Ольга Карпович

Синан и Танечка

© Карпович О., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1

Тяжелее всего было по ночам. Боль, как-то притуплявшаяся днем, отступавшая перед больничной суетой, звонкими голосами в коридорах, заходящими на осмотр врачами и забегавшими сделать процедуру веселыми медсестрами, с наступлением темноты расправляла плечи, поднимала голову и бралась за Синана как следует. По ночам он почти жалел, что ему по рангу положена была отдельная палата в одном из лучших военных госпиталей. Потому что в пустой комнате, куда проникала лишь узкая полоска тусклого света из-под двери, ее ничто не отпугивало, не притупляло. Мало того, ноги начинало сводить судорогой, скручивать в бараний рог, будто бы выворачивать наизнанку. Синан иногда приподнимался на кровати, тянулся к капельнице, пытался покрутить катетер, чтобы увеличить дозу обезболивающего. Но это не помогало. Он подозревал, что боль была не настоящей, фантомной, гнездилась где-то у него в голове, а не в искалеченном теле. Ведь после ранения в бедро ноги отказывались ему подчиняться, он их почти и не чувствовал, как же они могли так невыносимо гореть огнем и ныть, будто кто-то тяжелым молотком раздробляет ему кости?

Он пытался забыться сном, обмануть эту муку, спрятавшись от нее в стране грез. Иногда часами лежал с закрытыми глазами, вспоминая практики расслабления, которым их учили в отряде. Представить себе, будто лежишь на морском дне, а каждую возникающую в голове мысль воображать в виде прозрачного пузыря воздуха, который вылетает у тебя изо рта, медленно плывет вверх и лопается. Но ничего не выходило. Сон, даже если и удавалось его вызвать, не приносил облегчения. Во сне вокруг него всегда грохотали орудия, густо кашляли минометы. Над головой хлопали лопастями вертолётные винты. Все кругом трещало, гремело, чадило, рвалось. Вскипал серыми фонтанчиками песок в тех местах, где сыпались на землю снаряды, взвивалось рыжее кудрявое пламя. Из ущелья в окрестностях Деярбекира, где засели курды, валил жирный черный дым, в котором ничего не было видно. А слева от него хрипло орал в рацию Аслан:

– Сокол, Сокол, я Беркут! Где подкрепление, вашу мать? Их тут сотни, мы не справляемся…

А потом свистело совсем рядом, возле правого уха. Тяжело бумкало о землю. И во внезапно замедлившейся реальности он успевал понять, что метнуться в укрытие уже не успеет и что его ребята останутся в этой адской огненной ловушке, в узком проложенном среди гор тоннеля, без командира. И что он ничего уже не может с этим сделать, ничего. И тут же взмывала алая волна пламени, грохот взрывался в ушах. Но вместо оглушающей тишины и темноты, которые должны были прийти после и принести облегчение, он дергался на постели, постанывая от боли, открывал глаза и видел перед собой все те же бледно-голубые больничные стены, стойку с капельницей и полоску мертвенного света из-под двери в палату.

И в этот момент наваливалась такая непроглядная тоска, что Синан позволял себе маленькую слабость. Ему было совестно, в голове зудело: «Дергаешь занятого человека, отвлекаешь от работы, не даешь спать. У нее и без тебя, старого покалеченного дурака, забот полно». Но давиться этой тоской до самого рассвета, позорно подвывать от изматывающей боли, думать о четырех своих бойцах, которые погибли в той операции, не в последнюю очередь потому, что лишились командующего, и не иметь ни малейшей надежды на избавление от мучений было выше его сил. И он, обругав себя за слюнтяйство, все же тянулся к кнопке вызова медсестры.

Он успел уже выучить даты ее ночных дежурств, составил в голове график. Даже приятно было занять чем-то изнывающий от вынужденного бездействия мозг. И Синан некоторое время вел наблюдения, мысленно заносил их в таблицу и теперь точно знал, в какую ночь придет Tanechka.

Руки у нее были самые мягкие, самые ласковые и умелые из всех работавших в больнице сестер. И пахло от них всегда какими-то цветами. Кажется, лавандой. Да, точно, этот запах напоминал ему о минутах затишья между военными операциями в горах. О полях, переливающихся на солнце всеми оттенками сиреневого. Прохладные, пахнущие цветами пальцы ложились на лоб, встревоженно вздрагивали, ощущая жар. И он видел над собой ее милое озабоченное лицо:

– Вам нехорошо, Синан-бей? Почему сразу не вызвали? Температура повысилась, сейчас я сделаю вам укол.

Она была красива – голубые глаза, внимательные, ласковые и всегда, даже когда улыбалась, исполненные какой-то глубокой грусти, даже горести, настолько привычной, что на нее перестаешь уже обращать внимание. Из-под белой сестринской шапочки выбивались светлые пряди. И Синан, разглядывая их, гадал, как они отливают под солнцем, золотом или серебром. И достанут ли до плеч, если Таня распустит узел на затылке. Без наколки и на открытом солнце он никогда ее не видел, Таня входила в палату всегда аккуратная, а жалюзи на окне были опущены, чтобы яркий свет не тревожил больного.

Но главная прелесть была даже не в этих бездонных глазах, не в непривычных для Турции светлых волосах, не в изящных чертах лица. И не в ее молодости – Тане было, наверное, лет тридцать пять, но сорокашестилетнему, прошедшему огонь и воду Синану она казалась совсем девчонкой. Главным было то, что в присутствии Тани ему становилось спокойно. Она входила в палату, и в мертвый кондиционированный воздух будто врывалось дуновение свежего прохладного ветра. Она заговаривала с ним, и голос ее журчал негромко, мерно и убаюкивающе, как весенний ручей. Она улыбалась ему, и Синана охватывала только в детстве испытываемая им ровная уверенность, что все будет хорошо. Что он обязательно поправится, встанет на ноги, и жизнь впереди еще длинная и непременно счастливая.

Боль тоже боялась Тани, глухо ворча, отступала при ее появлении, пряталась, чтобы выползти обратно, как только она уйдет. И Синан, понимая, что чудовищно злоупотребляет своими правами больного, надоедает постороннему человеку и вообще ведет себя навязчиво и бестактно, все же не мог устоять и вызывал к себе в палату Таню в каждое ее дежурство.

Он помнил, как, увидев ее в первый раз, поражённый этим волшебным воздействием, которое оказывало на него ее присутствие, он всмотрелся в ее черты, вслушался в голос, произносивший турецкие фразы с заметным акцентом, и спросил:

– Как вас зовут?

А она кротко улыбнулась и ответила:

– Таня.

– Это какое имя? Какой страны?

– Русское. Я из России.

Уже позже он узнал, что полное ее имя было Татьяна, а ласковое – Танечка, и даже научился выговаривать это непривычное языку «Та-неч-ка». Про себя, конечно, в глаза он, как положено, называл ее «Татьяна-ханым».

В первые недели в госпитале он еще часто бредил и плохо отличал реальность от видений. А потому не знал даже, состоялся у них этот разговор или причудился ему в жарком кошмаре. А однажды, очнувшись от одуряющего и не приносящего облегчения сна, увидел ее, сидящую возле его кровати, у белого больничного столика. И рассеянно чертящую что-то в блокноте. В тот раз она дежурила днем, в палату сквозь щели в жалюзи лился мягкий солнечный свет, и Синан несколько минут наблюдал из-под набрякших век за тем, как двигались ее пальцы, сжимавшие карандаш. Как она останавливалась на секунду, сдвинув светлые брови, вглядывалась в страницу, а затем быстро размазывала что-то подушечкой пальца. Рисовала, что ли? Кажется, да…

– Покажите! – хрипло попросил он.

И она вздрогнула от неожиданности. И тут же залилась краской.

– Нет, не надо. Это так, ерунда.

– Покажите! – стал настаивать он. И, усмехнувшись, поддел. – Как не стыдно отказывать умирающему.

– Вы вовсе не умираете, – возразила Таня.

Но все-таки сдалась и протянула ему рисунок. И Синан с удивлением увидел собственный профиль – тяжелая львиная голова на подушке, мощный подбородок, крупный, будто рубленый нос с заметной горбинкой, выступающие надбровные дуги, складки у рта. Он не то чтобы понимал в искусстве, но, на его дилетантский взгляд, набросок потрясающе передавал сходство.

– Какого-то старика нарисовали, – буркнул он, протягивая листок обратно. – А я-то думал, я еще о-го-го!

– Простите, – еще больше смутилась Таня. – Я же не… Я не профессионал, это просто так, свет хорошо падал. Не расстраивайтесь, пожалуйста, я больше не буду.

– Татьяна-ханым, – остановил он ее, поймав за руку. – Я вас просто дразню. На самом деле мне очень понравилось, здорово у вас получается. А как вы назвали эту работу, «Старый пень»?

И Таня, уже рассмеявшись, мотнула головой:

– «Раненый».

А потом тут же засуетилась.

– Давайте температуру измеряем, раз вы проснулись. И давление. А потом я побегу, у меня еще много пациентов.

В следующий раз, увидев ее в своей палате, он спросил:

– Вы в России учились рисовать?

А она мотнула головой:

– Я вообще не училась.

– Почему? Сделали выбор в пользу медицины?

– Да нет, просто… Не сложилось как-то.

Сидя в ногах его койки, она ловко и осторожно разматывала бинты на ногах и накладывала новую повязку. И Синан вдруг почувствовал себя неловко от того, что представал перед ней таким беспомощным.

– А как вы оказались в Турции? – спросил он, чтобы заглушить это ощущение.

– Это долгая история, – скупо улыбнулась Таня, закончила перевязку и прикрыла его легким одеялом.

– Ничего, я никуда не спешу, – заверил он.

– Зато я спешу, извините, – отозвалась она и скрылась в коридоре.

Синан и сам не понимал, чем она так его заинтриговала. В больнице было множество сестер, и наверняка у каждой было, что порассказать о своей жизни. Его же не оставляла мысль, что скрывается за приветливой улыбкой и неизбывной грустью в глазах Тани. Почему женщина, у которой был явный художественный талант, стала медсестрой? Как русская оказалась в Турции? Может быть, все дело было в том, что, прикованный к постели, он подспудно жаждал чем-то себя занять, и от того ему мерещились вокруг какие-то тайны. Но отделаться от мыслей о Тане он не мог.

В следующий раз она оказалась рядом как раз в ночное дежурство. Синан, измучившись от боли, нажал кнопку вызова медсестры и едва не вскрикнул от радости, когда в палате появилась Таня.

– Ну что, что случилось? – принялась мягко увещевать она. – Больно? Простите, я не могу увеличить дозу, так врач прописал. Хотите, позову дежурного?

– Нет, – глухо ответил он. – Нет, вы просто… Вы можете посидеть со мной немного? Сейчас ведь ночь, наверное, у вас не так много забот…

Таня поколебалась немного, но потом кивнула:

– Хорошо, я посижу. Почитать вам?

– Лучше расскажите, расскажите мне о себе. Теперь же вы не спешите, – с улыбкой напомнил ей о прошлых ее возражениях Синан. – Почему вы стали медсестрой?

– Это не очень веселая история, – помотала головой Таня.

От этого движения из-под шапочки выбилась светлая прядь, и Синану вдруг до боли захотелось прикоснуться к ней, ощутить, так ли шелковиста она под пальцами, как кажется на вид.

– Вы мне расскажите о себе.

Он нетерпеливо взмахнул рукой:

– Да нечего мне рассказывать. Вы и так все знаете. Мне сорок шесть, я – военный Генштаба. Бал ранен во время операции, теперь… Один Всевышний знает, что будет теперь. Даже если я встану, на службу уже вернуться, скорее всего, не смогу. Честное слово, Таня-ханым, мне не очень хочется обо всем этом говорить. Я как раз стараюсь не думать…

– Ну хорошо, хорошо, только не волнуйтесь, – успокоила она.

И на него будто снова повеяло прохладой, свежим ветром, напоенным дыханием горной лаванды. Взвившееся внутри раздражение улеглось, темные навязчивые мысли отступили.

Таня пододвинула к его кровати стул, села. Приглушенный свет ночника освещал ее фигуру, придавая ей мягкие, плавные очертания. А голубые глаза в таком освещении казались еще загадочнее, еще печальнее.

– Я родилась в России, в крошечном подмосковном городке Икше, о котором вы наверняка даже не слышали, – начала она. – Родителей я плохо помню, отец погиб, когда я была совсем маленькой, а мама… Словом, я знаю только, что однажды у меня была семья. Единственный раз за всю мою жизнь.

* * *

О семье Таня мало что помнила. Иногда всплывали лишь какие-то смутные видения: большие сильные руки, подхватывающие ее, маленькую, и сажающие на плечи. И то, как она боится упасть с такой высоты, но еще больше боится выпустить рвущийся в ясное весеннее небо красный шарик. А кругом гудит музыка, и люди, люди движутся куда-то толпой, и все улыбаются, и плещут на ветру алые флаги.

А еще теплый запах яблочного пирога, отутюженный мамин фартук, песенка, которую она напевает, кладя ей на блюдце большой аппетитный кусок.

И как она стоит на четвереньках на полу, пригревшись в теплом солнечном квадрате от окна, и, высунув язык от сосредоточенности, рисует цветными карандашами на тетрадном листке. Рисует речку и кораблик, и плывущие по небу облака, отражающиеся в воде. А папа, стоя над ней, говорит:

– Светик, ты только посмотри! Может, нам ее в изостудию отдать? Художница растет.

И мама смеется:

– Сережа, ей ведь всего три года. Подождем.

От тех времен у нее не осталось ни вещей, ни фотографий. Да, кажется, и длился он, тот счастливый период, всего года три-четыре. Отец вскоре умер – автомобильная авария, нелепый несчастный случай. Раз – и не стало его, такого крепкого, могучего, казавшегося неуязвимым защитником. Таня похорон его не запомнила, должно быть, ее не взяли. Единственное, что осталось в памяти, это большая черно-белая фотография на комоде, перехваченная в углу черной лентой.

Мать, оставшись с Таней одна, устроилась проводницей на поезда дальнего следования. Таня первое время кочевала по соседкам, оставалась в детском саду на пятидневку. Но из одного рейса мать привезла нового сожителя – кривенького, но горластого дядю Юру. Тот садился за стол, требовал борща и водки, а на Таню поглядывал хмуро. А как-то ночью Таня проснулась в своей кровати от странного шума, какого-то пыхтения и скрипа, увидела плохо различимую в темноте возню на кровати родителей, услышала жалобный мамин стон. И, вооружившись табуреткой, кинулась разнимать то, что показалось ей дракой, огрела дядю Юру по спине. Тот завизжал, скатился с кровати. Под потолком вспыхнула лампочка, а дядя Юра заорал на мать:

– Сколько еще твоя засранка будет нам мешать? Так жить нельзя. Сделай что-нибудь, Света, или я не знаю… Уеду обратно, на хрен мне все это сдалось.

А через два дня мать отвела ее в незнакомый дом и, пряча глаза, сказала:

– Ты пока поживешь тут, Танечка. Так всем будет лучше. Я много работаю, уезжаю, дядя Юра тоже занят. А здесь ты будешь под присмотром. Ты не волнуйся, я тебя часто буду забирать. На выходные, на праздники… Честное слово!

В этом незнакомом доме пахло детсадовским супом, на стенах висели картинки, на которых веселые краснощекие дети строили город из кубиков, возились на огороде, маршировали на параде. Таня засмотрелась на них, а когда обернулась, мать была уже у дверей. Таня кинулась за ней с ревом, схватила, куда смогла дотянуться. Вцепилась в край куртки, завыла. Незнакомая тетенька принялась увещевать ее:

– Танюша, ну что ты так маму расстраиваешь. Пойдем, я тебя с ребятами познакомлю, игрушки покажу.

Мать, встрепанная, с красными пятнами на лице, выдиралась из ее пальцев.

– Прекрати! Замолчи, ну? А то не приду, поняла?

Таня испугалась ее угрозы и хотела перестать плакать, правда. Но ничего не выходило, рыдания рвались наружу вместе с бессвязными выкриками:

– Не надо… Не хочу! Мама!..

Она хотела пообещать ей, что никогда больше не будет просыпаться ночью. Ни слова не скажет дяде Юре. Что будет хорошей, очень хорошей, послушной, только пусть мама не оставляет ее здесь. Но в свои четыре года не могла этого сформулировать. И долго еще потом думала, что, если бы попросила как следует, если бы смогла объяснить, мама бы не ушла.

С того дня Таниным домом стало это серое длинное здание. Спальня, в которой, кроме ее, стояло еще девятнадцать детских кроваток. Общая комната, в которой она и другие ребята играли и занимались. Столовая, где по стенам были намалеваны яркими красками сюжеты из русских сказок. Таня оказалась в детском доме.

Мать не врала и в первое время действительно навещала ее. Брала погулять, водила в кино на мультики, покупала мороженое. И каждый раз, когда она приходила, Таня внутренне удивлялась ее внешнему виду и думала, что успела с прошлого раза забыть, как мама выглядела. Ей-то казалось, что она стройная, легкая, улыбчивая, с ясными глазами и душистыми мягкими волосами. А к ней все чаще приходила какая-то погрузневшая тетка с усталым испитым лицом. Щеки в красных прожилках, мешки под глазами, сальные, кое-как остриженные волосы. Да и пахло от нее не как от мамы – не глаженым бельем и пирогами, а как от дяди Юры – водкой.

Тане стыдно было за то, что она так оценивает мать. Казалось, именно из-за этих ее мыслей та приходит к ней все реже и реже. И Таня честно пыталась убеждать себя, что мама у нее по-прежнему молодая и красивая, веселая и озорная, что это с ней, Таней, что-то не так, раз она этого не видит.

А потом мать пропала совсем, не пришла к ней ни перед Новым годом, ни на восьмое марта. Воспитательницы от Таниных вопросов долго отмахивались, пока наконец одна, совсем уже старушка, дежурившая у них по ночам, не прижала Таню к себе дряблой, в старческих пигментных пятнах рукой и не сказала слез-ливо:

– Умерла твоя мама, Танечка. Сиротка ты осталась горемычная. Ну ничего, ничего, бог милостив. На-ка вот тебе конфетку.

Таня конфету взяла, но в причитания старухи не поверила – слишком хорошо знала, как та, рассвирепев, охаживает не желающих спать детдомовцев прыгалками. И долго еще ждала, что мама обязательно придет к ней – может, на первое сентября, когда она пойдет в первый класс, или в конце года, перед каникулами. Узнает, как хорошо Таня учится, что у нее одни пятерки по всем предметам, а рисунки ее всегда попадают на выставку в коридоре. И рисует она всегда одно – семью. Маму, папу, детишек, собравшихся за накрытым столом. Или бегающих на лыжах в зимнем лесу. Или пускающих бумажные кораблики в весеннем ручье. Или играющих в мяч на футбольном поле. Веселые, смеющиеся, дружные… Мама увидит все это и заберет ее домой.

Но мама так и не пришла больше. И только к восемнадцати годам, когда Тане объявили, что государство выделило ей комнату в общежитии, и вручили ей в кабинете заведующей пачку документов для выписки из детского дома, она узнала, что мать ее действительно умерла 12 лет назад, отравилась техническим спиртом. А споивший ее дядя Юра канул в неизвестном направлении.

Таня часто думала о том, почему мать так поступила. Почему оставила ее и выбрала какого-то чужого грубого и пьющего мужика? Может быть, что-то надломилось у нее внутри со смертью отца? Или она, как и сама Таня, больше всего на свете хотела иметь семью и, когда первая семья рухнула, приложила все силы, чтобы создать новую, а на Таню – обломок прошлого – этих сил уже не хватило?

В раннем возрасте все они, детдомовцы, часто после отбоя рассказывали в темноте общей спальни о своих родителях. Многие, как теперь Таня понимала, фантазировали, сочиняли. Но все дети так или иначе оправдывали их, уверены были, что мамы и папы, если только они были живы, очень их любят, мечтают забрать и когда-нибудь, когда обстоятельства сложатся удачно, обязательно это сделают. К подростковому возрасту многое переменилось. И Танины подружки ругали бросивших их матерей последними словами и мечтали однажды отыскать их и «плюнуть в рожу». Сама же Таня ненавидеть мать не могла.

Может быть, если бы та была жива, и Таня воображала бы, как однажды они встретятся. Как мать увидит, какая Таня стала взрослая, самостоятельная и умная, и пожалеет о том, что сделала. Но матери не было в живых. И Таня твердо знала только одно – что когда-нибудь у нее будет дом, в котором будет пахнуть яблочным пирогом. Будут дети, шумные, непослушные, с измазанными зеленкой коленками, которые будут прибегать к ней полакомиться кусочком. Будет муж, сильный и надёжный, с которым ничего не страшно. И, может быть, тогда она перестанет просыпаться ночью в слезах от того, что ей приснилось что-то из детства.

По окончании школы Таня хотела поступать в художественное училище. Рисовать нравилось ей больше всего. И их старенький учитель всегда ее хвалил. Но подружка Ирка ее отговорила:

– Ты посмотри, что в стране делается, – вещала она. – Кому твои каляки нужны? Голодать будешь. Нет уж, давай вместе в медуху. Это верный кусок хлеба в любые времена.

Время наступило и правда какое-то непонятное. В детском доме спешно снимались со стен советские лозунги. По телевизору, стоявшему в общей комнате, перекрикивая друг друга, спорили депутаты. Таня ничего в этом не понимала. Она и вообще не слишком разбиралась в жизни, царившей за стенами детского дома. Это здесь были простые правила: не умничай, не высовывайся, не жри в одиночку сладкое – не то получишь. Тихую Таню, впрочем, особо не донимали, к тому же за нее всегда, если что, вступалась бойкая Ирка, ссориться с которой мало кто осмеливался. Ирка могла и трехэтажным матом покрыть, и двинуть от души.

Но той, свободной взрослой жизни Таня, честно говоря, побаивалась. Как самой покупать продукты, готовить, вести хозяйство? Как быть, когда никто не говорит тебе, что пора вставать или ложиться спать? Ирка, попавшая в детский дом только в 12, наверняка во всем этом разбиралась лучше. И Таня решила держаться ее, вместе с подругой подала документы в медицинское училище – и поступила.

Учеба давалась ей легко, она и в школе хорошо успевала по физике и химии. Сложности начинались только во время лабораторных работ. Таня бледнела, занося остро заточенный скальпель над живой, дышащей лягушкой. Ее мутило, рука дрожала.

– Эх ты, мямля. Учись, пока я жива, – глумилась Ирка и ловко, в одно движение, вспарывала лягушке брюхо.

Зато сделать необходимые рисунки к лабораторной Таня успевала и за себя, и за нее.

Впрочем, вскоре Ирка к учебе охладела – у нее появился кавалер. Жженый – так его с придыханием называла Ирка – оказался совсем не похож на героя первой романтической влюбленности. Низкорослый, с объемистым пузцом и складками на бритом затылке, он носил на шее толстую золотую цепь и заезжал за Иркой на вишневой «девятке» из окон которой орала музыка.

– Поехали с нами, покатаемся, – зазывала Таню Ирка. – С ребятами познакомишься, может, склеишь кого. А что? Ты девчонка что надо, ножки длинные, жопа вишенкой. Только рожу такую кислую не строй, улыбайся!

– Не, спасибо. Мне еще к зачету готовиться, – отнекивалась Таня.

Признаться честно, Жженого и его дружков она побаивалась. И по их виду, и по рассказам Ирки выходило, что все они успели отсидеть в тюрьме, да и сейчас занимались чем-то не совсем законным.

– Что, не нравится тебе мой мужик? – догадывалась ушлая Ирка. – Хлебальником не вышел? Ну и дура! Так и будешь всю жизнь штопаные колготки носить. Танька, нам восемнадцать не всегда будет, надо пользоваться, пока время есть.

Наверное, Ирка была права. Она ведь знала жизнь лучше Тани. И все же Таня продолжала отказываться от приглашений. Может, потому что Жженый был слишком уж неприятным типом. А может, все дело было в Сергее Викторовиче, преподавателе по фармакологии.

Сергею Викторовичу было под сорок, и на роль романтического возлюбленного он тоже не очень годился. Но с Жженым в нем не было ничего общего. Он никогда не повышал голос, не хохотал над собственными шутками, не матерился. Высокий, чуть сутулый, в темно-синем пуловере, из выреза которого виднелся ворот рубашки. С ранней сединой на висках и умными усталыми глазами за толстыми стёклами очков. А еще он умел так красиво, так умно говорить, что Таня заслушивалась.

Как-то раз после лекции, когда почти все уже разбежались, Таня замешкалась, собирая вещи. И Сергей Викторович окликнул ее из-за кафедры:

– Танюша, будьте добры, подойдите, пожалуйста. Мне не совсем понятно кое-что в вашей работе.

Таня подошла и терпеливо ждала, пока он копался в набитом бумагами портфеле, а потом вдруг взглянул на нее так открыто, по-мальчишески смущенно, и признался:

– Танечка, простите, бога ради, я ее, кажется, потерял. Вы только не сердитесь, я ужасно рассеянный.

И Таня не могла не улыбнуться в ответ на его улыбку. В душе вдруг потеплело и откуда-то родилось слово «милый». Милый, рассеянный, смущенный. Сережа… Как отец…

– Мне так неловко, – продолжал Сергей Викторович. – Вы не сомневайтесь, я, конечно, поставлю вам пятерку, ведь это моя вина. Но мне бы хотелось как-то загладить… Вы сейчас не заняты?

Вот так они оказались в небольшом кафе в нескольких кварталах от училища. За высоким, в мутных разводах, окном падали крупные хлопья снега, опускаясь на торчащую посреди опустевшей к поздней осени клумбы металлическую скульптуру, изображающую припавших друг к другу тонконогих журавлей. За барной стойкой дремала, подперев щеку кулаком, румяная буфетчица. Из динамиков распевала модная группа «Ласковый май».

Таня медленно цедила через соломинку молочный коктейль и думала о том, что она впервые в кафе. Да не одна и не с подружкой, а с мужчиной. Со взрослым, умным и знающим жизнь мужчиной, который прихлебывает черный кофе – без молока, без сахара, надо же! И как только он пьет такую горечь и не морщится? И говорит умное и непонятное.

– Не подумай, что меня всегда интересовала только медицина. Я вообще считаю, что лечить человеческие тела бесполезно, если не врачевать одновременно их души. Только искусство, поэзия, культура могут привести человека к гармонии. Я не согласен с древними, считаю, что здоровый дух первичен – тогда и тело будет здоровым. А вы, Танечка, любите стихи?

– Да… Наверное… – неуверенно отвечала Таня, судорожно вспоминая, что им в детском доме задавали учить наизусть к праздничным концертам.

– Вот послушайте. «Мне на плечи кидается век-волкодав, но не волк я по крови своей…» Это Мандельштам.

У Тани кружилась голова, и в груди становилось тесно – будто хотелось расплакаться и рассмеяться одновременно.

Сергей Викторович проводил ее до общежития, уже на подходе забежал в магазин и вернулся, сжимая за горлышко бутылку вина.

– Так приятно с вами беседовать. Не хочется расставаться, я зайду ненадолго? Танечка, вы любите грузинское?

И Таня снова ответила:

– Да… Наверное…

Не признаваться же было, что она еще ни разу не пробовала вина. Ребята в детском доме, бывало, протаскивали что-то и пили тайком от воспитателей. Тане тоже предлагали, но ее воротило от этого запаха – слишком он напоминал о последних встречах с мамой, о том, что ее погубило.

Но сейчас все было иначе. Даже грозная комендантша на входе в общагу их пропустила. Таня метнулась в общую кухню, утащила два стакана – один граненый, другой – тонкостенный, с нарисованными по краю вишенками. Стаканы были чужими, но она решила, что потом как-нибудь вернет их потихоньку.

Вино оказалось терпким на вкус. Сергей Викторович рассказывал что-то про букет, про разные сорта винограда. Таня же прислушивалась к тому, что происходило с ней. Как по всему телу разлилось тепло, а потом оно вдруг стало легким, почти невесомым. И захотелось вскочить, закружиться по комнате, пуститься в пляс, расхохотаться неизвестно чему.

Она и вскочила. Но сделать ничего не успела, потому что Сергей Викторович тоже поднялся на ноги, шагнул к ней, обнял. Руки у него были крепкие и горячие. И от их прикосновений Тане становилось так спокойно, будто кто-то большой и сильный брал ее под свою защиту, обещал, что отныне она никогда больше не будет одна.

– Танечка, ты чудо! Я с ума схожу от тебя, – шептал Сергей Викторович, жадно целуя ее виски, щеки, губы, шею.

А потом он подхватил ее на руки и опустил на скрипучую общежитскую койку. Но Тане и этот визг разболтанных пружин показался небесной музыкой.

С того вечера у Тани началась какая-то совсем другая жизнь. Никогда еще она не испытывала столько затаенной радости, надежды, нетерпеливого ожидания. Как сладко было смотреть на Сергея Викторовича (Сережу, как про себя теперь называла его она) во время занятий и понимать, что никто из студентов не догадывается, что их связывает. Как волнующе было поскорее бежать с учебы, торопиться в магазин – купить что-нибудь, чтобы было, чем накормить Сережу, когда он вечером к ней заглянет. Раньше Таня умела готовить только винегрет и борщ – то, чему научили на уроках домоводства. Но теперь одолжила у соседки по общежитию кулинарную книгу и пыталась следовать рецептам. Один раз сумела даже испечь вожделенный яблочный пирог. Он подгорел, конечно, и получился чёрствый, как подошва. Но зато наполнил комнату тем самым запахом.

Стипендия у Тани была небольшая. И все-таки она стала вдруг останавливаться у витрин хозяйственных магазинов, засматриваться на симпатичные тарелки, вазочки, горшочки. Даже купила однажды маленький фарфоровый кувшинчик для компота. Все представляла себе, как однажды, когда они с Сережей поженятся, она будет обставлять их новый общий дом. Как Сережа будет возвращаться с работы, а она станет встречать его в отглаженном фартуке у накрытого стола. И дети… Конечно, у них будут дети. Хорошо бы трое. Интересно, Сережа хочет детей?

– Ты его паспорт видела? – как-то спросила у нее прямолинейная Ирка.

– Нет, – пожала плечами Таня. – А зачем?

– А затем, что твой прекрасный профессор может быть женат. Это тебе в голову не приходило? – хмыкнула Ирка.

– Не говори ерунды, – отмахнулась Таня.

Ирка, разумеется, ничего не понимала и судила по своему приблатненному окружению. А Сергей Викторович, который читал Тане стихи, говорил, что глаза у нее как вода в лесном ручье, и никогда не повышал голоса, был не таким.

Катастрофа разразилась после зимних каникул. В конце февраля Таня зашла за чем-то в деканат. Сидевшая там злобная тетка Екатерина Владимировна глянула на нее и гаркнула на все помещение:

– Соловьева, ты что, с ума сошла?

– А что такое? – удивилась Таня.

– Ты себя в зеркале видела? Ты же беременная!

У Тани похолодело внутри. Она, конечно, замечала, что немного поправилась, но думала, это от пирожных, что всегда приносил ей Сережа. Как студентка медучилища она, конечно, знала признаки беременности. Но цикл у нее всегда был нерегулярный, и Тане не приходило в голову сопоставить длительную задержку и округлившуюся талию. Сережа ей тоже ничего не говорил. Правда, в последнее время они почти совсем не виделись. Вот уже месяца полтора, как он все время был чем-то занят и постоянно откладывал их следующую встречу.

Беременна… Когда первый шок прошел, Таня вдруг поняла, что рада этой новости. Она ведь все равно хотела, чтобы у них с Сережей было много детей. Так почему не сейчас? Конечно, это слишком рано, она еще не успела получить специальность. Но это ничего, времени впереди много. Главное, чтобы ребеночек был здоров.

Теперь нужно найти Сережу и рассказать ему. Вот он обрадуется.

Однако встретить Сергея Викторовича в коридорах училища за весь день Тане так и не удалось. Он как сквозь землю провалился. Таня нарочно слонялась под дверью кафедры и в коридоре возле столовой. Но Сережа так и не появился. Зато к вечеру в училище явилась высокая женщина с ярко-рыжими пышными волосами и губами, вымазанными красной помадой, и объявила, что она Сережина жена.

Скандал разразился невообразимый, гремел весь деканат. Рыжая топала ногами и орала:

– Что у вас тут за рассадник безнравственности? Малолетних шлюх воспитываете? Я привлеку внимание общественности, я буду жаловаться в горком!

Но Екатерину Владимировну тоже не так просто было пронять.

– Да жалуйтесь на здоровье, сейчас не те времена, – огрызалась она. – Мы, что ли, виноваты, что ваш драгоценный хрен в штанах удержать не может? Уже не в первый раз, между прочим.

Таня ни жива ни мертва стояла под дверью. Это был какой-то дурной сон, дикий ночной кошмар. Сережа не мог быть женат – уж точно не на этой вульгарной бабе. Он такой тонкий, такой умный и нежный. Как у него глаза влажнели, когда он читал ей стихи. И пальцы подрагивали. Она за всю свою жизнь не встречала таких мужчин. Не может же быть, чтобы он ей лгал…

– Соловьева, а ну-ка зайди! – наконец позвала ее Екатерина Владимировна.

Оказалось, что в деканате собралось все начальство. И директор училища, и его зам, и профессора. Некоторых Таня видела до сих пор только на вступительных экзаменах. Все они смотрели на нее – кто с любопытством, кто с высокомерием. Некоторые – как Тане показалось – с сочувствием. Кто-то в задних рядах протянул одобрительно:

– Симпатичная…

И рыжая тут же взвилась:

– Вот она – аморальная обстановка, которую вы тут развели при полном попустительстве со стороны директора.

– Я попросил бы полегче, – встрял директор, лысый низкорослый дядька, на высоком расчерченном морщинами лбу которого непонятно как держались очки в толстой оправе. Таню они прямо гипнотизировали. Казалось, вот еще секунда – и сорвутся, рухнут на нос. – Екатерина Владимировна права, времена сейчас изменились. Партия больше за моральным обликом не следит, и мы не обязаны…

Рыжая уже раскрыла обведенный алой помадой рот, но директор поспешил закончить:

– И все же, принимая во внимание здоровую обстановку в коллективе… И традиции, которых с давних пор придерживается наше училище…

Он двинул белесыми бровями, и очки поехали вниз, опасно завибрировали – но удержались. Таня так засмотрелась на них, что и не поняла, откуда вдруг прозвучало слово «отчислить».

– Жаль, Соловьева, очень жаль. Вы производили впечатление дельной студентки. Но к сожалению… – поддержал преподаватель по лечебному делу. – Я согласен, придется отчислить.

Через десять минут Таня вылетела в коридор с испуганными, полными слез глазами. Вся ее жизнь рухнула в одночасье. Она не представляла, что делать дальше. Из училища выгнали, Сережа женат, она беременна… Этого просто не могло быть.

На улице завывала метель, и Таня, поплотнее запахнув куцую курточку, побрела в общежитие. От бегущих слез стыли щеки на ледяном ветру.

Сергея Викторовича она увидела только еще один раз. Таня тогда временно работала в овощном магазине. Ирка ее устроила туда после отчисления, чтобы были хоть какие-то деньги. Ну и декретные тоже после. Сергей появился в магазине как-то субботним утром, в руках у него была авоська, глаза смотрели из-под очков сонно и хмуро. На Таню он даже не взглянул, наверное, не ожидал ее тут увидеть, буркнул себе под нос:

– Два кило картошки, пожалуйста.

Таня же смотрела на него как завороженная. Сглотнув комок в горле, произнесла хрипло:

– Сережа…

Тот поднял глаза и вдруг разом спал с лица, уставился на нее, как на призрака, даже попятился. Наверное, Таня с торчащим вперед круглым животом, в синем магазинном халате и с выпачканными землей пальцами не очень походила на ту хрупкую наивную девочку с глазами цвета лесного ручья, которой он так любил читать стихи.

– Танечка…. – забормотал он. – Танечка, видишь, как вышло? Ты прости меня…

Забыв про картошку, он направился к двери. А на Таню вдруг словно нашло что-то. Обычно робкая, тихая, она поняла, что не может вот так дать ему уйти. Вышла из-за прилавка и под недовольное ворчание покупателей ринулась за Сережей, нагнала его во дворе.

Весна уже распустилась вовсю. У магазина пенились кусты сирени, и весь воздух был пропитан ее кружащим голову нежным запахом.

– Сережа, как же так? – выкрикнула Таня в спину Сергею.

Он обернулся не сразу, как будто ссутулился от ее голоса, загнанно посмотрел через плечо.

– Как же так можно, Сережа?

Он смотрел в землю. Изредка поднимал на нее глаза и тут же щурился, отводил. Может быть, солнце слепило…

– Танюша, я слабый человек… Я не смог. У меня дети, понимаешь, я должен о них думать.

– У тебя еще и дети… – прошептала Таня.

– Понимаешь, вся эта жизнь, рутина… Она меня душит. Так хочется иногда забыться, поверить, что молодость еще не прошла, что все не кончено, что что-то есть впереди… Ты была моей несбывшейся мечтой, Танечка.

– Опять поэзия? – с горечью усмехнулась она.

– Нет, это я сам… Я… Прости меня, Таня, ради бога.

Он развернулся и побрел прочь. Из кармана ветровки торчала свернутая авоська.

– Да пошел ты!.. Пошел ты!.. – беспомощно выкрикнула ему вслед Таня, тщетно стараясь вспомнить самые страшные ругательства, которыми козыряли мальчишки в детском доме.

Она обхватила себя руками за плечи, опустилась на валявшийся перед входом в магазин деревянный ящик и заплакала. Не от страха за будущее, не от одиночества и обиды. А от боли из-за того, каким жалким, лживым ничтожеством оказался человек, казавшийся ей благородным идеалом.

В июле у Тани родилась дочка. Когда санитарка в роддоме впервые положила ей на руки тугой сверток застиранных пеленок, Таня с изумлением и невольным страхом стала вглядываться в крошечное сморщенное личико. Подумалось почему-то: вдруг девочка окажется похожей на отца, и ей тяжело будет видеть в ребенке Сережины черты. Но маленькая Ася – именно так она решила назвать дочь – взглянула на нее ее собственными, серо-голубыми внимательными глазами, сдвинула белые бровки и зашлась сердитым требовательным криком. Внешностью она явно пошла в мать, а вот характер имела куда более боевой и сильный. Впрочем, Таня иногда задумывалась о том, какой бы выросла она сама, не случись с ней смерть отца, предательство матери и детский дом. И клялась самой себе, что Асеньке не придется испытать ничего подобного. Она всегда будет рядом, жизнь положит, лишь бы девочка росла в любви и достатке.

Правда, с достатком как раз было непросто. Детскую коляску ей подарила на выписку из роддома Ирка – наверное, раскрутила на такую дорогую вещь своего Жженого. В ней Асенька и гуляла, в ней и спала – Таня после прогулки затаскивала коляску по лестнице в общажный коридор, протирала колеса и завозила ее в свою комнату. На пеленки и распашонки хватило декретных выплат.

Ирка, правда, ругала ее:

– Что ты чистоплюйничаешь, кулема? Надо поэта твоего замшелого на алименты раскрутить. По суду! А что, умел хрен совать, куда не надо, пусть и отвечает теперь. Почему ты должна одна корячиться, ребенка поднимать?

Но мысль о том, чтобы рассказывать чужим людям о том, как Сережа соблазнил ее, чего-то требовать от него, выдерживать нападки его рыжей стервы, которая наверняка попытается опротестовать ее заявление, была такой омерзительной. К тому же Таня вроде бы пока неплохо справлялась сама и надеялась, что так будет и дальше. Однако вскоре наступили тяжелые времена.

Советский Союз, государство, в котором Таня родилась, развалился. Страна на всех парах неслась в неизведанное будущее. Цены, еще вчера бывшие одинаковыми во всех магазинах, в одночасье взлетели. И однажды утром Таня обнаружила, что денег, оставшихся у нее до конца месяца, не хватит даже на килограмммяса.

Таня кое-как перебивалась с гречки на перловку, ходила полуголодная и однажды, пытаясь затащить тяжеленную коляску по лестнице, едва не упала в голодный обморок.

– Ты чего, Соловьева, зенки залила уже с утра? – со смехом крикнула ей Нинка, соседка по общежитию, увидев, как Таня, пошатнувшись, тяжело привалилась к стене.

Проснувшаяся Ася заплакала в коляске. Таня из последних сил втолкнула коляску по ступенькам, вытащила Асю и, тихонько бормоча что-то успокоительное, прижала дочь к себе. Впервые ей стало по-настоящему страшно. Как жить дальше? Ведь от голода у нее может пропасть молоко, Асенька останется голодная. И теплый комбинезон ей на зиму нужен. Что же делать?

С комбинезоном снова помогла Ирка. Она же иногда подкармливала Таню, приносила то палку дорогой колбасы, то пачку пельменей. Таня пыталась отказываться, но Ирка только махала рукой.

– Ой, прекрати, гордая какая. Скоро с голоду сдохнешь от своей гордости. Ты лучше скажи, как, не надумала с кем-нибудь из жженовских друзей поближе познакомиться, а?

Таня лишь отрицательно качала головой. Но в душе все чаще поднималась вызывавшая гадливость мысль: а что, если им с Асенькой действительно будет грозить голодная смерть? А для того, чтобы ее спасти, ей всего лишь и нужно будет лечь в постель с кем-то из этих толстомордых бандюганов в малиновых пиджаках. Неужели она откажется? Неужели не пойдет на это ради счастья дочери? Но Таня гнала эти соображения. Должен, должен был быть какой-то другой выход.

Однажды Ирка, задумчиво глянув на Таню, сказала:

– Работать бы тебе пойти. Что там это пособие – слезы. А у нас в соседнем квартале, слышала, клинику коммерческую открывают.

– Как это – коммерческую? – спросила Таня.

Ирка держала на коленях Асю, и та с любопытством тянулась пухлой ручкой к висевшему у нее на шее золотому кулону с бриллиантовой капелькой. Кулон покачивался в воздухе, и Ася следила за ним глазами и радостно рассмеялась, когда удалось ухватить камешек неловкими пальчиками. Таня же не могла не думать, сколько пачек муки можно было бы купить за цену этого украшения, сколько сытых недель оно могло бы обеспечить им с дочкой.

– Ну как-как, за деньги лечить будут, – объяснила Ирка. – Как раз сейчас санитарок набирают. И зарплату приличную платить будут, в баксах. Может, сходила бы? У тебя все-таки полтора курса медухи за плечами.

Таня было обрадовалась, но тут же сникла.

– А Аську я с кем оставлю? Ей восемь месяцев, ее в ясли только в полтора года возьмут.

– М-да… Устроила ты себе гемор на свою голову, – хмыкнула Ирка.

Когда она ушла, Таня подхватила дочь на руки, укачивала ее, бродя по своей маленькой комнате взад-вперед, прижималась носом к макушке и вдыхала сладкий молочный детский запах. Асенька не была для нее никаким «гемором», она была счастьем, настоящим счастьем. Только надо было придумать, как им с этим счастьем выжить. Но Таня не сомневалась, что выход найдется. И, уложив дочь, подолгу сидела за колченогим столом и при свете настольной лампы рисовала. Рисовала жизнь, которая будет у них с Асей однажды. Как они с подросшей дочкой будут гулять по берегу моря, плескаться в волнах и есть мороженое. Как Ася, серьезная, с беленькими косичками, пойдет в школу, когда ей исполнится семь. Какой стройной изящной красавицей, сводящей с ума мальчишек, она станет в свои шестнадцать. А эти ее глаза… Какой все же удивительный цвет – серо-синий с сизым отливом, такого оттенка бывают крупные ягоды голубики. Белокурая девочка, девушка, молодая женщина весело смотрела на Таню с ее собственных рисунков и улыбалась, как будто заверяя, что все будет хорошо.

И однажды выход действительно нашелся – в лице Клавдии Тимофеевны, симпатичной любезной старушки, с которой Таня познакомилась в детской поликлинике. Клавдия Тимофеевна, в светлом весеннем пальто и облезлой, но очень чистенькой старомодной шляпке, сидела возле кабинета физиотерапии, ждала внука с процедур. Таня, пришедшая с Асенькой на плановый прием к педиатру, присела на кушетку рядом с ней. Асе было уже десять месяцев, из маленького беспомощного существа со сморщенным личиком она превратилась в малышку такую красивую, будто нарисованную на поздравительной открытке. Круглые, внимательные серо-голубые глаза, розовые щеки, льняные мягкие кудряшки, смешно топорщившиеся надо лбом. Она была веселой, смешливой девочкой, часто хохотала, показывая четыре жемчужно-белых зубика, и уже пыталась что-то лопотать.

Клавдия Тимофеевна просто растаяла, когда девчушка, увидев у нее в руках запасенную для внука булочку, ткнула в нее пальцем и громко, на весь этаж, объявила:

– Ням-ням.

– Ах, какая прелестная девочка у вас. А как ее зовут? Асенька? Умница Асенька, такая смышленая. Можно я ее булочкой угощу?

Очередь к педиатру была длинная, и Таня разговорилась с Клавдией Тимофеевной. Старушка посетовала на невозможные цены, на мизерную пенсию, которой не хватает на самое необходимое. А если и удается выкроить копейку на хлеб, все равно нет сил стоять в бесконечных очередях. Дочь ее с мужем подалась в Москву, на заработки, ей оставила внука, и Клавдия Тимофеевна просто зашивается одна с малышом. Таня в ответ повздыхала, что и ей совсем не хватает декретного пособия. И вышла бы на работу, да место в яслях Асеньке дадут не раньше, чем через восемь месяцев, а помощников нет. И Клавдия Тимофеевна предложила вдруг:

– Танюша, а ведь мы с вами можем помочь друг другу. Я все равно на пенсии, с Мишенькой дома сижу. Может, вы бы оставляли свою красавицу у меня, а? А сами – на работу. А я с вас много не возьму, мне бы продуктов только – хлеба, сахара, крупы. Курочки, если удастся достать. Чтобы мне по магазинам не бегать. Ну как, может быть, договоримся?

Таня просияла. Это было то самое чудо, на которое она втайне надеялась. Клавдия Тимофеевна казалась такой мудрой, доброй, приветливой. И Асе она сразу понравилась – та, сжевав половину булочки, тянула ручки к блестевшей на лацкане ее пальто дешевенькой брошке в виде кленового листка.

– Если только вам не будет сложно с ней. Она довольно активная девочка, уже пробует ходить.

– Да что вы, милая, – замахала руками Клавдия Тимофеевна. – Я же своих троих воспитала и внучат четверых. С детками возиться – одна радость, даже не думайте.

Тут подошла Танина очередь, она быстро взяла у старушки адрес и побежала в кабинет врача.

Клавдия Тимофеевна жила на окраине города, там, где остались еще частные деревенские дома. Обстановка в комнатах была скромная, но все блестело чистотой. И пахло… Таня ощутила этот запах сразу же, как только впервые вошла в дом, – пахло яблочным пирогом. Клавдия Тимофеевна помогла Тане пристроить в прихожей коляску, взяла на руки Асеньку и тут же заворковала с ней.

– Кто ко мне пришел в гости? Что это за девочка, что за красавица? А какие у меня игрушки есть, пойдем посмотрим?

Таня и оглянуться не успела, как дочка уже сидела на разноцветном полосатом половике и сосредоточенно перебирала яркие кубики. В комнате по стенам развешаны были фотографии каких-то людей, детей. Клавдия Тимофеевна, проследив за Таниным взглядом, объяснила:

– Это дочка моя, Мишенькина мама, – она указала на фото улыбчивой брюнетки. – А это – сыновья. Они в Новосибирске живут, и внуки там же.

– А где же ваш Мишенька? – спросила Таня.

Она немного волновалась – как это Клавдии Тимофеевне удастся присматривать сразу за двумя бойкими детьми.

– Ой, такая радость, – рассказала старушка. – Дочка с мужем денег получили, вчера приехали, Мишеньку забрали – и в отпуск, в пансионат на две недели.

– Как здорово, – протянула Таня.

Ей пока отпуск, поездка в пансионат казались какими-то невероятными сказочными событиями. Но, может быть, если она хорошо проявит себя на новой работе, и у нее когда-нибудь такое случится? Как бы хотелось просто побыть две недели с Асенькой…

– И как вовремя, ведь мы с малышкой как раз успеем привыкнуть друг к другу. А тут и Мишенька вернется – и нам веселее станет. Ты беги-беги, не волнуйся, – кивнула ей Клавдия Тимофеевна. – У нас все будет в порядке.

Таня боялась, что дочка испугается, не захочет с ней расставаться. Но та с улыбкой помахала ей ладошкой и тут же схватилась за книжку с картинками, которую подсунула ей Клавдия Тимофеевна. Таня тихонько выскользнула за дверь и побежала на работу в частную клинику. Ирка не обманула, помогла ей через своего Жженого получить там должность санитарки.

Весь день у Тани душа была не на месте. Она мыла с хлоркой полы и мебель, готовила медицинское оборудование, помогала медсестрам и пациентам, а сама все время думала, как там Ася. Не испугалась ли, не плачет, не тоскует по ней? Что, если Клавдия Тимофеевна не уследила, и она упала и расшиблась? Или обожглась? Или задохнулась в коляске?

После окончания рабочего дня, в сумерках, она бегом бежала к аккуратному, выкрашенному голубой краской домику на окраине. Воображение подсовывало самые жуткие картинки. А на деле у Клавдии Тимофеевны царила полная идиллия. Асечка, довольная, веселая, ходила вдоль застеленного ковром дивана, держась ладошкой за край. В другой руке у нее была зажата баранка. В комнатах все так же пахло чистотой, уютом и яблочным пирогом. А хозяйка приветствовала Таню:

– Вот и мама наша пришла. А мы ее сейчас чаем напоим, с шарлоткой. Да, Асенька?

У Тани болезненно защемило в груди. Она не испытывала такого с раннего детства – не возвращалась в дом, где ее ждали. В дом, где было тепло и безопасно, где улыбались, угощали чаем и выпечкой и заботливо расспрашивали, как прошел ее первый рабочий день. И Тане вдруг показалось, что у нее получилось, что она нашла семью, о которой мечтала ночами в детском доме, ворочаясь на продавленной пружинной койке. Конечно, Клавдия Тимофеевна им не родная, конечно, у нее есть свои дети и внуки, и все же она так добра к ним с Асенькой. Как будто родная мама и бабушка.

В следующие две недели Таня оставляла Асю у голубом домике уже без страха. Та привязалась к Клавдии Тимофеевне, даже стала называть ее «баба», чем почти до слез тронула старушку. Таня шла на работу, а вечером спешила за дочкой, зная, что ее обязательно напоят чаем и участливо расспросят обо всем, что произошло за день. Порой ей даже не хотелось уходить в свое общежитие, мечталось, что однажды Клавдия Тимофеевна предложит:

– Да куда вы пойдете на ночь глядя? Оставайтесь, места всем хватит.

Через две недели Тане заплатили аванс. Деньги по тем голодным временам были очень приличные, Таня даже опешила, получив их в руки. Так много… Сколько же всего она теперь сможет купить. Ирке долг отдать, едой запастить и Асе сандалики купить. Ведь впереди лето, а дочка пойдет со дня на день.

В тот вечер Таня не сразу побежала к Клавдии Тимофеевне. Походила по магазинам, отстояла в очередях. Но все-таки закупилась всем необходимым для старушки и даже сумела ухватить в кондитерской бисквитный торт. Очень уж хотелось порадовать женщину, которая отнеслась к ней с таким участием. Да и просто приятно было понимать, что она покупает сладости к чаю для своей… семьи.

Еще издали, ковыляя с тяжелыми сумками, Таня привычно стала выглядывать теплый оранжевый огонек в окошке голубого домика. Но почему-то сегодня его не было видно. Может быть, Клавдия Тимофеевна задернула шторы? Или Асенька ее не дождалась и уже уснула? Ах, неудачно, придется ее будить.

Таня поднялась по ступенькам и тихонько постучала в дверь носком ботинка. Никто не ответил. Сердце захолонуло в груди. Таня постучала еще раз, потом толкнула дверь, и та поддалась. Она вбежала в дом, огляделась и выронила сумки. Круглые румяные яблоки, рассыпавшись, заскакали по деревянным половицам. Дом был темен и пуст.

– Клавдия Тимофеевна! Ася! – испуганно позвала Таня.

По пустынным комнатам прокатилось эхо. Никто ей не ответил. Таня вбежала на кухню, бросилась обратно в комнату. Где же они? Может быть, вышли погулять?

Она вылетела обратно на улицу, заметалась между домами, вглядываясь в сгущавшуюся темноту – не покажется ли где старушка с коляской? У соседнего дома затормозил старенький раздолбанный «Запорожец», и Таня подбежала к нему, дождалась, пока из машины выйдет невысокий мужичок в клетчатой рубашке.

– Извините, – сбивчиво, волнуясь, заговорила она. – Ваша соседка, Клавдия Тимофеевна… Вы не знаете, где она? Не могу найти… Может быть, что-то случилось?

– Какая Тимофеевна? – сощурился на нее мужичок. – Бабка Клавдя? Так она померла уж лет семь тому…

– Как померла… – мгновенно севшим голосом прошептала Таня. – А там… Там кто живет?.. – она махнула рукой в сторону голубого домика.

– Да хрен его знает, – дернул плечами мужик. – То все пустой стоял. С месяц назад народ какой-то начал крутиться, парни молодые, двое иль трое. Стены покрасили, двор расчистили. А нам дело какое? Может, выкупили дом-то, кто их разберет?

Таня слушала его, и паника волной поднималась внутри. Только сейчас она сообразила, что не спросила у старушки никаких документов, не знала даже ее фамилии. Как она могла вот так довериться незнакомой женщине? Как могла оставить с ней дочку, дороже которой у нее ничего не было?

Не дослушав разговорившегося соседа, Таня бросилась обратно в дом. Снова заглянула на кухню, в комнату, побежала дальше по коридору. В задних комнатах она никогда не была и только сейчас, толкнув дверь и влетев в помещение, обнаружила, что они совершенно нежилые. Голые, пустые, с ободранными обоями, с валяющимся по полу мусором. Тут не было ни кровати, на которой могла бы спать Клавдия Тимофеевна, ни шкафа с одеждой, ни стола. Создавалось ощущение, будто в доме уже давным-давно никто не жил. А кухню и следовавшую за ней комнату наскоро привели в порядок, просто чтобы создать декорации, рассчитанные на такую дурочку, как она.

Таня вбежала в гостиную, сдернула со стены фотографию дочери Клавдии Тимофеевны, сняла рамку и с ужасом взглянула на оставшийся в руках тонкий листок – вырезанное из журнала цветное фото, на обратной стороне которого был напечатан обрывок какой-то статьи.

Отбросив рамку на диван, Таня вернулась обратно в кухню, тупо уставилась на валявшиеся на полу сумки, на раскатившиеся по углам яблоки. Затем, разом обессилев, села на пол, схватилась руками за голову и тоненько, на одной ноте завыла.

Глава 2

Днем Синана пришел навестить сын Барклай. Семнадцатилетний мальчик, тоненький, гибкий, но еще по-подростковому неловкий, словно подрастающий жеребёнок, очень походил на покойную мать. Те же вдумчивые, серьезные, но всегда готовые вспыхнуть улыбкой, засверкать веселыми искорками темные глаза. Тот же тонкий изящный овал лица, густые волнистые черные волосы. Синан любил единственного сына больше жизни, но из-за этого сходства в отношениях их всегда чувствовалось напряжение. Мальчишка будто бы чувствовал, что одним своим обликом причиняет отцу боль, и дичился.

Жену, Диляру, Синан любил так, как только может мужчина любить женщину. Будучи кадровым военным, человеком, сама жизнь которого – постоянный риск, он вообще не собирался связывать себя узами брака. Знал, что не имеет права позволить какой-то женщине привязаться к нему и в любой момент потерять. Да и сам предпочел бы остаться ни с кем не связанным. Любовь, семья – все это делает тебя слабым. Если тебя захватят враги, ты должен думать о том, как выполнить свою миссию и не предать товарищей, а не о том, что дома остались жена и дети, которым будет больно, если тебя не станет.

Но все эти благие рассуждения рассыпались в прах, когда Синан познакомился с Дилярой. Он и оглянуться не успел, как уже просил руки умной и веселой девушки и умирал от страха, что она или ее родители могут ему отказать. Их недолгая совместная жизнь представляла собой череду встреч и разлук. Может быть, именно потому их любовь не бледнела со временем, чувства не притуплялись, и Синан до последнего с трепетом и волнением влюбленного юноши ждал возвращения в их небольшой уютный дом в окрестностях Чешмы и возможности обнять жену. И Диляра бросалась ему на шею с горячностью и страстью первых недель влюбленности.

Когда родился Барклай, их семья стала еще крепче. Бойкий смышленый мальчишка, похожий на обожаемую жену, – о чем еще Синан мог бы мечтать? В памяти остались те наполненные солнцем и счастьем дни, когда он, получив редкий отпуск, вывозил семью к морю. Подхватывал жену и сына на руки и бежал с ними в воду, вздымая тучи брызг. Как звонко хохотала Диляра, обнимая его за шею тонкими загорелыми руками, как радостно визжал Барклай, вниз головой летя в волны. И неспешные томливые вечера, когда никому не надо спешить и можно бесконечно смотреть, как закат зажигает алые искры во влажных после купания волосах жены. И прохладный хлопок постели, куда так сладко забираться после долгого счастливого дня, и любить друг друга до рассвета.

Все это закончилось слишком быстро. Синан вернулся с очередного задания и по лихорадочной веселости жены сразу понял, что дома что-то неладно. Терпеливыми расспросами удалось выяснить, что Дияра уже некоторое время неважно себя чувствовала, и в его отсутствие решилась сходить к врачу. Приговор медиков был лаконичен: рак, последняя стадия, сделать ничего нельзя, остался месяц, не больше.

Эта новость совершенно перевернула Синана, внесла хаос в мир, бывший до сих пор простым и понятным. Ему, привыкшему всегда полагаться на свою силу, выносливость и здравый рассудок, невыносимо было признать, что не все на свете ему подвластно. Что не с каждой бедой можно справиться, принимая верные решения и прикладывая все силы, чтобы их осуществить. Он был в панике от собственного бессилия, все рушилось, разваливалось на глазах, а Синан не в силах был ничем этому помешать.

Подспудно грызло чувство вины. Ведь он не хотел быть связанным, не хотел никого любить. Считал, что уже не сможет быть таким несгибаемым и эффективным солдатом, если позволит себе такую слабость. Что, если это он виноват в том, что Диляра заболела? Если Вселенная ответила на его невысказанное тайное желание?

Синан до сих пор не понимал, как выжил тогда. Не спился, не наложил на себя руки. Должно быть, Диляра, всегда бывшая его ангелом хранителем, спасла его и сейчас.

– Не нужно становиться при мне сиделкой, – тихо, но твердо выговаривала она ему. – Отправляйся на работу, делай свое дело.

– Я не смогу, – мотал головой он.

– Сможешь, – уверенно улыбалась она. – Я влюбилась в самого крутого парня в районе, а не в какого-то хнычущего слабака, который не может оторваться от юбки жены.

– Еще не поздно, ты можешь успеть со мной развестись, – фыркал он.

– Этим и займусь. Давай-давай, не отсвечивай тут, отправляйся работать. А я пока созвонюсь со своим адвокатом.

Наверное, только эти шутливые перепалки и помогли ему тогда сохранить рассудок.

День, когда она умерла, остался в памяти сплошным кошмаром. Прикрытое простыней тело на больничной койке – какое-то маленькое, иссохшее, совсем не похожее на гибкое, упругое тело его жены. Барклай, с испуганными глазами жмущийся в угол палаты. Какая-то ненужная суета. И ощущение, что все это зря. Что жизнь закончилась: раз нет больше Диляры, то и его больше нет.

Но оказалось, что самое страшное – это то, что даже самое большое горе можно пережить. Нужно пережить. Потому что ты не один. Потому что у тебя остался сын, потерявший мать, и нельзя, чтобы он потерял еще и отца. Первое время Синан силой заставлял себя вставать по утрам, готовить сыну завтрак, провожать его в школу – выполнять обычный ритуал, который теперь давался ему так тяжело, будто он двигался в гору с мешком камней на спине. Но постепенно жизнь вернулась в свою колею, он снова погрузился в работу, стал временами улыбаться, даже смеяться. А боль от потери жены не то чтобы притупилась, но стала привычной. Он сроднился с ней и постепенно начал считать неотъемлемой частью своей природы.

Отношения с сыном Синан старался выстраивать ровные, любящие. Чтобы мальчик всегда знал, что у него есть крепкий тыл, поддержка, чтобы мог обратиться к нему с любой проблемой. Он честно пытался вникать в детские проблемы и разговаривать по душам, но все чаще понимал, что ему чего-то не хватает. Может быть, душевности, сердечности Диляры, ее легкости и тепла, ее юмора. По воспоминаниям, ей порой достаточно было обнять сына, прижать к груди, пошептаться с ним о чем-то, и вот слезы на мальчишеских глазах уже высыхали, задачки в тетради решались, отношения с друзьями налаживались. Синан так не умел.

– Расскажи, как дела в школе? – спрашивал он сына за ужином.

– Нормально, – буркал мальчишка.

Синан хмурился, не отставал:

– А с друзьями как? Чем сейчас увлекаетесь?

– Нормально. Ничем, – следовал ответ.

Синан взрывался:

– Тебе что, не о чем с отцом поговорить?

– А о чем нам разговаривать? – дерзил Барклай.

– Ты как себя ведешь, щенок? Я в твои годы…

Оканчивалось все тем, что пацан срывался из-за стола и, хлопнув дверью, исчезал в своей комнате. А Синан потом до полуночи бродил по дому, курил и ругал себя последними словами за то, что не может найти общий язык с единственным сыном.

Сегодня мальчишка сидел на стуле возле его кровати и скучающим взглядом смотрел в сторону.

– Как дела? – помолчав, спросил его Синан.

Тот дернул плечами и, как всегда, ответил:

– Нормально.

Синан просто ненавидел это слово. Барклай поерзал на стуле и наконец выдал:

– А ты как?

И Синан, сдержав порыв едко повторить его собственный ответ, отозвался:

– Ничего. Операция прошла успешно. Вроде бы. Расскажи лучше о себе. Чем занимался вчера?

Парень помялся, а потом внезапно признался.

– Да так. День рождения был у одной девчонки, ходили в кафе.

– А что за девочка? – заинтересовался Синан. – Из твоего класса?

– Какая разница? Ты ее все равно не знаешь, – последовал ответ.

Стараниями Синана сын учился в дорогой частной школе вместе с ребятами из богатых семей. Казалось, что при вечно занятом и отсутствующем дома отце это хоть как-то поможет оградить его от дурной компании.

– А все-таки. Имя у нее есть? – пытался осторожно расспросить Синан.

– Алина, – пробурчал мальчишка.

– Значит, Алина… – повторил Синан.

Ему казалось, будто он движется по минному полю. Один неверный шаг – и рванет.

– И что, хорошая девочка? Красивая? – попытался поддержать разговор Синан.

И, видимо, как раз и сделал тот самый неверный шаг. Потому что парень вдруг ощетинился:

– Тебе какое дело? Обычная девчонка, что ты допытываешься?

– А ты почему так разговариваешь? Я что, не имею права знать, что происходит в жизни моего сына? – не стерпел Синан.

– Как будто тебе есть до этого дело! – разорался в ответ Барклай. – Да тебе плевать на меня. Ты просто хочешь все контролировать, изображаешь тут заботливого папашу. У меня есть право на личную жизнь.

– Никаких прав у тебя нет, ты несовершеннолетний! – загремел Синан. – И будь уверен, я все узнаю про эту Алину! Не позволю, чтобы ты путался непонятно с кем.

Неизвестно, сколько бы еще продолжался этот скандал, если бы в палату, привлеченная криками, не вошла Таня. Улыбнулась этой своей мягкой скромной улыбкой, заговорила:

– Простите, пожалуйста, пришло время перевязки. Здравствуйте… – она обернулась к сыну. – Барклай, да? Будьте так добры, подождите немного за дверью. У нас есть неплохой кафетерий на втором этаже, может быть, выпьете пока чаю? Там очень вкусные буреки, попробуйте, не пожалеете.

Как всегда от одного ее присутствия, от одного взгляда и звука голоса Синан почувствовал, что начинает успокаиваться. Красная пелена перед глазами стала рассеиваться, сердцебиение унялось. Но в этот раз, к своему удивлению, он заметил, что и на сына появление Тани подействовало. Мальчишка, еще пару минут назад бледный, с прилипшим к взмокшему лбу вихром и мечущими молнии глазами, вдруг обмяк, опустил враждебно вздыбленные плечи, зашмыгал носом.

– Пойдемте, я вам покажу, – обратилась к нему Таня.

– И мне тоже принесите бурек, пожалуйста! – бросил им вслед Синан, вдруг ощутив острый укол голода.

– Конечно, – обернувшись к нему, расцвела Таня, постоянно журившая его за плохой аппетит.

Взяла сына под руку и вывела из палаты, что-то мягко приговаривая. Когда через пять минут она вернулась, Синан дышал уже ровнее и в который раз внутренне ругал себя за то, что совершенно не умеет вести себя с сыном.

– Вот, поглядите! Очень аппетитный, – Таня протянула ему пластиковую тарелку с буреком и с довольной улыбкой стала наблюдать, как Синан накинулся на него.

Ему же показалось, что он в жизни не ел ничего вкуснее. Может быть, потому, что удовольствие, с которым он ел, явно радовало Таню.

– Как вам удалось обезвредить эту бомбу? – хмыкнул он, когда с буреком было покончено, и медсестра занялась перевязкой.

– Он хороший мальчик, – улыбнулась Таня. – Только очень чувствительный.

– Вы считаете? – вскинул брови Синан. – А мне кажется, он абсолютно черствый. По крайней мере, по отношению ко мне. Никогда не замечал в нем трепетных сыновних чувств.

– Просто он очень боится, что с вами что-то случится, – негромко сказала Таня, не глядя на него. – Вы ведь… один у него, я правильно поняла? Мальчик пережил такую потерю, это травма на всю жизнь. Вот он и боится самому себе признаться, что любит вас, потому что лучше всех знает, как больно терять любимых.

– По-моему, у вас просто богатая фантазия, – недоверчиво бросил Синан. – А еще вы добрый человек и во всех видите только хорошее.

– Вы тоже добрый, – возразила Таня, быстро взглянув на него. – И Барклай добрый мальчик. В первые дни, когда вы были без сознания, он круглые сутки сидел в больнице, отказывался уйти домой. Мы все очень его полюбили. Подкармливали понемногу, – она тихо рассмеялась.

– Правда? Я не знал, – глухо проговорил Синан.

Ее слова тронули его. Представилось, как Барклай, голодный, с запавшими от бессонницы глазами, мечется по приемному покою. Бедняга… А он снова наорал на него, солдафон проклятый!

Даже… Даже если Таня все выдумала, чтобы его подбодрить, он был благодарен ей за это.

Она закончила перевязку и уже собиралась встать со стула, но Синан поймал ее за руку.

– Вы дежурите сегодня ночью? Дежурите, я знаю…

– Дежурю, – кивнула Таня. – Но вам нужно спать, я только отвлекаю вас…

– Я сам знаю, что мне нужно, – резко прервал ее Синан. – Прошу вас, приходите! Я все равно не сплю. И читать не могу. Ваши рассказы – это единственное, что мне помогает. Приходите, слышите?

И Таня, помедлив, кивнула:

– Хорошо… Хорошо.

* * *

– Фотографий у меня мало, – сбивчиво объясняла Таня, выкладывая на стол перед милиционером несколько полароидных снимков.

Фотографировать их с Асенькой было некому. Только Ирка, которой Жженый подарил не так давно модную игрушку – фотоаппарат, из которого мгновенно вылезали уже готовые карточки, – несколько раз снимала их в комнате общаги и на детской площадке.

– Но у меня есть вот что. Посмотрите, пожалуйста, может быть, это поможет.

Таня достала из холщовой сумки стопку рисунков. Ася, спящая в кроватке, Ася, играющая на полу в кубики, Ася делающая первые шаги во дворе вдоль скамейки, Ася, уплетающая кашу деревянной ложкой.

Милиционер с вислыми усами перелистал несколько набросков, вздохнул и отложил стопку. В груди у Аси захолонуло:

– Не годится? Клянусь вам, я отобрала самые лучшие, она здесь очень похожа на себя.

– Дело не в этом, милая вы моя.

Глаза у него были тусклые, скучные.

– Вот поглядите.

Он высыпал на стол перед Таней ворох карточек. На каждой была фотография или фоторобот ребенка, ниже шли имя, фамилия, адрес и описание особых примет.

– Всех этих детей похитили за последние полгода в нашем и соседних районах. Орудует банда профессионалов. Дважды в одном населенном пункте они никогда не промышляют, украв ребенка, сразу переезжают в другое место. Мои коллеги уже с ног сбились, а толку ноль. Чисто работают. Мы, конечно, сделаем все возможное…

– Что вы говорите… Как?.. Как?.. – забормотала Таня.

Казалось, ей не хватает воздуха. Она беспомощно открывала рот, затравленно озиралась по сторонам. Тело не слушалось, обмякло на колченогом казенном стуле. Что такое пытался объяснить ей этот скучающий морж? Что Асеньку они не найдут? Что она никогда… никогда больше ее не увидит?

– Как-как… – пожал мягкими округлыми плечами милиционер. – Говорят вам, преступная группировка орудует. По нашим данным, переправляют детей за границу, на усыновление. Потому и выбирают самых симпатичных, здоровеньких.

Таня, согнувшись на стуле, до крови прикусила собственные пальцы, чтобы не заорать. Всхлипнула, забилась в сухой истерике, давясь слезами вперемешку с кровью.

Милиционер поднялся из-за стола, молча прошел к шкафчику, достал граненый стакан, обтер его о полу рубашки, плеснул воды, сунул стакан Тане в руке.

– Ну-ну, не убивайтесь так. Мы сделаем все возможное… И потом, все-таки не на органы же, на усыновление. Сами подумайте, ваша дочка попадет в обеспеченную семью, может, ей там и лучше будет, чем здесь, вы меня извините.

Этого Таня уже не стерпела, заорала, забилась. Бросилась на усталого моржа с кулаками. Тот вяло отбивался, потом все же скрутил ее, гаркнул:

– Мельников! Ты там спишь, твою мать?

Из коридора прибежал молоденький пацан в форме, кликнул кого-то еще, и Таню выставили на крыльцо.

– Поспокойней надо, гражданочка, – выговаривал ей Мельников. – Держите себя в руках. Мы все тут стараемся, работаем… А вы мешаете.

Таня, не слушая его, побрела прочь. На улице стояла удушающая жара. Солнце палило с неба, будто беспощадно било по макушке горячим кулаком. От стоявших за отделением милиции мусорных баков несло гнилью. Она не видела Асеньку уже неделю.

На кухне общежития за столом, застеленным дырявой клеенкой, заседали трое Таниных соседей. Боровиков, одинокий мужик из пятнадцатой комнаты, Григорий Кузьмич из двадцать второй и толстая горластая Нинка. Именно она и окликнула Таню, когда та, еле волоча ноги, шла поставить чайник.

– Ну ты чего, Танюха? Что сказали-то менты?

Таня бессильно пожала плечами. Больно было так, будто в груди зияла открытая рана с обугленными краями.

– А че они скажут? – влез Григорий Кузьмич. – Только и умеют, что взятки трясти. Найдут они ей дочку, ага. Ищи-свищи.

Боровиков важно закивал. А Нинка замахала на них руками:

– Да будет вам! Совсем девку застращали. Не слушай их, Тань. Отыщут Аську твою, так и знай. Иди лучше выпей с нами, иди-иди, не смущайся.

Таня и оглянуться не успела, как Нинка затащила ее за стол, усадила на табуретку и плеснула в стакан портвейна из стоявшей посреди стола бутылки. Сладкая вонь ударила в нос, вспомнился отчим. И мама в их последние встречи. Таня поморщилась, отодвинула стакан. Но Нинка не отставала:

– Давай-давай, Танюх. Легче станет.

Таня несмело пригубила темное приторное вино. Сделала глоток, еще один. Как ни странно, Нинка оказалась права. Ей действительно стало легче. Боль больше не жгла так невыносимо, только тяжело ворочалась в груди. Осушив стакан, Таня сама потянулась за следующей порцией.

– Прекраааасно! – произнес над головой чей-то громкий голос.

Таня крепче зажмурилась и попыталась уползти головой под подушку. Во сне было так хорошо. Ася была с ней, смеялась, тянула ручки, лопотала: «Мама! Мама!» Не было ни боли, ни страха, ни отчаяния. Только тепло и солнечный свет, и заливистый хохот ее ненаглядной доченьки.

– И сколько это ты так загораешь? Вся комната сивухой провоняла! – голосил кто-то над ухом, не давая снова нырнуть в сладкий дурман.

Этот неизвестный жестокий человек протопал по комнате, отдернул шторы, впуская яркий дневной свет, от которого сразу стало резать глаза. Распахнул окно, и Тане в лицо хлынул поток свежего воздуха.

– Ну-ка вставай! Вставай-вставай!

Железная рука вцепилась в Танино плечо, затрясла, задергала. Таня кое-как открыла глаза и увидела над собой рассерженное лицо Ирки.

– Не хочу… – через силу выговорила она.

И поразилась тому, каким хриплым, слабым оказался собственный голос. Но отделаться от Ирки было не так просто.

– Ишь, чего удумала. В запой она ушла. Примеру матери решила последовать?

Не обращая внимания на сопротивление, Ирка за плечо стащила ее с кровати. Таня больно шлепнулась на пол, запротестовала:

– Ты с ума сошла?

– Это ты с ума сошла! С работы вылетела, комнату в притон превратила. Ты как вообще дальше жить думаешь? А?

Таня хотела сказать, что ни о чем таком она не думает. И вообще жить дальше не хочет. А какой смысл? Если надежды на то, что Ася найдется, нет. Но Ирка слушать ее бормотание не стала, ухватила Таню за шкирку, доволокла до ванной и безжалостно сунула головой под ледяной душ.

Через полчаса, когда Таня, уже кое-как пришедшая в себя, с мучительной мигренью и трясущимися руками сидела на кровати и куталась в одеяло, стараясь избавиться от сотрясавшего ее озноба, Ирка, поставив перед ней чашку с крепким чаем, объявила.

– Теперь слушай. Из клиники твоей тебя поперли, я узнавала. Ну а ты как думала? Неделю тут провалялась без объявления войны. А у них желающих выше крыше, весь город без зарплаты сидит.

Таня равнодушно слушала ее. Весть о потере работы ее нисколько не взволновала. Это раньше, когда у нее была Асенька, которой хотелось дать все самое лучшее, деньги имели значение. Теперь же Тане было решительно все равно, что она завтра будет есть.

– Но ты носа-то не вешай. Есть у меня для тебя предложение, – продолжала Ирка.

– Какое? – без интереса спросила Таня.

Она сейчас готова была согласиться на что угодно. Хоть на полет в Космос, хоть на участие в групповом самоубийстве.

– Жженый на Москву нацелился. Тут, говорит, развернуться негде. А там кореша у него сауну открывают. Ну и зовут его в долю. Короче, уезжаем мы, – подытожила Ирка.

– Счастливо, – ровно отозвалась Таня.

Мелькнула мысль, что без Ирки она совсем опустится и, наверное, вскоре погибнет. Но Таню она не испугала. Подумалось даже, что так будет лучше. Скорее бы.

– Чего «счастливо»? – передразнила Ирка. – Думаешь, я тебя тут брошу? Да щас! С нами поедешь.

– Зачем? – захлопала глазами Таня.

Это неожиданное сообщение сумело слегка стряхнуть с нее апатию. Кажется, удивление было первым чувством, которое она испытала с того черного дня, когда в милиции ей сообщили, что Асенька, скорее всего, не найдется. Слишком уж странным было решение Ирки. Их с любовником-бандитом ждала лихая столичная жизнь. Для чего же им в ней нужна будет Таня?

– Зачем-зачем, – буркнула Ирка. – А ниче, что у меня ни семьи, ни родни. Одна ты. Нужна мне хоть одна знакомая рожа рядом, чтоб совсем в этой Москве не закиснуть. Чтоб было хоть, с кем словом перемолвиться.

Таня знала, конечно, что Ирка к ней привязана. Но особой сентиментальности за подругой раньше не наблюдалось, и ей как-то не верилось, что та говорит искренне.

– А если честно? – она пристально уставилась на нее.

Глаза тут же заболели, и в затылке будто лопнула туго натянутая струна. Видимо, она еще не до конца пришла в себя. Господи, Ирка сказала, что она была в запое неделю… Таня только сейчас осмыслила эти слова. Так вот, значит, почему мама так быстро сгорела. Попалась на сладкое забвение, которое дарил алкоголь.

– А ты не совсем еще мозги пропила, – хмыкнула Ирка. – Ладно, давай начистоту. Жженый этой братве не совсем доверяет. Кореша-то они кореша, да хрен их знает, что у них на уме. Хорошо бы, чтобы свой человек на месте был. А ты ж все равно без работы. Вот он тебя планирует устроить – ну там прибрать, подать, клиентов встретить. Короче, дело не сложное. А ты, главное, держи ухо востро и, как что интересное увидишь или услышишь, ему докладывай. Так понятнее?

– Понятнее, – кивнула Таня.

Такое объяснение ее устраивало.

– Ну ты как, согласна? – не отставала Ирка.

Таня нерешительно замотала головой:

– Я не могу уехать. А если… А если Ася… – имя дочери далось ей с трудом.

Горло тут же стиснуло рыданиями.

– Если Аська твоя найдется, тебя оповестят, не волнуйся, – заверила Ирка. – Мы ментам адрес оставим, поняла? И сами звонить будем. Ну давай, соглашайся. Здесь ты совсем сопьешься одна. А тебе пропадать нельзя. Ты еще дочери своей нужна. Думаешь, сладко ей будет, если ее найдут, а мамаши уже на свете нет? Определят в детский дом, как нас с тобой.

Этот аргумент подействовал на Таню как нельзя лучше. Она подалась вперед и энергично закивала.

– Хорошо. Едем!

Так за пару месяцев до двадцатилетия Таня оказалась в Москве. До сих пор она ни разу тут не бывала, и город просто ошеломил ее. Такой огромный, шумный, многолюдный, никогда не спящий. В своей Икше она и представить себе не могла, что такое бывает. Здесь повсюду висели рекламы незнакомых Тане товаров, с растяжек над улицами и биллбордов выпрыгивали непонятные названия. Таня поначалу пыталась разобраться, а потом поняла, что все это были приметы какого-то иного образа жизни, мира, который был для нее закрыт. Изображенные на рекламных плакатах красивые, беззаботные, улыбчивые люди жили в шикарных новых жилых комплексах, ездили на блестящих дорогих машинах, отдавали детей в частные школы, отправлялись отдыхать на европейские курорты. Таня же, несмотря на то, что жила теперь в Москве, была к этим людям не ближе, чем во время жизни в Икше. Впрочем, вскоре она поняла, что и большинство москвичей не имели к этой прослойке никакого отношения. Нет, разумеется, жизнь в столице была обильнее и богаче, чем в провинции. И все же здесь царили те же дикие и голодные девяностые, люди мыкались, пытаясь подзаработать, угнаться за непрерывно росшими ценами.

Пожалуй, ближе всего к тем фантастическим богачам, улыбавшимся с рекламных стендов, были клиенты сауны, в которой теперь работала Таня. Правда, красивыми и счастливыми их назвать никак не получалось. Все они, скорее, походили на Жженого, только животы у них были еще толще, золотые цепи тяжелее, а машины, на которых они подкатывали к заведению, круче.

– Они… бандиты? – спросила она как-то Ирку, которая, обосновавшись в квартире, снятой для нее Жженым, задрала нос так, будто всегда была столичной жительницей.

– А тебе какое дело? – дернула плечиком та. – Ты че, мент? Или налоговый инспектор? Платят – и спасибо.

Оказавшись в Москве, Ирка целыми днями без дела валялась на кровати. Работать она не собиралась, презрительно фыркала на вопросы и отвечала, что ее мужик достаточно зарабатывает, чтобы не отправлять ее на каторгу.

– Ир, а он жениться на тебе собирается? – с опаской спрашивала Таня.

Положение подруги казалось ей шатким. Что, если Жженому она надоест, и он сменит ее на новую игрушку? А у нее ни специальности, ни опыта работы…

– Глядите на нее, какая стала продуманная, – огрызалась Ирка. – Че-то ты у профессора своего не интересовалась, когда он на тебе женится.

На этих словах Таня сникала, к горлу подступали слезы. Перед глазами все расплывалось, и из ниоткуда возникал образ Аси, улыбчивой требовательной малышки с льняными мягкими кудряшками. Какая она сейчас? Таня не видела дочь уже пять месяцев и с ужасом понимала, что вскоре время, которое Ася прожила без нее, перевесит месяцы, проведенные вместе. Если она вообще еще жива. Если в милиции сказали правду, и преступники воровали детей, чтобы отдать их на усыновление.

От мысли, что Аси уже может не быть в живых, у Тани темнело в глазах, голову сжимало огненным обручем, и сознание начинало уплывать. Но в глубине души Таня отчего-то не сомневалась, что дочь жива. Чувствовала это нутром, как когда-то чувствовала, что малышке нужно, чего она хочет, понимала по звуку плача, по выражению крохотного личика. Иногда ей казалось, что дочь зовет ее откуда-то издалека. И тогда Таня готова была на стены бросаться от безысходности, от того, что душа ее рвалась к ребенку, а она не знала, куда бежать. Но это случалось все реже, и Таня с тоской думала, что Ася, где бы она ни находилась, уже почти забыла ее. А она, Таня, не забудет никогда.

В районное отделение милиции в Икше она названивала каждую неделю, пока на другом конце провода не стали покрикивать:

– Перестаньте сюда звонить! Вы мешаете работать! Если будет новая информация, вас уведомят.

Звонить Таня не перестала, но надежда, что Асенька найдется, таяла с каждым днем. В милиции явно махнули на это дело рукой.

Ирка, заметив, что Таня отвернулась и прикрыла глаза рукой, скатилась со своей шикарной кровати и затормошила ее.

– Танька, ну брось! Ну ладно тебе, я сдуру сказала. Все будет хорошо, и Аська твоя найдется, вот увидишь.

Тане очень хотелось ей верить, но с каждым днем это становилось все сложнее. От дочки у нее осталась только пара туфелек, которые она купила ей с первой зарплаты в клинике, и стопка рисунков, которая росла день ото дня. Как и раньше, Таня каждую свободную минуту рисовала, какой станет дочь, когда подрастет. Но если раньше эти рисунки помогали ей держаться и верить, что у них с Асей все обязательно получится, они преодолеют все трудности и будут счастливы, то теперь эти рисунки были единственным, что хоть как-то связывало ее с дочерью, которая у нее однажды была. Проходило время, и Тане начинало казаться, что она выдумала Асеньку. Что та привиделась ей в алкогольном угаре, из которого ее вытащила Ирка.

И все-таки надо было как-то жить, чтобы не скатиться опять в пьяный морок. Таня панически боялась того, что уже произошло с ней однажды в Икше, и держалась из последних сил. Когда отчаяние становилось невыносимым, хваталась за карандаш и рисовала, рисовала.

Жила она теперь в той же сауне, где работала, в каморке для персонала. Под утро, когда заканчивались гуляния, и братки разъезжались на своих огромных мрачных джипах, убирала помещение, выносила бутылки, стараясь не вдыхать кислый пряный запах, чтобы меньше был соблазн допить то, что осталось, вытаскивала из стенного шкафа раскладушку и растягивалась на ней, стараясь уснуть. За стенами сауны, расположенной в одном из спальных районов Москвы, начинался день, просыпалась столица. Ревели моторы машин, цокали каблучки, смеялись дети, идущие в школу. Ей же нужно было поспать хоть пару часов, чтобы набраться сил для вечера, когда в заведение опять начнут стекаться клиенты.

Работа, в общем, была не сложная. Вымыть парилку, прибрать в общей комнате, где стены были отделаны деревянными панелями, посреди стоял стол, окруженный полированными лавками, а в углу помещалась купель. Навести порядок в отдельных кабинетах, в коридоре и на крыльце. Отвечать на телефонные звонки, записывать заказы в большую разлинованную тетрадь. Ну а вечером – встречать гостей, подавать напитки, вежливо улыбаться и знать свое место.

К каким именно разговорам она должна была прислушиваться и что сообщать Жженому, Таня так и не поняла. В сауне вечно собирались большие пьяные компании, и если в их развеселом гомоне и встречалось обсуждение деловых моментов, Таня его отличить от обычной ухарской похвальбы не могла. Бритые краснорожие мужики, обернутые простынями, норовившими сползти с их объемистых животов, балагурили, орали песни, произносили тосты. Ухая, выбегали из парилки и бросались в купель, поднимая тучи брызг. Иногда, разгоряченные выпивкой, ругались и даже дрались. Тане случалось в страхе забиваться в свою каморку, когда из сауны начинали доноситься вопли и звуки ударов, а после отмывать кровавые подтеки со стен.

Как-то раз конфликт дошел до того, что один из посетителей схватился за пистолет. В сауне прогремел выстрел. Противник дебошира, то ли приехавший на встречу без оружия, то ли спьяну забывший, куда его задевал, как был голышом выскочил на улицу и бросился прочь, мелькая в темноте белым голым задом. А зачинщик выскочил за ним и еще несколько раз выстрелил удиравшему вслед. Где-то завизжали, заорала сирена милиции. Таня ни жива ни мертва ожидала, что сейчас явятся стражи порядка и отправят их всех, включая ее, за решетку. И ей потом никогда в жизни не доказать, что она не имела к этой стрельбе никакого отношения. И если найдется Асенька, вдруг ее не отдадут матери, замешанной в криминале?

Милиционеры действительно вскоре явились. Но, к изумлению Тани, переговорив с заседавшими в сауне с полчаса, сами оказались за накрытым столом в простынях и вскоре уже с веселыми воплями сигали в купель. Через некоторое время вернулся и пострадавший. И – Таня не могла поверить своим глазам – тоже присоединился к компании и радостно братался с бандитом, который за час до этого едва его не пристрелил.

Помимо бандитов постоянными гостями сауны были проститутки. Иногда мужики привозили девиц с собой, иногда являлись к Тане и требовали от нее «позвать девочек». Телефон, по которому нужно было заказывать эту услугу, в первый же рабочий день выдал ей Жженый, так и написав на бумажке «Даша. Телки». Таню поначалу это шокировало, она не представляла себе, как наберет номер и станет диктовать, кого привезти, будто выбирая товар в магазине: «Две блондинки, три брюнетки, одну полненькую…» Но со временем она привыкла и к этому, уже обыденно набирала номер, говорила в трубку:

– Дарья Леонидовна, это Таня из «Уюта». Гости хотели бы девочек пригласить.

И вскоре помещение наводняли длинноногие красотки с яркими улыбками и струящимися по спинам шелковистыми волосами. Они ворковали с клиентами, без стыда забирались к ним на колени, расхаживали по сауне, покачивая голыми грудями, выпивали, исчезали в отдельных кабинетах. Таня же молча прислуживала, а после сгребала запачканные простыни и использованные презервативы.

Ночные гостьи Таню жалели и часто спрашивали сочувственно:

– Ну чего ты корячишься с этими тряпками? Рожа у тебя вполне, фигура тоже. Ноги, задница – все на месте. Ну, сиськи маловаты немного, но это вставить можно. Хочешь, мы тебя с Дашкой сведем?

Таня отнекивалась, те же пожимали плечами:

– Дура! Самой не надоело убиваться тут за гроши? А могла бы легкие деньги иметь. Подумаешь, обслужила, постонала – и готово.

Таня давно не вспоминала предавшего ее Сережу. Но одна мысль о том, что ее коснется посторонний мужчина – вот так, без любви, без малейшей симпатии, просто за деньги, – вызывала у нее отвращение. Нет уж, лучше скрести полы и подавать гостям посуду и полотенца.

В первый раз увидев, как Жженый тащит на колени веснушчатую девицу с пышной рыжей гривой, Таня не знала, куда девать глаза. И через пару дней встретившись с Иркой, ломала голову, рассказать ли подруге об измене или молчать. Но вскоре Ирка сама развеяла ее сомнения:

– Ну чего ты так на меня смотришь? – фыркнула она наконец. – Что, видела, как Жженый кого-то трахнул?

Таня вспыхнула.

– С чего ты взяла?

– Ой, да пошла ты, последняя девственница города Москвы. Да у тебя ж все на лбу написано.

– Я не знаю, может быть… Может быть, я не так поняла… – смешалась Таня.

– Да конечно, – хмыкнула Ирка. – Слушай, Тань, поверь, мне совершенно по барабану, кому он там присовывает. Это, ну… Считай, производственная необходимость, а то пацаны не то подумают. Главное, что живет он со мной и бабло дает мне, а не этим курвам, понятно тебе?

– Понятно, – пожала плечами Таня.

Хотя на самом деле понятно ей не было. Она представить себе не могла, как бы себя чувствовала на месте Ирки.

Порой, правда, у Тани закрадывалось сомнение, что и та не так уж спокойно реагирует на загулы Жженого. Они прожили в Москве уже около года, когда Ирка внезапно заговорила о том, чтобы найти собственный, не связанный с Жженым, источник дохода.

Как-то раз, когда Таня зашла к ней, подруга, несмотря на жаркий летний день, встретила ее в длинной норковой шубе.

– Видала, какая вещь? – подмигнула она Тане и, раскинув руки, закрутилась перед ней.

Мягкий капюшон свалился на плечи, каштановые Иркины волосы рассыпались по гладкому, блестящему меху, стройные ноги мелькали между темных пол. Ирка в мехах и правда была дивно хороша.

– Жженый подарил? – спросила Таня.

– Ой, ну его на хер, – поморщилась Ирка. – Нет, это не Жженый. Да и шуба вообще-то не моя. Просто я, кажется, нащупала клевую мазу.

Скинув шубу на кресло, она опустилась на пол, потянула Таню за собой и продемонстрировала ей визитную карточку, на которой золотыми буквами было написано «Меховой салон «Богиня».

– Гляди, пафоса сколько. Богиииня, – смеясь, протянула Ирка. – Пишут, мол, шубы у них от лучших европейских кутюрье. А на самом деле челночат – ну, гоняют в Турцию, скупают там ширпотреб по дешевке, а здесь загоняют втридорога. Бирки понавесят – Армани, Шанель. А пипл хавает.

– А тебе с этого что?

– А то, – объяснила Ирка. – Я с директрисой их закорешилась. Оказалась нормальная баба, с пониманием. Короче, обещала меня в ближайший рейс взять. Бабло-то у меня есть пока, куплю там, на сколько хватит, здесь через них загоню, ей процент, конечно, отстегну. Но остальное все – мое.

Ирка радостно потирала руки, уже предвкушая, как будет ворочать миллионами в меховом бизнесе.

– А Жженый? Жженый тебя отпустит? – спросила Таня.

На лицо Ирки набежала тень. Она отмахнулась.

– Да хрен с ним. Он, может, даже не заметит, что я уехала.

Так Таня поняла, что между Иркой и ее любовником не все было гладко. Похоже, ее опасения сбылись, и Жженый начал задумываться о том, чтобы поменять приевшуюся подругу на новую столичную штучку.

Впрочем, на Таню изменения в их отношениях пока никак не сказывались. Она по-прежнему работала в сауне. Правда, с Иркой стала видеться реже. Та теперь уже больше не сидела дома без дела и не каталась по центру, тратя деньги Жженого в шикарных московских магазинах. Застать ее на квартире становилось все сложней. Несколько раз Таня заходила, подолгу нажимала на кнопку звонка, но ей никто не открывал. Очевидно, Ирка либо упорхнула на поиски дешевых заграничных шуб, либо пропадала в магазине.

Таня не задумывалась о будущем, о том, как долго еще будет работать в сауне «Уют». С тех пор, как пропала Ася, ее охватила апатия. Жизнь утратила смысл, и было абсолютно все равно, в какую сторону она повернет. Все изменил случай.

В тот вечер в сауне веселилась большая компания. Жженый заранее предупредил Таню, что приедут важные гости.

– Смотри у меня, – сдвинув кустистые брови, наказал он. – Чтобы все было на высшем уровне, поняла? Это важные люди, мне потом с братвой проблемы не нужны.

Таня закивала, хотя, признаться честно, представления не имела, какие из-за нее могут возникнуть проблемы. Она обычно и глаз не поднимала на гостей – молча выполняла все распоряжения и отсиживалась в своей каморке, пока не приходило время уборки.

Важные гости на первый взгляд ничем не отличались от обычных посетителей. Так же гомонили за столом, поднимали тосты, исчезали в парилке. Так же через некоторое время потребовали вызвать проституток.

Таня сновала в душной, затянутой влажным паром комнате, собирая грязные стаканы – их требовалось помыть и вернуть на стол чистыми, – когда вдруг случайно услышала разговор. Один из гостей – худой жилистый мужик с глубокими залысинами – говорил другому, дряблому, дебелому:

– Мазай – он же совсем конченый был. Ничего святого. Ты прикинь, что удумал? Детьми торговал!

– Это как? – вальяжно поинтересовался его собеседник и согнал с колен вертлявую коротко стриженную брюнетку с родинкой на щеке. – Малыш, иди поплещись пока.

Та обиженно надула губы, но слезла и нырнула в купель.

– Да схему разработал. Ты прикинь, с мамашей своей на пару. Та тоже конченая мошенница, отчалилась как раз. Вот они с ней выбирали какой-нибудь городок потише, ну такой, знаешь, чтоб дыра дырой. Та интеллигенткой прикидывалась, втиралась там к какой-нибудь матери-одиночке в доверие. «Ой, мол, ребеночек какой милый-умненький. А что ж ты, дочка, одна с ним бьешься? Да ты не горюй, я тебе помогу». Мамка эта уши развесит, ребенка бабке доверит, потом возвращается – и ни ребенка, ни бабки.

У Тани перехватило дыхание. Она застыла позади беседовавших гостей, прижимая грязные стаканы к груди дрожащими руками. В купели завизжали две девицы, которых неожиданно ухватил за задницы вынырнувший из воды Жженый. И Таня незаметно подошла ближе, прислушиваясь изо всех сил.

– Ну а ему-то эти дети были на что? – не понял толстый.

Лицо его от жара раскраснелось, и светлые брови теперь белели на нем двумя полосками.

– А он их на усыновление отправлял, в Турцию, – объяснял жилистый. – Помнишь Тофика Джафарова, азера, который на Туретчине какие-то завязки имел? Ну вот, оказалось, он не только помидорами торговал, но и Мазаю помогал за процент детей туда сбывать. Как-то по документам все устроил, уж я не знаю. Но только богатые бездетные семьи ему огромные бабки платили. Прикинь, не нужно ждать годами, анкеты всякие заполнять, тесты на благонадежность проходить. Сделал заказ: хочу, мол, мальчика, – а тебе пожалуйста. Получи – распишись. Еще и ребенок беленький, у чурок это ценится.

– Вот гондон, – качнув головой, хмыкнул толстый. – Детьми торговать – это уж совсем последнее дело. Хорошо, хоть не на органы…

– Это да. И все же зашквар. И братва так рассудила, – развел руками жилистый. – Потому никто особо и возбухать не стал, когда солнцевские его грохнули. Кому охота с таким упырем дело иметь? От него всего ждать можно. А Тофик вроде сам в Турцию утек с концами. А то б и его не пощадили.

В этот момент стаканы выскользнули из Таниных рук, грохнулись о плиточный пол и разлетелись на тысячу осколков. Жилистый вздрогнул, толстый неторопливо обернулся, сдвинул свои белесые брови и пожурил Таню:

– Ты что это хулиганишь?

– Я сейчас… Извините… – пролепетала она.

Кинулась в каморку за щеткой и совком, а в голове стучало «Мазая грохнули… Грохнули. Это значит, милиция теперь точно не найдет похитителей». Как ни навязчива была мстительная мысль, что недочеловека, организовавшего этот дьявольский бизнес, настигло возмездие, больше пугало то, что теперь, когда его больше нет, распутать эту историю уже точно никому не удастся. Его мать, рецидивистка, обворожившая и обманувшая Таню, скорее всего уже растворилась на необъятных просторах страны. Сообщник удрал за границу. Новых случаев похищений не будет, а значит…

Таня вернулась в помещение – на этот раз с метлой и совком в руках, быстро смела осколки, затем, опустившись на четвереньки, принялась вытирать тряпкой пол, чтобы точно ничего не осталось.

Турция! Он сказал, детей переправляли в Турцию. Это единственная зацепка. Может быть, именно через нее удастся напасть на след Асеньки?

Таня и сама не заметила, что вялость и безразличие ко всему на свете, бывшие ее постоянными спутниками в последние полтора года, разом испарились. Она лихорадочно соображала, как может воспользоваться полученными сведениями. Бежать в милицию? Нет, она уже видела, на что способны эти доблестные блюстители закона. Те, в Икше, просто не желали ничего делать, а здешние, московские, сами были на дружеской ноге с бандитами.

Может быть, попросить Жженого? Это ведь его кореша, он может разузнать через них, где теперь люди Мазая, задействованные в схеме похищения детей.

Таня, в последний раз вытирая тот участок пола, на который попали осколки, как раз прикидывала, когда лучше будет поговорить с Жженым, когда кто-то вдруг изо всех сил шлепнул ее пониже спины. Она вскрикнула от неожиданности, вскочила на ноги, развернулась. Рядом, похабно ухмыляясь, отирался какой-то мелкий хмырь с плохими зубами.

– Че такая нервная? – осклабился он. – Бросай свою тряпку, пошли оттянемся.

– Нет-нет, вы ошиблись, – замотала головой Таня. – Я не… Я здесь администратор. И уборщица.

– Да мне насрать, – пьяно заявил плюгавый бандит и схватил ее за талию.

По счастью, он не только на вид оказался хлипким. Таня вывернулась и, подхватив мешок с мусором, выбежала из общего зала. Не успела она выкинуть осколки и убрать щетку и совок в шкафчик, как в ее каморку влетел разгневанный Жженый.

– Ты что это, дрянь, вытворяешь? – разорался он на Таню. – Ты какого хера Шнырю вломила?

– Я его не била, – попыталась оправдаться Таня, – просто оттолкнула. Он меня схватил.

– А ты что, принцесса гребаная, что тебя уж тронуть нельзя? – фыркнул Жженый. – Я тебя предупреждал, сука, гости должны быть довольны. Короче, Шнырю ты приглянулась, так что быстро сняла это говно, – он указал на желтые резиновые перчатки, скрывавшие Танины руки, – и пошла.

Таня замотала головой и отступила на шаг. Подумалось, что если она сейчас согласится, если сделает то, что велит ей Жженый, то после он, довольный ее поведением, может, и согласится помочь ей.

– Ну давай, дура, чего стоишь? Он тебя не обидит, не ссы. Заплатит нормально. И я еще добавлю, – ухмыльнулся Жженый.

Таня смотрела в его искаженную глумливой усмешкой физиономию, на мутные от выпитого глаза, на багровый шрам на щеке, из-за которого он и получил свое прозвище, толстые губы. Жженый ухватил ее за запястье, потянул в комнату. И Таня вдруг, собрав все силы, выдернула руку и толкнула его в грудь.

– Я тебе не проститутка, ясно? – негромко и отчетливо выговорила она, упрямо глядя Жженому в глаза. – И обслуживать твоих корешей не буду. Ты меня понял?

Ноздри у того раздулись, лицо раскраснелось. Он ухватил Таню за шиворот и поволок через коридор, яростно выдыхая куда-то ей в загривок:

– Тогда вали отсюда, сопля мелкая. И подруге своей передай, чтобы не совалась больше ко мне за тебя просить. Вон пошла, сука!

Он пинком распахнул дверь на улицу и с силой вытолкнул Таню наружу. Она пролетела через три ступеньки крыльца и рухнула коленями в подтаявший перемешанный с грязью снег. Дверь за спиной захлопнулась. Все Танины вещи, одежда, белье – все осталось там, в каморке. Хорошо еще, что немного денег, которые ей удалось отложить, она отвезла к Ирке, попросив припрятать куда-нибудь.

Таня медленно поднялась, отряхнулась. Колени ныли от удара об землю, в резиновые перчатки набился снег и жег потрескавшиеся от моющих средств руки. О том, чтобы вернуться в сауну за курткой, не могло быть и речи.

Таня не представляла себе, куда ей теперь податься. Работы у нее больше не было, жилья тоже. Ни денег, ни даже теплой одежды. Одна зимой на улице…

Может быть, нужно было не артачиться, послушаться Жженого. Переступить через свое отвращение, согласиться… И у нее сейчас была бы крыша над головой, были бы деньги. А может быть, и какой-то след, по которому можно было бы отыскать Асю.

Нет! Нет…

Случись с ней такое еще вчера, и Таня, наверное, приняла бы свою участь равнодушно, как относилась ко всему, что с ней происходило. Может быть, прибилась бы где-нибудь под забором и замерзла до смерти. А может, пошла бы за первым встречным. Но сегодня все изменилось. Она подслушала разговор, она узнала, что дочку увезли в Турцию. Это была хоть какая-то ниточка, это означало, что можно хотя бы попытаться ее найти. И теперь сдаться Таня не могла, не имела права.

Плотнее запахнув синий халат, в котором работала, она побрела к дороге. Метро уже не ходило, и Таня надеялась лишь на то, что ей попадется какой-нибудь сердобольный автомобилист, который согласится подкинуть ее до Иркиной квартиры. А если нет – что ж, она пойдет пешком. Может, как раз к утру дойдет. Что она станет делать, если Ирки снова не окажется дома, Таня не представляла. Решила, что разберется по ходу дела.

Но Ирка, как ни странно, была на месте. Открыла не сразу, долго возилась с замком, что-то сонно приговаривая и ругаясь. Наконец справилась с ним, распахнула дверь и уставилась на Таню.

– Эээ… Это что, мать, новая мода такая – зимой без куртки шастать? Ты откуда вообще? Что стряслось?

Таня, которой идти пешком все же не пришлось, нашелся бомбила, согласившийся бесплатно ее подбросить, передернула продрогшими плечами, сдула с носа повисшую на нем каплю растаявшего снега и попросила:

– Ирка, возьми меня с собой в Турцию!

Глава 3

– Ну что же, острое состояние мы сняли. Процесс восстановления идет хорошо. Думаю, через неделю можно будет вас выписывать, – сказал Синану врач во время обхода.

Военный хирург, он больше походил на солдата, чем на медика. Высокий, с армейской выправкой, с твердым квадратным лицом и красноватой, будто обветренной кожей. Почему-то подумалось, что такого мужика он не прочь был бы иметь в своем отряде. Сразу было видно, что человек дельный, собранный, не склонный к истерикам и неврозам.

– А то, что я лежу, как полено, это ничего? – хмыкнул Синан.

Сам он сейчас самообладанием похвастаться не мог. После нескольких недель в больнице выдержка сбоила, и Синан, сам того не желая, срывался на едкие язвительные комментарии.

– Маленькое неудобство, досадный побочный эффект?

Врач, казалось, взглянул на него с сочувствием, хотя по его каменному невозмутимому лицу мало что можно было понять. И все же один только намек на жалость обжег, будто в душу плеснули кипятком. И Синан выругал себя – совсем разнюнился, скандалишь, как баба. Не мог нормально спросить?

– В случае подобных ранений трудно дать точный прогноз, – помолчав, сказал доктор. – Безусловно, мы будем продолжать восстановительную терапию. Обязательные физиопроцедуры, массаж… Но необходимости оставаться в больнице для вас я не вижу.

«Понятно. Нечего старому бесполезному обезножившему пню занимать отдельную палату», – хмыкнул Синан. На этот раз ему удалось не произнести этого вслух.

– Послушай, сынок, – обратился он к хирургу. – Давай без этой вот тактичной тряхомудии. Я не хлипкая барышня и в обморок не упаду. Скажи мне честно, встану я еще на ноги или нет.

Врач испытующе посмотрел на него и, видимо, приняв какое-то решение, ответил искренне:

– Лично я не вижу причин, этому препятствующих. По моим прогнозам, чувствительность должна полностью восстановиться. Но я достаточно давно в профессии, чтобы знать, что не все определяется объективными физиологическими показателями. Многое будет зависеть от вашего собственного упорства, настроя. Грубо говоря, от того, насколько сильным будет ваше собственное желание подняться.

С этими словами он вышел из палаты. Синан покрутил ручку, приподнимающую спинку койки так, чтобы он находился в положении полусидя. Из-за опущенных жалюзи пробивались лучи яркого солнца. На улице, должно быть, царила та еще жара. Представилось, как гудит сейчас неуемный Стамбул, как шатается по улицам центра разноголосая, разноязыкая пестрая толпа. Как медленно ползут баржи по Босфору, ревут автомобильные клаксоны, орут чайки над головой. Этого будет достаточно, чтобы ему захотелось подняться?

Он любил свой город, и мысль о том, что ему никогда уже не удастся пройти на своих ногах по его улицам, пугала. И в то же время… Кем он предположительно должен был вернуться, влиться в этот бушующий поток жизни? Военным пенсионером? Жалкой развалиной, которая доживает свой век? Бесполезным куском подпорченного человеческого мяса, которому только и остается, что бесцельно кататься по городу в инвалидном кресле в ожидании, что какой-нибудь турист спросит дорогу, и ему удастся хоть на мгновение почувствовать себя нужным?

Как ни гнал он от себя эти мысли, они не уходили, мучили. А теперь к ним еще и примешивался едкий страх, что если он будет думать так, то на ноги никогда уже не встанет, не хватит мотивации. Того самого горячего желания подняться, без которого, по мнению доктора, у него ничего не получится.

Усилием воли Синан заставил себя переключиться, выбросить из головы этот изматывающий депрессивный бред. Он встанет – и точка. Ему всего сорок шесть, еще многое впереди. К тому же у него сын, он нужен Барклаю. Перед глазами тут же всплыла строптиво ухмыляющаяся физиономия сына. Так ли уж он ему нужен? Еще каких-то пара лет, и мальчишка станет совсем взрослым, упорхнет из дома. А пока всеми силами дает понять, что отцовские опыт, советы и участие нужны ему как телеге пятое колесо.

«Он любит вас, – сказала ему Таня. – Он хороший, добрый мальчик. Только очень чувствительный». Интересно, она была права? Или просто хотела его успокоить?

С мыслями о Тане к нему, как обычно, пришло умиротворение. В ушах будто зазвучал ее приятный мягкий голос, вспомнилась ее добрая светлая улыбка, от которой всегда становилось теплее на душе. Однако теперь, после нескольких ночных бесед, ее образ начал вызывать и смутную тревогу. Эта история, которую она ему рассказывала… Какой-то сплошной непрекращающийся кошмар: гибель отца, предательство матери, сиротство, жизнь в детском доме. И никакого просвета, дальше все только катилось, обрастая новыми несчастьями, как снежный ком. Случись ему увидеть такое в кино, он бы ушел из зала и долго еще плевался, утверждая, что режиссер нагоняет жути, стараясь выжать из зрителя эмоции. Что такого не бывает на свете – чтобы все было настолько мрачно и безрадостно.

К тому моменту, как Таня дошла до рассказа об украденной дочери, Синану в душу уже начали закрадываться сомнения. Да свою ли историю она ему рассказывает? Таня, при всей своей приветливости, сразу показалась ему скрытной. Может быть, она просто сочиняет, отвлекает его небылицами, чтобы не возвращалась боль? И надо признать, ей это удается: когда Таня говорила, он уже не думал ни о чем другом, как завороженный следил за перипетиями сюжета. И только когда она замолкала, прощалась с ним и выходила из палаты, начинал анализировать и подвергать сомнению услышанное.

В конце концов, какая тебе разница? – уговаривал он себя. Твоя задача – пережить ночь, не сойти с ума от боли. Что бы она ни городила, если это помогает, то и прекрасно. Это были здравые, логичные мысли, но по какой-то причине Синана они не успокаивали. Он сам не понимал, в чем тут дело, но чувствовал, что должен узнать о Тане все. И если окажется, что она врала ему, выдавала истории, прочитанные или услышанные где-то, за свои собственные, это больно ранит его.

Дверь палаты приоткрылась, вошла медсестра – другая, не Таня, пожилая неулыбчивая грузная женщина. Поменяла капельницу, стала молча готовить шприц для укола. Синан решил попытаться разговорить ее.

– Как там погода? – спросил, кивнув на перечеркнутое жалюзи окно.

– Жара, – скупо отозвалась та, пожав плечами.

– Тяжело, наверное, в такую погоду возиться с нами, больными, – продолжил он, стараясь расположить к себе неприветливую тетку. – Сейчас бы отдохнуть, на природу… Правда?

Та что-то буркнула и стала уверенными механическими движениями разворачивать его, готовя к уколу.

– А Татьяна-ханым сегодня не работает? – сдавшись, уже прямо спросил он.

– Ночью будет дежурить, – ответила медсестра и ввела иглу.

Синан поморщился. Странно, но у Тани даже уколы получались менее болезненными.

– Давно она служит в этой больнице? – поинтересовался он, пока медсестра протирала спиртом место укола.

– Четыре года, – отозвалась та.

– Непривычно, медсестра из России в турецкой больнице, – осторожно продолжал допытываться Синан. – Как она сюда попала? Должно быть, интересная судьба.

Медсестра смерила его взглядом и вдруг откровенно фыркнула.

– Может, и интересная. Только как у нее дознаешься?

Это было уже что-то, хоть какая-то реакция. И Синан поспешил ею воспользоваться.

– Хотите сказать, она замкнутая? Не любит говорить о себе?

– Да не то чтобы, – скептически усмехнулась медсестра. – Говорить-то она говорит, вот только…

Она замялась, но Синан не позволил ей соскочить с крючка:

– Что? Привирает?

Медсестра оглянулась на дверь. Синан чувствовал, что ее так и подмывало рассказать сплетню. Но больничная этика этого не позволяла.

– Да ладно вам, расскажите, – попросил он и, доверительно подмигнув тетке, добавил: – Только между нами. Я никому не скажу.

Та, еще помявшись немного для порядка, наконец выдала, заблестев глазами:

– У нас говорят, что она того.

– В смысле? – насторожился Синан.

– Ну, с приветом, – пояснила тетка. Она понизила голос, заговорщицки склонилась к нему и добавила: – Чокнутая.

– Сумасшедшая? – округлил глаза Синан.

– Ну, не совсем, конечно, – хихикнула медсестра. – С ножом за людьми не бегает и королевой Испании себя не называет. Но с головой у нее беда, это уж точно.

Синан откинулся на спинку кровати. Такого он не ожидал. Непонятно было, насколько можно доверять словам этой сплетницы. В самом ли деле Таня не в себе, или это обычная враждебность к чужакам?

– А… в чем это выражается? – аккуратно спросил он.

– Да вы сами на нее посмотрите повнимательней, – хмыкнула тетка. – То сидит, молчит, смотрит в никуда. И дооолго так может. Как будто проваливается куда-то, в другой мир.

– Ммм… – неопределенно протянул Синан, не зная, что сказать.

Задумчивость сама по себе, конечно, никак не свидетельствовала о сумасшествии.

– То вдруг как с цепи сорвется, веселая, заводная, тормошит всех, смеется. А потом опять. Я как-то раз захожу в сестринскую, смотрю – сидит, плачет. Да так горько, будто умер у нее кто. Спрашиваю: «Ты чего? Дома что случилось? Или тут, на работе?» Головой мотает.

Синан, боясь нарушить поток слов, которым прорвало медсестру, только размеренно кивал.

– Картинки какие-то чирикает где попало. Однажды отчет разрисовала, вы представляете? Да все какими-то девушками. Старшая смены так и ахнула – это что? Да как же так? Она покраснела, говорит, простите, мол, я задумалась. И сама потом по новой перепечатывала. Это как, по-вашему, нормально?

– Нет, нет, конечно, нет. Надо же… – отозвался Синан.

– А еще небылицы рассказывает. Как-то сидели мы во время перерыва в сестринской, по телевизору новости показывали. Какого-то чиновника из России, может, депутата, который для чего-то с визитом в Турцию приехал. А она смотрит в экран этим своим стеклянным взглядом и вдруг говорит: «Татуировку свел». Мы спрашиваем, какую, мол, татуировку. А она и объясняет, что у него все руки якобы в татуировках были – и на груди что-то, я не совсем поняла. Купола? Собор, в смысле, что ли? Мы спрашиваем, а ты откуда знаешь. А она так плечом повела и говорит: видела. Вроде как намекает, что этот чиновник не раз перед ней голышом ходил. Типа любовники они, что ли, были в былые времена. Ага, так я и поверила. Никого получше медсестры не нашел.

Она вдруг спохватилась, что наболтала лишнего, и испугалась:

– Вы только не говорите никому.

– Ну что вы, я же пообещал, – заверил ее Синан.

А когда старая сплетница ушла, задумался. Мысль о том, что Таня может рассказывать неправду, но совершенно искренне в нее верить, до сих пор не приходила ему в голову. Эта неприятная тетка, конечно, наговорила с три короба. Понятно, что большая часть ее болтовни была вызвана личной неприязнью к красивой молодой женщине, которую любили больные. И все же, все же… В Тане действительно было что-то странное. Про таких обычно говорили «не от мира сего».

Ночью, когда она уже привычно вошла к нему в палату, Синан следил за ней глазами особенно пристально. Мягкие плавные движения, нежная улыбка, и этот взгляд – как будто бы всегда слегка отсутствующий.

– У вас остались фотографии дочери? – неожиданно спросил он.

Таня вздрогнула.

– Только одна.

– Можете показать, – попросил Синан.

– Да, у меня есть скан в телефоне.

Она достала мобильный из кармана халата, поводила пальцами по экрану и развернула его к Синану. Снимок был очень старый, снятый полароидом, нечеткий. К тому же качество явно пострадало от сканирования. Различить худенькую девушку с улыбчивым белокурым младенцем на руках, конечно, было можно. Но понять, Таня ли это, не удавалось. К тому же, – подумал вдруг Синан, – даже если это действительно она, это ничего не доказывает. Мало ли, с чьим ребенком она могла сфотографироваться.

– Спасибо, – кивнул он.

Таня спрятала телефон, спросила:

– Как вы сегодня себя чувствуете? Доктор говорил с вами?

– Говорил, – хмуро бросил Синан. – Сказал, что для того, чтобы встать на ноги, я должен этого захотеть.

– Он прав, – кивнула Таня. – Я знаю, это сложно. Но нужно двигаться вперед.

– Вы, наверное, лучше всех знаете, как заставить себя это делать? – он пристально взглянул на нее. – Расскажите, как вам удалось? Что вами двигало? Почему после всего, что вы пережили, вы не сломались, остались такой стойкой и вместе с тем доброй, милой, приветливой, великодушной?

– Я… Я не знаю, – растерянно протянула Таня.

Кажется, ее смутил его сегодняшний необычный тон.

– А я думаю, знаете. Просто не хотите говорить, – настоял он.

– Ну хорошо, – призналась Таня. – Я все время представляла себе, что однажды снова встречусь с Асей. Что она увидит меня и… Понимаете, ей не должно было быть стыдно за то, какая у нее мать.

– И вы не теряли надежды ее найти? – спросил Синан.

В Таниных глазах, обычно таких ласковых, лучистых, неожиданно сверкнуло что-то стальное.

– Никогда, – твердо ответила она.

* * *

– Граждане отъезжающие, по вагонам! – зычно закричала рыжая приземистая проводница.

Поезд запыхтел, лязгнули колеса. Люди на перроне, пропахшем дегтем и гнилью, засуетились. Кто-то принялся поспешно обниматься, давать напутствия, прощаться. Кто-то потащил в вагон тяжелые чемоданы. В шумной круговерти смешались обрывки разговоров.

– Да не спешите, что вы напираете?

– Кто напирает? Я? Да это вы застряли в проходе.

– Анечка, обязательно дай телеграмму, как приедешь!

– Владик, я позвоню!

Их компания отбывала налегке. Бело-голубые клетчатые сумки, которые где-то в огромном количестве раздобыла Ирка, пока еще были свернуты и сложены на дно единственного небольшого чемодана.

Ирка отслеживала появлявшихся перед вагоном пассажиров, которые должны были ехать вместе с ними.

– Петр Андреевич, здравствуйте! Ваше место боковое снизу. Люся, опаздываешь. Давай-давай, сейчас отправляемся.

В руках у нее был пухлый конверт со стопкой билетов и еще какими-то документами. А на лацкане плаща болтался бейджик: «Туристическая фирма «Горизонт», Ирина».

Официально Ирка считалась руководителем группы, которая в составе десяти человек отправлялась в Турцию с туристической целью. Неофициально все они, включая Таню, назывались «челноками» – работниками теневой российской торговли. Рейсы в Турцию за шубами, кожаными куртками, обувью и одеждой совершались регулярно, и перекупщики экономили на всем, чтобы при минимальных вложениях получить максимальную прибыли. Сейчас они отправлялись на поезде до болгарского города Русе, а оттуда должны были двинуться в Турцию на туристическом автобусе. Болгарские визы уже стояли в загранпаспортах, стопкой лежащих у Ирки в конверте. А турецкие должны были проставить на границе.

Убедившись, что все прибыли на место и загрузились в поезд, Ирка скомандовала Тане:

– Ну, с богом! – и сама полезла в вагон.

Таня вошла вслед за ней и огляделась. Неловко признаться, но она впервые за свои 23 оказалась в поезде, и все здесь было для нее необычным. Отделанные пластиком с узором «под дерево» стенки вагона, закрывавшие нижнюю часть окна маленькие белые занавески с эмблемой железной дороги, полки слева и справа, откидные столики, титан с кипятком в начале вагона. Ирка, искоса наблюдавшая за глазевшей по сторонам Таней, фыркнула:

– Хорошо, не самолетом летим. А то б у тебя вообще шок был.

Таня покраснела и юркнула на свою полку. Что-то зашипело, состав будто вздрогнул всем своим железным телом, и Таня увидела, как за окном медленно поплыл прочь вокзал.

– Ну, тронулись наконец, – Ирка плюхнулась на полку напротив нее и шваркнула на стол свой конверт. – Ща разберемся тут, перекусим чего-нибудь и спать. Ты, Танька, расслабляйся пока, ехать долго. Зато потом уже времени на расслабон не будет.

По вагону двинулась рыжая проводница, проверяя билеты. Когда она дошла до их мест, Ирка выложила перед ней документы сразу на всю группу. И та заржала басом:

– Тургруппа? Ну-ну.

Сидевшая сбоку Надежда Павловна, бывшая учительница физики в школе, потупилась. Щеки ее налились свекольным цветом. Ей, кажется, страшно неловко было, что она вынуждена была сменить благородную профессию и стать торговкой. Расположившийся напротив нее усатый Петр Андреевич забарабанил толстыми пальцами по столу и уставился в окно. А Ирка нахально отбрила проводницу:

– А че, рожами не вышли? Какие-то проблемы?

– Да мне, то что, хоть симфонический оркестр. Белье брать будете? – отозвалась та.

Ночью, когда все улеглись, Ирка потащила Таню в тамбур курить. Таня сама не курила, просто стояла, глядя на проносящиеся за окном редкие золотые огоньки. А Ирка рассказывала, махая сигаретой, как указкой:

– Вот ты молодец, Танька, что решилась. Это сейчас верное дело, кто поумнее, уже сообразили. Сама посмотри, кто с нами едет. Сплошь бывшие. Бывшая училка, бывший научный сотрудник, бывший начальник базы. А почему? Да потому, что за их знания никто теперь не платит. А жить-то надо на что-то. Тут уж если мордой будешь крутить, с голоду сдохнешь.

– Они все уже не в первый раз? – спросила Таня.

– Да нет, конечно, – фыркнула Ирка. – Насобачились. Только некоторые до сих пор все переживают. Как Надежда эта. Видела, она ж чуть со стыда не сгорела, когда проводница просекла, кто мы такие. Как же, педагог – а шубами торгует.

Ирка откинула голову и звонко расхохоталась, сверкая зубами.

Таня знала уже, что Жженый, как она и думала, Ирку бросил. И в своей симпатичной однушке она после этого прожила не долго. Вскоре Жженый выставил ее оттуда, заселив на место Ирки новую пассию. Она же вместе с Таней сняла комнату на окраине, туда и перетащила огромные тюки с шубами, которые сбывала в том самом меховом салоне. Правда, вскоре тюки опустели, Ирка собралась в новый рейс и, как и обещала, взяла Таню с собой, одолжив денег на первую закупку.

– Да ничего, как дело пойдет, отдашь, – отмахивалась она от Тани. – А мне с тобой вдвоем и самой сподручней. Все-таки свой человек, надежный.

Ночью колеса поезда отстукивали свою убаюкивающую мелодию. Спящий вагон размеренно дышал. Кто-то похрапывал, Надежда Павловна тоненько посвистывала во сне. Серая штора надвинута была на окно не до конца, и в образовавшуюся щель временами заглядывали фонари, освещая темный состав белыми вспышками.

Таня лежала, растянувшись на койке, забросив руки за голову, смотрела в пластиковое донышко верхней полки, исчирканное кривыми надписями: «ДМБ-88», «Цой – жив», и думала, что с каждым часом, с каждой минутой становится все ближе к Асеньке. Пускай найти ее будет непросто, пускай она пока даже не представляет, с чего начнет. Но зато они будут на одной земле, под одним небом.

Интересно, какая она сейчас? Ей ведь уже почти четыре года, совсем большая. Наверное, волосы у нее отросли и уже заплетаются в косички. А глаза – все такие же, умные, цепкие и прозрачные, как вода в лесном ручье. И она разговаривает, конечно, разговаривает. Наверное, болтает вовсю. Таня вдруг подумала, что разговаривает Ася, конечно, на турецком, русские слова, наверное, совсем забыла. И от этой мысли внутри заболело.

Дорога была утомительной и скучной. Чувство новизны вскоре притупилось, и Таня начала томиться в поезде. Нельзя же было бесконечно вглядываться в мелькающий за окном пейзаж.

Кажется, и ее попутчики к вечеру следующего дня измаялись, потому что постепенно все стянулись к ним с Иркой. Вскоре на столе откуда ни возьмись появились бутылки пива и вина, «челноки» соорудили нехитрую закуску. Кто-то сбегал к титану и принес несколько залитых кипятком китайских растворимых супов в стакане. Надежда Павловна пожертвовала на общее застолье отварную курочку, которую запасла из дома. У Славки, студента, оказались колбаса и сыр.

Замелькали стаканы, зазвучали тосты: за успех поездки, за всеобщее процветание. Потом разговор как-то сам собой перетек на оставшихся дома близких. Надежда Павловна начала рассказывать о недавно родившемся внуке:

– Всего шесть месяцев, а уже такой смышленый. За ложкой тянется, сам хочет есть.

– И моя Асенька так делала, – поддержала Ася.

– А у вас, Танечка, разве дети есть? – удивился Петр Андреевич. – Вы такая молоденькая, я думал, вчерашняя школьница.

– Есть. Дочка, – закивала Таня.

– А с кем же она осталась? – заинтересовалась Надежда Павловна.

И тут вдруг в беседу вклинилась Ирка.

– Ой, да хорош сочинять! – прикрикнула она на Таню. – Болтает она, не слушайте. Мы с ней одинокие и свободные, как две звезды, – и, толкнув Таню в бок, заливисто расхохоталась.

А позже, вечером, когда все снова разошлись по своим полкам, шепотом отчитывала ее:

– Слушай, ты что, всем подряд собираешься рассказывать свою стремную историю? Про похищение детей и вот это все? Да тебя за чокнутую примут. Мне напряги в группе не нужны, поняла? Держи язык за зубами.

У Тани от ее отповеди неожиданно заныло в груди. Не то чтобы она так уж стремилась всем и каждому рассказать про постигшее ее несчастье. Но то, как Ирка прервала ее рассказ, то, как отмахнулась от ее истории и заставила всех поверить, что ничего подобного не было, будто бросало тень сомнения на сам факт существования Асеньки. Тане и без того все чаще начинало казаться, что дочка только примечталась ей, привиделась в сладком сне. Ирка была единственной из ее окружения, кто видел Асю, держал ее на руках, точно знал, что она была. И от такого ее поведения становилось тоскливо и муторно.

К концу следующего дня они наконец сошли с поезда в болгарском городке. Таня впервые оказалась за границей и теперь восторженно крутила головой во все стороны. Ей казалось, что все здесь должно быть иным – и солнце, и воздух, и люди. Однако небо над головой оказалось такое же синее, как дома, может, только более яркое, южное. И здание вокзала с колоннами очень напоминало образцы советской постройки. Вокруг сновали люди, мало чем отличавшиеся от соотечественников. Разве что больше было черноглазых и темноволосых.

Перед зданием вокзала к ним подскочил улыбчивый смуглый парень с черными кудрями.

– Ира-ханым, – приветствовал он Ирку, говоря по-русски, но с певучим акцентом – турецким, как позже узнала Таня. – Принцесса моя, как я скучал!

– Привет, Мустафа! – поздоровалась с ним Ирка и тут же прикрикнула на попытавшегося обнять ее турка. – Ну-ну, руки-то убери, ишь, обрадовался.

– Ай, ты с ума меня сводишь! – продолжал скалиться Мустафа, но руки от Иркиной талии все же отдернул.

– Да ладно, было б с чего сводить, – отбрила та. – Ну, где автобус? Веди, мы без сил.

Тане действительно казалось, что земля дрожит и покачивается у нее под ногами, будто она все еще ехала в поезде. Мустафа повел их через длинную парковку туда, где стояло несколько туристических автобусов.

– Это наш представитель от принимающей стороны, – на ходу объясняла Тане Ирка. – Мустафа. Он с нами поедет до Стамбула, там разместит. А потом свозит на склад, где товар можно будет взять оптом и по дешевке.

Таня кивала.

Вскоре они оказались перед длинным белым автобусом, поперек борта которого шла яркая надпись: «Gorisont». Водитель нажал что-то в кабине, дери с шипением распахнулись, Таня забралась в автобус и заняла одно из кресел.

– Спи давай, – посоветовала ей вскоре опустившаяся рядом Ирка. – Завтра и присесть минутки не будет.

– Посмотреть хочется, – кивнула Таня на окно. – Все-таки заграница.

Но вскоре глаза у нее действительно начали слипаться, и она задремала. Проснулась только один раз, когда проходили границу – чтобы предъявить паспорт, и тут же уснула снова. А когда утром открыла глаза и потянулась, разминая затекшее после сна в кресле тело, за окнами была уже Турция.

К несчастью, для того, чтобы действительно хорошо узнать Турцию, прогуляться по улочкам Стамбула, полюбоваться Босфором, сходить в Топ Капы, времени у Тани не было. Ирка не соврала, когда пообещала, что в поездке их ждет бешеный ритм. С первого же дня приезда Мустафа принялся возить их по складам, каким-то фабрикам, цехам. И все Танины попутчики алчно набрасывались на шубы, куртки, косухи, кожаные плащи, туфли, мокасины, сумки и ремни. Тут наконец и пригодились клетчатые сумки, всю дорогу пролежавшие свернутыми в Иркином чемодане.

Таня не отставала. Следуя указаниям Ирки, выбирала шубы, с неким благоговением прикасаясь рукой к шелковистому меху – то черному, то серебристому. Сама она никогда ничего подобного не носила. Ирка оценивала отобранные ею товары:

– Не, это не пойдет, не модно. Вытаскивай. Во, а это норм. Бирку навесим – и в магазин. А это что? Очень уж броско – Надежде Павловне отдай, такое только для Черкизона сгодится.

А потом хлопала Таню по плечу:

– Ниче, научишься еще. Я в первый раз тоже ни фига не соображала, что пойдет, а что мимо.

По вечерам, в комнатке хостела, где разместил их Мустафа, Ирка учила Таню сворачивать шубы и куртки в тючки размером с футбольный мяч.

– Эти гады болгары на границе за каждую пошлину дерут, – объясняла она. – А наши, россияне, тем более. А нам что, деньги девать некуда? Нет уж, обойдутся. Часть, конечно, в салоне положим, как положено. А часть в моторе спрячем, не докопаются.

– А Мустафа и водитель? Они не сдадут? – волновалась Таня.

– Я тебя умоляю, – смеялась Ирка. – Конечно же, они в доле. Я им такие хорошие бабули отстегиваю, что они хоть труп любимой невесты в капоте спрячут и через границу провезут.

Неделя в Турции пролетела быстро. Таня выполняла указания Ирки, бойко торговавшейся с поставщиками кожаных и меховых изделий, что-то покупала, паковала, пыталась вести в пухлом блокноте учет расходов и предполагаемых доходов, а сама только и думала о том, что время утекает сквозь пальцы, а к тому, чтобы найти дочь, она пока так и не приблизилась. Но как ее искать, кого расспрашивать, учитывая, что турецкий она не знала, было непонятно. Только теперь Таня осознала, какой наивной была, полагая, что, как только окажется в одной стране с Асенькой, сразу же нападет на ее след.

Накануне отъезда Мустафа предложил им с Иркой заехать к одному своему знакомому, владельцу небольшого обувного магазина. Ирка сначала отказывалась:

– Обувь – не моя тема, я по шубам.

Но потом, подумав, неожиданно согласилась:

– А у тебя, Танька, может, и пойдет. Тут главное свою нишу найти. Давай съездим, в конце концов, что мы теряем? Поглядим, что там у него за боты.

– Конечно, поехали, – убеждал Мустафа. – Тем более хозяин ваш земляк, из СССР.

– Пфф, СССР, когда это было? – хохотнула Ирка. – Ладно, уговорил. Скатаемся.

Тане ехать к торговцу обувью не хотелось, думалось, что в последний день перед отъездом они наконец смогут погулять по Стамбулу, за эти дни покорившему ее сердце. Но Ирка, не любившая терять времени даром, настояла:

– Поехали-поехали, нечего прохлаждаться. Гулять будешь, когда бабла заработаешь и приедешь сюда как турист. А пока нам кайфовать некогда.

Магазинчик Отара, немолодого выходца из Грузии, в самом деле оказался совсем небольшим. Сам Отар, высокий статный мужчина с крупным носом, под которым жесткой щеткой топорщились седые усы, и черными с серебром волосами, красивой волной спадавшими на лоб, принял девушек радушно. Сам показывал изящные босоножки из тонких ремешков, сандалии, ботинки.

– В нашей семье все занимались сапожным делом, – рассказывал он глухим голосом, по-русски, но с сильным акцентом. – У прадеда мастерская была – весь Тбилиси к нему за обувью ходил. Сапоги шил – сносу не было. А туфельки… Каждая невеста хотела такие себе на свадьбу, бывало, жениху отказывали, если не соглашался купить возлюбленной туфли от Георгадзе.

– Неужели и при советской власти удалось сохранить свое дело? – спросила Таня, с изумлением разглядывая тончайшие белые ремешки босоножки, которую Отар вложил ей в руки.

Отар усмехнулся в усы.

– Как вам сказать, Танюша. Конечно, лавку у моего деда большевики отобрали. Пришлось становиться пролетарием, устраиваться на обувную фабрику. Но ведь талант и мастерство никакая власть отобрать не в силах. Потому и при Советах и к деду моему, и к отцу продолжали приходить на дом люди, которые ценят и понимают хорошую обувь. Приходилось скрываться, были и доносы от завистников, и обыски. А все же желающих меньше не становилось.

Таня медленно двигалась вдоль полок, на которых расставлены были многочисленные туфельки и ботинки. Эти полки располагались в глубине магазина, и Таня сразу заметила, что обувь, представленная на них, очень отличалась от той, что рядами высилась возле входных дверей. Изысканная, элегантная, тонкой выделки, она явно была пошита с фантазией и большим вкусом.

– А сейчас вы тоже сами делаете обувь? – спросила она, потянулась к изящным замшевым туфелькам светло-бежевого цвета.

Какие же они были мягкие на ощупь! Кажется, никогда еще ей не доводилось держать в руках такой обуви.

– Не всю, конечно, – объяснил Отар. – Сейчас массовое производство в ходу, туфли на заказ – слишком дорого, мало кто берет. Вон там, – он кивнул на стеллажи у входа, – вы правильно поняли, ширпотреб с фабрики. А здесь, – он указал на полки, которые сразу привлекли Танино внимание, – эксклюзивный товар, для ценителей. Его я делаю сам.

В магазине приятно пахло тонко выделанной кожей и сандалом. Ирка и Мустафа, забыв про Таню, что-то жарко обсуждали у передних стеллажей, трясли коробками, шелестели оберточной бумагой.

Отар взял из рук Тани замшевую туфельку, задев кожу своими крупными загрубевшими от работы пальцами.

– Чтобы носить такую обувь, нужно быть особенной женщиной. Стильной, элегантной, изысканной. Вот вам бы эти туфли подошли.

– Мне? – изумилась Таня.

Неужели ее, нищую челночницу в дешевеньких джинсах и кроссовках с рынка, можно было принять за женщину с шиком.

– Позвольте?

Отар усадил ее на низенькую банкетку, не обращая внимания на Танины смущенные возражения, стащил с ее ноги кроссовку и, бережно подержав ступню в горячих ладонях, надел на нее туфельку. Та ловко обхватила Танину ножку и оказалась такой же мягкой и удобной, как казалась на ощупь.

– Великолепно, – прогудел Отар, едва ли не с благоговением разглядывая сделанную им обувь на Таниных ногах. – Как будто на вас сшито. Сразу видно, туфли нашли свою хозяйку.

– Ну что вы, это очень дорого. Я не могу себе позволить, – замотала головой Таня.

Отар сдвинул кустистые седые брови.

– Обижаете, Танечка! Я дарю вам эти туфли. Для меня счастьем будет, что их станет носить такая женщина.

– Нет-нет, я не возьму… Я не могу… – начала отказываться Таня.

Но тут из-за коробок с обувью вынырнула неугомонная Ирка.

– Ах, какая прелесть, – заохала она, разглядывая Танины ноги, обутые в замшевые туфельки. – Отар, вы настоящий талантище! Вам нужно открыть собственный бутик в Милане. Здесь вам негде развернуться.

Таню же она ткнула в бок и зашипела:

– Бери, дура! В Москве продашь долларов за 500, не меньше.

– Танечка, не отказывайте мне, вы обижаете мастера, – глуховатым бархатным голосом уговаривал Отар. – К тому же я дарю вам эти туфли не совсем безвозмездно. У меня будет одно маленькое условие.

– Какое? – спросила Таня.

– Чтобы вы согласились встретиться со мной, когда в следующий раз будете в Турции.

Таня нахмурилась, слишком уж вся эта ситуация напоминала то, к чему ее в Москве склоняли приезжавшие в сауну проститутки. Подумаешь, делов-то, ляжешь под кого надо, постонешь полчаса – и все, легкий хлеб. Неужели этот пожилой благообразный грузин думал купить ее за какие-то туфли?

– Нет, Отар, извините, так не пойдет, – решительно заявила она и опустилась обратно на банкетку, чтобы снять обувь.

Но Отар оскорбленно замахал руками.

– Что вы, Танечка! Вы меня не так поняли. Я не имел в виду ничего грязного… Просто у меня пожилая мама, – проникновенно объяснил он. – Совсем старая больная женщина. Ей здесь очень одиноко, и она так рада бывает, когда к нам заходят гости, с которыми можно перемолвиться словом по-русски.

У Тани потеплело на душе. И даже неловко стало за то, что она так плохо подумала про Отара. Человек, который так заботится о матери, не может быть мерзавцем, покупающим женщин, как товар.

– Вот я и подумал, что, если такая милая девушка согласится навестить ее, – продолжал Отар, – это станет для моей несчастной матери настоящим праздником.

Таня ласково улыбнулась ему, словно извиняясь за свою резкость. Так приятно было хотя бы косвенно прикоснуться к настоящей семье, где все десятилетиями любят и берегут друг друга. И даже такой немолодой человек, как Отар, остается преданным и внимательным сыном.

– Ну, конечно, я приду. Обязательно, – заверила она.

Отар поймал ее руку и поднес к губам, уколов жесткими усами.

– Ловлю вас на слове. Будем очень ждать вас, Танечка! А туфли носите на здоровье.

После Отар отошел в подсобку с Мустафой – обсудить какие-то вопросы по бизнесу. А к Тане подскочила Ирка.

– Ну ты лиса, – сдавленно хохотнула она. – А с виду такая тихоня. Эк ты ловко его окрутила.

– Да ну тебя, – шикнула на нее Таня. – Ты вообще его видела? Ему лет шестьдесят, не меньше.

– Зато у него гражданство турецкое есть, – возразила Ирка.

– Ну и что? – пожала плечами Таня.

– А то, дуреха! Ты видела, как он на тебя смотрел? Так и пожирал глазами. А руки все же не распускал, церемонный такой весь, туфельки подарил.

– Просто приличный человек. Не все же козлы вроде твоего Жженого.

– Ну вот и взяла бы этого приличного человека в оборот, – зачастила Ирка. – Мало ли, а вдруг женится? Ты тогда в полном шоколаде будешь.

– Да почему это? – не поняла Таня.

– Да потому что, как жене гражданина, тебе гражданство за год дадут. И все, будешь себе жить в нормальной теплой стране, на берегу моря, а не мыкаться в Москве, среди бандюганов и шлюх.

– Да не собираюсь я переезжать в Турцию! – возмутилась Таня.

И все-таки смутная мысль в голову закралась. Завтра им уезжать, о дочери она так ничего и не узнала. И нет никаких гарантий, что что-то обнаружится, когда она приедет в следующий раз. Они тут никто, появляются на несколько дней и с тюками уезжают на перекладных. А имея турецкое гражданство, постоянно проживая в Турции, можно было бы спокойно, не торопясь, попытаться распутать весь этот узел.

Ирка, отвлекшись от попыток устройства Таниной судьбы, снова занялась обувью. Из подсобки появились Отар и Мустафа, оживленно разговаривавшие о чем-то по-турецки. И Таня вздрогнула – ей вдруг показалось, что в их певучей речи промелькнула фамилия Джафаров.

Тофик Джафаров… Тот самый бандит, который помогал Мазаю переправлять похищенных детей в Турцию. Неужели они говорят про него? Да нет, не может быть, чтобы так повезло…

Таня почувствовала, как у нее похолодели ладони, шагнула вперед и звонко весело спросила:

– Джафаров? Какой Джафаров?

– А? – с удивлением обернулся на нее Отар. – Джафаров? Это поставщик кожи, ничего интересного. А что такое?

– Да нет, просто у меня был в России знакомый с такой фамилией, – безмятежно отозвалась Таня.

А сама лихорадочно прикидывала про себя: «Поставщик кожи… Мог ли Джафаров заняться новым бизнесом, когда старый рухнул? Те бандиты в сауне говорили, что он торговал помидорами. Может, переключился на кожу?..»

Так или иначе, выяснить, о каком Джафарове шла речь, определенно стоило. И Таня дала себе слово, что в следующий свой приезд непременно выполнит условие Отара и встретится с ним. Но не только для того, чтобы доставить удовольствие его старушке-матери, но и чтобы разузнать что-нибудь про человека, который поставлял ему материал.

В поезде, по дороге обратно, Ирка, замахнувшая несколько стопок водки, чтобы снять стресс после напряженной поездки, внушала Тане:

– Слушай, Танюх, ты только не заводись. Давно сказать тебе хотела. Забудь ты про Аську, все, не найти ее. Вычеркни из сердца, как и не было. Знаю, тяжело, больно, но надо, Тань! Ты ж молодая баба, у тебя вся жизнь впереди. А ты ее гробишь, убиваешься почем зря. Подумай сама, тебе вон Турция светит, если с этим грузинским антиквариатом подсуетишься, клювом не прощелкаешь.

Таня на Ирку не злилась, понимала, что та желает ей добра. Но все же решительно пресекла этот разговор.

– Ир, давай я сама как-нибудь о себе подумаю. Договорились?

– Да пожалуйста, – обиделась та. Но к счастью, быстро переключилась на другое. – Ну слава богу, удачно съездили. Ща товар хорошо пойдет, долг мне уже через месяц вернешь. Да, ты ж еще туфли оторвала, безвозмездно, – она споткнулась спьяну на сложном слове и заливисто захохотала.

Правда, хорошее настроение Ирки испарилось, как только они, нагруженные тюками и сумками, вошли в квартиру, где снимали комнату. Замок на двери их каморки оказался взломан, и сама она криво висела на одной петле. Ирка, побросав сумки, влетела в помещение и заголосила:

– Обнесли, Танька! Обнесли нас! Я бля буду, это та сучка с третьего этажа, Натэлла, навела. Все расспрашивала меня – как вы, Ирочка, сама крутитесь с этими шубами? Елки, ты только посмотри! Товара тыщи на две зеленых вынесли. Хорошо, я бабло дома не оставила, с собой возила.

Таня, войдя в комнату вслед за Иркой, оглядывалась по сторонам, рассматривая опрокинутую мебель и выпотрошенный матрас на кровати. Ей убиваться было не из-за чего, все ценности в их комнате принадлежали Ирке, у нее еще пока ничего своего не было. Тут вдруг Таня вспомнила про картонную папку, в которой хранила документы, бросилась к старому колченогому письменному столу с вывернутыми ящиками и принялась рыться в куче выброшенных из них бумаг.

Папки не было.

Убедившись в этом, Таня села на пол и в прострации уставилась в стену.

Нет, никаких ценных бумаг в ней у нее не хранилось. Но там было свидетельство о рождении Асеньки. Единственное доказательство того, что когда-то у нее была дочь.

Глава 4

Ноги снова ныли. Синану казалось, будто под кожу к нему забрались какие-то насекомые и ползают там, грызут бессильную плоть, пробираются в кости. Он глухо стонал, пытаясь кое-как ворочаться с боку на бок, упираясь руками в постель и рывком подтягивая за верхней частью туловища недвижимую нижнюю. В палате было темно. Где-то там, за опущенными жалюзи, ночная жизнь никогда не засыпавшего Стамбула только начиналась, здесь же царила такая глухая тишина, что казалось, будто на больницу опустилась вечная ночь, которая никогда не закончится. В палате было душно. Синан понимал, что это ему лишь мерещится, ведь бесшумный кондиционер работал двадцать четыре часа в сутки. И все же он задыхался: этот выхолощенный, лишенный запахов воздух, проникая в легкие, будто бы забивал их чем-то колким и сухим.

Синан неотрывно смотрел на полосу мертвенного света под дверью. Танечка снова сегодня дежурила в ночь, он знал это, и искушение позвать ее мучило его все сильнее. Она зайдёт в палату, стройная, легкая, светлая, будто солнечный луч, прикоснется к нему, и ноги сразу отпустит, и в палате станет прохладно, свежо, а на него наконец снизойдет благословенная дрема.

И все же в голове против воли начинали звучать слова медсестры. «Она чокнутая, полоумная, не от мира сего». Синан, как человек военный, не раз встречал за свою жизнь людей, которым виртуозно удавалось казаться не тем, кем они являлись на самом деле. Безобидные старички-пастухи, оказывавшиеся вражескими шпионами, раскованные современные женщины, оказывавшиеся фанатичными террористками. И как ни хотелось ему верить Танечке, внутри жило понимание, что обмануть сейчас его, зависимого, выбитого из колеи, страдающего от болей, было бы проще простого. Вопрос был только в том, для чего это могло понадобиться медсестре. Действительно ли она фантазирует, сочиняет себе другую жизнь и сама в нее верит? Или это ловкая мошенница, у которой на уме какая-то афера?

Возможность того, что Таня рассказывает правду, невероятную, больше напоминающую остросюжетный фильм, но все-таки правду, тоже оставалась. Правда, очень уж ловко в этом случае все сходилось так, чтобы подтвердить истинность рассказанной истории было нельзя. Ни фотографий, ни документов, ни свидетелей… Была, правда, какая-то Ирка… Надо бы разузнать, что это за Ирка, где она сейчас и можно ли с ней связаться.

Для чего ему нужно докопаться до правды, Синан и сам не знал. Здравый смысл твердил, что лучшее, что можно сделать в такой ситуации, это выбросить медсестру с ее историями из головы и заняться своей жизнью. В конце концов, она ему никто, какая разница, что она там рассказывает? Эти басни помогали ему справиться с ночными приступами – и на том спасибо. Но сердце отказывалось подчиняться доводам разума и снова и снова требовало Танечку, а противостоять ему Синан, обычно гордившийся своей выдержкой, сейчас не мог.

Вот и сегодня, промучившись несколько часов, он все же не выдержал и, ненавидя себя за слабость, потянулся к кнопке вызова. А как только нажал ее, на душе стало спокойней, все сомнения разом улетучились. Дело было сделано, Таня, кем бы она ни была, должна была с минуты на минуту появиться в его палате, и уже от одного этого внутри наступало умиротворение.

– Опять не уснуть? – спросила она, остановившись на пороге.

Сегодня на ней была светло-голубая форма – свободные брюки и кофточка на пуговицах с коротким рукавом. Цвет этот удивительно шел к ее глазам, заметил Синан, когда Таня, приблизившись, щелкнула выключателем и в палате загорелся свет. Они казались еще глубже, прозрачнее. Тот соблазнивший юную Таню подлец-преподаватель в одном был совершенно прав, глаза ее напоминали лесной ручей. Синану доводилось видеть такие в горах Болу.

– Простите, никак не угомонюсь, не даю вам покоя, – глухо проворчал он.

– Ничего, – улыбнулась Таня. – Волнуетесь, наверное. Ведь завтра домой.

Домой… Вот оно. Об этом он предпочитал не думать. Не то чтобы Синану не хотелось распрощаться с осточертевшей больницей, оказаться в своей знакомой до последней трещинки в полу спальне, простой, без излишних модных выкрутасов, удобной комнате. Но мысли о том, как он теперь будет жить, чем заниматься целыми днями, прикованный к постели, изводили его до крайности, и Синан всеми силами гнал их от себя. Следовало признать, что, как ни странно, тревожило его и еще одно соображение – неминуемая разлука с Таней.

Завтра, уже завтра все закончится…

Как тут было уснуть?

– Наконец отдохнете от меня, – криво улыбнулся он.

– Ну что вы, – Таня, кажется, даже слегка обиделась. – Вы совершенно меня не беспокоили. Наоборот. С вами было так интересно…

«Ну вот, напросился на комплимент, как ребенок», – выругал себя Синан.

– Кому теперь станете рассказывать свои истории? – спросил он.

А Таня, погрустнев, пожала плечами:

– Вообще-то до сих пор я никому этого не рассказывала. Так что…

«Не слушай, не покупайся! – твердил себе Синан. – Опытные мошенницы так и работают. Делают все, чтобы жертва почувствовала себя особенной, единственной…» Но нечто внутри, то, что тянулось к Тане, плевать хотело на все разумные доводы.

– За что же мне такое доверие? – хрипло спросил он.

А Таня бесхитростно отозвалась:

– А я сама не знаю. Почему-то захотелось рассказать обо всем именно вам.

В палате повисло напряженное молчание. Синану казалось, будто сам воздух наэлектризовался, потрескивает голубыми сполохами. Таня потупилась, щеки ее едва заметно порозовели, и от того лицо стало еще милее, моложе, будто бы рядом с его кроватью сидела совсем юная девушка. Наверное, такой она была, когда поступила в медучилище. Если, конечно, все это правда…

– Как душно здесь, – в конце концов простонал Синан.

И Таня тут же вскинулась:

– Сделать кондиционер похолоднее?

– Нет, нет, – в раздражении отмахнулся он. – Не люблю. Мертвый воздух…

Таня на секунду задумалась, а потом вдруг решительно поднялась, прошла к окну, подтащив стул, влезла на подоконник и с силой дернула тяжелую створку на себя.

– Что вы делаете? Ведь не положено же, – изумился Синан.

Таня, все еще стоя коленями на подоконнике, обернулась к нему, и он вдруг увидел, что в серо-голубых глазах ее, обычно таких наивных, безмятежных, пляшут чертенята. А из-под шапочки выбились пряди светлых волос.

– А мы устроим небольшой бунт. Напоследок, – задорно заявила Таня.

Такой Синан еще не видел ее. И то ли от близости этой новой озорной Тани, то ли от того, что сквозь распахнутое окно в палату вполз обожаемый запах ночного Стамбула – морской соли, хвои, остывающих после дневного зноя камней, пряностей, – в груди что-то забилось, заволновалось.

– А вы, оказывается, бунтарка? – поддел он.

И Таня, слезая с подоконника, рассмеялась:

– Только иногда. По особым случаям. Кто за вами завтра приедет?

– Министерство обороны пришлет пару солдат, чтобы доставили домой старую развалину, – с горечью бросил он.

– Ну перестаньте! – Таня снова оказалась рядом, и теперь к запаху моря и хвои примешался еще и тонкий аромат лаванды, исходивший от ее волос. – Какая же вы развалина? Вы еще подниметесь на ноги и будете командовать этими солдатиками.

– Ну да, – фыркнул он. – Сколько дней я за бритву не брался? Да даже в зеркало себя не видел, наверное, зарос бородой, как столетний дед.

Таня на секунду задумалась. Светлые брови ее сдвинулись на переносице, между ними залегла неглубокая морщинка, и почему-то это тоже показалось Синану невыразимо милым. Она сейчас казалась совсем девочкой, которая изо всех сил старается выглядеть взрослой озабоченной женщиной.

– Что ж, это легко поправить, – наконец произнесла она. – Ну-ка, давайте усадим вас поудобнее.

Наклонившись, она подкрутила что-то сбоку кровати, и спинка медленно поползла вверх, помогая Синану занять положение полусидя.

– Подождите меня минутку, – попросила Таня и выскользнула за дверь.

А вернулась с миской воды, над которой поднимался пар, и поблескивающей в руке стальной бритвой. Действуя быстро, ловко, она поставила перед Синаном складной столик, на котором ему сервировали обед, на столик опустила миску. Откуда ни возьмись появился помазок, Таня взбила в керамической плошке мыльную пену и, подавшись вперед, начала покрывать ею подбородок и щеки Синана.

От ее близости кружилась голова. Синан отчего-то неотрывно смотрел на ее руки. Кожа их была светлая, но не бледная, золотистая, тронутая легким загаром. У локтя виднелась родинка – маленькое темное пятнышко, формой напоминающее сердечко. Видно было, как под нежной кожей ходят сухие мышцы – поразительно, руки такие тонкие, такие хрупкие на вид и в то же время сильные и умелые.

– Бороду мы с вами уберем, и завтра предстанете перед своими солдатами молодцом. Настоящий боевой офицер, – ласково сказала Таня и аккуратно дотронулась до его лица бритвой.

От прикосновения тонкого заточенного лезвия к разгоряченной коже Синан вздрогнул. Что-то было в этом ощущении невыносимо яркое, острое. Эти добрые мягкие руки, столько раз дарившие ему облегчение от страданий, и смертоносная сталь в них. Волнующее ощущение опасности и открытости перед ней. «Я тебя не боюсь. Я доверяю». Сколько раз он испытывал это за несколько минут до начала боевой операции. И представить себе не мог, что так истосковался по этим ощущениям. И что вернуть ему их сможет милая, ласковая медсестра с благоухающими лавандой волосами и глазами цвета лесного ручья.

Лезвие скользило по коже, и от каждого его движения внутри что-то вздрагивало, звенело, как натянутая струна. Синан прикрыл глаза и полностью отдался ощущениям. И вдруг… Нет, не может быть, показалось… Затаив дыхание, он прислушался к себе, страшась того, что ошибся. Но нет… Пальцы на левой ноге снова дернулись. Тяжело дыша, он попытался пошевелить ими. Поджать, разогнуть снова… Поддавались! С трудом, через силу, но они поддавались.

Сделав это открытие, Синан резко перехватил Танину руку. Та вздрогнула от неожиданности, и бритва царапнула ему кожу.

– Ох, – огорчилась Таня. – Простите. Вы так внезапно… Я сейчас возьму перекись.

Но Синан не выпустил ее руки, потянул на себя и прижал к губам выпачканные мыльной пеной, ставшей теперь розовой от капли его крови, пальцы.

– Татьяна-ханым, Та-неч-ка, – раздельно, с трудом выговаривая непривычные слоги, произнес он. – Я прошу вас, я умоляю вас, поедемте завтра вместе.

– Что? Куда? Как? – растерялась Таня и снова попыталась отнять у него руку.

Но Синан не отпускал, хмелея от прикосновения к губам ее тонких прохладных пальцев.

– Со мной… Я знаю, чувствую, что никто, кроме вас, не поднимет меня на ноги. Вы нужны мне. Я прошу…

– Вы хотите, чтобы я стала вашей сиделкой? – спросила Таня.

– Ужасное слово – сиделка. Но да, да! Только с вами у меня есть шанс. Считайте, что это блажь старого идиота. Или интуиция… Называйте, как хотите. Ставьте любые условия. Разумеется, мы с вами заключим договор, я буду платить…

Синан говорил горячо, убедительно. Боялся, что Таня откажется. Конечно, откажется, чего ради ей терять место в больнице. И все же видел в ее глазах тень сомнения, что-то странное, будто ей и самой хочется вопреки всему согласиться на его предложение.

– Вы ведь можете не увольняться, если хотите. Можете оформить здесь отпуск. Ну пожалуйста…

– Синан, но ведь в Турции есть множество сиделок, почему именно я… – растерянно бормотала Таня.

– Вы! Только вы! – уверенно повторил он.

И снова, незаметно для нее, попытался пошевелить под простыней пальцами ноги. Они отзывались.

Таня на секунду прикрыла глаза. Все-таки отняла у него руку и в задумчивости провела ею по лицу. На щеке ее, на губах остался розовый пенный след.

– Хорошо, – наконец решилась она. – Я согласна.

* * *

Церемония была скромная. Невеста в повседневном светлом платье и бежевых замшевых туфельках и жених в потертом, не новом костюме. С ее стороны из гостей была лишь подруга детства, с его – сын от первого брака. В руках у невесты был маленький букетик белых цветов.

Возле только что отстроенного здания Adalet Saray парковались помпезные свадебные кортежи. Гремела музыка, счастливо улыбались невесты в пенящихся кружевами и оборками пышных платьях, гомонили шумные гости, шипело, вырываясь из тонких бутылочных горлышек, шампанское. И Танина свадьба на фоне этой роскоши и веселья казалась какой-то досадной случайностью.

– Эх ты, лохушка, – шепнула Ирка, оглядевшись по сторонам после того, как вышла из потрепанной машины Отара, доставившей их к мэрии. – Могла бы раскрутить своего женишка на праздник покруче.

– Зачем? – пожала плечами Таня. – Ты же знаешь, это просто формальность.

– Ну и что? – не согласилась Ирка. – А то, что ты переезжаешь на ПМЖ к морю, это разве не повод? А то, что наконец заживешь нормально, не событие?

– Что-то я не подумала, – примирительно улыбнулась Таня.

Не хотелось объяснять Ирке, что в Турции ее привлекает прежде всего возможность найти дочь, а вовсе не море и не «нормальная», по выражению Ирки, жизнь.

– Вот именно! Зажала банкет. Я тебе это еще припомню, так и знай! – хохотнула та.

Как ни странно, пророчества Ирки, высказанные Тане шепотом между стеллажей обувного магазина, сбылись. В следующий Танин приезд в Турцию Отар действительно познакомил ее со своей матерью. Мери – так звали старуху – была худая, высохшая и все же статная, крупная женщина, высокая и широкая в кости. По семейной легенде, когда-то она пленяла красотой художников и поэтов, и, если верить черно-белым фотографическим портретам, развешанным по спальне, это было понятно. Со снимков на Таню надменно и с вызовом глядела красавица с продолговатыми миндалевидными очами, своенравно изогнутыми бровями и дерзкой усмешкой на губах. Наложить этот образ на лежащую на кровати громоздкую, со свистом дышащую старуху с крупным носом удавалось с трудом.

– Это кто? – вопросила она по-грузински, вперив взгляд в Таню, когда Отар впервые привел ее в дом.

– Вот, мама, землячка наша, привел к тебе познакомиться.

– Из Тбилиси? – спросила по-грузински старуха, приподнявшись на кровати.

– Из России, – пояснила Таня.

– Аа, русская…

После этого сообщения старуха, казалось, полностью потеряла к ней интерес. Однако не отказалась, когда Таня предложила налить ей чаю. И вскоре, придерживая стакан длинными паучьими пальцами, начала благосклонно расспрашивать, чем Таня занимается и где живет.

– А что сейчас в России носят? – спрашивала она, приподняв седые брови. – Что? Джинсы? Какая безвкусица.

Потом вдруг, как будто проникнувшись к Тане доверием, начинала рассказывать:

– В мои шестнадцать за мной ухаживал один военный. Не буду называть имени, оно впоследствии стало слишком известно. Как он был хорош, как гарцевал на своем гнедом скакуне. Но я была непреклонна. И тогда…

Таня подозревала, что в историях старухи Мери было много выдуманного. Но та совершенно оживала, когда принималась рассказывать их. Глаза ее вдруг принимались сверкать в старческих глазницах, а желтоватые морщинистые пальцы шевелились. Тане было не сложно слушать – пускай рассказывает, раз ей это доставляет такое удовольствие, а от слушательницы требуется только кивать и ахать.

Через полтора часа, когда Таня засобиралась уходить, Мери сказала сыну:

– Хорошая девочка. Пусть еще приходит.

И Отар, провожая Таню до хостела, где они уже привычно остановились с группой челноков, благодарно жал ей руку и прочувствованно твердил:

– Спасибо вам! Вы скрасили досуг пожилого больного человека. У мамы сейчас так мало радостей.

И Тане это было приятно. Приятно оказаться полезной такой теплой дружной семье, где все так заботились о здоровье и хорошем настроении пожилой бабушки.

В тот приезд она побывала у Отара еще несколько раз. А когда вернулась в Турцию через месяц, Отар, после очередного визита к своей матери, повел ее прогуляться у моря. Стояла осень. Серо-стальные волны ревели, ударяясь о камни набережной. Таня зябко куталась в тонкое пальто.

Отар стянул с шеи теплый шерстяной шарф и набросил его Тане на плечи. А затем, помолчав, начал:

– Танечка, я так вам благодарен. Мама очень к вам привязалась.

– Ну что вы, – улыбнулась Таня. – У меня не так много друзей. И мне приятно заходить к вам.

– Знаете, она сложный человек. У нас ужасная проблема с сиделками. Ей никто не нравится, она всех гонит. Семья у нас большая, но все работают, учатся, и, к сожалению, никто не может уделять ей много внимания. И ваши приходы – просто глоток свежего воздуха.

– Я бы обязательно заходила к вам почаще, если бы была такая возможность, – вздохнула Таня.

– Как раз об этом я и хотел с вами поговорить, – кивнул Отар. – Послушайте, Таня, вам нравится Стамбул?

– Очень, – искренне призналась Таня. – Он сразу меня покорил, с первого приезда.

– А не хотели бы вы тут поселиться? – продолжал Отар.

– В Стамбуле? – удивилась Таня. – Но как?

– Только не отказывайте мне сразу, – горячо заговорил Отар. – Я предлагаю вам… сделку, если хотите. Мы с вами, Таня, могли бы пожениться. Благодаря статусу моей жены вы очень быстро сможете получить турецкое гражданство. С документами проблем не будет, да и язык сможете выучить – есть курсы при посольстве. Мне же от вас нужно только одно – чтобы вы продолжали заботиться о моей несчастной матери, как уже делаете сейчас.

Предложение Отара не стало для Тани полной неожиданностью. Ирка все продолжала подкалывать ее тем, как ловко она зацепила пожилого грузина и как умно с ее стороны было бы воспользоваться ситуацией и перебраться в Турцию. И если поначалу эти слова вызывали у Тани резкий протест, то постепенно она начала все серьезнее задумываться над этой возможностью. То, что за неделю, которую они обычно проводили в Турции, приезжая туда за товаром, напасть на след дочери практически невозможно, она уже поняла. Если же она поселится здесь, руки у нее будут развязаны. К тому же Отар наверняка многих знает, может быть, удастся что-то разузнать через него. Да и тот разговор, в котором он упомянул поставщика кожи с фамилией Джафаров, не выходил у Тани из головы. Если же взамен ей всего лишь придется заботиться о Мери, к которой она и так заходит в каждый приезд, это не станет такой уж непосильной платой. К тому же хотя бы косвенно почувствовать себя частью настоящей семьи… Разве это не то, о чем она всегда мечтала?

Отар всегда вел себя с ней подчеркнуто вежливо, даже церемонно. Не позволял никаких поползновений и ничем не напоминал тех похотливых уродов, на которых она насмотрелась во время работы в сауне. И Тане думалось, что такое решение действительно могло бы быть выгодно им обоим.

– Отар… – она помедлила, не зная, с чего начать. – Вы не все знаете обо мне. Дело в том, что у меня была дочь. Так вышло, что ее украли у меня, и с того дня цель моей жизни ее найти.

Она вкратце рассказала Отару историю пропажи Асеньки. Тот слушал внимательно, пристально поглядывал на Таню, кивал. А когда она закончила, участливо приобнял за плечи.

– Танечка, сколько же вам пришлось натерпеться. Конечно же, я постараюсь помочь вам найти малышку. Сколько ей сейчас должно быть?

– Пять лет, – отозвалась Таня.

– Мы отыщем ее, – твердо сказал Отар. – Не волнуйтесь.

Тане показалось, что голос его звучал решительно и серьезно. Подумалось, что с поддержкой взрослого опытного мужчины, к тому же давно жившего в Турции и хорошо знавшего ее реалии, найти Асеньку будет много проще, чем если бы она неумело, неловко действовала сама. И Таня, взяв Отара за руку, открыто улыбнулась ему.

– Тогда я согласна.

– Вот и прекрасно, – обрадовался он. – Я подготовлю все документы, вам тоже придется сделать кое-что. Но, думаю, к весне можно будет расписаться.

Так и вышло, что в солнечный апрельский день Таня и Отар оказались в мэрии. Чиновник, понимая, что на этой свадьбе торжественные речи ни к чему, быстро дал им подмахнуть какие-то бумаги. Таня секунду помедлила, занеся ручку над бланком. Почему же все в ее жизни складывалось решительно не так? Девочкой, в детдоме, во время длинных ночей, когда из окна безбожно сквозило, а из-под неплотно прикрытой двери в коридор тянуло сигаретным дымом из туалета, где тайком дымили ребята, она любила представлять себе собственную свадьбу. Высокого, сильного и красивого жениха, который подхватит ее на руки и закружит в воздухе среди осыпающихся конфетти и блесток. Он будет таким же добрым, таким же ласковым, как отец, а она, Таня, станет любить его так сильно, как только может любить ее сердце. А потом у них появятся дети, Таня будет петь им колыбельные, укачивать на руках, заплетать девочкам косички, а мальчикам мазать зелёнкой разбитые коленки, а отец станет гонять с ними в футбол, мастерить кораблики и всегда прикрывать, когда ей вздумается поругать их за каверзы.

Ничего из этого не сбылось, ровным счетом ничего. Замуж она выходила за пожилого чужого человека, которого интересовала только как бесплатная сиделка для его больной матери. А ее единственная дочка, Асенька, была неизвестно где, с чужими людьми, и, наверное, даже не знала, что где-то ее оплакивает настоящая мама.

«Не раскисай! – скомандовала самой себе Таня. – Зато Отар обещал, что поможет отыскать Асю. И уезжать из Турции тебе больше не нужно. Все будет хорошо. Уже очень скоро».

Она решительно поставила свою подпись на бланке. Вслед за ней и Отаром расписались Ирка и сын Отара Бадри, полноватый мужчина лет тридцати с тусклыми невыразительными глазами. Тем церемония и закончилась. Чиновник сдержанно поздравил их и поторопил на выход, своей очереди уже поджидала молодая счастливая пара.

Ирка распрощалась с Таней на крыльце мэрии.

– Может, заедешь к нам? Хоть чаю выпьем? – предложила Таня.

– Ну нет, мне сегодня еще на фабрику за товаром. Это ты у нас теперь замужняя синьора, а некоторым самим крутиться приходиться. Но банкет остается за тобой, имей в виду.

Она рассмеялась, коротко обняла Таню и шепнула в ухо:

– Не теряйся, подруга! Все будет супер! А мы еще оторвемся с тобой по полной.

Звучно чмокнула ее в щеку и упорхнула куда-то. А Таня, Отар и Бадри поехали домой.

Впервые Таня вошла в большую просторную квартиру в эмигрантском пригородном районе Беликдозю, которую Отару выдало государство после землетрясения, в котором был разрушен многоквартирный дом, как человек, имеющий право здесь жить. Это было так странно. Впервые у нее было собственное жилье, не койка в общей комнате, не комната в общежитии, не конура в сауне. К этому ощущению еще предстояло привыкнуть.

Бадри сразу же по приезду засобирался на работу – он помогал отцу в обувном деле, и Отар решил ехать с ним.

– В два часа мать нужно покормить, – выдал Тане инструкции он. – Перед обедом – принять лекарства, список лежит на тумбочке рядом с ее кроватью. Если понадобится судно, оно в ванной.

– А обед… – начала Таня.

– Приготовь, – отрезал Отар. – Она любит куриный бульон. И гренки. Я уехал, вернусь к семи. Сделай что-нибудь легкое на ужин.

Дверь за ними захлопнулась и Таня осталась в темной, пыльной, неуютной, хоть и новой квартире одна. Огляделась по сторонам, отмечая приметы запустения – паутину на карнизах, засаленные пятна на мебели, громоздящиеся в углу гостиной коробки из-под пиццы. Ну конечно, ведь квартиру семья Отара получила уже после смерти его первой жены, и хозяйки тут, можно считать, никогда и не было. Ничего, она возьмется за него, сделает светлым и уютным.

– Таня! – донесся резкий старческий голос из комнаты возле ванной, где разместили Мери с тех пор, как она перестала вставать. – Таня! – нетерпеливо выкрикнула она.

В комнате старухи невыносимо разило запахом немытого тела и лекарствами. Таня решила, что первым делом возьмется за эту комнату.

– Переверни меня на бок, – затребовала Мери, когда она появилась на пороге.

Таня наклонилась.

– Хватайтесь за мою шею.

Мери вцепилась в нее хоть и тощими на вид, но на удивление сильными руками, повисла на Тане, обдавая зловонным запахом нездорового тела, драматически кряхтя и ругаясь:

– Ай, мне больно! Осторожнее. Что ты такая неуклюжая?

Очевидно, теперь, когда Таня не была больше редкой гостьей, Мери не считала необходимым сдерживаться.

Кое-как перевалив старуху на бок, Таня, отдышавшись, спросила:

– Так хорошо? Вам нужно еще что-нибудь?

Та пожевала пергаментными губами и объявила:

– Нет, так мне неудобно. Переверни обратно на спину. И подушку подложи.

Таня безропотно выполнила указания старухи. Когда та наконец осталась довольна и отпустила ее, Таня прошла на кухню, оглядела холодильник и шкафчики. Кухня тоже оказалась страшно запущена, в ссыпанных в банки крупах завелись жучки, кафель над плитой потемнел от копоти. Никаких продуктов, из которых можно было бы что-то приготовить, отыскать Тане не удалось. А значит, нужно было идти в магазин.

Пока Таня собиралась, из своей комнаты, зевая, появилась дочь Отара Нателла. До сих пор Таня видела ее только однажды – когда в очередной раз по просьбе Отара приходила поболтать с его матерью. Запахнув шелковый халат на пышной груди, она смерила Таню взглядом и сказала:

– Таня, да? Мне постельное белье надо поменять, там, в комнате.

– Ну так сними грязное и отнеси в машинку, – не выдержала Таня.

– Я вообще-то в институт опаздываю, – надменно произнесла Нателла. – Мне некогда.

– Ну а я тебе не прислуга.

Обыкновенно кроткая и терпеливая Таня поняла, что вот-вот сорвется.

– А кто? – фыркнула Нателла. – Мачеха, что ли? Угу, раскатала губу, как же. Тебя папа для того в дом и взял, чтобы ты тут прибиралась и готовила. А будешь выступать, в два счета поедешь обратно в Россию. Ты здесь никто, ясно тебе? Пустое место!

Взмахнув шелковым подолом, она удалилась обратно в свою комнату.

К концу дня Таня поняла, что не уставала так, даже когда работала в сауне у Жженого «одной прислугой за все». Костяшки пальцев были стерты до крови после того, как она попыталась отмыть кухню. В голове постоянно звенели выкрики Мери, требовавшей то переложить ее поудобнее, то почитать, то принести чаю. Волосы и одежда ее, казалось, намертво пропитались запахами блюд, которые она полдня готовила, стараясь угодить вкусам всех членов своей новой семьи. Только можно ли было назвать ее семьей? Таня все отчетливее понимала, что никакого тепла, защиты, поддержки ждать от новых родственников не приходилось. Даже на дружеское отношение нельзя было рассчитывать. Нателла, бросив Тане, что ее взяли сюда бесплатной прислугой, даже приукрасила ситуацию, на самом деле она была тут рабыней.

Во всем этом обрушившемся на нее кошмаре поддерживала Таню только одна мысль – Отар обещал, что поможет ей найти дочь. Ради этого она готова была вытерпеть все.

Вечера Таня ждала с тревогой. Они с Отаром с самого начала договорились, что их брак будет чисто формальным – они просто заключат союз, удобный им обоим. Но после того, как новоиспеченный муж с первых же минут обрушил на нее массу домашней работы, Таня уже не знала, чего и ждать. Мысль о том, чтобы лечь в постель с человеком старше ее на сорок лет, приводила в ужас.

К чести Отара стоит сказать, что условия их договора по этому пункту он выполнил сполна. Поужинав, сразу же завалился на кровать в их с Таней комнате и, уже начиная похрапывать, махнул рукой в сторону кушетки у окна.

– Там себе постели.

Как бы ни плохо было спать на жесткой и узкой кушетке, Таня была счастлива, что исполнения супружеского долга от нее никто не требует.

Таня выждала несколько дней и в выходной, когда Отар после обеда расслаблялся в гостиной перед телевизором, подсела к нему.

– Послушай, насчет моей Асеньки. У меня появились кое-какие соображения…

Отар затянулся сигаретой, выпустил облачко сизого дыма и, не отрывая взгляда от экрана, пробасил:

– Давай потом? Я смотрю фильм.

– Потом у тебя будет работа. Или мама позовет. Или дети, – мягко возразила Таня.

– А ты бы как хотела? Чтобы я бездельничал? Или не уделял внимания своей семье? – оскорбленно фыркнул муж.

– Я прошу тебя уделить внимание мне. Я ведь теперь тоже твоя семья, – осторожно заметила Таня.

Мохнатые брови Отара пришли в движение, будто бы это замечание повергло его в недоумение. И все же возражать он не стал, с демонстративным вздохом сделал звук телевизора потише и уставился на Таню.

– Что ты хотела?

– Насчет моей дочки… В Москве мне однажды удалось услышать разговор двух людей, которые знали, кто занимался похищением детей и переправкой их в Турцию.

– Послушай, Таня, – перебил Отар. – Мне проблемы в доме не нужны. Если эта твоя навязчивая идея так тебя беспокоит, могу сводить тебя к врачу, пусть пропишет каких-нибудь таблеток.

– Что? – ахнула Таня. – В каком смысле – навязчивая идея?

Она вскочила с дивана. К щекам прилила кровь, сердце возмущенно колотилось в груди.

– Ты же знаешь, что у меня была дочь. Я все тебе рассказала, показывала рисунки…

– Ну да, слышал я твои басни, – отмахнулся Отар. – Злодеи украли ребенка… Ты что, сериалов насмотрелась? Что за бредовые фантазии? Если у тебя была дочь, где хоть какие-то доказательства? Где документы?

– Украли, я же говорила… – попыталась объясниться Таня.

– И документы украли, и ребенка, и мозги твои, видимо, тоже, – хмыкнул Отар. – Все, окончен разговор. Иди займись ужином и дай мне отдохнуть.

Таня, оцепенев от такого предательства, стояла, глядя на мужа широко раскрытыми глазами. В груди разливалось что-то тяжелое, темное, требовавшее выплеска. Таких эмоций она до сих пор не испытывала, не знала, как с ними справляться. Ей показалось даже, будто она уже не принадлежит себе, эта плотная, удушающая ярость забрала над ней власть, подчинила себе и заставила кинуться в бой.

Таня бросилась к мужу, схватила его за грудки, встряхнула, ошалевшего от неожиданности, выкрикнула, задыхаясь:

– Ты же мне обещал! Обещал…

Отар вскочил с дивана, с силой отцепил от себя ее руки, отшвырнул прочь. Таня, пролетев через комнату, упала, больно приложившись боком о низкий шкафчик. Уголок рта защипало, Таня прикоснулась к нему – на подушечках пальцев осталась кровь.

Отар навис над ней. Белки глаз его подернулись красными прожилками, ноздри гневно раздувались.

– Слушай, дорогая, я человек терпеливый, но всему есть предел, – прорычал он ей в лицо. – У меня тоже есть дети, настоящие, а не воображаемые. Я молчал, когда Нателла жаловалась мне, что ты ее обижаешь. Когда видел, что у Бадри плохо проглажены рубашки. Но больше молчать не буду! Или ты выбросишь из головы свои бредни и займешься семьей и домом, или я вышвырну тебя обратно, откуда явилась. Ясно тебе? Ясно? – угрожающе повторил он.

– Ясно, – едва слышно прошептала Таня, пытаясь отползти от него.

К вечеру Отар, уже отошедший от взрыва, явился на кухню и буркнул мывшей у раковины посуду Тане:

– Я погорячился. Не злись. Вот, возьми деньги, купи себе что-нибудь.

С этими словами он сунул Тане несколько купюр. Та вытерла мыльную руку о фартук и, не глядя на Отара, спрятала их в карман домашнего платья. Как ни хотелось швырнуть эти бумажки ему в лицо, Таня отдавала себе отчет в том, что рассчитывать ей теперь, как и всегда, впрочем, можно только на себя. И если она хочет как-то выкарабкаться из очередной жизненной ямы, да еще и без всякой помощи попытаться найти Асю, хорошо бы иметь собственные деньги.

Купюры она вечером спрятала в косметичку, где хранилось самое дорогое: пара фотографий Асеньки и сандалики, которые она купила ей с первой зарплаты, да так и не смогла примерить.

В следующие несколько месяцев Таня научилась ладить с Отаром и его домочадцами. Как ни противно ей было сносить замечания Бадри, придирки Нателлы и капризы Мери, Таня убеждала себя, что нужно терпеть. Раз уж она ввязалась в эту историю, теперь ей нужно получить турецкое гражданство, разрешение на работу, как-то упрочить свои права здесь. Только тогда она сможет послать к чертям всю эту залезшую к ней на шею семейку. И конечно, дождаться удобного случая, чтобы разузнать что-то о дочери.

Отар был человеком взрывным, жестоким, властным, с самодурскими замашками, но в целом отходчивым. И когда Тане удавалось сгладить неминуемые конфликты с его детьми, обращался с ней более или менее ласково и дарил деньги. Все их Таня методично прятала в косметичку к своим сокровищам. У нее созрел уже план – как только она накопит достаточную сумму, и документы будут готовы, пойдет в медицинское училище, закончит образование. Тогда она сможет стать здесь самостоятельной, и ни Отар, ни его домочадцы не будут больше иметь над ней власти. Таня уже представляла себе, сколько могут стоить услуги, которые она оказывает Отару совершенно бесплатно. Сиделке с медицинским образованием он вынужден был бы платить 20–25 долларов в день. На эти деньги она вполне могла бы существовать, пусть небогато, но независимо. Постепенно она осваивалась в новой для нее стране, начинала чувствовать себя увереннее. И перспектива закончить образование и жить одной, ни от кого не завися, начинала казаться вовсе не страшной, а наоборот, чрезвычайно заманчивой.

Но для того, чтобы осуществить этот план, нужно было выучить турецкий, и Таня исправно ходила на курсы, открытые при посольстве. Отар, правда, ворчал, что она отнимает время от семьи, его дети и мать каждый раз перед Таниным уходом словно нарочно пытались завалить ее новыми поручениями, но тут она была непреклонна. Без знания языка ей в Турции рассчитывать было не на что.

Что же касается случая разузнать про Асю, вскоре он Тане представился. Как-то вечером она услышала, как Отар разговаривает по телефону – по-русски, изредка вставляя турецкие выражения. Показалось, будто он назвал человека, с которым говорил, «Тофик-джан», и Таня, протиравшая пыль в комнате, замерла с метелкой в руке.

– На сапоги нужен материал, есть заказ, – говорил Отар. – И еще кое-что. Сейчас, назову тебе параметры.

Он поднялся и зашелестел бумагами на столе. Таня стояла к нему спиной и наблюдала за отражением мужа, двигавшимся в стеклянной дверце книжного шкафа. Отар что-то продиктовал в трубку, посмеялся со своим собеседником, затем закончил разговор и убрал мобильный телефон в карман.

Весь вечер Таня терпеливо ждала возможности завладеть аппаратом. Представилась та лишь тогда, когда Отар отправился в душ. Тогда она, метнувшись к стулу, просунула руку в карман висевшего на нем пиджака, уже прикоснулась пальцами к корпусу мобильного, и тут из своей комнаты заголосила Мери:

– Таня! Таня, воды! Я пить хочу!

Сделав над собой усилие, Таня выкрикнула в ответ ровным голосом:

– Сейчас, уже бегу.

А сама вытащила мобильный и открыла историю вызовов. Вот он – номер, с которого звонил неведомый Тофик-джан. Только бы… Только бы это был тот Тофик…

Лихорадочно оглядевшись по сторонам, она схватила со стола тетрадку, в которой делала упражнения по турецкому, карандаш и принялась переписывать номер.

– Таня! Сколько можно ждать! – недовольно вопила Мери.

Она едва успела сунуть мобильник обратно в карман пиджака и рухнуть на постель, когда из ванной выбежал рассерженный Отар. Весь мокрый, в полотенце, обернутом вокруг бедер, он набросился на Таню:

– Мать надрывается, а тебе и дела нет? Оглохла, что ли? Я даже в душе услышал.

– Ох, прости, я что-то задремала, – безмятежно улыбнулась ему Таня, приподнимаясь на кровати и потягиваясь. – Сейчас, бегу.

Отар недовольно заворчал что-то, но успокоился. Таня же, спеша на зов вздорной старухи, счастливо блестела глазами. Это была хоть какая-то зацепка – номер человека, который, возможно, имел отношение к похищению Асеньки.

Глава 5

Вкухне аппетитно пахло чем-то сладким и поджаристым. Таня вкатила Синана на кресле и пододвинула его к обеденному столу. Тот застелен был светлой скатертью, красиво сервирован. Заглядывавшие в окно солнечные лучи дробились радужными искрами в до блеска отмытых стаканах. В центре стола стоял стеклянный чайник, до краев наполненный свежей ароматной заваркой. А рядом с ним блюдо с какими-то круглыми золотистыми штуками – не то маленькими блинчиками, не то лепешками. Сидевший у стола Барклай уже с интересом изучал их.

– Что это? – спросил Синан, кивнув на угощение.

– Такое русское блюдо. Называется сырники. Готовится из творога. Тут, в Турции, его мало где найти можно. Я специально на колхозный рынок ездила. Попробуйте, это вкусно, – отозвалась Таня.

Барклай с опаской взял один сырник, покрутил его на вилке, понюхал, откусил крохотный кусочек. И, издав нечленораздельное довольное восклицание, быстро заработал челюстями.

– Нравится? – обрадовалась Таня. – Еще с вареньем попробуй.

Барклай замотал головой. А Синан не удержался и поддел:

– Он за свою красоту неземную переживает. Говорит, от сладкого прыщи появляются.

Мальчишка вспыхнул и сверкнул в его сторону злобным взглядом. Таня же склонилась к нему через стол и что-то шепнула на ухо. Тот слушал ее сначала с той же недовольной физиономией, но вскоре заинтересовался и энергично закивал.

– О чем это вы там шепчетесь? – с напускной суровостью вопросил Синан.

Таня весело выпалила:

– Секрет!

А Барклай, подмигнув ей, проворчал:

– Ты, папа, все равно такими вещами не интересуешься. Они оскорбляют твою брутальность.

Синан боялся признаться самому себе, какое небывалое удовольствие доставляло ему происходящее. Как давно не было в его жизни ничего похожего на такой вот семейный завтрак, когда все смеются, беззлобно подшучивают друг над другом, с аппетитом поглощают еду. Он и сам не понимал, как истосковался по такому теплу, близости, доброте. Даже Барклай, обычно колючий, как еж, неприветливый, тронь – тут же взорвется, в присутствии Тани становился покладистым, милым и смешливым. В самом деле, волшебница она, что ли?

С тех пор, как Таня, уступив его просьбам, обосновалась у них в доме, Синану казалось, что он совершенно незаслуженно, по ошибке попал в сказку. Несмотря на то что в договоре, который по его настоянию подписала Таня, ей отводилась лишь роль сиделки, она добровольно взяла на себя все заботы о доме и семье. После смерти жены уборкой здесь занимались нанятые приходящие служащие. А что касалось еды – иногда Синан с грехом пополам пытался приготовить что-то сам, но по большей части они с Барклаем довольствовались заказами из ближайших кафе. Когда же Синан бывал на операциях и по нескольку дней не появлялся дома, мальчишка вообще питался в основном в школе или у друзей.

Таня же сразу вдохнула в их унылую холостяцкую конуру жизнь. Один Всевышний знает, как ей это удавалось, но при ней оконные стекла блестели, пыль по углам не скапливалась, из кухни всегда пахло чем-то вкусным. А иногда, забывшись за работой, Таня принималась напевать на неизвестном Синану русском языке, и у него болезненно заходилось сердце. Дом жил, звенел, дышал, радовался. И все от того, что в нем через столько лет появилась хозяйка.

– Мне пора бежать. На учебу опоздаю, – Барклай, дожевав сырник, кажется, уже десятый по счету, подскочил из-за стола.

– Постой! – вскинулась Таня.

Подошла к кухонной стойке, взяла оттуда какой-то сверток и протянула ему. Барклай развернул его, и Синану удалось разглядеть десяток сырников, аккуратно сложенных в прозрачный пластиковый контейнер.

– Возьми с собой, перекусишь в школе, – сказала Таня.

– Да я не съем столько. И так уже еле хожу после такого завтрака.

Барклай картинно выпятил живот и, согнув ноги в коленях, комично заковылял вокруг стола, делая вид, будто набитое брюхо тянет его к земле. Таня рассмеялась, да и сам Синан не удержался от улыбки. С ума сойти, мальчишку как подменили. Шутит, дурачится… Только с ней, правда, с ним по-прежнему лается. Но хоть так.

– Ничего, может, угостишь кого-нибудь, – отсмеявшись, как бы невзначай предложила ему Таня.

Барклай на секунду задумался, в глазах его промелькнула какая-то мысль, и он кивнул.

– Ладно. Спасибо, Та-неч-ка.

Имя ее, непривычное для турецкого языка, он так же, как и Синан, произносил раздельно, с трудом выговаривая слоги.

Когда пацан вымелся из кухни, Синан, пристально глядя на Таню, изумленно покачал головой.

– Спасибо… Танечка… Кто этот вежливый мальчик и куда вы спрятали моего строптивого сына?

– Я же говорила вам, он хороший. Просто очень эмоциональный. Ему нужно внимание, тепло, ощущение надежности. И он постепенно перестанет бунтовать, – сказала она.

– О чем вы там секретничали? – не унимался Синан.

Таня улыбнулась.

– Сказала ему, что знаю отличное домашнее средство от юношеских прыщей. Настой на сухих травах. Пообещала, что схожу в аптеку, куплю все необходимое и приготовлю.

– Глупости, – махнул рукой Синан. – Со временем все пройдет.

– Да, но… – Таня помедлила. – Кажется, ему очень нравится какая-то девочка из школы. И конечно, ему хочется хорошо выглядеть перед ней. А мне не сложно…

– Вы его балуете, – проворчал Синан.

Таня же просто отозвалась:

– Бедняга вырос без матери. Должен же его побаловать хоть кто-нибудь? – она вдруг вспыхнула и поспешно добавила: – Простите, я не имела в виду…

– Не извиняйтесь, – перебил Синан. – Я и сам знаю, что из меня восторженный отец, как из вас генерал армии.

– А что, думаете, у меня бы не получилось командовать войсками? – лукаво возразила Таня.

После завтрака она, как обычно, потащила его делать гимнастику в сад. Терпеливо заставляла снова и снова делать упражнения, разминала ноги неутомимыми пальцами, искренне радовалась самому минимальному прогрессу. Хлопала в ладоши, кричала:

– Видите, видите? Сегодня вам удалось уже в колене ногу согнуть.

– Согнуть – это громко сказано, – фыркал Синан. – Еле шевелятся, проклятые.

– И все-таки, – не соглашалась Таня. – Еще две недели назад вы и этого не могли. Я вам гарантирую, к концу месяца вы уже сможете несколько минут простоять без поддержки.

– Тоже мне достижение для взрослого мужика, – язвил Синан.

А в груди, даже против собственной воли, разливалась надежда. Вот ведь, не совсем развалина. Ползаю еще кое-как, глядишь, и на ноги встану. А все благодаря ей, ей…

Близость Тани волновала его, заставляла сердце учащенно биться в груди. Теперь, когда она не носила больше больничную шапочку, он уже знал, что волосы ее под солнцем отливают серебром. А глаза даже в самую жару блестят прохладой, будто студеная ключевая вода.

И когда Таня помогала ему сесть обратно в коляску, перекинув его руку через свои плечи и, тяжело дыша, давая указания:

– Обопритесь на меня. Вот так. Еще немного.

Он не удержался и коснулся ее щеки губами. Какая нежная, какая теплая кожа. И эта благоухающая лавандой прядь волос, дотронувшаяся до его век. И как забилась тревожно голубая жилка на ее шее.

Таня, не дрогнув, помогла ему опуститься в кресло и только после произнесла:

– Не надо…

– Понимаю, – едко усмехнулся он. – Не хотите иметь ничего общего с калекой.

– Ну как вам не стыдно! – даже раскраснелась от обиды она. – Во-первых, вы не калека, вот-вот встанете на ноги. А во-вторых, дело совсем не в этом.

– А в чем же?

Таня, не поднимая на него глаз, ответила негромко:

– Вы тянетесь ко мне просто потому, что я помогаю вам справиться с болезнью. Это известный психологический обман. Пациенты часто влюбляются во врачей, психотерапевтов… Вернее, думают, что влюбляются.

– А если нет? – горячо возразил Синан. – Если дело не в психологии? Если меня к вам действительно тянет. Как только может мужчину тянуть к красивой женщине?

– Давайте вернемся в дом, – не отвечая, предложила Таня. – Вам пора отдохнуть.

Оставшись один в прохладной спальне с задернутыми занавесками окнами, он едва не зарычал от досады. Все происходило не так. Он терял контроль над своей жизнью, и виной всему была эта русская медсестра с чистыми, как вода, глазами.

Синан больше не мог себе врать, он был в нее влюблен. Страстно, мучительно, самозабвенно. Не лучше Барклая, втюрившегося в какую-то школьную прелестницу. Вот только Барклаю семнадцать, а он здоровый опытный мужик, вдовец, не раз нюхавший смерть. И совсем сбрендил от парочки ласковых слов и прикосновений.

А ведь он до сих пор не уверен в том, что Таня говорит ему правду. Кто она? Откуда? Как попала в Турцию? Эти ее дикие истории про похищенную дочь, бандитов, челноков, жестокого мужа и его сумасбродную семейку… Чему из этого можно было верить?

И ведь в больнице о ней отзывались как о женщине, у которой не все в порядке с головой. А он так и не выяснил, верит ли она сама в свои россказни или намеренно водит его за нос. И, несмотря на это, полез с поцелуями, совсем потерял голову, позволил ей практически стать хозяйкой дома. Но даже не в этом дело. Барклай явно ее полюбил, привязался к ней. Мальчишка вырос без матери, а он сам особенно чутким отцом никогда не был. Понятно, что он потянулся к первой же взрослой женщине, которая проявила к нему внимание, обошлась по-доброму. Но что, если Таня окажется мошенницей? Или психопаткой? Неужели он позволит мальчику, своему единственному сыну, пережить такое разочарование, подвергаться такой опасности?

Нет, конечно, нет.

Мысль, пришедшая ему в голову, была отвратительна. Пакость, подлость, но другого выхода, кажется, не было.

Синан подкатил кресло к письменному столу, покопался в списке контактов мобильника и через пару минут уже набирал номер старого знакомого по службе, работавшего в разведуправлении.

– Послушай, Кара, – сразу же перешел к делу он, обменявшись приветствиями. – Мне тут нужно выяснить кое-что про одного человека. Биографию, кое-какие данные из прошлого. Не посоветуешь мне, кто из наших бывших таким занимается? За вознаграждение, конечно.

Вскоре у него был уже номер порекомендованного бывшим сослуживцем частного детектива.

Специалист явился к нему на дом через пару часов. Синан попросил Таню проводить его к себе наверх, придумав какую-то отговорку. Вроде как этот человек из министерства обороны, пришел потолковать с ним о дальнейшей работе. К стыду Синана, Таня от этого сообщения прямо просияла.

– Как хорошо! Я же говорила, что вы еще сможете быть полезным. Может быть, обучать ребят в военном университете.

– Да-да, возможно, – поспешил отделаться от нее Синан.

Как же он ненавидел себя в этот момент!

Частный детектив, Ремзи Озкан, оказался совсем не таким, как он представлял себе по фильмам. Ничего похожего на Джеймса Бонда или еще какого-нибудь спецагента. Обычный парень лет тридцати, среднего роста, с модной бородкой.

– Какие проблемы? – сразу же начал он, как только дверь за Таней закрылась. – Подозреваете супругу в неверности? Сын связался с дурной компанией?

Синан покачал головой и помедлил, не зная, как начать.

– Мне нужно, чтобы вы подтвердили или опровергли события из жизни одного человека. Я не знаю, можно ли ему доверять, и его биография, которую он сам рассказывает, вызывает сомнения.

– То есть события происходили давно? Это сложнее, – заметил детектив. – Но нет ничего невозможного. Если вы готовы платить…

– Готов, – кивнул Синан. – Более того, мне нужно будет, чтобы вы съездили в другое государство. В Россию.

* * *

Прежде чем Таня смогла улучить момент и набрать на втайне от мужа купленном самом дешевом мобильном номер Джафарова, прошло несколько дней. До этого у нее не было ни одной свободной минуты. Нателла готовилась к выпускному в институте, заставляла Таню стирать и отглаживать ей наряды, но каждые полчаса меняла решение и доставала из шкафа новый туалет. Вещи у нее были дорогие, но хранились в ужасном состоянии. Из распахнутого шкафа разило застарелым женским потом и заношенной материей. Многочисленные платья, юбки и блузки вываливались оттуда неопрятными комками, где желтело жирное пятно, где след от помады. Но Нателлу это, похоже, не смущало.

– Как тебе? – спрашивала она Таню, вертясь перед зеркалом в очередном платье.

– Мне кажется, тебе этот цвет не очень идет, – отвечала Таня. – Лучше вон то, зеленое.

– Тьфу, да что ты понимаешь? Ни вкуса, ни фантазии, – кривилась Нателла. – Это что, проститутки в Москве так носят?

Но, подумав, все же снова примеряла предложенный Таней вариант и долго задумчиво разглядывала себя в зеркало.

– Пойду в этом! – наконец решала она, разумеется, не признав, что Таня была права. – Выстирай и погладь. И видишь, шов разошелся, подшей тоже.

Мери же умудрилась где-то поймать простуду, кашляла и поминутно звала Таню.

– Я умираю, – стонала она. – Таня, принеси чаю.

А когда Таня приносила с кухни поднос с чашкой и чайником, морщила нос:

– Да не черный чай, а ромашковый. Убить меня хочешь? Разве не понимаешь, что я больна?

– Вы поправитесь, Мери, ничего страшного, – увещевала ее Таня. – Немного простыли, только и всего.

– Только и всего? – гремела старуха. – У меня пневмония, я уверена. Ты нарочно меня обманываешь, не зовешь врача. Хочешь, чтобы я побыстрей умерла.

– Хорошо, давайте вызовем врача, – покладисто говорила Таня.

А про себя думала, что, может, хоть часть дурного настроения Мери выльется на доктора, и ей, Тане, достанется меньше.

Наконец в конце недели ей удалось исполнить задуманное. Отар, Бадри и Нателла отправились на выпускной в институт. Таню с собой не пригласили, да она и не стремилась на торжество. Давно уже поняла, что за члена семьи ее тут не считали, только как за бесплатную рабочую силу. Мери же, всласть наговорившаяся с врачом, очень внимательно выслушавшим ее и заверившим, что ее жизнь вне опасности, уснула. И Таня, забившись в свою комнату и накрепко закрыв дверь, смогла добраться до телефона.

Как быть? Что сказать этому человеку? «Простите, не вы ли много лет назад украли мою дочь?» У Тани взмокли ладони, сердце от волнения набухло и тяжело ворочалось в груди, в горле пересохло. Эх, была бы тут Ирка, она с ее находчивостью и нахальством точно бы что-нибудь придумала. Подругу она не видела с тех пор, как вышла замуж за Отара. Кажется, Ирка решила распрощаться со своим челночным бизнесом. И занялась чем-то более серьезным. Но подробностей Таня не знала, подруга звонила ей редко и обещала рассказать обо всем, когда они наконец встретятся.

«Что бы на моем месте сделала Ирка?» – задумалась Таня. Зажмурилась, попыталась представить себе подругу с ее авантюризмом и бесстрашием, затем выдохнула и набрала номер. Потянулись протяжные гудки, а затем грубый резкий голос ответил по-турецки. Таня, чувствуя, как внутри все подрагивает, заговорила звонко и весело:

– Здравствуйте! Это номер Тофика Джафарова?

– Кто говорит? – буркнул мужчина, переходя на русский.

– Меня зовут Ирина, я из России, но недавно перебралась в Турцию, – зачастила Таня. – Ваш телефон дал мне Мустафа.

– Зачем? – неприветливо отозвался Джафаров.

– Дело в том, что я занимаюсь производством сумок, – продолжала Таня, сама поражаясь своей находчивости. – Вот хочу попробовать расширить бизнес здесь, в Турции. Мне сказали, что с вами можно переговорить насчет материала. Говорят, вы поставляете кожу – всегда качественный товар по приемлемым ценам. И мне бы очень хотелось с вами познакомиться.

Слова лились из нее потоком. Таня и не предполагала, что умеет так сочинять. Приплела мужа-олигарха, который расстраивается от того, что жена скучает, и готов финансировать ее небольшой бизнес. Только вот она все хочет делать сама. И потому земляк из бывшего СССР, торгующий кожей, для нее просто находка.

Кажется, образ молодой жены толстосума без царя в голове удался ей на славу. Потому что Джафаров, поначалу отвечавший неприветливо и односложно, в конце концов растаял и даже попытался неловко заигрывать с ней по телефону.

– Слушай, зачем такая красавица голову себе забивает? Пусть муж работает, ты отдыхай.

– А откуда вы знаете, что я красавица? – хихикнула Таня.

– Да уж по голосу слышу, – пробасил тот. – Какая женщина, вах!

– Но ведь я еще и талантливая! – защебетала Таня. – Знаете, я сама рисую дизайн моих сумок. И многие знаменитые модельеры говорили мне, что мои фасоны не хуже, чем у Луи Виттона. Мои аксессуары даже принимали участие в последнем показе Дома моды Славы Зайцева в Москве. Конечно, здесь, в Турции, я еще не известна, но это только начало.

– Хорошо, дорогая, давай встретимся, поговорим, – наконец согласился Джафаров. – Куда мне пригласить тебя? Может, в ресторан? Или муж заругает?

Таня ужаснулась про себя, представив, что кто-нибудь увидит ее в ресторане с незнакомцем и донесет об этом Отару, и возразила:

– Нет уж, Тофик, давайте, как деловые люди, встретимся сразу на складе, чтобы я посмотрела товар, – и, смягчая свою резкость, добавила: – А уж потом сходим куда-нибудь, отметим знакомство.

– Ладно. Приезжай завтра, к пяти, – согласился Джафаров.

Весь следующий день Таня была как на иголках. Не могла дождаться, когда Отар и Бадри отбудут на работу, а Нателла с компанией однокурсников отправиться отмечать окончание института к одному из них в загородный дом. За столом сидела рассеянная и думала только о том, как ей поступить с Джафаровым. Припереть к стенке, потребовать ответа? Но как? Оружия у нее нет, никакими навыками борьбы она не владеет. Он просто убьет ее, да и все. Попытаться войти к нему в доверие, предложить совместный криминальный бизнес? Таня была невысокого мнения о своих актерских способностях, понимала, что долго обманывать Джафарова ей не удастся, а на то, чтобы стать его доверенным лицом, определенно потребуется время. Нет, этот вариант тоже не годился. Что тогда? Броситься ему в ноги, плакать, клясться, что никому ничего не скажет, но умолять сказать, в какую семью отдали ее ребенка? План выходил неважный, но ничего лучше придумать Таня не могла.

– Да что с тобой? – недовольно рявкнул муж. – Я в третий раз прошу хлеб мне передать, ты что, оглохла?

– А? Прости, – Таня мотнула головой, отгоняя навязчивые мысли.

– Размечталась наша Золушка о том, как станет принцессой, – съязвил Бадри.

Таня, не реагируя, молча поднялась из-за стола и принесла из кухни нарезанный хлеб. Наконец мужчины отбыли по своим делам, и Таня начала готовиться к тому, что ей предстояло. На всякий случай, заглянула в домашнюю мастерскую мужа и сунула в сумочку портняжное шило. Оружие было так себе, но другого у нее не было. Затем зашла в комнату Мери, покормила старуху и посидела к ней, стараясь задобрить, чтобы та побыстрее оставила ее в покое и задремала. Как назло, у Мери сегодня было настроение поговорить, и она в который раз принялась пересказывать Тане, каким роскошным мужчинам кружила головы в дни своей юности.

– Как я была хороша… – вздыхала старуха. – Талия тонкая, как стебелек, волосы черные, как ночь. А глаза… Один поэт сказал мне: «Мери, в твоих глазах все тайны мира».

Таня кивала, а сама все представляла себе, как встретится с Тофиком и что ему скажет. Наконец свекровь откинулась на подушки и проскрипела:

– Устала… Заговорила ты меня сегодня. Нонночка, первая жена Отара, так хорошо за мной ухаживала, никаких проблем у меня с ней не было. Святая женщина была… А от тебя помощи не дождешься. Включи сериал и принеси чаю.

Таня сделала все, как она просила, и, оставив Мери напряженно следить за судьбой несчастной Розы-Марии, бросилась собираться. До встречи оставалось полтора часа.

Первым делом нужно было создать образ, сочетающийся с той особой, которую Таня изобразила по телефону. Если к Джафарову явится скромная простушка, он сразу поймет, что дело нечисто. У самой Тани не было ни косметики, ни броских нарядов. И как ни претил ей такой поступок, она решила воспользоваться вещами Нателлы. Из шкафа падчерицы Таня извлекла узкое платье с блестящими нашивками, на туалетном столике нашла тушь, помаду, карандаши для подводки глаз. Только туфли оставила свои – те самые, замшевые, которые Отар подарил ей при первом знакомстве. Нателлина обувь ей не годилась, нога у той была на два размера больше. Пришлось повозиться, но через сорок минут на Таню смотрела из зеркала женщина, ни капли не похожая на нее саму. Яркая, смелая, не стесняющаяся подчеркивать свою красоту, знающая себе цену. Просто какая-то «шикарная блондинка» из сериалов, которые так любила Мери.

Таня как завороженная рассматривала себя в зеркале, когда вдруг услышала резкий окрик из комнаты Мери.

– Таня! Таня! Сбегай в магазин, принеси мне моего любимого печенья.

Таня замерла. Ясно было, что в магазин она не успеет. И показаться перед Мери в таком облике было страшно. Но выхода не было, перед ней маячила возможность узнать хоть что-то о судьбе дочери, и ради нее Таня была готова на все. Она решительно вошла в спальню Мери.

– Извините, мне нужно уйти. Сбегать за печеньем сейчас никак не смогу. Если хотите, принесу вам из кухни бисквит.

Мери уставилась на нее так, что ее тусклые старческие глаза едва не выскочили из орбит.

– Ты… – просипела она. – Ты куда собралась? В таком виде? Нателлочкино платье взяла? Рожу раскрасила?

– Это мое дело, – твердо ответила Таня. – Если не хотите бисквита, я пошла.

– Стой! – завопила ей вслед старуха. – Проститутка! Я Отару скажу! Как ты смеешь?

Но Таня не обернулась.

К складу, адрес которого продиктовал ей накануне Джафаров, ее подвезло такси. Таня, еще в автомобиле постаравшись вжиться в роль, выпорхнула из салона, нацепив на лицо капризное выражение избалованной красотки. Вдруг Тофик наблюдает за ней изнутри? Расплатившись с водителем, она огляделась по сторонам. Его логово находилось в довольно криминальном районе Аксарай, где уже много лет обретались эмигранты со всех уголков Земли, в том числе и из стран бывшего СССР. Вдоль шоссе располагались постройки разнообразного назначения. Таня нашла нужный адрес. Затем прошлась мимо двери, ведущей в невзрачное длинное одноэтажное строение, вытащила из сумочки носовой платок и с картинной брезгливостью взялась им за ручку. И тут дверь распахнулась прямо перед ее носом. На пороге стоял мужчина – крепкий, коренастый, с круглым мясистым лицом, на котором блестела в хищной усмешке полоска зубов. На щеке его темнел небольшой шрам – должно быть, от пореза ножом. Из распахнутого ворота рубахи вырывалась черная кудрявая поросль.

– Я же говорил, красавица! – сказал он, осклабившись и откровенно рассматривая Таню.

– Да вы и сам очень интересный мужчина, – с усмешкой отозвалась она.

Сердце ухало куда-то в живот и, отскакивая обратно, дрожало в горле.

– Ну, проходи.

Джафаров распахнул перед ней дверь, и Таня, стараясь не выдать страха, шагнула в слабо освещенное, пропахшее кожей помещение.

– Ну, что тебя интересует? Есть лайка, замша… – начал расписывать свой товар Тофик.

Он водил Таню от стеллажа к стеллажу, брал в руки отрезы, демонстрировал их ей, давал пощупать, нахваливал.

– Гляди, какая кожа! Нигде больше такой не найдешь.

Тофик отложил отрез, осклабился и неожиданно произнес:

– Прямо как у тебя.

Он протянул руку и провел по Таниной щеке толстыми пальцами. Таню затрясло, к горлу подступила тошнота. Джафаров прижал ее к стеллажу, грубо схватил пятерней за грудь, второй рукой задрал платье и полез под юбку. Его короткие жесткие на подушечках пальцы мяли Танины бедра.

– Подожди… – прохрипела Таня, отворачиваясь, – подожди…

– Чего ждать, дорогая? Ты разве не за этим сюда пришла? – жарко прошептал ей в ухо Тофик.

Таня просунула руку в висевшую на плече сумку, сжала рукоять шила. Переносить его прикосновения было невыносимо, ее всю выкручивало от мысли, что человек, который лишил ее дочери, уничтожил и растоптал ее жизнь, теперь по-хозяйски лапает ее. Но если она сейчас ударит его, она уже ничего не узнает…

– Стой, тебе говорят, – отчаянно выкрикнула Таня и вырвалась из рук Тофика.

Расхристанная, встрепанная, в задранном почти до пояса платье, она умудрилась кокетливо улыбнуться.

– Какой нетерпеливый. Дай мне минутку, мне… в туалет нужно. А потом мы с тобой оторвемся по полной.

– В туалет? Нашла время, – фыркнул Тофик. Но потом, сжалившись, махнул рукой в глубину ангара. – Ладно, иди. Там синяя дверь. Да поторопись, я тебя жду с нетерпением.

Таня поспешно прошла между стеллажей, проскользнула в крошечную каморку с туалетом и захлопнула за собой дверь. Одернула платье, прижала ладонь к груди, ощущая, как колотится прямо ей в руку, будто пойманная птица, сердце. Что ей делать, что делать?

Отдаться Тофику она не сможет, просто не выдержит этой гадости. Но что, если… Что, если она честно признается ему в том, зачем пришла, и он потребует такой платы? Скажет, что сообщит Тане, какая семья удочерила ее девочку, только в обмен на секс? Таня зажмурилась. Все ее тело протестовало против этого, сжималось, билось в отвращении. Но Таня знала, что, если окажется, что это единственный способ, она пойдет на это. Она должна найти Асю, это ее главная цель. Все остальное несущественно.

Из-за двери слышался какой-то шум. Должно быть, Джафаров в нетерпении топал по складу.

Таня оправила на себе платье, пригладила волосы. Раскрыла сумку и прижала к груди стопку карандашных рисунков и единственную сохранившуюся у нее фотографию – ту, которую полароидом сняла Ирка. Решено: она сейчас выйдет к нему, покажет фотографии и рисунки, упадет на колени и будет умолять сказать, где ее дочь. И если в обмен на информацию он затребует ее тело, значит, так тому и быть. Пережить это будет уж точно проще, чем потерю Асеньки.

Решившись, Таня приоткрыла дверь, выскользнула из туалета, успела сделать пару шагов и в страхе метнулась за стеллаж. За те несколько минут, что она провела за синей дверью, что-то произошло. Тофик явно был теперь на складе не один. Таня успела испугаться, что тот позвал каких-то своих друзей, и теперь ей точно несдобровать. Но через пару мгновений поняла, что, кем бы ни были незнакомцы, к Джафарову они дружеских чувств явно не испытывали.

Осторожно выглянув между полок стеллажа, Таня увидела двоих дюжих парней в натянутых на лица черных трикотажных масках. Оба они удерживали извивавшегося Джафарова, переговариваясь на незнакомом ей языке, отдаленно напоминавшем турецкий. Таня догадалась, что это азербайджанский. Третий же обращался к нему по-русски.

– Ты, сука, кого кинуть хотел? Ты кому это говно загнал вместо нормального герыча? Ты думаешь, наш босс с тобой шутки шутит?

Таня затаила дыхание. По всему выходило, что ушлый Джафаров не переключился с годами на легальный бизнес, как она думала до сих пор. Видимо, с торговли детьми он перешел теперь на торговлю наркотиками. Да еще и попытался обмануть какого-то мафиозного воротилу.

– Я не хотел… Я сам не знал… Клянусь… – заверещал Джафаров.

Бандит с каменным выражением лица ударил его по зубам рукояткой пистолета, который сжимал в руке. Тофик заорал, во все стороны брызнула кровь. Таня дернулась от ужаса, зацепила плечом стоявшую на стеллаже картонную коробку с какими-то заклепками, та полетела на пол. У Тани все оборвалось внутри.

Один из бандитов оглянулся на шорох, второй, тот, что говорил по-русски, что-то негромко скомандовал ему – должно быть, пойти проверить, кто это шумит.

Ни жива ни мертва Таня проскользнула на нижнюю полку стеллажа, замерла между длинными тяжелыми рулонами кожи и накинула на себя сверху кусок рогожи. Шаги прогрохотали совсем рядом, в щель между рулонами Тане видно было, как мимо стеллажа прошагали черные ботинки. «Джафаров сдаст меня, – в ужасе думала она. – Конечно, сдаст. Сейчас скажет, что у него в туалете русская блондинка, в надежде, что это отвлечет от него преследователей. Только это не отвлечет. Они просто убьют меня, как лишнего свидетеля».

Но Тофик молчал. То ли отключился от боли, то ли и сам забыл про Таню. Бандит обошел склад и что-то отрывисто крикнул своим товарищам на смеси русского и азербайджанского. Кажется, он рапортовал, что никого не нашел.

По спине ее стекал холодный пот, горло судорожно сжималось. Такого страха она не испытывала еще никогда. Хотелось молить высшие силы: «Вытащите меня отсюда, пожалуйста. Дайте мне уйти живой. Я отдам все, что угодно…» Но даже в таком состоянии Таня понимала, что отдаст не все. Если спасение будет значить, что она никогда не увидит Асю, то оно ей не нужно.

Джафарова меж тем повалили на пол и принялись методично избивать. Двое парней в масках трудились над ним, тяжело дыша, как бегуны на соревнованиях.

– Где деньги, падла? Отвечай, когда вернешь деньги, на которые ты кинул босса? – орал, склонившись над Тофиком, главный.

Тот же сначала вскрикивал, потом начал глухо стонать, а под конец и вовсе вместо членораздельных воплей начал издавать какое-то хлюпающее бульканье, от которого у Тани кровь леденела в жилах.

– Стоп! – наконец скомандовал главный.

Он присел на корточки, тронул кучей обмякшего на полу Джафарова за плечо, рывком, как куль с мукой, перевернул на спину, заглянул в лицо. Затем поднял голову и что-то недовольно сказал своим головорезам. Кажется, упрекнул их в том, что они перестарались.

– Дебилы, – продолжая разглядывать Джафарова, бормотнул он по-русски. – Ни ума, ни фантазии, ничего поручить нельзя. Теперь эта падаль бесполезна.

Он поднялся на ноги и дал своим парням команду уходить. Один из них выхватил оружие и наставил ствол в голову Джафарову. Но главный отвел его руку и что-то коротко возразил. Кажется, сказал, что здесь нельзя стрелять, район слишком густонаселенный, на звук прибегут. Бандиты посовещались о чем-то и ушли, прикрыв за собой дверь.

Таня выждала еще несколько минут, выбралась из-под рогожи и бросилась к распростертому на полу Тофику. Тонкий каблук угодил в щель между досками пола, она рухнула на колени, больно ударившись о пол. Дернула ногой, высвобождая туфлю, снова поднялась на ноги. Джафаров стекленеющими глазами смотрел в потолок. Таня, выронив рисунки, которые все так же сжимала в руках, выхватила из сумки мобильник, крикнула:

– Я вызову «Скорую».

Тот не ответил. Таня присела рядом, встряхнула его, изо рта Джафарова, пачкая ей руки, вылилась струйка крови.

– Не умирай! Не смей умирать, слышишь? – заорала Таня. – Ася, русская девочка Ася, из Икши. Девяносто первый год, вспомни! Кому ты ее продал, ублюдок? В какую семью?

Джафаров смотрел на нее тупо, явно не узнавая. Попытался что-то сказать, но лишь подавился кровью, забулькал.

– Не умирай, сволочь! – зарыдала Таня. – Ответь мне! Ответь, где моя дочь? Где Ася?

Джафаров коротко пискнул что-то, затем голова его скатилась набок, а глаза погасли.

– Нет… – прохрипела Таня. – Нет, нет, нет!

Она затрясла обмякшее тело, ударила Тофика по щеке, затем еще раз. Но все было тщетно. Проклятый урод умер, так и не успев сказать ей, где искать Асю. Последняя ниточка, связывавшая ее с дочерью, оборвалась.

Когда Отар явился за ней в полицейский участок, вид у него был дикий. Он взглянул на Таню, перемазанную кровью, в разодранном платье и с разбитыми коленками, и лицо его вмиг помрачнело. Подбородок угрожающе отяжелел, в глазах вспыхнул нехороший огонь. Таня, сидевшая на стуле перед полицейским и дававшая показания с помощью переводчика, сжалась под его взглядом.

– Это ваша супруга? – спросил Отара капитан полиции.

Тот мрачно кивнул.

– Татьяна-ханым стала свидетельницей убийства, – объяснил ему капитан. – Вызвала полицию. Мы уже получили ее показания, но теперь вынуждены будем задать несколько вопросов вам. Вы были знакомы с господином Джафаровым.

Отар отвечал односложно. Да, был знаком. Да, иногда заказывал у него отрезы кожи для пошива обуви. Откуда его жена Татьяна знает Джафарова, ему неизвестно.

– Я же вам уже объяснила, – всхлипывая, заговорила Таня. – У меня украли дочь, пять лет назад, в России. Мне сказали, что Джафаров может быть связан с похищением.

При упоминании дочери Отар быстро взглянул на нее, и в лице его промелькнуло что-то страшное, звериное. Таня же вдруг поняла, что не боится его. С ней и так уже произошло самое страшное – она окончательно потеряла Асеньку. По сравнению с этим гнев мужа был чем-то несущественным.

– Почему вы не обратились в полицию по поводу похищения? Для чего решили встретиться с Джафаровым самостоятельно?

– У меня… нет никаких документов, – глядя в пол, признала Таня. – Мой старый паспорт и свидетельство о рождении Аси украли еще в России. В новом отметок о ее рождении нет. Я не знала, что делать, муж отказался мне помогать.

– Послушайте, – обратился Отар к полицейскому. – Моя жена психически нездорова. Этот ребенок, которого никогда не существовало, ее навязчивая идея.

Внутри у Тани все еще дрожало от пережитого. Тело била дрожь, перед глазами стояло искаженное мукой, посиневшее от побоев лицо умирающего Джафарова. И потому она не сдержалась, вскочила, закричала пронзительно:

– Ты врешь! Врешь! Она существует! Моя Ася существует. Ее отняли у меня. Сволочи, сволочи, как же я ненавижу вас всех.

Молодой сотрудник полиции принес ей стакан воды. Таня схватила его, стукнулась зубами о стеклянный край, жадно глотнула, закашлялась. Ее душили слезы, рыдания сотрясали плечи. Отар же меж тем монотонно говорил капитану:

– Вы видите? Она нестабильна. Я настаиваю, что дальнейший допрос может повредить ее состоянию. Прошу нас отпустить. Мы обратимся к адвокату…

Капитан сдался не сразу, снова попытался добиться у Тани ответа, что ей было известно о наркобизнесе Джафарова и о людях, которые его убили. Но в конце концов отступился и разрешил Отару забрать супругу домой.

Стоило им войти, как навстречу выскочили и Бадри, и Нателла.

– Хорошааа, – насмешливо протянул Бадри, окинув Таню взглядом.

– Что ты сделала с моим платьем, тварь? – взвизгнула Нателла.

Отар, не обращая внимания на детей, схватив Таню за шею, поволок ее вверх по лестнице, втолкнул в спальню и запер за ними дверь. Несколько секунд он стоял к ней спиной, затем развернулся и наотмашь ударил Таню полицу.

Вскрикнув, она отлетела в сторону, судорожно уцепилась за занавеску, стараясь сохранить равновесие.

– Чтобы я больше не слышал про твою дочь, поняла? – с присвистом прошипел Отар.

Тяжело выдохнул через нос, замер на секунду, зажмурившись. Но все же не справился с яростью и ударил Таню еще раз. И снова.

Скорчившись, постанывая от боли, она забилась в угол. В охваченном ужасом сознании мелькали какие-то странные образы. Вот уже казалось, что это не Джафаров, а она лежит ничком на дощатом полу склада, и ее с размаху бьют ботинками бандиты.

– Я не позволю позорить свою семью, – продолжал Отар. – Шляться где попало, влезать в бандитские притоны. Еще раз – и я убью тебя своими руками, ясно тебе? Ясно, шлюха?

Он схватил Таню за волосы, дернул, заставил поднять на себя глаза.

– Ясно, – прошептала она разбитыми губами.

Сама же как-то отстраненно понимала, что ей все равно. Пусть Отар бьет ее, пусть несправедливо обвиняет, пускай те полицейские засадят ее за решетку по ложному обвинению. Надежда найти Асеньку умерла вместе с Джафаровым, а значит, никакого смысла в ее жизни больше не было.

Глава 6

– Добрый день, Синан-бей!

На экране ноутбука появилось нечеткое, время от времени зависающее изображение. Рекомендованный сослуживцем частный детектив, Ремзи Озкан, нанятый Синаном для проверки истории Татьяны, звонил ему откуда-то с улицы. Синан, прищурившись, пытался разобрать, что за башни мелькали у него за головой.

– Посмотрите, это Московский Кремль.

Заметив его интерес, Озкан развернул смартфон так, что его физиономия исчезла из кадра, а вместо нее стали видны темно-красные зубчатые стены.

– Нарочно позвонил вам с улицы, чтобы вы удостоверились, что я выполняю ваше задание, – вставил Озкан.

И Синана неприятно кольнуло внутри. Очевидно, он показался этому сыщику настолько мнительным параноиком, что тот решил заранее подстраховаться. Вдруг такой подозрительный клиент и его данным не поверит, решит, что он все выдумал. Синану была омерзительна роль, которую он на себя принял. Но как иначе разобраться в том, что представляла собой Таня, он не знал. Может, это была уже профдеформация, ведь не могло же на нем не сказаться то, что он двадцать с лишним лет прослужил в рядах вооруженных сил. Ко всему прочему примешивался еще и страх, что Таня узнает об учиненном им расследовании. Представлять себе, как исказится ее лицо, как глаза цвета воды в лесном ручье замутятся болью предательства, было мучительно. Она и двух слов с ним больше не захочет сказать, если узнает. Что ж, значит… Значит, надо постараться, чтобы она никогда не узнала…

Так или иначе, предаваться рефлексии времени сейчас не было. Синан подавил неприятное скребущее чувство внутри, оглянулся на дверь, убедился, что она заперта, и спросил:

– Что удалось узнать?

– Если честно, порадовать нечем, – посерьезнел Озкан. На экране снова возникло его озабоченное лицо. – Расскажу поэтапно. Для начала я съездил в консульство, подтвердил там документально, что являюсь адвокатом, представляющим ваши интересы, и получил бумагу, позволяющую мне получать некоторые выписки из архивов государственных учреждений. Затем я побывал в городе Икша. Признаюсь вам откровенно, Синан-бей, если вашей Татьяна-ханым и в самом деле довелось родиться там, я ей не завидую. Городок маленький, от столицы далеко, общая атмосфера довольно унылая.

Синан услышал, как внизу в доме хлопнула дверь, что-то звонко прокричал Барклай – наверное, обращался к Тане, хлопотавшей на кухне. До чего он дошел! В собственном доме прислушивается к голосам и шарахается, как вор.

– Давайте ближе к делу, – оборвал он детектива, пустившегося в описание подмосковного городка.

– Ближе к делу, – согласился детектив. – Детский дом в городе Икша до сих пор существует. Мне удалось получить доступ к архиву. Не скажу, что это было легко, потребовались дополнительные расходы… Смету я позже вам вышлю на электронный адрес…

Даже через постоянно виснущую и запинающуюся видеосвязь понятно было, что Озкан опасается, как бы не вышло, что заказчик, возмущенный потраченной суммой, откажется ее компенсировать. Синан нетерпеливо махнул рукой:

– Потом о расходах. Что вы узнали в архиве?

– Что ж, девочка по имени Татьяна Соловьева действительно воспитывалась в этом учреждении в указанные годы, – объявил детектив.

Синан почувствовал себя так, будто часть груза, который он постоянно носил на плечах, свалился с его плеч. Не весь, конечно, но дышать стало ощутимо легче. По крайней мере Танина история не являлась ложью – или фантомом замутненного сознания – от начала и до конца.

– Пришлось нанять переводчика, русским я, к сожалению, не владею, – продолжал объяснять детектив. – Он сделал для меня в архиве выписку и перевел ее на турецкий. Вот она.

Он пошелестел за кадром какими-то бумажками, в объективе камеры появился лист с печатью, а детектив забубнил, читая на камеру документ, пестрящий стылыми казенными словами.

– «Принята на воспитание… Отец погиб, мать…» Ага, вот «…официально поставлена на учет как сирота в связи с гибелью гражданки Соловьевой от отравления промышленным алкоголем…» Так, дальше «…окончила школу-интернат… Выпущена… Обеспечена жилплощадью в размере комнаты в общежитии…».

В груди разлилось тепло. И вместе с ним тут же усилилось едкое чувство стыда. Таня не врала ему, говорила правду. А он ей не поверил, нанял соглядатая. Какая мерзость.

Детектив тем временем продолжал доклад:

– Однако на этом точные сведения, которые удалось узнать, обрываются. Я побывал в медицинском училище города Икши. К сожалению, там архивных данных за период пятнадцатилетней давности не сохранилось. Я побеседовал с персоналом, одна преподавательница сказала, что вроде бы смутно припоминает какую-то Таню из детского дома. Но, возможно, ее звали не Таня, а Тася. И в каком году та поступала, сообщить не может.

– А Сергей Викторович? Преподаватель по фармакологии? – вскинулся Синан. – Ведь его точно там забыть не могли? Он, наверное, еще преподает?

– В училище действительно преподавал некий… – детектив заглянул в свои записи, – Прокопович Сергей Викторович. К сожалению, как мне рассказали его бывшие коллеги, в девяностые они с женой эмигрировали в Израиль. И с тех пор след его потерян. Я, конечно, могу попробовать поискать этого человека, но это потребует дополнительных расходов, возможно, поездки в Тель-Авив…

– Пока не нужно, – отрицательно покачал головой Синан.

Дай этому шпику волю, и он его разорит. А захочет ли этот трус Прокопович честно признаться в том, что пятнадцать лет назад соблазнил студентку и бросил ее, когда она забеременела, еще неизвестно.

– Расскажите, что вы предприняли дальше.

– Я навестил местный роддом, – с довольным видом сообщил детектив, словно ждал, что Синан поблагодарит его за такую сообразительность. – Рассудив, что там должны быть записи о роженицах за прошлые годы.

От волнения у Синана вспотели ладони. Наконец-то они подходили к основной загадке Таниной истории, к самой неправдоподобной ее линии.

– К сожалению, и тут мне вас порадовать нечем, – развел руками Озкан. – Как мне удалось узнать, восемь лет назад в городской больнице города Икша произошел крупный пожар. По счастью, пострадавших было не так много, огонь в основном захватил то крыло, где размещался архив больницы. Но 90 процентов хранившихся там документов были уничтожены. Таким образом, выяснить, поступала ли в указанный год в родильное отделение пациентка по фамилии Соловьева, мне не удалось.

– Неужели они не ведут архив в электронном виде! – не сумев сдержать досады, воскликнул Синан.

– Я вас умоляю, – расхохотался Ремзи. – Вы бы видели ту больницу. Там, по-моему, ни одного компьютера нет вообще, даже в кабинете директора. Какой электронный архив! Можно было бы попробовать запросить копию свидетельства о рождении в местном отделе ЗАГС. Но сделать это может только ваша Татьяна-ханым. Вы говорили, свидетельство о рождении у нее украли вместе с другими документами… Мне, к сожалению, как человеку, не являющемуся родственником, таких сведений не дадут даже с моей официальной бумагой.

– Ну хорошо, а милиция? – забывшись, рявкнул Синан.

И тут же втянул голову в плечи, испугавшись, что его могли услышать домочадцы.

– В милиции должно было остаться заявление Тани, – продолжил он, понизив голос, – уголовное дело по факту похищения ее дочери…

– Милиция, несмотря на мои усилия, предоставить сведения отказалась. Их можно понять, я – гражданин другого государства, официальной государственной должности не имею…

– Ладно, ладно… – отмахнулся Синан. Ему совершенно не хотелось слушать оправдания детектива. – Что дальше?

В этот момент кто-то дернул за ручку дверь его комнаты. Та не поддалась, и пришедший нетерпеливо забарабанил в нее. Затем раздался недовольный голос Барклая:

– Отец! Ты чего заперся?

Синан дернулся, едва не уронил со стола ноутбук, буркнул детективу:

– Минуточку!

Затем поспешно отвернул компьютер экраном к стене, проковылял от стола до двери – теперь ему уже удавалось сделать несколько шагов, опираясь на трость, и распахнул дверь спальни.

– Ты чего тут делаешь? – со смехом спросил Барклай. – С девушками по сети знакомишься?

– Не смей так с отцом разговаривать! – рявкнул не находивший себе места от волнения Синан.

И тут же пожалел об этом. Мальчишка, ввалившийся к нему явно в хорошем настроении, сразу же замкнулся, глянул мрачно и враждебно.

– Что ты хотел? – сбавив тон, спросил Синан.

– Мне нужны деньги, – глядя в сторону, пробурчал Барклай.

– Зачем? – спросил Синан.

И снова выругал себя. Как-то так получалось, что в общении с сыном он постоянно выходил грубым деспотичным солдафоном. Барклай помялся и наконец признался:

– Иду в кино с Алиной. С девочкой из школы.

– Та самая Алина…

Синан постарался, чтобы голос прозвучал тепло, заинтересованно. Но, видно, ему это плохо удалось, потому что Барклай лишь затравленно вжал голову в плечи. Надо было все же выяснить, что это за Алина. Совсем свела мальчишку с ума. А он так увлекся Таней, ее историей, что никак не мог уделить этому должного внимания.

– Ладно, возьми мой кошелек. Там, на столе, – сказал Синан.

Ходить самостоятельно ему еще было трудно и лишний раз ковылять на глазах у сына не хотелось. Но стоило Барклаю двинуться к столу, тут же вспомнил про ноутбук, на экране которого еще должен был маячить детектив, и резко крикнул:

– Нет, стой! Я сам!

Он дохромал до стола. Барклай же неотрывно следил за ним подозрительным взглядом. Ну точно, решит, что я увлекаюсь виртуальным флиртом, – подумал Синан. Он выдал мальчишке несколько купюр, поспешил спровадить его из комнаты и снова развернул к себе компьютер.

– Слушаю вас. Что вы предприняли дальше? – спросил он детектива.

– Как вы уже могли догадаться, далее я приехал в Москву, – отозвался тот. – Но и здесь мне не сказать, чтобы повезло. Вор-рецидивист, член ОПГ Георгий Букин по кличке Жженый был застрелен во время, как они это по-русски называют «разборка», в девяносто шестом. Здание, в котором находилась принадлежавшая ему сауна, давно снесли, на этом месте теперь находится торговый центр «Весна-сити». Я расспросил жителей окрестных домов. Тут, кстати, возник непредвиденный момент. Как выяснилось, мало кто в этой стране свободно владеет английским. Но худо-бедно мне удалось объясниться. Многие подтвердили, что в девяностые там располагалась сауна, в которой часто проводили время бандиты. Но кто ею управлял и уж тем более кто там работал обслугой, никто не помнит. А документы… В этом случае наивно даже пытаться их разыскать. В России в то время был период первоначального накопления капитала. Бардак, бандитизм, коррупция, беззаконие. При приеме на работу никакие бумаги не оформлялись, и зарплату сотрудники получали просто в конверте. Так что здесь подтвердить причастность Татьяны никак не удастся.

Это Синан понимал и сам. Он задумался, стиснув ладонью лоб. Понятно, что и от челночного бизнеса Тани не осталось никаких следов. Да и даже если удастся отыскать кого-то из ее тогдашних коллег, историю с дочерью все равно никто подтвердить или опровергнуть не сможет.

– Ирина! – выпалил он, вспомнив. – Ирина Королева, у Тани была такая подруга, еще с детдомовских времен. Попробуйте разыскать ее. Если кто-то и знает все о юности Тани, это она.

– Задание ясно, – улыбнулся в объектив детектив. – Только…

– Это потребует дополнительных расходов, я понял, – рявкнул Синан. – Действуйте, потом разберемся.

* * *

– Куда торопишься, Танюша? Не спеши!

Бадри прижал Таню к стене в коридоре квартиры, сунулся жадными руками к талии. Она изо всех сил оттолкнула его.

– Как тебе не стыдно! Сегодня же похороны твоей бабушки!

– Пф, подумаешь, – фыркнул тот. – Ей давно пора было на тот свет. Зажилась, старая карга.

В последнее время пасынок не давал Тане прохода. То пытался зажать в темном коридоре, то подкараулить в ванной, задвижка на двери которой вечно ломалась, как подозревала Таня, не без участия самого Бадри. Очевидно, парень совсем обезумел без женского внимания. Теперь, прожив в семье Отара уже четыре года, Таня знала, что по этой части дела у его сына обстояли плохо. Полноватый, низкорослый, со скверным характером, пленить турчанку красотой или удалью он никак не мог. К тому же эмигрант, торгующий обувью в магазине отца, никак не представлял собой завидную партию для местной девушки. И Бадри получал отказ за отказом. Как со временем узнала Таня, Бадри был уже однажды женат, за него отдали грузинскую девушку из такой же эмигрантской семьи. Но введя молодую супругу в свой дом, тот тут же попытался навесить на нее все заботы, которые впоследствии навесили на саму Таню. Однако девушка оказалась не такой беззащитной и бесправной, пожаловалась родственникам. В дом Отара явилась разгневанная родня, забрала обратно свою несчастную кровиночку, и все отношения с Бадри были разорваны. Должно быть, именно поэтому Отар и решил жениться на ней – осознав, что надеяться на то, что в доме появится невестка и взвалит весь труд на себя, не приходится.

Теперь же Бадри как с цепи сорвался. Будто бы впервые за все время осознал, что в квартире с ним живет молодая женщина, годящаяся ему в жены куда больше, чем его престарелому отцу. И Тане не стало от него житья. В ужасе представляла она, что будет, если о поползновениях Бадри узнает Отар. У нее не было никаких сомнений в том, что муж взвалит всю вину за происходящее на нее. Скажет, что это она навязывалась его обожаемому мальчику, вскружила ему голову, вела себя непотребно… Он взбесится и в ярости поколотит ее, как делал всегда, когда не мог совладать с темпераментом. Тане никогда и в голову не приходило, что теперь, будучи гражданкой Турции, она могла бы пожаловаться на агрессивного мужа в полицию.

Таня уговаривала себя, что потерпеть осталось лишь несколько дней. Старуха Мери, в последние месяцы ставшая совсем плоха, путавшая прошлое и настоящее и посреди ночи будившая Таню требованиями срочно отнести записку кому-то из воздыхателей ее юности, позавчера умерла. И Таня твердо решила, что уйдет от Отара сразу после похорон. За прошедшие годы она уже перестала быть абсолютно бесправным существом в Турции. Получила гражданство, худо-бедно выучила турецкий язык. А главное, накопила денег – не много, но их должно было хватить на окончание учебы и на жилье. Таня рассчитывала, что, освободившись от плотно сидевшей на ее шее семейки Отара, сможет устроиться санитаркой в больницу и как-нибудь справится. Днем будет учиться, в вечерние часы работать. Много ли ей надо?

Эта мысль была единственной, что поддерживала ее. Она так и не смирилась с потерей Асеньки, но как теперь ее искать, было непонятно. И порой Таня, совсем отчаявшись, бродила по городу, останавливаясь у детских площадок, заглядывая во дворы школ, и всматривалась, не мелькнет ли где соломенная макушка, мягкие светлые кудряшки, глаза, такие же, как у нее, цвета воды в лесном ручье. Она была уверена, что узнает Асеньку в ту же минуту, как увидит. Дочери должно было быть уже девять лет, совсем большая. И Таня в любую свободную минуту продолжала рисовать ее, повзрослевшую девочку с задумчивым взглядом и искренней открытой улыбкой.

Однако все эти поиски не давали никакого результата. Да и как могло быть иначе? Ведь Асю могли отвезти и не в Стамбул. И все же Таня не переставала надеяться. Иначе все стало бы окончательно бессмысленно. Порой она представляла себе, как уйдет от Бадри, снимет бедную, маленькую, но чистую квартирку, пойдет учиться, будет работать. И однажды вместе с ней в ее квартирке поселится дочь. Как она найдется, как узнает ее, Таня не думала. Просто верила, что так и будет.

Осталось только пережить похороны Мери, и она будет свободна. Таня уже решила, что вечером поговорит с мужем. Она знала, что, по турецким законам, после развода Отар обязан будет содержать ее, пока она снова не выйдет замуж. Но планировала отказаться от этих денег. Детей у них нет, пускай лучше Отар спокойно отпустит ее, а она справится как-нибудь сама.

– Ну что ты ломаешься? Ты же молодая девка, тебе самой наверняка хочется, – продолжал шипеть ей в ухо Бадри.

Таня вывернулась из его рук, отпрыгнула в сторону.

– Прекрати! Я отцу пожалуюсь.

– Ага, давай, – неприятно засмеялся Бадри. – А я скажу, что ты сама ко мне приставала, шалава. Посмотрим, кому он поверит.

Тут и смотреть было нечего, Таня и сама отлично знала, как будет. По счастью, в этот момент в квартиру вошел Отар, уходивший делать последние распоряжения насчет похорон. И Бадри уплелся в свою комнату.

Зато вместо него в коридор вышла Нателла.

– Я не понимаю, почему Ахмет не может пойти со мной на похороны бабушки, – строптиво начала она.

– Потому что он тебе не муж! – загремел Отар. – Кто он такой вообще? Какие у него намерения? Что-то я не помню, чтобы он приходил ко мне просить твоей руки.

Ахметом звали недавно объявившегося у Нателлы ухажера. Тане этот парень с вороватыми повадками и лживо блестящими глазами сразу не понравился. Она пыталась даже поговорить с падчерицей, убедить быть поосторожнее со своим новым знакомым. Но та, кажется, решила, что мачеха задалась целью помешать ее счастью.

– Что, завидуешь? Не твое дело, с кем я встречаюсь, поняла?

В отсутствие Отара Нателла не раз приводила Ахмета в квартиру, запиралась с ним в своей комнате. Узнай об этом отец, он был бы вне себя, посчитал бы дочь последней шлюхой. Но Таня догадывалась, что в конце концов его гнев выльется на ее голову. За то, что не уследила за его дочерью, допустила в доме такой разврат. Но как отвадить Ахмета, Таня не представляла. Особенно же беспокоило ее то, что, стоило Нателле отойти в ванную, тот принимался рыскать по дому, заглядывать во все комнаты, совать свой массивный нос во все щели. Как-то Таня застала его рывшимся в ящике секретера в гостиной.

– Что вы делаете? – спросила она.

К этому времени она уже свободно могла поддерживать разговор на турецком.

Ахмет отпрыгнул от секретера и заулыбался.

– О, простите, вы меня напугали. У Нателлы телефон куда-то завалился, попросила меня поискать.

– В секретере? – не поверила Таня.

Тут в комнату вплыла Нателла и, не разобравшись, в чем дело, заявила Ахмету:

– Что ты перед ней оправдываешься? Она тут никто, прислуга! – а Тане, улучив момент, прошипела: – Нажалуешься отцу, я скажу, что ты опять брала мои шмотки.

И Таня в конце концов решила не вмешиваться. Если Нателле так хотелось попасться в капкан к какому-то мутному типу, она ничего не могла для нее сделать.

Теперь же падчерица требовала, чтобы ей позволили взять своего возлюбленного на бабушкины похороны.

– Он мой жених! – бушевала она. – Почти член семьи. Мы должны его пригласить.

– Вот когда станет женихом, тогда и пригласим, – непреклонно стоял Отар. – А пока я его знать не знаю. Мало ли что это за проходимец.

– А твою проходимку, значит, я в доме терпеть обязана? – голосила Нателла. – Ты меня спросил, прежде чем жениться? И я никого спрашивать не собираюсь. Бабушка Ахмеда видела, он ей понравился!

– Твой Ахмет – турок, как я понимаю? Значит, мусульманин? И что же, он пойдет на похороны христианки, на христианское кладбище? – не унимался Отар.

– Папа, он же современный человек. Он не религиозен, и никаких предрассудков у него нет, – настаивала Нателла.

Как ни странно, этот аргумент, кажется, убедил Отара, и Нателле было выдано разрешение прийти на похороны вместе с Ахмедом.

Поминки решили провести не в квартире, где было бы слишком тесно, а в большом доме одной семьи из грузинской диаспоры, с которой Отар поддерживал дружеские отношения. Те охотно предоставили ему свое жилье, чтобы достойно помянуть старуху-мать. Посреди накрытого стола стоял черно-белый фотографический портрет Мери. Глядевшая с него своенравная девушка с резкими чертами лица и восточным разрезом глаз, должно быть, и правда когда-то сводила мужчин с ума. Тане же, заставшей ее только в образе капризной и злой старухи, грустно было осознавать, как непрочны, недолговечны юность и красота. Вот и ей уже почти тридцать. А что было в ее жизни? Короткое увлечение преподавателем, любителем поэзии, окончившееся унизительной выволочкой в деканате и крушением всех ее надежд? Несколько месяцев оглушительного счастья вместе с дочкой, после которого ее настигла трагедия? Ей все казалось, что все трудности временные, что вот сейчас она немного потерпит, постарается, и очень скоро начнется совсем другая жизнь, яркая, счастливая. Но где все это, где? Оставшиеся ей годы пролетят как миг, и ее, как и Мери, закопают в землю чужого государства, и ничего после нее не останется. Если бы только ей удалось найти Асю! Тогда все стало бы по-другому…

Отар, сидевший во главе стола, поднялся произнести тост. И сновавший мимо официант случайно задел его локтем. Отар отшатнулся и пролил вино на пиджак.

– Сбегай домой, принеси мне чистый, – шепотом приказал он Тане.

Та забрала испорченную вещь и поспешила домой. Когда она вошла в квартиру, из глубины донесся какой-то шорох.

– Кто здесь? – выкрикнула Таня.

Ей навстречу из ванной высунулась Нателла, раскрасневшаяся, в наброшенном на голое тело халате. А Таня и не заметила, как она исчезла с поминок. Должно быть, затерялась в толпе пришедших проводить Мери знакомых-грузин.

– Тебе чего здесь надо? Шпионишь? – тут же взвилась падчерица.

На голоса из глубины квартиры вышел Ахмед – без рубашки, в одних брюках. На тощей груди курчавились темные волосы. Вот оно что, парочка решила воспользоваться пустой квартирой и заняться сексом.

– Твой отец попросил меня принести ему чистый пиджак, – объяснила Таня. – А ты бы лучше возвращалась поскорее, пока он не заметил, что тебя нет.

– Без тебя разберусь, – огрызнулась Нателла.

Но все же видно было, что к Таниным словам она прислушалась. Прошла в свою комнату и там скомандовала Ахмеду:

– Давай одевайся. Не хватало еще разборок с отцом на бабушкиных похоронах.

Последние гости разошлись только к вечеру. И когда Таня с Отаром и его детьми вернулась в квартиру, у нее совершенно не было сил. Бадри и Нателла разошлись по своим комнатам. Отар же тут же принялся отдавать Тане распоряжения.

– Мамину комнату надо привести в порядок. Все вымыть, убрать. Постельное белье лучше выбросить. Но я хочу сохранить память о матери. Поэтому вся мебель, все ее вещи должны оставаться на своих местах. Чтобы все было как при ней. Только чисто и аккуратно. Сделаешь?

Таня молча выслушала его, сделала глубокий вдох и решительно произнесла:

– Нет. Не сделаю. Отар, я давно хотела тебе сказать. Я не могу и не хочу больше быть твоей женой. Ты и твои дети не любите и не уважаете меня, все эти годы я была для вас прислугой. Что ж, свою часть сделки я выполнила сполна – заботилась о твоей матери до самой ее смерти. Но больше я тебе ничего не должна. И я хочу уйти.

Как и следовало ожидать, Отар рассвирепел. Таня не питала иллюзий, что муж испытывает к ней какие-то чувства. Но расставаться с беслпатной домработницей ему, конечно, не хотелось.

– Я все тебе дал – гражданство, деньги, крышу над головой. А ты теперь меня бросаешь? Ах ты тварь подлая.

– Хватит, Отар, – негромко, но твердо сказала Таня. – Мы оба прекрасно знаем, кто и кому из нас что дал. Я считаю, что со своими долгами сполна расплатилась.

Отар, кажется, опешил. Привык, что тихая, безответная Таня стерпит все. И не ожидал, что ее терпению тоже может настать конец, а после уже ничто не свернет ее с задуманного пути. Натолкнувшись на такое неброское, но упорное сопротивление, он сменил тактику, издевательски рассмеялся.

– Ну и куда же ты денешься, интересно? Где будешь жить? На что? Или рассчитываешь, что я тебя буду содержать? На мои деньги заришься, стерва?

– Мне ничего от тебя не нужно. Я откажусь от содержания, которое мне положено при разводе. У меня есть немного денег. Я хочу поступить учиться, закончить образование, – объяснила Таня.

Она шагнула к шкафу, опустилась на корточки, выдвинула нижний внутренний ящик, где хранила косметичку со своими сокровищами. И вздрогнула. Молния косметички была открыта, а Таня точно знала, что застегивала ее в последний раз. Ее бросило в жар, сердце гулко заколотилось в груди, задрожали пальцы. Трясущимися руками Таня схватила косметичку, вытряхнула содержимое на ковер. Одна фотография Асеньки, несколько рисунков. Две медные монетки со звоном покатились по полу.

– Это твои сбережения? – хмыкнул Отар. – Не густо.

– Меня ограбили, – онемевшими губами выговорила Таня. – Украли деньги. Украли! – обретя голос, звонко выкрикнула она.

– Кто? Я? – прогремел в ответ Отар. – Или, может быть, Бадри? Нателла? Ты совсем стыд потеряла, обвиняешь нас в воровстве?

Таня понимала, что он прав. Какими бы балованными и бесстыдными ни были дети Бадри, до воровства они никогда не опускались.

– Ахмед! – осенило вдруг ее. – Это Ахмед взял, парень Нателлы. Я видела его в квартире, когда ходила тебе за чистым пиджаком.

– Видела в квартире? – взвился Бадри. – И как же он сюда попал, позволь тебя спросить? Дверь взломал?

– Он был тут вместе с Нателлой, – выдохнула Таня.

Лицо Отара помрачнело, будто налилось каменной тяжестью. Только глаза остались на нем живыми, яростными, дикими. Он развернулся к двери и гулко пророкотал:

– Нателла!!! А ну иди сюда!

Скандал бушевал почти всю ночь. Сначала Нателла визжала и обзывала Таню лгуньей. Бадри успокаивал ее и твердил, что это мачеха сама распущенная, неизвестно кого водила в дом, даже на него заглядывалась. Вот теперь получила за свои шалавьи дела, а на Нателлу сваливает. Но в конце концов дочери Отара пришлось признаться, что она приводила Ахмеда в квартиру в отсутствие отца. Правда, она утверждала, что деньги он все равно никогда бы не взял. Что у Тани и не было никаких денег, это она все выдумала, чтобы навредить ей и ободрать отца.

Отар обзывал дочь последними словами. Кричал, что Ахмеда больше на порог не пустит, а гулящую Нателлу срочно отдаст замуж. За кого только, не понятно, потому что ее, попользованную, и брать никто не захочет. Потом пошел пересчитывать сбережения. По счастью оказалось, что у него ничего не пропало, должно быть, Ахмет побоялся обчистить главу семьи или просто не придумал, как открыть вмурованный в стену сейф, где Отар держал деньги. Зато выяснилось, что пропали также накопления Бадри. Тут он сразу же переметнулся со стороны сестры на сторону Тани и начал обвинять проклятого Ахмеда во всех грехах.

В процессе ругани семья перешла на грузинский, и Таня потеряла нить разговора. Впрочем, не то чтобы он ее особо интересовал. Пропажа денег словно бы огрела ее по голове чем-то тяжелым. Да сколько же это можно? Почему судьба каждый раз методично забирает у нее надежду? Чем она таким провинилась? Что натворила? За что ее так сурово наказывают?

Что бы ни вопили разбушевавшиеся Отар и Бадри, Таня отлично понимала, что никаких денег Ахмед не вернет. И доказать, что их взял он, будет невозможно. Все впустую, все годы тяжелого труда, унижений, побоев. Зачем она вообще продолжает жить? Чего ради? У нее ничего нет – ни семьи, ни детей, ни любимого человека, ни дома, ни профессии. Если она сегодня исчезнет с лица земли, никто и не вспомнит о ней. Так, может, не стоит бороться? У нее не осталось больше сил. Просто упасть, уснуть, чтобы боль закончилась, и отчаяние рассеялось в воздухе.

Оставив Отара с детьми шумно выяснять отношения в гостиной, Таня тихонько проскользнула в комнату Мери. За окнами уже брезжил рассвет, занимался новый день. Семейная ссора все не утихала, и сквозь прикрытую дверь до Тани доносились рыдания Нателлы и выкрики Отара и Бадри.

В комнате все еще едко пахло лекарствами. Таня открыла тумбочку возле кровати Мери и уставилась на стоящие рядком пузырьки. Все эти пилюли уже никому были не нужны, ведь Мери не стало. Но что, если они смогут сослужить службу ей? Она потянулась к одному, высыпала на ладонь мелкие желтые кругляшки, рассматривала их остановившимся взглядом. Ее охватила апатия, мозг не протестовал против того, что она собиралась сделать. Просто не осталось сил. Таня, будто ребенок, с интересом разглядывала таблетки. Вон те, голубоватые, не пойдут, они для пищеварения. А эти, желтые, для снижения давления, вполне сгодятся. Выпить их вот так, все разом. И больше не будет больно, стыдно, страшно. Ничего больше не будет.

Мобильный разразился трелью, когда Таня уже поднесла горсть лекарств ко рту. Отвечать не хотелось. Кому она могла понадобится рано утром? Да и в любое другое время? Никому. Скорее всего, какой-то спам. И все же звонкая мелодия разрушила окутавший ее морок, пробудила от тяжелого сна. Таня встряхнулась, с сожалением высыпала таблетки на тумбочку и ответила на звонок.

– Ой, ну слава богу, не спишь! – весело заговорила в трубке Ирка. – А я уж думала, не смогу дозвониться.

– Ирка… – не веря происходящему, произнесла Таня. – Ты откуда? Ты как вообще?

– Да я проездом в Стамбуле. Вечером самолет, – отозвалась подруга. – Ты свободна? Может, подъедешь в центр, посидим где-нибудь? Сто лет не виделись.

– Я?.. – неуверенно протянула Таня и тут же решительно закивала. – Да, сейчас буду. Скажи, где тебя искать.

– Танька, да ты просто эталон невезучести! – объявила подруга, выслушав ее. – Ты бы даже на конкурсе невезучих заняла второе место. А знаешь, почему второе? Потому что ты невезучая!

Она рассмеялась, и Таня, к своему изумлению, улыбнулась тоже.

Они с Иркой сидели в кафе на Истикляле, в самом туристическом месте Стамбула. Тане вспомнилось, как именно об этом она мечтала в годы челночества – погулять по очаровательным древним улочкам центра, полюбоваться пробуждающимся на рассвете городом, поглазеть на еще сонных, но уже готовых к наполненному впечатлениями дню туристов. За окнами кафе начинался весенний день. Прозвенел проехавший по Истикляль первый трамвайчик. Утреннее солнце весело светило с неба, скользило золотыми зайчиками по стенам домов, залихватски подмигивало искрами в стеклянных стаканах с соком. Аппетитно пахло свежим хлебом и зеленью. И злобные выкрики в квартире на окраине, рассыпанные по тумбочке таблетки, невыносимая тяжесть в груди, отчаяние, бессмысленность всего происходящего казались такими далекими. Ирка своей неуемной энергией словно разгоняла все тучи, заставляла тоску, испуганно шипя, отползать и жаться в уголок.

– Ты додумалась, конечно, хранить деньги в квартире, куда эта твоя Нателла хахалей водит. Странно, что они раньше не пропали.

– А что было делать? – пожала плечами Таня.

– Так позвонила бы мне. Я бы придумала, куда тебе их вложить, еще бы и прибыль давали, – пояснила Ирка. – Деньги не должны в кубышке лежать, там от них никакого смысла.

– Я звонила, – возразила Таня. – Но твой старый номер не отвечал.

– А, точно, – кивнула Ирка. – Сменить пришлось. У меня сложности были, ну, по бизнесу, пряталась некоторое время. Но сейчас уже все хорошо. Времена теперь другие, не бандитские. Все легализовались. Ну и я тоже.

– А ты все еще шубами занимаешься? – спросила Таня.

– Да ну, куда там, – отмахнулась Ирка. – Я уж давно вышла на новый уровень. У меня теперь алмазы в разработке, прикинь? Вот тебе и Ирка – сирота детдомовская, – она звонко расхохоталась, откинув голову, совсем по-прежнему. – Короче, пока я с мехами своими крутилась, рыскала, где только можно, прознала про одну классную мазу – южноамериканские алмазы. Спрос на них был охрененный. Ну и бабло, конечно, нужно было, чтобы вложиться, на три рубля камней-то не купишь. Взяла я кредит, подзаняла там кое у кого. Влезла в это все, пошло дело, и тут кинули меня. Долг отдавать надо, а я на нуле. Ну и пряталась, в общем. Но ниче, Тань, выгребла, это ж я. Обмозговала ситуацию, кое-что там иначе провела – и вылезла. С другого бока подъехала. Алмазы – это тема, теперь долго с нее не соскочу.

– Какая ты молодец, – искренне порадовалась за подругу Таня. – Не то что я, идиотка наивная. Все у тебя получается, а мне – хоть в гроб ложись.

– Ну-ну, ты мне эти разговоры брось, – сердито сдвинула брови Ирка. – Ты у нас такая крутая, что Брюсу Уиллису и не снилось. Сама рассказывала, как в бандитские разборки загремела и живой вышла. Так что нечего ветошью прикидываться.

Таня в ответ только отмахнулась. Но Ирка не унималась:

– И давай нос не вешай. Знаешь поговорку: если проблему можно решить за деньги, это не проблема, это расходы. Теперь слушай сюда. Сейчас идешь в банк, заводишь карточку, и я тебе перевожу на нее кое-какую копейку. Так, тихо, не кипешуй, много все равно не дам. Нет у меня сейчас, все в дело вложено. Но на то, чтоб снять комнату и оплатить первый семестр в твоей медицинской учаге, хватит. А дальше разберемся. Может, ты уже сама на ноги встанешь и долг мне отдавать начнешь. А не получится, через полгода еще немного подкину. Прорвемся, подруга! И не из такого дерьма вылезали.

Таня заморгала, почувствовав, как на глаза наворачиваются слезы. Выскочила из-за стола и порывисто обняла Ирку за плечи. Надо же, какая она теперь стала! Все такая же сильная, резкая, хваткая, как и раньше. Но какая-то холеная, элегантная, с идеальными блестящими ногтями, с неброским макияжем и модной стрижкой. Ну прямо леди-босс из какого-нибудь сериала. Даже обнять страшно.

– Ты на это не смотри, – хохотнула Ирка, видя, с каким восхищением Таня ее разглядывает. – Это все маска, униформа, считай. Когда в серьезных деловых кругах вращаешься, приходится соответствовать, а то с тобой и разговаривать никто не станет. Видала, че у меня теперь?

Она порылась в сумке и выдала Тане блестящую глянцевую белую визитку: «Ирина Королева, компания «Diamond Queen».

– Ирка, расскажи, как ты вообще? Где живешь? С кем?

– Где? – улыбнулась, показав отбеленные зубы Ирка. – Да везде. Мой адрес – Советский Союз, помнишь песню? Ну а у меня адрес – весь земной шар. Нет времени хозяйством обзаводиться, Танька. Дело горит, надо ковать это самое, пока горячо. А насчет с кем. Да ни с кем. Все вот это – семья, муж, дети – не мое оно. У меня в жизни другие планы.

Она притянула Таню к себе и поцеловала ее в висок.

– Так что ты давай бросай своего престарелого грузина, находи своего единственного и отрывайся за нас обеих. Чтоб в следующий раз, когда пересечься доведется, у тебя уже было все, как ты мечтала. Дом, любимый муж и семеро по лавкам. Ясно тебе?

В тот вечер, проводив Ирку в аэропорт и глядя, как она, махнув Тане на прощание, ныряет в толпу улетающих, Таня думала о том, почему не может быть такой. Решительной, смелой, авантюрной, как подруга. Ничего не бояться, бросаться очертя голову на любые возможности и всегда выходить победительницей. Интересно, была бы она счастлива, если бы сумела выстроить свою жизнь, как Ирка. Быть вот такой свободной перелетной птицей, решать серьезные вопросы, ворочать бизнесом? Наверное, нет. Все же ей нужно было именно то, о чем говорила Ирка, – дом, семья, дети. Пока, правда, не было никаких намеков на то, что к следующей их встрече у нее появится хоть что-то из этого.

Глава 7

– Ну вот, – развела руками Таня, – теперь вы знаете всю мою историю. Как видите, ничего загадочного.

Синан определенно был с ней не согласен. На его взгляд, загадочного в истории Таниной жизни было хоть отбавляй. Как минимум какая часть того, что она ему рассказала, являлась правдой.

– Значит, в следующие годы вы учились?..

– Да, представляете, Ирка, моя Ирка, обещала ведь совсем немного мне перевести, чтоб еле-еле на жизнь хватило. А когда мне деньги на карточку пришли, я так и ахнула. Там было 5 тысяч долларов. По тем временам это же громадная сумма. Такая уж она у меня – на словах жесткая, но уж если может помочь, то поможет от всей души. Конечно, этого мне и на жизнь, и на учебу хватило. Но я все равно подрабатывала в больнице санитаркой – просто чтобы освоиться, понять, что к чему. Ведь тут, в Турции, своя специфика. Потом закончила образование и смогла получить должность медсестры. Со временем выплатила Ирке долг. Она не хотела брать, – Таня улыбнулась. – Ирка молодчина, сделала такую карьеру, что мои копейки ей без надобности. Но для меня это было важно. Я хотела сама.

Солнце проглядывало сквозь листву, золотыми пятнами лежало на плиточной дорожке, по которой они шли. Таня поддерживала Синана под руку, но он и сам уже чувствовал, что эта мера – излишняя. Он стоял на ногах твердо. Конечно, передвигался пока медленно и не совсем уверенно, но в этом больше было внутреннего страха перед падением, чем реальной физической немощи. И в том, что он так быстро поднялся с постели, была заслуга Тани, Синан был твердо в этом уверен.

Как она была хороша, как мила и красива, вот такая, расслабленная, освещенная солнцем. Так и хотелось протянуть руку, убрать резинку с волос, чтобы они рассыпались по плечам, чтобы в них запутались озорные лучики. Сколько было врожденной неспешной грации в ее движениях, сколько ласковой неги в прикосновении этих прохладных даже в жару рук.

Если бы не эта ее странная история, он, ни минуты не раздумывая, предложил бы ей стать его женой.

– А дочь? – помедлив, спросил Синан. – Вам так и не удалось ее найти?

Таня, глядя прямо перед собой, медленно покачала головой.

– Нет. Я пыталась… В больнице пересекаешься с разными людьми, бывают и представители, скажем так, городского дна. И каждый раз, когда была возможность, я пыталась расспросить этих пациентов, не знали ли они Тофика, не слышали ли чего-нибудь о преступной схеме, по которой в Турцию из России привозили детей на усыновление. Но я так ничего и не узнала.

– А почему вы не обратились к частному детективу? – спросил Синан.

К задней части шеи прилила кровь, и он порадовался, что не краснеет щеками, как мальчишка. Почему-то показалось, что Таня сейчас догадается о расследовании, которое затеял он сам.

Таня невесело усмехнулась.

– Синан, мне кажется, вы слишком хорошего представления о зарплате медсестер. Конечно, я не жалуюсь, на жизнь мне хватает. Но все же я одинокая женщина, сама оплачиваю жилье, другие расходы. На частного детектива у меня просто не было денег. Да и к тому же… – она помедлила, отвела глаза. – мне ведь никто не верил. А у меня совсем не осталось доказательств того, что Асенька действительно была. И иногда я уже сама начинала сомневаться… Может быть, я и правда повредилась рассудком? Может быть, все это мне привиделось?

В глазах Тани блеснули слезы. Синан готов был провалиться под землю от стыда. Выходило, что и он ничем не лучше тех людей, что не верили ей, заставляли сомневаться в собственной вменяемости. Как та сплетница-медсестра из больницы.

В конце концов, да какая разница, что из случившегося было правдой, а что только фантазиями? В том, что Таня не мошенница, не охотница за обеспеченным мужем, он уже не сомневался. Она сделала для него больше, чем кто бы то ни было в этой жизни, помогла справиться с адской мукой, поставила на ноги. И чем он ей за это отплатил? Затеял слежку? Нанял шпиона?

Синан твердо решил, что сегодня же позвонит детективу и все отменит. К черту! Пускай история Тани останется для него такой, какой она ему ее рассказала.

– Та-неч-ка, – с трудом выговаривая непривычные языку русские слоги, произнес он. – Умоляю вас, не плачьте. Я верю вам. Вам столько довелось пережить. И то, что при всем этом вы не сломались, не озлобились… Вы удивительная женщина.

Таня, всхлипнув, подалась к нему. Синан привлек ее к себе, в смятении чувствуя, как бьется в грудную клетку ее беспокойное сердце. Вдыхая нежный лавандовый запах, исходивший от ее волос. Слезы капнули на футболку и, казалось, прожгли ткань, оставили пламенеющие следы на коже.

– Та-неч-ка, – снова прошептал он, хмелея.

И, осмелев, почти уже решился прикоснуться губами к ее виску, как вдруг совсем рядом раздались шаги. Таня отпрянула от него, быстро отерла рукой глаза. Синан резко обернулся и увидел приближавшегося к дому Барклая. Мальчишка, бледный, поникший какой-то, ссутулившись, размашисто топал по дорожке.

– Привет, сынок! – окликнул его Синан.

Барклай глянул на него волком и промычал в ответ что-то неопределенное.

Синан и сам замечал, что в последние дни сын ходит какой-то подавленный, даже для своего подросткового возраста слишком мрачный. И как обычно, тревога в груди быстро сменилась глухим раздражением. Избалованный пацан, живет на всем готовом, а еще, глядите-ка, характер показывает. Страдания у него, ну надо же, какая тонкая душевная организация. Вот он, Синан, в его годы уже в военное училище поступал. И особого отношения к себе не требовал, точно знал, что он – мужик и со всем справится. А если не справится, значит, грош ему цена. А этот…

– Чего невеселый такой? – попытался задержать сына в саду он. – Случилось что?

– Не важно, – буркнул тот.

– Как же не важно? – Синан пытался говорить терпеливо, хотя и чувствовал, что начинает закипать. – Важно, раз спрашиваю. Ты мой сын, и если у тебя что-то не в порядке… В школе или…

– В школе все отлично. Оценки блестящие, – огрызнулся сын. – Тебя же только это интересует? Чтоб все было, как у людей? Чтоб сын не опозорил перед товарищами? Ну так я почти отличник, можешь гордиться. И отстань уже от меня наконец!

– Барклай, милый… – попыталась вступить Таня.

Но у Синана уже глаза заволокло красным.

– Да что ты такое несешь, избалованный щенок?

– То, что есть, – уже кричал в ответ Барклай. – У тебя тут, кажется, назревает роман? Ну так и занимайся им, а ко мне не цепляйся.

– Моя личная жизнь – не твое дело! – бушевал Синан.

– А моя – не твое!

Мальчишка, бледный, с прыгающими губами, вдруг развернулся и бегом бросился прочь. Вылетел за калитку и помчался по улице, сверкая белыми подошвами кроссовок.

– Вы подумайте! – с возмущением обернулся Синан к Тане. – До чего распустился!

И, пораженный, увидел, что она улыбается.

– Что тут смешного? – не понял Синан.

– Простите, – Таня попыталась спрятать улыбку, но глаза ее все равно смеялись. – Просто вы с ним очень похожи.

– Похожи? – не поверил Синан. – Сомневаюсь! Со мной у моих родителей не было в этом возрасте никаких сложностей.

– Это вы так думаете или они сами вам сказали? – лукаво уточнила Таня. А потом добавила: – Знаете, Барклай в последние дни и меня беспокоит. Кажется, у него что-то не ладится с той девочкой, которая ему нравится. С Алиной…

– Вы ее видели? – буркнул Синан, постепенно остывая.

– Нет, – покачала головой Таня. – Так, слышала урывками. Ну и догадалась. Я вечером постараюсь поговорить с мальчиком. Вы не волнуйтесь. И пожалуйста, не давите на него. Ему и так нелегко.

Синан хотел было возразить, что ничего особенно тяжкого в судьбе молокососа, от которого только и требуется, что хорошо учиться и прилично себя вести, не видит. Но тут у калитки остановился блестящий черный автомобиль. Прищурившись от бьющего в глаза солнца, он увидел, как из машины выходит старый знакомый по службе, генерал Джем Алтын. Насколько помнил Синан, Алтын уже лет пять как вышел в отставку по возрасту. Но неуемная энергия, кипевшая в старом служаке, не давала ему заделаться мирным пенсионером и заняться выращиванием роз в своем саду. Кажется, генерал подался преподавателем в военное училище и со временем даже занял там какую-то высшую должность. Интересно, что это ему понадобилось от Синана.

Невысокого роста, абсолютно седой, с изборожденным морщинами лицом, но при этом сохранивший военную выправку Алтын приближался к ним по дорожке. Таня с присущей ей деликатностью коротко кивнула гостю и, извинившись, куда-то исчезла. Алтын же подхватил Синана под руку.

– Ну что, дорогой? Как я вижу, ты молодцом. Говорили, прикован к постели, уже не встанет. А ты вон какой – чуть ли не бегаешь.

– Это вы преувеличиваете, конечно, – не без удовольствия рассмеялся Синан. – Но в целом да, кое-какие силы остались. По крайней мере, передвигаюсь на своих двоих.

– И прекрасно! То ли еще будет. Ты мужик молодой, сильный. Всем еще покажешь, – поддержал генерал. – И у меня к тебе по этому поводу есть разговор. Пойдем-ка в дом.

– Прошу.

Синан повел генерала к дому по освещенной солнцем дорожке.

Полтора часа спустя, провожая старика до двери, Синан чувствовал, как в груди мощными толчками поднимается радость. Этого чувства он не испытывал уже много месяцев, с самого момента ранения. Надежда, смысл, вновь появившийся в жизни, ощущение, что ты не просто жалкий человеческий огарок, ты еще можешь принести пользу. Тебя помнят, на тебя рассчитывают… Это многого стоило.

– Значит, хорошенько подумай и, если решишься, приезжай. Не люблю я эти бумажки, сам знаешь, но подписать надо будет.

– Тут и думать нечего, – заверил его Синан. – Я согласен. Заеду на следующей неделе.

Проводив старика, он вернулся в гостиную. Хотелось, как в детстве, запрыгать на месте, пуститься в пляс. Доверяй он чуть больше своим ногам, наверное, так бы и поступил. В дверь заглянула Таня и, убедившись, что гость ушел, спросила:

– Все в порядке?

А затем, заметив сияющие глаза Синана, рвущуюся с губ улыбку, тоже разулыбалась.

– Хорошие новости, да?

– Самые лучшие, – подтвердил Синан. И, нарочно помедлив, чтобы не выпалить, задыхаясь от восторга, как какой-нибудь сопливый щенок, рассказал: – Мне предложили место преподавателя в военном университете. С возможностью после возглавить кафедру оперативно-тактической подготовки.

– Что вы говорите! – воскликнула Таня. – Это же замечательно! Я так за вас рада!

Повинуясь порыву, она бросилась к Синану, обхватила его руками за шею. И тот, забывшись, подхватил ее, крутанул в воздухе, сделав несколько осторожных шагов, в восторге коснулся губами ее щеки, виска, губ. И в то же мгновение словно сам воздух сгустился вокруг них. Повисло неловкое молчание. Оба они, поддавшись радости, внезапно перешагнули черту, к которой до сих пор не рисковали приближаться. И теперь, кажется, пути назад не было.

Решившись, Синан крепче стиснул руки у Тани на талии, прижал ее к своей груди и, впервые дав себе волю, поцеловал ее – жадно, торопливо, словно боясь, что морок пройдет, и Таня снова исчезнет, выскользнет из рук, водой утечет сквозь пальцы. Она сначала замерла, ошеломленная его напором, но потом поддалась, губы ее раскрылись, руки обвились вокруг его шеи. Синану казалось, он плывет, окутанный лавандовым дурманом. А весь внешний мир растворяется, исчезает, ненужный и не важный сейчас. Оставались только Танины прикосновения, только ее нежные руки, быстрые пальцы, сбившееся дыхание, потемневшие глаза и волосы, серебристым потоком струящиеся по плечам.

– Пойдем… Пойдем ко мне… – хрипло прошептал Синан.

И Таня не отказала, быстро кивнула и спрятала лицо у него на груди.

Он не помнил, как они переместились в спальню. Наверное, потому что так и не выпустил Таню из объятий, просто не мог перестать к ней прикасаться. Он столько времени запрещал себе даже думать об этом, держал себя в руках, рано или поздно его выдержку должно было прорвать лавиной, и вот теперь это произошло.

Дверь спальни захлопнулась за ними. Синан подрагивающими неловкими пальцами пытался расстегнуть пуговицы у Тани на платье. Припал пылающими губами к мелькнувшей в раскрывшемся вороте ключице.

– Я люблю вас, люблю, Та-неч-ка… – прошептал он.

Услышал в ответ полувздох-полустон:

– Синан…

И в этот момент в стоявшем на столе ноутбуке, который он забыл выключить, выходя из комнаты, что-то запиликало. Таня вздрогнула.

– Звонят… – негромко сказала она.

Синан отмахнулся:

– Пусть… Это потом…

Он снова припал к ее губам, словно к живительному источнику, дарящему прохладу в выжженной солнцем пустыне. Таня выгнулась в его руках. И в ту же секунду в ноутбуке что-то прожужжало, и в программе связи включился автоответчик.

– Добрый день, Синан-бей, – зачастил бодрый голос детектива. – К сожалению, связаться с Ириной Королевой мне не удалось. По моим данным, эта женщина сейчас постоянно проживает в Новой Зеландии. Считаю, что дальше находиться в России мне будет нецелесообразно. Вылетаю в Стамбул ближайшим рейсом, по прибытии представлю вам все результаты расследования по делу Татьяны Соловьевой.

Таня мгновенно замерла, словно вся помертвела. И в голове у Синана набатом забилось единственное слово: «Катастрофа!» Старый идиот, как он мог, почему не выключил компьютер? Все испортил, все.

Он еще продолжал надеяться на что-то, не разжимал рук. Но Таня, еще секунду назад живо отвечавшая на его ласки, сделалась как каменная. Перевела дыхание, осторожно высвободилась. Взглянуть ей в лицо и увидеть, каким чужим, отстраненным оно стало, было страшно. Но еще страшнее было встретиться с ней взглядом и прочесть в ее глазах боль предательства.

– Та-неч-ка, я объясню… Это не то…

– Вы наняли частного детектива? – холодно спросила она.

Быстро встала с кровати, принялась поспешно застегивать платье. Синан в панике запахнул на груди расстегнутую рубашку, бросился к ней, попытался схватить за руки. Но она не далась, резко отшатнулась.

– Таня-ханым, я очень виноват, – попытался оправдаться он, уже чувствуя, что все бесполезно. Что он умудрился испортить, разрушить то единственное, что сейчас представляло для него ценность в жизни. – Поймите меня, я с ума сходил, влюбился в вас, как мальчишка.

– И поэтому решили устроить за мной слежку?

В глазах ее блеснули слезы. Синан готов был пулю себе в лоб пустить за то, что обидел, оскорбил женщину, которую успел полюбить.

Таня сунула ноги в туфли и направилась к выходу из комнаты. Он поспешил за ней, ругая про себя проклятые ноги, пока не желавшие быть такими же резвыми, как прежде.

– Таня-ханым, я сознаю, что совершил непростительное. Но поймите, я военный человек, у меня профдеформация. Проблемы с доверием, или как там это называют эти мозгоправы. Я ничего не знал о вас.

– Ничего? – ахнула она, резко обернувшись. – Но я же рассказала вам всю свою историю. Вам – первому! И этого оказалось недостаточно?

– Мне… Мне показались странными кое-какие детали и… В больнице многие говорили, что…

– Что я чокнутая? – Таня горько рассмеялась. – Понимаю, именно такой меня большинство встречных и считает. Потому мне и было так важно, что вы мне поверили.

Она стала спускаться на первый этаж. Синан захромал по лестнице вслед за ней. В груди колотилось отчаяние. Остановить ее, удержать, переубедить… Но как?

– Таня, – выкрикнул он, понимая, что делает только хуже, разрушает все уже окончательно. – Я хотел жениться на вас. У меня сын, и я не мог ввести в дом человека, о котором не знаю все досконально. Я прошу прощения, Таня. Пожалуйста!

Таня остановилась, обернулась к нему и медленно улыбнулась – нехорошей, ледяной улыбкой.

– Благодарю. Но я тоже не могу выйти замуж за человека, который мне не доверяет. И которому больше не доверяю я.

Синан до сих пор и не подозревал, что ее глаза, такие живые, изменчивые, как вода в лесном ручье, могут неожиданно стать стальными. Только теперь он понял, что в мягкой, ласковой, безответной Тане всегда был несгибаемый стержень. Что она была из тех, кто многое может стерпеть, но предательства не простит никогда. А значит, он сам не оставил себе ни единого шанса.

– Я соберу вещи, – негромко, но твердо заявила Таня. – Пожалуйста, не пытайтесь меня остановить. К вечеру меня уже здесь не будет.

Он беспомощно смотрел, как она направляется к своей комнате. И не знал, как дать ей понять, что раскаивается в содеянном, что готов сделать все, что угодно, чтобы загладить вину. Что он не переживет, если она его покинет.

В дверь позвонили. Синан машинально шагнул к ней и оторопел, увидев на пороге двух полицейских в форме. Краем глаза он заметил, что Таня также замерла на пороге своей комнаты и ошеломленно смотрит в их сторону.

– Синан Мертер? – спросил старший, с седыми висками.

– Да… – растерянно произнес он.

– Барклай приходится вам сыном? – продолжал полицейский.

– Да, это мой сын. А в чем дело? – осведомился Синан.

Что еще натворил этот строптивый мальчишка? В какие неприятности влез? И как ему теперь справляться с ним без Тани, которая имела на пацана хоть какое-то влияние.

– К сожалению, вынуждены вам сообщить, что ваш сын пытался покончить с собой, – произнес полицейский.

Глава 8

– Где он? Где мой сын? – взревел Синан, оказавшись в приемном покое больницы.

То ли от пережитого стресса, то ли от возвращения этих еще не успевших забыться запахов – лекарств, хлорки, безвкусного кондиционированного воздуха, ноги отказались ему подчиняться, и он едва успел ухватиться за спинку стула и рухнуть на него. Таня, оказавшаяся рядом, подхватила его, помогла устроиться на стуле и взяла на себя общение с медиками.

– Я прошу прощения, – обратилась она к дежурной медсестре. – Синан-бей только что узнал, что его сын пытался покончить с собой. Мальчика привезли сюда. Мы хотели бы узнать о его состоянии и увидеть его, если можно.

Медичка наклонилась к экрану компьютера, защелкала мышкой. А Синан, с трудом переводя дыхание, оглядывался по сторонам невидящими глазами. В голове было только одно: поскорее увидеть своего сына, прижать его к груди. Он так сердился на него, так злобствовал и едва не потерял… Даже не понял, что парень в таком состоянии… Это все его вина, конечно, его. Если бы только жива была его мать! А он, старый солдафон, ни черта не умел – ни воспитывать детей, ни строить отношения с женщинами.

Синан был безгранично благодарен Тане за то, что, услышав слова полицейского, она, казалось, сразу же забыла о том, что собиралась уйти. Внимательно выслушала его, задала все необходимые вопросы, пока сам он только хватался за сердце и пытался осмыслить происходящее. А после не пустила его за руль, настояла на вызове такси и поехала в больницу вместе с ним. Что бы он делал без нее?

Им уже известно было, что Барклай выбрал для своих целей крышу одного из зданий в районе Бейоглу. К сожалению, в этой части города было много заброшенных никем не охраняемых построек, куда регулярно пробирались жулики, наркоманы, бездомные и прочие асоциальные элементы. Одно из таких строений и присмотрел Барклай. По счастью, мальчишку, маячившего на краю, заметили из окон соседних домов, кто-то вызвал полицию. И Барклая удалось остановить, оттащить от роковой черты. Синан и подумать боялся о том, что случилось бы, если бы полицейские не успели или если бы переговоры с отчаявшимся пацаном прошли не так удачно.

– Вы не волнуйтесь так, – мягко заговорила с ним дежурная медсестра. – Я вот сейчас проверила по картотеке. С мальчиком все в порядке. Несколько синяков, ушибов – но это ерунда, заживет. Получил, когда полицейским в руки даваться не хотел. Сейчас ему сделали укол успокоительного, и он спит. Но я думаю, уже утром вы сможете забрать его домой. Конечно, ему придется некоторое время посещать психиатра…

– Я могу его увидеть? – хрипло перебил ее Синан.

– Можете, – кивнула медсестра. – Я провожу вас в его палату.

Барклай казался таким хрупким, таким беззащитным на больничной койке. Бледное, измученное лицо, резко выступающие скулы, длинные ресницы, слипшиеся, кажется, от слез. Он плакал, его бедный мальчик. Мучился. А отца хватало только на то, чтобы орать на него и постоянно что-то требовать. Синан осторожно опустился на стул возле кровати, взял в ладони руку сына – еще такую тонкую, по-подростковому нескладную, с чересчур крупной кистью и выступающей у запястья косточкой.

– Сынок… – прошептал он. – Прости меня. Будь каким хочешь, только будь, я тебя умоляю! Только не уходи. У меня ведь никого нет, кроме тебя.

Он прижал безжизненную ладонь к своему лицу и почувствовал, как к горлу подступают сухие истерические рыдания. Все тело его затряслось, плечи задрожали. Барклай дышал спокойно, пульс под пальцами Синана бился ровно. И он знал, что сделает все, что угодно, все, что в его силах, чтобы так продолжалось и дальше. Чтобы его дорогой мальчик жил и дышал.

В больничном коридоре тускло горели лампы под потолком. И от того все пространство заполнялось мертвенным желтоватым светом. Как он хорошо знал этот свет, сколько раз видел его под дверью палаты в те дни, когда думал, что с ним произошло самое страшное. Только теперь Синан понял, что угроза потери трудоспособности была и вполовину не так ужасна, как возможность того, что что-то случится с сыном. Да он бы остался парализованным навсегда, если бы только это гарантировало, что с Барклаем все будет в порядке.

Он прошел несколько шагов по коридору и сквозь стеклянную стену, отделявшую помещение для посетителей, увидел Таню. Она сидела на одном из белых металлических стульев, подперев подбородок кулаком, и смотрела в сторону. Это милое, усталое лицо, глаза, такие выразительные и переменчивые, добрые, чуткие руки. У Синана надсадно заболело в груди. Так хотелось, чтобы Таня, как прежде, оказалась подле него, успокоила все печали, утешила.

Словно почувствовав его взгляд, она обернулась, увидела его через стекло и тут же быстро поднялась, вылетела в коридор.

– Ну что? Как он?

– Спит, – через силу выговорил Синан.

Горло словно ободрало после сухих бесслезных рыданий в палате, и слова давались с трудом.

– Ничего, ничего, – успокаивающе отозвалась Таня.

Она обернулась – в комнате для посетителей было несколько человек, и, не желая говорить при посторонних, вывела Синана в коридор. Они остановились в небольшом закутке, возле лестницы, где было относительно тихо. Не сновали туда-сюда медсестры, не возили дребезжащие каталки с оборудованием и лекарствами.

– Главное, что его удалось остановить, – увещевала Таня, сжимая руки Синана. – Мы во всем разберемся. Узнаем, что с ним произошло, почему он хотел так поступить. Мы его вытянем, не сомневайтесь.

Он этого «мы» у Синана словно что-то надорвалось внутри. Он так хотел этого, так мечтал… Чтобы они с Таней и Барклаем стали настоящей семьей. Бревно чертово, проклятый эгоист. Он ведь совершенно не желал думать о том, что творится у них обоих внутри. Хотел только, чтобы они соответствовали его желаниям, были рядом с ним, как послушные марионетки, воплощали его мечту.

– Все будет хорошо, честное слово, – сказала Таня.

И Синан не выдержал:

– Ничего не будет хорошо. Ничего, слышите? Я никчемный человек, который портит все, за что только берется. Я привык быть на войне, где все понятно: вот мы, вот враг, никаких тонкостей. А в мирной жизни я действую, как слон в посудной лавке. Я едва не потерял единственного сына. Из-за собственной черствости, невнимательности…

– Не потеряли же! – горячо возразила Таня. – Пока человек жив, все еще поправимо. Вы выслушаете его, постараетесь понять…

– И снова начну злиться и кричать? – запальчиво перебил его Синан. – Я неисправим, Таня. Я не умею вот этого всего… Посмотрите, я впервые за все эти годы встретил женщину, которую… которую… – Он резко махнул рукой, не желая тут, в больничной сутолоке, говорить слова любви. – И умудрился оттолкнуть вас, совершить непростительное.

Синан почувствовал, что к горлу снова подступают рыдания, резко развернулся к Тане спиной, не желая показывать свою слабость. Еще не хватало, чтобы она увидела его таким жалким, раздавленным. Решила, что он нарочно добивается сочувствия.

Но Таня вдруг опять оказалась рядом, совсем близко. Распахнула руки, и он со стоном припал к ней, прижал к себе, в смятении думая, что она ощущает, как сотрясаются его плечи.

– Не нужно изводить себя, – шептала она. – Вы такой, какой есть. Может быть, чересчур резкий, привыкший рубить сплеча. Недоверчивый, подозрительный… Но вы – один из лучших людей, что мне доводилось встречать.

Она простила его? Неужели простила?

Синан, не в силах поверить в случившееся, сжимал Танины руки, целовал ее сомкнутые веки, трепещущие ресницы, глаза, щеки, губы. И мысленно клялся себе, что больше никогда не позволит себе ее обидеть. Ни словом, ни делом. Мимо по коридору с грохотом провезли каталку, со значением закашлялся кто-то из персонала. Но Синан никак не мог разомкнуть рук, боясь, что Таня исчезнет.

* * *

– Скажите, Синан-бей, вам о чем-нибудь говорит имя Алины Чалаган? – спросил офицер полиции, молодой парень с удивительно яркими, светлыми на смуглом лице глазами.

– Это… Это, кажется, какая-то подружка сына. Они вместе учатся в школе, – задумавшись, сообразил Синан. – Я никогда не видел эту девушку, но пару раз что-то слышал о ней от сына.

– И вы не в курсе, какие у них с Барклаем были отношения? – продолжил офицер.

– К сожалению, нет, – развел руками Синан. – Как вы уже знаете, я был ранен, последнее время находился в госпитале, потом отлеживался дома, много сил тратил на восстановление. Признаю, я, вероятно, несколько запустил воспитание сына…

– Вашему мальчику семнадцать, поздновато уже воспитывать, – усмехнулся офицер. – Практически взрослый мужчина. И все же… Подростки в таком возрасте бывают очень ранимы, чувствительны… Попытайтесь вспомнить, может быть, он упоминал о том, что Алина ему нравится? Что они начали встречаться?

Синан напряг память. Кажется, действительно Барклай что-то такое говорил о девчонке, к которой собирается на день рождения. Потом вроде бы они еще ходили в кафе. И Таня сказала ему, что Барклай влюблен.

– Сын не часто бывает со мной откровенен, – нехотя признал он. – Но теперь я припоминаю… Кажется, действительно его связывал с Алиной какой-то любовный интерес. А в чем дело?

– А дело вот в чем… Как вы знаете, мы начали расследование и получили санкцию прокурора на изъятие мобильного телефона Барклая. Наши сотрудники проанализировали сообщения, которые в последнее время получал ваш сын. И эсэмэс от этой девушки, Алины Чалаган, производят довольно настораживающее впечатление. Судите сами.

Офицер протянул Синану листы с распечатками. Синан взял у него бумаги, поднес их ближе к глазам и уставился на сухие, черные на белом строчки. «Как ты достал меня, когда же ты уже сдохнешь?», «Ты не мужик, ты просто трусливое дерьмо. Думаешь, я поверю, что ты способен наложить на себя руки?», «Урод несчастный, ты как там, еще не выпилился? Какой же ты жалкий придурок».

Глаза заволокло красным. Представить себе, что его единственный обожаемый мальчик читал все это. И что писала это девочка, в которую он был влюблен… Если бы мерзкая тварь попалась ему, Синан удавил бы ее собственными руками. Что должно быть в голове у этой соплячки? Решила поиграть в роковуху, помучить наивного потерявшего голову от первой любви пацана? Ненависть толчками поднималась изнутри, едким дымом наполняла голову. Уничтожить, раздавить гадину!

– Вопрос очень серьезный, – продолжал офицер. – Есть основания возбудить дело о доведении до самоубийства. Конечно, если вы сочтете нужным написать заявление.

– Еще как сочту! – заревел Синан. – Давайте бумагу!

Когда он вернулся из участка, где беседовал с офицером, Барклай и Таня были в гостиной. Синан забрал сына из больницы еще утром, но так толком и не поговорил с ним. Пацан явно дичился, смотрел загнанно, вздрагивал от каждого громкого звука. И Синан, не веря самому себе, порадовался, что уже на завтрашнее утро у него назначен первый сеанс с психологом. До сих пор всю эту мозгоправлю он считал блажью бездельников. Но, кажется, пришло время пересмотреть многие свои взгляды.

Теперь же он подсел поближе к сыну. Таня, сообразив, что он хочет попытаться поговорить с Барклаем, деликатно выскользнула из комнаты. Мальчишка, волчонком глянув на отца, забился в угол дивана. Синан же, набрав в грудь побольше воздуху, приготовился к, наверное, самой опасной, самой непредсказуемой операции в своей жизни.

– Барклай, милый, послушай… – неуверенно начал Синан, – тебе всего семнадцать. У тебя впереди еще целая жизнь…

– Вот спасибо, – фыркнул мальчишка. – А что, если мне такая жизнь не нужна?

– Ты так говоришь, потому что тебе очень больно. Эта девочка поступила с тобой жестоко, недопустимо…

– Поступила так, как я того заслуживал, – буркнул Барклай, блестя влажными темными глазами. – Потому что я ничтожество. И если я сдохну, всем будет только лучше. Но я и этого не смог сделать.

Он отвернулся. Синан почувствовал, как подрагивают у него руки, как внутри поднимается волна гнева – его сознание выдавало привычную реакцию на страх и тревогу за любимого сына. Но на этот раз ему удалось пересилить себя. И он, не повышая голоса, мягко и убедительно произнес:

– Ты не ничтожество. Ты мой единственный сын, и, поверь, мне точно не станет легче, если тебя не будет. Ты еще очень молод, и пока рано говорить, что ты собой представляешь. Все в твоих руках. Ты можешь стать человеком – честным, порядочным, великодушным, преданным, добрым и сильным. А можешь оказаться трусливым, жалким подонком. Никто, кроме тебя, не знает, каким ты вырастешь. Но поверь, я буду любить тебя в любом случае. Да, мне будет больно, если мой сын станет презренным типом, но я все равно от тебя не откажусь.

Он видел, по лицу Барклая видел, что его слова что-то задели у мальчишки внутри. Но, конечно, он был еще слишком юн и строптив, чтобы так просто сдаться.

– Ну спасибо, – хмыкнул он. – По-твоему, меня должно сильно утешить, что меня любит папочка? А то, что я отвратителен девушке, которую полюбил, это ерунда? Будешь утверждать, что все пройдет, и у меня еще сто таких появится?

– Нет, – медленно покачал головой Синан. – Не буду. Это было бы враньем. Знаешь, сын, ничто никогда не повторяется. Да, мы встречаем в жизни разных людей, но ни одна встреча не похожа на предыдущую. Не всегда удается прожить жизнь от начала и до конца с одним человеком. Мы переживаем расставания, знакомимся с кем-то новым, начинаем испытывать к нему чувства. Но новая любовь не затмевает старую. Она навсегда остается в нашем сердце.

Сын больше не фыркал и не язвил. Внимательно вслушивался в то, что он говорил, даже подался ближе. И Синан с нежностью подумал, какой он еще ребенок. Доверчивый, наивный, ранимый. И вместе с тем из груди поднялась новая волна ненависти к испорченной девице, которая посмела так поступить с его мальчиком.

– Помнишь первое время после смерти твоей матери? – продолжал он.

Барклай вздрогнул всем телом, черты лица его исказились. Синану казалось, что он движется в кромешной темноте, ощупью находит дорогу. Один неверный шаг – и может случиться все, что угодно. Но он должен был проделать этот путь, должен – ради своего сына.

– Я любил ее так, как только может мужчина любить женщину. Она была всем для меня – лучшим другом, самым верным товарищем, поверенным во всех делах, матерью моего ребенка. Моим домом, моей радостью, надеждой, юностью. И однажды всего этого не стало. Пережить ее смерть казалось мне невыносимым. Клянусь тебе, сынок, если бы не ты, я бы однажды просто заперся у себя в кабинете и всадил пулю себе в висок. И я бы сейчас соврал тебе, если бы сказал, что со временем боль притупилась. Что я забыл твою мать и не страдаю из-за того, что ее нет рядом. Нет, мне по-прежнему чудовищно больно, я скучаю по ней. К этому невозможно привыкнуть, Барклай. Но, знаешь… Со временем ты понимаешь, что жизнь все равно прекрасна. Да, даже вот такая, измучившая тебя, разбившая надежды, несправедливо растоптавшая твое счастье. Да, она уже никогда не станет, как раньше, да, к любой радости отныне будет примешиваться горечь потери, но жизнь все-таки будет. И она еще принесет тебе удачи, принесет моменты счастья, принесет надежду – в тот самый момент, когда ты будешь меньше всего этого ждать. Нужно жить, сынок. Потому что смерть непоправима, ее нельзя отменить. А все остальное еще можно попытаться исправить.

У Синана сел голос, он кашлянул, не зная, что еще сказать. Но слов больше было и не нужно, потому что Барклай, всхлипнув, вдруг бросился к нему, обхватил руками за шею и спрятал мокрое от слез лицо у него на груди.

– Ну-ну… Будет, мой хороший… – тихо приговаривал Синан, поглаживая пацана по спине.

А про себя думал, что ведь совсем еще недавно вот так же успокаивал сына, свалившегося с качелей и рыдающего из-за разбитой коленки. Куда утекли все эти годы? Как так вышло, что его мальчик вдруг оказался взрослым юношей. И горести у него теперь такие, что их не так-то просто развеять своей отцовской магией.

– Она… Она говорила, что любит меня, – сбивчиво заговорил Барклай. – А потом сказала, что я ей надоел. Я пытался поговорить, понять, почему. Но она… Она…

Синан не стал рассказывать сыну, что видел сообщения, которые отсылала ему Алина. Просто прижал его к себе крепче.

– Я думаю, эта девчонка неспроста такая злая и жестокая. И знаешь, Барклай, ты подумай вот о чем. Ты добрый, искренний, честный мальчик. Ты переживешь эту историю и пойдешь дальше. А ей с собой, такой, жить целую жизнь.

Сын посопел ему в плечо и вдруг едва слышно произнес:

– Спасибо, папа.

И у Синана больно кольнуло в груди. Он и вспомнить не мог, когда Барклай так называл его в последний раз.

* * *

Синан только что отвез Барклая на прием к психотерапевту и вернулся домой, чтобы не торчать бесцельно в городе. Мальчишка, слава богу, кажется, постепенно выплывал из своей черной хандры. Может, в этом и была заслуга врача, но Синан мысленно склонен был благодарить за все тот их откровенный разговор. Конечно, Барклай после него не стал по мановению волшебной палочки таким же открытым и жизнерадостным пацаном, как когда-то. Но теперь, по крайней мере, он не отталкивал отца так яростно, не замыкался в себе. И вечерами, когда они втроем садились за стол, Синан с трудом сдерживался, чтобы не пустить на лицо ликующую широченную улыбку. Это было то, о чем он и мечтать не смел, – настоящая семья через столько лет одиночества.

Он вошел в дом, захлопнул за собой дверь. Навстречу ему вышла Таня. Синан протянул руки – обнять ее, но она уклонилась. И только тут он заметил, что лицо у Тани озабоченное, растерянное.

– Что случилось? – спросил он.

И Таня кивнула на гостиную:

– К тебе пришли.

Когда Синан вошел в комнату, навстречу ему с дивана поднялся высокий пожилой человек. Лицо у него было породистое, с крупными тяжелыми чертами. Серебряные волосы зачесаны со лба назад. Мужчина одет был в очень дорогой костюм, Синану бросились в глаза драгоценные запонки на рукавах его отглаженной белоснежной рубашки.

Спутница мужчины тоже была очень немолода. Лицо ее, ухоженное, явно близко знакомое с современными косметологическими ухищрениями, все же выдавало преклонный возраст. Пергаментно-тонкая кожа в сетке мелких морщин, поплывший овал, заметно поредевшие, несмотря на аккуратную стрижку, волосы. Пожалуй, этой паре было под семьдесят.

– Добрый день! – поздоровался Синан. – Я вас слушаю.

– Здравствуйте! – мужчина протянул ему руку. – Мы… – он замялся, но все же закончил. – Мы родители Алины.

Таня снова хотела выскользнуть из комнаты. Но Синан удержал ее. Честно говорят, просто боялся оставаться наедине с этими лощеными франтами, воспитавшими настоящее чудовище. Он и при ней-то едва сдерживался.

– Меня зовут Ремзи Чалаган. А это моя супруга Чагла. Я владелец сети гипермаркетов «Истанбул-сити». И вхожу в попечительский совет школы, где учатся наши с вами дети.

– Синан, – просто представился Синан, сказать по правде, впечатленный таким послужным списком.

Ясно было, что родители этой девчонки птицы высокого полета, богатые и важные персоны. И как это у них выросла такая стерва?

– Мы хотели вас просить, – вступила Чагла, – Пожалуйста, не ломайте девочке жизнь! Заберите из полиции свое заявление.

– Ах вот оно что? – взвился Синан. – Скажите, а вы в курсе, как она поступила с моим сыном? Вы читали ее сообщения?

– К сожалению, да, – сдвинув белые брови, подтвердил отец Алины. – И я не могу выразить, каким это стало для нас шоком. Мы не могли поверить, что наша дочь на такое способна.

– Как видите, способна, – все больше распалялся Синан. – Из-за проделок этой девчонки я мог потерять сына. Вы представляете, каково это? И теперь вы приходите ко мне и просите отозвать заявление?

– Но ей же всего пятнадцать, – подавшись вперед, заломила сухие руки мать Алины. – Она совсем ребенок. Она не отдает себе отчета в том, что делает. Ей все это кажется игрой, забавой. Представьте, если ей предъявят обвинение в доведении до самоубийства. Что это сделает с девочкой?

– Ну так, может быть, ей как раз и пора повзрослеть? Научиться нести ответственность за свои поступки? Понять, что вокруг живые люди, а не куклы? – бушевал Синан. – Я не понимаю, как нужно было воспитывать своего ребенка, чтобы выросло такое!

Чагла всхлипнула и уткнулась в кружевной платок. Чалаган же, помолчав, сдержанно произнес:

– Наверное, вы правы, в этом есть наша вина. Дело в том, что… Я буду откровенен с вами, Синан-бей. Поверьте, только чрезвычайная ситуация заставила меня пойти на такое. Дело в том, что Алина нам не родная дочь. Мы с женой много лет мечтали о детях, но Аллах их нам не дал. Мы платили врачам гигантские деньги, испробовали все современные медицинские технологии. Но все оказалось тщетно. И когда нам обоим было уже за пятьдесят, мы решились на удочерение. Вы сами понимаете, что этой девочке мы отдали все, что у нас было. Все запасы нерастраченной любви, всю нашу нежность. Мы хотели, чтобы она ни в чем не знала отказа, баловали ее. И наверное, невольно способствовали тому, что она выросла такой.

– Неправда! – внезапно выкрикнула его жена. – Неправда, Алина прекрасная, добрая, отзывчивая девочка. Она просто запуталась. Посмотрите, посмотрите только, какая она красавица!

Дрожащими руками Чагла достала из сумки мобильный, потыкала пальцем в экран и протянула Синану аппарат. Тот взглянул на появившуюся на дисплее фотографию, с которой смотрела на него и в самом деле очень красивая юная девушка с длинными светлыми волосами и поразительного цвета глазами. Не серыми и не синими, прозрачными и глубокими, как речная вода. Синан хотел было сказать, что их дочь и в самом деле невероятно хороша. Но никакая красота, никакой капризный характер не оправдывают такой жестокости по отношению к мальчишке. Но не успел. Совсем рядом раздался сдавленный крик. Синан вздрогнул, обернулся. За его плечом, глядя в экран расширенными остановившимися глазами, стояла Таня.

Глава 9

– Вы ничего не докажете. Ничего! – бушевала госпожа Чалаган.

Муж пытался увещевать ее, внушал негромко:

– Чагла, дорогая, успокойся. Не нервничай, мы со всем разберемся.

Но женщина не унималась:

– Алина наша дочь! Только наша. У вас ничего не выйдет! – а потом срывалась на мужа. – Это ты виноват. Зачем ты им рассказал? Зачем?

Синану казалось, что он попал в какой-то дурной фильм. В пошлую мелодраму из тех, что никогда не смотрел. Таня, едва увидев фотографии Алины, задрожала, побелела, трясущимися руками стала тыкать в экран. Синан не сразу понял, что произошло, но, вглядевшись в снимки, оторопел. Изображенная на них девушка была очень похожа на нее. Те же прозрачные глаза цвета воды в лесном ручье, те же светлые волосы с серебристым отливом. Овал лица, надбровные дуги, очертания носа и рта – все словно срисовано было с Тани. Только у Алины черты были более резкими, и на лице застыло выражение жесткое, решительное, властное. Сразу было видно, что это лицо девушки, уверенной в своей красоте и силе и привыкшей, чтобы ей подчинялись. Ни доброты, ни мягкости, ни деликатности Тани в ней не было.

Но неужели… Неужели возможно было, что Алина – давно потерянная дочь Тани? Может быть, совпадение? Просто распространенный славянский типаж внешности?

Тане, однако, такие соображения, очевидно, в голову не приходили.

– Это она! Она! Моя Асенька. Я все-таки нашла ее, нашла, – всхлипнула она, прижимая к груди телефон…

Родители Алины ошеломленно смотрели на нее. Синан понял, что дело может обернуться большим скандалом, и попытался взять ситуацию в свои руки.

– Послушайте, Татьяна из России. Много лет назад злоумышленники похитили ее дочь. Удалось узнать, что ребенка переправили в Турцию на удочерение. Таня много лет искала девочку, поймите ее состояние. Крайне важно уточнить детали, вполне возможно, что все это просто совпадение. Скажите, в каком году вы удочерили Алину?

И вот тут Чагла, кажется, почуявшая опасность создавшегося положения, сразу же начала кричать.

– Вы врете, я вам не верю, – вопила она, тыча пальцем в Таню. – Какие у вас доказательства?

Таня, тоже находившаяся на грани истерики, продемонстрировала ей переснятую телефоном полароидную фотографию, которую Синан уже видел. И по тому, как переменилась в лице мать Алины, стало понятно, что она узнала ребенка. Но, несмотря на это, продолжила отрицать:

– Это ничего не значит. Подумаешь, сколько таких детей.

На отца девушки случившееся явно произвело тягостное впечатление. Он разом помрачнел, даже как-то осунулся, плечи его опустились. Однако, очевидно, господин Чалаган оказался честным, порядочным человеком. Потому что, невзирая на яростные крики супруги, негромко ответил на вопросы Синана. И о годе удочерения, и о том, из какой страны был ребенок. И чем дальше он отвечал, тем яснее становилось, что Таня не ошиблась. Вероятнее всего, Алина была той самой потерянной дочерью.

В конце концов пожилой турок признался:

– Я почти уверен, что это она. Вот эта кофточка, – он указал на фотографию в Танином телефоне, – именно она была на девочке, когда ее впервые к нам привезли.

После этого разразилась настоящая буря.

– Я прошу вас, я умоляю… – рыдала Таня. – Я должна ее увидеть. Это мой единственный ребенок, я искала ее пятнадцать лет. Я только этим и жила.

– Ничего у вас не выйдет! – гремела госпожа Чалаган. – Ни один суд не признает ваши права. Да Алина и сама не захочет вас видеть. У нее уже есть родители, мы вырастили ее, она ни в чем не знала отказа. Для чего ей какая-то русская самозванка без гроша в кармане?

– Послушайте, – тем временем пытался внушить Синану Ремзи. – Мы понятия не имели, что с процедурой удочерения что-то не вполне законно. Мы обратились в фирму, которая пообещала взять на себя всю волокиту. От нас требовалось только вовремя предоставлять нужные документы и подписывать бумаги. Нам говорили, что с российской стороной все согласовано, что нашу девочку взяли из детского дома. И у нас и мысли не возникло, что ее могли похитить у матери. Мы даже дали ей русское имя в знак уважения к ее корням. Я понимаю, вы сейчас можете обратиться в суд. Но подумайте, какая это будет травма для девочки. Ведь есть и человеческие законы, не только юридические.

– Да, конечно, – отстраненно кивал Синан. – Мы имеем право обратиться в суд. Но вам не кажется, что и по человеческим законам Татьяна заслужила возможность увидеть дочь, которую искала много лет?

Сердце его рвалось на куски от сочувствия к Тане, сотрясавшейся от рыданий в углу дивана. Он и помыслить не мог о том, что его сомнения развеются подобным образом. Теперь уже ясно было, что Таня не врала, не сочиняла. Но Синан не был уверен, что произошедшее к лучшему. Может быть, Таня была бы спокойнее, если бы вся эта история продолжала оставаться давней фантазией. Да, теперь выяснилось, что все это не было ее заблуждением, что дочь жива и здорова, но не сломает ли ее вся эта ситуация? Ведь эта женщина, мать Алины, похоже, сделает все, чтобы не допустить ее к своей обожаемой кровиночке. Если же пытаться добиться права видеться с ней через суд… Еще не известно, что из этого выйдет. Безусловно, суд затребует экспертизу ДНК. Но даже если родство Тани и Алины будет доказано, девочка уже взрослая. Она может объявить, что не желает жить с биологической матерью, и суд учтет ее мнение. В любом случае можно сказать, что процесс измучает обе стороны, а каков будет результат, предвидеть невозможно.

Синан привлек Таню к себе, начал нашептывать на ухо что-то успокоительное:

– Та-неч-ка, милая, не плачь. Мы разберемся. Мы со всем справимся.

Отец Алины в то же самое время пытался утихомирить жену.

– Никто не отбирает у нас ребенка, успокойся. Поехали домой. Мы опротестуем любое их заявление, все будет хорошо.

Обняв супругу за плечи, он повел ее к выходу из дома. Но та и на пороге продолжала выкрикивать:

– Вы не мать! Вы никто!

Чалагану все же удалось увести ее. Таня рванулась наверх, но Синан перехватил ее, обнял, крепко прижал к себе. Она вздрагивала всем телом, горестно всхлипывала. Лицо покрылось красными пятнами, ресницы слиплись от слез. Синан целовал ее, ощущая соленую влагу на губах, и обещал, клялся, сам не зная, в чем. Положа руку на сердце, он не представлял, как в сложившейся ситуации сделать так, чтобы Таня воссоединилась с дочерью. Ведь не выкрадешь же девочку обратно, тем более что она уже взрослый человек. Но он знал, что сделает все, чтобы его любимая была счастлива. Наверное, только в эту минуту он так остро, так неотвратимо почувствовал, что связан с Таней на всю оставшуюся жизнь. Отныне и навек она жена его, если не перед людьми, то перед Всевышним. И все еще оставшиеся в нем силы он потратит на то, чтобы она никогда не страдала.

– Ты не понимаешь, – всхлипывала Таня, – она права, абсолютно права. Что я за мать, если у меня украли ребенка? Если я за все эти годы не смогла найти свою девочку? Я недостойна ее, я просто какой-то ненужный придаток. И ей было бы только легче, если бы меня не существовало.

– Извини, но ты говоришь ерунду, – уговаривал ее Синан. – Такое могло произойти с кем угодно. В том, что случилось, виновата не ты, а те нелюди, которые украли у тебя дочь. И знаешь, одному человеку точно не было бы легче, если бы тебя не существовало. Мне. Ты вернула меня к жизни, ты дала надежду и силы. Я люблю тебя, Та-неч-ка, люблю больше всего на свете.

Ему почти удалось успокоить ее, когда в дверь снова негромко постучали, и на пороге опять возник Чалаган. Синан невольно выступил вперед, загораживая Таню собой. Если он вернулся, чтобы оскорблять ее, грозить судом, он выгонит его отсюда взашей.

Однако, как оказалось, первое впечатление о господине Чалагане не обмануло его. Отец Алины явно был расстроен, даже придавлен открывшейся правдой. Однако смотрел прямо и говорил твердо.

– Послушайте, – обратился он к Тане.

Синан протянул ей свой носовой платок. Таня вытерла лицо, с трудом перевела все еще срывавшееся дыхание и подняла голову, готовая слушать.

– Вы понимаете, все это стало ударом для нас с женой. Она женщина с расстроенными нервами, я прошу извинить ее поведение. Однако… я со своей стороны считаю невозможным скрывать от Алины правду. Это было бы низко, подло. Я твердо верю, что человек имеет право совершить собственный выбор. И сделать это с открытыми глазами. Мы с вами вместе должны подумать над тем, как все прояснить. И если ваши предположения подтвердятся, я даю вам слово: я сам поговорю с дочерью и расскажу ей обо всем.

– Спасибо вам. Вы даже не представляете, как я благодарна, – вскрикнула Таня.

Она бросилась к Чалагану, вцепилась в его жилистую, покрытую старческими пигментными пятнами кисть, сжала ее в ладонях.

Синан тоже не остался в стороне:

– У меня есть проверенный частный детектив. Отличный профессионал, я уверен, с нашей и вашей помощью он сможет разобраться во всей этой истории и подтвердить или опровергнуть родство Тани и Алины, – он помедлил несколько секунд и все же закончил: – Также могу вас заверить, что сегодня же заберу из полиции заявление. Я по-прежнему считаю, что Алина ужасно поступила с моим сыном, и это останется на ее совести. Но нам не стоит еще больше осложнять ситуацию. Давайте для начала разберемся во всем.

Так и было решено.

В ту ночь, прижимая Таню к себе в своей постели, которая столько лет казалась слишком громоздкой, слишком просторной для него одного, Синан тихонько укачивал ее в своих больших руках, баюкал и твердил, что вскоре все выяснится. Все разрешится.

* * *

– Ты? Зачем ты пришла?

– Отойди. Мне нельзя с тобой разговаривать.

– Тогда что тебе здесь надо?

Синан собирался в военный университет, подписать договор, согласно которому через месяц должен был приступить к преподавательской деятельности. Уже одетый, спускаясь по лестнице, он услышал внизу, в гостиной, голоса. Один из них явно принадлежал Барклаю, а вот второй – звонкий, девичий – был ему не знаком.

– Я пришла не к тебе. Барклай, мне не нужны неприятности. Пожалуйста, выйди из комнаты и позови ту русскую женщину, которая у вас живет. Кто она, сиделка твоего отца?

– Татьяну? – удивленно протянул его сын. – Зачем она тебе? А, Алина?

Синан понял, что пора вмешаться. Во-первых, ему совершенно не хотелось оставлять сына наедине с девчонкой, которая однажды уже едва не довела его до края. Конечно, теперь, регулярно посещая психотерапевта, парень вроде бы выглядел более стабильным. И его одержимость этой чертовкой, кажется, прошла. Но рисковать Синан не хотел. К тому же у Тани было право самой рассказать Барклаю свою историю, если, конечно, она того захочет.

Громко откашлявшись, чтобы предупредить о своем приближении, он вошел в гостиную. Что ж, нужно было признать – вкус у сына был хороший. Фотографии не обманули, и Алина оказалась очень красивой девочкой. И невероятно похожей на Таню. Среднего роста, тоненькая и хрупкая, с узкими изящными запястьями и щиколотками, гибкой талией, какой-то невыразимой легкостью, изменчивостью во всем облике. Она казалась похожей на солнечный луч – такой яркий, радостный, светлый. Но дотронуться до него, взять в руки – невозможно: мимолетно одарив теплом, он ускользает сквозь пальцы. Синан вглядывался в ее лицо, в глаза цвета воды в лесном ручье и пытался представить себе юную Таню. Те же черты, только больше хрупкости, надломленности в облике. Эта юная красавица отлично знала себе цену, представить себе ее драящей полы в сауне или терпеливо ухаживающей за вздорной старухой было невозможно. В глазах девчонки блестело своенравие и дерзость. Но Синан вынужден был признать, что при всем этом она не глупа. Видно, история с Барклаем кое-чему ее научила, и Алина не желала больше упражняться в применении своих женских чар на порывистом подростке, опасаясь последствий. Разговаривала с мальчишкой ровно, спокойно и всячески избегала более тесного контакта.

– Здравствуйте, Алина, – поздоровался он.

Он был все еще крайне зол на девчонку. Но теперь, видя ее, понимал, что сердиться и дальше будет трудно. Своим обаянием, красотой, очаровательной строптивостью девушка явно подкупала.

– Здравствуйте, – не смущаясь, ответила Алина. – Я, собственно, пришла поговорить не с вами, а с Татьяной…

– Барклай, позови Таню, – попросил Синан. И когда сын вышел из комнаты, обернулся к Алине. – Как я понимаю, отец сообщил вам?..

– Да, эту историю я выслушала, – отчеканила девчонка.

И в душе у Синана появилось плохое предчувствие. Что-то сомнительно было, что Алина пришла ради того, чтобы воссоединиться с давно потерянной матерью. Он хотел было попытаться осторожно выспросить о ее намерениях, но не успел. У порога гостиной раздался сдавленный вскрик. В дверях, судорожно сжимая руки, стояла Таня.

Если до сих пор у Синана и могли оставаться какие-то сомнения, теперь они развеялись окончательно. Отчет Озкана, которого Синан, как и обещал, попросил разобраться в этой истории и проверить возможность родства Тани и Алины, оказался не настолько убедительным, как вид этих двух женщин рядом. Теперь можно было с полной уверенностью сказать, что это мать и дочь. Поразительно, девочка ведь выросла вдали от Тани, не могла сознательно перенять ее повадки. Но теперь Синан видел, что она, будто зеркальное отражение Тани, точно так же склоняла голову чуть набок, откидывала непослушную прядь с лица, опускала взгляд, улыбаясь.

Несколько секунд Таня просто стояла в дверях, не в силах пошевелиться. Расширенными глазами смотрела на Алину и хватала губами воздух. Потом сделала шаг вперед, пошатнулась, и Синан поспешно шагнул к ней, подхватил. Как сама она еще недавно подхватывала его, пытавшегося снова освоить ходьбу. Она дрожала всем телом, грудь ее порывисто вздымалась. Справившись с головокружением, Таня осторожно высвободилась из его рук и бросилась к Алине. Обняла девушку, кажется, тоже поражённую их очевидным сходством, приникла к ней всем телом, словно снова пыталась стать единым организмом, как было в те месяцы, когда она носила дочь в своей утробе.

– Асенька, Асенька… – шептала она.

Затем горячо заговорила на неизвестном Синану языке, наверное, на русском. Алина, сдвинув брови, несколько секунд пыталась вслушиваться в ее речь, затем произнесла:

– Я не понимаю. Говорите по-турецки, пожалуйста.

Синан видел, как исказилось от боли Танино лицо. Конечно, понятно было, что девочка, выросшая в турецкой семье, не помнит русского. И все же столкнуться с этим было тяжело. Таня всхлипнула, судорожно сглотнула и, сделав над собой усилие, перешла на турецкий.

– Асенька, дочка, прости меня, пожалуйста. Я так виновата перед тобой. Я была неопытна, наивна. И тебя похитили…

– Да-да, отец мне рассказал, – кивнула Алина.

Синан видел, что она держится довольно отстраненно. Не спешит заключить Таню в объятия, неподатливая, застывшая.

– Я много лет искала тебя. Уже почти потеряла надежду. И вдруг случай… Боже мой, Асенька…

– Меня зовут Алина, – аккуратно поправила девочка.

– Алина, конечно… – повторила за ней Таня. – Это все не важно, как бы тебя ни звали… Смотри, у меня есть фотография, рисунки… Ты точно такая, как я тебя представляла.

Она выбежала из комнаты и тут же вернулась, словно боялась, что Алина исчезнет. Взмолилась:

– Подожди секунду. Подожди, пожалуйста!

Снова выбежала и через минуту вернулась с тонкой папкой. Рванула на себя кнопки, и из папки повалились рисунки – тщательные и поспешные, небрежные. Сходство, как теперь видел Синан, было поразительным. Алина глядела с каждой страницы. Смеялась, хмурилась, сидела задумавшись, читала книгу, спала, свернувшись на диване. Девочка перебирала рисунки со странным выражением лица. Заметно было, что и ее потрясло, как похоже Таня изобразила ее, не видя. Но, казалось, это ничуть не радовало Алину, скорее озадачивало и напрягало.

– Расскажи мне, расскажи, – поднося ее руку к груди, говорила Таня. – Что ты любишь? Чем живешь? Кем хочешь стать? Мы столько времени с тобой потеряли… Но теперь его будет достаточно, никто нас больше не разлучит.

– Послушайте! – наконец перебила Алина, будто не выдержав всего этого обрушившегося на нее потока. – Я верю в вашу историю. Тем более что Синан-бей выслал отцу результаты расследования, подтверждающие ее. Я готова допустить, что пятнадцать лет назад родилась у вас, а после меня украли и передали на удочерение турецкой семье. Но… я просто пытаюсь понять, чего вы теперь хотите?

– Чего я хочу? – оторопела Таня. – Быть с тобой, любить тебя, заботиться… Ты же моя дочь. Я только об этом и мечтала всю жизнь. Мы можем сделать ДНК-экспертизу, чтобы у тебя не осталось сомнений.

– Но вы же взрослый человек, – с легким раздражением возразила Алина. – Вы понимаете, что я люблю людей, которые меня вырастили. Их я и считаю родителями. Я не могу просто так, по щелчку, проникнуться к вам, даже если когда-то там вы меня и родили. И никакая экспертиза на мои чувства не повлияет. Я вас не знаю. Вы мне чужой человек.

– Алина, полегче! – одернул девчонку Синан, увидев, как дернулось лицо Тани, какая черная бездна отразилась в прозрачных глазах. – Проявите понимание…

– А по отношению ко мне его кто-нибудь проявил? – дерзко отозвалась девочка. – Меня кто-нибудь спросил, хочу ли я узнать, что мои мама и папа были мне не родными? Что меня родила какая-то русская девка непонятного поведения, потом потеряла, а теперь вдруг решила заявить на меня свои права? Никому это не было интересно. Меня просто поставили перед фактом. По-моему, я имею право знать, какая у вас цель. Чего вы, собственно, добиваетесь.

– Я просто хочу быть рядом… Хочу хоть как-то попытаться восполнить все, что недодала тебе за эти годы. Асенька… – шептала Таня, глада на дочь полными слез глазами. – Прости, Алиночка…

– Интересно, каким образом? – хмыкнула Алина. – Вы, если я не ошибаюсь, медсестра по профессии? Как по-вашему, вы действительно сможете дать мне больше, чем мой отец-коммерсант, владелец крупной сети гипермаркетов? А чего, если не секрет? Жизни в чужом углу? Бедности? Экономии?

– Я… Я… – окончательно растерялась Таня.

– Вот что, – решившись на что-то, заявила Алина. – Мне нравится моя жизнь. И я готова бороться за то, чтобы она у меня осталась. Мне правда очень жаль, что с вами произошла такая история. И я хочу вам помочь. Давайте договоримся полюбовно. Если вы пойдете в суд, начнете что-то там требовать, предупреждаю, я заявлю, что не желаю вас знать. И суд к моим словам прислушается. Поэтому лучше не будем доводить до такого. Послушайте, сколько вы хотите, чтобы не обнародовать всю эту историю? Я поговорю с отцом, он заплатит отступных, сколько скажете. Только при условии, что вы не будете больше вторгаться в нашу жизнь, предъявлять права на меня и так далее. Сколько? Назовите сумму!

Таня, бледная до синевы, совершенно раздавленная, силилась сказать что-то, но слова не шли у нее с языка. Казалось, она вот-вот не удержится на краешке дивана и рухнет на пол, туда, где рассыпанные по ковру лежали ее рисунки. Образы несостоявшейся жизни.

Синан понял, что пора брать ситуацию в свои руки.

– Я прошу вас уйти, – сурово обратился он к Алине. – Вы… – он покосился на Таню и понял, что не стоит при ней называть Алину всеми теми словами, которые так и рвались с языка. – Вашей матери тяжело все это слушать. Уходите. Могу вас заверить, никаких прав на вас она заявлять в суде не будет.

Алина поднялась на ноги и независимо дернула плечом.

– Чего ради тогда было все это начинать? Не понимаю.

– И не поймете, боюсь. Пойдемте.

Синан взял ее за локоть и едва не силой повел к выходу из комнаты.

– Надеюсь, однажды вам станет очень стыдно за то, как вы сейчас себя повели, – сказал он ей на прощание. – Это будет означать, что вы выросли не окончательно пропащим человеком. Уходите. И не беспокойте больше ни моего сына, ни жену.

– Жену? – фыркнула Алина. – Вы что, действительно собираетесь жениться на этой нищей эмигрантке?

– Не твое дело, соплячка, – отрезал Синан и захлопнул перед ней дверь.

А сам бросился обратно в гостиную. И к своему удивлению увидел, что Таня уже не одна. Рядом с ней был Барклай. Мальчишка обнимал Таню, совершенно раздавленную, убитую недавней сценой. Обнимал, гладил по волосам и бормотал смущенно:

– Ну что ты. Не мучай себя так, умоляю тебя.

И Синан, всю жизнь стыдившийся публичного проявления чувств, удивляясь самому себя, подсел к Тане с другой стороны, тоже обнял.

– Я не нужна ей… – прошептала Таня, будто бы слегка отогреваясь, приходя в себя от их с сыном близости. – Я столько лет искала ее, а оказалась не нужна. Я и подумать не могла, что так будет. Всегда мечтала только о том, как мы встретимся, и у меня снова будет семья… Все погибло. Все…

– Не все! – с юношеской горячностью возразил Барклай, упрямо мотая темноволосой головой.

И Синан поддержал его.

– Та-неч-ка, я понимаю, как тебе больно. Но держись, пожалуйста, умоляю. Держись…

– Ради чего? – вскинула на него залитые слезами глаза Таня. – Ради семьи, которой у меня никогда не будет?

– Как это не будет? – нахмурился Синан. – А мы?

– Вот именно! – выпалил Барклай. – Теперь мы твоя семья! Если ты, конечно, не возражаешь.

Слова мальчишки, казалось, надломили что-то, совершили чудо. Как будто солнце выглянуло сквозь сгустившиеся на небе тучи, прогнало бурю и пригрело землю в своих лучах. Это улыбнулась сквозь слезы Таня. Улыбнулась, притянула ближе их головы, взъерошивая одинаковые непослушные и жесткие пряди. И произнесла еще слабым после рыданий голосом, но очень твердо:

– Не возражаю.

Эпилог

Большое просторное помещение было залито ровным солнечным светом, проникавшим сквозь высокие дочиста отмытые после ремонта окна. В будущих офисных кабинетах царила суета. Рабочие сновали туда-сюда, вносили компьютерные столы, стулья, стеллажи, приколачивали к стенам полки. Тут же ползали по полу, раскатывая катушки проводов, серьезные юноши из будущего ай-ти-отдела, проводили сеть и подключали интернет. Над входом на ресепшн двое мужчин в синих комбинезонах крепили вывеску «Diamond Queen».

– Ну как тебе? – спросила Ирка, с гордостью обводя взглядом очередное свое детище.

– Красота, – покачала головой Таня. – Столько света… И все такое новенькое – аж блестит.

– А как же? – хохотнула та. – У нас и должно все блестеть. Все-таки не нефть продаем, а бриллианты.

– И вообще я очень рада, что ты решила открыть офис в Стамбуле, – Таня порывисто обняла подругу, как когда-то, когда они, нищие детдомовские девчонки, только мечтали о взрослой жизни. – Наконец-то будем с тобой чаще видеться.

– Да-а, Стамбул – это как первая любовь, навсегда в моем сердце, – усмехнулась Ирка. – А вот насчет чаще видеться – не уверена. Ты же знаешь, я птица перелетная. Пошли, посмотришь, как я оформила переговорную.

Ирка провела Таню в просторное, уже полностью законченное помещение, и Таня ахнула, оглядев комнату. По выкрашенным в бледно-голубой цвет стенам развешаны были ее картины. Те, что Ирка попросила ее нарисовать, и Таня с энтузиазмом, выслушав ее идеи, взялась за акварель. Прозрачные, будто дымчатые стамбульские пейзажи, изысканно инкрустированные обработанными Иркиной компанией бриллиантами. Они словно наполняли комнату светом, размывали границы. Драгоценные камни, неброские, едва заметные со стороны, посверкивали в свете ламп, и оттого казалось, будто картины окутаны сиянием.

– Между прочим, – сообщила Ирка Тане, ошеломленной тем, какое впечатление производили ее работы, – у меня твои контакты прямо из рук рвут. Всем местным шишкам хочется знать, что это за загадочная художница. Так как, поделиться? Или ты пока не готова к выходу на большой рынок?

– Знаешь, – призналась Таня, – у меня теперь наконец-то появилась возможность уделять живописи время. Я ведь с юности об этом мечтала. Так что делись, конечно. Мне, честное слово, поверить трудно, что мои работы могут кого-то заинтересовать.

– Еще как могут! – заверила Ирка. – Ладно, дам твой телефон паре человек. Только при условии, что с них ты деньги возьмешь. А не раздаришь все безвозмездно, как мне.

– Ладно, с них возьму, – смущенно кивнула Таня. – А для тебя мне просто в удовольствие было что-то сделать. Ты сама столько мне помогала.

– Ой, да брось ты.

Ирка отдала менеджеру, следившему за тем, как новый офис компании постепенно наполняется жизнью, какие-то распоряжения и вместе с Таней вышла в холл высотного здания, к блестящим хромированным дверям лифта. И Таня невольно залюбовалась ею: такая сильная, решительная, представительная, в элегантном светло-сером костюме, в неброских, но явно очень дорогих драгоценностях. Кто бы мог узнать в ней ту прежнюю, бесшабашную Ирку, отчаянно мечтавшую выбраться из нищеты.

– А между прочим, если надумаешь насчет работы, – сказала Ирка, когда они вошли в сияющий зеркалами лифт. – Место главного оформителя в моей фирме закреплено за тобой. Только скажи. Не будешь же ты вечно медсестрой вкалывать, твой Синан все равно этого не одобрит.

– Я подумаю, ладно? – благодарно произнесла Таня.

Они спустились на первый этаж, в фойе, где мельтешили, спеша на службу, сотрудники множества находившихся в небоскребе офисов.

– Ну что, подруга, – начала Ирка. – Торжественное открытие нашего нового отделения состоится на следующей неделе. А пока предлагаю рвануть куда-нибудь, отметить вдвоем, как раньше.

– Знаешь, – подхватила Таня. – А поехали лучше к нам. Тем более меня ждут.

Они с Иркой вышли на каменные ступени офисного здания, и Таня указала в сторону заполненной автомобилями парковки. Там, возле небольшого черного джипа, стояли Синан и Барклай. Заметив Таню, они принялись махать ей руками.

– И вообще ты же на моей свадьбе не была, – добавила она. – Вот и ее заодно отметим. Спустя год, – она рассмеялась.

– Сколько еще ты мне это будешь припоминать? – толкнула ее в бок Ирка. – Знаешь же, я в тот момент никак вырваться не могла. В Аргентине такая заварушка была. После как-нибудь расскажу.

– Вот, – наставительно произнесла Таня. – Так что ты просто обязана побывать у нас на семейном обеде. Поехали, Ирка! Синан и Барклай будут очень рады.

– Ну поехали, поехали, госпожа Мертер, – подруга обняла ее за плечи.

Вместе они двинулись к Таниным мужу и пасынку. Как вдруг Ирка остановила ее, развернула к себе и очень серьезно, заглянув в глаза, спросила:

– Танька, только давай честно. Ты нашла, что искала?

Таня оглянулась в сторону Синана и Барклая. Муж, уже совершенно избавившийся от хромоты, нетерпеливо поглядывал на нее. Утром у него были лекции в университете, и потому он был в военной форме, в которой казался еще более подтянутым и крепким. Барклай, теперь уже студент медицинского института, за прошедшие полтора года превратился в совсем взрослого красивого юношу. Он что-то весело рассказывал отцу, тот кивал и отвечал с интересом. Глядя на этих двоих, и подумать было сложно, что когда-то они не ладили.

И Таня, ощутив, как ее захлестывает уже привычной теплой волной нежности и любви к своим мальчишкам, обернулась к Ирке и негромко произнесла:

– Нашла.

Content

Ольга Карпович
Синан и Танечка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог