, почти обнажённых внизу благодаря открытым туфлям и чулкам из металлических нитей, сквозь ромбовидный рисунок которых просвечивала кожа…

И впервые за ужином я сел рядом с ней, так как поэт отказался сесть на своё обычное место, сославшись на сквозняк…

* * *

Какими были две недели после этого вечера, я не знаю. И всё же моя ясность сохранялась. Никакие странные мысли не ранили мой разум – ни сомнения, ни раскаяние… И всё же я сознавал себя насильно уведённым, блаженно заключённым в какое-то световое облако, которое окутывало меня со всех сторон и притупляло мои чувства, хотя я ясно отдавал себе отчёт в том, что они у меня в полном подчинении. Как будто я хранил свой разум в ящике стола…

………………………………………………………………………………

Спустя два вечера после моего возвращения её руки впервые очень естественно встретились с моими…

Ах! какими пурпурными были сегодня те часы, что мы провели наедине друг с другом… Наши слова превращались – по крайней мере, я полагаю, что так – в бессвязные фразы, за которыми мы скрывали то, что чувствовали и всё ещё не хотели раскрывать, не из-за какого-то опасения, а исключительно из-за извращённого желания чувственности.

Так, однажды вечером, не говоря ни слова, она охватила мои пальцы и погладила ими свои соски, возбуждая их так, чтобы они взъерошили рыжую ткань шёлкового кимоно.

И каждый вечер приносил новое безмолвное наслаждение.

То мы впивались друг в друга зубами, то она протягивала мне обнажённые ноги, чтобы я их грыз, или трепала мои волосы; давала мне искусать её гримированное лоно, её сладострастное чрево в лиловых узорах…

И лишь после стольких раскалённых изысков, после стольких распутных экстазов, не в силах больше продолжать наши извращения, мы на самом деле отдались друг другу.

Был грустный, дождливый, чёрный февральский вечер. Четыре часа. Я грезил о ней, как вдруг чаровница возникла передо мной…

Я вскрикнул от удивления. Марта, однако, тут же закрыла мне рот жалящим поцелуем…

Тогда она впервые пришла ко мне домой, и я восхищался собой и опасался её смелости. Но я не мог ей этого сказать: она всё время страстно целовала меня…

………………………………………………………………………………

………………………………………………………………………………

Наконец наши тела переплелись, распутно содрогаясь в огненном вожделении…

… Но на самом деле не я обладал ею – это она, полностью обнажённая, она, да, она обладала мной…

………………………………………………………………………………

Вечером, как обычно, я ужинал в доме Рикарду.

Любопытным было моё душевное состояние: ни капли раскаяния, ни тени смущения, ни облака сомнения. Напротив, я давно не видел себя в таком приподнятом расположении духа. Даже мой друг это заметил.

Тем вечером мы оба обстоятельно беседовали, чего давно уже не случалось. Рикарду как раз в этот вечер закончил свою книгу стихов. Поэтому он нас не покидал…

… И, погружённый в задушевный разговор, я даже забыл золотую интермедию. Оглядываясь вокруг, мне ни разу не пришло в голову, что Марта благополучно сидела рядом с нами…

* * *

На следующее утро, проснувшись, я припомнил одно странное замечание поэта:

– Знаете, Лусиу, что сегодня мне привиделось нечто невероятное? Это было вечером. Часа в четыре… Я дописал последнюю строчку. Вышел из кабинета. Направился к себе в спальню… Случайно взглянул в зеркало гардероба – и не увидел себя в нём! Правда! Я видел всё вокруг; всё, что меня окружает, я видел в зеркале. Только не видел своего отражения… О! представьте, как я был поражён… какое мистическое ощущение пронзило меня… А знаете что? Я не испытал страха, я испытал гордость.

Однако, всё тщательно обдумав, мне стало ясно, что на самом деле мой друг ничего такого не говорил. Наоборот, это мне самому припомнилось – в очень сложном и очень отдалённом воспоминании – не то, что на самом деле он мне говорил, а то, что он должен был мне сказать.

V

Наша связь продолжалась безмятежно.

Ах! как я, воспарив, гордился своей любовью… Я жил в колдовстве, в беспрерывном ослеплении торжеством белоснежной плотью…

Какие экстазы сотрясали наши безумные тела… как слабо я ощущал, когда она вторгалась в меня, светящаяся и сумрачная, вся обнажённая и литургическая…

Я ходил ошеломлённый её чарами – своим триумфом. Я обладал ею! Я обладал ею!… И так безгранично было моё возбуждение, безмерной была моя страсть, что иногда, как дешёвые любовники пишут в своих дурацких романтических письмах – я не мог поверить в свою славу, я даже боялся, что всё это только сон.

* * *

Моё общение с Рикарду оставалось неизменным, равно, как и моя привязанность к нему. Я не раскаивался и не осуждал себя. Более того, в грёзах о разных возможных ситуациях, я заранее предвидел себя в моих нынешних обстоятельствах, обретая уверенность, что так оно и будет.

Ведь, по своим ощущениям, я ничем не навредил моему другу, не причинил ему боль – он ничуть не потерял в моих глазах уважения.

Я никогда не разделял общепринятых представлений о некоем оскорблении, о некой добросовестности. Всё это никоим образом не действовало против моего друга; и, ставя себя на его место, я не видел, как можно возмутиться тому, что я с ним сделал.

Даже если моё поведение и было фактически преступным, в нём не было злого умысла, то есть преступления. Вот почему я просто не мог раскаяться.

Если я и обманывал Рикарду, то одновременно продолжал уважать его с прежним расположением.

Лгать не значит меньше любить.

* * *

Но – вот что странно – эта полноценная любовь, эта нераскаянная любовь, одновременно болезненно, безответно трепала меня. Заставляла меня сильно, очень сильно страдать. Но почему, Боже мой? Жестокая загадка…

Я любил её, и она, конечно, тоже желала меня… она вся отдавалась мне в свете… Чего мне не хватало?

У неё не было внезапных капризов, резких отказов, как у других любовниц. Она не убегала от меня, не изводила меня… Откуда тогда эта боль?

Тайна…

Несомненно то, что в обладании ею я весь был страхом – беспокойным страхом и стоном: стоном вознесения, страхом, пронизанным синевой; в общем, смерть и ужас.

Вдали от неё, при воспоминании наших экстазов, ко мне внезапно подступало непонятное отвращение. Только ли вдали от неё?… Даже в золотой момент обладания это отвращение зарождалось во мне, и вместо того, чтобы съёживаться, растекалось дальше, поглощая задыхающиеся экстазы; и – самое странное – природы этого отвращения я не знал, но догадывался, что оно только физическое.

Да, когда я её отпускал, когда вспоминал, что я её отпустил, я всегда чувствовал обратное послевкусие наслаждения – болезненную слабость, противоестественность, как будто бы я обладал ребёнком, существом другого вида или трупом…

Да! её тело было наградой; её великолепное тело… её тело, пьянящее плотью – благоухающее и атласное, подлинное… живительное…

* * *

Схватка со страхами, с которыми мне теперь приходилось бороться, чтобы она не заподозрила моё отвращение, отвращение, о котором я уже говорил и подчёркивал, только исказила мои желания, усилив их…

Теперь я угодил в ловушку её обнажённого тела, как если бы бросился в пропасть, пронизанную тенями, звенящую огнём и лезвиями кинжалов – или, как если бы выпил быстро проникающий яд вечного проклятья из золотой чаши – геральдической, родовой…

Я стал бояться, что однажды смогу задушить её – и мой мозг, склонный порой к приступам сумбурного мистицизма, тут же в горячке решил: не была ли эта фантастическая женщина просто демоном, демоном моего искупления в другой жизни, в которую я уже погрузился?

И дни полетели…

* * *

Как бы я ни старался свести все свои мучения к нашему общему обману, нашему преступлению – я не мог обмануть себя. Я ни о чём не сожалел; я не мог ни о чём сожалеть… Всё это было химерой!

Но время шло, и я, силясь понять, так долго размышлял о всех этих странностях, что, в конце концов, как бы и приспособился к ним, сжился с ними. И ко мне вернулось спокойствие.

* * *

Этот новый период затишья был тоже недолгим. Перед лицом тайны нельзя оставаться спокойным – и я быстро вспомнил, что до сих пор ничего не знаю о женщине, с которой сближался каждый вечер.

В самых интимных беседах, в самых безумных объятиях она всегда была всё тем же сфинксом. Она ни разу не доверилась мне – и продолжала оставаться той, у которой не было ни одного воспоминания.

Позже, присмотревшись получше, я понял, что не только о её прошлом я ничего не знаю; я также сомневаюсь в её настоящем. Что делала Марта в те часы, когда мы не были вместе? Невероятно! Она никогда не рассказывала мне об этом; даже не упоминала ни малейшего случая, ни одного из тех пустяков, о которых все женщины, о которых все мы спешим рассказать, рассказываем машинально, даже самые сдержанные из нас …Да, действительно, как будто она не жила, когда была далеко от меня…

Как только эта мысль пришла мне в голову, я сразу обнаружил ещё один странный факт.

Марта, как будто и не жила вдали от меня. Ведь, когда её не было рядом, у меня не оставалось ничего материального, чем бы я мог подтвердить её существование: ни письма, ни вуали, ни засохшего цветка, ни портрета, ни пряди волос. Только её духи, аромат которых пропитал мою постель и мягко обволакивал меня самого. Но духи – это нереальность. Поэтому, как и раньше, меня охватывало то же желание видеть её, чтобы она была рядом со мной, чтобы быть уверенным, что, по крайней мере, она существует.

Вызывая в памяти её образ, я никогда не мог его разглядеть. Черты её лица рассеивались, как ускользают от нас черты пригрезившихся персонажей. А иногда, желая насильно сохранить её образ, единственное, что мне удавалось, это визуализировать черты лица Рикарду. Конечно, ведь поэт был близок к ней.

Да! мой разум, без сомнения, крепок, раз он сопротивляется водовороту, который засасывает его…

(Замечу в скобках, что эти поистине навязчивые идеи, которое я описываю, не присутствовали постоянно в моём сознании. На несколько недель они полностью исчезали, и даже в те периоды, когда они вновь налетали, у меня сохранялись и просветления, и помутнения).

Наряду с тем, что я уже изложил, – а это была самая жуткая из моих пыток, – меня стали беспокоить другие мелочи, предательские пустяки. Приведу один любопытный эпизод, который, хотя и не очень важный, заслуживает упоминания.

Несмотря на то, что мы с Рикарду были большими друзьями, близкими друзьями, мы не обращались друг к другу на «ты». Причина, без сомнения была в том, что наше общение началось относительно поздно – мы не были товарищами в детстве. Впрочем, мы даже не обращали на это внимания.

Теперь же иногда я обнаруживал, что внезапно обращаюсь к своему другу на «ты». В первый раз я немедленно поправился, покраснев, как будто совершил бестактность. Но это стало повторяться так часто, что однажды вечером поэт как бы невзначай заметил:

– Дружище, перестань запинаться, тушеваться, краснеть как помидор, когда по ошибке говоришь мне «ты». Для нас с тобой это просто смешно. Вот что, решено: с сегодняшнего дня покончим с «Вы». Да здравствует «ты»! Так гораздо естественнее…

Так и произошло. Однако в первые несколько дней я не знал, как избавиться от некоего смущения, вызванного использованием нового обращения – обращения, которое мне было разрешено употреблять.

Рикарду, обращаясь к Марте, не раз поддевал меня:

– У нашего Лусиу всегда найдутся какие-то причуды… Ты не замечаешь? Он напоминает кисейную барышню… невинную овечку… Такой чудак!…

Однако у этого смущения была причина, и причина, кстати, непростая.

В наших откровенных беседах, во время близости, мы с Мартой говорили друг другу «ты».

Поэтому, зная, что я бываю очень рассеянным, я боялся, что однажды, на глазах у Рикарду, я ошибусь и обращусь к Марте на «ты».

Этот страх в конце концов превратился в навязчивую идею, и именно по этой причине – из-за избытка внимания – однажды у меня начались внезапные обмолвки. Однако, в такие моменты я обнаруживал, что обращаюсь на «ты» не к Марте, а к Рикарду.

И хотя позже мы решили использовать это обращение, моё смущение продолжалось несколько дней, до тех пор, пока Рикарду наивно, доверительно не потребовал, чтобы я и Марта называли друг друга на «ты».

* * *

Мои любовные встречи с Мартой проходили всегда у меня дома, после обеда.

Разумеется, она никогда не хотела отдаться мне в своём доме. У себя дома она только позволяла мне кусать её губы и разрешала серебряные соблазны.

Я даже восхищался очевидной лёгкостью, с которой Марта встречалась со мной каждый день в одно и то же время, задерживаясь надолго.

Однажды я посоветовал ей соблюдать осторожность. Она рассмеялась. Я попросил у неё объяснений: почему её долгое отсутствие не выглядит странным, как она всегда приходит ко мне спокойная, уверенно идёт по улице, никогда не смотрит на часы… И тогда она расхохоталась, впилась мне в губы… убежала…

Никогда больше я не спрашивал её об этом. Дурным тоном было бы настаивать.

Однако это был ещё один секрет, который, присоединившись к моей одержимости, только распалял её…

В общем, неосторожность Марты не знала границ.

В своём доме она целовала меня при распахнутых дверях, не думая, что нас мог застать кто-то из слуг, или даже сам Рикарду, который очень часто внезапно выходил из своего кабинета. Да, у неё никогда не было таких страхов. Как будто с нами этого не могло случиться – как будто мы и не целовались…

* * *

На самом деле, если кто и выглядел абсолютно уверенным, так это поэт. Стоило только взглянуть на Рикарду, чтобы убедиться, что никакие заботы его не тревожат. Я никогда не видел его таким довольным, в таком хорошем расположении духа.

Смутное ощущение печали и горечи, которое время от времени омрачало его после женитьбы, теперь полностью исчезло – как будто с течением времени он уже забыл то событие, воспоминание о котором вызывало ту самую лёгкую тень.

Его прежние душевные заморочки, как он сказал мне, когда я только вернулся в Лиссабон, больше его не беспокоили; в этом смысле его жизнь очистилась.

И – любопытный факт – сразу после того, как Марта стала моей любовницей, все тучи рассеялись, и я мог лучше видеть его хорошее настроение: его гордость, его радость, его победу…

Неосмотрительность Марты теперь росла день ото дня.

Охваченная безумной дерзостью, она даже не скрывала некоторых проявлений нежности, обращённых ко мне, в присутствии самого Рикарду!

Я весь дрожал, но поэт ни разу этому не удивился – он никогда этого не видел; или, если и видел, то только чтобы посмеяться, как-то отреагировать.

Однажды летом мы обедали на террасе, как Марта внезапно жестом, который, по правде говоря, можно было принять за простой девичий каприз, приказала мне поцеловать её в лоб в наказание за что-то, что я ей сказал.

Я заколебался, сильно покраснел; но так как Рикарду настаивал, я наклонился, дрожа от страха, и разомкнул губы, едва коснувшись её кожи…

А Марта:

– Какой позорный поцелуй! Невозможно представить, что ты до сих пор не умеешь целоваться… Тебе не стыдно? Давай, Рикарду, научи его…

Смеясь, мой друг встал, подошёл ко мне… взял моё лицо… поцеловал…

* * *

Поцелуй Рикарду был таким же, точно таким же, такого же цвета, такого же волнения, как и поцелуи моей любовницы. Я чувствовал то же самое.

VI

С каждой ночью мои пытки возрастали, хотя я ясно видел, что все мои страдания, все мои страхи проистекают только из беспорядочных навязчивых идей, а значит, для их существования нет никаких причин. Однако, по крайней мере одна ясная уверенность всё же теплилась во мне: во всяком случае, она и была реальной причиной той нервной дрожи, которая пронзала меня каждую минуту. Мои навязчивые идеи, возможно, будут развеяны, да! – но глубоко внутри мои опасения оправдывались.

* * *

Наши свидания продолжались каждый вечер у меня дома, и сегодня я с трепетом ждал момента наших объятий. Я дрожал и одновременно нестерпимо томился по тому, что заставляло меня дрожать.

Я забыл о своём отвращении; теперь меня волновало сомнение другого рода: хотя наши тела сплелись, переплелись, хотя она была моей, вся она была моей – мне стало казаться, не знаю почему, что я никогда полностью не обладал ей; что полностью обладать этим телом было невозможно по причине некой физической невозможности: как если бы она была моего пола!

И по мере того, как эта галлюцинация проникала в меня, я всё время вспоминал поцелуй Рикарду: этот мужской поцелуй возвращал меня к засосам Марты: такого же цвета, такого же волнения…

………………………………………………………………………………

………………………………………………………………………………

Прошло несколько месяцев.

Время шло, чередуя более и менее спокойные периоды. Я забыл о своих опасениях, о своей тайне, работая над новой книгой новелл – последней, которую мне суждено было написать…

Мои грустные видения, мои большие тетради с рукописями – я собрал вас… собрал вас, вознося к вершинам, а в итоге всё рассыпалось на куски… Бесплодный строитель башен, которым не суждено вознестись, соборов, которые не освятить… Бедные лунные башни… бедные призрачные соборы…

………………………………………………………………………………

………………………………………………………………………………

Примерно в то же время в моём душевном кризисе наметился один интересный поворот, о котором я не могу не упомянуть: в этот период я много думал о своём деле, но совершенно не мучал себя – я размышлял холодно, отстранённо, как будто бы это происходило не со мной.

И самое главное – это заставило меня вернуться к началу нашей связи. Как она началась? Тайна… Да, как это ни странно, но правда в том, что я позабыл о всех мельчайших эпизодах, которые обязательно должны были ей предшествовать. Ведь мы, конечно, не сразу начали с поцелуев, с порочных лобзаний – несомненно было что-то до этого, чего я сейчас не мог вспомнить.

И моя забывчивость была столь велика, что на самом деле у меня даже не было ощущения, будто я забыл эти эпизоды: казалось невозможным их вспомнить, как невозможно для нас вспомнить того, чего никогда не было…

Но эти странности не терзали меня, повторяю: всё это время я смотрел на себя со стороны, в изумлении – ясном изумлении, откуда и пришло моё нынешнее облегчение.

Я вспомнил только одно, я уже рассказывал: первое прикосновение наших рук, наш первый поцелуй… Не так и много. На самом деле всё просто: я знал, что наверняка должно было быть первое прикосновение рук, первое лобзание губ… как во всех романах…

Когда воспоминания об этом первом поцелуе стали более чёткими – он всё время казался мне самым естественным, ничуть не порочным, пусть даже и в губы… В губы? Но я даже в этом не был уверен. Напротив: вполне возможно, что этот поцелуй был в щёку – как поцелуй Рикарду, такой же как поцелуи Марты…

Боже мой, Боже мой, кто бы мне сказал, что я всё ещё нахожусь на середине своего Крестного пути, что всё, что я уже перенёс – ничто по сравнению с новой пыткой – о, на этот раз, пыткой вполне реальной, а не просто наваждением…

Действительно, однажды я начал замечать определённые изменения в отношении Марты – в её жестах, в её лице: неясное смущение, необычная отстранённость, несомненно из-за некоторого беспокойства. Тогда же я заметил, что она уже не так страстно отдавалась мне.

Теперь она проводила меньше времени в моём доме, а однажды вечером, впервые, не пришла.

На следующий день она не обмолвилась о своём отсутствии, а я не осмелился её о чём-либо спросить.

Однако я заметил, что выражение её лица всё же изменилось: вернулась прежняя меланхолическая безмятежность, но теперь эта безмятежность была другой: более светлой, более чувственной, более спокойной…

И с тех пор она стала реже появляться у меня – то приходила в непривычное время, то заходила и тут же уходила, даже не обняв меня.

Так что теперь я жил в нескончаемом страдании. Каждое утро я просыпался в страхе, что мне её не хватает. И с самого утра, не выходя из дома, я ждал её в горячечном волнении, которое ломало меня, сжигало меня.

Сама же Марта и не думала оправдывать своё отсутствие, свои отказы. А я, хотя и желал её, горячо желал, не решался задать ни малейшего вопроса.

В общем, я должен пояснить, что с самого начала нашей связи наша душевная близость закончилась. Действительно, с тех пор как Марта стала моей – я смотрел на неё так, как смотрят на того, кто превосходит нас и кому мы всем обязаны. Я получил её любовь как прихоть королевы – как то, чего меньше всего можно было ожидать, как что-то невозможное.

Вот почему я не проронил ни слова.

Я был всего лишь её рабом – рабом, которому отдалась развратная патрицианка… Раз это так, тем более извращённым было гнетущее меня беспокойство.

………………………………………………………………………………

Однажды вечером я решился.

Прошло уже много времени с назначенного часа, а Марта так и не появилась.

– Ах! что она делает прямо сейчас? Почему она не пришла!?…

Как бы там ни было, мне нужно было хоть что-то знать!

Уже не первый раз, когда мне её не хватало, я был готов искать её. Но я никогда не осмеливался выйти из своей комнаты, по-детски опасаясь, что пусть и поздно – она всё-таки появится.

Однако в тот день я смог победить. Я решился…

В раскалённом нетерпении я помчался в дом своего друга…

Я нашёл Рикарду в кабинете за ворохом бумаг: он отбирал свои неопубликованные стихи для двухтомного издания, с составлением которого возился уже больше года.

– Рад, что ты появился! – крикнул он мне. – Поможешь мне в этом ужасном деле!…

Я что-то пробормотал ему в ответ, не решаясь спросить о его супруге, единственной причине моего неожиданного визита… Быть может, она дома? Маловероятно. Хотя, может быть…

Я увидел её только за ужином. На ней был дорожный костюм…

………………………………………………………………………………

………………………………………………………………………………

Теперь все мои навязчивые идеи полностью исчезли, но превратились в ревность, ревность, которую я скрывал от своей любовницы как нечто постыдное, которую пытался скрыть даже от самого себя, подменяя её прежними фантазиями. Но каждый раз тщетно.

И всё же не проходило более трёх дней, чтобы Марта не отдалась мне.

Физический ужас, который её тело раньше вызывало во мне, снова вернулся. Однако этот ужас вместе с ревностью заставляли меня ещё больше желать её, ещё больше распускались огненными цветами мои любовные судороги.

* * *

Я стал часто повторять тот же опыт: бежал к ней домой в тот вечер, когда она не приходила. Но каждый раз встречал там Рикарду. Марта появлялась только за ужином… А я из-за своей невероятной застенчивости никогда не спрашивал о ней – я даже забывал это сделать, как будто бы и пришёл только для того, чтобы встретиться с другом…

Правда, однажды поэт удивился моим несвоевременным визитам, моему нервическому виду, и с тех пор я уже ни разу не осмелился повторить этот опыт, который был, к тому же, ещё и бесполезным.

Я решил следить за ней.

Однажды вечером я сел в купе, задёрнул шторку и велел остановиться возле её дома… Подождал некоторое время. Наконец, она вышла. Я приказал кучеру следовать за ней на расстоянии…

Марта свернула в переулок, повернула налево, направилась к проспекту, параллельному тому, на котором жила, и где было очень мало строений. Подошла к невысокому зданию, облицованному зелёными изразцами. Вошла без стука…

………………………………………………………………………………

Ах! как я страдал, как страдал!… Я отправился искать очевидное доказательство того, что у неё был ещё один любовник… Безумец! зачем я стал искать!?… Отныне, даже если бы я и хотел, я уже не смог бы обмануть себя…

И как я вообще мог обманываться, думая, что буду не чувствителен к плотскому предательству моей любовницы, что мне не будет дела до того, что она принадлежит ещё и другим…

* * *

Потом началась последняя пытка…

В невероятных тщетных усилиях я пытался забыть о том, что обнаружил – укрыться с головой под одеялом как делают дети зимними вечерами, боясь воров.

Обхватив её, я бился в таком глубоком экстазе, так жадно впивался в неё губами, что один раз она даже пожаловалась мне.

На самом деле, мысль, что она отдаётся другому любовнику, если и заставляла меня страдать в душе, то лишь ещё больше меня возбуждала, ещё больше меня выламывало от желаний…

Да! да! – пурпурные сполохи! – это великолепное торжествующее тело отдавалось трём мужчинам – три самца распластались над ним, загрязняя его, высасывая его!… Три? Кто знает, может, их целое скопище?… И пока эта мысль раздирала меня на части, у меня возникло извращённое желание, чтобы это было именно так…

По правде говоря, когда я сейчас вздрагивал над ней, мне казалось, будто чудовищными поцелуями я овладевал всеми мужскими телами, скользящими по её телу.

Моё рвение обернулось жаждой найти на её теле укус, царапину любви – любой след другого любовника…

И в один прекрасный день, день триумфа, я, наконец, обнаружил на её левой груди большой синяк… В порыве ярости я впился в него губами – сосал его, кусал, разрывал…

Марта, однако, не кричала. Было бы вполне естественно, если бы она кричала от моей грубости, потому что у меня во рту даже был привкус крови. Но нет! – ни стона. Казалось, она и не заметила этой жестокой звериной ласки…

Так что после того, как она ушла, я не мог вспомнить свой огненный поцелуй – невозможно было вспомнить его без странных сомнений…

………………………………………………………………………………

………………………………………………………………………………

О, как много я бы отдал, чтобы узнать другого её любовника… других её любовников…

Если бы она сама рассказала мне о своих романах честно и откровенно, если бы я не знал о точном времени наших свиданий – вся моя ревность исчезла бы, для неё просто не было бы причин.

Вот если бы она не пряталась от меня, если бы пряталась только от других – я был бы первым. А так я мог только льстить себе; я уже никак не мог восстать из попранной гордости. Это и было правдой: все мои страдания исходили только из моей уязвлённой гордости.

Нет, нет, раньше я тоже не ошибался, думая, что никак меня не заденет, если моя любовница отдаётся другим. Ей нужно было только рассказать мне о своих романах, даже о своих оргазмах.

Моя гордость просто не признавала секретов с её стороны. А в Марте всё было тайной. Отсюда – моё гнетущее беспокойство; отсюда – моя ревность.

Мне кажется, я много раз пытался заставить её понять это, показать ей, что я чувствую: чтобы посмотреть, ни подвигнет ли это её на откровенное признание, положив тем самым конец моему мучению. Однако она либо никогда не понимала меня, либо её страсть нужно было принимать за единственное доказательство любви.

* * *

Рядом с этой моей ревностью рассеялись все другие навязчивые идеи, осталось только – как я уже сказал – моё необъяснимое отвращение.

И когда я снова попытался прояснить его для себя, то внезапно испугался: а вдруг это отвращение – результат существования другого любовника?

Я поясню.

Я всегда испытывал чисто внешнюю, физическую брезгливость. Помню, например, в Париже в ресторан, где я каждый вечер ужинал с Жервазиу Вила-Новой, несколько раз заходила молоденькая итальянка, на редкость грациозная девушка, без сомнения натурщица, которая так тронула меня, что я даже почти возжелал её.

Но вскоре всё прошло.

Дело в том, что однажды в воскресенье я увидел, как она прогуливалась рука об руку с одним типом, которого я ненавидел величайшим презрением. Я знал его, встречал каждый вечер за карточным столом в одном самом обыкновенном кафе на площади Сен-Мишель. Это был именно тот тип молодых людей, которого сорокалетние дамы и горничные называют красивым юношей. Белая с розоватым кожа, аккуратно завитые усики, светлые вьющиеся волосы, густые ресницы, крошечный ротик – весь такой сладенький, весь такой приторный; маслянистый в своих манерах, в своих жестах. Консультант из дома мод – да! именно так!…

Меня так взбесило это слащавое существо, что я перестал заходить в то провинциальное кафе на площади Сен-Мишель. На самом же деле я невыносимо страдал от его присутствия. Каждый раз при виде этого типа меня тошнило до рвоты, как от кашицы из прогорклого бекона, куриных потрохов, мёда, молока и аниса…

При встрече с ним – что было нередко – мне никогда не удавалось избежать жеста нетерпения. Между прочим, однажды утром я даже не позавтракал, потому что, сидя в ресторане, в который я обычно не заходил, этот манерный персонаж имел наглость подойти и сесть напротив, за мой столик… Ох! я просто закипел, так сильно мне хотелось надавать ему пощёчин, расквасить его маленький носик градом ударов… Но я сдержался. Заплатил и убежал.

Что ж, увидеть эту юную кокетку за руку с таким знатным идиотом всё равно, что увидеть, как она замертво падает к моим ногам. Она не перестала быть моей любовью, конечно, но я больше никогда не смог даже подойти к ней. Маленький блондин навсегда запачкал её, замазал её. И если бы я и поцеловал её, в моей памяти тут же возник бы его смазливый образ, почувствовался бы влажный вкус его слюны, что-то липкое и вязкое. Обладать ею было бы то же самое, что искупаться в грязном море с жёлтой пеной, где плавает солома, куски древесной коры и дынные корки…

Так вот: а что, если моё отвращение к пленительному телу Марты имело такое же происхождение? Что, если этот самый любовник, которого я не знаю, внушал мне столь резкое отвращение? Вполне могло быть так, по ощущениям, тем более – я уже признавался – когда я обладал ею, у меня было чудовищное ощущение, что я одновременно обладаю мужским телом её любовника.

Но на самом деле, в глубине души я был почти уверен, что всё ещё ошибался; что это был совсем другой мужчина, что причина моего таинственного отвращения намного сложнее. Вернее так: даже если бы я знал её любовника, и испытывал неприязнь к нему, не это было причиной моей тошноты.

На самом деле её плоть никоим образом не отталкивала меня самим этим чувством тошноты – её плоть отталкивала меня только чувством противоестественности, неизвестности; меня тошнило от её тела, как всегда меня воротило от эпилептиков, колдунов, блаженных, королей, пап – от всех, кого окутывала тайна…

* * *

В последней попытке я попробовал спровоцировать Марту на объяснения – искренне описать ей свои мучения, или хотя бы оскорбить её. В общем, любым способом положить конец моему адскому состоянию.

Но я так и не смог. Как только я собирался сказать ей первое слово, я видел её бесконечные глаза… её взгляд околдовывал меня. И словно медиум в гипнотическом сне, я озвучивал совсем другие фразы – возможно, как раз те, которые она заставляла меня произносить.

* * *

Тогда я решил узнать, хотя бы, кто был хозяином того зелёного особняка. Мне были крайне неприятны эти настойчивые расследования, но разве я уже не шёл по следу Марты?

Так что я набрался смелости и решил расспросить в округе о том, в чём хотел удостовериться, пусть даже и у консьержа – если в доме есть вестибюль.

Для своего расследования я выбрал воскресное утро, когда мы с Мартой встречались только в доме поэта – он каждое воскресенье днём возил нас кататься на своём автомобиле, что в то время – шёл 1899 год – производило большое впечатление в Лиссабоне.

Однако, свернув в переулок, ведущий к проспекту с таинственным зданием, я от досады всплеснул руками: мне навстречу шёл Рикарду. Я не смог спрятаться. Он меня уже увидел, не знаю как:

– Эй? Ты – здесь, в это время?… – воскликнул он удивлённо.

Я собрался с силами и пролепетал:

– Да-да… Я шёл к тебе… Но вспомнил, что хотел посмотреть на эти новые улицы… Я так разбит…

– От жары?

– Нет… А ты сам… что здесь делаешь… Утром ты обычно не выходишь… особенно по воскресеньям…

– Ах! этот вечный перфекционизм. Я только что закончил несколько стихотворений. Нестерпимо захотелось их кому-нибудь прочитать и я направился домой к Сергею Варжинскому… Тут рядом… Пойдём со мной… Как раз время обеда…

При этих словах я вздрогнул. Молча и машинально последовал за ним.

Поэт прервал молчание:

– Как там твоя пьеса?

– Я закончил её на прошлой неделе.

– Как!? И до сих пор мне ничего не сказал!…

Я извинился, пробормотав:

– Просто забыл, наверное…

– Дружище! У тебя каждый ответ – это что-то с чем-то!… – я очень хорошо помню, как он воскликнул, смеясь. И продолжил:

– Расскажи мне скорей… Ты доволен своей работой?… Как ты решил ту трудность со вторым актом? Скульптор в итоге умирает?…

А я:

– Всё получилось очень хорошо. Скульптор…

Мы остановились напротив зелёного особняка. И тут я онемел…

Нет! я не верил своим глазам: напротив, на другой стороне улицы – Марта своей неизменно лёгкой походкой, быстрыми и бесшумными шагами, не замечая ни нас, никого вокруг, подошла к этому таинственному особняку, на этот раз постучала в дверь, вошла…

И тут же, резко сжав мою руку, поэт сказал:

– В конце концов, глупо беспокоить нашего русского друга. Мне не терпится узнать о твоей пьесе. Пойдём к тебе. Хочу услышать пьесу прямо сейчас. Тем более, что и автомобиль требует починки. Вечно что-нибудь ломается…

………………………………………………………………………………

Остаток дня я прожил как будто окутанный плотной пеленой тумана. Однако, я всё же смог прочитать свою пьесу супругам. Да, когда мы пришли в особняк Рикарду после того, как заходили ко мне домой, Марта уже вернулась, и я успел заметить, что она переоделась — теперь на ней был дорожный костюм вместо привычного домашнего туалета.

Я также помню, что всё время, пока я читал пьесу, у меня было только одно ясное ощущение: странно, как я, в моём нынешнем душевном состоянии, смог вообще работать.

Кроме того, как я заметил, мои боли, мои терзания, мои навязчивые идеи попеременно чередовались: то накатывали, то исчезали, подобно тому, как в дни народных волнений, между пушечным орудийным огнём и ружейной стрельбой на площадях продолжается повседневная жизнь – точно так, среди страданий и мучений продолжалась моя интеллектуальная жизнь. Вот почему мне до сегодняшнего дня удавалось скрывать ото всех печаль, терзавшую мой разум.

Но наряду с этой ясной идеей, которую я описал, во время чтения пьесы возникла ещё одна – очень странная – мысль. Вот какая: мне смутно казалось, что я сам был своей пьесой – каким-то искусственно созданным вымыслом – а моя пьеса была реальностью.

Одно замечание:

Любой, кто следил за моим рассказом, должен признать, по крайней мере, мою беспристрастность, мою полную откровенность. Фактически, в этом простом обосновании моей невиновности я никогда не щадил себя, излагая свои навязчивые идеи, свои необоснованные заблуждения. Понятые буквально, они могли бы привести к заключению не о моей виновности, а о моём притворстве или – в более узкой интерпретации – о моём безумии. Да, о моём безумии; я не боюсь так писать. Пусть это будет довольно рискованно, но мне необходимо полное доверие до конца моего признания, каким бы загадочным и абсурдным оно ни было.

* * *

Думаю, Рикарду и Марта горячо поздравили меня с этой работой. Но утверждать этого я не могу из-за плотной пелены серого тумана, окутавшей меня и оставившей ясными только те воспоминания, о которых я уже говорил.

Я поужинал с друзьями. Попрощался рано, сославшись на лёгкое недомогание.

Помчался к себе домой. Сразу лёг спать… И, прежде чем заснуть, вызывая в памяти кульминационную сцену этого дня, я обратил внимание на одну странность.

Когда мы остановились напротив зелёного особняка, я внезапно увидел, как Марта рассеянно подходит и стучит в дверь… Теперь же стало ясно, что, судя по тому направлению, в котором она мне представлялась, она непременно должна была идти за нами. Значит, она должна была меня видеть: тогда и я должен был видеть её, когда – я очень хорошо это помню – она оглянулась, проходя мимо высокого строящегося здания. И в это же самое время – не знаю почему – я вспомнил, что мой друг, когда внезапно решил не идти в дом к Варжинскому, закончил свою фразу такими словами:

– … автомобиль нуждается в ремонте. Вечно что-нибудь ломается…

Это были единственные слова, которые я отчётливо помнил – возможно, единственные, в которых я был уверен, что слышал их. И единственные слова Рикарду, удивившие меня…

* * *

Мне потребовалось много времени, чтобы мысленно пересмотреть тот странный день. Но, наконец, я заснул и проспал до утра…

………………………………………………………………………………

Спустя два дня, никого не предупредив, не написав ни слова Рикарду, я, наконец решился уехать…

Ах! какое облегчение я испытал, когда, наконец, ступил на перрон вокзала Орсе: я дышал, моя душа распуталась!…

Дело в том, что я физически страдал от нравственных терзаний моей души. И давно уже меня пленил гнетущий образ: душа моя согнулась, скрутилась, спуталась…

Но теперь, когда я видел, что удалился от всего намешанного вокруг меня, эта странная боль ослабла, а мой разум я ощущал, как раньше – пробуждённым.

При таком желании как можно быстрее оказаться в Париже поездка казалась мне слишком долгой, и мои мучения стали накаляться. Я думал, что никогда не доберусь до Парижа, что не смогу восторжествовать, о чём я, разумеется, мечтал; или меня задержат на полпути по ошибке; или заставят вернуться в Лиссабон; или за мной последуют Марта, Рикарду, все мои друзья, все мои знакомые…

Приступ панического страха пронзил меня, когда в Биаррице в вагон вошёл высокий светловолосый мужчина, в котором, как мне показалось, я узнал Сергея Варжинского. Но посмотрев на него получше – впервые посмотрев на него по-настоящему — я улыбнулся про себя: сходство незнакомца с русским графом наблюдалось только в высоком росте и светлых волосах…

………………………………………………………………………………

Так что теперь я больше не мог сомневаться: я победил. Я прошёл по Площади Согласия, монументальной, аристократической, мерцающей огнями…

Я вновь пропитался Европой, резонировал с её ритмом, во мне взрастал Париж – мой Париж, Париж моих двадцати трёх лет…

* * *

Это были последние полгода моей жизни…

Я прожил их в банальной повседневной реальности: ходил по кафе, театрам, роскошным ресторанам…

Первые несколько недель, и даже позже, я ещё задумывался о своём случае, но не исчерпывающе.

В конце концов – я чувствовал – всё это, глубоко внутри, должно было быть намного проще, чем мне представлялось. Тайна Марты?… Да ладно… Кого только не встретишь… столько авантюристок кругом…

И мне даже казалось, что если бы я захотел, то, приложив усилие, сконцентрировавшись, я мог бы что-то объяснить, мог бы всё забыть. Нет, забыть бы не мог. Стереть печальный эпизод из моей памяти следовало бы так, словно его никогда и не было. И к этому я стремился.

Однако я никак не мог перестать думать об одном обстоятельстве: о неслыханном спокойствии Рикарду – позорном спокойствии. Дело дошло до того, что его жена шла прямо за ним, почти рядом с ним в дом своего любовника? Ведь даже если мы её не видели, она-то, как бы ни была рассеянна, наверняка заметила бы нас. Но не поэтому Рикарду повернул назад!

И тут же меня накрыл круговорот мелочей: тысяча мелких при первом рассмотрении фактов, тысяча незначительных деталей, на которые я только сейчас обратил внимание.

Мой друг уже давно обо всём догадался; волей-неволей он уже давно узнал о наших отношениях… Иначе и быть не могло. Не совсем же он слепой… Невероятно!…

Не он ли сам, первый, всегда хотел видеть меня рядом со своей спутницей? Пересаживался за обеденным столом под предлогом надуманного сквозняка, только чтобы я мог сесть рядом с Мартой и наши ноги смогли переплестись…

Если мы выходили втроём, я шёл рядом с Мартой… А во время наших поездок в автомобиле Рикарду всегда садился за руль, мы вдвоём с Мартой сидели одни на заднем сидении… близко друг к другу… держась за руки. Да, именно потому вскоре наши пальцы сплелись – машинально, инстинктивно… Нет! невозможно представить, что он этого не заметил, он же всё время оборачивался, чтобы что-то нам сказать…

Но вот что странно: я ничуть не боялся, что он увидит наши сплетённые руки; меня это ничуть не волновало, я даже не пытался их разжать… Как будто наши руки существовали отдельно, а мы сидели далеко друг от друга…

Неужели то же самое было и с Сергеем? О, без сомнения… Рикарду так его уважает…

………………………………………………………………………………

Однако самым постыдным, самым невероятным было то, что, зная всё, он продолжал общаться с нами, и его дружба и внимание ко мне и к Сергею росли с каждым днём…

Пусть даже он всё знает, но хранит молчание, потому что сильно любит свою спутницу и, самое главное, не хочет её терять – это всё ещё можно понять. Но тогда пусть, по крайней мере, проявит благородство – пусть не льстит нам, не угождает…

О! как всё это меня возмущало! Не столько его отношение, сколько отсутствие у него гордости. Я никогда не знал, как оправдать отсутствие гордости. И чувствовал, что вся моя приязнь к Рикарду де Лоурейру сегодня рухнула из-за его малодушия. Да, малодушие! Ведь именно он столько раз доказывал мне, что гордость – единственное качество, отсутствие которого непростительно ни в одном характере…

Но я должен пояснить: когда я думал об экстраординарном поведении друга, воспоминания о моих старых навязчивых идеях меня не тревожили. Я совершенно забыл о них. Даже если бы я их и вспомнил, я бы не стал придавать никакого значения тайне, конечно же, тайне наносной: моей ревности, всему остальному…

Лишь иногда, самое большее, на меня нападала смутная тоска, переходящая в меланхолию ко всему, что мучило меня когда-то давно.

Мы такие: время идёт, и всё становится для нас ностальгическим – страдания, боли, даже разочарования…

В самом деле, даже сегодня, расслабленными вечерами, я не могу в отдалённых воспоминаниях избежать неистовой тоски по одному робкому созданию, лишь промелькнувшему в моей жизни. Только по одной причине: потому что она поцеловала мои пальцы; а однажды, улыбаясь, на глазах у всех наших друзей украдкой вложила свою обнажённую зацелованную руку в мою ладонь…

И тут же грациозно исчезла из моей жизни, хотя я, из сострадания – вот сумасшедший! – хотел в лазоревой нежности одарить её самим собой в ответ на её прикосновение…

И я страдал… это была такая малость, но да, я страдал… страдал от нежности… очень мягкой… проникающей… водной…

Мои привязанности всегда были нежностью…

Однако, когда во мне пробудилась эта лёгкая тоска по моему прежнему страданию, то есть, по обнажённому телу Марты, в тот же миг она рассеялась, поскольку я вспомнил позорное поведение Рикарду.

И мой бунт нарастал.

К счастью, до сих пор я не получал ни одного письма от поэта. Хотя я даже бы его не открыл, если бы и получил…

Никто не знал моего адреса. То, что я в Париже, могло стать известным лишь благодаря неожиданным встречам со случайными знакомыми.

Я не покупал португальские газеты. Если в «Матен» появлялась телеграмма из Лиссабона, я её не читал; так что, по правде говоря, я почти победил, забыв кто я такой… Среди космополитической толпы я создавал себя человеком без родины, без связей, без корней во всём мире.

– Ах! как бы мне повезло, если бы я нигде не родился, но всё же существовал… – странным образом много раз вспоминал я в своих одиноких прогулках по бульварам, проспектам, широким площадям…

………………………………………………………………………………

Однажды днём, как обычно листая последние литературные новинки в галереях Одеона, я наткнулся на жёлтую обложку только что изданной книги, о чём гласила традиционная красная полоса… И перед моими глазами раскалёнными буквами засверкало имя Рикарду де Лоурейру…

Да, это был французский перевод «Диадемы», которую только что выпустил смелый редактор, открывая миру новую литературу…

………………………………………………………………………………

………………………………………………………………………………

В тот вечер, впервые с момента приезда в Париж, я пережил несколько по-настоящему сумасшедших часов.

В течение этих часов я погрузился в размышления о Рикарду, о его неслыханном поведении, о недопустимом отсутствии у него гордости.

Я размышлял над всеми мелкими эпизодами, о которых упоминал выше; обнаружил другие, более значимые, в беспамятстве желая вычислить всех возможных любовников Марты… Ни в одной фантазии я не мог представить, чтобы хоть один из мужчин, которых я хоть раз видел рядом с ней, не соприкасался бы с её телом – и её муж знал об этом: Луиш де Монфорт, Нарсизу ду Амарал, Раул Вилар… все, в общем, все…

Однако среди всего этого было ещё кое-что более странное: к этому бунту, к этому отвращению, к этой ненависти – да, к этой ненависти! к Рикарду! – примешивалось непонятное раздражение, ревность, настоящая ревность к нему самому. Я завидовал ему! Завидовал ему из-за того, что она принадлежала… мне, русскому графу, всем остальным!…

И это чувство нахлынуло на меня так сильно в тот вечер, что моментально в моём сознании пронеслась пунцовая мысль убить его, чтобы удовлетворить мою зависть, мою ревность: чтобы отомстить ему!…

………………………………………………………………………………

Но я, наконец, вернулся к своему спокойствию, и, глядя в глаза своему старому другу, у меня оставалось только отвращение, презрение, и страстное желание бросить ему в лицо всю его позорность, всё его малодушие, возопить: «Послушай, мы были её любовниками… и я, и все мы, слышишь? И все мы знаем, что ты тоже это знаешь!…»

* * *

Ночью, перед тем как уснуть, в оглушающем свете мне снова пришла в голову эта тревожная мысль.

«Его малодушие… его отсутствие гордости… Всё так, ну а если я ошибаюсь… если я ошибаюсь… если Марта сама всё ему рассказывает… если он знает всё только потому, что она ему рассказывает…, а если у неё есть секреты от всех, кроме него… как бы я хотел… как бы я хотел, чтобы так было со мной… Но в таком случае… в таком случае…».

И тут же – лихорадочно, интуитивно – мне вспомнилось странное признание Рикарду, которое он сделал однажды вечером, много лет назад… в конце ужина… в Булонском лесу… в Павильоне… в Арменонвильском павильоне…

VII

Начался октябрь девятисотого.

Однажды днём на Бульваре Капуцинов кто-то неожиданно окликнул меня, хлопнув по плечу:

– Ну наконец-то! Я искал Вас…

Это был Санта-Круш де Вилалва, известный антрепренёр.

Он взял меня за руку, усадил рядом с собой на веранде кафе де ля Пэ и сразу высказал своё крайнее удивление, вызванное полным отсутствием новостей от меня, тем более что за несколько дней до своего исчезновения я рассказал ему о своей новой пьесе. Он сообщил, что в Лиссабоне многие спрашивали обо мне; что от каких-то португальцев, ездивших на Всемирную выставку, стало известно, что я, вроде бы, в Париже. Короче: «Что, чёрт возьми, с Вами такое, дружище? Совсем что ли неврастеник?…»

Как всегда, когда мне задавали вопросы о моём образе жизни, я волновался – краснел и мямлил невнятные объяснения.

Известный антрепренёр перебил меня, воскликнув:

– Ладно. Оставим. Давайте сразу перейдём к делу: дайте мне Вашу пьесу.

Я стал говорить, что ещё не закончил, что меня не всё устраивает…

А он:

– Жду Вас сегодня вечером у себя… в отеле… в «Скриб»… Возьмите Вашу пьесу. Хочу услышать её сегодня же… Какое название?

– «Пламя».

– Отлично. До вечера… Премьера в апреле. Последний прогон. Мне необходимо закрыть сезон ударным спектаклем…

* * *

Мне была крайне неприятна эта встреча, положившая конец моему шестимесячному уединению. Но в то же время, в глубине души, я, на самом деле, не жалел об этом. Опять лирика…

С момента приезда в Париж я не написал ни строчки, и даже не вспоминал, что я писатель… И вот, внезапно, мне напомнили об этом, да ещё и с благоговением к моему имени; тем более от того, кто, я знал, не был склонен к лести – такой резкий, такой деловитый…

* * *

Вечером, как и договаривались, я прочитал свою пьесу. Санта-Круш де Вилалва воскликнул: «То, что надо!», и протянул руки к огню; «мой лучший проект» – заверил он.

Я передал ему рукопись на следующих условиях:

Я не буду присутствовать на репетициях и не буду участвовать ни в распределении ролей, ни в любых вопросах постановки. Даже в самых мелочах. Оставляю всё на Ваше усмотрение. Ах, да! и главное: не писать мне ни слова на эту тему…

Известный антрепренёр на всё согласился. Мы поговорили ещё несколько минут.

А перед тем как распрощаться:

– Кстати, – сказал он, – знаете, кто частенько спрашивал меня о Вас? знаю ли я, что с Вами? где Вы?… Рикарду де Лоурейру… что его друг ни разу ему не написал… Я также представляю его одноактную пьесу… в стихах… Доброй ночи…

* * *

Я уже позабыл о встрече с антрепренёром, о своей пьесе, обо всём – я окончательно погрузился в свою былую отрешённость, как вдруг мне пришла в голову новая идея для последнего акта «Пламени», совершенно отличная от той, что была в рукописи: идея прекрасная, великолепная, взволновавшая меня.

Я на одном дыхании заново переписал весь акт. А однажды не смог устоять – отправился с рукописью в Лиссабон.

* * *

Когда я приехал, репетиции были ещё в самом начале.

Все актёры горячо меня обняли. А Санта-Круш де Вилалва:

– Ну!… я даже не сомневался, что Вы появитесь!… Знаем мы вас… Все вы одинаковые…

Репетиции шли прекрасно. Роберту Давила в роли скульптора определённо должен был создать один из лучших своих образов.

Прошло два дня.

Но вот что странно: я всё ещё не говорил о новом акте своей пьесы – единственной причине, по которой я решил вернуться в Лиссабон вопреки всем своим планам, против своей воли.

Только на третий день, набравшись смелости (именно так: мне нужно было набраться смелости), я рассказал антрепренёру о причине, которая привела меня из Парижа в Лиссабон.

Санта-Круш де Вилалва попросил рукопись, но не согласился, чтобы я её зачитал.

А на следующее утро:

– Дорогой мой! – воскликнул он. – Вы с ума сошли! Предыдущая версия – шедевр. Но это, простите меня… Могу я высказаться откровенно?…

– Пожалуйста… – ответил я, и тут же заволновался.

– Бред!…

Меня прожёг острый приступ гнева, как только я услышал эти невежественные, недальновидные слова антрепренёра. Ибо если я сам и угадывал проблески гениальности в своих работах, то именно на этих страницах. Но у меня хватило сил сдержаться.

Не знаю точно, что происходило потом. Несомненно только то, что пьесу сняли с репетиций, так как я не согласился ставить её в первоначальном варианте, а театр, заручившись поддержкой директора и ведущих актёров, категорически отказался выпускать пьесу с новым финалом.

Я порвал отношения и с тем, и с другими, и потребовал передать мне все копии рукописи и росписи ролей. Моё требование нашли вызывающим – я хорошо это помню – главным образом, из-за бескомпромиссного тона, которым я настаивал.

Вернувшись домой, я бросил всё вместе с оригиналом рукописи в огонь.

Так сложилась судьба моего последнего произведения…

* * *

Прошло несколько недель.

Физические боли моей души снова вернулись; но теперь это были необъяснимые боли, по крайней мере причину их я не понимал. С момента прибытия в Лиссабон – ясное дело – я не пытался разыскать ни одного своего знакомого. Иногда мне даже казалось, что люди, которых я когда-то знал, избегают меня. Это были литераторы, драматурги, журналисты, и все они, безусловно, намеревались таким образом польстить известному антрепренёру, от которого все они так или иначе зависели, не сегодня, так завтра.

Только одно удивляло меня: Рикарду, со своей стороны, ни разу не навестил меня. Впрочем, в то же самое время это представлялось мне вполне объяснимым, даже естественным: он-то несомненно знал причины моего отъезда и потому разумно ретировался.

Я очень ценил такое поведение и хотел, чтобы так было и дальше. Иначе между нами произошла бы очень неприятная сцена. Глядя на него, я не смог бы сдержать свои обиды.

Случай с «Пламенем» меня изрядно вымотал. Меня всегда тошнило от всего, что касалось искусства в его меркантильном аспекте. Ибо только негоция подписала приговор новой версии моей пьесы: фактически вместо того, чтобы быть просто театральным представлением с напряжённым, но гладким сюжетом, как в изначальном варианте – новый акт был глубоким и тревожным; он должен был разорвать завесу в Запредельное.

В последней попытке прижиться в реальности я стал целыми днями бесцельно бродить по улицам города, часто выбирая окраины…

Помню, как я гулял по проспектам, сворачивал в переулки, шёл торопливо, почти бежал, как тот, кто тщетно ищет встречи, не знаю почему я иногда делал такое сравнение.

Обычно к вечеру, уставший, продрогший, разбитый, я рано приходил домой, спал вязким сном до самого утра…, а утром возвращались мои химеры…

И что любопытно: всё это время я ни разу не помышлял вернуться в Париж и погрузиться там в спокойное одиночество моей души. Не потому, что сегодня мне не нравится этот образ жизни. Просто такой вариант никогда не приходил мне в голову…

Однажды утром я внезапно увидел, как кто-то переходит улицу, направляясь ко мне…

Я захотел убежать. Но ноги прилипли к земле. Рикарду, собственной персоной, стоял передо мной…

………………………………………………………………………………

Сейчас уже невозможно вспомнить первые слова, самые банальные, конечно, которыми мы обменялись при встрече. Разумеется, поэт сказал, какое изумление вызвало у него моё исчезновение и моё нынешнее поведение.

Как бы там ни было, говорил он со мной тоном глубокой печали, а во всём его облике читалось выражение искреннего разочарования. Возможно даже, когда он рассказывал мне всё это, его глаза увлажнились от слёз.

Я же, со своей стороны, так как Рикарду стоял напротив, всё ещё не мог размышлять: густая пелена тумана накрыла меня, такая же как в тот последний вечер, что я провёл с моим другом.

Я молча выслушал его ламентации, пока внезапно, освободившись, я уже не мог сдерживать себя, и, как я и боялся, высказал ему всю свою ненависть: мой бунт, моё отвращение…

После моих слов его болезненное выражение лица не изменилось – поэт, казалось, не находил их странными, словно я давал ему вполне естественный ответ на его слова. Только теперь по его лицу уже точно текли слёзы; но боль, которая их вызывала, отличалась от предыдущей.

Закончил я так:

– … Ты втянул меня в эту грязь… Вот почему я сбежал… из-за этого позора… Слышишь? Ты слышишь!?

Тогда он весь задрожал. Лицо почернело…

На мгновение он замер, и, наконец, заговорил очень странным голосом – приглушённым, плачущим – настолько необычным, что, казалось, он говорил не своим голосом:

– Ах! как же ты ошибаешься… Мой бедный друг! Мой бедный друг!… Каким безумцем я был в минуты своего триумфа… Я никогда не думал, что другие могут этого не понимать… Выслушай меня! Выслушай меня!… О! ты должен меня выслушать!…

Не по собственной воле, опустошённый, я молча внимал его откровениям, как будто бы ведомый золотыми и огненными нитями, пока он убеждал меня:

– Да! Марта была твоей любовницей, и не только твоей… Но я так никогда и не знал, кто были её любовники. Она всегда сама мне всё рассказывала… Я же только указывал их ей, показывал их!

Да! Да! Я победил, когда встретил её!… Неужели ты не помнишь, Лусиу, каким мучением была моя жизнь? Уже забыл?… Я не мог быть никому другом… не мог испытывать привязанности… Всё во мне отзывалось эхом нежности… когда я ещё только мог догадываться о нежностях… А к тем, кто их обещал, на меня накатывало только желание приласкать, желание обладать – чтобы удовлетворить свою нежность, усилить свою дружбу…

Вспышка рыжего света ослепила мою душу.

Поэт продолжал:

– О, как я страдал… как я страдал!… Ты проявил ко мне сильную привязанность; я хотел всколыхнуть твою привязанность, а именно: вернуть тебе её, но для меня это было невозможно!… Только если бы я поцеловал тебя, если бы я обнял тебя, если бы я овладел тобой… Ах! но как овладеть существом своего же пола?…

Никак! Никак! Я видел твою дружбу, видел ясно, но я не мог её прочувствовать!… Она сама – фальшивое золото…

Но однажды ночью, наконец-то, фантастической бессонной ночью, я победил! Я нашёл Её… да, я создал Её! Я создал Её… Она только моя, понимаешь? – только моя! Мы настолько понимаем друг друга, что Марта словно моя душа. Мы думаем так же; чувствуем одинаково. Мы оба – одно целое… Да! и с той самой ночи я смог, победоносно смог, запустить внутри себя твою страсть – вернуть тебе твою дружбу: я велел Ей стать твоей! Но, когда ты прижимал её к себе, это я держал тебя в своих объятиях… Я удовлетворил свою нежность: Я победил! И обладая ею, я чувствовал, что в ней была та дружба, которую я должен был передать тебе, так же, как другие ощущают в душе свои страсти. В тот момент, когда я её нашёл – слышишь меня? – словно бы моя душа, приобретя пол, материализовалась. И я овладел тобой одним только сознанием, но материально! Вот моя победа… Непревзойдённая победа! Великая тайна!…

………………………………………………………………………………

– О! как же я страдаю сегодня… как я страдаю, снова разорванный на куски….

Ты так плохо думал обо мне… Тебе было противно… ты вопил о бесчестии, кричал о низости… а моя гордость возрастала с каждым рассветом!… Ты убежал… И, по правде говоря, ты убежал из-за ревности… Ты не был моим единственным другом – ты был первым, главным – но и к другому я тоже испытывал нежность… Так что я послал Её поцеловать того другого… Варжинского, ты прав, Варжинского… Я считал его своим близким другом… он казался мне таким непосредственным… таким преданным… таким достойным любви… А он обманул меня… он обманул меня…

Заколдованный, я как под гипнозом слушал поэта – онемевший от удивления, неспособный произнести ни слова…

Его боль была очень реальной, его раскаяние очень искренним; и я заметил, что тон его голоса изменился, стал яснее, когда он упомянул русского графа – и тут же в следующих фразах снова помутнел:

– Чего стоят другие по сравнению с твоей дружбой? Ничего! Ничего!… Ты мне не веришь?… Да! но ты должен мне верить… ты должен меня понять… Идём!… Она – только моя! Ради твоей дружбы я готов променять всё – даже свою тайну. Идём!…

Потом всё закружилось…

Он больно схватил меня за руку… заставил бежать с ним…

………………………………………………………………………………

Наконец мы добрались до дома Рикарду. Вошли… Взлетели по лестнице…

Когда мы проходили по коридору первого этажа, мне бросилась в глаза одна незначительная деталь, которую, не знаю почему, я всё время потом вспоминал: на консоли, куда слуги обычно кладут корреспонденцию, лежало письмо… Это был большой проштампованный конверт с золотым гербом…

Странно, что в такой кульминационный момент я смог заметить такие мелочи. Этот золотой герб галлюцинацией плясал у меня перед глазами. Однако я не смог разглядеть его рисунок – я видел только то, что это был золотой герб и, в то же время – что особенно странно – мне показалось, что я сам уже получал точно такой конверт.

Мой друг, хотя и находился в сильном волнении, открыл письмо, быстро прочитал его, тут же скомкал и бросил на пол…

Затем ещё сильнее схватил меня за руку.

Всё вокруг меня закачалось… Я чувствовал себя с разбросанными душой и телом посреди свистящего водоворота… я боялся, что попал в руки сумасшедшего…

Ещё более странным, ещё более сдавленным, ещё более фальшивым голосом, точнее, голосом, который, казалось, никогда не принадлежал ему, Рикарду в бреду кричал мне:

– Пойдём посмотрим! Пойдём посмотрим!… Пора развеять химеры… Она только твоя! только твоя… ты должен мне поверить!… Повторяю: как будто бы моя душа, обретя пол, материализовалась, чтобы обладать тобой… Она только моя! только моя! Только ради тебя я её разыскал… Но я не позволю тебе разлучить нас… Вот увидишь… вот увидишь!…

Произнося эти бессвязные невозможные слова, он в ярости потащил меня в спальню своей жены, располагавшуюся на втором этаже.

(Любопытная деталь: в тот момент у меня не было ощущения, что слова, которые произносил Рикарду, были невозможными; я просто думал, что они полны глубокого отчаяния…)

Мы подошли. Рикарду грубо толкнул дверь…

В глубине комнаты, стоя перед окном, Марта листала книгу…

Бедняжка едва успела обернуться… Рикарду вытащил револьвер, который спрятал в кармане пальто и, не успел я дёрнуться, выстрелил ей в упор…

Марта упала замертво… Я замер в дверях…

А потом случилась Тайна… фантастическая Тайна моей жизни…

Чудо! Проклятье! У окна, растянувшись, лежала не Марта – нет! – это был мой друг, это был Рикарду… А у моих ног – да, у моих ног! – валялся его ещё дымящийся револьвер!…

А Марта, она исчезла, тихо испарилась, как будто погасло пламя…

В ужасе я испустил истошный крик – пронзительный, сокрушительный крик и, охваченный страхом, вытаращив глаза, взлохмаченный, я как сумасшедший помчался прочь… по коридорам, залам… лестницам…

Но подоспели слуги…

………………………………………………………………………………

………………………………………………………………………………

… Когда я смог логически рассуждать, соединять две мысли; в общем, когда я очнулся от этого безумного, галлюцинаторного, адского кошмара, который и был реальностью, невероятной реальностью — оказалось, что я арестован и сижу в камере полицейского управления под бдительным оком дежурного…

VIII

Остаётся рассказать немного. Я даже мог бы на этом закончить своё признание. Однако добавлю ещё несколько слов.

Следует затронуть сам процесс. Он не представлял ничего достойного упоминания. Со своей стороны, я даже не пытался оправдаться в преступлении, в котором меня обвиняли. За невероятное никто и не отвечает. Вот почему я замолчал.

Речь моего адвоката – выше всяких похвал. Он, должно быть, сказал, что, по существу, настоящим виновником моего преступления была Марта, которая исчезла и которую полиция, я полагаю, тщетно разыскивала.

В моём преступлении, конечно же, подразумевался мотив страсти. Я казался романтически-загадочным сфинксом. Так что над всем парила смутная таинственность. Отсюда и доброжелательность присяжных.

Однако я должен заявить, что о моём судебном процессе я сохраняю довольно невнятные воспоминания. Вся моя жизнь рухнула в тот момент, когда револьвер Рикарду упал к моим ногам. Перед такой фантастической тайной я потерпел поражение. Что же тогда произошло такого, что вернуло меня в реальность?… С того момента и до сегодняшнего дня тюрьма казалась мне успокоением, концом, развязкой…

Поэтому долгие утомительные часы, проведённые в суде, я видел, как в тумане – как фальшивые, разворачивающиеся абсолютно не в той обстановке, в какой они должны были бы проходить…

Мои «друзья», как всегда бывает, отстранились от меня: и Луиш де Монфорт, который столько раз заявлял о своей дружбе, и Нарсизу ду Амарал, в чью привязанность я также верил. Короче говоря, ни один из них не навещал меня в ходе процесса, чтобы поддержать. Хотя меня ничто уже не могло воодушевить.

Однако в лице своего защитника я нашёл настоящего друга. Я забыл его имя; помню только, что он был ещё молод, и что его лицо поразительно напоминало лицо Луиша де Монфорта.

Позже, во время слушаний, я также не мог не заметить, что допрашивавший меня судья немного походил на врача, лечившего меня восемь лет назад от менингита, который чуть не свёл меня в могилу.

Любопытно, что наш мозг, способный абстрагироваться от всего в решающий момент, не оставляет без внимания такие мелкие детали…

* * *

Я уже говорил, что мои десять лет заключения пролетели быстро.

В общем, жизнь в тюрьме, где я отбывал своё наказание, была не самой тяжёлой. Месяцы шли одинаково монотонно.

У нас был широкий огороженный двор, по которому мы в определённые часы могли гулять, всегда под присмотром охранников: они следили за нами, прогуливаясь тут же, рядом, а иногда мы даже перекидывались парой слов.

Двор заканчивался высокой стеной, огромной толстой стеной, нависавшей над широкой улицей, точнее, над своего рода площадью, где пересекалось несколько улиц. Напротив – деталь, которая врезалась мне в память – жёлтые бараки (или, может быть, ещё одна тюрьма).

Самым большим удовольствием для некоторых заключённых было перегнуться через верх огромной стены и смотреть на улицу, то есть: на жизнь. Но тюремщики, как только их обнаруживали, грубо сгоняли оттуда.

Я редко подходил к стене – только если кто-то из заключённых настойчиво звал меня широкими таинственными жестами – потому что ничто из того, что было за её пределами, не могло заинтересовать меня.

К тому же, я никогда не мог избежать сухого озноба страха после того, как однажды я перегнулся через эту стену и увидел, как она почерневшая, ленивая, поцарапанная, по редким остаткам старой жёлтой краски сползает далеко вниз.

* * *

Мне никогда не приходилось жаловаться на охранников, как некоторым из моих товарищей, которые шёпотом рассказывали мне о жестоком обращении, жертвами которого они стали.

Однако временами издалека доносились странные крики – то хриплые, то пронзительные. Однажды заключённый мулат – мистификатор, конечно – сказал мне, что его безжалостно били ужасными кнутами – холодными, как ледяная вода, добавил он доверительно…

На самом деле, я редко общался с другими заключёнными. Это были – с первого взгляда понятно – ничем не примечательные существа, без образования и культуры, выходцы из низов, полных пороков и криминала.

Я отдыхал только в те минуты, когда гулял по большому двору, разговаривая с одним блондином – благовоспитанным, высоким и дёрганым молодым человеком. Он признался мне, что также искупает вину за убийство. Он убил свою любовницу, известную французскую певицу, которую привёз в Лиссабон.

Для него, как и для меня, жизнь остановилась – он также пережил кульминационный момент, о котором я упоминал в начале своего признания. Между прочим, мы часто говорили об этих грандиозных моментах, и он обмолвился о возможности ухватить их, сохранить самые прекрасные часы нашей жизни – рыжие от любви или страдания – и, таким образом, иметь возможность их видеть, ещё раз прочувствовать их. Он сказал мне, что это – самая главная забота его жизни, искусство всей его жизни…

Слушая его, внутри меня просыпался писатель. Какие прекрасные страницы могли бы описывать столь животрепещущую тему!

* * *

Хватит, я не хочу больше рассказывать о своей жизни в тюрьме, в которой нет ничего интересного для других, да и для меня самого.

Годы пролетели незаметно. Благодаря моей бесконфликтности, моей покорности, все относились ко мне с величайшей симпатией и смотрели доброжелательно. Сами начальники, которые часто вызывали нас в свои кабинеты или сами приходили к нам, разговаривали, задавали вопросы, оказывали мне наибольшее внимание.

… Пока однажды срок моего приговора не подошёл к концу, и двери тюрьмы открылись…

Неживой, ни замечающий ничего вокруг, я тут же удалился в этот сельский дом, одинокий и затерянный, откуда я никогда больше не сдвинусь с места.

Я чувствую себя спокойным – ни желаний, ни надежд. Меня не волнует будущее. Моё прошлое, когда я его пересматриваю, кажется мне чужим прошлым. Я живу, но это не я. И до настоящей смерти мне остаётся только созерцать часы, скользящие мимо… Настоящая смерть — просто очень глубокий сон…

Но самое главное: моё желание – не прекращать описывать искренне и предельно просто своё странное приключение. Оно доказывает, что факты, которые кажутся нам очевидными, часто наиболее запутанны; оно доказывает, как часто невиновный не может оправдаться, потому что в его оправдание не могут поверить – хотя оно и правдивое.

Итак, чтобы мне поверили, я должен был сначала молча в течение десяти лет искупать вину за преступление, которого не совершал…

Чтобы жить…

1-27 сентября 1913 года – Лиссабон

«Признание Лусиу»: роман и текст

Мария Мазняк

«Это – моё лучшее произведение по мнению многих, да и по-моему тоже».

Из письма Мариу де Са-Карнейру к Фернанду Пессоа от 30 сентября 1913 г.

В первой половине XX века Португалия подарила миру ряд оригинальных литераторов. Но если одни быстро приобретают известность, то имена других по разным причинам лишь постепенно входят в плеяду мировой классики. Среди последних – имя Мариу де Са-Карнейру.

Мариу де Са-Карнейру родился в 1890 году, в год Британского Ультиматума, поставившего под удар португальские колонии в Африке. Он рос, когда в самой Португалии ещё свежо помнился романтизм (Алмейда Гарретт, Антеру де Кентал); перерастал рубеж веков, когда расцветал реализм (Эса де Кейрош); взрослел, когда вырывался вперёд символизм (Антониу Нобре, Камилу Пессанья), но к творческому старту подошёл в период разгоревшейся глобальной модернизации не только искусства, но и всего уклада жизни – парижская школа кубизма, итальянский футуризм, социальные революции в России (1905) и Португалии (1910), цветомузыка А. Н. Скрябина, остромодные балетные «Русские сезоны» Сергея Дягилева, теория относительности Альберта Эйнштейна (1905 и 1915 годы), рождение авиации (1906), развитие кинематографа, Первая мировая война (1914–1918)…

Поэтому не удивительно, что диапазон стилевой принадлежности его произведений чрезвычайно широк: романтик, декадент, символист, футурист и кубист, экспрессионист, сюрреалист и даже экзистенциалист.

* * *

На одной из центральных улиц Лиссабона сохранилась мемориальная доска, на которой значится, что в этом доме родился и жил «португальский поэт и писатель Мариу де Са-Карнейру (1890–1916)». Эта лаконичная надпись точно отражает два основных направления творческого наследия португальского автора: поэтическое и прозаическое. Это наследие, за исключением отдельно изданных романа «Признание Лусиу» (1914) и поэмы «Маникюр» (1915)[3], умещается в четыре сборника: два прозаических – «Начало» (1912) и «Небо в огне» (1915) и два поэтических – «Растворение» (1913) и «Знаки золота» (1937, посмертно).

Следует быть предельно внимательными к датам жизни и творчества португальского литератора – и тогда становится ясно, что жизнь он прожил очень короткую, а его творческое наследие может уместиться в одном томе. Но и за отпущенные три-четыре года Мариу де Са-Карнейру претерпел сложную эстетическую эволюцию. Каждое из его произведений – это целый универсум новых мыслей и стилевых экспериментов, а сам он – творец особого мира образов.

* * *

На годы литературного старта Са-Карнейру, 1912–1913, приходится самый разгар общемировых исканий новых подходов в искусстве, науке, социальной жизни.

Этот тренд в начале XX века на разрыв с мировоззрением XIX столетия существовал не только в художественной среде. Художники же чувствовали не только обрушение старого мира, но и настоятельную необходимость в новых средствах отражения изменяющейся действительности. Разрушение иерархии ценностей, стремительное вторжение сферы иррационального в строгие границы сознания, неустойчивость социального бытия, отображения незнакомых XIX веку ощущений находят своё отражение в искусстве, порождая многочисленные направления и школы модернизма.

1912 год, год старта молодого литератора, оказался очень насыщенным и значительным для него. Его первые опубликованные литературные опыты были благосклонно приняты публикой, а сам он в это время знакомится с молодыми португальскими интеллектуалами, с которыми они вместе чуть позже, объединившись в «группу “Орфея”», задумают радикально изменить не только португальскую, но и европейскую литературу.

Важнейшим событием среди этих контактов, судьбоносным для последующего развития португальской литературы явилась встреча двух писателей: Мариу де Са-Карнейру и Фернанду Пессоа. Они стали горячими собеседниками, единомышленниками, друзьями. Сложился необычайно креативный творческий союз. Их дружеское интенсивное общение, главным образом, эпистолярное, плодотворное обсуждение и взаимное влияние, горячечные выступления в защиту Нового искусства, смелые эксперименты в стихах и прозе почти в одночасье сформировали уникальное эстетическое явление Первого португальского модернизма.

Желая насытить литературу принципиально новым видением, Фернанду Пессоа, зарекомендовавший себя к этому времени как теоретик, при участии Са-Карнейру разрабатывает первый из трёх взаимодополняющих стилей, получивший название «паулизм».

Паулизм представляет собой ярко-выраженную концентрацию на субъективном начале, то есть, в нём доминирует внутренний мир над внешним. Паулистский стиль характеризуется вольным перемешиванием субъектного и объектного; заменой логических связей между мыслями, идеями, образами на ассоциативные; восклицательными предложениями; выразительным словарём семантического круга печали, пустоты души, щемящей тоски по иным вещам, потустороннему, Запредельному; широким использованием прописных букв, которые раскрывают смысловую глубину отдельных слов.

В течение 1913 года и Са-Карнейру, и Пессоа создают ряд «паулистских» произведений в поэзии и прозе. В августе 1913 года Пессоа удаётся опубликовать в журнале «Агия» («Орёл») небольшой «паулистский» текст под названием «В лесу отчуждения», и как поддержку и приятие этого эксперимента Са-Карнейру использует фрагмент текста в качестве эпиграфа к своему роману «Признание Лусиу».

Отдавая дань новому модному стилю – паулизму – Са-Карнейру уже на первых страницах своего романа «Признание Лусиу» погружает читателя в «атмосферу эстетической вседозволенности», используя в высшей степени образную речь с преобладанием метафор, синтестезий, изысканных эпитетов для описания «арт-шоу» экстравагантной американки. Удивительные определения, неожиданные наречия, новаторские характеристики, эллиптические конструкции и неполные фразы, в общем – выразительные изменения синтаксической логичности текста – отражают заметную, стремительную литературную эволюцию Мариу де Са-Карнейру от первых, ещё сдержанных писательских экспериментов дебютного сборника «Начало» до стилистического и даже риторического апогея романа «Признание Лусиу».

В унисон с модернистскими течениями, к которым Са-Карнейру присоединяется с 1913 года, его эволюция как прозаика шла по пути приверженности всему фантастическому и иррациональному, как на уровне сюжета, так и на уровне проработки персонажей. Одновременно Са-Карнейру создаёт новый язык – язык эстетического общения, который существует и функционирует благодаря креативному использованию ценностно-значимых категорий естественного языка; он полностью обновляет повествовательный дискурс, обогащая его путём использования выразительных элементов. В поддержку этого нового поэтического языка высказывается Са-Карнейру в своих письмах 1913 года: «… некоторые не понимают язык только потому, что игнорируют само его существование, а если бы они посмотрели чуть внимательнее, то сразу бы заметили, что этот язык прекрасно им знаком, только он более широкий и более бронзовый, более звучный и более огненный…»[4].

* * *

Итак, в самом начале 1914 года Са-Карнейру выпускает роман «Признание Лусиу», который (наряду с вышедшим тогда же поэтическим циклом «Растворение») моментально делает его состоявшимся литератором как в глазах друзей и почитателей – пусть и немногочисленных – так и в своих собственных. Сам автор характеризует свой прозаический эксперимент как «обширную, пространную повесть», о чём сообщает в письме к Пессоа от 30 сентября 1913 года, то есть спустя три дня после завершения произведения.

Признание Лусиу – «самое непоследовательное, самое запутанное и неясное» — раскрывает нам сознание и душу как самого протагониста – писателя Лусиу, так и его друга поэта Рикарду; между друзьями почти нет секретов, нет их у героя и от читателей. Тайна, которая окутывает рассказываемую историю, возникает не из-за того, что непосредственно совершают герои, а именно из того, что мы очень неточно знаем, кем именно являются сами герои, кем именно они приходятся друг другу; какие именно обстоятельства их сопровождают; о чём именно они думают. Всё повествование соткано из субъективности.

В глазах обычного человека, того обычного человека, которому завидуют и которого одновременно презирают герои повествования, фабула романа сводится к коллизии любовного треугольника: писатель Лусиу Важ, поэт Рикарду де Лоурейру и Марта, «таинственная» супруга Рикарду.

Но это и ментальный треугольник крайне субъективного восприятия себя и мира, и в этом треугольнике на уровне письма выстраиваются Лусиу, Рикарду и Са-Карнейру. И мы можем узнать и осознать эту напряжённую субъективность произведения, если проследим «биографические совпадения» между Лусиу и/или Рикарду и Са-Карнейру.

Как Лусиу, Са-Карнейру опьянён Европой, как Лусиу он изучает, или лучше, не изучает юриспруденцию в Парижском университете; как Лусиу и Рикарду, он самозабвенно любит «великую столицу», ищет «родственную душу», способен воспарить над обычной каждодневной жизнью; как Рикарду, он испытывает отвращение к жизни, тоску по тому, что имеет и чего никогда не имел; он также видит или не видит себя в своём будущем: – «… до сегодняшнего дня я так и не увидел себя в своём будущем…», – говорит Рикарду; «я не вижу себя в этом потом», – признаётся Са-Карнейру в письме к Пессоа.

Из трёх центральных персонажей – Лусиу, Рикарду и Марта – Лусиу выступает в роли рассказчика истории; именно с ним мы знакомимся на первой же странице романа: писатель, автор одной книги новелл, «праздно прожигающий свою молодость», завсегдатай более или менее артистических кружков Парижа. Один из таких кружков собирался в доме Рикарду де Лоурейру. Там бывали Нарсизу ду Амарал – великий композитор (скорее всего, прототипом послужил композитор Руй Коэлью, планировавший организовать в Лиссабоне серию концертов паулистской музыки)[5], Анисету Сарзедаш – безжалостный литературный критик, а также Луиш де Мон-форт, драматург из «Глории» и Раул Вилар – модный скульптор. Два последних – не случайные персонажи в тексте романа; они – главные действующие лица других произведений Са-Карнейру. Внимательный читатель сможет встретить Луиша де Монфорта на страницах повести «Инцест»[6] из дебютного сборника «Начало»; а Рауля Вилара в одном из ранних повествований «Безумие»[7].

Лусиу (так же, как Рикарду и как сам Са-Карнейру) влюблён в Париж. Сколько прекрасных, восторженных строчек – поэтических и прозаических – восхваляют, воспевают эту «великую латинскую столицу». В Париже Лусиу проводит время в компании Жервазиу Вила-Новы.

Любопытным человеком был этот Жервазиу Вила-Нова, скульптор-авангардист, яркий, дерзкий, решительный, доминирующий в любой компании, в каждом разговоре с Лусиу. Нетрудно предположить, что прототипом этого персонажа стал художник Гильерме де Санта-Рита, называвший себя Санта-Рита Пинтор, кубист и футурист. «Последнее время я часто вижусь с Гильерме де Санта-Ритой. Он – экстраординарный тип, но тем не менее интересный», – откровенничал Са-Карнейру в письме к Пессоа от 28 октября 1912 года. Трагическая судьба ждала художника Санта-Риту Пинтора, который скончался от испанки в 1918 году, завещав перед смертью сжечь все свои картины. И хотя об этом Са-Карнейру узнать не довелось, так как поэт покончил с собой двумя годами ранее, своим писательским талантом он предугадывал нечто подобное и потому – печальная судьба была уготована скульптору Жервазиу, который «принял страшную смерть, бросившись под поезд».

* * *

«Признание Лусиу» в критической литературе не принято рассматривать как пример реализации эстетики детектива прежде всего в силу того, что несмотря на наличие элементов традиционного детектива (смерть – убийство, расследование или его попытки, разоблачение или подобное ему действие, суд и приговор), чрезвычайно сильным оказывается отклонение от норм традиционного жанра за счёт субъективного начала рефлексии героя-рассказчика и признания невозможности рационального объяснения сложившихся обстоятельств в силу победы иррационального.

Повествование романа характеризуется психологической эволюцией главного героя, который оказывается вовлечённым в обстоятельства, не подвергающиеся логическому осмыслению. Роман обрамлён главами, содержащими детективный сюжет, тогда как центральная часть содержит философские и психологические размышления героя. В своей исповеди Лусиу постоянно ориентирует читателя на «правдивость», «ясность» излагаемых событий (отсылка к имени героя: Lucio – luz – свет), однако нарастающая алогичность происходящих событий лишь акцентирует двусмысленность сюжетной линии, предлагая её одновременное развитие в области реального и иррационального.

Рефлексии подвергается не только сам факт загадочного преступления, но и отношение героя к описываемым событиям и к своей роли в них. Пытаясь восстановить этот необъяснимый «несчастный случай», герой апеллирует к своей памяти, к своему разуму, к своему сознанию.

Тем не менее, в этом монологе повествователя и кроется ответ, перверсивная разгадка преступления: тайна становится одновременно условием осуществления расследования, точнее «саморасследования» и объяснением произошедших событий. Переосмысление происходит на уровне того, что история догадки, характерная для детектива, трансформируется здесь в принятие тайны, как неотъемлемой составляющей поэтики произведения.

Здесь мы подходим к вопросу о соотношении нарочито усложнённой поэтики модернистского романа и принятой простотой массовой литературы.

Традиционно модернизм определяется как тип художественного сознания, принципиально дистанцирующегося от сферы массовой культуры. Однако существует и иная, обратная перспектива, подразумевающая, что «топовое» и «популярное» искусство находятся во взаимодополняющих отношениях напряжённого диалога, возникающего между нарочитой усложнённостью модернистской поэтики и кажущейся простотой массовой литературы. Так возникает «двойной сюжет» и, следовательно, двойная интерпретация: всё, рассказанное Лусиу – плод воображения рассказчика, плод больного, безумного воображения; и всё, рассказанное Лусиу – реальность, невероятная реальность, существующая в нарративном пространстве модернистского текста.

В целом творчество Мариу де Са-Карнейру представляет собой беспрестанное искание поэтом своего места в бытии и трагически конфликтную ситуацию постоянного балансирования между бытием и небытием, когда небытию и воображаемому миру приписываются все смыслы и краски бытия и оно, как обманчивая грёза, обещает открыть путь к новой, полноценной жизни.

* * *

В романе показано, как изысканная дружба двух декадентствующих литераторов, сохраняя всю свою сложную ментальность, непонятным образом эволюционирует в загадочный и запутанный любовный треугольник. Усложнённая внутренняя композиция произведения; причудливый язык и стиль письма; самый необычный в мировой литературе, почти мистический любовный треугольник; преступление на почве страсти; расследование и признание – все эти категории, преломлённые в зеркале Модернизма, сплетаются в причудливое повествование. Текст напоминает классический детективный роман и фантастические новеллы Эдгара По; афористические суждения в духе Оскара Уайльда инкрустируются элементами нового языка, изобретённого родоначальниками Первого португальского модернизма – Мариу де Са-Карнейру и Фернанду Пессоа. Являясь авангардным пространством, в котором автор пробует новых героев, ищет непривычные ситуации, необычные значения и смыслы, порывает с привычной композицией начало-середина-конец – этот роман предлагает усложнённую даже для Модернизма «психостереометрию» и остаётся открытым для новых интерпретаций.

* * *

«Если завтра, субботним вечером, ты захочешь и сможешь, приходи ко мне в 8:30-9 часов. Ты сможешь посмаковать (наедине с Ф. Пессоа) знаменитое «Признание Лусиу», на первой странице которого напечатано твоё имя. […] Пожертвуй мне два часа. Буду благодарен тебе всю жизнь!…» — так в своей записке от 26 сентября 1913 года – в день окончания работы над романом – Мариу де Са-Карнейру приглашал своего друга, драматурга Антониу Понсе де Леана, имя которого значится в посвящении к тексту.

Это – приглашение и для Вас, современный читатель.

Примечания

1

Пер. И. Фешенко-Скворцовой // Пессоа Ф. Книга непокоя. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2016.

2

Ищите женщину, (фр.)

3

Издание на русском языке: Поэма «Маникюр» Мариу де Са-Карнейру в контексте интермедиальности // Пер. и сост. М. Мазняк. – СПб.: Алетейя, 2010. – 144 с., илл.

4

Sa-Carneiro М. de. Correspondencia com Fernando Pessoa. 2003. P. 34.

5

См. Хохлова И. А. Поэтические маски Фернандо Пессоа. – СПб, 2003. С. 37.

6

Перевод А. Чернова; см. в книге Са-Карнейру М. де. Великая тень. М.: Центр книги Рудомино, 2016. – 448 с. Пер. М. Козарович, М. Мазняк, А. Хуснутдиновой, А. Чернова.

7

Перевод М. Курчатовой; см. «Иностранная литература», 2015, вып. 7.

Content

Мариу де Са-Карнейру
Признание Лу́сиу

I

II

Ill

IV

V

VI

VII

VIII

«Признание Лусиу»: роман и текст Мария Мазняк

Примечания