Моррис Хезер

Истории надежды

АЗБУКА-БЕСТСЕЛЛЕР

ХЕЗЕР МОРРИС

♦

Истории надежды

Истории надежды

Как черпать вдохновение в повседневной жизни

АЗБУКА. Санкт-Петербург

Heather Morris. STORIES OF HOPE

Copyright © Heather Morris, 2020

First published in the English language as Stories of Hope by Manilla Press, an imprint of Bonnier Books UK

Published in Russian by arrangement with The Van Lear Agency and Bonnier Books UK

The moral rights of the author have been asserted

All rights reserved

Перевод с английского Ирины Иванченко

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Виктории Манацковой

Моррис Х.

Истории надежды : Как черпать вдохновение в повседневной жизни / Хезер Моррис ;

пер. с англ. И. Иванченко. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2021. — (Азбука-бестселлер).

ISBN 978-5-389-19708-4

16+

В книге «Истории надежды» Хезер Моррис ярко и живо повествует о своем детстве, семье и о своей работе в крупном медицинском центре Мельбурна, где она училась применять на практике умение правильно слушать людей, чтобы помочь им переосмыслить самые тягостные события их жизни. В частности, одна из таких историй, а именно рассказ Лале Соколова о его пребывании в Освенциме, была впоследствии положена Моррис в основу романа «Татуировщик из Освенцима».

Данное произведение - это вдохновляющий путеводитель по жизни для каждого из нас. В нем рассказывается о замечательных людях, об их невероятных историях и об уроках, которые мы можем из них извлечь.

Впервые на русском языке!

© И.В. Иванченко, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“»,

2021 Издательство АЗБУКА®

Кристоферу Чарльзу Берри, моему прадеду, человеку, впервые научившему меня слушать.

Сотрудникам экстренных служб во всем мире, которые бесстрашно сражаются, чтобы защитить нас во время этой пандемии, давая нам надежду на лучшее будущее.

Персоналу, пациентам и их родным, с которыми я имела честь работать и общаться во время пребывания в Медицинском центре Монаша в Мельбурне. Вы научили меня заботиться о ближнем.

Введение

Первое января 2020 года. Начинается новый день, новый год, новая декада. Надежда на то, что для нас — для каждого человека в отдельности и для мирового сообщества — это будет хороший год. Г оворя словами Лале Соколова, моего дорогого друга, человека, необычайную историю которого я рассказала в «Татуировщике из Освенцима»: «Если утром просыпаешься, значит это хороший день».

Возможно, новогодние обещания, как новые, так и прошлых лет, мы шепотом сообщаем нашим близким и родным, ведь если поделиться с кем-нибудь своими надеждами и мечтами на этот год, то у них больше шансов осуществиться.

Погасли фейерверки прошедшей ночи, увиденные на улице или по телевизору, с вечеринок разошлись гости, люди лечатся от похмелья. Я живу в Мельбурне, на восточном побережье Австралии. В этом году празднования были более скромными, чем обычно. Во многих местах фейерверки не устраивались. Мы, как принято, загадывали желания, давали себе обещания, но без особого энтузиазма. Все были обеспокоены лесными пожарами, которые начались примерно за неделю до Нового года и которые никак не удавалось обуздать. Фактически ситуация заметно ухудшалась.

На следующей неделе некоторые города оказались разрушенными до основания, горели дома, гибли люди. Флора и фауна испытывали на себе опустошительный удар. Во всем мире культовые символы Австралии — кенгуру и коала — превращались в символы гибели и отчаяния. Новая Зеландия, Канада и Соединенные Штаты прислали своих пожарных в помощь для борьбы с национальным бедствием. Трое из них не вернулись домой — они погибли при крушении самолета, участвовавшего в тушении пожаров с воздуха.

Для помощи пострадавшим мировые знаменитости делали крупные пожертвования. Для сбора денежных средств дети во время летних каникул продавали на улице печенье. За нас молилась королевская семья

Великобритании. В Австралию приехали артисты со всего света, чтобы принять участие в грандиозных живых концертах. Для помощи пострадавшим были основаны благотворительные фонды, в которые поступали миллионы и миллионы долларов.

На протяжении нескольких недель казалось, ничто не может остановить этот чудовищный огненный ад, в который вливались более мелкие пожары, спускающиеся с гор к морю. Готовься к худшему, надейся на лучшее. В данном случае этим лучшим мог быть ливень библейских масштабов. Все мы молились о дожде. В конце концов именно это и произошло. Небеса разверзлись — дождь лил несколько дней, потушив многие пожары. Потоп на растрескавшейся почве в свою очередь привел к опустошению, вызывая оползни в областях, ослабленных из-за гибели деревьев, укреплявших грунт. Небольшие поселения страдали теперь от наводнений, губивших домашний скот, разрушавших дома.

События в Австралии в январе 2020 года вызвали отклик во всем мире, и не потому, что подобного больше нигде не случается, а потому, что в начале нового десятилетия

Австралия, расположенная в Южном полушарии, была единственной страной, в которой бушевали пожары. Северное полушарие еще не совсем оправилось после собственного адского лета. Но худшее было еще впереди. Именно в это странное и тревожное время мы впервые услышали слово «коронавирус» или «COVID-19».

С тех пор мир изменился безмерно, невероятно, непостижимо. Мы все столкнулись с пандемией неизвестных масштабов, худшим, что пришлось пережить ныне живущим. Каждый человек в отдельности и группы людей испытывают невероятный стресс. Потеря работы. Разводы. Болезнь, на выздоровление от которой подчас уходит много времени. Если только человек выздоравливает. Смерть. При современном уровне развития СМИ и активном общении в соцсетях мы сразу узнаем о драматичных случаях. Эти сообщения у нас перед глазами. Мы могли бы не замечать их, но ловим себя на том, что возвращаемся к ним, испытывая потребность отслеживать, как развертываются несчастья. Мы сплотились, но в то же время отдаляемся друг от друга. Стремясь приглушить душевные и физические страдания, некоторые из нас принимают позу эмбриона.

Мы стараемся заботиться друг о друге. В конце концов, мы в каком-то смысле стадные животные, тяготеющие к человеческим связям и контактам. В изменяющихся жизненных условиях мы ищем радость. Улыбка маленького ребенка, которому неведомы проблемы выживания, может стать в период эмоционального упадка мощным жизненным стимулом. Для многих из нас необходимость выбраться из кровати, чтобы накормить домашнего питомца, помогает пережить день. Изоляция может оказать и оказывает на многих из нас губительное действие. Где моя стая? Где мое племя? Помните вот что: они здесь, как и вы, в ожидании дня, когда мы сможем сказать: «Вместе мы это преодолели. Мы стали сильнее». Поток мемов, напоминающих нам о том, что наши деды прошли ради нас войну, а от нас лишь требуется сидеть на диване и смотреть телевизор, превращает в посмешище переживания многих людей, вынужденных находиться в изоляции. Как постоянно говорил мне Лале: «Все, что от тебя требуется, — проснуться утром». Может быть, от нас ныне требуется проснуться не только в буквальном смысле.

А может быть, наша планета просит нас немного притормозить? Разве она не взывает к нам уже не один десяток лет о том, чтобы мы лучше заботились о ней? Сколько еще предостережений должна она сделать, прежде чем мы начнем прислушиваться? Многие уже прислушиваются. Почти в каждой стране последние года два набирает силу непрекращающаяся борьба между правительством и учеными по поводу воздействия на изменения климата. Во главе движения встают потрясающие энтузиасты, как молодые, так и пожилые, которые пытаются донести до властей, до каждого из нас, что пора замолчать и прислушаться к голосу планеты.

COVID-19 — общий враг, не делающий различий в зависимости от религиозных или политических взглядов, сексуальной ориентации, расы или возраста. Его воздействие испытывают люди во всем мире. И все же перед лицом этого неизвестного нового врага производимые нами изменения приносят неожиданную позитивную пользу. По прошествии только нескольких недель этого кризиса мы получили сообщения о более чистом воздухе и снижении уровня загрязнения в китайских и многих европейских городах. Пока мы были вынуждены оставаться дома, очистилось небо, как и вода в реках. Мы смогли взглянуть на то, что нас ожидает вовне.

Записывая эти строчки, я смотрю из окна на улицу. Сегодня я вижу не машины и фургоны, а людей. Мужчин и женщин всех возрастов, многие с детьми, а чаще с собаками. Они идут по улице, они беседуют. Я это вижу.

Они слушают. Собаки лают на других собак, скрытых от глаз заборами, но обнаруживающих свое присутствие. И хотя люди соблюдают социальную дистанцию, они признают присутствие друг друга. Многие останавливаются, чтобы перекинуться несколькими словами. О чем говорит мне такое взаимодействие? Впервые на нашей памяти у нас появилась общая цель. Общий враг, который будет повержен, если каждый внесет свою лепту.

Из окна я наблюдаю, как к соседнему дому подъезжает минивэн и молодая девушка достает из него коробку с продуктами. Я улыбаюсь при виде торчащего из коробки французского багета, словно это сценка из голливудского фильма. Я смотрю, как девушка стучит в дверь, ставит коробку на крыльцо и отходит в сторону. Вероятно, пожилая женщина из этого дома заметила подъехавшую машину, потому что дверь сразу же открывается. Я слышу, как она вновь и вновь повторяет слова: «Спасибо вам, спасибо». В ее голосе чувствуется искренняя радость. Широко улыбаясь, девушка говорит: «Не за что. Увидимся через два дня» — и упархивает к минивэну.

Размышляя над этим эпизодом, я поймала себя на том, что думаю не о пожилой женщине, а о той девушке. Стала ли она волонтером, потому что потеряла работу? Не студентка ли она университета, в котором прекратились занятия? Откуда взялись принесенные ею продукты? Это пожертвования или она сама за них заплатила?

Нам не дано знать, что происходит в жизни других людей, за исключением жизни наших родных и друзей. Что заставляет человека проявлять сострадание и щедрость? Почему некоторые из нас неадекватно реагируют на предложение помощи, набрасываясь на человека и даже оскорбляя его? Работая в больнице, я много раз наблюдала подобную реакцию. Часто сталкиваются с этим моя дочь и ее муж, оба полицейские. И вновь я напоминаю себе, что нельзя судить о человеке, пока не побываешь в его шкуре. В середине текущего года жестокое убийство Джорджа Флойда полицейским в Соединенных Штатах вызвало волну возмущения, когда люди требовали признать, что жизнь чернокожего чего-то стоит. Я вспоминаю слова Лале: «Не имеет значения цвет кожи, религия, этническая принадлежность, сексуальная ориентация человека. У нас всех кровь одного и того же цвета». Он это понимал. Мы все — человеческие существа.

В настоящий момент затруднительно даже предлагать свои услуги в качестве волонтера, поскольку мы должны соблюдать социальную дистанцию. Многие хотят это делать, испытывают в этом потребность и помогают по мере возможности. Особенно тяжело переносят изоляцию одинокие люди. Жаль, что та девушка, которую я увидела, не могла войти в дом пожилой женщины, помочь разобрать продукты, может быть, выпить чашку чая и поговорить с ней. Тяжело лишиться общения с близкими людьми, родными, внуками — никто не обнимет, не поцелует.

В процессе приспособления к воздействию СОѴІО-19 в ближайшие месяцы, а может быть, и годы нам всем придется сделать шаг назад, придется попридержать язык. Г лавным последствием эпидемии во всех странах становится безработица и сопутствующие проблемы. Не все люди смогут вернуться к своей профессии, необходимо изыскивать новые формы обучения и профессиональной деятельности. Как мы знаем по опыту Великой депрессии, семьи испытают на себе огромный удар. Тем не менее мы знаем, что приспособимся, найдем другой образ жизни. Он может оказаться отличным от прежнего, может стать лучше. Наше глобальное мироощущение, вероятно, на время сузится до масштабов общины и округи, в которой мы живем. В этом необязательно видеть лишь отрицательную сторону. Возобновляя общение, делясь своими историями о том, как справлялись с пандемией 2020 года, мы будем слушать и узнавать, смеяться и плакать. Мир для нас станет другим и во многих отношениях более темным, но он может также стать и лучшим. Сейчас такое время, когда надо постараться принять то, что нам предстоит, избегать ностальгии по прошлому и быть открытым к неизбежным изменениям, которые ожидают всех нас.

Да, когда мы победим СОѴІП-19, возродится промышленность, и для осуществления этого нам потребуется много энергичных людей. И тогда, может быть, нам следует, сделав глубокий вдох, задаться вопросом: не лучше ли для нашего производства вновь вернуться в режим онлайн, чтобы уменьшить вредные выбросы и в конечном итоге совсем их устранить? Если у нас хватит разума для борьбы с СОѴІП-19, то должно его хватить, чтобы воспользоваться этой возможностью и постараться сделать планету более экологически чистой. Постепенно становится понятным то воздействие, которое СОѴІП-19 оказывает непосредственно на климатические изменения, и за весьма короткий промежуток времени у нас открылись глаза на то, насколько быстро мы способны создать более чистую, безопасную окружающую среду. Вероятно, нам пора остановиться и прислушаться к тому, что пытается донести до нас планета. Ее еще можно спасти, но самой ей этого не сделать. Мы, живущие на ней, должны ей помочь. Мы должны прислушаться к нашей планете.

В «Историях надежды» я размышляю о способности услышать, о том, как, прислушиваясь к другим людям, мы найдем вдохновляющие моменты в повседневной жизни.

В тот день, когда я познакомилась с Лале Соколовым, а это было спустя несколько недель после смерти его жены, он сказал мне, что надеется успеть за оставшееся ему в жизни время рассказать свою историю. Каждый раз, как я стучалась в его дверь, он говорил, что хочет быть не со мной, а с Г итой. Эти слова он говорил постоянно, но однажды признался, что теперь надеется прожить столько, чтобы он успел рассказать, а я успела выслушать и записать его историю.

Тогда у меня не было для этого навыков. И хотя в то время я об этом не думала, у меня была лишь способность слушать, причем, честно говоря, способность слушать активно. Ежедневно я ездила на работу в департамент социальной службы крупной больницы в Мельбурне. Там я общалась с пациентами, членами их семей, сиделками и другими медицинскими работниками. Они говорили, я слушала. Часто они не знали, о чем говорить или как высказать свои мысли и чувства — да, скорее чувства, чем мысли. Но это не имело значения. Я молча слушала, давая им понять, что никуда не спешу, что пришла, чтобы их выслушать и по возможности помочь. И тогда они находили слова. Я считала для себя привилегией быть тем человеком, с которым разговаривают незнакомые люди и который в состоянии иногда изменить что-то в тяжелые периоды их жизни.

В настоящее время моя привилегия выслушивать истории дается мне читателями «Татуировщика из Освенцима» и «Дороги из Освенцима». Я в восторге от эмоций, которые изливают на меня читатели. Я тронута тем, что истории Лале и Сесилии (Силки) Кляйн нашли отклик у многих людей, оказали заметное влияние на мужчин и женщин, пожилых и молодых, по всему миру и помогли им в трудные минуты их жизни. Искренне надеюсь, что, когда они пишут мне о том, что хотели бы проснуться на следующее утро и на следующее, в этом есть и моя заслуга. Я не вижу своих читателей и не прикасаюсь к ним, но часто представляю их себе, а также их жилища. Читая письма людей, я продолжаю их слушать.

Ко мне пришло осознание того, что уметь слушать — это особое искусство, и я тешу себя надеждой, что, прочтя эту книгу, вы захотите освоить его. Обещаю, что в этом случае вы сами изменитесь благодаря услышанным историям — и изменитесь в лучшую сторону. Только слушая рассказы других людей, мы учимся сопереживать им, даем им слово, дарим надежду, что нам есть до них дело. Наше живое участие будет поощрять их к откровенности, заставит поделиться с нами своей болью.

Далее в своем повествовании я поделюсь с вами воспоминаниями о том, с каким удовольствием я когда-то слушала своего любимого прадеда, и расскажу, как многому можно научиться, прислушиваясь к старшим. Я поговорю также о том, как важно слушать детей. Я сама мать и бабушка. Я не претендую на роль идеальной родительницы — мои дети с этим согласятся! — но полагаю, что узнала кое-что важное, слушая детей и признавая важность их мыслей и чувств, пусть в то время они могли показаться мелкими или тривиальными. Я поделюсь с вами и другими историями, услышанными от Лале, а также тем, чему научило меня общение с этой редкой души человеком. Расскажу я и о том, что узнала от многих других людей, отважившихся поведать мне глубоко личные истории о волнующих периодах своей жизни. Поделюсь с вами самым суровым из всех усвоенных мной уроков: что превыше всего необходимо прислушиваться к себе.

В этой книге я хочу предложить вам ряд мыслей на тему о том, как слушать активно. Слушая людей и узнавая что-то об их жизни, вы тем самым даете им надежду. В этой цепочке восприятия и рассказывания историй нет начала и нет конца. Эти истории никому не принадлежат, и жизненный опыт одного человека нельзя считать более ценным, чем опыт другого. Каждый опыт уникален, и, слушая разные истории, мы все сможем обрести чуть больше мудрости, проявить чуть больше сочувствия и понимания и в то же время обогатить собственную жизнь опытом других людей.

Помимо жизненного опыта, у меня нет других оснований советовать кому-нибудь, как прожить свою жизнь или какой путь из нескольких избрать. И я не привержена какой-либо вере или религии. Все, что я могу предложить, — это уроки, почерпнутые из историй других людей, которые мне посчастливилось услышать и которые я слушала с большой охотой. Просто? Да, просто. Попробуйте и вы.

1

Прислушиваясь к мудрости старших

Прислушивайтесь к советам своих старших не потому, что они всегда правы, а потому, что у них больше опыта по части ошибок.

Девчушка. Он называл меня девчушкой. Он был моим прадедом и учил меня, как надо слушать. Слушать не только его или других людей, но и окружающий нас мир: животных, птиц, машины — или просто тишину. Иногда в жизни не бывает ничего слаще звука тишины. Впустив в себя эту тишину, обретаешь покой и концентрируешься на том, кто ты есть и в каком времени и месте находишься в данный момент. Некоторые называют это медитацией, а в последнее время говорят о практике осознанности.

Я выросла в сельском районе Новой Зеландии в кругу семьи. Это может быть и хорошо, и плохо, но такова была моя реальность, мое воспитание. Это все, что я знала. Через два фруктовых сада от дома, в котором я жила с родителями и четырьмя братьями, находился дом моих прадеда и прабабки. Я была вторым ребенком в семье, на два года и два дня моложе старшего брата. Трое мальчиков, появившихся вслед за мной, были для меня предметом досады, который следовало игнорировать. Пиронгия, место, где мы жили, нельзя назвать ни городком, ни даже деревней. Надо всем господствовала гора, давшая название этой местности. Ее склоны, лес, реки и ручьи служили мне задним двором. Именно туда я убегала, часто в компании старшего брата. В этом краю занимались молочным животноводством, и в нашей жизни главенствовали коровы. Дойка дважды в день, отёлы, коровы и быки были частью нашей ДНК. Это и по сей день мои любимые животные. Всем необходимым для питания мы обеспечивали себя сами. Если мы чего-то не выращивали, выращивал сосед, и мы обменивались фермерской продукцией. Мы также кооперировались с соседями по работам. Одно из моих теплых воспоминаний связано с пребыванием вместе с отцом на соседской ферме, где мой отец и другие местные мужчины собирались, чтобы складывать сено в кипы или сажать что-нибудь, то есть помочь там, где было нужно.

Годы спустя, посмотрев фильм «Свидетель» о жизни амишей в США, я вспомнила свое детство. Невзирая на религиозную принадлежность, сосед помогает соседу. Я ничего не имела против того, чтобы на каждых школьных каникулах меня отправляли к родственникам для помощи в работе на ферме. У меня были дядя и тетя, жившие в двух часах езды от нас, родители пяти дочерей и владельцы овцеводческой фермы. Там пол значения не имел, и мы, девушки, работали наравне с мужчинами. Верхом на лошадях мы сгоняли овец, рассеянных на тысячах акров, для купания в резервуарах с инсектицидами, после чего собирали их в загоны для стрижки.

Другим моим спасением стала школа. Поскольку с первого по шестой класс у нас было всего четыре классные комнаты и менее пятидесяти учеников, друзей найти было нелегко, и дружила я как с девочками, так и с мальчиками. Большинство детей приезжали в школу на автобусе и сразу после занятий на нем же уезжали, поэтому поиграть после школы не удавалось. Мы с братьями добирались до школы пешком — к нам автобус не ходил. Огромное удовольствие доставлял мне путь до школы зимой, когда лужи на проселочной дороге покрывались льдом. Я разбивала лед каблуком ботинка и из-за этого частенько проводила остаток дня в мокрых ботинках и носках.

Мужчины были мужчинами. Женщины, в общем, были женщинами, но не такими, одной из которых мне хотелось бы стать. Ничего нет плохого в том, чтобы быть домохозяйкой и воспитывать детей, если вы этого хотите. Однако в 1950-1960-е годы женщины вроде моей матери, моих тетушек и других местных женщин изредка жаловались на свою судьбу. Они завидовали своим мужчинам, хотя я не понимаю почему — те работали днями и вечерами и казались мне такими же грустными и неудовлетворенными, как и женщины. Единственное различие, которое я могу припомнить, — это то, что мужчины не докучали своими жалобами. Не забывайте: я жила в сельском районе Новой Зеландии и не знаю, какой была жизнь новозеландских женщин в крупных поселках и городах.

Я очень горжусь Новой Зеландией. Это первая в мире страна, где женщины получили избирательное право. С 1997 года в стране сменились три женщины премьер-министра, что является огромным достижением. Дженни Шипли и Хелен Кларк проложили дорогу нынешнему премьер-министру, Джасинде Ардерн. Джасинда воплощает в себе все необходимые лидеру черты, особенно в современных условиях пандемии СОѴІП-19. Ее отзывчивость, человечность, способность прислушиваться к жителям своей страны делает ее объектом зависти других стран: ее видят, ее слышат, и она сама умеет слушать.

Детей надо видеть, но не надо слушать. Такого правила придерживались в моем детстве все взрослые, за исключением одного человека, моего прадеда. Как подумаешь, становится грустно, что никакие другие члены семьи не хотели выслушать нас. Если и говорили с нами, то очень мало, на ходу и, уж конечно, не давали советов и не делились мудростью. За исключением моего прадеда — и от случая к случаю, также моего спокойного, задумчивого отца, если он был в настроении и ничем не занят.

И еще была моя мать. Мне известно о том, что часто отношения матери с дочерью бывают сложными. Мои отношения с ней я назвала бы практически не существовавшими. Она заговаривала со мной только тогда, когда надо было дать какое-то поручение. Не чувствуя к себе любви, я отлынивала, отказывалась убирать со стола за братьями, приготовить им завтраки в школу. Отлынивала от выполнения домашних дел, жаловалась. Моя мать следовала примеру своей матери, моей овдовевшей бабки, жившей напротив нас по другую сторону сельской дороги. Кузены и кузины, дяди и тети тоже жили неподалеку. Разросшаяся семья была разбросана по небольшому поселку.

Начиная с моих лет десяти мне вменили в обязанность по дороге из школы заходить в дом прадеда и прабабки, чтобы узнать, не надо ли им чего. К этому времени моя мать уже побывала там и приготовила им еду на вечер, которую они потом разогревали. Прабабушка всегда была в доме: или возилась на кухне, или позже, когда здоровье у нее стало сдавать, лежала в кровати. Она редко разговаривала со мной, но смотрела на меня с выражением жалости. Точно так же на меня смотрели бабушка и мать. Я была девочкой. Мать много раз говорила мне, что лучше бы я родилась мальчиком, что, будучи девочкой, я обречена на тяжкий труд, на несвободу. Моим братьям повезло больше: у них, в отличие от меня, есть возможности исследовать мир.

Когда я была подростком, моя мать советовала мне больше времени проводить с одним или с двумя местными мальчиками. Я не понимала зачем, ведь я виделась с ними столько времени, сколько хотела. Мне вполне хватало одного дня общения с ними, и на следующий день мне уже было с ними неинтересно. Однажды мать сказала, что меня пригласили на обед к соседям. Мы никогда не ходили в гости на обед. Время от времени, когда мужчины работали на соседней ферме, мы собирались там семьями за общей трапезой, но меня никогда не приглашали одну на обед. На мой вопрос: зачем это? — мать ответила, чтобы я провела время с одним из сыновей и ближе познакомилась с семьей. Я знала их всю жизнь, что еще можно было узнать? Но мне велели пойти, и точка. Я поделилась сомнениями со старшим братом, близким другом того парня, и спросила, что он об этом знает. Не привыкнув ничего утаивать, он сказал мне, что наши матери хотят свести нас. Если мы поженимся, то для наших семей это будет хорошая партия. Итак, я сделала то, что мне велели, и пошла на обед в семью того парня. Его мать готовила лучше моей матери.

Но примерно через год, скопив достаточно денег, я сбежала в Австралию. Мне еще не исполнилось восемнадцати. И до тех пор, пока я не вышла замуж и не родила ребенка, моя мать не фигурировала в моей жизни. Спасало то, что я жила в другой стране. Даже после того, как я родила еще двоих детей, защитила диплом и нашла хорошую работу, она по-прежнему обращалась ко мне в письмах как к миссис Моррис (фамилия моего мужа). У нас никогда не было доверительных разговоров о личном. Оглядываясь назад, я понимаю, как повезло мне, что в детстве у меня был человек, который разговаривал со мной: мой прадедушка.

Независимо от погоды я обычно заставала прадедушку на задней террасе, где он сидел в большом уютном кресле, поставив ноги на скамеечку. Рядом стояло кресло прабабушки, хотя я редко видела, чтобы она в нем сидела, — наверное, это бывало днем, когда я училась в школе.

Когда я выходила из кухни на террасу, шум раздвижной двери заставлял его повернуть голову. Знаете, когда он видел меня, его лицо всегда освещалось, и он похлопает, бывало, по креслу прабабки, приглашая меня сесть. Проходило несколько минут, и только потом он заговаривал. Мы оба смотрели на задний двор с его гигантским каштаном справа, огородом слева, загоном с пасущимися коровами, надворными постройками, сараем, гаражом в глубине двора и воротами. От них начиналась тропинка, которая через два фруктовых сада вела к моему дому. Рядом с каштаном росла высоко ценимая хурма, а потому занимающая господствующее положение в саду. По мере того как листья меняют цвет, возвещая об окончании лета, созревают плоды хурмы. Хурма бывает съедобна, если ее собирают очень спелой, почти подгнившей, а иначе она сильно вяжет рот, забирая из него всю влагу.

Так вот, хурма была любимым лакомством моей прабабушки, и прадеду вменялось в обязанность следить за тем, чтобы плоды не пропали, поскольку хурму также высоко ценили местные птицы. В период ожидаемого созревания плодов прадед привязывал к «стратегическим» ветвям бечевку и прикреплял коровий колокольчик, а другой конец этой бечевки, протянутой по заднему двору метров на сто, — к подлокотнику своего кресла на террасе. Могу лишь предположить, что на протяжении нескольких недель, когда между ним и птицами разворачивалась битва за хурму, прадед вынужден был проводить в кресле весь день. Пока, придя со школы, я сидела с ним на террасе, наш разговор часто прерывался треньканьем колокольчиков, когда прадедушка тянул за конец веревки при приближении к ветке очередной птицы. Часто он просил меня потянуть за определенную бечевку, и мы прыскали со смеху, когда я нарочно подпускала птиц слишком близко и потом они вспархивали, пересекая невидимую линию на небе. Это был точный расчет по времени. Надо ли говорить, что во время нашей кампании по защите хурмы не пострадала ни одна птица, и я была счастлива, сидя рядом с прадедушкой.

Он, единственный из всех родных, спрашивал меня: «Как прошли занятия? Стоило ходить в школу?» И независимо от того, правда это или нет, я довольно часто отвечала: «Нет, ничего нового я сегодня не узнала». Мне не хотелось рассказывать о своем дне, я ждала его рассказов, но в то же время была благодарна за то, что спрашивал, понимая, что он беспокоится за меня. Я, бывало, сижу, затаив дыхание, ожидая, когда он заговорит, когда начнется волшебство.

Часто наши вечерние встречи с прадедом проходили под девизом «Покажи и расскажи». Он заранее подготавливал какой-нибудь артефакт, о котором собирался мне рассказать. Иногда эта была ценная почтовая открытка с золотистыми листьями, выцветшим текстом, привезенная им с Англо-бурской войны, проходившей в Южной Африке.

У него было копье, как он говорил мне — зулусское оружие. Он разрешал мне подержать его — наконечник был по-прежнему острым и опасным. Пока я в благоговении сжимала в руках копье — нечто причастное к истории, к столь далекому от моего дома месту, — прадедушка замолкал и устремлял взгляд на ближайший загон. Наконец прадед возвращался ко мне и, улыбнувшись, забирал у меня копье. Я спрашивала, откуда у него это оружие, но он отмалчивался, говоря только: «Это было ужасное время. Война — страшная штука».

Когда дело доходило до других предметов, относящихся к нашей истории, нашему прошлому с маори, прадед становился более разговорчивым. Эти вещи были ему подарены. И он с удовольствием рассказывал, где, когда и кто преподнес ему их. Я понимала, что эти ценные предметы были свидетельством большой чести, оказанной прадеду, и, пока он рассказывал о каком-то из них, я осторожно держала предмет, поворачивая то одной стороной, то другой. Это завораживало. Многие из этих предметов были подарены местному музею, и я помню, как, став взрослой, видела их там, с прикрепленной к каждому картонной биркой, на которой было отмечено, что эти объекты на время предоставлены его семьей, а я тоже была его семьей.

Никто больше из нашей семьи не доверял мне ничего ценного. Когда здоровье моей прабабушки ухудшилось и она слегла, то я, будучи хорошей девочкой, заходила к ней по дороге в школу и читала заголовки из местной газеты, доставленной накануне. На ее туалетном столике лежали кое-какие украшения, одна-две броши, бусы, а в маленькой шкатулке двойная нитка жемчуга. Посидев на краю ее кровати, я вставала и, собираясь уйти, обязательно вертела жемчуг в руках. Она следила за мной, словно ястреб, каждый день повторяя одно и то же: «Не трогай мой жемчуг». Но я продолжала делать то же самое. Это было у нас своего рода игрой. Когда несколько лет спустя она умерла, моя бабушка подарила мне какую-то шкатулку со словами: «Вот, возьми, она хотела, чтобы это было у тебя». То была шкатулка с жемчугом. Я сохранила эти бусы и ношу их, заново нанизав.

Теперь я понимаю, какой смысл имеет дарение вещей и что это важный элемент, вплетенный в нашу культуру. Пока мы маленькие, для нас плюшевый медведь или мягкое одеяльце становится тем, что психологи называют переходным объектом — физическим образом родного человека, несущим в себе безопасность, заменяющим этого человека, когда его нет рядом, и помогающим ребенку заснуть одному или находиться вне дома. Позже эти объекты будут властно напоминать нам о месте или о времени. Они могут стать невероятно утешительным напоминанием о позитивном опыте — о людях, местах, воспоминаниях. У меня сохранились жемчужные бусы моей прабабушки. Но напоминают они мне не о ней, а о моем прадеде. Они стали для меня мостиком в прошлое. При общении со мной прадед пользовался своего рода условным языком — протянет мне молча какую-нибудь вещь, и я пойму, что он хочет рассказать о ней, и ему нет нужды говорить: «Рассказать тебе о том времени...» Поскольку я знала, какой он застенчивый и скромный человек, то не собиралась изводить его и просить чего-то особенного, а просто ждала. Эти вещи были ценными, в чем-то священными, и я понимала, что с ними могут быть связаны мучительные воспоминания, поэтому не торопила его, а лишь надеялась, что скоро увижу интересующие меня предметы. Я интуитивно чувствовала, что нужно дождаться момента, когда прадедушка будет готов.

Я до сих пор ясно помню эти предметы. У него был большой струг (топор) из зеленого камня, принадлежавший маори (токи на их языке), и украшенный перьями плащ маори — какаху. Эти вещи были подарены прадедушке местным вождем племени. Прежде Пиронгия, в которой мы жили, называлась Александра. Неподалеку происходили новозеландские войны (конфликт между королевской властью и туземцами маори за владение землей). На протяжении десятилетий сохранялись сложные отношения между пакеха, жителями европейского происхождения, и маори. Но для прадеда проблемы в этом не было — он работал и жил в общинах маори, дружески относясь к жителям. Уважение было взаимным, и это помогало ему в понимании и принятии культуры маори, и он делился этими знаниями со мной. Я была частым и желанным гостем на мараэ1 в Матакитаки-Па.

У прадедушки сохранились также два письма лорда Китченера из Южной Африки его родителям, в которых он рассказывал, как присматривал за их несовершеннолетним сыном, оказавшимся на войне, где ему было совсем не место. Должно быть, родители прадедушки, мои прапрадед и прапрабабка, очень гордились, получив это письмо, и страшно беспокоились за своего сына, находящегося на другом континенте — месте, о котором они мало что знали.

Я сидела, держа в руках эти ценные вещи, и слушала. Никогда не прерывала его, если только он сам не задавал мне вопрос. Когда он спрашивал о чем-то, у меня никогда не возникало ощущения, что он пытается «подловить» меня, а такое часто бывало с учителями и родителями: «Докажи, что слушала». Когда прадед спрашивал меня, зачем, по моему мнению, британцы воевали в Южной Африке, и я отвечала: «Не знаю, не могу найти объяснений в твоем рассказе», — он улыбался, кивал и говорил: «Это потому, что я тоже не знаю, а я был там». Однажды он сказал, что надеется, что я пойму и расскажу ему. Для него было также очень важно, что я понимала суть конфликтов между маори и британцами, происходивших в нашем регионе. Британцы не имели права приходить в эту прекрасную страну, полагая, что могут завоевать ее. Он гордился маори, которые оказали сопротивление и, как он выражался, «прогнали мерзавцев» в Англию. Я всегда чувствовала, что он с уважением относится к моим ответам, никогда не критикует их. Простым кивком головы прадед давал понять, что слышит меня. Разве могла я не хотеть слушать его?

Много раз, рассказав мне историю, он, бывало, добавит в конце: «Просто посиди со мной и послушай». Мы сидели, и поначалу я думала, мы слушаем тишину. Но потом я начинала настраиваться на звуки, такие знакомые, что я уже почти не слышала их: щебетание птиц, лай фермерских собак в отдалении. Прабабка гремит тарелками и кастрюлями, время от времени поругиваясь. В загоне мычит корова Дейзи в ожидании, когда придет моя мать и подоит ее. А потом наступают те удивительные моменты настоящей тишины, когда я слышу лишь биение собственного сердца и тяжелое дыхание прадеда.

В эти моменты я взгляну, бывало, на этого большого красивого старика и увижу, что глаза у него закрыты, на лице застыла улыбка, и он дышит ровно и спокойно. Я тоже закрою глаза, прислушаюсь к тишине и почувствую, что мы с ним говорим друг другу что-то очень важное. Изредка, по особым случаям, я почувствую, как он сжимает мою руку, и мы сидим, растворенные друг в друге, пока не вмешается что-то — какой-нибудь звук, возвращающий нас к реальности, — или на заднем крыльце не появится прабабка и чары будут нарушены. Она неизменно требовала, чтобы я шла домой. Я смотрела на прадеда, ожидая его реакции. Иногда он говорил: «Беги домой, девчушка», а иногда, напротив, велел жене возвращаться в дом, поскольку мы с ним еще не закончили беседу. То, как он это произносил, заставляло меня ощущать себя самым важным человеком на свете. Этот уважаемый всеми старик не только в нашей семье, но и в общине (его несколько раз избирали мэром Пиронгии) хотел общаться со мной.

Каждый раз наше общение заканчивалось одинаково. Он говорил мне, что если человек просто замолчит и будет слушать, то больше узнает. «А теперь беги домой, девчушка, увидимся завтра». Он знал, что я приду. Не из чувства семейного долга, а потому, что хочу побыть с ним. Когда мы стояли рядом, я чувствовала себя гномом. Из-за его роста мои младшие братья боялись его. А я воспринимала его как защитника — настоящий добрый великан.

В нашей семье не были приняты нежности, и я никогда не целовала его и не брала за руку. Он сам иногда проявлял инициативу, накрывая мою руку своей ладонью.

В детстве я вихрем носилась повсюду, но прадеда покидала с большой неохотой, медленно брела через сад и нехотя тащилась по тропинке через соседские сады, зная, что ожидает меня впереди. Подходя к нашему дому, я слышала шумную возню братьев — обычное дело у мальчишек — и громкие крики матери, которая тщетно пыталась их урезонить. Здесь никто никого не слушал, а уж меня тем более. Пока я оставалась вне поля зрения матери, я была в доме невидимкой. Я никогда не вмешивалась в драки и перепалки, каждый день происходившие между мальчишками. Я, бывало, оставлю окно своей спальни приоткрытым, чтобы проскользнуть к себе, не заходя через заднюю дверь в кухню, где почти постоянно обитала моя мать. Можно было смело положиться на старшего брата, который просовывал голову в мою комнату, сообщая, что мне пора накрывать на стол к обеду. Это была сугубо моя обязанность. Уборка со стола и мытье посуды тоже входили в круг женских обязанностей. Зачастую старший брат или отец помогали мне вымыть посуду. За столом не разрешалось разговаривать, если только один из родителей не задавал кому-то из нас вопрос, и, как уже было сказано, явно чувствовалось, что мы, дети, не в состоянии сказать нечто достойное внимания.

По сути дела, у нас дома зазорно было слушать. Если я, войдя в комнату, натыкалась на мать, которая разговаривала с другим членом семьи или с гостем, и задерживалась там, она сразу же набрасывалась на меня, обвиняя в подслушивании. Мне приказывали немедленно выйти из комнаты, не дав даже возможности поздороваться.

Поскольку я была пытливым ребенком, интуитивно понимающим важность того, что могут рассказать взрослые, на меня это все оказывало противоположное действие. Я хотела знать, о чем таком разговаривают взрослые, я хотела знать все. Я чувствовала, что есть вещи, не предназначенные для моих ушей, и это еще больше укрепляло мою решимость все разузнать. Я так мало знала о собственной семье, но ясно было — многие секреты передавались друг другу шепотом.

Меня поразил тот день, когда я услышала разговор матери и бабушки о смерти отца моей подруги. Подруги не было в школе два дня, но причину не объяснили. Я так и не поняла, почему нельзя было мне об этом сказать, чтобы я могла утешить ее. Она вернулась в школу только через несколько недель и рассказала мне, что ей пришлось остаться дома и помогать с младшими братьями и сестрами, потому что ее мать не выходила из спальни. Моя подруга все реже приходила в школу. Когда я спросила свою мать, почему моя подруга не ходит в школу, то она ответила мне, что есть более важные вещи, чем школа, например забота о близких, и что вообще это не мое дело. Она так и не сказала мне про смерть отца моей подруги.

В какой-то момент до меня дошло, что именно женщины из моей семьи — мать, бабушка, тети — никогда ничего мне не рассказывали, никогда не слушали то, что я им говорила. Хотя мой отец не был таким словоохотливым, как прадед, он умел хорошо слушать меня, свою единственную дочь. Если я заставала его в одиночестве, в хорошем настроении, в конце дня и если поблизости не было матери, то мы разговаривали.

Он как будто извинялся за то, как со мной обращается моя мать, пытаясь объяснить это ее постоянной занятостью домашними делами, заботой о детях, говоря, что она не хотела бы для меня подобной жизни. Для меня это не имело никакого смысла. Как и прадед, отец был спокойным, добрым человеком. Говоря, он никогда не повышал голоса. Если была возможность, то в выходные или на школьных каникулах он старался общаться со мной и моим старшим братом, брал нас на прогулки, иногда рассказывал о своей жизни в Шотландии. Он придерживался строгой морали и умел отличать добро от зла. Ненавидел сплетни. Я стала гордиться отцом еще больше, когда однажды, заглядывая из коридора в кухню, где сидели и сплетничали мать с бабкой, я увидела, как вошел отец, налил себе стакан молока и стал пить. Женщины не обращали на него внимания.

Он пробыл там всего одну-две минуты, но ему явно не понравился их разговор. Я слышала, как он сказал бабушке, что с него довольно злобных сплетен и ей пора уходить. Обидевшись, моя бабка напустилась на него с руганью, стала называть его чужаком, которому здесь не место. Он спокойно повторил, чтобы она шла домой. Не вставая со скамьи, бабушка схватила тарелку и запустила ему в голову. Он лишь сказал: «Вам точно пора уходить».

Моя мать последовала за своей матерью, извиняясь и говоря, что отец не хотел сказать ничего такого. Я вошла в кухню и спросила отца, все ли с ним в порядке. Широко улыбнувшись, он сказал, что все хорошо и что она — моя бабка, — вероятно, уже давно хотела это сделать. Мы вместе убрали осколки тарелки.

Он говорил мне, что действительно чувствовал себя чужаком. Никто в нашей семье не слушал его и не спрашивал его совета. Уже пять поколений предков моей матери жили в деревне и прилегающих местностях. Мой отец родился в Шотландии и переехал в Новую Зеландию взрослым. Местные жители не были знакомы с его родственниками. Родившись в очень большой семье, он был одним из самых младших среди шестнадцати детей. Когда вырос, он четыре года изучал медицину, но, не доучившись на врача, вступил в Британскую армию и стал на войне санитаром. Он почти ничего не рассказывал мне о своей военной службе, только о том, что не мог вернуться к прежней жизни и подался в Новую Зеландию. Здесь он стал с удовольствием работать на земле. Полагаю, он так и не был до конца принят в семью, в общину. Похоже, это его не беспокоило.

Я искренне сожалею о том, что мало расспрашивала отца о семье. Мне известны какие-то разрозненные факты, но, по сути дела, немного. В то время мне было неведомо, что, если хочешь что-то узнать, надо сначала спросить. Напротив, я считала, что спрашивать ни в коем случае нельзя. Я ждала, что он сам расскажет мне, как делал это прадед. Или, быть может, мать и ее родные отбили у меня всякую охоту задавать вопросы, и я опасалась такой же реакции от отца. Или же он не рассказывал мне, потому что не привык, чтобы родственники проявляли интерес к его историям. Я очень сожалею, что не приложила достаточно усилий, чтобы лучше узнать отца, заставить его рассказать мне о своем прошлом, о своих надеждах и мечтах. Он знал, что я много времени проводила у прадеда, и часто спрашивал: «Как там поживает старик?» — а потом выслушивал мой подробный рассказ о том, что я узнала от прадеда. Отец знал, как я люблю слушать истории, даже повторение одних и тех же историй, и все же никогда не предлагал мне что-нибудь рассказать, как прадедушка. Он также знал, что я не рассказываю матери, как провожу время с прадедом. В ее понимании я просто выполняла свой долг. Как же она ошибалась!

Когда много позже я работала в департаменте социальной помощи большого госпиталя, то было совсем несложно слушать пациентов, их родственников и сиделок. Я часто думала о прадеде и о том, что, слушая его, я научилась слушать и слышать обращенные ко мне слова. Только слушая, я могла откликнуться и постараться помочь. Часто бывает достаточно просто выслушать человека, даже ни во что не вмешиваясь. Всматриваясь девочкой в глаза прадеда, я видела в них удовлетворение, которое он испытывал от бесед со мной, и внутренний покой от осознания того, что ему наконец удалось поделиться с кем-то своим опытом и быть услышанным.

Анализируя свои встречи и разговоры с людьми, пережившими Холокост, — все они были весьма преклонного возраста, — только теперь, вновь обращаясь ко времени, когда слушала своего прадеда, я сопоставляю факты: его возраст, уходящие годы жизни и потребность поговорить с кем-нибудь, кто выслушает его. Может быть, я просто оказалась нужным человеком в нужное время его жизни. К тому времени как мой отец дожил до такого возраста, я была уже замужем, с маленькими детьми и жила в другой стране. Иногда я спрашивала себя: нашелся ли кто-то в последний год его жизни, может быть сиделка в доме престарелых, с кем можно было поговорить?

Благодаря успеху моих книг «Татуировщик из Освенцима» и «Дорога из Освенцима», герои которых

переживают ужасающий период истории, я получила привилегию встречаться со многими людьми, разделившими судьбу Лале, Г иты и Силки. Я принимаю участие в различных мероприятиях, проходящих по всему свету, во многих странах, где встречаюсь с людьми, пережившими Холокост. Рассказывая истории из своей жизни, они подчас могут уделить мне лишь несколько минут, иногда — больше. На этих мероприятиях я часто выслушиваю совершенно удивительные истории выживания, любви — истории надежды. Также я получаю послания и письма от людей со всего света, которые, сопереживая рассказанным в романах историям, стремятся поделиться со мной собственным опытом. Что меня удивило и растрогало, так это то, что некоторые люди поделились со мной историями, не связанными с Холокостом. Это люди, пережившие тяжелую болезнь, смерть близких, недавние конфликты. Их объединяет одно: они прочли историю Лале и Гиты и зарядились от нее надеждой. Надеждой на то, что у них тоже может быть хорошая жизнь. Надеждой на то, что благодаря или вопреки их страданиям у их детей и внуков будет хорошая жизнь.

Способность старых мужчин и женщин кратко рассказать мне истории, наполненные сильными эмоциями и болью и заканчивающиеся словами: «Но я прожил хорошую жизнь», внушает мне благоговение перед этими обыкновенными людьми, такими вдохновенными и оптимистичными. Следует признать, что они пропустили через себя нашу историю, они — это наша живая история. Они не просят ничего взамен. Нужно только, чтобы кто-нибудь их выслушал, узнал об их прошлом, оценил сделанный ими выбор, позволивший им сегодня быть здесь. Приобщение к этим рассказам я воспринимала как дар, как огромную привилегию. Тот факт, что я сумела сделать из некоторых историй художественные произведения, совершенно изменил мою жизнь. И я уверена, это результат того, что я умела слушать.

Однажды вечером в начале 2020 года я оказалась в гостиной квартиры в Израиле, где жила девяностодвухлетняя женщина, пережившая Холокост и знавшая Лале и Г иту по Освенциму. К истории о том, как я там очутилась, я вернусь в этой книге чуть позже. Мы сидели, а ее дочь, переводя для меня с иврита на английский, читала вслух признания ее умершей тети, сестры этой старой женщины. Эта старая женщина — одна из трех сестер, историю которых я надеюсь рассказать в своем следующем романе. Я часто думаю о последних словах ее истории, являющейся частной собственностью их семьи. Вот эти слова: «НЕ СУДИТЕ НАС».

Слишком часто мои читатели критикуют тот или иной выбор, сделанный Лале в Освенциме. Безусловно, он нарушал правила, он выживал там, где другие не смогли. Это — «вина» всех выживших после Холокоста. Слишком часто я вынуждена прикусить язык, признавая, что читатели имеют право на собственное мнение, но мысленно выкрикиваю слова: «Не надо судить! Вас там не было, вы не можете знать, какой выбор сделали бы в подобных обстоятельствах». Спешу добавить, что в лагерях не нашлось никого, кто осуждал бы выбор Лале, Гиты или Силки. И зачастую это было не решение или выбор — просто так получалось, что им в чем-то везло, предоставлялась та или иная редкая и счастливая возможность.

Когда в нашем обществе, помешанном на молодежной культуре, человек достигает определенного возраста, он может сделаться невидимкой, если только он не знаменитость. А знаменитых женщин часто критикуют и высмеивают. У ваших бабушек и дедушек, у пожилой соседки, у незнакомого старика, на которого вы натолкнулись на улице, потому что не заметили его, — у всех есть своя мудрость, свои истории, прислушавшись к которым вы безмерно обогатите свою жизнь. Мы — и сейчас я причисляю себя к «невидимкам» — не хотим учить вас, как прожить вашу жизнь. Мы не хотим предостеречь вас от тех ошибок, которые совершили мы сами. Совсем наоборот. Вам необходимо совершать собственные ошибки — и таким образом учиться жить. Но если вы найдете время выслушать рассказы из жизненного опыта ваших близких, то вам легче будет учиться на собственных ошибках. Узнавая факты из жизни окружающих вас людей, вы сможете приложить что-то к ситуации, в которой оказались сами. Со вниманием слушая людей, вы будете вознаграждены. Это я знаю точно.

Мир охвачен пандемией. Пандемией, гораздо чаще убивающей пожилых, чем молодых. Из уважения к пожилым членам семьи и для их безопасности нас просят соблюдать социальную дистанцию и карантин. Насморк или кашель молодого человека может оказаться смертельным для пожилого. Безусловно, нравственность нации оценивается по тому, как она относится к людям, создавшим общины вокруг нас. С восхищением мы узнаем из прессы о множестве людей из всех стран и общин, которые добровольно вызвались помогать тем, кто находится в изоляции, почти не имея средств к существованию или возможности покупать еду. Сюда входит и группа людей, называемых пожилыми гражданами. Мне доводилось слышать, как пожилые члены семьи просили помощников «притормозить» и приносить поменьше продуктов, поскольку им столько не съесть!

В разных культурах и общинах забота о пожилых людях разнится. Пока я сидела у кровати прабабки и читала ей или слушала рассказы прадеда, моя мать старалась приготовить им хорошую еду. Имея в семье пятерых детей, которых надо было накормить, да еще зачастую фермерских работников, она жила под девизом: сначала накормить животных, потом стариков, потом маленьких детей, а затем всех прочих. Меня всегда забавляло, что животные у нее были на первом месте.

Моего прадеда любили и почитали не потому только, что он был старейшим в нашей семье. Мы все знали о том, что он молодым парнем ушел на войну. В нашей семье почитали и уважали всех мужчин, которые воевали, и некоторые из них пожертвовали своими жизнями. Прадеда почитали больше других.

Прадед уехал из Новой Зеландии в Южную Африку, где принимал участие в Бурской войне (1899-1902). По сути дела, это была война за независимость бурских республик (нынешней ЮАР), стремившихся выйти из-под влияния Британской империи. Как и во многих других военных конфликтах, молодых людей из колоний вербовали в Британскую армию. Моего прадеда не должны были забрать, он был слишком молод. Но его старший брат хотел записаться на службу, и их мать попросила прадеда сопровождать брата верхом от их дома до Окленда, проделав путь в двести километров. У них ушло на это три дня и две ночи. По пути их кормили на фермах и давали ночлег в сараях.

Критерием отбора в Британскую армию (в то время Новая Зеландия не имела своей армии) было умение ездить верхом. Мой прадед смотрел, как его брат проскакал галопом требуемый отрезок. Потом офицер велел прадеду сделать то же самое, и тот подчинился. Прадед ездил лучше брата. Его попросили подписать какую-то бумажку. Он подписал и тем самым был завербован на войну. Потом братья ненадолго вернулись домой, а через месяц вновь были в Окленде, откуда на корабле отправились в Южную Африку вместе со своими конями. Моему прадеду было всего шестнадцать. Мать умоляла его не ездить: «Это ошибка, он слишком молод». Но отец, очевидно, сказал ей: «Пусть мальчик сам сделает свой выбор». Прадед говорил

мне, что никак не мог допустить, чтобы его брат Джеймс «один там развлекался». Конечно, он совсем не это имел в виду. Он не хотел, чтобы брат был один, без родных, так далеко от дома. Дома у братьев остались четыре сестры и брат, на тринадцать лет моложе прадеда, совсем малыш.

Вскоре после прибытия в Южную Африку прадедушка оказался на поверке, проводимой в присутствии фельдмаршала Горацио Герберта Китченера. На вопрос о возрасте он признался, что ему шестнадцать. Китченер освободил прадеда от участия в сражениях, сделав его мальчиком на посылках. Прадед стал выполнять отдельные поручения, повсюду сопровождая фельдмаршала. Китченер написал письмо матери прадеда, обещая позаботиться о ее сыне и вернуть его домой целым и невредимым. Моя прапрабабка получила два письма от фельдмаршала. В настоящее время эти письма находятся в местном музее. Мне доводилось читать письма Китченера, написанные изящным почерком. Я сознавала, что это ценные семейные реликвии. Несколько лет спустя, когда я посещала музей, мое сердце переполнилось гордостью при виде коллекции артефактов, а также этих писем, помеченных бирками с указанием на то, что их на время взяли из семьи. Китченер действительно вернул сына матери целым и невредимым. Старший брат прадеда также вернулся в Новую Зеландию.

Вот о чем рассказывал мне прадедушка, когда мы с ним вечерами сидели на задней террасе его дома. О том, как шестнадцатилетним мальчиком он ездил с фельдмаршалом Китченером по всей Южной Африке. Как общался с местными туземцами из африканских племен. Он рассказывал мне о военных кампаниях, о которых узнавал раньше других, поскольку работал в тесном контакте с Китченером. Те ценные артефакты, которые он привез с собой и показывал мне, объясняя, как нашел их, теперь тоже находятся в музее. Легко было бы с пренебрежением отнестись к Китченеру и его роли в завоевании Южной

Африки. Многие так и поступают. Я могу лишь испытывать к нему признательность, ведь благодаря его заботе о моем прадеде я появилась на свет и проживаю эту чудесную, интересную, стоящую жизнь. Иногда все очень просто, так ведь? Политика и история остаются в стороне, и через поколения доходят отголоски неприметных гуманных поступков.

Я знала, что прадедушка ни с кем больше не говорил открыто о том времени, что рассказанное мне было нашим, и только нашим секретом, который нельзя было никому раскрывать. Он говорил мне, что моя прабабка запрещала ему рассказывать об этом. Звучит знакомо? Я ни разу не слышала, чтобы он рассказывал о своей жизни другим членам нашей семьи — кому-нибудь в отдельности или на семейных сходках. Меня часто поражало то, с какой грустью он рассказывал мне о жестокости войны, чему был свидетелем, в особенности в отношении африканцев.

Я много раз слышала, как взрослые члены семьи называют прадеда раздражительным или замкнутым. Мне казалось, они в основном игнорируют его, обращая все внимание на мою прабабку. В то время он редко открыто проявлял любовь ко мне или к кому-нибудь еще, но всякий раз, увидев меня, а это случалось каждый день на протяжении многих лет, он тепло улыбался, похлопывал меня по плечу или подмигивал, если вокруг были люди. Всю жизнь я знала, что для этого человека, этого мужчины я была кем-то особенным. Наверное, слушая его, я помогала ему, и он для меня в детстве значил очень многое. В семье, лишенной эмоциональных и чувственных проявлений любви, он был для меня большим утешением именно в то время, когда я особенно в этом нуждалась.

В апреле 1971 года я уехала из своего городка в Новой Зеландии и оказалась в большом городе Мельбурне в Австралии. Перед отъездом я навестила прадеда в доме престарелых для ветеранов войны в Окленде, где он жил некоторое время. Мы сидели на террасе, выходящей в сад, не сильно отличающейся от той, где мы сиживали в моем детстве. На этот раз в основном говорила я, рассказывая ему о своем желании расправить крылья. Он сказал, что это лучшее, что я могу сделать: уехать из городка, в котором выросла и где все меня знали, чтобы найти свое место в мире. Прадед умер 29 сентября, пять месяцев спустя. Я не поехала на его похороны. В этом не было необходимости. Он знал, как я к нему относилась. Я предпочла горевать в одиночестве.

Мои внуки еще маленькие. Пока им нужно лишь слышать от бабушки, как сильно она их любит, как ей нравится быть с ними и слушать их. Они уже сейчас отличные рассказчики. Обычный эпизод из детского сада или школы рассказывается в подробностях, с энергичной жестикуляцией. Я внимательно слушаю, наслаждаясь выразительностью маленьких лиц.

Надеюсь, когда они подрастут, я смогу стать для каждого из них тем, чем был для меня мой прадед. Человеком, готовым выслушать все, что они захотят сказать, — что бы это ни было. Не имеет значения важность их слов, главное — дать им возможность высказаться. И может быть, если они захотят послушать меня, я расскажу им некоторые истории, услышанные мной в моем путешествии по жизни. Может быть, когда-нибудь я расскажу им о прадеде.

Если у кого-то из ваших родственников или друзей есть какая-то вещь, большая или маленькая, ценная или нет, которую они берегут, попросите их рассказать о том, что значит для них эта вещь. Дайте им возможность поделиться с вами своей привязанностью к этой вещи. Может быть, это что-то дорогое или же всего-навсего шарики для игры, бесценные для владельца. Что бы там ни было, существует связанная с этой вещью история. Далее я излагаю некоторые идеи по поводу того, как поощрять наших стариков к рассказам об их прошлом.

1 Священное место, использовавшееся как в религиозных, так и в общественных целях.

Практические подсказки

на тему о том, как следует слушать

наших стариков

Кто не знаком с сожалениями после кончины дорогого пожилого друга или родственника: «Ах, если бы только я спросил его об этом...»? И все же в суете нашей деятельной жизни зачастую нам трудно найти время сесть и послушать истории, которые мы могли бы выслушать десять раз до этого. Советую вам выделить на это время, ибо если эта возможность упущена, то упущена навсегда.

Простые вопросы

С возрастом ранние воспоминания зачастую обостряются даже у людей, страдающих болезнью Альцгеймера или другими формами старческой деменции. Ваши родители или бабушки и дедушки, вероятно, будут вспоминать свое раннее детство или школьные годы с отчетливостью, не присущей активной жизни. Если вы хорошо их знаете, можете спросить о любимых игрушках, первом дне в школе, может быть, о самых первых воспоминаниях. С этих воспоминаний обычно хорошо начинать их путешествие назад в прошлое, но для начала разговора полезно также задавать конкретные вопросы, относящиеся к тому, что вы в данный момент делаете вместе. Например, если вы вместе пьете чай с тортом, попробуйте спросить:

— Какая у тебя была любимая еда в детстве?

— Кто готовил еду в вашей семье?

— Когда и где вы принимали пищу?

— Ты всегда сидел за столом на одном и том же месте?

— У тебя была своя тарелка или чашка?

Конкретные вопросы наподобие этих, возникающие в определенной ситуации и требующие простых конкретных ответов, могут показать, как чувствовал себя пожилой человек в своей семье и какое место занимал в ней. Выслушивайте ответы, деликатно побуждайте к новым подробностям, и у вас может возникнуть желание узнать лучше жизнь этого человека.

Как я знаю из собственного опыта с Лале, на то, чтобы выстроить доверительные отношения между пожилым и более молодым человеком, уйдет время, но если вы начнете не спеша, с обманчиво простых вопросов, приведенных выше, то обнаружите, что заложили основу для продолжения разговора. Всегда можно использовать подобные базовые вопросы в качестве надежной отправной точки для более глубокого анализа.

«В прошлый раз мы говорили о том, как вы любили мамины кексы. Помните, как она их пекла? Она разрешала вам помогать? Что вы чувствовали, когда она ставила тарелку с ними перед вами?»

Примерно так можно начать разговор о детстве вашего пожилого собеседника. Поскольку вопросы вполне конкретные, они не должны вызвать настороженность. Отвечая вам, ваш собеседник, возможно, вспомнит что-то еще из своего детства, создавая атмосферу доверия и интереса, и это в дальнейшем окупится сторицей. Вспыхнувшие в памяти человека воспоминания, которыми он делится с вами, вызывают у него невольную улыбку, непроизвольный смешок, и это замечательно.

Использование предметов

Чашка чая или, как в моем случае с Лале, ужасного кофе — успокаивающий домашний ритуал. Но, выпив одну чашку и налив себе и собеседнику следующую, вы можете почувствовать, что интерес вашего собеседника ослаб и он (или она) не готов дальше делиться с вами воспоминаниями. Если вы чувствуете, что натыкаетесь на глухую стену и не в состоянии продолжить чаепитие, то я бы порекомендовала оживить разговор с помощью какого-либо физического объекта.

Как я уже упоминала, когда я навещала прадеда, он часто демонстрировал мне какие-либо предметы, например письма, написанные Китченером его родителям, свои военные медали. Он, бывало, протянет мне эти ценные предметы и, пока я верчу их в руках, рассматривая со всех сторон, рассказывает историю происхождения каждого из них. Интуитивно я смотрела на сам предмет, а не в глаза прадеда, и, пожалуй, это давало ему возможность сконцентрироваться и вспоминать более свободно, не отслеживая мою реакцию на его слова. При беседе с человеком, вспоминающим свое прошлое, необязательно все время смотреть ему в глаза. По сути дела, я посоветовала бы избегать этого, пусть его глаза блуждают. Скорее уж его глаза будут смотреть не на вас, а будут мысленно возвращаться к прошлому во времени и пространстве. Пускай пожилой человек остается там столько, сколько пожелает.

Моя подруга Дженни рассказывала мне, как приехала к своей пожилой свекрови, чтобы помочь ей упаковать вещи к переезду из дома, в котором та прожила более шестидесяти лет. Пока две женщины разбирали и паковали предметы обстановки, картины, украшения, свекровь Дженни подробно описывала ей каждую вещь: где и когда купила ее или кто подарил ей эту вещь и как это было для нее важно. Дженни отзывалась о своей свекрови как о скрытной женщине, обычно не стремившейся рассказывать о своей личной жизни, но, занимаясь вместе с Дженни упаковкой дорогих для нее вещей, она сумела поделиться важной семейной историей.

Если вы регулярно навещаете пожилого родственника или знакомого, почему бы не захватить с собой какой-нибудь предмет, способный подстегнуть память? Возможно, этот человек упомянул о том, как проводил когда-то отпуск, — принесите карту или найдите фотографии того места и вместе рассмотрите их. Может быть, пожилой человек сидит в любимом старом кресле — где он его купил? Как это кресло попало в гостиную? Вероятно, вы увидите в комнате фотографии. Выберите одну из них и попросите разрешения рассмотреть ее. И если не знаете, спросите, кто изображен на снимке, где и когда был сделан снимок. Освежить память помогут также предметы декора комнаты или другие фотоснимки и картины. Внимательно обращайтесь с этими предметами: тот факт, что они много лет хранятся или выставлены на обозрение, говорит об их ценности — не обязательно по стоимости, а по значимости.

Размышления

К этому моменту вы должны были установить уровень доверия, позволяющий перекинуть мостик между поколениями. Ваш пожилой собеседник, возможно, успел рассказать смешные случаи из своей жизни и, наверное, если он ваш родственник, эпизоды из вашего детства. Вы увидите этого пожилого человека в новом свете — как энергичную независимую личность с жизненным опытом, которым он хочет поделиться. Почувствовав, что заработали право чуть дальше углубиться в прошлое старика, вы захотите попросить его проанализировать уроки, преподанные жизнью.

Опять же я предпочитаю не спрашивать об этом прямо. Из моего опыта, когда ждешь прямых подсказок, обычно получаешь ненужный практический совет, хотя, должна признать, я часто сама давала советы, и это нормально: «Всегда чисти обувь», «Обращайся с другими так, как хочешь, чтобы обращались с тобой», «Носи чистые трусы, на тот случай если тебя собьет автобус». Чего я добиваюсь и чего, надеюсь, добиваетесь вы, раз уж читаете эту книгу, — это нечто, наводящее на более глубокие размышления. Вот один из способов, как достичь этого.

Почему бы вам не спросить вашего пожилого собеседника, что именно он сказал бы себе молодому, сидящему перед ним? Повстречай ваш старик этого, вероятно, беспокойного, неуверенного молодого человека, какой бы совет и поддержку он ему предложил? Чего бы он посоветовал избегать, что выбрать для себя и чем бы он стал гордиться? Для облегчения задачи можно поставить рядом пустой стул, предложив старику представить, что его молодое «я» сидит прямо здесь, и тогда вы оба, избегая пристальных взглядов друг на друга, сфокусируетесь на этом стуле. Вы можете спросить, во что одет этот молодой человек, слушает ли он и в какой позе сидит на стуле. Устанавливая подлинный контакт с молодым «я», не торопитесь. Данный прием может оказать сильное эмоциональное воздействие, предложив слушателю незабываемый жизненный урок.

Должна заранее сказать, что никогда не пользовалась этим приемом в беседах с Лале. Его потребность рассказать свою историю, какой бы мучительной она ни была, требовала от меня такого внимания, что я лишь слушала с полным доверием, следуя за ним и осторожно выспрашивая о подробностях, когда это было удобно. Хотя большинство нынешних пожилых людей не были свидетелями Холокоста, многих из них приходится упрашивать рассказать что-нибудь из своей жизни, поскольку некоторые считают, что в их жизни не происходило ничего необыкновенного. Но я с этим не согласна: каждый из нас проживает исключительную жизнь, у каждого есть что рассказать и кому-то будет интересно послушать. Надеюсь, мои советы подтолкнут вас к разговору с пожилым человеком, и я гарантирую, что вы с пользой проведете это время.

2

Слушая Лале

Если просыпаешься утром, значит это хороший день. Лале Соколов

В декабре 2003 года я случайно встретилась с подругой, которую не видела несколько месяцев. Сидя со мной за чашкой кофе, она вскользь сказала мне: «Ты ведь интересуешься сценариями, да? У меня есть друг, у которого только что умерла мать. Его отец — ему восемьдесят семь лет — попросил найти человека, которому он мог бы рассказать свою историю, и этот человек не должен быть евреем. Ты не еврейка, не хочешь встретиться с ним?» Я спросила ее, знает ли она, о чем эта история. Нет, ответила она, не знает. Заинтересовавшись, я согласилась. Неделю спустя в летний солнечный воскресный день Южного полушария я вышла из дому, чтобы встретиться с Лале Соколовым.

Счастливой Хануки! Сча-а-астливой Хануки! Пока еду за рулем на встречу, репетирую эту незнакомую фразу. Я смутно представляю себе, что Ханука — еврейский праздник света. Проезжаю по улицам, украшенным к Рождеству, и размышляю о том, какой будет моя первая фраза. Не прозвучит ли глупо пожелание «счастливой Хануки» с моим новозеландским акцентом? Ах, но постойте... Мужчина, с которым я встречаюсь, недавно потерял свою жену. Может быть, неправильно использовать фразу со словом «счастливый». Мое настроение меняется. Сверкающие рождественские венки, колокольчики и веселые Санты больше не вызывают улыбку. Теперь я с опаской приближаюсь к месту назначения.

Двери открываются, и передо мной предстает маленький худощавый пожилой джентльмен. С двух сторон от него, как стража, две собаки. Одна не больше моей кошки, другая размером с мелкого пони, но по виду совсем не дружелюбная.

— Я — Лале, а это мои малыши Тутси и Бам-Бам.

Похоже, на этом официальное представление заканчивается, и следующее слово «входите» звучит скорее не как приглашение, а как приказ. Все трое резко поворачиваются и шаркающей походкой идут гуськом по коридору. Закрыв дверь, я иду следом за ними. Мне не дали возможности сказать приветствие, и я пока не успела понять, какое имя к какому «малышу» относится.

Конвой входит в безукоризненно чистую комнату, настоящий храм 1960-х. Мужчина останавливается у безупречно отполированного большого обеденного стола.

— Садитесь, — велит он и указывает на выбранный для меня стул.

Я сажусь. Удовлетворенный Лале вместе с малышами бредет в смежную комнату. Меня оставляют для обозрения окружающей обстановки — повсюду чувствуется рука домовитой хозяйки. Огромные цветы на коврах, стены, увешанные гравюрами и семейными фотографиями, сервант, заставленный превосходным хрусталем. Над ним висит картина, привлекшая мое внимание: на розовом коврике, расстеленном на земле, стоит на коленях цыганка. За ее левое ухо заправлен красный цветок, в правое ухо продето большое кольцо, на плечи волнами падают роскошные черные волосы. На шее три нитки бус, пухлые розовые губы, темные пронзительные глаза смотрят прямо на зрителя. На ней длинная юбка бутылочного цвета и кремовая блузка с пышными рукавами. На плечи наброшен шарф. Из-под юбки выглядывают пальцы босых ног. Перед ней разложены три игральные карты. Она указывает на одну из них: это туз червей.

Несколько минут спустя торжественно появляется Лале вместе с малышами. Передо мной ставятся чашка с блюдцем и десертная тарелка с шестью аккуратно разложенными вафлями. Лале садится справа от меня, собаки встают на страже с обеих сторон.

— Вы пробовали это раньше? — указывая на вафли, спрашивает он.

— Да, такие вафли — одна из немногих вещей из моего детства, которые можно сейчас купить.

— Но могу поспорить, это были не такие вафли...

Меня вновь оставляют в одиночестве, и троица опять шествует на кухню. Вскоре они появляются, и передо мной на стол кладется пачка с вафлями. Меня начинают тревожить эти уходы и приходы. Я не знаю, что сказать, если все они снова исчезнут.

— Ну так как, вы пробовали такие раньше? — повторяет Лале.

Сидевшие до того собаки ложатся по обе стороны от него, не спуская с меня пристальных глаз.

— Нет, теперь я уверена, что раньше не пробовала.

— В том-то и дело. Понимаете, они из Израиля. Вы ведь это не прочтете, да?

Я переворачиваю пачку, глядя на незнакомые буквы:

— Полагаю, здесь написано на иврите, так что я не прочту, конечно, но могу сказать, это чертовски хорошие вафли!

Первое подобие улыбки.

— Насколько быстро вы можете записывать?

— Не могу ответить на этот вопрос, зависит от того, что именно я записываю.

— Ну, лучше вам писать побыстрее, потому что у меня мало времени.

Первый проблеск паники. Я намеренно не принесла с собой письменные принадлежности, просто хотела послушать историю и обдумать, как буду излагать ее.

Взглянув на часы, я спрашиваю:

— Простите, сколько у вас времени?

— Немного.

— Вам надо быть в каком-то другом месте?

— Да, мне надо быть с моей Г итой.

Я пытаюсь заглянуть в глаза этому хилому 87-летнему старику, только что произнесшему имя своей недавно скончавшейся жены. Он не поднимает головы.

— Мистер Соколов, у меня нет желания вас расстраивать. Если не хотите сейчас беседовать со мной, ничего страшного. Вы угостили меня хорошим кофе, и я наслаждаюсь вашими вафлями.

Но я ему солгала. Это была первая из многих, многих чашек скверного кофе, который сварит для меня Лале.

— Вы не были знакомы с Г итой?

— Нет.

— Хотите взглянуть на ее фотографию?

Я не успеваю ответить, как он вместе со своей компанией вновь поднимается, направляясь к ближайшему шкафу с открытыми полками, на которых помещаются большой телевизор и фотография Гиты и Лале.

Протягивая мне фотографию, он говорит:

— Она была самой красивой девушкой из тех, что я встречал. Я держал ее за руку, глядел в ее испуганные глаза, и я выбивал цифры на ее руке. Вы это знали? Знали, что я был татуировщиком в Освенциме?

Не отрывая глаз от фотографии улыбающейся Г иты (ей лет семьдесят с небольшим), которая сидит рядом с красивым мужчиной, обнимающим ее за плечи, я потрясена, до меня еще не совсем дошли его слова.

Фотография ставится обратно на прежнее место. Я замечаю, что и фото, и телевизор стоят так, чтобы их было хорошо видно из ближайшего кресла с откидной спинкой.

— Раз уж вы пришли сюда, я должен рассказать вам свою историю, да?

— Только если захотите.

Я опускаю взгляд на его охранников, у которых теперь довольно сонный вид.

— Когда-то я был красивым парнем.

Порывшись в бумажнике, он извлекает потрепанную фотографию из паспорта и показывает мне. На меня смотрит красивый улыбающийся двадцатичетырехлетний Людвиг Эйзенберг. Позже он расскажет мне, как после войны изменил фамилию на Соколов, чтобы она звучала «по-русски» и, полагаю, чтобы скрыть, что он еврей. Нет, не просто красивый. Я вижу в нем высокомерие, самоуверенность. Это нагловатый обходительный мужчина, знающий себе цену и знающий, какое место займет в мире.

— Я был маменькин сынок. И всегда это знал, никогда не отрицал.

— И...

— И что?

В течение следующих двух часов я слушала Лале. Это были обрывки историй, воспоминаний, часто произнесенные быстро, взахлеб и почти не имеющие логической связи друг с другом. Он незаметно переходил с английского, по-видимому, на словацкий, иногда на немецкий и время от времени на русский и польский. Малыши не двигались, но постепенно стало понятно, что Лале нервничает, что он устал. Когда он сказал, что был в Освенциме татуировщиком, я перебила его и спросила, что он имеет в виду. Он взглянул на меня как на идиотку. Я не поняла, потому ли это, что я перебила его или просто должна была знать, о чем он говорит.

— Татуировщик. Я был татуировщиком в Освенциме. Выбивал номера, — терпеливо объяснил он. — Я сделал ее номер. Пока выбивал номер, я держал ее за руку и смотрел ей в глаза. — Не было нужды говорить, о ком он рассказывает. — Я понял тогда, в ту самую секунду, что никогда не полюблю другую.

Как и пятнадцать лет назад, впервые услышав эти слова Лале: «никогда не полюблю другую», я и сейчас испытываю ту же дрожь.

Теперь он прижимает к груди фотографию, на которой он с Г итой и которая все это время стояла на столе между нами, словно Гита участвовала в нашем разговоре. Я слышала глухое биение его страждущего сердца. Я чувствовала, как и мое сердце бьется сильнее, сопереживая его горю и боли.

Протянув руку, я осторожно положила ладонь ему на локоть. Рукав его рубашки соскользнул, частично обнажив его собственный номер заключенного. Я уставилась на эти цифры. Он заметил. Я отвела руку, и он закатал рукав и с гордостью вытянул передо мной свою левую руку.

— Тридцать две тысячи четыреста седьмой, — вслух произнес он.

Я долго рассматривала поблекшие сине-зеленые цифры.

— Кто? — прошептала я. — Вы знаете, кто нанес вам номер?

— Конечно знаю. Это был Пепан. Пепан выбил мне номер.

Через некоторое время я спросила Лале, смотрит ли он соревнования по теннису. Я чувствовала, что пора сделать перерыв в разговорах об этом темном, мучительном периоде его жизни. Я хорошо понимала, как разговаривать с людьми об их тяжелых временах и как переключать их с больной темы, разрушая чары, окутывающие и рассказчика, и слушателя. Если уж мне было тяжело слушать его недосказанные истории, то каково было ему их рассказывать?

Да, он любит теннис. И футбол, и баскетбол, и легкую атлетику.

— А как насчет крикета? — спросила я. — Сейчас сезон крикета.

Нет, он не поклонник крикета. Не видит смысла в игре, в которую можно играть до пяти дней подряд и не определить победителя.

В конце концов я поняла, что пора уходить.

— Можно прийти к вам на следующей неделе? — спросила я.

— Прежде чем отвечу, я хочу спросить вас кое о чем. Много ли вы знаете о Холокосте?

Я смущенно опустила голову:

— Очень жаль, но в моей деревенской школе в Новой Зеландии, которую я окончила много лет назад, нам почти ничего не рассказывали о Холокосте. К сожалению, с тех пор я узнала мало нового.

— Отлично, — сказал он. — Вы вполне подойдете.

— Мне надо вас о чем-то спросить, мистер Соколов. Почему вы хотите говорить с человеком нееврейской национальности?

— Это просто. Я хочу беседовать с человеком, не связанным с Холокостом.

— Почему?

— Не верю, что где-то живут евреи, на которых не повлиял бы Холокост — либо лично на человека, либо через его родных или друзей. Если на человека давит груз знания, он не сможет написать мою историю.

— А вам известно, что раньше я не писала книг? Я ходила на курсы сценаристов и написала несколько сценариев, но ни один из них не пошел в дело.

Я испытывала потребность исповедаться в моих несуществующих писательских достижениях. Будучи фанаткой кино, я наивно полагала, что если стану в выходные посещать курсы и консультации для сценаристов, читать сценарии кинофильмов и изучать законченные фильмы, то смогу написать сценарий. Я обдумала несколько проектов, зрительно представляя все свои истории и прокручивая их в голове. Ни в коем случае нельзя недооценивать уверенность человека в достижении своих целей. Если вы попытались что-то сделать и не получилось, это не означает неудачу. Просто в следующий раз приложите больше усилий. По крайней мере, я пыталась в этом себя убедить. И я написала один киносценарий.

— Значит, вы умеете писать? — спросил Лале.

— Думаю, да.

— Тогда напишите мою историю.

— Пожалуй, есть одна вещь, которую вам следует знать обо мне. — (После этих слов он впервые взглянул прямо на меня.) — Хочу озвучить девичью фамилию моей матери. Это Швартфегер.

— А-а, вы немка, — произнес он на удивление оживленным голосом.

— Нет, я новозеландка. Я из Новой Зеландии, там родились пять поколений моей семьи.

— Не важно, мы не выбираем родителей, верно? — (После этих его слов мы обменялись первой улыбкой.) — Вторник, приезжайте во вторник.

— Гм... я работаю с понедельника до пятницы.

— В какое время вы заканчиваете?

— В пять часов.

— Ну, тогда увидимся после пяти.

На обратной дороге я не замечала уличных украшений к Рождеству, в мозгу мешались картины ужаса и любви, жестокости и смелости.

— Как все прошло? — спросили мои близкие, когда я вернулась домой.

— Я только что общалась с живой историей.

Это все, что я ответила. Меня стали допрашивать, но я не могла или не хотела ничего больше говорить. Пока мне необходимо было остаться наедине со своими мыслями, чтобы попытаться интерпретировать услышанное. Я не представляла, как это сделаю, если учесть мои скудные знания о Холокосте и значимость истории этого человека.

Я приехала к нему во вторник после работы, а потом в четверг и днем в воскресенье. Мы сидели за обеденным столом, и опять на столе были плохой кофе и вкусные вафли. Он говорил, я слушала. Лале редко смотрел на меня. Он обращался к столу, к стене, иногда к кому-нибудь из малышей, наклоняясь и почесывая его за ухом. Время от времени одна из собак находила теннисный мяч и приносила ему. Он бросал мяч через плечо, и собаки гонялись и дрались за мяч — всегда выигрывал Тутси, но Бам-Бам не оставлял стараний.

В присутствии Лале я даже не пыталась записывать то, что он говорил. Я хотела было попросить его разрешения записывать на пленку, да так и не отважилась. Когда я несколько раз прерывала его, задавая вопросы, он нервничал, терял нить повествования и уже не мог продолжать рассказ. Но это не имело значения. Сидеть с ним и собаками, слушать по временам бессвязное бормотание пожилого джентльмена — в этом было что-то завораживающее. Или дело было в восхитительном восточноевропейском акценте? Или в обаянии, которое всю жизнь расточал этот хитрец? Или дело было в этой сложной, запутанной истории, которую я начинала осмысливать и значение которой начинало до меня доходить? Имела значение совокупность всех этих вещей, и даже больше того.

Я, бывало, примчусь домой и, не обращая внимания на вопросы и требования мужа и троих детей-подростков, сразу сажусь за компьютер, стараясь вспомнить все, что услышала, — имена, время и место. Оглядываясь назад, я понимаю, насколько комичным было написание мною имен и фамилий и, в особенности, званий офицеров СС, которых упоминал Лале. Я составляла специальную таблицу, в которую заносила число и время, описывала эмоциональное состояние Лале, а также свои эмоции перед встречей с ним и после нее.

На протяжении нескольких недель я посещала его два или три раза в неделю. Он всегда встречал меня у двери вместе с малышами, начиная словами:

— Вы закончили книгу? Вы же знаете, я хочу быть с Гитой.

Обычно я отвечала ему:

— Нет, не закончила, и помните, Лале, я пишу киносценарий, а не книгу.

Проигнорировав мои слова, он держал дверь открытой, потом ждал, пока я не усядусь за стол, после чего исчезал на кухне с малышами, возвращаясь с кофе и вафлями.

Лале продолжал сильно горевать. Одно дело слушать его истории, совсем другое — наблюдать за ним во время рассказа. Мне было ясно, что он испытывает внутренний конфликт: с одной стороны, хочет быть там, где Гита, а с другой — хочет рассказать их историю, в которой было еще много недосказанного. По временам скорбь и депрессия окутывали его облаком, готовым взорваться. В такие дни я замечала, что Тутси и Бам-Бам спокойно лежат у ног хозяина. Их поведение служило мне намеком на его настроение. В другие дни он бывал оживленным, с энтузиазмом рассказывая о своей Гите. Я бесконечно благодарна Тутси и Бам-Баму за их собачью интуицию и безоговорочную любовь к Лале, помогавшие не только ему, но и мне стать частью их сплоченной ячейки. У меня самой была собака Люси, и я искренне верю в благо мокрых носов и щенячьих глаз.

Лале постепенно привыкал ко мне. Он проявлял теплоту, дружелюбие, легко увлекался рассказами о жизни до Освенцима, мешая их с повествованием о жизни с Гитой в Австралии. Факты, бесстрастные описания, однако зачастую он вдруг начинал говорить, затем умолкал, а потом переключался на что-то другое. Каждый раз, затронув сильные эмоции, которые ему довелось испытать за долгую жизнь, особенно в тот самый темный и жестокий период жизни, Лале старался тут же переключиться с них на другую тему.

Однажды в воскресенье вечером я спросила, что у него сегодня на обед. Он сказал, остатки какого-то супа. Повинуясь порыву, я пригласила его поехать ко мне и отобедать с нашей семьей. Он без колебаний согласился, и его лицо осветилось. Быстро покормив своих песиков, после того как я деликатно намекнула, что моя собака не одобрит появления к обеду четвероногих друзей, он позволил отвезти себя ко мне домой.

Моя восемнадцатилетняя дочь не ожидала, что Лале поцелует ей руку, протянутую ему для приветствия. Мой муж и двое сыновей были сразу же очарованы им, и завязался непринужденный разговор. Когда мы с мужем ушли на кухню готовить обед, дети остались в гостиной с Лале. Вскоре я услышала звуки, которые не слышала раньше, и это заставило меня в недоумении и восторге прервать работу: Лале смеялся. Я просунула голову в дверь — он сидел на диване рядом с хохочущей дочерью, увлеченный тем, что я позже назвала старым добрым флиртом.

Вечер прошел чудесно. Мы несколько часов кряду просидели за обеденным столом, угощаясь и разговаривая. Лале увлек всех своими рассказами, но о Холокосте он не вспоминал. Впервые я услышала о его жизни до отправки в Освенцим, жизни в Братиславе после освобождения и жизни с Г итой в Австралии.

Видела я нового Лале или это был старый Лале? Скорбящий старик, прошедший через ужасные испытания, менялся прямо на глазах. До меня начинало доходить, как ему удалось выжить. С его харизмой он очаровал не только мою дочь, но и моего мужа, и сыновей. Было очевидно, что, слушая его истории, они сразу прониклись к нему симпатией, были покорены его отвагой и интеллектом.

Лале настоял, чтобы мы с дочерью оставались сидеть, вызвавшись помочь мужчинам убрать со стола. Я слышала, как он на кухне спрашивал обо мне моих мужчин, и обиделась на некоторые их ответы. Мои сыновья сказали ему, что я не такая уж хорошая стряпуха, что их отец более творчески подходит к готовке. Муж сказал, что я неряшлива и что в основном уборкой занимается он. Ладно, в этих словах есть зерно истины. Но больше всего после первого визита Лале к нам мне запомнился его смех. Тогда я впервые услышала, как он смеется, и с того момента он при каждой нашей встрече посмеивался над какими-то пустяками.

Отвозя Лале домой, я сказала ему, что он флиртовал с моей дочерью.

— Она очень хорошенькая! — сразу ответил он и, немного помолчав, добавил: — Ей столько же лет, сколько было Г ите, когда я познакомился с ней.

Теперь все прояснилось. Что-то в моей дочери сильно напомнило Лале о Гите и о проведенных вместе первых годах.

Тот факт, что я познакомила Лале со своей семьей, позволил ему узнать меня лучше, послушать разговоры моих близких, посмеяться над шутками в мой адрес — все это укрепило нашу с ним внутреннюю связь, помогло ему больше доверять мне. Несколько дней спустя это доверие перешло на следующий уровень, когда Тутси подошла к столу, за которым сидели мы с Лале. Как обычно, она держала в зубах теннисный мяч, но, когда на этот раз Лале попытался отобрать его, собака зарычала.

— Противная Тутси, отдай мячик, — легонько стукнув ее по голове, сказал он.

Она снова зарычала. Мы оба удивились. Тутси и Бам-Бам были идеальными товарищами, чей лай раздавался лишь в те минуты, когда под окнами Лале почтальон, доставлявший почту, останавливал свой мотороллер.

Тутси отвернулась от Лале, сделала шажок и положила голову мне на колени, держа в зубах мяч и глядя на меня большими глазами. Я осторожно протянула руку и взялась за теннисный мяч. Она отпустила его и отошла назад. Я бросила мяч через плечо, и малыши помчались вдогонку. Мы с Лале наблюдали за ними, а потом он повернулся ко мне.

— Вы нравитесь моим малышам, вы нравитесь мне, так что можете рассказывать мою историю, — наконец произнес он.

Это незначительное происшествие послужило каким-то триггером для Лале. При следующем моем посещении он приветствовал меня вопросом: «Вы уже закончили книгу обо мне?» Но на этот раз не было продолжения: «Я должен быть с Гитой». Теперь он был полностью поглощен желанием рассказать свою историю до конца.

Он говорил о Гите, о матери, отце и сестре Голди, единственной, кто выжил из их семьи, с безграничным эмоциональным подъемом. Рассказы Лале о пребывании в Освенциме-Биркенау наполняли меня гневом, но я стала замечать дальнейшие изменения в его поведении. Когда он стал рассказывать о своем прошлом более эмоционально, то казалось, что это снимает груз с его плеч и он выглядит более счастливым.

Наши взаимоотношения постепенно трансформировались из отношений объекта с писателем в дружбу. По-прежнему говорил в основном он, а я была призвана слушать. Нелегким делом было подчас вытягивать из него эти истории и сопутствующие им воспоминания. На данном этапе я постоянно знакомилась с дополнительной литературой, уточняла географические названия, имена людей, а также подробности пребывания Лале в Освенциме-Биркенау. Я прекрасно понимала, что иногда память и история идут в ногу, а иногда мучительно расходятся. Воспоминания Лале казались ясными, точными и совпадали с моим расследованием. Было ли это для меня утешением? Нет, это делало его воспоминания еще более ужасными. У этого красивого старика почти не было расхождений между воспоминаниями и историей, слишком часто они шли в ногу. Узнавая что-то новое о жизни Гиты в лагере от других выживших, с которыми меня познакомил Лале, я поняла, почему он хотел рассказывать о времени, проведенном вместе с ней, и не стремился узнать о выпавших на ее долю испытаниях, когда его не было рядом.

По прошествии нескольких месяцев Лале стал приглашать меня сопровождать его на светские мероприятия и в гости к друзьям. Впервые придя с ним на прием, я увидела комнату, в которой с одной стороны стояли мужчины, а с другой — женщины. Едва мы вошли, как присутствующие стали тепло приветствовать Лале, радуясь при виде старого друга. Указав на меня, он громко воскликнул: «Это моя девушка! Дамы, позаботьтесь о ней, а в конце вечера я заберу ее». На радость всем к этому восхитительному мужчине вернулись очарование и остроумие, расточаемые им всю жизнь.

Неужели я стала бы возражать, чтобы меня отослали провести время с дамами? Конечно нет. И вот мне довелось пообщаться с удивительными женщинами, пережившими Холокост и желающими поделиться не только историями своего выживания, но и рассказами о десятилетиях, проведенных вместе с Лале и Гитой в еврейской общине Мельбурна. Как же мне повезло!

На следующий день я размышляла об этом, о первой из многих встреч подобного рода. Меня ни о чем не просили, почти не расспрашивали обо мне. Все хотели говорить, требуя моего внимания. Замечательно было слушать, как взволнованные женщины перебивали друг друга, подхватывали чужие фразы, спорили и возражали друг другу. Я заговаривала, только если хотела задать вопрос, часто о Лале и Г ите, или узнать больше подробностей о каком-то кратком эпизоде.

Мне также повезло присутствовать на паре частных встреч Лале. Невероятно трогательно было слушать разговор Лале с одним из друзей, выживших после лагеря, слышать, как они смеются, отпускают шутки по поводу пережитого. Замечательно, что меня приглашали в их круг, где его друзья открывались передо мной, ценя ту роль, которую я играла в его жизни. Его другу Тули было всего семнадцать, когда его забрали из родного города Бардеёв в Словакии.

— Тощий мелкий паренек — могло ветром сдуть, — как он описал мне себя.

Как и Лале, он страдал от болезней, голода и истощения. Впоследствии его перевели из Освенцима-Биркенау на работу в другой лагерь, что, как он считал, спасло ему жизнь.

— Вы позволите мне снять вас на пленку? — спросила я однажды у Лале. — Недолго, просто краткую беседу со мной.

— Что угодно, — легко согласился он, — если это поможет вам рассказать мою историю.

Я уговорила сыновей собрать небольшую съемочную группу и взять в аренду студию. Свою восемнадцатилетнюю дочь я тоже попросила принять участие в съемке — войти, прикрепить к лацкану Лале микрофон, подготовить его к интервью. Утро съемки не задалось. Дочь явилась с опозданием, с похмелья, чем навлекла на себя гнев матери. Но Лале, большой поклонник моей дочери, стал защищать ее и хвалить за то, что живет на всю катушку. Не страшно, уверял он ее, что она огорчает маму, это нормально.

Пятеро молодых людей — продюсер, режиссер, оператор, звукооператор и заблудшая дочь — сосредоточиваются, когда режиссер произносит: «Мотор!» Начинается съемка. В конце я замолкаю, жду слова: «Выключить!» Ничего. Оборачиваюсь на съемочную группу — все поражены, потеряли дар речи от увиденного и услышанного. Камера работает. «Выключить!» — наконец говорю я. Я вижу слезы в глазах моей дочери, с восхищением глядящей на удивительного старика. Медленно они все вместе подходят к Лале. Наклоняются, обнимают, похлопывают по спине, трясут его руку — они очарованы им.

— Вы — живая история, — слышу, как бормочет один из них.

Они уловили — они поняли Лале. Мы пробыли в этой студии два часа. Пятеро молодых людей слушали Лале с открытым сердцем, с открытой душой. Лале чувствовал себя счастливым, находясь в центре внимания заинтересованной аудитории. Помню, я чуточку приревновала его, когда один из парней прервал его, чтобы задать вопрос.

— Отлично, отлично! — сказал Лале. — Вы слушали меня и хотите узнать больше. Сейчас расскажу.

В жизни Лале в Освенциме-Биркенау были отдельные моменты, о которых он не желал говорить. О некоторых я ничего не знала в течение почти года нашего общения. Других он лишь касался, кривил губы, качал головой и умолкал. Я понимала, что не стоит побуждать его к воспоминаниям, надо просто оставить его в покое. Если он захотел бы рассказать о чем-то, то сделал бы это в свое время. Я часто спрашивала себя, сколько нерассказанных воспоминаний он унес с собой в могилу. Но это не имеет значения, ведь это было его решение, его право.

Если вы читали книгу «Татуировщик из Освенцима», то знаете, что Лале жил в той части Освенцима-Биркенау, которая называлась цыганским лагерем. Разумеется, правильнее было бы называть его румынским. Но в те времена его так не называли, и Лале тоже, и я не порицаю его за то, что он называл лагерь цыганским. Этот период его пребывания в Освенциме-Биркенау был одной из тех сюжетных линий, которых он четко придерживался.

И вот однажды он перестал это делать. Как это всегда было у Лале, он рассказывал мне обрывки историй, называл имена узников или офицеров СС, а также день и время исторически значимого кошмара, свидетелем или, в некоторых случаях, участником которого он был. Я написала о его взаимоотношениях с цыганскими семьями, но вам неведома та боль, которую Лале испытывал тогда, в лагере, и теперь, переживая все вновь. Я молча слушала его дрожащий голос, смотрела, как трясущимися руками он смахивает слезы с глаз. Я до сих пор ощущаю ту нестерпимую боль, с которой слушала его. Лале наконец набрался храбрости рассказать об этом. Слушая его несколько часов кряду, я делала записи. Он сидел, отвернувшись от меня, уставившись в точку на дальней стене. Тутси и Бам-Бам свернулись калачиком у его ног. Потом он поднялся и подошел к картине, висевшей за его спиной. Это был подарок, преподнесенный ему Г итой, когда после войны они жили в Братиславе, — портрет цыганки. Вот что он мне рассказал:

Я все тяну с историей про цыган. Никак не могу ее завершить, она слишком мучительная. То, что случилось с ними, можно описать одной фразой, я добавлю еще несколько.

Я был там. До меня донеслись крики, когда их разбудили среди ночи и приказали выйти из бараков. Я поднялся с койки, слыша, как мои друзья зовут меня, просят спасти их. Тогда я в точности не знал, что с ними будет, но догадывался. Четыре с половиной тысячи мужчин, женщин и детей с побоями затолкали в кузова больших грузовиков. Я выбежал из барака и встал перед эсэсовцем, упрашивая оставить их в покое, не забирать женщин и детей. Он замахнулся на меня винтовкой, говоря, что если я не уйду в барак, то он посадит меня в грузовик вместе с ними.

Стоя в дверном проеме, я смотрел, как они проходят мимо меня. Они шли с высоко поднятой головой. Многие мужчины жали мне руку, женщины просто прощались. Когда ко мне подошла Надя, я стал упрашивать ее отстать, говоря, что придумаю, как спасти ее. Улыбнувшись, она сказала, что должна идти со своим народом.

Совсем скоро я остался в одиночестве, теперь единственный обитатель цыганского лагеря. Никогда я не чувствовал себя таким беспомощным. Ночь тянулась бесконечно, наступил новый день — серый, не предвещающий ничего хорошего, а с ним много работы. Я очень хорошо научился приблизительно угадывать время суток. Так что, говоря о позднем утре, я имею в виду время от одиннадцати до половины двенадцатого, когда, напряженно работая с вновь прибывшими, я почувствовал на лице знакомый ожог от падающего пепла. Через несколько минут небо потемнело, и на меня низвергся пепел четырех с половиной тысяч цыган. Помню, что упал на колени и разрыдался. Один из моих помощников, испугавшись, что я заболел, помог мне подняться на ноги.

— Лале, Лале, что случилось? — спросил он.

Пока он помогал мне встать, я взглянул туда, где проходил отбор, и встретился с взглядом Менгеле. Тот подошел к нам:

— Тебе плохо, Татуировщик?

Покачав головой, я взял деревяшку с иглой и потянулся к руке следующей жертвы.

Менгеле улыбнулся мне:

— Когда-нибудь, Татуировщик, когда-нибудь я заберу тебя.

История и память. Я уже писала об этом. Я по-прежнему убеждена в том, что, когда слушаешь, как человек рассказывает о событиях, свидетелем или участником которых он был, то его личные воспоминания имеют приоритет над интерпретацией других людей, не являвшихся свидетелями этих событий. Тем не менее я решила, что буду включать в историю Лале и Г иты лишь те события, которые могут быть подтверждены документально, в особенности если это относится не к Лале, а к другим людям. Такое правило я установила для себя. Я писала художественную книгу, но, учитывая предмет исследования, прекрасно понимала, что она должна быть основана на реальных фактах, и, если я была не в состоянии подтвердить данный факт дополнительным свидетельством, то опускала его. У меня сохранился один характерный пример этого. Лале рассказал об одном случае с участием Чеслава Мордовича, примечательного заключенного, история которого широко освещалась, но без отсылки к Лале. С родственниками Мордовича беседовал профессиональный исследователь, и они уверяли его, что никогда не слышали о Лале Соколове, их отец ни разу не говорил, что знает его, и что Лале никак не повлиял на пребывание Мордовича в Освенциме-Биркенау.

Прочитав первый экземпляр моего нового сценария, Лале рассердился на меня:

— Где мой рассказ о Мордовиче? Почему вы не написали о нем?

Я знаю, он огорчился, когда я объяснила, что не смогла подтвердить его интерпретацию. Он много раз повторял мне эту историю, и я слушала, веря ему всей душой. Я знала Лале уже очень хорошо и не сомневалась, что его вариант на сто процентов соответствует истине.

Когда «Татуировщик из Освенцима» был наконец опубликован в 2018 году, там не было истории о Мордовиче, поскольку я не смогла подтвердить ее другими свидетельствами. Мой роман выпустили во многих странах, и я начала получать электронные письма со всего света. Одно из таких писем пришло от журналиста из Канады, который написал мне, что прочел мою книгу, когда писал запоздалый некролог о Чеславе Мордовиче. У него был экземпляр переведенного свидетельства Мордовича о его побеге из Освенцима-Биркенау. Этот журналист сообщил мне, что Мордович написал о той роли, которую сыграл Лале Соколов в его побеге, и послал фотографию пожилого Мордовича, показывающего левую руку перед фотоаппаратом. Читая написанное далее, вы поймете важность этого.

Я читала свидетельство Мордовича и слышала, как Лале рассказывает мне ту же самую историю. Он ушел, история его жизни была написана, но мне хотелось сказать ему: «Я никогда не сомневалась в вас, Лале. Надеюсь, вы поймете, почему я не смогла вставить этот эпизод в вашу книгу. Я столько раз слышала ваш рассказ об этом. И я знаю, вы хотели бы, чтобы этот эпизод стал частью романа. Могу рассказать его сейчас».

* * *

Чтобы понять ту небольшую роль, которую сыграл Лале в жизни Чеслава Мордовича, я должна немного рассказать вам об этом человеке и его значении для истории Холокоста.

Чеслав Мордович, заключенный 84216, сбежал из Освенцима-Биркенау вместе с другим заключенным, Арноштом Розином, 27 мая 1944 года. Они пробрались в Словакию, где встретились еще с двумя молодыми людьми, Рудольфом Врбой и Альфредом Ветцлером, совершившими побег в апреле 1944 года. Врба и Ветцлер составили отчет для Словацкого еврейского совета о роли Освенцима-Биркенау как лагеря смерти. Мордович и Розин не только подтвердили данную информацию, но и добавили ужасающие подробности о доставке из Венгрии в Биркенау 100 000 мужчин, женщин и детей еврейской национальности, большую часть которых немедленно отправили в газовые камеры. Эти отчеты были впоследствии озаглавлены «Протоколы Освенцима».

Документ был тайно переправлен в Швейцарию и Ватикан, сообщалось в «Нью-Йорк таймс» и на Би-би-си в Лондоне.

а затем попал также в Соединенные Штаты. О нем

Благодаря этому документу под давлением общественного мнения венгерское правительство в июле 1944-го прекратило депортацию своих еврейских граждан, однако к этому времени было уже депортировано приблизительно 430 000 проживающих в Венгрии евреев, мужчин, женщин и детей.

В августе 1944-го произошло Словацкое восстание, когда борцы сопротивления безуспешно пытались изгнать немецкие войска, оккупировавшие Словакию. Мордовича схватили и вернули в Освенцим-Биркенау. По пути в Польшу он пытался сгрызть с руки выбитый номер. Он знал, что наказанием за побег будет публичная казнь, служащая средством устрашения для остальных. Всем узникам Освенцима-Биркенау на левой руке выбивали цифры, и когда ему должны были бы нанести номер или осмотреть при отборе, его номер заметили бы.

Лале слышал про Мордовича. Как только тот прибыл в лагерь, Лале еще с двумя заключенными из Словакии пошел повидаться с ним. Мордович рассказывает незатейливую историю о том, как Лале переделывает нанесенный ему ранее номер в цветок. А Лале рассказал о молодом человеке с инфицированной, очень неприятной раной на руке, сквозь которую можно было еще различить цифры. Лале рассказал мне, какое мужество проявил Мордович, когда Лале наносил цветок на его искромсанную воспаленную кожу. Для Мордовича это был цветок, для Лале — символ любви, роза, а не просто какой-то цветок.

Благодаря действиям Лале Мордовича не узнали в Биркенау, и он пережил Холокост. Они с Лале встретились после войны в Братиславе, в Словакии. Потом Лале переехал в Австралию, а Мордович — в Канаду.

Я рассказываю эту историю, потому что Лале очень гордился тем, что знал и чем-то помог одному из четырех смельчаков, совершивших побег из Освенцима-Биркенау и имевших мужество написать о том, что им пришлось увидеть и испытать, сумевших убедить Словацкий еврейский совет в достоверности отчета. А эта организация, в свою очередь, пошла на риск и тайно переправила документ в нейтральную Швейцарию. Хотя я много, много раз слышала эту историю из уст Лале, но смогла изложить ее, лишь получив подтверждение из Канады.

Когда я размышляю о Лале и своем прадеде, то не могу обнаружить между двумя мужчинами ни единой сходной черты. Прадед был ростом больше шести футов — крепкий мужчина даже в свои восемьдесят с лишним лет. Когда я познакомилась с Лале, ему было восемьдесят семь. Ростом не больше пяти с половиной футов, того и гляди ветром сдует. Пару раз, посещая его, я находила его всего в синяках. Это пёсики на прогулке сильно тянули за поводок, и он падал. У него была просвечивающая кожа, на синяки он не обращал внимания, не позволяя мне полечить его. Лале часто смеялся, у него сверкали глаза, и он неизменно флиртовал с любой встреченной женщиной. Мой прадед был сдержанным, задумчивым, тщательно выбирал слова. Не помню, чтобы он когда-нибудь смеялся. Лале, рассказывая, говорил много и сбивчиво, перескакивал с одной фразы на другую. Можно было провести с ним несколько часов и не узнать ничего нового. Просто он любил поболтать. У нас получилась хорошая команда, я любила слушать. Единственное, что связывало этих мужчин, — я сама и мое пристрастие к времяпрепровождению с пожилыми людьми, которым я была признательна за то, что делились со мной своим жизненным опытом.

3

Как слушать

Интересно, что на английском слова «listen» (слушать) и «silent» (молчащий) состоят из одних и тех же букв.

Самая главная проблема коммуникации заключается в том, что мы слушаем не для того, чтобы понять, а для того, чтобы ответить.

Это так просто, да? Находясь в компании по меньшей мере одного человека и беседуя с ним, вы, разумеется, должны слушать? Однако слишком часто мы слушаем не для того, чтобы узнать что-то новое. Вместо этого наш мозг лихорадочно выискивает и выбирает только какую-то часть сказанного нам — и мы стремимся ответить на нее, высказать свои комментарии, поделиться своим мнением. Зачастую мы сосредоточены на том, что хотим сказать сами, дожидаясь паузы в рассказе собеседника. В следующий раз во время разговора понаблюдайте за собой. Мы все так поступаем, и я говорю об этом не в качестве критики. Часто слушание — всего лишь пауза в трансакции, во время которой мы по очереди загружаем свою информацию. Нередко это связано с особым впечатлением, которое мы пытаемся произвести, и многое зависит от темы разговора. Иногда это называют фатической коммуникацией — вербальное взаимодействие, в основе которого лежит скорее социальная функция, чем фактическая передача информации. И в большинстве случаев, если происходит случайный разговор — к примеру, вы болтаете с соседом через забор, — то это частичное выслушивание вполне подойдет. Обмен фразами о погоде, здоровье, проведенных выходных, самочувствии родных — все это в основном идет на автопилоте. Если же, однако, мы слушаем, потому что наш собеседник хочет поделиться чем-то личным и очень важным для себя, то от нас требуется совершенно другая форма слушания — настоящее слушание. И я полагаю, это умение, это искусство слушать измельчало в деятельном, социально разобщенном мире, в котором мы сейчас живем.

Мы начинаем слушать с рождения. Некоторые считают, что даже и до рождения. Исследования говорят о том, что ребенок в утробе матери слышит звуки. Сколько будущих родителей в сокровенные моменты разговаривают со своими не рожденными еще младенцами, веря, что дети при встрече узнают их голоса? Я сама делала так со своей дочерью, желая наладить связь с моими не рожденными еще внуками, а позже присутствовала при первом вдохе двоих из них, шепча им слова любви.

Став бабушкой, я получила возможность наблюдать и слушать детей, а также учиться у них. Когда я сама была молодой мамой, то была лишена этой возможности из-за постоянной усталости, недосыпания и тревоги. Огромное удовольствие получаешь, слушая рассказы внуков о том, как прошел их день, чем они занимались. Однако бывает легко потерять фокус, утратить концентрацию.

Мой внук в настоящее время одержим лего. Моя дочь называет библией ЛЕГО-каталог своего сына. На протяжении всего дня его можно застать за изучением этого потрепанного буклета с болтающимися страницами. Я чувствую, что он мысленно занят проектированием лего-конструкций, которыми мечтает владеть. Ночью, когда мы заглядываем в его комнату, надеясь, что он спит, то иногда застаем его в темноте с маленьким фонариком. Он переворачивает страницы, водя пальцем по картинкам. Он знает, сколько содержится мешочков с лего в каждом наборе, и делится этой информацией с любым, кто хочет послушать. Мне казалось, я была хорошим слушателем и

участником его затей, вникая в его мечты о покупке новых наборов лего и о том, сколько времени у него уйдет на сооружение замка Гарри Поттера, и многом другом. Но вероятно, в какой-то момент я отвлеклась, потому что позже он сказал мне, что ему никак не дождаться открытия магазинов, чтобы купить «американские горки» с двойным треком (очень дорогие), которые я, похоже, пообещала ему купить.

Я заметила, что даже маленькие дети предпочитают не слушать. Недавно я услышала, как мой пятилетний внук говорит своей трехлетней сестре: «Рэйчи, ты меня не слушаешь, послушай меня, Рэйчи!» Я подошла к ним. Перед тем они играли вместе, но теперь Рэйчи повернулась к нему спиной. Я спросила внука, в чем дело, и он ответил: «Рэйчи меня не слушает». Потом я спросила Рэйчел, слушала ли она брата. Она кивнула. Старший брат опять сказал: «Ты меня не слушаешь». Упрямая маленькая мисс сердито заявила: «Я не хочу тебя слушать». Я объяснила старшему брату, что сестра имеет полное право не слушать его, и он не может ее заставить. Он воспринял это не по годам, как взрослый, и спросил, выслушает ли она его позже. Она согласилась, и он был удовлетворен.

Что мне понравилось в этом эпизоде, так это отсутствие неопределенности и притворства. Маленькая трехлетняя мисс хотела заниматься чем-то другим. Ее брат понял, что нет смысла пытаться настаивать, он вернется к этому позже. Полагаю, мы, взрослые, будучи не в настроении слушать, не выражаем свои чувства столь явно. Мы ничего не говорим, умолкаем, но разговаривающий с нами человек не всегда это понимает. Это называется общением или во многих случаях неспособностью к общению. Неспособностью воспринимать потребности другого человека, когда он хочет разговаривать с нами. Неспособностью говорящего воспринять потребность собеседника в признании того, что каждому из нас нужно оказаться в правильном месте в правильное время, чтобы услышать то, чем собеседник жаждет поделиться.

Как и любой человек, я тоже повинна в том, что не воспринимаю язык тела или вербальные комментарии, говорящие о том, что человек требует моего внимания. Не имеет значения, насколько близок вам данный человек. Даже самым близким и родным неведомо до конца, что творится у нас в голове или даже что произошло с нами в предшествующие минуты, часы или дни. Ибо мы, возможно, не донесли это до человека в таком виде, чтобы он смог услышать.

Все сводится к первым нескольким словам, которые мы произносим, когда хотим, чтобы нас выслушали, — не дали совет, а просто выслушали. Я выяснила, что лучший способ привлечь внимание — это сказать: «Могу я тебе что-то рассказать?» Может быть, другой человек думает, что я хочу поделиться с ним секретом, но у меня это работает. Разумеется, если вы хотите, чтобы кто-то внимательно вас выслушал, очень важны время и место, но не менее важно попросить, чтобы вас выслушали. Затем следуют основные элементы слушания, как я их понимаю не с точки зрения эксперта, а на основе личного опыта — как мать, супруга, сестра, социальный работник или, в последнее время, как писатель.

Активное слушание

Это звучит странно, не так ли? Как можно слушать не активно? Ну, вкратце можно сказать, что это не так просто и очевидно, как кажется. По-моему, мы не способны постоянно слушать именно так, каждый раз при нашем разговоре с кем-либо. Однако можно изучить и освоить основные идеи и приемы активного слушания, и это поможет всем нам стать хорошими слушателями.

Основная идея активного слушания состоит в концентрации внимания на говорящем, что дает ему время и стимул рассказать о чем-то для него важном. Подобная трансакция отличается от фатической коммуникации общения, о которой я упоминала в данной главе. Когда вы с соседом, к примеру, обмениваетесь приветствиями и болтаете об уик-энде, то тут цель — это просто позитивная коммуникация.

Основные правила активного слушания таковы: сконцентрироваться, понять, откликнуться, помнить то, что было сказано, воздерживаться от высказывания суждения или мнения.

Всякий раз, бывая у Лале, я подключала свою технику активного слушания. На то, чтобы заслужить его доверие, потребовалось время, и этот момент наступил в тот день, когда Тутси отдала мне мячик. Постепенно первая напряженность между нами сгладилась, и он осознал, что я готова выслушать его сокровенные излияния, что я вся обращена в слух. Полагаю, тогда он и выбрал меня, он понял, что я готова выслушать его историю, что я понимаю ее значимость и что я не стану судить. При каждой встрече с Лале после обмена любезностями, отведав тех вкусных вафель и ужасного кофе, мы приходили в нужный режим коммуникации, и я фокусировалась только на его словах. Я прикладывала сознательное усилие не только слышать произносимые им слова, но и услышать все послание, передаваемое им в каждой фразе, каждой истории.

Я не брала на встречи с Лале никаких записывающих устройств, даже ручку и бумагу. Я называю это встречами, а не интервью. Интервью — улица с двусторонним движением — вопрос, ответ. С первой моей встречи с Лале я поняла, что его отвлекает любой мой энергичный жест или вмешательство и он теряет нить повествования. Не забывайте: ему было восемьдесят семь, и он был сильно огорчен смертью Г иты. Я внимательно слушала, стараясь запомнить имена и названия мест, чтобы, вернувшись домой, сразу записать их. По временам возникали курьезные ситуации, когда Лале переходил на незнакомый мне язык. Словацкий, русский, немецкий... Все они были у него в ходу. Я никак на это не реагировала, и Лале вскоре понимал, что делает, прыскал, и я не знала, повторит ли он на английском то, что я упустила.

Обычно я фиксировала ключевые моменты каждой нашей встречи. Записывала фонетическую транскрипцию имен, фамилий и названий мест в небольшой блокнот для дальнейшего разъяснения. В конце нашей встречи несложно было достать этот блокнот и небрежно спросить: «В прошлый раз вы упоминали человека по имени...» Лале, бывало, засмеется над моей интерпретацией иностранных имен. Я поддержу его шутку, назову его всезнайкой и подсуну ему блокнот, попросив правильно написать их. Подобные разговоры происходили лишь тогда, когда я понимала, что пора ему отвлечься от своего рассказа, что он устал или начинает нервничать. До тех пор он только говорил, а я только слушала.

При этом я, конечно, уделяла ему все свое внимание, не позволяя ничему отвлекать себя и нарушать власть его чар. Скука мне не угрожала, но были моменты, когда ослабевала моя концентрация. Многие эпизоды, свидетелем которых Лале стал в Освенциме-Биркенау, были абсолютным злом — жестокими, ужасающими деяниями, совершенными нацистами. Изо всех сил пытаясь вникнуть в услышанное мной, я подчас ничего не воспринимала. Я видела, как у него шевелятся губы, и понимала, что он говорит, но сама уже не слышала. У меня было ощущение, что я тону в ужасе. С самых первых наших встреч я старалась не прерывать Лале, не просить повторить что-то или пояснить какую-то подробность. Если все же это случалось, он терял нить рассказа и начинал нервничать. Это, в свою очередь, усложняло для меня восприятие его рассказа на том уровне, который позволил бы мне примчаться домой и записать только что услышанное. Получалось, что я фиксируюсь на визуальном образе того ужаса и мне трудно от него

оторваться. После нескольких таких случаев я интуитивно опускала руку, зная, что наткнусь на голову песика, спящего рядом. Похлопывая и почесывая голову лежащей у моих ног собаки, я возвращалась в реальное время и место. Лале даже не догадывался, что я на время «бросала» его, — и вот я снова слушаю.

Животные — в особенности домашние питомцы — дают нам ощущение безусловного комфорта. Пока я дома засиживалась допоздна за компьютером, не имея возможности писать днем, поскольку находилась на работе, у моих ног лежала — в основном спала — моя собака Люси. Так же как и собак Лале, я гладила ее по голове, поворачивалась к ней, если она, разбуженная моим прикосновением, поднимала голову, и мы с минуту смотрели друг на друга, после чего я продолжала писать, а она — спать. До следующего раза. В детстве у меня никогда не было домашнего питомца. Собаки должны были сторожить дом, кошки — прогонять мышей из дома и продуктовых кладовых. Это звучит странно, но мне было очень комфортно с коровами. Существует ли более ласковое животное? Мне очень нравилось идти через загон с пасущимися коровами, заглядывая им в глаза — мы были одного роста, — похлопывая их по бокам и разговаривая с ними.

В период моей службы в департаменте социальной работы крупного госпиталя — с 1995 по 2017 год — я сталкивалась с невыносимой болью и страданиями. В настоящее время мы отдаем дань самоотверженности врачей, медсестер и санитарок, которые проводят долгие тяжелые смены, пытаясь спасти жизни огромного числа больных, зараженных COVID-19. Похоже, большинство людей осознают теперь то, что я всегда знала: не политиков и не спортсменов следует увенчивать лаврами героев, а медиков. Есть в больницах еще одна группа профессионалов, которую я ставлю на высшую ступеньку пьедестала, — это социальные работники. Я была не из их числа, я просто работала с ними. Поддерживала и помогала в трудное время. Как мы привыкли шутить, никто не видит социальных работников, потому что они хорошо проводят время! Вот сейчас кто-то из них поддерживает родных и друзей, не имеющих возможности быть с дорогим человеком в его последние часы. Вы представляете себе, каково это? Обнять, утешить, быть рядом с матерью, отцом, мужем, женой, ребенком, братом или сестрой, другом, когда они узнают о том, что их любимый человек умер. Но есть еще одно, на что способны эти невероятные люди. После ухода из больницы родственников и знакомых зачастую те самые врачи и медсестры, которые спасают жизни, обращаются к социальному работнику своего отделения за утешением и поддержкой.

На протяжении более двадцати лет я занималась социальной работой на общественных началах. Мне было доверено обеспечить уходом, утешением и поддержкой тысячи пациентов и их родственников, в основном родственников. В мои функции входило обеспечение проживанием и поддержкой родственников и друзей пациентов, живущих далеко от госпиталя. Я заботилась о тех, кто сам заботится о больном. Я пишу, и передо мной на стене висит картина, написанная молодой женщиной двадцати одного года от роду. Я знала ее саму и ее родных, в основном маму. В течение пяти или шести лет мы часто виделись. Эта пациентка, когда была в состоянии, посвящала свое время живописи. За три дня до ее смерти мать привезла дочку в кресле-каталке к моему кабинету, и девушка подарила мне картину, написанную специально для меня. Вполне возможно, последнюю ее работу. Смотреть на эту картину мне невероятно тяжело. Не смотреть было бы еще тяжелее. Когда эта девушка вручила мне картину, сказав, что она для нее значит, я ничего не ответила. Я лишь поблагодарила ее и обняла. Я видела, как она расстроена, и кивком попросила мать отвезти ее в палату, чтобы она могла побыть с близкими людьми. Я буду всегда благодарна ее родным за то, что позволили ей повидаться со мной, и я очень ценю ее картину, написанную для меня.

При каждой нашей встрече наступал такой момент, когда я намеренно прерывала Лале, понимая, что он слишком взволнован и что надо отрешиться от 1944-го и вернуться к реальности. Обычно я замечала у него признаки возбуждения. Он начинал стучать ногой по полу, отводил взгляд или кривил губы, качая головой из стороны в сторону, открывая и закрывая глаза. Тогда я решала, что пора ему замолчать. На протяжении многих лет работы с пациентами и их родственниками я научилась распознавать многие признаки, указывающие на то, что человек достиг максимума эмоциональной нагрузки и его потребность говорить исчерпана. Этот максимум варьируется, и временные рамки тоже размыты. Некоторые люди в состоянии выдержать не более десяти минут рассказа об экстремально травмирующих или трагических обстоятельствах. Другие могут пропустить не один перерыв на ланч, переполняемые потребностью рассказывать, в особенности если слушатель не близкий для них человек. Тогда они обрушивают на него поток своих прошлых и сиюминутных проблем.

В некоторых случаях мой расчет времени в отношении Лале оказывался неверным. Он скажет мне, бывало, что ему необходимо рассказать мне что-то до конца, что ему это важно. Когда я отвечала, что беспокоюсь за него и что, пожалуй, пора остановиться, поскольку он физически и эмоционально перевозбужден, Лале спокойно говорил мне, что ему необходим эмоциональный подъем, а иначе как он сумеет донести до меня увиденный и испытанный им ужас? Разве он вправе ожидать от меня, что я напишу о нем, если он мысленно не вернется туда и не переживет все заново?

Разумеется, он был прав. Потом для меня это стало чем-то вроде жонглирования. Мне приходилось довериться интуиции и решать, позволить ли ему продолжать, если каждая жилка в моем теле подсказывала остановить его, не разрешать больше изводить себя в тот день.

У меня было два средства, как вернуть Лале в его опрятную гостиную, в это безопасное место, в «здесь и сейчас». Он всегда поддерживал мое предложение погулять с собаками. Лале жил в районе, который считался по преимуществу еврейским. Там семьи разгуливали по улицам в любое время дня и ночи. Более молодые жители всегда встречали нас улыбками, кивками и приветствиями в зависимости от времени суток. Мы часто наталкивались на друзей Лале и останавливались поболтать, но лишь до того момента, пока кто-то из собак, особенно Тутси, не дергала за поводок, увлекая нас вперед.

Мне всегда нравилось, когда кто-то окликал его с противоположной стороны улицы: «Татуировщик, как поживаешь?» Многие знали Лале как татуировщика из Освенцима-Биркенау и соответственно приветствовали его. Принимая во внимание его возраст, наши прогулки длились недолго — не более получаса. Лале в точности знал, когда нужно повернуть назад.

Если погода была холодной или у Лале не было желания гулять, то обычно по вечерам его можно было отвлечь просмотром спортивных передач по телевидению или по Интернету. Он любил спорт. Если в момент моего появления у него дома телевизор был включен, то это всегда была спортивная передача. Несколько раз к нам присоединялся Г ари, сын Лале и Г иты, который делился со мной историями из своего детства, а также рассказами отца о Холокосте. Больше всего мне нравилось слушать истории про его мать. Отношения родителей с ребенком очень отличаются от отношений самих родителей. Было очевидно, что Гари вырос в благоприятной атмосфере любящей семьи. И пусть мать мало рассказывала ему о своей жизни во время Холокоста, ее сын излучал ту любовь, которую передала ему мать.

Был ли Лале активным слушателем? Мог быть, но ему в основном нравилось говорить, и мы оба знали, что слушать должна была я. Но один предмет моих разговоров вызывал у него искренний интерес — тревоги и проблемы, которые доставляла мне моя юная дочь. Ему хотелось знать, чем она занималась со времени их последней встречи, была ли она с тем же парнем, которого Лале видел и считал, что он недостаточно хорош для нее. Когда я в тревоге рассказывала ему о некоторых ее нелепых выходках, он громко смеялся, говоря, что при встрече с ней будет подзуживать ее и дальше выводить маму из себя. Он также очень любил давать родительские советы, начиная их словами: «У меня никогда не было дочери, я даже не знаю, как их воспитывать, но, будь у меня дочь, вот что бы я сделал...» И потом он излагал свое взвешенное мнение. Мне нравилось то, как он мог вникать в мои семейные отношения, задавать вопросы по существу и откликаться на мои тревоги. Я всегда могла спокойно доверить ему подробности своей жизни, зная, что он уважает мою частную жизнь. Пусть я не всегда следовала его советам, но знала, что они исходят от сердца и что у него добрые намерения. И я радовалась, что есть человек, не имеющий отношения к моим близким, но с которым я могу поговорить о них.

Каждый раз, когда я приезжала на наши встречи, Лале приветствовал меня словами: «Вы уже закончили мою книгу?» И каждый раз я отвечала ему одно и то же: «Нет, Лале, и я пишу не книгу, я пишу киносценарий». Мой ответ оставался без внимания почти целый год, и вот однажды он повернулся ко мне с озадаченным выражением лица и спросил: «Что такое киносценарий?»

Мы с ним прошли в гостиную, и я знала, что вслед за тем он отправится на кухню сварить мне очередную чашку скверного кофе. Тутси и Бам-Бам уже убежали туда — ритуал был им хорошо знаком. Но Лале задержался, чтобы услышать мой ответ, и собакам пришлось вернуться.

— Знаете, Лале, я пишу вашу историю в надежде на то, что по ней снимут фильм. Хочу увидеть вашу историю на экране.

Надо было видеть выражение его лица!

— Фильм, вы хотите снять фильм обо мне с Гитой?! — воскликнул он.

— Да, хочу. Ваша любовная история соперничает с «Ромео и Джульеттой». Мощь вашей истории сравнима с величайшими фильмами о мужестве и силе духа, так что да, мне бы хотелось, чтобы по вашей истории сняли кино.

Я не ожидала услышать следующие его слова, хотя, если вспомнить этого очаровательного, восхитительного, самоуверенного пожилого мужчину, то все сходится.

— Ну а кто будет играть меня? — спросил он.

— Не знаю, Лале. Мы еще не закончили, я просто пишу вашу историю в виде киносценария в надежде, что однажды кто-нибудь захочет снять по нему фильм.

Сюрпризы продолжались.

— Брэд Питт, пригласите Брэда Питта! Он красивый парень, и я красивый парень!

Не в силах сдержать смех, я обняла Лале, говоря ему, что он действительно очень красивый парень, как и Брэд Питт, только Брэд немного староват, чтобы играть молодого Лале. Прости меня, Брэд!

Согласившись с моими словами, Лале затем сказал, что нам необходимо найти идеального актера на роль Лале Соколова, поскольку он хочет знать, кто это будет, до воссоединения с Гитой, чтобы сказать ей, когда они вновь будут вместе.

Я предложила принести как-нибудь свой ноутбук, чтобы мы смогли посмотреть на молодых актеров и выбрать кого-нибудь из них. Нет, нам этого не нужно. Мы пойдем в кино. Он пожелал увидеть актеров на просмотре фильмов в кинотеатре.

Познакомившись с моей дочерью, Лале наслаждался ее обществом и при каждой нашей встрече спрашивал о ней. Он также дал мне один совет, за который я ему благодарна. Он считал, что она не должна употреблять алкоголь. Он видел достаточно девушек, по неведению подвергающих себя этой опасности, и настаивал на том, чтобы я высказала ей его мнение. В свое время моя дочь отказалась от высшего образования, и Лале считал это ошибкой, предлагая мне попытаться убедить ее пересмотреть свое решение. В конечном счете она сыграла решающую роль в поиске актера, который, по мнению Лале, мог бы сыграть его. Она работала в большом многозальном кинотеатре, знала каждый новый выходящий фильм и могла достать билеты на любой сеанс.

Мы стали просматривать фильм за фильмом. В некоторых случаях мне приходилось отпрашиваться у начальства из больницы, чтобы сопровождать Лале, поскольку ему неудобно было выходить из дому вечером. Обычно нас встречала моя дочь, угощала хорошим кофе, приготовленным барристой, и, посидев с нами немного, провожала Лале на его место.

«А как насчет этого?» — спрашивала я, когда на экране перед нами появлялся молодой красивый парень. Я спрашивала шепотом, а Лале всегда отвечал громким голосом: «Надо же такое придумать!» Услышав это, я откидывалась в кресле и продолжала наслаждаться фильмом. Только на обратном пути к нему домой он обычно объяснял, почему отверг того или иного актера. Часто он говорил, что актер недостаточно высокий. Я прятала улыбку, поскольку представление Лале о себе как о высоком мужчине не подтверждалось ни видом старика, с которым я проводила время, ни фотоснимками молодого Лале, которые мне попадались.

Другой день, другой фильм. По дороге в кинотеатр я рассказывала Лале об актере Джеймсе Марсдене, который, по моему мнению, идеально подошел бы для этой роли: высокий, темноволосый и красивый. Лале, как всегда, отвечал уклончиво, но просиял, увидев мою дочь, радуясь, что может побыть с ней. Когда они встречались, я иногда чувствовала себя третьим лишним, но в то же время наслаждалась блеском его глаз и тем, что дочери нравится общаться с человеком, которого мы в семье назвали живой историей.

Когда погас свет и фильм начался, я подумала, что сегодня все решится. Фильм вышел на экраны недавно, и кинозал был полон. Через несколько минут на экране появился Джеймс Марсден, высокий, темноволосый и обаятельный, как я и обещала. Я ткнула Лале в бок и прошептала:

— Вот он, он — это вы!

В зале было темно, но я поняла, что Лале закатил глаза и произнес знакомые слова:

— Надо же такое придумать!

Неудача. Я опять потерпела неудачу. Сядь свободно и расслабься. Потом это случилось. Начался новый эпизод с новым актером. Лале вскочил на ноги.

— Это я, это я! Меня должен играть он! — закричал он; я зашикала на него, усаживая на место; минуты две он молчал, а потом снова встал. — Послушайте, вы, сидящие впереди, обернитесь и посмотрите на меня! Вам не кажется, что он похож на меня? — громко спросил он.

Я тянула его вниз, но он продолжал выкрикивать. На него зашикали, и это помогло. Потом кто-то размеренно захлопал в ладоши, и другие поддержали. Тогда Лале прошептал мне:

— Видите, они соглашаются со мной, он должен меня сыграть!

Да, Лале! Мы нашли идеального исполнителя на роль Лале Соколова, это Райан Гослинг. Теперь, когда Лале утихомирился, зрители в зале смогли наслаждаться чудесным фильмом «Дневник памяти».

Несколько раньше Лале посмотрел фильм с Натали Портман в главной роли. Для него она была единственной актрисой, которая смогла бы сыграть Г иту.

У него был хороший вкус, у нашего Лале.

Так он часто называл себя, этим полным именем — Лале Соколов, — хотя вскоре я узнала, что фамилия Соколов появилась у него лишь в 1945-м. Выжив в Освенциме, Лале вернулся в Чехословакию, находящуюся под властью коммунистов, и организовал успешный бизнес по импорту тканей: полотна, шелка, шерсти и кружев. Он был поставщиком для швейных предприятий, большей частью которых владело государство или частные предприниматели, не евреи. Его фамилия от рождения, Эйзенберг, начала создавать для него проблемы на родине, где продолжал процветать антисемитизм. Лале чувствовал, что теряет контракты, поскольку его в первую очередь воспринимали как еврея, а не как успешного бизнесмена, каким он видел себя сам. Его сестра Голди, единственная из выживших родственников, в конце войны вышла замуж за русского солдата и взяла его фамилию Соколов. Лале тоже решил взять себе эту фамилию. Мэр его родного города Кромпахи показал мне книгу регистрации рождений, куда была занесена его фамилия. В конце записи о его рождении есть примечание о том, что после войны Лале просил поменять ему фамилию на Соколов.

Чудом было то, что выжил хотя бы один член его семьи. По собственному признанию Лале, он был маменькиным сынком. Он восхищался своим старшим братом Максом, не выжившим во время Холокоста, но сестра Г олди была ему ближе. Лале говорил, что она во многих отношениях стала для него второй матерью. В детстве она заботилась о нем, когда мать была занята, провожала его в школу, пока он не решил, что подрос и может ходить сам. Когда в апреле 1942 года Лале отправили на поезде в Освенцим, Г олди осталась дома в Кромпахи. Вернувшись в мае 1945-го домой, он встретился там с сестрой. О ней позаботились, ее прятали в разных семьях, никто из местных жителей не выдал ее нацистам.

Мы общались с Лале почти три года. Г оворили ли мы постоянно о его пребывании в Освенциме-Биркенау, где он был татуировщиком? Нет, вовсе нет. Вскоре мы стали друзьями и могли беседовать на любую тему. Я начала узнавать о его жизни с Гитой после освобождения, в социалистической Словакии, об их побеге оттуда и последующей жизни в Австралии.

Побег. Слово, которое ассоциируется с заключением. Именно там он и находился, в тюрьме. Он весьма преуспел как импортер тонких тканей. В Чехословакию переехали русские бизнесмены вместе с семьями, в частности с женами. Лале органично вписался в ранее не существовавший рынок, который поставлял ткани для швейной промышленности. Он предпочитал не держать накопленные средства на родине, а тайно переводить их в еврейские фонды в Палестине в качестве помощи для освобождения Израиля. Его схватили, предъявили ему обвинение, допросили и приговорили к сроку в тюрьме Илавы. Конфисковали их с Гитой квартиру, сняли деньги с банковских счетов. Вся их собственность теперь принадлежала правительству. Гита переехала к друзьям. Тем не менее Лале, будучи самим собой, припрятал денежные средства, о чем знала только Гита.

Гита подкупила судью, после чего ее познакомили с психиатром, и они вместе придумали план, как освободить Лале из тюремного заключения. Следующим конверт от Г иты получил католический священник. Навестив Лале в тюрьме, священник сказал ему, что пора начинать «сходить с ума». Администрация тюрьмы пригласила к нему психиатра. Пришел подкупленный врач и после осмотра заявил, что Лале необходимо выходные проводить дома, чтобы он окончательно не съехал с катушек. Я рассказываю вам так, как изложил эту историю сам Лале.

Когда его отпустили на выходные, друзья помогли Лале и Гите переправиться в Вену, спрятав их в тайнике фургона с продуктами. Они взяли по чемодану на каждого, но Г ита захотела взять с собой портрет цыганки, который она подарила Лале. Из Вены они поехали в Париж, где провели несколько месяцев. Не сумев найти работу, они решили уехать из Европы в самую отдаленную страну из известных им — в Австралию. Лале выправил фальшивые паспорта, и они прибыли в Австралию в 1949-м, как и было запланировано. После этого Лале ни разу не уезжал из Австралии. Г ита же несколько раз летала в Словакию повидаться со своими двумя братьями, которые во время войны стали партизанами и сражались на стороне русских, а также со своей подругой Силкой Кляйн, с которой она всю жизнь поддерживала контакт. Гита также ездила в Израиль.

В Австралии Лале и Г ита снова начали с нуля, работая с текстилем. Иногда дела шли хорошо, по временам что-то не получалось и приходилось начинать сначала, как он мне говорил. Он всегда работал, старался свести концы с концами, и его не слишком заботило, какая была работа, — лишь бы обеспечить семью.

Рассказывая эти истории, например об отъезде с Г итой из страны, Лале гордился тем, как она, взяв инициативу в свои руки, помогла ему освободиться. Он часто менял тактику, рассказывая мне что-то новое и необычное, и для меня это было испытанием: чтобы не сбиться с мысли, приходилось концентрироваться. Я не могла контролировать то, что он скажет в конкретный день, и не могла просить его заполнить пробелы в предыдущих историях или объяснить что-то более подробно. Нет, Лале был намерен рассказывать мне именно то, что хотел. Он один намечал тему разговора. Моя задача состояла в том, чтобы активно воспринимать обрушивающийся на меня поток информации, в интервалах между словами выискивать причину того, зачем ему понадобилось сменить тему, что в его рассказе натолкнуло Лале на другой обрывок воспоминаний? Иногда это было очевидно, и я улавливала связь, зачастую — нет, поэтому я мирилась с его потребностью попасть в другое место и другое время.

Для меня важно было оставаться чуткой ко всем составляющим активного слушателя. На протяжении всего нашего общения я практиковалась в очевидных вещах. Я постоянно следила за языком его тела: как он постукивал ногой по полу при возбуждении, отворачивался от меня, если воспоминания были мучительными, как сверкали у него глаза, когда он, встретившись со мной взглядом, говорил о своей любви к Гите. Ах, как мне нравилось слушать его рассказы об их ежегодном отпуске в Г олд-Косте в Квинсленде, в Австралии.

Бывало, они каждый день шли на пляж и наслаждались солнцем и песком. Глядя на Гиту в купальном костюме, он всякий раз переполнялся восхищением. Этот отпуск становился самым ярким моментом года, когда они по-настоящему расслаблялись, принадлежа друг другу. «Ничто не должно нас отвлекать», — говорил он. Никто его не беспокоил, не просил его ни о чем. Они проводили вместе двадцать четыре часа в сутки, живя жизнью, которой были лишены их родные. Лале объяснял мне, что это единственное, что связывало их с дорогими потерянными людьми: взять от жизни все. В то время на их глазах появлялись только слезы радости. Мне было легко слушать его с большим вниманием, и я считала честью для себя быть тем человеком, с которым он делился этими

воспоминаниями. Хорошее и плохое. Мучительное и прекрасное. Хотелось бы думать, что я донесла до него то, что чувствовала при общении с ним и каким особенным было для меня это общение. Могу лишь предполагать, что он это знал, ибо всегда изъявлял желание видеться со мной, разговаривать, рассказывать свои истории надежды.

Без сомнений, Лале жил с тем, что я называю «чувством вины выжившего». Мое непрофессиональное мнение состоит в том, что каждый человек, переживший Холокост, — из тех, с которыми я встречалась и беседовала, — в какой-то степени испытывал это чувство вины. Это было заметно в Лале, когда он рассказывал о своих родных. Он говорил мне, что они с Г итой часто признавали несправедливость того, что остались в живых, тогда как большая часть родственников погибла. И он часто напоминал ей о клятве, которую они дали друг другу: единственный способ, каким они могут почтить всех тех, кто не пережил Холокост, — это постараться прожить хорошую жизнь.

Лале, опасаясь, что при выезде из Австралии власти Чехословакии арестуют его, предпочел вообще не выезжать. Работая, они с Г итой откладывали деньги для Г олди, оставшейся в Чехословакии, и когда она смогла выезжать из страны, Лале оплачивал ее перелеты в Австралию и они проводили время все вместе.

Лале любил рассказывать о первом визите Голди в Австралию. В то время в Мельбурне не было международного аэропорта, и ей пришлось лететь в Сидней. Он сделал то, что считал нужным, то есть полетел в Сидней, чтобы встретить ее и привезти к ним домой. Несколько часов он бродил по аэропорту Сиднея, не находя ее. В конце концов он позвонил Г ите, говоря, что Г олди, вероятно, опоздала на рейс или с ней что-то случилось. Очевидно, Гита дала ему выговориться, а затем позвала Голди к телефону. Оказалось, его сестра не такая беспомощная, какой считал ее Лале. Прилетев в Сидней и зная, что надо лететь дальше в Мельбурн, она купила билет, прилетела в Мельбурн, села в такси и вскоре постучала к ним в дверь. К счастью, Гита была дома. Лале пришлось переночевать в Сиднее, и воссоединение задержалось на сутки.

Я уже рассказывала вам, что, сидя с Лале в его гостиной, в кафе или в моей машине, выгуливая его собак, я всегда его слушала, но никогда не записывала на пленку и не делала заметок. В нормальных обстоятельствах журналист или историк, слушая чей-то рассказ, тем или иным способом фиксирует материал. Интуитивно я чувствовала, что любое отвлечение внимания — когда жужжит магнитофон или я строчу что-то в блокноте — негативно сказалось бы на рассказчике. Но я слышала, конечно, имена и фамилии людей, названия мест, упоминания о датах и исторических событиях, о которых я мало что знала, в чем я стыдливо признавалась Лале. Мне было не так-то просто перенести историю Лале на бумагу. И это было одинаково важным для него и для меня. Лале очень нуждался в человеке, готовом выслушать его, когда он рассказывал о событиях, воспоминания о которых были десятилетиями заперты в его памяти. Поэтому так важно было ему пережить все это заново в конце жизни. Кроме того, он ощущал на плечах руку истории. Несмотря на все эти шутки по поводу Райана Г ослинга и Натали Портман, этот старик понимал, какую роль сыграл в истории и что это должно быть записано для будущего. Он понимал, что, делясь своими рассказами, он помогает тому, чтобы этого никогда больше не произошло. А я, в свою очередь, чувствовала громадную ответственность как доверенное лицо, которое он выбрал в качестве слушателя и интерпретатора.

Побывав у Лале, я всегда сразу ехала домой. Часто обед откладывался, потому что я садилась за компьютер, пытаясь как можно подробнее описать состоявшийся разговор. Я записывала фонетические транскрипции имен и названий мест, чтобы позже соотнести их с реальными именами и названиями. Таким образом, моя библиотека литературы о Холокосте расширялась день ото дня. Основываясь на датах событий, свидетелем и участником которых был Лале, я искала в Интернете и книгах дополнительную информацию. Медленно, постепенно я начала конкретизировать его повествование. В этом заключалась моя роль как хроникера истории Лале. В другой своей роли, роли слушателя, выбранного им, я разработала ранее упомянутую электронную таблицу, в которую заносила записи о его психическом состоянии во время каждого визита.

Как-то один мой знакомый, специалист по психическому здоровью, сказал, что Лале не станет рассказывать того, о чем мне, по его разумению, знать не надо. Я поинтересовалась мнением этого человека, потому что боялась навредить Лале, заставляя его вспоминать и говорить об очень болезненных вещах. Мой знакомый всегда советовал мне перед уходом от Лале «заткнуть его», чтобы он почувствовал себя в счастливом настоящем, и я старалась делать это способами, которые ранее описала. Электронная таблица позволяла мне отслеживать его состояние в момент моего прихода и ухода. Я также добавляла краткий комментарий о том, как мои визиты к нему влияли на меня, что я слушала и что усваивала при общении с ним.

Один из наиболее важных аспектов социальной работы — это регулярные надзорные встречи с опытным коллегой. На этих встречах обсуждается практика социальной работы, озвучиваются проблемы, оказывается поддержка и поощрение. В то время как мое общение с Лале ни в коей мере не было терапевтическим, я очень благодарна своей начальнице, которая, возможно, теперь знает о Лале не меньше моего, за то, что разрешала мне открываться перед ней. Дальше в этой книге я расскажу чуть больше о «цене слушания».

Перед очередным визитом к Лале я выписывала имена и фамилии людей, а также названия мест, которые нашла в процессе своего исследования и которые казались мне связанными с рассказом Лале, а также составляла список фактов, требующих уточнения. Я держала эти бумаги в сумке до самого своего ухода, когда пора было прощаться, то ли во время прогулки с собаками, то ли когда он провожал меня до двери. Только тогда я доставала листок и задавала конкретный вопрос — один или два максимум. Например: «Тот комендант, о котором вы говорили в прошлый раз, это Шварцгубер или Крамер?», или: «Когда, как вы думаете, вы впервые встретились с Менгеле?», или: «Как называется город, откуда Гита родом?». Когда я спрашивала его о чем-то в этом роде, после того как он несколько часов подряд говорил без остановки и мы сделали перерыв на прогулку с собаками или болтали о победителях Уимблдона, он отвечал как бы беззаботно, устремив глаза вдаль. Полагаю, он отлично понимал, зачем я задавала эти вопросы, но никогда не делал комментариев на этот счет. У него на все был готов ответ. Лале отличался острой, безошибочно точной памятью. И вот так, эпизод за эпизодом, изо дня в день, месяц за месяцем я слушала и интерпретировала историю Татуировщика из Освенцима.

У меня была история — история, которую теперь необходимо было записать. История, которую, как я полагала, захотят услышать или увидеть другие люди, поскольку я писала ее в форме сценария. Моя жизнь переплелась с жизнью Лале, и мы уже не могли двигаться вперед друг без друга. Вера Лале в мою способность рассказать его историю и поддержка с его стороны явились стимулом, позволившим мне обрести уверенность в своих силах и изложить его историю наилучшим образом. Мои родные безоговорочно поддерживали меня, друзья и коллеги ловили каждое мое слово, когда я делилась с ними историями Лале. В то время я этого не понимала, но тот факт, что Лале рассказывал, а я слушала, стал сам по себе историей. Впрочем, я всегда подчеркиваю, что, хотя роман написала я и на обложке стоит мое имя, «Татуировщик из Освенцима» — это история Лале, Лале и Г иты.

На следующей странице я привожу три из бесчисленных записей, сделанных мной в таблицах. Они включают в себя мою первую с ним встречу, затем одну из многих и самую последнюю.

Путешествие писателя с пережившим Холокост

Моя история

История Лале

Дата

03.12.200304.04.2004

Где, что я делала/сказала

Что я чувствовала

Впервые

встретилась с Лале, Что я слушаю?

собаками, пили кофе с вафлями

Что поняла?

Признаюсь в незнании иудаизма и Холокоста

Смущена.Пристыжена

Озадачена

Сознаюсь в

невозможностью

наличии немецких

связать воедино

предков

сбивчивые эпизоды рассказа

Угнетена

невыносимым

Встречаемся у него дома. Тот же плохой кофе, те же вкусные вафли

ужасом и печалью от пережитого им с Гитой. Не знаю, что делать с этими чувствами, словно переданными мне от Лале

Что он сказал

Его эмоции

Имена: Гита, Барецки, Хёсс.

Скорее записывай!

Я должен быть с Гитой

Это хорошо. У вас не будет предвзятости к моей истории

Нет проблем. Родителей не выбирают

Изменился после встречи с моей семьей. Говорит, его собаки меня полюбили. Я ему понравилась и могу писать его историю

Сильно опечален.

Резкость, нетерпение, тревога

Похоже, его это немного позабавило

Смущен

Лале открывается больше. Говорит, ему нравится делиться со мной не просто историями, а их с Гитой тайнами из лагерной жизни. Его неизменная любовь к Гите здесь, в этой комнате

Больница

Он без сознания.

Альфреда. Гари

На время

сказал врачам, что

приходит в

31.10.2005 хочет, чтобы я Я потрясена

возбуждение. Я

увиделась с Лале.

беру его за руку и

Он, вероятно, не

шепчу ему что-то.

переживет ночь —

Он как будто

Моя история История Лале

тг___ Где, что я „ _________ „ ______ ____

Дата , Что я чувствовала Что он сказал Его эмоции

делала/сказала

у него был инсульт успокаивается.

Пора прощаться с ним

Никогда не забуду свою последнюю встречу с Лале. Мне позвонил Г ари и сказал, что Лале в больнице и что я могу повидаться с ним. Я приехала, как только освободилась, и просидела с ним около часа. Он был без сознания, но в какой-то момент мне показалось, он пришел в себя и что-то забормотал. Я попыталась успокоить его, взяла за руку, поцеловала в щеку. Помню, как говорила ему: «Раз вы хотите воссоединиться с Гитой, уверена, Гари поймет. Идите, будьте с ней, и спасибо вам за три чудесных года. Я обязательно постараюсь рассказать вашу историю до конца».

Когда я сидела и разговаривала с Лале, держа его за руку, вошел врач и с ним медсестра. Они сказали, что им надо заняться Лале и мне пора уходить. «Пожалуйста, позаботьтесь о нем, — попросила я. — Он совершенно особенный. Этот человек — живая история». Врач ответил: «Мы заботимся обо всех наших пациентах». Глупо было такое говорить, ведь я знала, что он обеспечен прекрасным уходом, но все же сказала.

Медсестра подошла к кровати с другой стороны и, взглянув на руку, за которую я держала Лале, сказала: «Я заметила цифры у него на руке». Врач, вероятно, впервые видевший Лале, спросил: «Какие цифры?» Медсестра тихо ответила ему: «Он пережил Холокост». Я вкратце рассказала им о том, кто такой Лале, что он был татуировщиком в Освенциме и встретил там любовь всей своей жизни. Медсестра взяла Лале за руку, не пытаясь даже сдерживать слезы, бегущие по щекам. Я взглянула на молодого доктора — тот оцепенел, уставившись на Лале и не говоря ни слова. Мне пришлось самой сказать, что мне пора уходить, чтобы они занялись им. Медсестра подошла ко мне и обняла, врач пожал мне руку, поблагодарив за рассказ о пациенте.

Лале умер несколько часов спустя. У его постели был сын Г ари. Я навеки буду благодарна Г ари за то, что позволил мне побыть с Лале перед его воссоединением с Гитой.

Как сделать себя восприимчивым

Известный американский специалист в области социальной работы доктор Брене Браун описывает восприимчивость как нашу способность налаживать человеческие связи с помощью эмпатии, чувства причастности и любви. И я бы добавила, следует позволить любить себя, принять тот факт, что мы достойны любви и привязанности.

Ведь несложно отгородиться стеной от эмоций, разрешив рассудку управлять всем, правда? Совсем несложно. Это безопасный вариант при первой встрече с человеком. Если у вас нет намерения наладить эмоциональный контакт с человеком, то не имеет смысла самому открываться перед ним. При формировании новых взаимоотношений вы сами определяете, насколько откровенны можете быть с данным человеком. В этом-то и состоит весь фокус. Вправе ли вы ожидать, что человек откроется перед вами, станет восприимчивым к вам, если вы не отвечаете ему тем же?

Лале хотел рассказать кому-то свою историю. Это знали мы оба. Но излагал он свою историю по частям, почти не связанным друг с другом, нарушая последовательность и логику от одного эпизода к другому. Он говорил, что я должна написать его историю, но не рассказывал ее по-настоящему. Я силилась понять, чего же он хочет, действительно ли он хочет говорить о прошлом. Когда он все-таки рассказывал о пребывании в Освенциме, его голос часто становился каким-то бесстрастным, лишенным эмоций. Похоже, волновался он, лишь когда дело касалось Г иты. Не раз он начинал говорить о чем-то, затем умолкал, отводя взгляд, или подзывал одну из собак, гладил ее и, успокоившись, принимался говорить, но уже совсем о другом.

Потом однажды во время очередной встречи, когда мы, как это часто бывало, все ходили кругами вокруг одного эпизода, то касаясь его, то удаляясь, меня вдруг осенило: Лале было комфортно делиться со мной воспоминаниями, он тепло приветствовал меня при встрече, сердился, если, по его мнению, между визитами были большие перерывы. Однако говорил только он, и с какого-то момента наши встречи стали немного неестественными. Создавалось впечатление, что мы застряли без дела в прихожей и ждем, когда что-то начнется. Он мало спрашивал обо мне и моей семье, а я сжато отвечала на его вопросы — назвала лишь имена мужа и детей, рассказала о своей работе. Самая интимная подробность, сообщенная мной в первую же нашу встречу, была девичья фамилия моей матери. Никаких других деталей о себе я не рассказывала. Оглядываясь назад, я понимаю, что, когда он спрашивал, я уклонялась от подробных ответов, сообщая лишь самые общие вещи, и часто в ответ замолкала, хотя у меня не было стремления скрыть что-то от него. Понимаю я и то, что тогда неверно истолковала его стремление поскорее изложить свою историю желанием воссоединиться с Гитой и отсутствием интереса к другим вещам. Мне удалось создать атмосферу совместного творчества, и это давало ему чувство безопасности. Ему определенно было со мной комфортно — при встрече и расставании целовал меня в обе щеки, настойчиво выспрашивая, когда я приду в следующий раз. Но нашему общению чего-то не хватало, и я догадалась, что отчасти сама в этом виновата.

Ситуация изменилась, когда я привезла Лале к нам домой и познакомила его со своими родными. После этого стоило мне приехать к нему, как уже с порога он начинал расспрашивать о моей дочери. Время от времени он спрашивал о моих мужчинах и постоянно — о дочери. Что-то в наших отношениях изменилось, появилась теплота и открытость. Через неделю-другую после нашего семейного обеда произошел окончательный прорыв — он доверил мне выслушать, а потом написать его историю. Сделавшись более восприимчивой и позволив Лале познакомиться с моей семьей и узнать некоторые мои сильные и слабые стороны, я смогла добиться более тесного нашего взаимодействия. В целом я оберегаю свою семью от всех, помимо близких друзей, но Лале я впустила. Я позволила ему увидеть меня их глазами, безо всякого фильтра. Ему, конечно, потребовалось время, чтобы осмыслить то, что он узнал обо мне, но, во всяком случае, у него было что осмысливать.

Коль скоро между нашими семьями установилась связь, между ним и мной возник новый уровень доверия. Как будто щелкнули выключателем и зажегся свет. Теперь Лале начал весьма эмоционально рассказывать о зле и ужасе, которые он испытал. Часто он открыто плакал, описывая зверства, свидетелем которых он был. И в то же время тогда он постоянно пытался внушать Гите оптимизм. Слушая, как он рассказывает моим родным о своей жизни до и после Освенцима, и видя, как он мучается, я подталкивала его к более приятным воспоминаниям.

Однажды, придя к нему, я поняла, что в этот раз мне не обойтись без хорошего кофе. Когда он открыл дверь — теперь он всегда поджидал меня с открытой дверью, пока я поднималась по лестнице в его квартиру, — я встретила его словами: «Мы можем поехать и выпить кофе?»

От моего предложения он вздрогнул, нащупал в карманах бумажник и схватил ключи от машины. Тогда в первый — и в последний — раз я позволила Лале отвезти меня на машине. Когда он разворачивался на улице, совершенно не глядя по сторонам, я закрыла глаза и попрощалась со своей семьей. К счастью, мы доехали-таки до ближайшего кафе, но с нарушением всех правил движения. Я не знала, плакать мне или смеяться, когда он остановился в зоне с запрещенной стоянкой, выключил двигатель и выбрался из машины. Идя за ним следом, я заметила, что парковаться здесь нельзя. Махнув рукой, он сказал, что всегда здесь паркуется, и никто больше. Я даже не пыталась объяснить ему, что для этого есть причина.

Когда мы вошли в небольшое кафе, не менявшееся, вероятно, десятилетиями, персонал и посетители стали окликать Лале по имени. Женщины обнимали его, и в ответ он целовал каждую в обе щеки. Мне принесли чашку хорошего кофе, но больше всего я наслаждалась видом Лале среди знакомых ему людей, сопереживающих ему. Женщины интересовались его аппетитом, сокрушаясь по поводу его худобы. Меня приняли в свой круг, забросав вопросами о том, что я делаю в компании Лале.

Я понадеялась, что эта встреча возобновит общение Лале с еврейской общиной, частью которой, как я знала, были они с Гитой. Гита умерла за пять месяцев до этого. Он показывал мне много снимков, на которых они изображены со знакомыми. Это были просто светский лев и светская львица: всегда безупречный Лале и сногсшибательная Г ита. На многих фотографиях Лале не смотрит в объектив, как Гита, но с огромной любовью взирает на женщину, сидящую рядом с ним.

Через несколько недель после этого он пригласил меня пойти с ним на тот вечер, о котором я уже упоминала. Вечер проходил в банкетном зале над Еврейским центром Холокоста в Мельбурне. Я восприняла это приглашение как важный этап моего приобщения к миру Лале. Он хотел, чтобы я услышала мнение о нем из уст его друзей. Для упрочения наших с ним взаимоотношений он тоже старался еще больше открыться передо мной. Я должна была оказать ему моральную поддержку на случай, если бы у него возникла потребность уйти раньше. Без сомнения, он намеревался дать понять своим друзьям, что хочет видеть свою историю записанной на бумаге и хочет показать им автора. Он представлял меня друзьям и знакомым с видом человека, носящего знак почета.

Одетая, как обычно, в джинсы и футболку, я постучала в дверь его квартиры. Он встретил меня у двери — элегантный джентльмен в тщательно отутюженном костюме и рубашке. Я взяла его под руку, и мы подошли к моей машине. Он знал, что я сяду за руль, но, как настоящий джентльмен, открыл передо мной водительскую дверь.

Не так-то просто было припарковаться на тихой узкой улице, где располагался центр. Я предложила высадить его, а затем найти место, но он и слышать об этом не хотел — он вполне может пройти столько, сколько потребуется.

Поднимаясь по лестнице в банкетный зал, я по шуму догадалась, что мы входим в заполненное людьми помещение. Позже я узнала от Лале, что он нарочно сказал мне, что мероприятие начнется на полчаса позже, чем было на самом деле, поскольку хотел, чтобы при нашем появлении все уже были на месте.

Войдя в зал, мы сделали всего два шага, и Лале остановился. Кто-то заметил его, позвал по имени, а затем раздались возгласы: «Лале! Лале вернулся!» Подобно актеру на сцене в конце спектакля, он отвесил низкий поклон, широко и лучезарно улыбнувшись. Лале-плейбой вернулся.

Меня немедленно поглотила толпа нарядно одетых дам, увешанных драгоценностями. Г оворя в один голос, они выспрашивали, кто я такая и почему я в компании Лале. С трудом находя слова, чтобы объяснить свое присутствие, я посмотрела в его сторону, туда, где он стоял в окружении друзей и наблюдал за мной — все ли у меня в порядке. Я покачала головой, то ли улыбаясь, то ли хмурясь. Он послал мне воздушный поцелуй, после чего отвернулся и продолжил общий разговор.

Я взглянула на окружающих меня женщин, на мужчин, собравшихся в другом конце зала. Я была порядочно моложе присутствующих там людей. Мужчины и женщины старше семидесяти, восьмидесяти и девяноста, одетые в нарядную одежду, сшитую на заказ, многие мужчины в вечерних костюмах и лакированных туфлях. Между ними сновали официанты, разносящие подносы с напитками и закусками. Мужчины были такими же громкими и оживленными, как и окружавшие меня женщины. Такая приятная сцена, и я гордилась, что стала частью этого круга. Несколько раз я слышала реплику одного из мужчин: «Она не еврейка?» И Лале огрызался: «Нет, я же говорил: не хочу, чтобы мою книгу писал еврей». Разговор продолжался, но я слышала, как собеседник возвращается к этой теме: «В ней совсем нет еврейской крови. Ты уверен?»

Потягивая вино и роняя крошки на пол — всякий раз мне предлагали новый бокал и новое печенье, — я пыталась объяснить, зачем пришла сюда. Мне казалось важным принять напиток или еду от каждой подошедшей женщины, чтобы ощутить связь с ними.

Объясняя им, что встречаюсь с Лале, чтобы написать о жизни его и Г иты в Освенциме-Биркенау, я не знала, какой реакции ожидать. В ответ я получила искреннюю поддержку и одобрение. Женщины сгрудились вокруг меня, стремясь рассказать о своей дружбе с парой. Каждая женщина пыталась превзойти другую, заявляя, что их дружба была самой долгой, самой крепкой. Не могу вспомнить, сколько раз я слышала слова: «А вы знали, что Гита...»

Пока все эти истории о Лале и Гите передавались мне, подчас очень громко, я поняла, что источником всей информации о Гите для меня станут ее взаимоотношения с подругами. Эти истории были неизвестны Лале или же он не придавал им значения, поскольку не участвовал в них. Женщины рассказали мне, какой замечательной стряпухой была Г ита. Лале никогда не упоминал о ее кулинарных способностях. Приятно было узнать, как она гордилась своими блюдами, когда в Шаббат в их доме друзья собирались на вечернюю трапезу. Многие женщины завидовали красивой одежде Гиты, в особенности потому, что она шила ее сама. Я видела много фотоснимков, на которых она выглядит потрясающе в прекрасно сшитых платьях. «Да, она сшила это сама», — говорили мне. Позже Лале подтвердил, что она сама шила одежду и даже разрабатывала фасоны. Когда я спросила его про ее кулинарные способности, он ответил, что просто ел то, что ему давали, не задумываясь об этом. Тот факт, что он не интересовался едой, когда я упоминала о ней раньше, теперь обрел смысл.

Когда я спрашивала женщин, знают ли они, каким было существование для Г иты в Биркенау, они обменивались недоуменными взглядами и пожимали плечами: «Конечно знаем. Мы тоже там были». Я чувствовала себя такой ничтожной. Ну почему я не задала этот вопрос раньше?

Я удивлялась тому, с какой легкостью они рассказывают о своей жизни во время Холокоста. Лале много раз говорил мне, что Гита ни за что не хотела рассказывать о своем пребывании в Освенциме. Поэтому я решила, что другие пережившие Холокост женщины также не захотят говорить об этом. Здесь, на этом вечере, я впервые услышала рассказ о том времени с точки зрения женщин. Что меня поразило в их рассказах, так это постоянное упоминание о холоде. Лале вспоминал о погоде, но лишь в связи со временем года — лето или зима. А у этих женщин, похоже, преобладало воспоминание о жгучем холоде. Они говорили: непонятно, как мы это пережили.

Я слышала, как одна женщина говорила другой: «Откуда тебе знать, как это было? Ты пробыла там всего неделю! А я — несколько лет». Или: «Ты попала не в Освенцим. У нас был самый страшный лагерь. Твой по сравнению с нашим просто лагерь отдыха». Мне, как постороннему человеку, это казалось перебранкой, но потом я поняла, что таков был их стиль общения и никто не обижался на замечание или критику. Когда одна женщина сказала мне, что у нее была история, как у Лале с Г итой, и попросила написать об этом, меня засыпали просьбами типа: «Напишите мою историю, расскажите мою историю!»

Несколько часов я провела с этими невероятными женщинами, пережившими Холокост, слушая их рассказы о немыслимых страданиях, приправленных редкими моментами радости. Бывало так, что после короткой истории, рассказанной одной женщиной, ее подруги говорили ей: «Мы этого не знали, ты не рассказывала нам об этом раньше». Говорившая пожимала плечами и отвечала: «Ну, раньше я не хотела об этом говорить, а теперь хочу, и, может быть, она, — указывая на меня, — захочет рассказать и мою историю».

Я видела это в кино, читала в книгах, но совсем другое дело — слышать от живой женщины, как в лагере при отборе ее разлучили с родителями и младшими братьями и сестрами. Несколько женщин обняли ее — они явно знали эту историю, но все же вновь выразили ей сочувствие. Я взяла ее за руку и заглянула в глаза, стараясь выразить взглядом то, что не могла сказать. Свободной рукой она погладила меня по лицу и улыбнулась в ответ. Между двумя незнакомыми людьми возник мимолетный контакт. Я почувствовала, как у меня защемило в груди.

Лале, вволю пообщавшись с друзьями, собрался уйти, но мне не хотелось уходить. Мне совали клочки бумаги, нашедшиеся в сумках, обрывки салфеток с нацарапанными на них именами и номерами телефонов с просьбой:

«Позвоните мне». Впоследствии я по разным поводам встречалась со многими из этих женщин. Уверена, они осознали, что я собираюсь рассказать только историю Лале и Г иты, но получалось, что при наших встречах я становилась чем-то вроде посредника, помогая им общаться друг с другом, сопоставлять их наблюдения и опыт, открыто говорить о пережитых страданиях, об ощущении вины и стыда выжившего человека. Разговаривая со мной, посторонним человеком, они почему-то чувствовали себя вправе открыться передо мной и рассказать о том страшном времени в своей жизни. Для меня это была большая честь. Я рассматривала как привилегию то, что меня впустили в их сплоченное сообщество, разрешив послушать истории, которыми они прежде ни с кем не делились, даже со своими родными.

Похоже, степень осведомленности младшего поколения об опыте их выживших родителей очень разная. Я встречала людей, которым известны все подробности жизни родителей во время Холокоста, но большинство детей говорят, что знают совсем мало об этом времени. Многие объясняют это тем, что мать или отец недвусмысленно давали понять, что не хотят об этом вспоминать. Другие говорили, что опасались спрашивать, чтобы не расстраивать родителей, и боясь, что сами не сумеют совладать со своими чувствами, узнав об ужасах, с какими столкнулись любимые родители. Меня бессчетное число раз спрашивали совета о том, как заставить пережившего Холокост поговорить с его детьми, и спрашивали, соглашусь ли я встретиться с ним и выслушать его историю. Из общения с выжившими я уяснила одну важную вещь: они расскажут вам лишь то, что сами захотят, невозможно заставить их говорить. Я предположила, что такому человеку легче открыться перед кем-нибудь, не имеющим с ним эмоциональной связи, но это лишь предположение.

$ $ $

По мере укрепления нашей дружбы Лале все чаще приглашал меня в свой круг. Иногда он брал меня с собой на встречи с его друзьями-мужчинами за чашкой кофе. Некоторые из этих людей заговаривали со мной о своей жизни в период Холокоста, называя себя выжившими, но не проявляя никаких эмоций, почти ничего не рассказывая. Они просто кивали, словно говоря: «Я там был». Несколько раз я встречалась с одним из ближайших друзей Лале, была у него дома, познакомилась с его женой. Тули отправили в лагерь, когда ему было всего семнадцать. Он также был из Словакии, из небольшого городка Бардеёв, в котором я побывала и откуда родом была Силка Кляйн. Тули пробыл в Биркенау всего несколько месяцев, а затем его отправили в другой трудовой лагерь, и он рассказывал мне, как страдал там от жуткого голода. Воспоминание об этом было у него преобладающим — голод.

Мужчина с тихим голосом, Тули казался противоположностью Лале. В то время как Лале говорил первое, что приходило на ум, Тули проявлял сдержанность при общении со мной. В компании своих друзей-мужчин Лале любил рассказывать им обо мне и моей семье, в особенности о моей дочери. Это подстегивало разговоры между мужчинами, все хотели больше знать, кто я такая, откуда родом. Мне и в самом деле льстило то, что Лале гордился иметь меня в качестве друга.

Не смущаясь, я рассказывала о себе, о том, как росла в сельском районе Новой Зеландии, и казалось, слушателям было интересно. Тогда я осознала, что, делясь опытом своей жизни, я поощряла тех людей к большей открытости в рассказах о себе и своих семьях как нынешних, так и потерянных. Ясно было, что потеря родных во время Холокоста была самым главным, чем они хотели со мной поделиться. Казалось, будто все злодеяния и ужасы, увиденные и пережитые ими, тускнели по сравнению со смертью их близких. Выражалось ли таким образом чувство

вины выжившего человека? Я знаю то, что услышала. Больше всего они страдали оттого, что их жизнь продолжалась, а родители, братья и сестры погибли.

Вспоминая время, проведенное с Лале, и рассказанные им истории, должна признаться, что некоторые из них эмоционально изматывали его как рассказчика и меня как слушателя. Одну в особенности я помню очень живо и, думая о ней, переживаю по-прежнему. В тот день Лале поведал мне, как вернулся в родной город Кромпахи и нашел свою сестру Г олди. Даже говоря об этом шесть десятилетий спустя, он буквально испытывал физическую боль, воскрешая в памяти смешанные чувства, вызванные обретением заново выжившего члена семьи и вероятной потерей других близких. Слушая все это, я чувствовала то же самое. Я опрашивала потом мужчин, его друзей, помогло ли им то, что они женились после войны и родили детей, образовали свои семьи. Все, кому я задавала этот вопрос, отвечали отрицательно — это разные вещи, одно не может уравновесить или заменить другое.

Я начала данную главу, задаваясь вопросом, легко ли слушать. Я все-таки верю, что это так. Не всегда можно быть уверенным, что понял все правильно или что разговор прошел гладко, — я-то точно не уверена. Говорите себе: если сделали все от вас зависящее — не важно, за или против вас были в тот день обстоятельства, — то все прошло сносно. Тем не менее существует несколько шагов, позволяющих упростить слушание. Если вы активный слушатель, то вам не нужно напоминать себе о позиции по умолчанию. Говорите ли вы с близкими и дорогими, стариками или детьми, процесс один и тот же. Как это часто бывает в жизни, мы не всегда следуем алгоритму, необходимому для получения желаемого результата. Всё сводится в конечном итоге к стремлению открыться перед другими — и пусть они это увидят. Почему человек должен доверить вам свои надежды и страхи, свое прошлое и мечты о будущем, если не чувствует, что ему ответят тем же? Ответ прост: не доверит. Я с тревогой и радостью слушала, как мои дети рассказывали Лале «сказки» обо мне. Они не сдерживались. В первый день, как они только встретились, он собрал их в кружок подле себя и стал рассказывать о своем прошлом. Он открылся перед ними, они ответили ему тем же, рассказывая обо мне в уверенности, что он поймет все правильно. Они дали ему в руки оружие, позволявшее ему отвечать мне, когда он был в игривом настроении, а это случалось часто. Впустив Лале в нашу семью, мы создали мирок, в котором я могла слушать, а он рассказывать мне историю, которой жаждал поделиться.

На следующий день после смерти Лале мы с моими близкими присутствовали на похоронной службе и погребении, впервые войдя в синагогу, чтобы попрощаться с ним. Он ушел, чтобы быть с Гитой, но ни один из нас его не забудет.

Крюк в лишнюю милю

«У меня закончился запас чистых трусиков», — сказала

я по телефону своему лондонскому издателю из номера кампании своих романов «Татуировщик из Освенцима» и «Дорога из Освенцима». Через два дня я должна была вернуться домой, но у меня состоялся телефонный разговор, изменивший буквально все. Звонок был в Реховот, Израиль, и говорила я с девяностодвухлетней дамой по имени Ливия.

Йоханнесбурге, где участвовала в рекламной

отеля в

Я слушала ее историю о том, как ее вместе со старшей сестрой увезли из Словакии в марте 1942 года. Слушала, как она говорила, что помнит Лале Соколова, выбившего номер на ее левой руке, когда она попала в Освенцим-Биркенау. Слушала, как она рассказывала, что с двумя сестрами после войны переехала в Израиль. Слушала, как она просила меня приехать в Израиль повидаться с ней и выслушать ее историю. Потом я разговаривала с ее сыном. Его письмо, пришедшее по электронной почте, не давало мне уснуть за несколько дней до этого. «Мне кажется, у моей мамы и ее сестер есть история, которую вы захотите услышать», — написал он мне тогда. Он был прав.

«Купите себе новые трусики», — ответили мне. В Лондоне разделяли мои чувства. Эта история стоила того, чтобы сделать крюк в лишнюю милю — по сути дела, в 5000 миль.

Я посмотрела адрес Ливии — Реховот расположен неподалеку от Тель-Авива — и принялась искать жилье поблизости. Насколько я поняла, это город-спутник Тель-

Авива и отели были в дефиците. Я проверила, есть ли рейс позвонила домой, спрашивая родных, можно ли мне задержаться еще на неделю, поскольку обязательно должна поехать в одно место. Мне сказали: «Тогда поезжай», не

из Йоханнесбурга в Тель-Авив. Да, такой рейс был. Я

расспрашивая о подробностях.

Я вылетела в Тель-Авив на два часа позже того времени,

когда должна была вылететь из Йоханнесбурга в Мельбурн.

Ночной рейс доставил меня рано утром в страну, где я не бывала прежде, на языке которой не говорила. У меня не было местной валюты, но кредитные карты работают везде, так ведь? Мне удалось забронировать номер в отеле поблизости от дома Ливии, и я попросила таксиста отвезти меня туда. Мы объехали Тель-Авив, направляясь к Реховоту. Была середина лета, и даже рано утром от земли поднималась знойная дымка, отражающаяся от зданий, мимо которых мы проезжали.

Когда мы остановились у отеля, я протянула водителю свою карту.

— Никакой карты, только наличные, — последовало суровое замечание.

Я попыталась объяснить, что только что приехала в эту страну и у меня нет наличных, но водитель тут же отъехал от отеля, а я осталась в заложниках на заднем сиденье. Чуть встревожившись, я спокойно спросила, куда мы едем.

Оказалось, аббревиатура ЛТМ (банкомат) используется во многих языках, и я догадалась, что меня везут к одному из них, чтобы снять наличные, а потом доставят в отель.

Около банкомата, одиноко стоявшего на обочине грязной дороги и не связанного ни с одним зданием, за исключением банка, я с большой неохотой вышла из такси, оставив багаж внутри, и запихнула карту в банкомат, на котором инструкции по применению были написаны на непонятном языке. Не имея понятия о курсе валют, я по догадке нажала кнопки и в результате сняла сумму в шекелях вдвое больше той, какую попросил водитель такси.

Банкомат выплюнул мою карту, а вслед за ней шекели.

Когда я заказывала номер в отеле, то заплатила за лишний день, чтобы попасть туда рано утром. Душ был мне нужен позарез. Сын Ливии попросил меня приехать к ним по возможности раньше. Через час я снова сидела в такси. Приехав на место и расплачиваясь с таксистом, я протянула ему банкноту, но он вернул ее обратно как слишком крупную. Нет сдачи. Мое объяснение, что банкомат выдал мне только крупные купюры, не было принято. Затем он сказал, что отвезет меня в магазин, где я смогу что-нибудь купить и получить разменные деньги.

Добро пожаловать в Израиль!

Наконец такси остановилось у многоквартирного дома. Выйдя из машины, я подняла глаза и увидела, как Ливия, ее сын и невестка машут мне с балкона на первом этаже. Едва я подошла к входу в дом, как дверь открылась и меня сердечно обнял сын Ливии, а затем проводил наверх к матери и жене, которые тоже заключили меня в объятия. Какое радушие! Это первое знакомство с Израилем я запомню надолго.

— Наверное, вы голодны. Садитесь, мы приготовили завтрак, и вот для вас кофе. Выпьете кофе?

Не было еще и девяти часов утра.

Я провела с Ливией два дня, встречалась с другими членами ее семьи, слушала их рассказ о трех сестрах из Словакии, выживших в Освенциме-Биркенау. Они не сдерживали себя, желая, чтобы я услышала как можно больше за то короткое время, что пробыла в Израиле. Понимая, что у меня не будет столько времени, сколько было у нас с Лале, и не желая отвлекаться на записи, я попросила невестку Ливии делать записи вместо меня. Как это часто бывало в моей жизни и особенно в случае с моим дорогим другом Лале, я сидела и слушала. И пила крепкий турецкий кофе, и каждый час ела что-то новое. В этот раз кофе был превосходный!

В первом имейле, который я получила от сына Ливии и ее невестки, они сообщили, что Ливия родом из того же города, что и Гита, что ее номер 4559 был на три цифры больше, чем у Г иты. Они написали, что, прочитав «Татуировщика из Освенцима», Ливия не могла уснуть — ее поразила точность моего изложения истории, а также, что Ливия помнит эпизоды с Гитой, поскольку часто была рядом с ней, и может рассказать подробности, которые позволят подтвердить некоторые части моей книги, подвергнутые критике. Они сказали, что у Ливии невероятная память и она хочет внести ясность при личном общении.

Телефонный разговор, последовавший через два дня после этого первого электронного письма, был чрезвычайно эмоциональным, в определенные моменты все мы плакали. Сын Ливии рассказал мне, что его мать, увидев обложку изданной в Австралии книги, на которой изображены две руки с лагерными номерами, просто сказала: «Должно быть, это о Лале с Гитой». Господи, услышать такое! Во время нашего разговора Ливия очень ясно выразилась, что хочет увидеться со мной, а не просто поговорить по телефону и что я должна приехать к ней, так как тоже предпочитаю поговорить лично.

Повесив трубку, я поняла, что вся дрожу и мое тело покрылось мурашками. Мне немедленно надо было повидаться с Ливией и ее семьей. Позвонив своим издателям в Лондон и поговорив с ними лишь несколько минут, я получила напутствие: «Отправляйся этим рейсом».

После пятиминутного телефонного разговора я поняла, что должна прислушаться к своей интуиции. В трубке я слышала приятный голос пожилой женщины. Я не задавалась вопросом: почему ее родные нашли меня, почему Ливия говорила со мной? Просто это казалось правильным. Я вспомнила о той чашке кофе, несколько лет назад выпитой в компании с подругой, рассказавшей мне о человеке, у которого есть история, заслуживающая внимания, и тогда у меня было такое же чувство.

Мне необходимо было это сделать. Просто это казалось правильным.

В данном случае, в этот момент и при этих обстоятельствах, услышав от своего издателя ободряющие слова, я была готова приложить особые усилия для достижения цели. Но и в тот первый раз, когда я согласилась выпить кофе со стариком, скорбящим о смерти жены, я тоже приложила особые усилия. Можно сказать и проще: приложить особые усилия означало в том случае быть восприимчивым слушателем. Когда мы слушаем активно, увлеченно, наша цель — не критиковать, не составить свое мнение о рассказанном. Нам необходимо больше практиковаться в том, чтобы слушать, не пытаясь думать об ответе: это само по себе отвлекает. Нет необходимости комментировать все, что нам рассказывают. В сущности, во многих случаях, очевидно, лучше не говорить ничего, чем высказать что-то неправильное.

Как я уже говорила, в случаях с Лале и Ливией я не хотела делать ничего такого, что отвлекало бы меня от слушания или кого-то из них от рассказывания. Поэтому я не делала записей, хотя позже записала на пленку свою беседу с Ливией. Когда по-настоящему слушаешь и открываешься, важно не только услышать слова, но и паузы между ними, и контекст, в котором они произносятся. Как и Лале, Ливия связалась со мной через своего сына, поскольку она весьма престарелая и хочет рассказать необыкновенную историю про себя и своих сестер, пока еще есть время. Насколько я знала из своего опыта общения с Лале, мне предстояло показать свою восприимчивость, свою готовность настроиться на разговор, невзирая на слегка затуманенный взор после ночного перелета. Я старалась отбросить все мысли на тему о том, смогу ли я работать с этой историей, решит ли Ливия рассказать мне все и куда приведет эта история, и просто слушать, быть открытой, готовой все воспринять. История Ливии была исполнена силой человеческого духа, надеждой, отвагой и любовью. Я была удостоена огромной привилегии выслушать Ливию, встретиться с ее девяносточетырехлетней сестрой Магдой и ее прекрасной большой семьей. Старшая сестра Ливии, Сиби, умерла в 2014-м.

Когда подходил к концу мой второй день с Ливией и ее родными, Ливия сказала, что я должна взять завтра выходной и поехать в Иерусалим. Возразив, что не смогу съездить туда и вернуться в один день, я обнаружила свое невежество в географии. Вы ведь помните, что я живу в Австралии, где обычно перемещения из одного города в другой совершаются на самолете. К счастью, сын Ливии и ее невестка живут в Канаде и знакомы с рисками путешествия по стране. На следующий день водитель за сорок минут довез меня до Иерусалима. Я попросила его отвезти меня сразу в Яд ва-Шем — Национальный мемориал Холокоста. Если бы я собиралась в Иерусалим, то это была бы моя первая остановка. Пять часов я бродила по этому удивительному музею. Я поработала в архиве с очень любезной ассистенткой, которая помогла мне посмотреть базы данных с информацией о Лале, Гите и Силке. Перед уходом я зашла в магазин и была поражена, сразу заметив на витрине книгу «Татуировщик из Освенцима». Не знаю почему, но я не ожидала увидеть там английский вариант книги. Я знала, что Израиль приобрел авторские права на перевод на иврит, но полагала, что книга еще не издана.

С благоговением взяв в руки книгу, я рассматривала ее, находясь в этом святейшем из всех святых мест, посвященных Холокосту. Ко мне подошла продавщица и поинтересовалась, не хочу ли я купить книгу. Я сболтнула, что я и есть автор, это моя книга и что я благодарна за то, что у них она есть. Девушка позвала управляющего, и мне пространно рассказали о том, что книга хорошо продается и что им постоянно приходится заказывать у поставщика новые экземпляры. Потом мне сказали, что многие люди приходят в их магазин, спрашивая эту книгу, называя страну, откуда они приехали, и говоря, как им хочется прочесть эту историю, но, что более важно, как им хочется купить эту книгу здесь, в Яд ва-Шеме.

Я родом из сельской общины в Новой Зеландии. Мне далеко за шестьдесят, и вот здесь, в Яд ва-Шеме в

Иерусалиме, мне говорят, что сюда приезжают люди со всего света, чтобы купить мою книгу. Я купила себе экземпляр. Мне тоже хотелось иметь экземпляр «Татуировщика из Освенцима», купленный в Яд ва-Шеме.

День клонился к вечеру, когда я вышла из магазина,

чтобы выпить кофе в кафе музея. Предыстория. Когда я всего несколько дней назад находилась в Йоханнесбурге теперь казалось, прошла вечность с того момента, когда после моего выступления на мероприятии ко мне подошла какая-то женщина. Мы разговорились, и она спросила, куда я поеду потом. Я ответила, что, возможно, в Израиль. Тогда она сказала, что в Иерусалиме у нее есть хороший друг, и, если я поеду туда, просила связаться с ним. Впоследствии она послала ему сообщение о том, что мы с ней познакомились и я, возможно, свяжусь с ним. За чашкой кофе я пролистала свой телефон и увидела сообщение от этого мужчины, предлагавшего позвонить ему, если я окажусь в Иерусалиме. Недолго думая, я позвонила ему. Он должен был работать еще несколько часов, но пригласил меня пообедать с ним и его женой. В тот момент она ничего обо мне не знала и наверняка не знала, что в тот вечер будет готовить обед для незнакомого человека. Он предложил мне до вечера побродить по старому городу. Через некоторое время он позвонит и встретит меня, а после отвезет домой.

но

Я доверчивая, правда? Не говорите моим близким!

Осматривать Старый город было замечательно интересно. Такое колоритное оживленное место, заполненное людьми — старыми и молодыми. Я бродила вверх-вниз по мощеным улочкам, покупала случайные сувениры, пробовала местную еду. На условленном углу улицы ко мне подъехал автомобиль, и незнакомый мужчина сказал: «Садитесь». Я сделала то, о чем меня просили.

Мы подъехали к их дому, где нас ждала его жена, приготовившая изумительный обед. Мы ели на балконе, на открытом воздухе, наслаждаясь потрясающими видами города на закате в мой третий день пребывания в Израиле. Мы проговорили несколько часов. После полуночи мой новый знакомый отвез меня в отель. Он и его жена преподали мне урок политики и истории Израиля. В университете я изучала арабо-израильский конфликт. Я считала, что все о нем знаю, но на самом деле не знала ничего. Теперь я знаю больше. Какое счастье — провести вечер с местными жителями, готовыми поделиться рассказами о жизни в стране, все еще раздираемой конфликтами. Они лишь хотят, чтобы эти конфликты прекратились. Они на практике живут в мире с палестинцами, выбрав для жилья многоквартирный дом, населенный их друзьями, выходцами из Палестины.

На следующий день я вернулась к Ливии и ее родным, проведя с ними еще три дня. В основном я слушала, но все-таки рассказала кое-что о себе, поскольку им хотелось узнать о моей семье. Когда в гости являлись три поколения родственников Ливии и ее сестры, я не раз доставала свой телефон, с гордостью демонстрируя фотографии моих внуков (взрослых в меньшей степени!).

Выяснилось, что, пока я была в Иерусалиме, в доме Ливии собрались члены семей трех сестер, чтобы поговорить обо мне, поделиться мнениями на тот счет, можно ли мне доверить рассказать их историю. Очевидно, признали, что можно, так как ближе к концу моего пребывания они обратились с официальной просьбой рассказать историю трех сестер из Словакии. Искренне надеюсь, что эта необыкновенная история надежды, любви и выживания станет темой моего следующего романа.

Неделю спустя я вернулась домой, чтобы поделиться с моими родными, а также издателями фрагментами того, что я узнала, что услышала, поделиться богатым опытом, почерпнутым из желания сделать крюк в лишнюю милю.

* * *

Несколько лет тому назад я совершила другое путешествие. По географии близко от Австралии, но на другом конце света по отношению к любому месту, где я бывала раньше.

Тимор-Лешти.

В течение нескольких лет я в какой-то степени общалась с одним из самых увлеченных, удивительно щедрых людей изо всех мне известных. Несколько раз в году этот человек, блестящий кардиолог, отправляется в Тимор-Лешти, доведенную до нищеты страну, чтобы обследовать мальчиков и девочек и выявить тех, кто нуждается в несложной кардиологической процедуре, регулярно проводимой в западных странах. Без этой процедуры продолжительность жизни таких детей значительно сокращалась. После обследования и постановки диагноза он на свои средства везет этих детей в Австралию, где в крупных государственных больницах квалифицированные врачи оказывают им жизненно необходимую помощь. Когда детей привозили в мою больницу, я выполняла свою скромную роль в уходе за этими пациентами, помогая сиделкам и переводчикам. Это взаимодействие оказалось для меня одним из самых полезных за все двадцать лет работы в отделении социальной помощи крупной больницы.

Как-то меня попросили сопровождать небольшую группу, едущую в Дили, столицу Тимор-Лешти, чтобы отобрать новых пациентов и проверить состояние тех, которые лечились у этого замечательного кардиолога, возвратившего им жизнь. В поездку отправилась и жена кардиолога. Она много раз бывала вместе с мужем в Дили, энергично занимаясь вопросами доставки питьевой воды в горные деревушки в окрестностях Дили, проблемами школьного образования и организации новых школ.

Не имея специальных медицинских знаний, я сопровождала жену кардиолога в двухдневной поездке в горы, где мы посетили курируемую ею школу и осмотрели бамбуковый водопровод, проложенный по обочине дороги и доставляющий в деревни питьевую воду. Нас возил местный житель, ставший нашим гидом и переводчиком, его звали Эдди.

Во время поездки я сидела рядом с Эдди в полноприводном внедорожнике. Чтобы проехать по горам семьдесят километров, у нас ушло шесть часов. Во многих местах дороги просто не было. Несколько раз Эдди выходил из машины, чтобы осмотреть путь и оценить расстояние до края пропасти — проедем ли? Сомневаюсь, что на нашем пути к месту назначения мы двигались со скоростью больше десяти километров в час.

У Эдди был очень приметный автомобиль, и оказалось, что каждый человек, встреченный нами в деревнях на узкой дороге, знает водителя. Когда мы подъезжали к первой деревне, я с благоговением смотрела, как из убогих домишек, иногда лишенных крыши, выбегали мужчины и женщины, мальчики и девочки, выкрикивали его имя, приветственно махали руками. Эдди махал им в ответ, пока они бежали рядом с машиной, и часто останавливался, выходил из машины, чтобы несколько минут поболтать с мужчинами, а потом мы ехали дальше.

Моя попутчица объяснила мне, что для всех людей в этой маленькой стране Эдди — едва ли не божество. Он здесь самая почитаемая персона. Часто, когда Эдди останавливался, мы обе выходили из машины и играли с детьми, которые хихикали, тянули нас за одежду и демонстрировали свое умение в бросании камня или палки. Вокруг нас ковыляли голые малыши. Никаких подгузников. Женщины держались поодаль, тоже смущенно хихикали, в недоумении глядя на нас. Когда мы махали руками и говорили им «привет», они в ответ тоже махали.

Мне рассказали немного об Эдди, этом замечательном человеке, который юношей бежал из страны. В 1975 году Тимор-Лешти оккупировала Индонезия, и за несколько лет 50 процентов населения было убито или умерло от болезней. В эти ужасные времена Эдди жил в Австралии, получил там образование, но вернулся в свою страну в 1999-м, когда ООН взяла ее под контроль. С тех пор Эдди неустанно трудится в области охраны здоровья и образования населения. Не входя ни в один из политических блоков, он остается независимым от всех фракций, по-прежнему пытающихся руководить одной из самых молодых стран нашего региона. Это приносит ему всеобщее уважение.

Пока мы ехали вверх в горы, я ненавязчиво расспрашивала Эдди о ситуации в его стране, желая также услышать его мнение о том, зачем мы трое едем в горы, чтобы увидеть маленькую школу, затерянную в джунглях. Я дала ему понять, что готова услышать его историю, если ему действительно нужен слушатель.

Он ответил на мои деликатные вопросы, потом без подсказок и не спеша начал рассказывать. В следующие два дня я услышала из уст этого скромного человека совершенно удивительные истории, в которых сквозила радость и ощущалась надежда в отношении будущего его родины. Родины, где в 1975-м погиб его брат, сражаясь против захватнической индонезийской армии, и на которую он, единственный член их семьи, вернулся.

Когда мы возвратились в Дили, я спросила, могу ли побеседовать с ним еще и, возможно, написать его историю. Он ответил отказом. Мне объяснили, что к нему обращались многие журналисты и писатели из Австралии и США, желающие рассказать о нем. И Эдди всегда отказывался, так как считал себя обыкновенным человеком, который делает все возможное для улучшения жизни народа Тимор-Лешти. Но я скажу вам, он необыкновенный человек, живущий в необыкновенное время и в необыкновенном месте, — человек, делающий мир лучше. В следующие дни, пока мы оставались в стране, мы часто разговаривали. Он познакомил меня со своей женой, показал фотографии маленьких детей.

Эдди существенно улучшает ситуацию в своей общине, отчаянно нуждающейся в помощи. Тем не менее, где бы мы ни находились, мы все в состоянии оказать реальную помощь людям. Например, проведать пожилого соседа, вызваться в чем-то помочь общине или выслушать человека, который хочет с вами поговорить. В больнице, где я работала, нередко я чувствовала себя совершенно беспомощной при общении с родителями, недавно потерявшими ребенка. Никакие слова не могли облегчить муку, написанную на их лицах. Но меня подчас искренне благодарили за организацию похорон ребенка, и я понимала, что простая практическая помощь, пусть даже незначительная, может многое изменить.

Через год мой друг-кардиолог вернулся в Дили, чтобы заняться своим делом — спасением жизни детей. Как всегда, Эдди был его водителем и переводчиком. Я получила имейл от находящегося там кардиолога. Он написал только: «Эдди говорит „да“». Надеюсь, когда-нибудь мне удастся вернуться в Тимор-Лешти и рассказать историю Эдди, самого отважного человека из тех, кого я встречала. Эдди определенно сделал крюк в лишнюю милю, вернувшись в свою страну, в то время как легко мог остаться в Австралии и жить без особых забот. В своей стране, которую продолжают раздирать конфликты, он подвергается реальным опасностям, сталкиваясь с врагами и борясь за независимость страны. Когда у меня появится возможность, я сделаю крюк в лишнюю милю и вернусь в Дили, чтобы с надеждой и гордостью рассказать историю Эдди.

Опыт снова и снова показывает, что, стоит мне оказаться с открытой душой где-то вне зоны комфорта, я найду человека, который расскажет мне удивительную историю.

Все, что от меня требуется, — это слушать.

Как задавать правильные вопросы

Меня часто спрашивают: откуда слушатель знает, какой вопрос нужно задать в данный момент, на какие вопросы человек захочет ответить или какой вопрос «отмыкает» историю? Как нам почувствовать деликатную подсказку, указание на то, что нас готовы слушать, или, напротив, это воспринимается как навязчивость?

Обдумывая подобные вопросы, я всегда слышу слова, сказанные Лале при нашей первой встрече. Тогда он задал мне вопрос: «Вы знали, что я был татуировщиком?» Мне пришлось сказать «нет» по двум соображениям. Я только что познакомилась с ним и не знала его историю, к тому же понятия не имела, что такое татуировщик. Он сказал: «Я был тем человеком, который выбивал номера на руках заключенных в Освенциме-Биркенау». Он закатал рукав рубашки и поднес к моему лицу свою левую руку. Я старалась не менять выражения лица, рассматривая стершиеся сине-зеленые цифры, на которые он указывал: 32407. Так я узнала, кто такой татуировщик.

Я понимала, что ключ к знакомству с историей Лале — слушать не прерывая. Несколько раз я задавала вопросы посреди фразы, и он сердился, так как терял нить рассказа и ему стоило больших усилий найти ее. И мне приходилось работать с его отрывистыми, подчас не связанными друг с другом сюжетами, которыми он иногда буквально «обстреливал» меня. Можете себе представить, что при наличии большого числа разрозненных фактов наступал момент, когда мне необходимо было задать вопросы, получить разъяснение, углубленное понимание того, что он видел и пережил.

Тот день, когда Лале спросил: «Я рассказывал вам о Силке?», стал для меня поворотным моментом. Когда я сказала: «Нет, а кто она такая?» — он ответил просто: «Она была самым мужественным человеком, — и, погрозив мне пальцем, добавил: — Не самой мужественной девушкой, а самым мужественным человеком из тех, кого я встречал». Потом он впал в задумчивость, отказываясь говорить о ней и проронив лишь: «Нам не удалось спасти ее».

Я не стала продолжать разговор, зная, что вернусь к Силке, когда почувствую, что пришло время. Фактически мне понадобилось несколько месяцев, чтобы узнать подробности о ней и ее роли в Биркенау, поскольку Лале постоянно приходил в смятение, рассказывая о том, что ей пришлось вынести там и во время ее последующего заточения в сибирском ГУЛАГе.

На одной встрече с его другом Тули Лале упоминал, что Тули и Силка родом из одного города Бардеёва. Я сразу же спросила Тули: что он помнит о ней? Он сказал, что познакомился с ней еще в их родном городе, знает, что она делала в Биркенау, и жалеет ее. Тули был первым, кто сказал мне, что Силка делала «дурные» вещи. Под давлением он признался, что всего лишь слышал про ее поступки. Она проявляла к нему доброту и в первую зиму, когда он едва не умер от холода, с риском для себя достала ему теплую одежду и одеяло. Он считает, что она спасла ему жизнь.

Замечание Тули о том, что Силка делала «дурные» вещи, подстегнуло меня расспросить о ней других переживших Холокост, в особенности женщин, с которыми я теперь встречалась, сопровождая Лале. Как и в случае с Тули, я слышала противоречивые мнения: Силка была «ужасной девицей» и, в противовес этому, «она была такой молодой, такой отважной», «будучи заключенной под протекцией, она помогала многим людям получить дополнительную еду и одежду». Я понимала, что должна послушаться совета Лале: «Когда закончите мою историю, вы должны рассказать историю Силки. Мир должен о ней узнать».

На протяжении нескольких месяцев я держала в сумке перечень вопросов к Лале, дожидаясь подходящего момента. Как я уже писала, в процессе рассказа Лале я, повинуясь интуиции, останавливала его, когда чувствовала его возрастающую подавленность и усталость. В такой момент я умышленно прерывала Лале вопросом. Вопросом не о нем, или о Г ите, или о Холокосте, или об их жизни после войны — чаще на тему спорта. Потом, после обсуждения спортивных новостей дня, я небрежно доставала из сумки листок бумаги в поисках вопроса, имеющего отношение к тому, о чем он недавно говорил. «В последний раз мы говорили о том-то и о том-то, не могли бы вы рассказать мне больше о...»

Когда я задавала Лале вопрос в подобной манере, он приходил в волнение и с энтузиазмом вспоминал подробности. Это показывает ему, что я слушаю его, говорил он мне. Задавая глубоко эмоциональный вопрос, важно было выбрать подходящий момент, особенно если вопрос касался Г иты или, позже, Силки. Он считал, что обе спасли ему жизнь, каждая по-своему. Г ита — тем, что позволила любить себя, Силка — попросив об услуге человека, насиловавшего ее. «Помоги Лале». Во многих случаях разговоры и расспросы об этих двух женщинах были запретной темой, и я занималась другими эпизодами из его жизни в лагере.

Были еще два аспекта его пребывания в Биркенау, воспоминания о которых вызывали у Лале невероятные мучения. Это означало, что мне надлежало с величайшей осторожностью затрагивать эти аспекты в наших беседах и очень деликатно задавать вопросы. Это относилось к его взаимоотношениям с цыганскими семьями, а также с

человеком, ставшим известным как Ангел Смерти, —

Йозефом Менгеле.

Как я описывала ранее, Лале поддерживал цыганских мужчин и женщин, с которыми жил в одном бараке и которых называл своей новой семьей. Он внушил им надежду, что они тоже смогут найти способ пережить весь этот кошмар. Но однажды в кромешной ночной тьме он стал свидетелем того, как четыре тысячи пятьсот цыганских мужчин, женщин и детей запихнули в грузовики. Лале просил пощадить женщин и детей, но ему пригрозили, что заберут и его. А на следующий день трубы крематория извергли на него и других заключенных пепел сожженных. Это стало для Лале глубоким потрясением, постоянно питало чувство вины, с которым он прожил всю оставшуюся жизнь. Несколько месяцев кряду я слушала обрывки этой части его истории из Биркенау, исполненные болью и гневом. Но мне кажется, в истории Лале что-то осталось недосказанным. Он часто делал намеки, но предпочел унести это с собой в могилу, и я уважаю его решение. И я, несомненно, понимала, что нельзя пытаться давить на Лале, а потому не спрашивала его, а просто слушала, когда он находил в себе силы говорить об этом.

Его рассказы о Менгеле были другими. В данном случае он бестрепетно поведал мне о злодеяниях и зверствах, совершенных этим извергом, поскольку его собственное чувство вины и стыда не имело к этому отношения и этот человек вызывал у него жгучее негодование. Лале кипел гневом при воспоминании о страшной жестокости, часто совершаемой Менгеле по отношению к детям.

На первых этапах моего общения с Лале он приглашал меня в Еврейский центр Холокоста в Мельбурне, выступая в качестве моего гида. Описывая и давая пояснения к экспонатам, он был совершенно спокоен. В какой-то момент он ушел немного вперед. Я обнаружила его отсутствие по истерическим крикам и проклятиям. Вместе с другими посетителями центра я бросилась к нему, лежащему на полу. Дрожащей рукой он указывал на какое-то фото, продолжая изрыгать проклятия. Это была сделанная в Освенциме фотография Менгеле в белом медицинском халате. Через шестьдесят лет испытанный когда-то Лале ужас вернулся, и он рухнул на пол. Вспоминая это, я по сей день переживаю. Впоследствии я услышала от Лале еще много такого, свидетелем чего он был.

Замечу, что для меня эта часть истории Лале представляла наибольшую трудность: что выкинуть, что оставить. Слушая описание совершенных Менгеле зверств, я сама испытывала такой ужас, что, поразмыслив, решила опустить многое из того, о чем узнала. Я не хотела, чтобы история Лале стала историей Менгеле.

Когда я познакомилась с Лале, ему было далеко за восемьдесят (он умер через три дня после того, как мы отпраздновали его девяностолетие за чашкой кофе с кексом), и, излагая мне свои воспоминания, часто весьма мучительные, он говорил подчас о вещах, о которых не говорил с конца войны. Обладая острой памятью, он не был прирожденным рассказчиком. Мне приходилось складывать его историю из кратких эпизодов, отрывочных воспоминаний и исследовательской работы после наших встреч. Я посвятила уйму времени чтению материалов об Освенциме-Биркенау за период пребывания там Лале, а также просмотру видеопоказаний «Фонда Шоа» Университета Южной Калифорнии. Изучение этих материалов было для меня глубоко травматичным и шокирующим, но, чувствуя ответственность перед Лале, этим милым стариком, прожившим богатую драматическими событиями жизнь, а также свой долг перед историей, я превозмогала себя. Зачастую я натыкалась на какой-то эпизод или деталь в своем расследовании и деликатно расспрашивала его. И всякий раз он удивлял меня своей осведомленностью, адекватно реагируя на мой вопрос и добавляя подробности к написанному в книгах по истории, приближая свои рассказы к жизни. Если я спрашивала, почему он не упоминал об этом прежде, Лале пожимал плечами, говоря, что ему не приходило это в голову, не казалось важным или что он на многие годы позабыл об этом. Но он всегда понимал, о чем я говорю, потому что находился там, был свидетелем всего происходящего.

Однажды я прочла о том, что весной 1944 года над Биркенау довольно низко пролетел самолет союзников. Я захотела спросить Лале, был ли он там, помнит ли об этом, но приходилось проявлять деликатность, спрашивая о фактах, которые он сам не упоминал. В конце концов, в мою задачу входило увековечить егоисторию Холокоста, а не историю Холокоста в целом, и я также вполне отдавала себе отчет в том, что могли быть факты, которых он не касался, поскольку они слишком огорчали его. Я припасла свой вопрос к тому моменту, когда рассказывала об одном из своих сыновей, собиравшемся в заграничную поездку. Мы говорили о габаритах современных самолетов и о воздушных судах в целом, а также о том, на чем могли летать союзники во время войны. Потом я пересказала ему эпизод с самолетом, спросив, видел ли он этот самолет в 1944-м. Реакция Лале была мгновенной — он вскочил со стула и с руганью принялся расхаживать по комнате.

Успокоив его, я спросила, хочет ли он поговорить об этом, и он сказал, что помнит все так ясно, словно это произошло вчера.

На ярком дневном свете при первом заходе самолета все, кто был на улице, посмотрели вверх, думая, что самолет приземлится прямо на них, — так низко к земле он летел. Лале застыл на месте вместе с другими, глядя, как самолет улетает, но потом возвращается и делает следующий заход. Он рассказал мне, что узники задвигались, бесцельно бродя туда-сюда и глядя в небо. Лале находился в зоне отбора, в окружении эсэсовцев, и опасался их реакции на самолет. Он в это время выбивал номера новым узникам и не осмелился двигаться, но на миг прервался и стал смотреть, как самолет развернулся и полетел обратно к лагерю. Сотни заключенных, действуя как одно целое, кричали и указывали на крематории, взывая к небу: «Сбросьте бомбы, сбросьте бомбы!» Самолет в очередной раз пролетел низко над лагерем, а затем улетел прочь. Лале сказал мне, что каждый мужчина, каждая женщина, каждый мальчик и каждая девочка, находившиеся там в тот день, с радостью умерли бы при атаке союзников, если при этом были бы разрушены газовые камеры и крематории. Но вместо этого, когда эсэсовцы открыли стрельбу по кричащим и машущим руками узникам, многие погибли от пуль.

Сам Лале быстро отбежал к ближайшему технологическому блоку, где заключенных мыли, брили и проводили дезинсекцию от вшей, и вжался в стену. Он оставался там, пока стрельба не прекратилась, и выжившие узники потом попрятались. Простой вопрос о событии подстегнул его воспоминание, в очередной раз повергшее меня в печаль и гнев от сопереживания тому, что испытал этот прекрасный старик. Я без колебаний включила данный эпизод в свою книгу «Татуировщик из Освенцима». Это был один из редких эпизодов, доставшихся мне от Лале в один заход, — я задала нужный вопрос в нужный момент, и повествование продолжилось.

Еще один пример того, как история и память идут рука об руку. Не расставаясь.

По мере того как наши взаимоотношения перерастали в дружбу, я с большей уверенностью задавала Лале прямые вопросы. Я по-прежнему осмотрительно выбирала время и место в зависимости от того, что хотела узнать и насколько деликатной была тема. По большей части он стремился ответить на все мои вопросы в надежде на то, что, рассказывая миру об увиденном и пережитом, он способствует тому, что Холокост никогда больше не повторится. Он часто повторял мне это: «Расскажите мою историю так, чтобы Холокост никогда больше не повторился». И я всегда отвечала, что надеюсь должным образом рассказать его историю, воздавая дань памяти мужчинам, женщинам и детям еврейской национальности, жившим и убитым в то страшное время.

Когда я оглядываюсь назад, вспоминая веру Лале в себя, то думаю о том, что ребенок всегда верит в родителей, в их добрую волю. Такая безусловная вера возникает, когда полностью доверяешь кому-то. Мне казалось, Лале полностью доверил мне донести свою историю до широкой аудитории. При участии Райана Гослинга или без него.

Слушать Лале не всегда означало слушать произносимые им слова. Зачастую это было то, чего он не говорил, паузы между словами. Часто более красноречивыми были горестное выражение его лица, увлажненные глаза, дрожащий голос, руки, отгоняющие демонов и ужасы, видимые ему одному. Такие моменты подсказывали мне, что надо переждать, подозвать собак, чтобы он прикоснулся к ним и немного успокоился, попросить чашечку кофе.

Практические подсказки для активного слушания

Большинство из нас могут вспомнить случаи, когда хочешь поделиться с другим человеком чем-то важным, а он отворачивается от вас. Неприятно, когда откровенничаешь с кем-нибудь, а в ответ получаешь лишь безразличие. Представьте себе, что может чувствовать ребенок, показывающий что-то родителю, которому недосуг посмотреть, или подчиненный, обращающийся со своей проблемой к начальнику, которому некогда ею заниматься.

Один мой знакомый, топ-менеджер, загруженный выше головы, однажды рассказал, как ему было стыдно, когда анонимный опрос среди его сотрудников показал, что их обижает то, что при беседах с ними он никогда не поднимает глаз от экрана компьютера. Он утверждал, что на самом деле слушает их (я так не думаю), но согласился, что важно, чтобы тебя также видели. Я никогда не забуду, как беседовала с пережившими Холокост на крупном мероприятии, посвященном шестидесятилетию освобождения Освенцима. Лале взял меня туда в качестве сопровождающей. Поскольку на мероприятии присутствовал генеральный консул Израиля, охрана была усиленной и среди более чем 1000 приглашенных, выживших после Холокоста, и их родственников можно было заметить некоторое количество мужчин и женщин в черных костюмах, рубашках и галстуках, из ушей которых змеились провода, прячась за отвороты пиджаков. Часто можно было видеть, как они говорят что-то в манжеты рубашек. Выпуклости под пиджаками подсказывали, что они вооружены.

Вокруг нас собралась группа друзей Лале, которые увлеченно говорили все разом. Я сразу почувствовала, что мы привлекаем внимание охраны, и краем глаза увидела, как к нам приближаются несколько человек. Отвлекшись, я пропустила обращенный ко мне вопрос. Лале дергал меня за рукав, все смотрели на меня. «Вы не слушаете нас! — громко воскликнул он. — Почему вы не слушаете?» Я взглянула на десяток лиц, обращенных ко мне. Одна из женщин тихо произнесла: «Лале говорит, вы всегда слушаете. Вы не хотите послушать кого-нибудь другого?» Я была ошарашена. Лале с упреком посмотрел на меня. Я долго извинялась, но момент был упущен.

Основные подсказки

для активного слушания

Слушание, настоящее слушание — активный процесс. Активный слушатель осознает, где и как сидят или стоят собеседники и что еще происходит в комнате. Проявляя все внимание к собеседнику и контролируя свою эмоциональную реакцию на рассказ, дайте собеседнику пространство и уверенность в том, что его услышат. Когда в следующий раз кто-то захочет рассказать вам о чем-то важном, постарайтесь сделать следующее:

• Это может показаться очевидным, но, если человек пришел к вам, окажите гостеприимство. Пододвиньте стул, предложите чашку чая, уберите со стола бумаги, если вы на службе, выключите или уберите телефон. Делайте это намеренно и открыто — вы организуете место действия. Если в гости пришли вы, предоставьте собеседнику организовать ваше пространство.

• Убедитесь, что ваши с собеседником глаза находятся на одном уровне — не важно, сидите вы или стоите. По этой причине опытный врач, сообщая пациенту плохую новость, садится к нему на кровать.

• Если вы сами организуете пространство, не сажайте собеседника против света, а сами не поворачивайтесь к свету спиной. Для открытого разговора надо, чтобы ваше лицо было видно.

• Иногда сидеть напротив друг друга бывает некомфортно — немного напоминает тюремные свидания или сцены допроса из фильмов про полицию. Старайтесь сесть под углом девяносто градусов, а не напротив друг друга. Мы с Лале тоже садились за стол под углом девяносто градусов, я во главе стола, он сбоку от меня — так придумал он сам.

• Для установления контакта начните какой-нибудь общий разговор. Темой может быть погода, путешествия, общий знакомый, что-нибудь обычное, напоминающее вам обоим о вашей принадлежности к одной и той же человеческой вселенной. За это время постарайтесь устроиться с комфортом. При активном слушании важно контролировать свое физическое состояние.

• Постарайтесь не двигать руками, если только вы не держите в руках предмет, Но даже в этом случае следует медленно поворачивать данный предмет, чтобы он не отвлекал вас.

• Как только собеседник начинает говорить, постарайтесь больше молчать. Наблюдайте и отмечайте знаки: как человек держится? Как разговаривает? Напрягается ли? Трудно ли ему подыскать слова? Если это уместно, то кивком головы, мимолетной улыбкой или поднятыми бровями дайте ему понять, что следите за рассказом и поощряете говорить дальше.

• Не поддавайтесь искушению перебивать рассказчика. Что-то, сказанное им, может найти в вас отклик, и вы захотите поделиться схожим опытом. По возможности сдерживайтесь — это его время.

• Если рассказчик тянет или запинается, это можно объяснить тем, что он боится, будто потерял на время ваше внимание или просто дошел до самой критической и болезненной части своей истории и сомневается, продолжать ли ему. Попробуйте повторить его последние слова или даже немного вернуться назад и спросите о деталях из предыдущей части истории: «Вы никогда не любили плавать...» или «Вы сказали, что считаете своего дядю очень тяжелым в общении, когда вы обычно навещаете его?». Повторяя сказанное вашим собеседником, вы доказываете, что слушали его, расспросы о деталях из предыдущей части истории подтверждают это, позволяя рассказчику вернуться назад и внести ясность, а это станет более надежной базой для движения дальше.

• Важно знать, когда и как помочь рассказчику завершить историю. Он мог рассказать вам столько, сколько сумел или захотел, и вы должны уважать это, даже если история не закончена. Мысленно отметьте тот последний факт, о котором он рассказал, и подумайте о том, как в следующий раз напомнить о нем. Я писала о том, как Лале иногда мог резко замолчать, качая головой, когда воспоминания становились невыносимыми. Я расценивала это как сигнал к завершению нашей встречи, наклонялась, чтобы погладить собаку, уменьшить напряженность и дать Лале личное пространство. В следующий момент казалось уместным предложить прогуляться с собаками или начать легкий разговор о спортивных передачах. Необходимо было выдернуть Лале из кошмара одолевающих его мыслей и вернуть в реальность гостиной. Я никогда не уходила, не убедившись, что это произошло.

Надеюсь, эти подсказки вам пригодятся. Активно слушать, удерживаться от вмешательства, удерживаться от рассказов о себе, молчать и быть начеку — все это сложная умственная и физическая работа. Но слушать — это привилегия, и человек, решивший рассказать свою историю, заслуживает нашего полного внимания. Полагаю, это меньшее, на что он может рассчитывать.

4

Слушая наших детей

Внимательно выслушивайте все, что бы ни говорили вам ваши дети. Если вы не будете внимательно слушать их болтовню, пока они маленькие, то они не станут делиться с вами важными вещами, когда вырастут, ибо для них все одинаково важно.

Все родители знают, что дети не перестают быть детьми, даже достигнув возраста, когда их называют взрослыми. Мы шутим, что наша роль как родителей состоит в том, чтобы сохранить им жизнь и здоровье, пока они не смогут принимать собственные решения. И мы надеемся, что достигли этого, прекрасно сознавая, что часто совершали ошибки. Кажется знакомым?

Мы пережили ужасный возраст двухлеток с их приступами гнева и досады, когда, узнав слово «почему», они забрасывают нас вопросами. Мы передали их системе образования в надежде, что ее философия согласуется с нашей. Мы надеялись, что к завершению их обучения представим обществу всесторонне образованных молодых людей. Людей, способных проложить себе дорогу в мир в академическом и социальном смысле, движимых любовью к жизни. Мы сделали все, что зависит от родителей, чтобы провести их через подростковый возраст. Ничего больше не скажу на эту тему.

На этом пути мы выслушивали их признания, по мере того как испытания и невзгоды взросления превращались из мелких неприятностей — когда лучшая подруга не играет с тобой — в более крупные, вроде разрыва отношений. Мы надеемся и на такое признание от своего ребенка, но на самом деле важно все. Если мы внимательно выслушивали рассказы о мелочах, то, вероятно, наш ребенок расскажет нам и о важном, относящемся прежде всего к человеческим отношениям — дружбе и любви, — что в моем понимании является самым значительным в его жизни в процессе взросления.

Я считала, что мы с мужем преуспели в воспитании наших троих детей. В конечном итоге все мы разговариваем друг с другом, что является огромным достижением для каждого родителя. Линии связи остаются открытыми, и каждый из нас участвует в жизни другого. Став взрослыми, а двое из них уже сами родители, мои дети говорят мне, что я была с ними чересчур мягкой, следовало быть строже — и они не намерены всё спускать своим детям с рук! Понимаете, что я хочу сказать? Нет правильного или неправильного способа слушать ваших детей, есть ваш способ. Он позволяет увидеть, что мои дети делают что-то «лучше». Я просто рада тому, что у нас с детьми сложились взаимоотношения, позволяющие им свободно критиковать, хотя это всегда преподносится со смехом и с оглядкой на те случаи, когда они считали, что им что-то сошло с рук, потому что я уступила.

Когда наш сын-первенец был еще младенцем, кто-то подарил мне книгу по воспитанию под названием «Не в пижаме дело, или То, что действительно нужно вашему малышу» новозеландской писательницы Триш Гриббэн. Она стала моей библией в смысле определения того, что я буду твердо отстаивать, а в каком вопросе уступлю. Стоит ли переживать, если однажды вечером ваш ребенок говорит, что не хочет надевать на ночь пижаму? Разве это так важно? Кому-то стало хуже оттого, что малыш крепко заснул голышом, думая, что выиграл битву с мамой?

Психотерапевт Филиппа Перри пишет о том, как важно дать ребенку «выиграть». Старая пословица «Пожалеешь розгу — испортишь дитя» основана на мысли о том, что, если позволять ребенку всё, он вырастет ужасно своевольным. Однако Перри замечает, что ребенок, не способный исполнять свои желания, может стать пассивным взрослым. В худшем случае он принимает на себя роль жертвы, не противится запугиванию как со стороны детей, так и взрослых. Автор пишет, как важно детям научиться защищать себя в ситуации, где они чувствуют себя правыми, когда понятна логика их аргументов.

А теперь обобщите эти размышления для тысяч просьб, с которыми сталкиваются мама и папа. Единственное, что здесь нужно, — это выслушать, внимательно выслушать просьбу и дать честный и осмотрительный ответ. Такой подход позволял мне откликнуться на просьбу, на которую мои сверстники ответили бы отказом. Мне нравилось думать об этом как о разговоре между нами — о чем-то, что мы придумали вместе, а не о ситуации, когда я одна была судьей, выносящим вердикт — да или нет.

Свет выключается в семь вечера плюс пятнадцать минут, чтобы дочитать главу любимой книги, — без проблем.

Никто не ущемлен. Соглашайтесь на пятнадцать минут, но не разрешайте им растянуться на полчаса на следующий вечер и на следующий.

В возрасте семи или восьми лет один из моих сыновей решил, что не хочет спать в темноте. Не было никакого негативного опыта, ночных кошмаров или страхов, которые могли бы напугать его, просто он хотел спать при свете. На несколько ночей мы оставляли свет, потом выключали, когда он засыпал. Ночью он просыпался, будил нас и просил, чтобы мы включили свет. Он игнорировал все наши попытки уговорить его самому включить свет и идти спать. Нашей обязанностью стало включать ему свет в два часа ночи. Поскольку я дорожу своим сном, то мы стали оставлять у него свет включенным. Это продолжалось несколько месяцев, и в какой-то момент он сказал, что хочет, чтобы свет был выключен... В конечном итоге наш сын сам разобрался с этим.

Есть еще один вид борьбы, с которым год за годом, иногда месяц за месяцем и даже день за днем сталкиваются родители. Неизменное «мне это не нравится», когда ребенку предлагают еду. Один-единственный раз мой муж заставил съесть нашего первенца то, что тот не хотел, — и ребенка вытошнило. Я не знаю, как решить эту проблему, наблюдая, как за столом моя трехлетняя внучка каждый раз просит пасту и добавочный кусочек тоста с «Нутеллой». Моя дочь расстраивалась, что ребенок не получает достаточно овощей и фруктов. Кто-то посоветовал делать смузи — и теперь девочка пьет овощи и фрукты.

Рискну высказать свою точку зрения, но она базируется на длительном эмпирическом исследовании, собственном опыте и опыте нескольких друзей. Мальчиков-подростков легче слушать, легче понять их проблемы и проявить сопереживание, чем в случае с девочками-подростками. Первые мои два ребенка — мальчики, и мне думается, я отлично справилась с проблемами их подросткового возраста. Разумеется, теперь они рассказывают другое. Когда этого рубежа достигла наша дочь, положение дел было совершенно иным. Я сдерживаю улыбку, наблюдая, как она борется со своей трехлетней дочерью, и понимая, что она не такая, как ее добродушные и беззаботные братья.

Карма.

Национальная служба здравоохранения Великобритании дает простой совет в отношении тинейджеров, и его можно найти на сайте этой организации. Мне нравится это утверждение, ибо оно применимо к любому тинейджеру: «НЕ СУДИТЕ». Допустите, что у них есть веское основание делать то, что они делают. Покажите, что уважаете их интеллект и что вам интересны их идеи. И «РАССТАВЬТЕ ПРИОРИТЕТЫ». Если они услышат, что вы ворчите, то перестанут прислушиваться к вам.

Когда меня спрашивают, горжусь ли я своими успехами на писательском поприще, я всегда отвечаю «да», но добавляю: мне очень повезло, что я познакомилась с Лале Соколовым, который задал направление ходу моей жизни. По сути дела, больше всего я горжусь своими тремя взрослыми детьми, которых вырастила и с которыми продолжаю плотно общаться в кругу их семей и общин. Я горжусь не только их успехами, но и тем, как они воспитывают собственных детей и как продолжают по-родственному поддерживать друг друга.

Когда в Европе вышел в свет «Татуировщик из Освенцима», я отправилась в книжное турне, уехав из дома более чем на месяц. Когда я уезжала, моя дочь была беременна. Неделю спустя они с мужем сообщили мне по «Скайпу», что она потеряла ребенка, когда я летела в самолете. Она нарочно не сообщала мне, пока не выписалась из больницы домой, где выздоравливала, по крайней мере в медицинском смысле. Психологическое восстановление займет гораздо больше времени. Тем не менее больше всего меня растрогал ее рассказ о поддержке в это трудное, ужасное время со стороны ее братьев. Попав в больницу в пасхальное воскресенье с угрозой выкидыша, она позвонила им. Они оставили своих родных и немедленно приехали к ней, дав возможность ее мужу вернуться домой и заняться двумя малышами. Братья пожертвовали своим временем и обязанностями в отношении своих семей, чтобы поддержать сестру. То, что моя девочка сразу обратилась к братьям, рассчитывая на их отклик, наполняет мое материнское сердце большей гордостью, чем все, происходившее прежде в наших жизнях.

А еще через семнадцать месяцев я нахожусь в родильном отделении вместе с дочерью и зятем в то время, когда на свет появляется новый маленький человек. Проходит четыре месяца с этого радостного момента, и на меня обрушивается важность не того, что высказано, а того, что не высказано. Я проигнорировала, не увидела, не интерпретировала язык тела новоиспеченной мамочки, моей дочери.

Быть матерью троих маленьких детей всегда непросто, но моя сильная дочь, офицер полиции, знала, как с этим справиться, так ведь? Ее родные думали, что знала. Да, она устала, но разве может не быть усталой мать новорожденного?

Когда моему новому внуку было шесть недель от роду, я вновь уехала, на этот раз в семинедельное книжное турне после публикации моего второго романа «Дорога из Освенцима». Я улетала с некоторым трепетом и страхом относительно здоровья дочери, но с надеждой, что вскоре ей не придется прятать сильную усталость под маской бодрости.

За две недели до рождения этого ребенка мы с дочерью и ее мужем поехали подписывать контракт на покупку земельного участка, где они собирались построить дом своей мечты. Будучи на тридцать восьмой неделе беременности, она разрабатывала проект их нового дома. Через неделю после родов она уже выбирала плитку, сантехнику, светильники, ковры, плиту и тому подобное. Сколько светильников понадобится на кухне, в гостиной, в спальнях? Какого цвета кирпичи выбрать для стен? Я укачивала плачущего младенца, меняла ему подгузники, наблюдая, как моя усталая, эмоционально опустошенная дочь хлопочет, создавая дом для своей семьи.

Вернувшись из поездки, я повидала очаровательного внука и старших детей, но не заметила улучшений у дочери. Она по-прежнему была здорова, делала все, что требуется от идеальной матери, но чего-то не хватало. Что обеспокоило меня больше всего, так это изменение в ее поведении по отношению к старшим детям. Всегда очень заботливая и терпеливая мать, теперь она ругала их за малейшую провинность и игнорировала постоянные просьбы поиграть с ними. Мне также показалось, что она каждый день выходит из дому. Всегда было так много дел и так мало времени. Я заметила, что, кормя грудью малыша, она не смотрит на него и не играет с ним, когда он шлепает ее ручонками по груди или дергает за одежду. Но я ничего не сказала.

Быстро подходило Рождество. Всегда это было самое счастливое время в жизни моей девочки — она любила этот праздник больше других. Одни ритуалы были позаимствованы из ее детства, другие появились в их семье. Развесить украшения, украсить и зажечь елку задолго до первого декабря, когда обычно мы это делали. Дочери всегда хотелось как можно дольше наслаждаться праздником. Но только не в этом году. Да, поставили и украсили елку. Детей спросили, какие подарки они хотят получить от Санты, и подарки были куплены. А потом муж упаковал их.

Она говорила нам: «Можно мне просто один день побыть дома в пижаме, с ребенком, чтобы лучше узнать его?» Мы часто соглашались с ней, но потом находили повод для нее одеться, накраситься и выйти с нами из дому.

Это звучит странно, но даже младенец как бы замышлял против нее. Он никогда не жаловался, редко плакал, улыбался или спал, когда его возили в коляске из одного торгового центра в другой. Если бы только он стал возражать. Дал бы понять отцу или бабушке, что хочет остаться дома, поспать в кроватке, вытянувшись, а не скрючившись кренделем в прогулочной коляске.

Знаки были налицо. Только на фотоснимке мы прочли послание, услышали крики о помощи, на которые прежде не обращали внимания. Я пошла с родственниками на детсадовский выпускной к своему прекрасному пятилетнему внуку. Я попросила родных обняться, чтобы сделать снимки на память об этом счастливом дне. Я нажала на кнопку, потом взглянула на фото и увидела натянутую улыбку и пустой взгляд, и это в день, который должен был стать одним из счастливейших дней в жизни моей девочки.

На следующее утро она отказалась принять душ, переодеться из спортивных штанов, нанести косметику. И на следующий день, и на следующий. Ее муж был в растерянности и позвал меня, чтобы я поговорила с ней. Он делал все необходимое для кормления, одевания и купания двух старших детей. Его жена по мере необходимости кормила младенца.

— Я сломлена, — сказала она мне в ответ на вопрос, что с ней не так. — Несколько недель я взывала о помощи, и никто меня не услышал, — добавила она. — Разве не понимаешь? Надо и тебе объяснять?

Пока мы с ее мужем пытались оправдаться в своей невнимательности, в неспособности услышать ее немые крики о помощи, я прокручивала все это в голове — и не на годы назад, а всего лишь на несколько недель. Почему я не слушала ее в один из самых важных моментов в жизни моей дочери, когда семья нуждается в пространстве, когда для

них все делается без просьб и эмоциональная среда благоприятна для расширения семьи, где каждый ее член обретает свое место в их новом мире?

Маленькими шажками все вместе мы пытаемся собрать мое измученное дитя по частям. Теперь мы смотрим на два шага вперед и непременно один назад. От того, как мы расценим этот шаг назад и как откликнемся на потребности молодой мамы, будет зависеть, скоро ли она сможет вновь улыбаться своим детям, заниматься ими, снова испытать радость, которую они привносят в ее жизнь.

В моей работе в больнице мне часто приходилось беседовать с родителями очень больных детей. Для меня всегда были утешением их слова о том, как разительно изменились их отношения с детьми, особенно их общение. Я недоумевала, почему столь часто родители воспринимают как трагедию то, что слышат и узнают от детей и о детях. Вспоминаю, как мать неизлечимо больной девочки-подростка рассказала мне, что дочь услышала ее слова, сказанные отцу за дверью палаты: «Она умирает». Дочь сказала матери, что услышала это, и добавила: «Мама, умереть можно за несколько секунд, остальное время мы живем». Никогда не забуду эту простую фразу. Юная девушка с несвойственной ее возрасту мудростью напоминает нам о том, что надо жить, или, как сказал бы Лале Соколов: «Если утром проснулся, значит день удался».

В чудесной песне «What a Wonderful World» («Какой прекрасный мир») Луи Армстронг поет о том, что другие узнают намного больше его. Он обращается к следующему поколению. Когда мой семилетний внук хочет поговорить со мной о темной материи и теории гравитации, я не отвожу взгляда, не закатываю глаза и не прошу кого-нибудь из родителей избавить меня от этого. То, что ему в столь юном возрасте доступен смысл песни Армстронга, восхищает и немного пугает меня. Я объясняю ему, что ничего не смыслю в темной материи, и прошу его рассказать то, что он знает. Не важно, совпадает ли его концепция с мнением ученых. Он хочет поделиться со мной, а я хочу слушать только для того, чтобы общаться с ним. Когда однажды отец застал его за уничтожением всех вешалок для одежды — мальчик сгибал их, создавая ему одному видимые конструкции, — и спросил: «Зачем тебе так много вешалок?», сын ответил: «Чтобы создать что-то великое, нужно много вешалок».

Я обнаружила, что существует большая разница между тем, как я слушала своих маленьких детей, и тем, как слушаю ныне своих внуков. Уверена, каждая бабушка или каждый дедушка согласится: просто у нас больше времени и пространства и мы не заняты весь день, как родители. Возможно. Но у меня есть еще понимание того, что этот молодняк смотрит на мир другими глазами. Они подвергаются более широкому диапазону глобальных влияний, чем их родители или я в их возрасте. Я также понимаю, что, когда слежу за ходом их мыслей, это подстегивает меня к тому же самому — размышлениям о том, что я знаю и чего не знаю о мире. И мне это нравится. А что тут может не нравиться? Такие беседы с нашими детьми и внуками зачастую становятся подходящим временем, когда можно рассказать им истории из собственной жизни. Сравнить различия. Поучиться друг у друга.

Когда мои дети были маленькими, я чаще, чем готова признать, произносила слова: «Когда я была в вашем возрасте...» Мой детский опыт совершенно отличался от их опыта. Во-первых, другая страна. Другое время. Я родилась в сельской местности, где детей не замечали и не слушали, где превыше всего ценилась дисциплина и где почти не существовало понятия о том, что у ребенка могут быть чувства. И разумеется, как я писала раньше, никто нас не слушал. Мои дети знали об этом и поражались тому, что я совершенно по-другому воспитываю их. Но это не мешало одному из них, а подчас и всем троим передразнивать игру на скрипке, напевая себе под нос мелодию из телевизионного сериала «Сумеречная зона». Они до сих пор иногда вытворяют это. Тогда я не слушала, а сейчас, когда они взрослые, это не останавливает меня, и я делюсь с ними опытом. Они ждали, что я буду их слушать. Я не обманула их ожидания и чувствую, что имею право быть услышанной в ответ. И я верю: мне есть чем поделиться, как и всем нам. Я прожила жизнь и имею опыт во многих вещах. Нередко мне казалось, что я поступаю правильно, а иногда — неправильно. Могу сказать одно: у меня с детьми завязался контакт с самого дня их рождения, и надеюсь, так и будет продолжаться еще много лет. Идут годы, люди меняются, но разговор продолжается.

Когда они были детьми, наши разговоры часто происходили за обедом. Для нас было важно, чтобы каждый вечер мы собирались за обедом, независимо от того, насколько занят был каждый в течение дня. Мы сходились вместе как семейная ячейка. Имея троих детей с разницей в десять лет между старшим и младшим — а между ними доминантный средний ребенок, — я старалась, чтобы за столом всем было хорошо. Я заменила наш прямоугольный стол на круглый, чтобы не было споров о том, кому сидеть во главе. Я хотела, чтобы каждый по очереди рассказывал о своем дне, не перебивая другого, и чтобы ни один не главенствовал. Купленная совершенно случайно зеленая мельница для перца стала «микрофоном». Когда кто-то ставил ее перед своей тарелкой, мы слушали этого человека. Потом ее брал другой ребенок, заявлявший таким образом о желании говорить, и все мы слушали. Как родители, мы чутко контролировали продолжительность выступления и забирали «микрофон» у одного ребенка, ставя его перед другим. Никто не покушался на «микрофон», каждого надлежало с уважением выслушать.

И это подводит меня к слову «уважение». Как можно ожидать, чтобы дети уважали нас и наши мнения, если мы не уважаем их мнение, их тревоги и демонстрируем это, слушая их? У меня не всегда получалось правильно, но я стараюсь. К тому же, в особенности когда они были подростками, я не всегда соглашалась с ними. Но я выслушивала их, притом очень внимательно, чтобы они не сомневались во мне. Умение активно слушать применимо для детей любого возраста. Это не значит, что все сказанное вашим двухлетним малышом требует пристального внимания. Во многих случаях достаточно просто кивнуть. Ребенок может перескочить с одного на другое, и вы даже не успеете уловить, о чем он говорил. Зачастую дети огорчаются из-за своей неспособности заставить вас понять их — иногда их подводит недостаточное владение языком, — и это все усложняет. В равной степени, хотя это может вызвать досаду, но, собираясь рассказать им что-то важное и значительное — в любом возрасте, — вам следует помнить, что сами дети еще не понимают, как важно уметь слушать. Вспомните, как сердился мой внук на свою сестру, которая отказалась слушать его.

Часто дети проявляют несвойственную их возрасту мудрость. Они бывают такими благодаря опыту и обстоятельствам своей жизни и потому, что они маленькие люди, со всем присущим им интеллектом. Боюсь, люди иногда забывают об этом. В любой ситуации с моими детьми, казавшейся мне напряженной, я обычно пыталась припомнить, какой была в их возрасте и как воспринимала реакцию родителей на что-то похожее. Шумные выходки подростков? Мы все это делали. Вранье родителям? Найдите взрослого, никогда не совершавшего этого в детстве. И вообще, покажите мне человека, никогда не лгавшего во спасение или не замалчивающего что-то? Мы все это делаем. Отчаянное стремление к уединению, независимости, свободе? То же самое. Поставьте себя на место своих детей, и вы поймете, как следует отвечать.

Важно также помнить, что невозможно оградить детей от всех негативных, травмирующих событий — мы не в силах оградить их от всего, как бы нам этого ни хотелось, — и что эти события также будут формировать их образ мыслей, видение мира, их личность.

Часто на похороны мертворожденных младенцев, которые я посещала в период работы в больнице, родители приводили с собой их братьев и сестер. Во многих случаях я наблюдала, как родители поддерживают друг друга, а ребенок смотрит перед собой — несчастный, подавленный видом капеллы с печальным рядом маленьких белых гробов и десятка незнакомых людей, тоже опечаленных. Обычно там присутствовал кто-нибудь из социальных работников, готовый успокоить ребенка, взять под свое крыло. Иногда этот человек с разрешения родителей после службы отводил ребенка в капеллу и объяснял ему, зачем они пришли сюда в эту первую среду месяца. Ребенку могли предложить зажечь свечку в память о брате или сестре, с которыми он никогда не встретится. Профессионализм, сострадание, просто порядочность позволяли этим замечательным людям оказывать реальную помощь.

Нам советуют разговаривать с детьми в соответствии с их возрастом, однако стоит приглядываться к детям, чей возраст не согласуется с их образом жизни. Только активно слушая их, мы сможем помочь им выразить свои мысли, поделиться тревогами, возникающими, если на их чувства не обращают внимания.

Мне повезло, что у меня были прадед и отец, которые выслушивали меня и которых я сама любила слушать. К сожалению, моя мать, как я уже писала, очень редко изъявляла желание выслушать меня, а тем более не испытывала потребности говорить на серьезные темы. Эта ситуация не изменилась, когда я выросла и сама стала матерью. Я решила, что со своей дочерью буду обращаться совершенно по-другому и буду пользоваться любой возможностью для общения с молодежью.

Подрастая, мы с братьями брали пример с родителей. Однако, став взрослыми, мы постоянно общаемся и делимся своими новостями. Если мне надо, чтобы кто-нибудь меня выслушал, то, помимо ближайших родственников, я всегда обращаюсь к одному из своих братьев. Они по очереди протягивают мне руку помощи. Г лядя на себя в зеркало, я понимаю, что пришла моя очередь быть старшей и мудрой не только для молодняка из моего окружения, но и для любого юного существа, с которым мне выпадет счастье разговаривать.

«Татуировщик из Освенцима» был опубликован в редакции для подростков и молодежи, чем я чрезвычайно горжусь. Для меня большое счастье бывать в школах и беседовать с подростками. В школьном зале собирается по сто и больше тинейджеров, и они внимательно меня слушают. По тому, какие поразительные вопросы они задают, я знаю, что они слушали. Когда в конце беседы они собираются вокруг меня, вместо того чтобы пойти на следующий урок, я мысленно благодарю Лале Соколова за то, что рассказал мне свою историю, чтобы я смогла передать ее новому поколению.

На меня глубоко повлияли не только истории, рассказанные пожилыми людьми. Много лет назад я познакомилась с подростком, лежавшим в больнице с неизлечимой болезнью. Чтобы скоротать время на процедурах, он играл в портативные компьютерные игры. Мне сказали, что он освоил все уровни имевшихся у него игр. Я тут же позвонила в фирму, разрабатывающую и продающую игры, и мне предложили две новые, еще не выпущенные игры. В отделение социальной работы больницы приехал молодой человек, разработчик из фирмы, и привез игры. Мы разговорились, и он признался, что захотел найти предлог выйти из офиса, а потому решил доставить игры сам, а не отправлять по почте. Вместо того чтобы забрать у него игры, я договорилась с социальным работником, присматривающим за подростком, чтобы тот проводил в отделение посетителя, который лично сможет вручить игры пациенту.

Эта встреча неизлечимо больного мальчика с геймдизайнером переросла в прекрасную дружбу. Несколько раз этот дизайнер по пути в отделение заходил ко мне в офис, чтобы поблагодарить за то, что я познакомила его с тем мальчиком. Он рассказал мне о своей привилегированной жизни, о том, что был в неведении относительно тяжелых, неизлечимых болезней у детей. В отделении он познакомился с родными этого мальчика и другими подростками. Дизайнер сказал, что его жизнь изменилась, что у него открылись глаза на трагедию молодых людей, подолгу находящихся в больнице и проходящих мучительное лечение. Он был потрясен их позитивным отношением к своим болезням, тем, что, вопреки всему, они сами и их родные не переставали надеяться на ремиссию, на выздоровление. А он со своей стороны открылся пациентам, рассказал о себе, не стесняясь собственной уязвимости, и стал постоянным посетителем и так освоился с пациентами, что они даже откалывали с ним разные шутки. Этот парень до самого конца общался с тем подростком, что было большим утешением для них обоих.

Практические подсказки для выслушивания детей

Изложу некоторые мысли по поводу того, как надо слушать детей, и, возможно, они вам пригодятся. Разумеется, это относится не только к нашим детям, но и к любому ребенку, с которым нам доведется встретиться. Самое главное — быть активным слушателем: относиться к нему с вниманием, уважать ребенка, уважать то, что он говорит, независимо от того, насколько тривиальным или незначительным это кажется вам. Могу лишь повторить: если вы не будете слушать разговоры о пустяках, то и важными вещами с вами могут не поделиться.

Время — вот ключ к слушанию ребенка. Если вы найдете время выслушать ребенка, когда он еще маленький, то это станет ключом к близким и доверительным взаимоотношениям и принесет дивиденды в более трудные года отрочества. Я понимаю, что в разгар домашних дел не всегда можно улучить свободную минутку, но если вы хотите, чтобы ребенок знал, насколько важен для вас, если хотите внушить ему уверенность в себе и самоуважение, то стоит найти время и выслушать его.

Когда трое моих детей были маленькими, я работала и занималась домашними делами. Нелегко было найти минутку для общения с ребенком, ведь приходилось после работы забирать детей из школы, готовить еду, помогать им в подготовке домашнего задания, не забыв при этом бросить грязное белье в стирку. Я это понимала, дети тоже, но мы как-то справлялись. Но если я чувствовала, что один из них чем-то озабочен, а возможности немедленно сесть и выслушать его нет, то просила его помочь мне в каком-нибудь домашнем деле, и это было лучшим решением. Удивительно, чего только не расскажет ребенок, когда вы вместе складываете белье, поливаете сад или накрываете на стол.

Учителя зачастую выделяют детей, вызывающих у них тревогу, и просят их помочь, например подготовить выставку или расставить книги в классе. Это не только заставляет ребенка почувствовать себя значимым, но и дает ему возможность говорить, не излагая прямо свои тревоги. Можно практиковать нечто подобное дома. Г лавное здесь — сконцентрироваться на выполняемой работе, сохраняя нейтральное безопасное пространство, и стараться не смотреть ребенку в глаза. Если ребенок запинается или умолкает, всегда можно вернуться к вашей работе и дать ему время собраться с мыслями: «Ну, сколько мне еще нужно булавок?» — или: «Мы закончили с полотенцами, сложим теперь носки?»

Допускаю, что привлечение к домашним делам не слишком эффективно для подростков. И что же тогда делать? Если вы с раннего возраста ребенка имели с ним доверительные отношения, то у вас есть твердая основа для преодоления более сложного периода отрочества. Тем не менее, поскольку социальный круг подростка расширяется и в поиске поддержки и одобрения он начинает больше обращаться к своим сверстникам, а не к родителям, то вести с ним диалог становится сложно. Но как бы трудно ни было и сколько бы несправедливых реплик вы ни услышали в ответ на вопрос типа «Как сегодня прошли занятия в школе?» — не отступайте! Усилия, прилагаемые вами в настоящий момент, принесут свои дивиденды в ваших взаимоотношениях с ними, когда они станут взрослыми.

Попытайтесь создать ситуацию, когда ваши дети говорят, а вы «присутствуете» в качестве слушателя. У нас это был стол с имитацией микрофона для целой семьи, но существуют и другие приемы вовлечения ребенка или подростка в ситуацию, когда он захочет поговорить. Хороша для этого автомашина — вы вместе, но оба смотрите вперед. Шесть лет я по утрам возила дочь на машине в среднюю школу. Мы проезжали мимо полицейской академии и наблюдали тренировки курсантов на улице. Часто мы обсуждали службу в полиции. Моя дочь шутила, что ей нравится смотреть, как они бегают по стадиону или по улице, что, сама будучи спортсменкой, она справилась бы с этой частью работы. Через шесть лет после окончания школы ее привели к присяге офицера полиции.

Главные подсказки для выслушивания ваших детей

• Найдите дело, которым вы сможете заняться вместе.

• Избегайте прямого зрительного контакта.

• Задавайте специальные, а не общие вопросы.

• Если разговор не идет, вернитесь к начатой работе, чтобы дать ребенку собраться с мыслями, а потом вернитесь к предыдущему моменту истории, задав конкретный вопрос, показывающий, что вы слушали.

• Обращайте внимание на свое поведение. Старайтесь не складывать руки на груди, двигайтесь медленно и размеренно.

• Если ваш ребенок хочет что-то рассказать, а вы в данный момент не можете его выслушать, наметьте другое время и тогда уже постарайтесь уделить ему все внимание. Вы можете сказать ему: «Я очень хочу об этом услышать. Давай чуть позже вместе заварим чай».

• Избегайте назидательных советов. Если ребенок хочет рассказать вам о какой-то своей проблеме, спросите, как бы он сам решил эту проблему. Если он настаивает на совете, предложите несколько вариантов на выбор. Похвалите его выбор.

• Не забудьте спросить его, что он думает о том, что рассказал вам. Когда он закончит рассказ, спросите, все ли он сказал, что надо было сказать.

• Не все должно проходить серьезно. В своих ответах можете прибегать к мягкому юмору, но не к сарказму — это только помешает.

• Никогда не отмахивайтесь от того, что рассказывает вам ребенок. Его тревоги могут показаться вам незначительными или смешными, но для него они важны, ведь ребенок решил поделиться ими с вами. Уважайте его доверие.

• Как говорит психотерапевт Филиппа Перри, поведение — это форма коммуникации, вплоть до приступов гнева у маленьких детей. Так что пытайтесь прислушиваться к этому поведению и реагировать на него. Чем это спровоцировано и что ребенок пытается сказать вам?

• Ребенок не всегда выбирает подходящий момент, чтобы сообщить вам что-то. Старайтесь воспринять сказанное вам вне зависимости от обстоятельств. Постарайтесь выслушать его, а если это в данный момент невозможно, попросите его рассказать позже. Но может оказаться, что момент будет упущен.

• Расставляйте приоритеты. Это правило, гласящее: «Не в пижаме дело», приложимо к ситуации с малышом, пожелавшим в жаркий летний день пойти в детсад в резиновых сапогах, или с подростком, выходящим за рамки дозволенного вами. Главный вопрос всегда — это безопасность. И так ли уж важно все остальное?

• Будьте открытыми и готовыми услышать не то, на что рассчитывали, или не то, чего хотели. Допускаю, что вы можете удивиться или даже огорчиться.

• В равной степени будьте готовы услышать совершенно иную интерпретацию конкретного события или ситуации. Может получиться, что вас критикуют или обвиняют в чем-то, и это может показаться вам несправедливым или неразумным, но выслушать необходимо. Прежде всего старайтесь не рассердиться.

• НЕ СУДИТЕ. Или держите свои суждения при себе, по крайней мере до момента, когда вы сумеете смягчить свой ответ.

• Старайтесь сделать беседу занимательной для младших детей. Например, я могу проиллюстрировать объяснение гравитации моему внуку с помощью историй из моего деревенского детства, и пусть это наведет его на мысль о том, как сильно изменился мир.

• Вникайте в то, что ребенок, быть может, пытается сказать вам конкретной историей или случаем.

• Практикуйте эти приемы активного слушания. Они применимы к любой ситуации, когда вы слушаете, независимо от возраста ребенка.

5

Прислушиваясь к себе

Мир каждый день дает вам ответы. Научитесь слушать. Прислушиваться к себе. Легче сказать, чем сделать, верно? Что я под этим подразумеваю? Позже я поговорю о цене слушания и значимости того, что мы прислушиваемся к своим реакциям, владеем самопомощью, что не превращаем услышанное нами в собственные проблемы или боль.

Сейчас я хочу поговорить о том, как в процессе слушания доверять своим инстинктам и учиться доверять себе.

Ключевой элемент для того, чтобы быть хорошим слушателем, быть поддержкой для других, — это иметь ровные и надежные отношения с самим собой. Необходимо относиться к себе как к хорошему надежному другу, а иначе как вы сумеете предложить такую дружбу другим? Важно для этого всегда по-доброму относиться к себе. Если не вы, то кто тогда будет? Дело в том, что мы не сможем помочь другим людям, понять людей, если не сделаем того же для себя. У всех нас бывают эти моменты неуверенности в себе, самобичевания, стыда: «Мне не следовало этого говорить», «Нужно было внимательно слушать то, что пытался мне сказать этот человек», «Было глупо предполагать это». И в такие моменты важно поступить так, как вы поступили бы с другом: велеть себе забыть об этом, идти дальше, ведь вы делаете все возможное. Думаю, стоит чаще это повторять: вы каждый день делаете все возможное. Чувство вины и самобичевание вызываются негативными мыслями.

На протяжении всего срока моей работы в департаменте социальной помощи больницы я ежедневно общалась с пациентами, их родственниками и друзьями. Как офис-менеджер я зачастую бывала первой, кого они видели в трагические и мучительные периоды своей жизни. По образованию я не являюсь социальным работником, однако мой босс называл меня специальным консультантом. Я испытываю благоговение перед профессией «социальный работник». Я много раз наблюдала, как они оказывали реальную помощь человеку, попавшему в тяжелейшую ситуацию. Смерть горячо любимого партнера, родителя, брата или сестры, дорогого друга. Но самый сильный след в моей душе оставляли потери новорожденных, которые, к сожалению, приходилось часто видеть. До конца своих дней я буду об этом помнить.

Я пишу об этой стороне своей жизни, потому что за всю двадцатилетнюю работу в больнице не проходило и недели без того, чтобы не соприкоснуться со смертью ребенка, будь то выкидыш, мертворожденный ребенок или умерший в течение месяца после рождения. Я начала данную главу рассуждениями о том, как нам следует прислушиваться к себе и ограждать себя от печалей других людей. Было много случаев, когда я не делала этого, и я бесконечно благодарна работникам больницы, которые помогли мне совладать с собственными чувствами, а в особенности своей начальнице, которая неустанно напоминала мне о моей роли в жизни этих семей: выслушивать, проявлять сочувствие и оказывать реальную помощь, пусть даже и небольшую.

Из моего участия в программе перинатальных потерь мне больше всего запомнились какие-то мелочи, в то время казавшиеся несущественными, но позже возымевшие большое влияние. Как я уже упоминала, раз в месяц больница организовывала памятную похоронную службу для младенцев, умерших за последние четыре недели. Я помогала в организации, договаривалась с капелланами, директорами похоронных бюро и кладбищем. Чаще всего я присутствовала на службе в первую среду месяца. Двенадцать раз в году на протяжении более чем двадцати лет складывается во внушительную цифру из первых сред месяца!

Персоналу, принимающему участие в этих службах, не становилось легче оттого, что он был знаком с церемонией, проходящей по средам в десять часов утра. Следующий месяц. Новые семьи. Иногда знакомые нам семьи, прощающиеся со вторым ребенком. Иногда родители были мне знакомы, чаще — нет. Зачастую я встречалась с родителями, приносившими в отделение одежду, знаки любви, игрушки, фотографии, которые они желали положить в гроб к ребенку. Я принимала эти вещи, заверив родителей, что мы обязательно оденем ребенка в эту одежду и положим с ним эти памятные вещи. Во многих случаях я делала это сама. Одевая ребенка, я разговаривала с ним, рассказывала, кто эти люди на фотографии, говорила, что его трехлетняя сестра нарисовала ему этот рисунок и что этот цветок сорвала мама в саду в то утро. Я читала письмо, написанное бабушкой, в котором она рассказывала про их семью, откуда он родом и как его будут любить и помнить.

Из всех сувениров и подарков, которые мне довелось класть в детский гроб, выделяется один, напоминающий о том, как недавно мой пятилетний внук показал мне свои первые стеклянные шарики, попросив поиграть с ним.

Передо мной стоят скорбящие мать и отец, и мать вручает мне несколько предметов, объясняя, почему она хочет положить их к ребенку. Маленькая связанная ею кофточка чересчур велика для недоношенного младенца, но это первая вещь, которую мать сделала для ожидаемого первенца, и она хочет, чтобы вещичка была с ним. Рядом с опущенной головой стоит муж женщины, ему мучительно слышать, как женщина, всхлипывая, объясняет значение каждой вещички. Он опускает руку в карман, и я слышу щелканье. Жена заливается слезами, он обнимает ее и, оглядываясь через плечо, вынимает руку из кармана и смотрит на меня: в его руке два стеклянных шарика.

— Это первые шарики, подаренные мне отцом. У меня в детстве их было много, некоторые потерял, другие выиграл, но эти два очень берег. Я хотел научить сына играть в шарики. Выберите, пожалуйста, один и дайте моему сыну. А второй останется у меня.

Я протянула руку за шариком, а мужчина на миг сжал пальцы в кулак и закрыл глаза, потом открыл их и позволил мне выбрать шарик. Я выбрала голубой, оставив ему желтый, — сама не знаю почему.

Два года спустя этот отец вновь появился в моем офисе — в одной руке желтый стеклянный шарик, в другой — мобильник, на лице — широкая улыбка. Он пришел показать фотоснимки новорожденной дочери — она только что родилась. Когда у жены начались роды, он принес этот шарик с собой в больницу. Он сказал мне, что я выбрала правильный шарик, посчитав, что желтый больше подходит новорожденной девочке.

Какая связь этой истории с данной главой? В первую встречу с этим мужчиной, глядя на него и беря шарик из его ладони, я молчала. У меня не нашлось слов, которые могли бы помочь этому человеку. В тот момент он обнимал жену, и больше ему ничего было не надо. В конце они ушли не оглядываясь. Как и следовало ожидать. Я прислушалась к себе: в тот момент я не могла ни сказать, ни сделать ничего такого, что хотя бы в малейшей степени ослабило боль, переживаемую тогда этой парой. Я сделала то, о чем меня просили: выбрала шарик. Во вторую нашу встречу я снова выслушала его, но на этот раз обняла. Это казалось правильным. И вновь у меня не нашлось для него весомых ответных слов. Интуиция подсказала, что физический контакт уместен не только для него, но и для меня.

Повинуясь порыву, он пришел ко мне, чтобы поделиться чудесной новостью, и я откликнулась на это. Такие контакты между персоналом и родственниками пациента не поощрялись или, вероятно, расценивались как непрофессиональные, но бывают случаи, когда ведешь себя просто по-человечески. И я полагаю, в данном случае это было правильно.

Мой постскриптум к этой истории. Я крепко обняла своего внука (к счастью, он любит, когда бабушка его обнимает), а потом постаралась научить трюкам, которые узнала, играя в шарики девочкой.

Не всегда бывает легко следовать за интуицией — слушать других людей и знать, когда и как отвечать. Правильное решение не всегда очевидно. Бывает однократное общение — с продавцом в магазине, человеком, стоящим перед вами в очереди на посадку в самолет или в театр, — когда разговор, как правило, краткий. У вас с этими людьми что-то общее, когда вы путешествуете, смотрите одно и то же шоу, покупаете что-то в магазине. Но случайный разговор ни к чему не обязывает. Единственное, что я посоветовала бы, — это следить за ситуацией и отвечать на реплики окружающих. Надо стараться быть вежливым и спокойным, но не следует вступать в долгие разговоры с незнакомыми людьми, не тратить понапрасну свое время.

Расскажу историю о случайной встрече, оказавшейся для меня очень важной. Я хожу в театр не так часто, как хотелось бы. Однако несколько лет назад не смогла упустить возможность посмотреть на невероятно смешного Билли Коннолли. Когда мы с мужем выстроились в очередь, чтобы занять свои места, женщина передо мной спросила, видела ли я Билли прежде. Я с гордостью ответила, что несколько лет назад видела его на концерте в Крайстчерче. Она сказала, что впервые увидит его вживую и что они с мужем уже много лет восхищаются его чувством юмора. Я лишь заметила, что она одна. Это не умерило ее словоохотливости. Она рассказала, что они с мужем за много месяцев до концерта купили билеты, но муж умер несколько недель назад. Поначалу она не хотела идти одна, но потом решила, что он захотел бы, чтобы она пошла. Повинуясь порыву, я спросила, не хочет ли она встретиться после концерта за стаканчиком и поделиться впечатлениями. Мы встретились и говорили наперебой, сойдясь во мнении, что Билли Коннолли — самый смешной из живущих комиков. Мы не разговаривали о ее недавно умершем муже, не назначали очередную встречу. Мы больше не встретились. Но каждый раз, когда мистер Коннолли появляется на экране телевизора или я вижу в журнале его красивое лицо, я вспоминаю об этой женщине. Мне нравится думать, что в тот день мы с мужем чуточку помогли ей и она определенно сделала тот вечер особенным для нас.

Время и место, мелочи, которые мы не ищем, люди, встреченные нами случайно, могут иногда повлиять на нас больше, чем дружба и привязанность, длящиеся всю жизнь. Необязательно из кожи вон лезть, просто оставайтесь в своем времени и месте, и вселенная найдет способ приблизиться к вам. Или, по меньшей мере, будьте открытыми, терпеливыми, не бойтесь — таков мой подход к человеческому общению. И зачастую вы можете здорово выгадать от этих случайных встреч. Такое не случается каждый день, каждую неделю или каждый месяц. В этом красота жизни — никогда не знаешь. Встречая в жизни людей, нужно лишь довериться интуиции, чутью, и это подскажет вам, стоит ли идти на контакты. Как я уже говорила, не стесняйтесь отказать кому-то в общении! Прислушивайтесь к себе; если надо, разговаривайте с собой. В этом нет ничего плохого, вот сейчас я так и делаю. Я научилась заставлять себя улыбаться, не зависеть от других, хотя мне нравится, когда другие люди подобным образом действуют на меня.

Г оды работы в госпитале могли быть суровыми. По временам истории, рассказанные Лале, и мои расследования повергали меня в шок. Стать писателем, публичной фигурой, было для меня большим счастьем, но все это сопровождается некоторым нажимом, и люди чувствуют, что имеют возможность критиковать. Они высказывают свои суждения, мой отклик на которые бывает чисто человеческим. Мой муж всегда понимал: если я просила найти диск с фильмом «Аэроплан», значит хотела от души посмеяться. Это мое лекарство. Если же надо поплакать, то помогает «На пляже» с Бетт Мидлер. Чтобы получить эмоциональную встряску, погрузиться в переживания, я смотрю фильм «Из Африки», сопровождаемый прекрасной музыкой, с его сюжетной линией любви, надежды и мужества. Фильмы помогают мне питать и оживлять чувства. Полагаю, можно назвать это формой катарсиса. Я отдаю себе отчет в своих чувствах, но, пропуская их через призму своих любимых, часто просматриваемых фильмов, я обретаю возможность испытать эти чувства в безопасной обстановке и дистанцироваться от лишних огорчений.

Когда я занималась переработкой собственного киносценария в роман «Татуировщик из Освенцима», уединившись зимой в домике моего брата и его жены на горе Биг-Беар в Калифорнии, то для нужного настроя слушала музыку. Каждый день, усаживаясь за работу, я первые девять минут слушала Симфонию № 3 Хенрика Гурецкого, опус 36 «Симфонии скорбных песнопений», в записи Г осударственного филармонического оркестра Шимановского с вокалом Зофьи Киланович. Под звуки этой прекрасной, завораживающей музыки я прислушивалась к биению своего сердца, и мое тело соединялось с душой. Я вызывала в воображении лица всех моих родных, и меня буквально переполняла любовь к ним. Я вспоминала Лале Соколова, столь уважаемого мной человека, к несчастью не дожившего до выхода книги в свет. Музыка умолкала, и я открывала глаза, вытирая слезы. А потом я начинала писать. Часы напролет. Когда наступало время выключить компьютер, снова звучала музыка, завершавшая мой день. Страсть, с какой Андра Дей поет свою мощную песню «Rise Up (Воспрянь)», могла поднять меня с кресла, заставить широко улыбнуться и, сжав руку в кулак, сообщить Лале, что мы скоро представим миру его историю.

Я страшно рада, что в свое время согласилась встретиться с человеком, который только что потерял жену и хотел рассказать кому-то свою историю. Это было самое суетное время года, до Рождества оставалось три недели, но я прислушалась к своей интуиции, говорившей мне: «Давай, что ты потеряешь?» Я благодарна тому, что в целом мой инстинкт, советовавший сделать что-то, рискнуть, почти никогда меня не обманывал.

Время от времени мы можем обманываться, и подчас мне приходилось заставлять себя игнорировать этот надоедливый внутренний голос, говоривший: «Давай попробуй». Но я научилась доверять своим инстинктам. Сбежав из семьи, в которой я выросла, и разорвав путы, привязывавшие меня к поселку, я не просто переехала в соседний поселок или город, но в другую страну, в девятнадцать лет одна уехала в Австралию. У меня нет сожалений по поводу моего импульсивного решения. Муж, трое детей и пятеро внуков — доказательство того, что это был лучший порыв в моей жизни.

Признаюсь, в некоторые моменты своей жизни я грешила тем, что думала, будто устраниться или, точнее, сбежать от личных проблем, которые не хочешь решать, — это наилучший ответ. Да, это ответ, но на самом деле не лучший. К счастью, меня направляла любовь и поддержка моей семьи. Они помогли мне по-новому взглянуть на то, кем я была и какая могла быть у меня семья. Они также помогли мне понять, от чего я хотела убежать.

Когда в середине 2018 года в Новой Зеландии умер мой старший брат, я поехала туда и встретилась с друзьями и знакомыми, обретя духовную связь с родиной, которую не ощущаю больше нигде в мире. По возвращении в Австралию я стала думать о том, чтобы переехать на родину, окунуться в неповторимость этой земли и ее людей. Конечно, во мне говорила скорбь. Выслушав меня, мои родные в Австралии сказали, что понимают мое желание вернуться домой, но напомнили, что, уехав, я оставлю детей и внуков — оставлю живущих ради мертвых. Мне было довольно того, что они поддержали бы меня, если бы я сумела уговорить мужа сорваться с места. Они напомнили мне о моих связях с семьей и друзьями, а также обо всем, что нам предстоит.

Мне нравится слово «связь». Специалист по социальной работе доктор Брене Браун говорит, что мы не можем

установить связь с кем-то, не разрешив себе быть

уязвимыми с другими, не позволив этим другим «разглядеть» себя, опасаясь, что им не понравится то, что они увидят. У нас может возникнуть связь с человеком на низшем уровне, когда мы обмениваемся с ним взглядом, выбрав на завтрак одинаковые хлопья из многих предлагаемых. Связи более высокого порядка соединяют людей через общие интересы, обнажающие множество других общих интересов. При общении, при беседе образуется цепочка связей.

Не так давно в холодный и сырой зимний день я

прилетела в Нью-Йорк, где готовился к изданию мой роман «Дорога из Освенцима». Нам вместе с коллегами предстояло добраться из Нижнего Манхэттена в Верхний Манхэттен. Обычно я брала такси, но местные заверили меня, что гораздо быстрее мы доберемся на метро.

В переполненном вагоне метро одна из моих коллег рассказала мне, как гордится успехами своего сына-подростка, у которого дислексия. Не знаю, почему она выбрала это шумное место, чтобы поделиться информацией о сыне, но мне пришлось выслушать ее. У одного моего близкого знакомого из Австралии, с которым эта женщина связана по службе, тоже был сын примерно такого возраста и с таким же нарушением. У меня сохранились контакты с обоими, а теперь они общаются независимо от меня. Я очень рада, что смогла наладить связь между этими людьми, которых высоко ценю. Я знаю, они переписываются по вопросам, не относящимся к их профессиональной деятельности. Возникшая между ними связь сохраняется. Важно бывает вовремя вмешаться в чью-то жизнь, но не менее важно вовремя уйти.

После опубликования в январе 2018 года «Татуировщика из Освенцима» я получала по электронной почте тысячи писем. В основном это короткие письма, выражающие признательность и благодарность за то, что я рассказала эту историю. Однако многие люди идут дальше, рассказывая о трагическом или травмирующем событии в своей жизни, часто происшедшем недавно и отнявшем у них надежду на будущее. Читая историю Лале и Гиты, они вновь обретают надежду. Читая об их любви, мужестве и выживании в один из самых темных периодов новейшей истории, мои читатели пишут, что находят в себе силы обрести утраченные мечты для себя и любимых людей. К тому же мне приходит много писем от читателей, у которых есть собственные удивительные истории, и они просят совета и помощи в том, как изложить их. Я также общаюсь с читателями, которые познакомились со мной на моих выступлениях, или смотрели мое интервью по телевизору, или слушали меня по радио. Я испытываю большое удовлетворение оттого, что многих людей взволновали рассказанные мной истории и что они хотят связаться со мной.

Однако из всех писем, пришедших по электронной почте, самым ценным для меня стал имейл, который я получила, находясь в Южной Африке, и который побудил меня дважды за полгода посетить Израиль. Благодаря этому я расскажу еще одну удивительную историю о мужестве, выживании и надежде. На этот раз я буду писать о любви трех сестер. То, что я услышала в голосе девяностодвухлетней женщины, привлекло меня к ней, к ее стране, ее истории. Иногда для этого многого не нужно. Вами руководит интуиция, отточенная за десятилетия открытости к людям и внимания к их рассказам. Если не бояться при встрече с незнакомыми людьми показаться уязвимым, зная, что придется быть честным и открытым, прежде чем они откроются вам, то вы будете вознаграждены.

В других случаях я отвечала на письма и навещала пишущих мне, поскольку считала это правильным. Тем самым я признавала их искренность, когда они делились

своими чувствами, возникшими при чтении историй о Лале,

Гите и Силке.

Во время упомянутой поездки в Нью-Йорк договорилась о визите в наркологический центр Нью-Джерси по следам письма, полученного от работавшего там психотерапевта. Женщина писала, что на нескольких молодых людей, проходящих в центре реабилитацию от наркотической зависимости, подействовала история Лале Соколова и они прониклись вдохновением и надеждой.

Больше двух часов я беседовала примерно с пятьюдесятью молодыми мужчинами и женщинами, рассказывала им не вошедшие в книгу эпизоды из жизни Лале и Г иты, выслушивала их истории о выживании. Каким бы трагичным ни казалось прошлое многих из них, меня невероятно вдохновила их решимость справиться со своими проблемами и найти путь к новой жизни, о которой они теперь осмелились мечтать. Учеба, работа, стремление наладить серьезные отношения и вернуться в свои общины. Надеюсь, эти молодые люди достигнут своих целей. Мне сказали, что многие из них не смогут вернуться в свои семьи, которые живут поблизости, поскольку кто-то из их близких по-прежнему сидит на наркотиках. Молодые люди воспринимают это как должное. Они намерены прожить жизнь наилучшим образом, как Лале и Гита после войны. Меня восхитили также профессионалы, работающие в этом центре, обучающие и поддерживающие молодежь. Они преданы своему центру и неустанно работают для поддержания мужества этих молодых людей, пожелавших постоять за себя. Я искренне благодарна им за то, что связались со мной и пригласили в свой центр. После возвращения в Австралию я получила письма от всех, с кем встретилась в тот день, и каждый писал о том, как много значила для него наша встреча.

Я хочу, чтобы они узнали, какой важной для меня была встреча с ними. Я с гордостью рассказываю о проведенном с ними времени, я часто о них думаю. Я слушала их, они слушали меня. И я прислушивалась к своему внутреннему голосу, говорившему мне, что этот опыт окажется неоценимым. Так оно и вышло.

Вот история, рассказанная мне моим братом Иэном, о том, как научиться прислушиваться к себе.

История Иэна

На следующий день после того, как мне исполнилось шестнадцать, моя мать сказала, что завтра я не пойду в школу, а поеду в Окленд. Я мог на пальцах одной руки сосчитать, сколько раз был в Окленде, и подумал, что эта поездка — подарок на день рождения.

В поезде мне сказали, что нас отведут к офицеру по вербовке в Военно-морские силы Новой Зеландии. Моего старшего брата призвали четырьмя годами раньше, и я подумал, что мы навестим его. Поначалу до меня не дошло значение слов «офицер по вербовке».

Нас привели в кабинет, и я молчал, пока моя мать проходила собеседование вместо меня. Следующее, что я помню, — меня попросили подписать какой-то документ. Я соглашался двенадцать лет служить во флоте. Я должен был немедленно приступить к подготовке, но двенадцатилетний срок должен был начаться лишь через два года, когда мне исполнится восемнадцать, а пока я был несовершеннолетним. Мне никогда не приходило в голову спорить с матерью. Я слепо верил, что она знает, что для меня лучше. Неужели я ошибался?

Через несколько недель меня нарядили в форму ВМФ, и вместе с десятками других наивных, впечатлительных парней я начал проходить обучение. В нашей группе женщин не было. С первого дня я возненавидел флотскую жизнь. На протяжении двух с половиной лет я терпел унижения, наказания тяжелой работой и оскорбления, сопровождавшие обучение. Единственным спасительным утешением была дружба.

За три месяца до моего девятнадцатилетия мы с двумя парнями-матросами поехали на мотоцикле. На проселочной дороге в окрестностях Окленда в нас врезалась легковая машина. Двое моих друзей погибли, я выжил. После их похорон я решил, что и дня больше не пробуду в Королевском новозеландском флоте ее величества. Будучи уже совершеннолетним, я написал прошение об освобождении от контракта. Мой командир, унтер-офицер, попросил меня зайти через некоторое время, в расплывчатых выражениях говоря, что меня не освободят, я должен отслужить положенный срок. Мол, военноморские силы сделают из меня мужчину.

Правила позволяли писать прошение об освобождении от контракта каждый месяц. И я каждый месяц подавал прошение, но каждый раз мне отказывали. На следующий день после третьего отказа я шел с друзьями через верфь, когда нас остановил наш командир. Подойдя ко мне почти вплотную, он выпучил глаза и сказал, что ему не нравится моя прическа и я должен постричься. Я понимал, что он пытается унизить меня, но мне уже было на все наплевать — я просто хотел уволиться. На следующий день я поехал в Окленд и постригся.

В понедельник он вызвал меня и осмотрел мою стрижку:

— Я велел тебе постричься.

— Я постригся, сэр.

Он сказал, что эта стрижка не соответствует стандартам военно-морского флота, и спросил, где я был. Я назвал ему парикмахерскую в Окленде. Тогда он поинтересовался, сколько я заплатил. Я ответил, пятнадцать долларов, стандартная стоимость стрижки в то время. Он попытался высмеять меня перед моими друзьями, говоря, что я потратил деньги зря, затем велел сесть в его машину, так как собирался отвезти меня к флотскому парикмахеру, но я отказался и ушел.

Потом меня отвели к его командиру, а затем к командиру этого командира, пока я не оказался перед командиром базы. Когда и он сказал, что я должен постричься, я отказался. Я выполнил приказ и уже постригся.

Меня немедленно обвинили в сознательном неповиновении прямому приказу и посадили в камеру. На заметку: если два человека не выполняют прямой приказ, это расценивается как мятеж. Была пятница, на следующий день мне исполнялось девятнадцать, и мои родители запланировали вечеринку для всех моих флотских товарищей у себя в доме, находящемся в часе езды на юг от Окленда.

Я отпраздновал свои девятнадцать лет в камере, пока мои товарищи отправились в дом моих родителей на мою вечеринку.

В понедельник состоялся военный суд. Мой адвокат сказал, что мне не надо ничего говорить, что он попросит о снисхождении, поскольку я расстроен смертью двух своих ближайших друзей, погибших у меня на глазах. Присутствующий командир рассказал судье об инциденте. Судья спросил, не отказался ли я сознательно выполнить приказ старшего офицера. Я не стал молчать, как просил меня об этом адвокат.

—Да, сэр, я сказал ему, чтобы отстал от меня, и то же самое скажу вам!

Излишне говорить, что меня признали виновным и приговорили к девяти месяцам военной тюрьмы.

Снова в камеру. Через пару дней я прошел медицинский осмотр на тот предмет, смогу ли я выдержать заключение. Ответ был положительным.

В тот день, когда меня должны были отвезти в тюрьму, за мной приехал офицер войск связи. Он сказал, что ему надо остановиться у своего офиса и забрать почту. Я совсем не спешил в тюрьму.

Вскоре он вернулся и сел в кабину пикапа:

— Назови свою фамилию и дату рождения. — (Я назвал.) — Это твой счастливый день, — сказал он, а затем зачитал один из присланных приказов.

Командующий эскадрой Окленда приказал освободить всех матросов, приговоренных к тюремным срокам. Он отметил, что я несколько раз писал прошения об увольнении, что я, очевидно, не хочу служить во флоте, а потому должен быть немедленно уволен. Это увольнение стояло всего на одну ступеньку выше увольнения с лишением прав и привилегий.

Пока оформлялись необходимые документы, я пару дней провел в тюрьме, после чего меня подвезли до автобусной остановки и я отправился домой.

Моя мать, оправившись от шока в связи с моим увольнением из военно-морских сил, сказала:

— Ладно, я свяжусь с мистером Х (наш знакомый полицейский) и попрошу его принять тебя в полицию.

Я даже не стал распаковывать вещи.

Впоследствии я слепил для себя ту жизнь, какую хотел, подходящую для меня жизнь, и какая это была жизнь! Я жил в разных странах, сделал успешную деловую карьеру, и у меня замечательная семья.

Практические подсказки, как прислушиваться к себе

Как вы подходите к принятию важных решений в своей жизни? Некоторые люди усердно составляют списки «за» и «против», другие обращаются за советом к друзьям или родным. Многие из нас рассчитывают на инстинкт, чутье. Но откуда берется этот инстинкт и что формирует его? И как мы учимся доверять ему и прислушиваться к себе?

Мы все — продукт нашего жизненного опыта. Счастливый, спокойный ребенок превратится в неунывающего взрослого, наделенного ресурсами и уверенностью для преодоления жизненных трудностей. Кто-то менее уверенный в себе вынужден бороться, учиться выживать в трудных условиях, подчас делая неправильный выбор. Но все мы, независимо от того, правильные или неправильные решения принимали в прошлом, можем научиться прислушиваться к себе. У меня ушло много лет на то, чтобы научиться доверять своим инстинктам, и теперь я доверяю им. И вот как я это делаю.

Прежде всего, вы должны научиться доверять себе.

Многие из нас, включая меня, в юности воплощали в жизнь идеи других людей о том, кто мы такие и как должны себя вести. Назовите это подчинением, назовите это чувством долга, назовите это желанием доставить удовольствие, но большинство из нас отодвигает свои инстинкты в сторону и делает то, что от нас ожидают. И многие поступают так всю свою жизнь. Этого быть не должно, однако годы учебы и социальное давление могут помешать превращению каждого человека в индивидуума.

Прошу вас теперь отбросить все это в сторону и обратиться к самым ранним вашим детским воспоминаниям. В детстве мы изучаем собственные интересы и потребности, мы интуитивно находим их. Начиная с отрочества эти предпочтения заглушаются ожиданиями других людей. Вспомните свое детство и спросите себя:

• Что я предпочитал делать, когда у меня было время для себя?

• Я любил играть один или предпочитал компанию других?

• С какой игрушкой или игрушками я играл больше всего?

• Какие книги меня привлекали больше всего? Пазлы? Истории из жизни? Фэнтези и сказки?

• Какими детскими достижениями я гордился больше всего?

• В какие воображаемые игры я играл?

• Какая активность заставляла меня чувствовать себя счастливым и уверенным в себе?

Вас могут удивить некоторые ответы, и вы обнаружите, что они не согласуются с вашей теперешней жизнью. Но, задавая себе эти вопросы, вы восстанавливаете связь с собой и своими инстинктами на базисном уровне, свободном от влияния опыта. Вы начинаете прислушиваться к своему истинному «я».

В детстве меня всегда привлекали рассказы о прошлом. Я хотела знать, почему происходят разные вещи, как реагируют на них люди, каково это — пройти через свой опыт. Полагаю, мной двигала неуемная любознательность. И ныне именно эта любознательность пронизывает всю мою жизнь. Я не всегда обращала на это внимание, но, оглядываясь назад, я вижу нить, связывающую мой интерес к рассказам прадеда с интересом к рассказам Лале Соколова. Теперь я это понимаю, и мне становится намного проще прислушиваться к себе.

Главные подсказки, как прислушиваться к себе

• Делайте для себя записи. Как я уже писала, общаясь с Лале, я составляла таблицы, в которых записывала, как проходила наша встреча, каким он мне показался. Я отмечала также, как сама чувствовала себя в тот день, потому что интуиция подсказывала, что это столь же важно.

• Доверяйте своему чутью, но в равной степени учитесь делать различие между интуицией и порывом. Добиваясь этого, я потратила годы. Прежде чем сделать что-то, сосчитайте до десяти. Оставьте на ночь имейл в черновиках. Перед тем как принять жизненно важное решение, составьте список «за» и «против». Люди, хорошо меня знающие, скажут, что этим советом я пользуюсь не так часто, как следует!

• Найдите способ отвлечься, если слышите что-то удручающее. Когда меня сильно расстраивали рассказы Лале, я начинала ласкать его собак. Находясь вдали от дома, я часто листаю фотографии родных в телефоне. К тому же переноситься в другое место и время мне помогает музыка.

• Смиритесь с тем, что ваши ощущения в отношении человека или ситуации не совпадают с тем, что вы слышите о них. Мы изменяемся, вырастаем, мы сами в одно время бываем более сильными и терпеливыми, чем в другое. Иногда для этого нет очевидных причин.

• Неспособность наладить контакт с человеком не всегда ваш промах. Это может быть его промах, а возможно, тут нет ничьей вины.

• Всегда напоминайте себе, за что вам следует быть благодарным. Пожалуй, это стоит записывать. Быть может, за то, что у вас есть дети, что вы видите рассветы, а в моем случае закаты — я не жаворонок!

Теперь, когда я стою перед выбором или возможностью, не зная, что предпринять, я принимаю решение, вспоминая то дитя и свободный выбор, который тогда сделала.

Разумеется, существуют практические вопросы, беспокойство и чувство ответственности за других, которые следует учитывать, поэтому взрослому гораздо труднее сделать свободный, не стесненный ничем выбор, но я все же считаю, что, когда мы прислушиваемся к себе, это помогает нам принять правильное решение. А если представится возможность послушать чью-то историю, я готова!

6

Как помочь найти

историю надежды и отдать должное этой истории

Моя мать (отец, бабушка, дедушка) не хотят говорить со мной, не хотят рассказать мне о том, что пережили во время Холокоста. Как мне их заставить?

Бессчетное число раз я слышала эти слова. Без счета. Мой ответ прост: никак. Я спрашивала своего друга, ведущего психиатра Мельбурна, о том, наносила ли я вред Лале, разрешая ему говорить со мной с таким эмоциональным накалом, учитывая к тому же его скорбь в связи со смертью Г иты. Я говорила с этим человеком не как с профессионалом, а как с другом. Он уже много знал о моих встречах с Лале и уверил меня, что вреда не было, что Лале никогда не рассказал бы мне чего-то такого, о чем не хотел говорить. Это меня успокоило. И, как я уже писала, я знаю, что Лале унес с собой в могилу многое из своей истории. Мой друг-психиатр сказал мне, что он больше обеспокоен тем, чтобы я позаботилась о себе. Лале его беспокоил меньше. Он понимал, что я слишком погружена в наше общение с Лале, и настаивал на том, чтобы я не забывала и о себе.

— Делай то, что считаешь правильным для вас обоих, — говорил он мне. — Следуя интуиции, нельзя ошибиться. Прежде всего защищай себя и по умолчанию защитишь Лале.

Как же он был прав!

Понимая это, я очень серьезно отнеслась к своей ответственности. Я знала, что должна рассказать историю Лале, базируясь на его воспоминаниях. Я не добавила ничего, что он не рассказывал. Правда, я проверяла все факты, которые он упоминал, поскольку отдавала себе отчет в чрезвычайной щепетильности данной темы. Я включала лишь те подробности, которые могла проверить по другим источникам. Но если его истории не во всем совпадали с фактами расследования, я понимала, что рассказываю не историю Холокоста в целом, а историю Лале во время Холокоста.

Поначалу у меня была мысль изложить историю Лале в форме мемуаров, я даже некоторое время посещала семинар по мемуарам. Но в какой-то момент я поняла, что мемуарный стиль не подходит к истории, которую собирался рассказать Лале. Я видела его историю на экране. Короткую или длинную, это не имело значения. Посетив немало классов и семинаров по киносценариям и познакомившись с методикой написания киносценария, я решила, что буду работать в этом направлении. После нескольких лет работы над усовершенствованием сценария я приняла решение переделать сценарий в роман. Я не историк, и столько блестящих умов описали историю Холокоста, поэтому, для того чтобы оживить все то, что рассказал Лале за три года нашего общения, я выбрала жанр беллетристики.

Лале согласился говорить со мной лишь потому, что Г ита умерла. Это единственная причина, почему он в конце концов согласился рассказывать о том, что пережил во время Холокоста. А не рассказывал он никому и ничего до этого момента лишь потому, что выполнял данную Гите клятву: публично не говорить об их прошлом — по отдельности или вместе. Он сообщил об этом в первую же нашу встречу. Он говорил очень спокойным, даже обыденным тоном: теперь он может рассказать свою историю, так как Гита умерла, но я должна писать быстро, ведь он хочет воссоединиться с ней. На протяжении следующих трех лет он время от времени упоминал о нежелании Гиты говорить об их прошлом. Наклонится ко мне и шепотом скажет: «Только наедине, в спальне, иногда вспоминали». Он любил об этом говорить, и у него всегда блестели глаза.

На протяжении шести десятилетий вспоминать о зверствах и ужасах в самой интимной обстановке! Как это горько!

Лале объяснял мне, что Г ита хотела оставить их прошлое за спиной. Она часто спрашивала его: как у нее наладится хорошая и счастливая жизнь, если постоянно говорить о Биркенау, о том, что она потеряла почти всех своих родных? И Лале, и его сын Г ари много раз говорили, что Гита почти ничего не рассказывала в присутствии Гари. Лале был более откровенен с сыном и рассказывал ему о своей работе татуировщика. Да, он и Гита записывали видео для «Фонда Шоа» Университета Южной Калифорнии, но, согласившись тогда на интервью, они считали, что эти записи не предназначены для публики. За исключением этого интервью, Г ита почти ничего не рассказывала. Друзья Лале, с которыми я встречалась, также подтверждали, что она не участвовала в разговорах о выживании во время Холокоста. Они говорили, что она слушала, не вступая в беседу. Лале признавался, что они с мужчинами разговаривали об этом, зная, что разделили одну и ту же судьбу и могут свободно общаться между собой, что никто не станет судить, что в их компании нет места стыду или чувству вины. То время, когда женщины после вечерней трапезы в Шаббат уходили на кухню прибираться (его слова!), мужчины посвящали разговорам о пережитой вместе трагедии.

Почти сразу после смерти Г иты Лале испытывал неодолимое желание найти человека, способного пересказать миру его историю о девушке, которую он держал за руку, — о девушке в лохмотьях, с бритой немытой головой, укравшей его сердце. Он также чувствовал, что если он заговорит и люди его услышат, то Холокост больше никогда не повторится. Будучи очень умным человеком, он понимал: поколение выживших в Холокост людей, завершая свой жизненный путь, стремится выговориться, а остальным людям необходимо услышать их и извлечь уроки из их рассказов. Казалось, Лале считает своим долгом поведать свою историю до того, как воссоединится с Гитой.

Я убеждена, что Лале никогда не стремился обнаруживать свои потаенные переживания, вызванные событиями, свидетелем и участником которых он был. Полагаю, поначалу он намеревался сдерживать эмоции и просто изложить мне факты, как он их помнил. Только начав по-настоящему доверять мне, он позволил себе открыться передо мной. Потом, до конца своих дней, он не

один раз проговаривался, извлекая на свет божий фрагменты, запрятанные так глубоко, что казалось, он сам удивлен тем, что озвучил их. Как я уже упоминала, именно так я впервые услышала о Силке Кляйн.

Однажды мы поехали с ним в кафе, где встретились с его друзьями. Они уже знали, что я пишу историю Лале, и стали с большим юмором рассказывать собственные истории, спрашивая его: «Ты ей (мне) это рассказывал? Спорим, ты не рассказывал ей о...» — обычные шутки, которые любят откалывать мужчины, что вызывает любопытство у присутствующих женщин. На этих неформальных кофейных посиделках я слышала в основном о счастливой жизни Лале и Г иты в Мельбурне, о вечеринках, на которых встречались эти друзья. Когда мы вернулись в дом Лале и я отказалась от очередной чашки кофе, то заметила, что он в задумчивом настроении. Смешки и легкость исчезли. Мы

сели за стол, он повернулся ко мне и спросил:

— Я рассказывал вам про Силку?

— Нет, а кто она такая? — отозвалась я.

— Она была самым смелым человеком, — ответил он и, погрозив мне пальцем, добавил: — Не самой смелой девушкой, а самым смелым человеком из тех, что я знал.

Я попросила его рассказать о ней больше, но он покачал головой, отвернулся от меня и склонил голову. Я видела его дрожащие губы, а потому не стала настаивать, переключилась на менее болезненную тему, но понимала, что ему необходимо, чтобы я выслушала эту историю. Постепенно на протяжении следующих месяцев он рассказывал мне о ней, всегда завершая разговор словами:

— После того как напишете мою историю, вам надо написать историю Силки. Хочу, чтобы мир узнал о Силке.

Подчас Лале с трудом находил слова для описания того, как Силка выживала в Биркенау. Он не мог или не хотел использовать слово «изнасилование». Вместо него он обычно говорил:

— Он заставлял ее делать это.

— Что делать? — спрашивала я.

— Спать с ним, вот что, — бормотал он и отводил

взгляд.

А иногда, подняв руку над головой, он говорил:

— Он был наверху. — Затем опускал руку. — А она внизу. Как она могла сопротивляться ему? — Качая головой, он все повторял: — Мы ничего не могли поделать, чтобы помочь ей, чтобы спасти от этого негодяя из Биркенау или от того, что случилось с ней позже. — И добавлял: — Будь с нами Гита, она бы вам рассказала. Она ездила к Силке в Словакию, когда та выбралась из Сибири, женщины разговаривали обо всем.

Лале не довелось прочитать свою историю в виде романа, но он прочитал ее в изначальном формате, как киносценарий. По прошествии года я закончила первый черновой вариант и, сидя с ним в день его рождения за чашкой кофе с тортом, купленным в местном кафе, я вручила ему свой подарок. Он развернул бумагу и увидел мой первый черновой вариант сценария «Татуировщик из Освенцима» в переплете. Отставив торт в сторону — Лале никогда не отличался хорошим аппетитом, — он стал листать страницы. Но он не читал текст, а лишь отыскивал на каждой странице имена — свое и Гиты. Он весь сиял, то и дело посмеиваясь. Никогда не забуду этого смеха. Для нас обоих момент был замечательный. Когда в тот вечер я уходила, он продолжал прижимать рукопись к груди. Было ощущение, что я вернула ему маленькую частичку Гиты в виде слов — слов, которыми он поделился со мной.

Мне повезло. Местная кинокомпания приобрела у меня сценарий. В течение следующего года Лале помогал этим людям дорабатывать мой изначальный сценарий. Все изменения и редакции были ему предоставлены. Он сделал свои замечания, но в целом был доволен тем, как я подала его историю, в особенности тем, как я написала о Гите. Он перестал повторять при каждой нашей встрече: «Мне необходимо быть с Гитой». Теперь он хотел прожить как можно дольше, чтобы увидеть их историю напечатанной.

К сожалению, этого не случилось. Он умер 31 октября 2006 года, через три дня после своего девяностого дня рождения, через три года после нашей первой встречи.

Неправильно будет сказать, что в процессе изложения своей истории Лале утратил боль, муку и чувство вины. Многое из этого он донес до конца. Но я уверена: то, что он общался со мной, зная, что его история будет рассказана, в какой-то степени помогло облегчить бремя, которое он нес всю свою жизнь. Я постоянно наблюдала, как его свободное изложение, чувство надежности и сознание того, что я оценю его рассказ, помогали ему вновь ощутить любовь к жизни.

Лале часто повторял вопрос, в ответ на который я закатывала глаза и смотрела на него.

— Я рассказывал вам о?..

После этой вводной фразы могло последовать то, чего я не слышала прежде. Это не очень помогало, если я полагала, что выслушала его историю целиком и кто-то читает очередной вариант моего киносценария.

Он был в особенно игривом настроении в тот день, когда

спросил меня:

— Я рассказывал вам, что я был плейбоем?

Моя первая реакция притворного неодобрения заставила его быстро уточнить, что он говорит о своей жизни до Гиты. Занятно было слушать, как он рассказывает о своей жизни «плейбоя» в Братиславе до депортации: сшитые на заказ костюмы, начищенные ботинки, уложенные в салоне волосы, предмет его гордости — телосложение. «У меня было столько девушек!» — говорил он. Хорошая работа давала ему деньги на еду и вино, на развлечения, дизайнерскую одежду. Расхаживая по гостиной, он забывал обо мне, возвращался в то время и место, подробно описывая свою жизнь. И какая это была жизнь! Молодой человек, не упускающий ни одного момента, хватающийся за любую появившуюся возможность, он был преисполнен надежд на будущее. Мне было приятно видеть, что он немного расслабился, вспоминая о жизни до Освенцима, о времени, потерянном для него. Он никогда уже не вернется к мечте о том ярком будущем — Холокост перечеркнул те счастливые времена.

Я завороженно слушала его воспоминания о красивых женщинах и завидном образе жизни, переводя взгляд с взволнованного старика 88 лет на фотографию Гиты в рамке. Казалось нелепым, что он впоследствии влюбился в таком месте и при тех обстоятельствах. Он часто говорил, что твердо верил в то, что выживет в Освенциме-Биркенау и вернется к своей жизни в Братиславе. Наверняка, это была бы жизнь с одной из тех красивых женщин, которую он знал и к которой надеялся вернуться? Он признался, что встречался необязательно с еврейскими девушками, что некоторые из его подружек не были еврейками. И вот он держит за руку ту молодую девушку, одетую в лохмотья, а через много лет говорит мне: «В ту же секунду я понял, что никогда не полюблю другую». Что же такое в Гите околдовало нашего плейбоя? Он говорил, что дело было в ее глазах — черных, живых, взгляд которых приковывал к себе. В том жутком обиталище смерти он увидел в этих глазах вызов и желание выжить.

По мере того как Лале постепенно открывался передо мной, хотя я часто наблюдала его в подавленном состоянии, я все больше убеждалась в том, что процесс рассказывания истории помогает ему исцелиться. Для него это было как физическое, так и эмоциональное исцеление. Снова смеяться, общаться с друзьями и знакомыми, ходить со мной в кино и кафе, покупать и готовить еду для нас обоих, проводить время с моей семьей. И потом, были еще танцы с Тутси. Он брал несчастную собаку за передние лапы и кружился с ней по комнате. Я говорила ему, что это рискованно для человека его возраста.

У него был также трюк с прыжком. Встав со стула, он делал два шага вперед, подпрыгивал и щелкал в воздухе каблуками. Впервые я увидела это через полгода после нашего знакомства, и так продолжалось до конца его дней. Полагаю, он позволял мне увидеть человека, каким он был до Холокоста и, вероятно, каким не мог быть с Г итой после всего, что они пережили вместе. Возможно, я в какой-то степени помогала ему вновь стать тем человеком.

Если я продолжу писать другие истории надежды, отваги, любви и выживания, то снова постараюсь сфокусироваться на рассказчике, прислушиваться к себе и излагать эти истории, всегда с уважением относясь к рассказчику и его повествованию. Это такая честь — находясь в доме обычного человека, прожившего необыкновенную жизнь, отправиться с ним в путешествие по этой жизни. Узнавая таких людей и их родных, делясь с ними рассказом о себе, я завязала длительную дружбу, и моя жизнь чрезвычайно обогатилась.

Недавно я совершила вторую поездку в Израиль, чтобы провести время с семьей, историю которой надеюсь рассказать. На этот раз у меня были с собой шекели и я лучше разбиралась в обычаях Израиля. Встреча с этой удивительной семьей стала одним из самых радостных событий в моей жизни.

Первое, что я заметила, войдя в квартиру Ливии, — это лежащая на столе картинка с пазлом. Недолго думая, я подошла к ней и сказала Ливии и ее родным, как люблю составлять пазлы. Они помогают мне отвлечься от писательства. Ничто не занимает меня в большей степени, чем сотни картонных кусочков, ожидающих, когда я сложу их вместе, создавая из хаоса нечто целое. Чтение книги, просмотр фильма не отключает мою голову так же, как пазл. Сделать порядок из хаоса? Сложить из крошечных

подвижных кусочков целую историю? Предоставляю вам

самим понять, что это значит.

Я сказала об этом Ливии, и она немедленно согласилась. Я непроизвольно взяла один фрагмент, пытаясь найти для него место. «Продолжайте», — попросила она. Любой член семьи, ежедневно навещающий Ливию, здоровается с ней, а потом принимает участие в составлении какого-нибудь

пазла.

Неделю спустя мы провели последние часы перед моим отъездом, сидя напротив друг друга и пытаясь переиграть одна другую в составлении пазла. Мы разговаривали о своих семьях и о том, что наши жизни напоминают этот пазл — сложный, но в конечном итоге приносящий удовлетворение. Увлечение пазлами позволило мне узнать эту женщину, пережившую злодеяния и ужасы, с совершенно другой стороны. Я видела, как она спокойно рассматривает маленький фрагмент пазла, примеряясь к создаваемой картинке, а затем вставляет его в нужное место или откладывает в сторону, чтобы рассмотреть позже. Она рассказывала мне о надежде, которую десятилетиями возлагала на хорошую жизнь для своих детей, а теперь уже для внуков и правнуков. Она говорила, что с гордостью рассказывает свою историю в надежде, что это в чем-то поможет другим людям. А я с гордостью расскажу ее историю надежды и мужества. Я много раз повторяла: мои книги — это не мои истории; это истории Лале, Силки и, надеюсь, в скором будущем история трех удивительных сестер.

Все выжившие повторяли одни и те же слова: «Мне повезло». Это могло показаться странным — в чем заключалось везение человека, преследуемого во время Холокоста за религиозные убеждения?

В апреле 2008 года я побывала в Освенциме на ежегодном Марше живых. Тысячи мужчин и женщин, девушек и юношей прошли от Освенцима до Биркенау.

Сидя на траве в погожий весенний день, чиновники и политики говорили о необходимости «никогда не забывать». «Это не должно повториться».

Когда отзвучало музыкальное вступление официального мероприятия, первым выступил пожилой мужчина. На нем была лагерная униформа в голубую и белую полоску. В программке говорилось, что он был здесь заключенным, родом из Польши, а сейчас живет в Соединенных Штатах. К микрофону его подвела внучка. Дважды он начинал падать, но она подхватывала его, поскольку он настаивал на продолжении выступления.

Я сидела на траве, изучая каждую травинку поблизости. Здесь ли сидела Г ита с подругами, выискивая клевер с четырьмя листиками? В какой-то момент слова старика заставили меня прекратить поиски и взглянуть на сцену перед собой.

Не знаю, каких слов я от него ждала, вероятно, что-то о его пребывании здесь — около семидесяти пяти лет назад, — но он не сказал ничего такого. В своем выступлении он благодарил и превозносил американского кинорежиссера и продюсера Стивена Спилберга. Он признавал ту роль, какую сыграл мистер Спилберг в увековечивании истории Холокоста фильмом «Список Шиндлера» (1993). Старик все говорил и говорил, призывая всех нас поблагодарить режиссера, — он повторил имя Спилберга раз десять или больше.

Нет сомнения в том, что этот фильм, наряду со многими другими, увековечивает историю Холокоста. Я удостоилась чести познакомиться и выступать на одной сцене с Томасом Кенилли, написавшим книгу «Ковчег Шиндлера», по которой был поставлен этот фильм. В моем представлении Томас Кенилли — австралийский герой. Однако, думая о мистере Спилберге, я вспоминаю не только этот фильм. Я считаю величайшим достижением Спилберга для увековечивания памяти о Холокосте то, что он сделал после выпуска фильма, — создал «Фонд Шоа».

Посылая в отдаленные страны видеооператоров для записи воспоминаний тех, кто выжил в Холокост, Спилберг дал им возможность высказаться и рассказать о пережитом. По словам многих выживших, не существует двух одинаковых рассказов. Каждый по-своему видел и воспринимал Холокост, в зависимости от своего происхождения, окружения и многого другого. Ни одна история не лучше и не глубже другой. Разумеется, неизбежна ужасная похожесть многих впечатлений, в особенности когда люди становились свидетелями злодеяний, но рассказывать следует о страданиях отдельного человека, а не обобщать опыт.

Две из трех сестер, историю которых я собираюсь написать, прошли через одинаково ужасающий опыт, и вот одна из них рассказала, что большую часть времени в Биркенау пребывала в состоянии «зомби». Психиатр назвал бы это диссоциацией — состоянием, когда, чтобы справиться с тяжелым стрессом и болью, рассудок освобождает себя от чувств и эмоций. Другая сестра — ну, у нее глаза были широко открыты. Она помнит мельчайшие подробности и способна описать, как реагировала, как таскала за собой младшую сестру, присматривала за ней и

ухаживала.

Опять возвращаюсь к детям и внукам, говорившим мне, как им хотелось бы, чтобы пережившие Холокост родные рассказали им свою историю, но они стесняются спрашивать стариков, боясь, что им откажут.

Я сама мать и бабушка. Не могу себе представить, что, глядя в глаза своим детям и внукам, я сумела бы рассказать им о пережитых мной ужасах. И я на самом деле сомневалась бы, стоит ли рассказывать моим детям об ужасах, пережитых Лале Соколовым. Мне хотелось оградить их от переживаний.

Я получила большое удовольствие от знакомства в Израиле с родственниками трех сестер, переживших Холокост. Впервые я проводила время с потомками в первом и втором поколении, выросшими на рассказах об этих храбрых девочках. Они рассказывали мне, что им завидовали в группах для детей тех, кто выжил в Холокост, которые они посещали, потому что эти женщины, три сестры, предпочли делиться своими воспоминаниями. Любовь, излучаемая каждым членом семьи по отношению к другим, была осязаема. Полагаю, эта любовь друг к другу объяснялась честностью и открытостью родителей, рассказывающих им свои истории языком, подходящим для ребенка того или иного возраста.

Очевидно было, что эта семья исцелилась от душевных ран, нанесенных их родителям. Их мучительное прошлое нельзя забывать, о нем надо говорить друг с другом. В этом

и состоит мужество.

Только сам человек должен выбирать, о чем можно говорить, а что придется унести с собой в могилу. К счастью, благодаря стараниям Стивена Спилберга сохранены тысячи свидетельств выживших, и никогда нельзя забывать индивидуальные истории Холокоста. Эти видеосвидетельства несут с собой для нас надежду на лучшее, ибо даже в самые темные времена истории люди держались вместе и выживали, а после рассказывали потомкам о своей надежде. Надежда умирает последней. Как говорила своей матери в больнице неизлечимо больная девушка: «Умираем мы лишь мгновения, в остальное время

мы живем».

Мы продолжаем жить с каждым вдохом.

Решив сделать из истории Лале литературное произведение, я захотела рассказать эту историю так, как он ее рассказывал мне. Я рассказывала его историю, а не свою версию, поэтому старалась придерживаться его стиля, сохранить его манеру повествования в воссоздании событий. Единственное, чего я не смогла воссоздать, — это его чарующий восточноевропейский акцент и то, как он иногда путал слова и начинал бессвязно бормотать, что вызывало смех у нас обоих. Он вообще охотно смеялся над собой. То, что нас не поджимали сроки написания книги, избавляло от ненужного напряга, мы не были ограничены

во времени.

Для того чтобы активно слушать рассказ человека, необходимо терпение и упорство. Несколько лет назад я прочла статью о предстоящих Олимпийских играх. В статье говорилось о затратах на охрану спортсменов и чиновников. В последнем абзаце упоминались Олимпийские игры 1956 года в Мельбурне с их небольшой группой охраны. В то время главе охраны было всего двадцать три года. Заинтересовавшись этой историей и желая узнать больше, я сделала подсчет в уме и поняла, что этот человек может быть жив. Обзвонив всех мужчин в Мельбурне с такой фамилией, я преуспела. Я спросила пожилого джентльмена на том конце провода, могу ли я заехать и поговорить о его участии в Играх 1956-го. Он ответил, что у него нет желания говорить о том времени, о Законе о государственной тайне и прочем, но я продолжала беседу и в результате напросилась к нему на кофе.

Лале к тому времени умер, и у меня освободились воскресенья. Почти год я два или три раза в месяц приезжала на кофе к этому человеку, бывшему главой службы безопасности на Олимпийских играх 1956 года. Мы с удовольствием общались, кофе был гораздо лучше, чем у Лале, но этот человек дразнил меня, рассказывая очень

мало.

Однажды он неожиданно позвонил, сказав, что у него резко ухудшилось здоровье и он хочет все мне рассказать. Я договорилась с управляющим того места, где проводились Игры, чтобы нас впустили, и со своими детьми, изображающими съемочную группу, мы в течение нескольких часов записывали его историю. Игры называли в то время дружественными, но они проводились на пике холодной войны, во времена советского вторжения в Венгрию и Суэцкого кризиса. Ложь, шпионы, убийства и похищения людей стали реальностью. Этот человек оказался в гуще этих событий. Он видел похищения, сидел с политиками, пытающимися скрыть происходящее в нашем городе. Я написала киносценарий его истории, он лежит в нижнем ящике моего письменного стола. Может быть, когда-нибудь он увидит свет.

Как и Лале, этот мужчина, рассказывая свою историю, получал нечто вроде психотерапевтического эффекта. Прежде чем он умер, я успела провести с ним еще много чудесных моментов. Я услышала его историю жизни после тех Игр. Как и у Лале, это была история его любви к жене и родным, которой он в особенности захотел со мной поделиться. Часто общаясь с его женой — по правде сказать, это она варила отличный кофе, — я поняла, почему он поначалу отказывался разговаривать со мной. Он прожил удивительную жизнь среди окружающих его людей, не оглядываясь назад, но, как это часто бывает, ближе к концу жизни захотел высказаться. Я предпочла выслушать его, и, узнав его и выслушав его историю, я обогатила свою жизнь.

Мир велик, по сравнению с ним ваша община или округа малы. Истории, подобные тем, что я рассказала, постоянно происходят вокруг нас, с людьми, живущими с нами. Если у вас есть к этому склонность, если вы чувствуете, что ваша жизнь может обогатиться от встреч с людьми вне вашего круга, от общения с ними, выслушивания их историй, то вся ваша жизнь может измениться — просто оглянитесь по сторонам.

7

Рассказ о Силке

слушая историю

После опубликования «Татуировщика из Освенцима» я начала получать письма со всего света. Люди писали о том, как им понравилась история Лале и Г иты, но многие задавали вопрос: «Что случилось с Силкой?» Они хотели узнать об этом, а я хотела рассказать им. Надо было выполнить обещание, данное Лале, — написать историю Силки Кляйн, роман, названный впоследствии «Дорога из Освенцима».

Я провела свое расследование: беседовала с пережившими Холокост, знавшими Силку по Биркенау, связалась с научной сотрудницей из Москвы, которая помогла мне найти всю возможную информацию и документы по Воркутлагу, исправительно-трудовому лагерю, в который отправили Силку в конце войны. Чего у меня не было, так это подробностей жизни Силки в Словакии как до Освенцима, так и после ее освобождения из лагеря. Основой моего рассказа о жизни Лале и Гиты послужили его свидетельства. О Силке у меня были лишь воспоминания других людей. Мне хотелось узнать ее лучше. Я хотела узнать, откуда она родом, хотела погулять там, где гуляла она. Мне требовалось узнать ее историю из первых рук.

Я несколько раз побывала в Словакии. Мои чудесные исследователи — нет, друзья — из родного города Лале Кромпахи договорились о моих встречах с разными людьми, о посещении разных мест, о возможности изучить документы для поиска информации о девушке по имени Силка. В Лондоне я встретилась со своим издателем Маргарет, и вместе мы полетели в Кошице.

Из аэропорта нас забрал водитель мэра Кромпахи, Петер, и отвез в ратушу Кромпахи, где нас встретили мэр, помощник мэра и две женщины, помогавшие мне найти сведения о Силке. Меня тепло приветствовала Анна, историк из Кромпахи, женщина семидесяти с лишним лет, но очень бодрая и оживленная. Годом раньше мы с ней познакомились в Освенциме. Вместе с двадцатью пятью другими жителями родного города Лале она приехала туда, узнав, что я собираюсь участвовать в Марше живых, но это уже другая история. С Анной была Ленка, ее невестка, красивая молодая женщина, живущая в Ирландии уже пятнадцать лет. Большим удовольствием было слушать, как она говорит на английском и на словацком с очаровательным ирландским акцентом.

В кабинете мэра нас с Маргарет угостили сливовицей. Я уже раньше встречалась со сливовой ракией и успела с ней подружиться. Я одновременно боялась и предвкушала нашу повторную встречу. Первый маленький глоток, как обычно, обжег горло, я задохнулась, но потом, сделав следующий глоток, почувствовала вкус и аромат сливовицы.

Предложенный кофе с пирожными смягчил действие алкоголя. Потом мы отправились на прогулку по городу, остановившись перед мемориалом Холокоста. Оттуда мы отправились в местный ресторан, где Маргарет познакомили со словацкой кухней. Пили мы, конечно, сливовицу.

Вечером нас отвезли на машине в Кошице, где мы провели ночь. На следующее утро за нами заехали Петер, Анна и Ленка. Мы знали название города, где родилась Силка: Сабинов. Мы знали также название города, откуда ее с семьей отправили в Освенцим: Бардеёв.

Ленка проделала большую работу для получения доступа к документам относительно рождения Силки. В базе данных Холокоста мы нашли запись о ней и были уверены, что идентифицировали ее отца и сестру. Но, лишь увидев ее свидетельство о рождении, мы удостоверились в ее семейных связях.

Мы оставили Петера с машиной у ратуши Сабинова, а я вместе с Ленкой, Анной и Маргарет вошла внутрь. Минуя один коридор за другим, мы наконец постучали в дверь служащей, заведовавшей документами. Она сидела за большим письменным столом, по сторонам которого стояли два стула. Перед ней на столе лежала большая книга в красивом старинном кожаном переплете. Мы с Ленкой сели на стулья, а женщина повернула к нам книгу. Первое, что поразило меня, — это большие листы белой бумаги, закрывающие записи над и под записью о Силке. Я поняла, что это сделано ради конфиденциальности данных о других людях, хотя меня можно было не опасаться, поскольку я ни слова не понимала на словацком.

Пока Анна и Маргарет наклонялись над нами, Ленка прочитала запись. Моя просьба достать мобильный телефон и сделать фотографию была тотчас же отклонена. Ленка зачитывала текст, а Анна записывала — это нам было разрешено:

17 марта 1926 года

Сесилия (Силка — уменьшительное от Сесилии)

Девочка

Отец: Микулаш Кляйн — еврей — 28 лет

Мать: Фани Блечова — еврейка — 22 года

Данные о рождении Силки были записаны красивым каллиграфическим почерком. Мы сразу увидели, что фамилия и имя отца совпадают с приведенными в базе данных. Теперь мы узнали, что ее мать звали Фани. Были зафиксированы также даты рождения каждого из них, а отец был записан как венгр по национальности. В самом конце записи было что-то приписано другой рукой, другим пером. Это мы поначалу проигнорировали.

С помощью Ленки, которая переводила, мы рассказали чиновнице о Силке и о моей книге. Поначалу она держалась холодно, но потом, увлекшись историей Силки, стала задавать вопросы. В ответ на ее вопрос, не хотим ли мы, чтобы она нашла запись о бракосочетании родителей Силки, прозвучал хор голосов: «Да, пожалуйста». Книги записи бракосочетаний находились в шкафах у дальней стены, и женщина направилась туда.

Пока она стояла, повернувшись к шкафам, я быстро отодвинула листы бумаги, закрывающие другие записи. Листая страницы, я искала, не добавлено ли к записям о рождении что-то еще, как в случае с Силкой. Но ничего не нашла. Я попросила Ленку прочитать то, что было добавлено к записи о Силке. Там было написано, что в 1958 году Силка Кляйн представила в администрацию Сабинова документ от правительства в Братиславе, подтверждающий ее гражданство в государстве Чехословакия.

До этого момента меня смущали обнаруженные нами расхождения в базах данных, куда были занесены жертвы Холокоста и пережившие его. Силка была записана как «убитая в Освенциме», а, по словам Лале, это было неправдой. Она выжила как в Освенциме-Биркенау, так и в Воркутлаге и, вернувшись оттуда, остальную жизнь прожила в Кошице, в Словакии. После переезда Лале с Г итой в Австралию они продолжали поддерживать связь с Силкой. Г ита не один раз навещала Силку в Словакии вместе со своим сыном Гари. Но сейчас перед нами было фактическое подтверждение того, что Силка выжила. Она не поленилась съездить в родной город, чтобы внести изменения в свое свидетельство о рождении. Мы недоумевали, зачем ей это понадобилось. Возможно, затем, что она нуждалась в подтверждении своей идентичности, чтобы устроиться на работу или выйти замуж. Мы знаем, она сделала и то и другое.

— Я нашла! — сказала чиновница, кладя на стол очередную большую книгу.

На этот раз женщина не беспокоилась о том, чтобы закрыть другие имена, заразившись нашим волнением.

Мы прочли следующее: 10 июня 1919 года Микулаш Кляйн женился на Сесилии Блечовой — Сесилии, а не Фани, записанной как мать Силки. Тогда дотошная Маргарет сделала комментарий по поводу даты их свадьбы и даты рождения Силки: между ними был перерыв в семь лет. Пусть в наше время никого не удивит, если пара на семь лет откладывает рождение детей, но в начале двадцатого века это показалось бы необычным. Маргарет попросила чиновницу посмотреть, есть ли записи о рождении других детей Микулаша и Фани.

23 августа 1924 года у этой пары родилась Магдалена. Микулаш с гордостью расписался в книге регистраций как новоиспеченный отец дочери. Мы продолжали листать страницы. 28 декабря 1921 года у Микулаша родилась Ольга, но матерью была записана Сесилия. В тот раз Микулаш зарегистрировал свою первую дочь.

Узнав, что у Силки были две старшие сестры, мы были сбиты с толку тем, что матерью Ольги была записана Сесилия, а матерью Магдалены и Силки — Фани. Вернувшись назад и заглянув в свидетельство Силки, мы увидели, что регистрировал ее не Микулаш, а ее бабушка, Роза Вайс. Впоследствии мы узнали, что первая жена Микулаша, Сесилия, умерла через четыре месяца после рождения Ольги. Затем он женился на сестре Сесилии Фани, матери Магдалены и Силки. В те времена это было обычным делом. Можно лишь гадать, почему рождение Силки регистрировала ее бабушка, но она дала внучке имя своей умершей дочери.

Фрагменты пазла складывались вместе.

Следующая остановка — Бардеёв, куда, как нам известно, семья переехала после рождения Силки и откуда их на поезде отправили в Освенцим.

— Это всего в часе езды отсюда, — объяснила Ленка нам с Маргарет, когда мы спросили, сколько времени туда ехать.

Города Восточной Словакии, с которыми я теперь знакома, — Кромпахи, Сабинов, Бардеёв и Вранов — расположены всего в часе езды от Кошице и в часе езды один от другого.

И снова Ленка пустила в ход свое обаяние, и органы образования Бардеёва разрешили нам посмотреть школьные документы Силки за последние два года ее учебы. И снова нас встретила подозрительная чиновница с большим журналом в руках. Нас попросили показать удостоверения, сняв с них копии. Только после этого нам разрешили заглянуть в журнал.

Эта чиновница тоже увлеклась историей Силки и даже без нашей просьбы принялась искать табели успеваемости сестер. Я робко попросила разрешения сфотографировать табели, и на этот раз мне разрешили. Мы с Маргарет достали телефоны и принялись щелкать. Ленка и Анна переводили нам табели. Мы многое узнали: способная Силка преуспела в гимнастике и математике. Была указана их вера — иудаизм, а также занятия отца — водитель и разнорабочий.

Выйдя из здания на жаркое и яркое солнце, мы прошли по той же улице всего несколько сот метров и оказались у дома, в котором жила Силка с семьей.

Мы шли к ее дому по удивительно пустынной улице — вероятно, из-за сильной жары. Подходя к дому, мы услышали звучащую по радио музыку в сопровождении подпевающих голосов.

Я нарочно подходила к дому с противоположной стороны улицы, чтобы рассмотреть здание целиком, увидеть крышу, очертания окон и дверей. С той стороны дороги мне были видны поющие — двое рабочих, заменяющих деревянную обшивку на доме, соседнем с домом Силки. Анна шепнула мне, что они поют украинскую народную песню. Она напомнила мне, что мы сейчас недалеко от границы с Украиной и что жители Бардеёва говорят на этом языке наряду с венгерским и, возможно, польским. И снова я была смущена собственным языковым невежеством. Я так восхищалась своими многоязычными сопровождающими. И я поняла наконец, как Силке удавалось общаться в Воркуте, — вероятно, она бегло говорила по-русски.

Я разглядывала дом Силки, выкрашенный в пастельные зеленоватые тона, с белыми оконными рамами и дверью, открывающейся прямо на мощеную улицу. Над входной дверью два мансардных окна, позволяющих обитателям дома выглядывать на улицу. Я подумала, что одно из них могло быть окном спальни Силки. Там есть еще внутренний дворик, в который можно попасть через двойные деревянные двери.

Я дотронулась до двери, ведущей в дом. Дверь была новая — вероятно, не та, через которую Силка и ее родные попадали в свое жилище. Питали ли они надежду, что однажды вернутся сюда?

Думаю, Силка надеялась.

Дорога в синагогу по жаре, без возможности спрятаться в тень, была изматывающей. Нас встретил один из членов Комитета по сохранению еврейской общины Бардеёва. Он собирался показать нам как старую, так и новую (1950-е) синагогу. Подходя к небольшому незатейливому новому зданию, мы услышали доносящееся изнутри завораживающее пение. Войдя, мы собирались пойти в молельню, но остановились, все во власти музыки. Перед нами был хор примерно из двадцати мальчиков и девочек, в сопровождении квартета поющих чистейшими голосами, многократно отражавшимися от стен и западавшими мне в душу.

В неудержимом порыве мы с Маргарет сплели руки, не отрывая взгляда от представшего перед нами видения. Я почувствовала, как у меня по щекам катятся слезы. Когда песня смолкла, я увидела, что Маргарет утирает слезы. Ленка и Анна, не удержавшись от эмоций, обняли нас. Анна сказала, что дети пели словацкую любовную песню.

Мы остались послушать еще одну песню, причем музыканты не обращали на нас никакого внимания. Потом наш провожатый провел нас вверх по лестнице на небольшую галерею. Здесь нам показали фотографии и рисунки, выполненные детьми, — единственное, что осталось от еврейской общины Бардеёва, существовавшей до 1942 года.

Выйдя из здания, мы сделали не более десяти шагов до старой синагоги. Я ожидала увидеть там темноту, но, открыв дверь, мы были ослеплены ярким светом. Часть крыши была разрушена, и руины освещались летним солнцем. Часть пола также отсутствовала, под сломанными досками была видна земля. В угол были задвинуты уцелевшие скамьи. Мы подняли глаза на балкон, где, вероятно, сидела Силка с матерью и сестрами, пока отец молился внизу. Разрушенное здание как символ разрушенных жизней, но по-прежнему несущее в себе духовную силу, когда-то поддерживавшую многих.

Нам предстояло увидеть еще одно место. Пройдя через ворота, мы попали в сад с зеленой травой, живописными цветами и мраморной стеной. Мы прошли вдоль стены, выискивая взглядом имена, которые не надеялись найти, но все же нашли. Здесь были перечислены имена евреев из Бардеёва, не выживших в Холокост. Здесь мы нашли имена Силки, двух ее сестер и их отца. Как и в базе данных Холокоста, изученной нами, Силка была внесена в списки погибших. Записей о ее матери не было, и мы не смогли выяснить, что с ней стало. Лале говорил, что Силка была единственной из ее ближайших родственников, кто выжил в Холокост, что ее отца сразу по прибытии в Освенцим отправили в газовую камеру, а сестры и мать умерли позже. Другие устные и письменные свидетельства о Силке подтверждают это.

На обратном пути в Кошице мы с Маргарет почти не разговаривали, погруженные в мысли о том, что только что узнали и увидели. Я пыталась не смешивать душевный подъем, вызванный узнаванием фактов о довоенной жизни Силки, с чувством печали о загубленных жизнях и сопереживанием страданиям стольких людей. Я стояла у красивого дома, но его красота тускнела при мысли о том, что случилось с его законными владельцами.

В той поездке перед возвращением в Австралию мне оставалось сделать одну последнюю вещь. Владелец книжного магазина в Кошице попросил меня выступить в его магазине перед местными жителями. Пришедшие люди, человек пятьдесят, втиснулись в очаровательное помещение. По временам переводчик терялся, и слушатели начинали помогать ему. Возник один большой, шумный разговор.

Я рассказывала им о Лале. Над историей Силки я в то время еще работала. Заканчивая беседу, я сказала им, что приехала в Кошице для изысканий по моей следующей книге — «Дорога из Освенцима». Сидящий в середине толпы пожилой мужчина поднял руку и спросил: «Это о Сесилии Ковачовой?» (Он употребил ее фамилию по мужу.) Я подскочила к нему, говоря — да это она, и знал ли он ее? Он сказал, что она была его соседкой и что он хочет рассказать мне о ней.

Мы уселись на табуреты — Михаэль, Маргарет, переводчица и я. Михаэль, худой, сутулый мужчина с горящими живыми голубыми глазами, сел рядом со мной. Он рассказал, что несколько десятилетий подряд жил с Силкой в одном многоквартирном доме и что они с ней были единственными евреями в этом доме. Они с Силкой признавали друга товарищами по несчастью, испытавшими на себе Холокост, но держали это в тайне — при коммунистическом режиме Холокост нельзя было обсуждать. Он хотел, чтобы я послушала его историю: во время Холокоста его, ребенка в то время, прятали, передавая из семьи в семью неподалеку от гор Татры. Они с Силкой хотели вместе съездить в Израиль, но ни один не съездил. Мне очень повезло, что я встретила его и услышала его историю.

Я часто повторяю слова «для меня большая честь...». Это потому, что я действительно почитаю за честь эту возможность рассказывать мои истории, встречаться и беседовать со многими людьми по всему свету. Надеюсь, рассказав историю Силки, я отдала ей должное, как в свое время обещала Лале. Для меня большая честь воспользоваться этой привилегией.

8

Цена слушания

Подчас мы не нуждаемся в совете. Нам нужно лишь, чтобы кто-нибудь нас выслушал.

«Он в порядке». Мой стандартный ответ на вопрос родных «Как там Лале?», когда я возвращалась от него на протяжении полугода нашего общения.

Лале Соколов встречался с моими близкими, флиртовал с моей молодой дочерью, шутил с моим мужем, говоря, что я могла бы быть его женой, а была подружкой. Трое моих взрослых детей и мой муж полюбили этого очаровательного старого хитреца, поэтому они стали замечать мою сдержанность и нежелание делиться новостями о Лале и рассказанными им историями.

Когда я только впустила Лале в нашу жизнь, то часто приезжала домой к обеду, который уже бывал в разгаре, и начинала рассказывать о том, как прошла моя встреча, не вдаваясь в подробности, но передавая смысл разговора. И разумеется, я не могла не вспомнить об эпизодах с собаками. А теперь мои родичи слышали лишь: «Он в порядке». Я как бы отталкивала их, но отдавала себе отчет в том, что родные внимательно присматриваются ко мне, тревожась, но толком не зная, что делать.

Этот сдвиг в моем отклике на вопросы близких произошел в то же время, когда собаки Лале приняли меня в свой круг и когда сам Лале начал делиться со мной душевной болью и глубокими страданиями, пережитыми во время его пребывания в Освенциме-Биркенау. Как я уже писала, поначалу Лале рассказывал о своей жизни невозмутимым тоном, сообщая лишь факты. Он рассказал, что у него были брат и сестра, и немного о родителях, но ничего о своем детстве, о том, что помогло бы понять, как он стал мужчиной. Он настолько точно описал Освенцим и Биркенау, что, впервые оказавшись там в 2018-м, я знала, где искать барак, в котором жил он, в котором жила Г ита, или то место рядом с газовыми камерами и крематорием, где он работал. Но в те ранние встречи он не рассказывал, что чувствовал, проходя через этот ад на земле. Я знала, что он мог рассказать больше, и чувствовала, что это для него очень тяжело, но он хочет рассказать об этом. Иногда он начинал говорить, потом останавливался и замолкал. Поджав губы, он ронял голову на грудь и гладил одну из собак. Его поведение говорило о глубоко запрятанной боли. Как я описывала, лишь познакомив его с моей семьей, открывшись перед ним, я сумела установить между нами эмпатическую связь. С ней пришло доверие и завязалась дружба.

Уровень доверия, символизируемый мячиком, который отдала мне Тутси, был большой честью для меня, но сопровождался эмоциональной нагрузкой, с которой приходилось справляться. Оглядываясь назад, я должна была раньше приметить знаки, оценить происходящее, ведь у меня имелся опыт социальной работы, но всегда легче увидеть что-то в других, чем в себе. В профессиях, связанных с уходом за больными, часто считается, что практик говорит красивые слова, но забывает доказать это на деле. Для работников сферы психического здоровья очень важен регулярный организованный контроль. Во время моей работы в больнице нам очень помогали так называемые мини-брифинги. Мы знали, что всегда кто-нибудь из коллег готов выслушать человека, которого что-то волнует, — не обязательно дать совет, а просто выслушать.

Подчас Лале рассказывал ужасные истории, которые мой разум отказывался воспринимать, и по моим щекам текли слезы. Слушая описания примеров страшной бесчеловечности и того, что испытал сидящий рядом со мной человек, как и многие другие, я ощущала в сердце почти физическую боль. По временам у меня перехватывало дыхание. А иногда мне казалось, что я теряю слух. Я смотрела на Лале, видела, как шевелятся его губы, но ничего не слышала. В своей книге «Тело помнит все» Бессел ван дер Колк, мировой авторитет по психологическим травмам, пишет, что реакция на потрясения бывает не только психологической, но и очевидно физиологической. Мою реакцию на услышанное мной тогда можно назвать «бей или беги», известную как компенсаторная травма. В том случае я диссоциировалась, чтобы оградить себя от услышанного. Чтобы справиться с физической реакцией, мозг отключался.

Помню, как я выдергивала себя из этого подсознательного транса, пытаясь сконцентрироваться. Я уже писала, что со временем научилась противостоять Лале, чтобы вернуться в «здесь и сейчас», например гладила собак. В подобные моменты я жалела, что у меня нет перед собой блокнота с ручкой, что я не могу отвлечься, записывая услышанные слова. Попробуйте, это работает: записывайте слова, которые вы слышите. Даже если вы успеваете записать каждое слово, эмоциональное воздействие при этом не столь велико, как при внимательном слушании. Ничего похожего. Записывая, вы слушаете, но на самом деле не слышите того, о чем вам говорят. Это мощный и полезный инструмент дистанцирования.

Однако я понимала, что должна активно слушать Лале и слышать то, что он говорит, — в этом заключалась моя привилегия и моя ответственность. С первой нашей встречи я намеренно не приносила с собой средства для записи. Никакой бумаги, ручки или магнитофона. Из опыта работы я знала, что люди говорят свободно, если уверены во внимании слушателя, особенно это касается пожилых людей. Часто, беседуя с пожилыми людьми, я замечала, с каким нетерпением они спешат рассказать о том, что их волнует. Они всегда болезненно реагируют, если их прерывают. Помню один случай, когда я прервала женщину, поскольку хотела уточнить что-то из ее рассказа. Она огрызнулась, велев мне заткнуться и слушать. Должно быть, ее удивили мои широко раскрытые глаза и немой вопрос: «Вы это серьезно?» В ответ она сказала: «Знаете, как трудно в моем возрасте найти того, кто выслушал бы? Никто не хочет слушать. Можно подумать, я невидимка! Прошу вас, выслушайте меня, я хочу, чтобы вы выслушали меня здесь и сейчас».

Этот короткий диалог подсказал мне, что нужно знать о том, как слушать пожилых. Слишком часто эти люди для нас невидимы, и даже если мы их видим и признаем, то не ожидаем услышать нечто важное для себя. Мы не слушаем, не спрашиваем.

Как же мы заблуждаемся!

В наши первые встречи я обнаружила, что Лале досадовал, когда я прерывала его рассказ вопросом. Паузы в потоке речи было достаточно, чтобы он отвлекся и с трудом возвратился к тому, о чем рассказывал. Не то чтобы он сердился на меня, но ему не нравилось, когда его прерывали, он путался в повествовании и вскоре умолкал. Мне часто казалось, что Лале заранее репетировал то, что собирается рассказать. Он знал, когда я приду: либо после работы, либо днем в воскресенье. Было очевидно, что он тратил время на обдумывание того, о чем будет говорить. Почти не беседуя на общие темы, он сразу приступал к своей истории. Это меня не смущало. Самая большая моя проблема, вызванная тем, что я решила ничего не записывать, состояла в том, что я пыталась запомнить имена и звания офицеров СС и заключенных, работавших в администрации. Была еще маленькая проблема, когда Лале иногда переходил на родной словацкий язык, или на немецкий, или на русский.

В процессе написания данной книги я перечитывала записи, которые торопливо набирала на компьютере каждый раз после возвращения от Лале домой, боясь позабыть. Меня позабавили мои первые попытки записать имена и звания, которые упоминал Лале. Я благодарна Интернету и книгам, экспертам, у которых консультировалась, за то, что помогли мне идентифицировать людей и места. У меня перед глазами вновь встают: безупречно опрятная гостиная Лале, портрет цыганки, песики Тутси и Бам-Бам, приветствующие меня при входе, гоняющиеся за теннисным мячом или свернувшиеся калачиком под столом, за которым мы часто сиживали. Я прихлебываю знаменитый скверный кофе Лале, наслаждаюсь вафлями, которыми он меня угощал. Я вижу пачку этих вафель, вижу надпись на иврите, которую не могла прочесть, слышу, как он подшучивает надо мной. Я просматриваю свои записи о его психическом состоянии и своем тоже, испытывая тревогу и ответственность, словно это было вчера. А потом я вспоминаю более поздние события, когда была в гостях в Израиле у девяностодвухлетней Ливии, угощавшей меня теми же самыми вафлями.

У них все такой же чудесный вкус.

Мои впечатления от общения с Ливией и ее сестрой Магдой, когда они рассказывали о своем прошлом, сильно разнятся с впечатлением от встреч с Лале. В случае с сестрами на этих встречах присутствовали также члены их семей, принимая участие в разговоре, иногда добавляя что-то, напоминая Ливии и Магде об упущенных эпизодах. Три сестры часто рассказывали родным свои истории, с мельчайшими подробностями, и, слушая их, я подумала, что, какими бы ужасающими ни были эти истории, но то, что они делились своими потрясениями с родными, создавало из мрака повествование о выживании и надежде.

Я могу лишь говорить о своем непосредственном опыте, но во время визита в Израиль у меня никогда не было чувства, что я должна дистанцироваться от боли и потрясений, испытанных этими женщинами, как это было с Лале. О-о, их лица по-прежнему выражали страдание. Я по-прежнему испытывала потребность прикоснуться к руке Ливии, уверить ее в том, что слушаю ее, что чувствую ту боль, с какой она рассказывает свою историю, особенно когда говорит о матери и деде и о своем детстве. Противоположное тому, что было у Лале с Г итой, которые по большей части переживали свои страдания в одиночку.

История и память. Вкус и звук. Элементы, напоминающие нам о том, что мы живем, жили, любим, любили, что нас любят. В моем случае я продолжаю жить, любить и быть любимой в ответ. Эти связи в конечном счете давали мне силу открываться тому, что я слышала от Лале, чтить это.

Мой муж и дети продолжали спрашивать меня, почему я не хочу рассказывать о своем общении с Лале и почему, вернувшись домой, я становлюсь все более растерянной и замкнутой. Я по мере возможности уклонялась от их вопросов, неуклюже отговариваясь тем, что им необязательно знать подробности тех ужасов, которые он видел и пережил. Он в порядке, я в порядке. Несколько недель кряду они донимали меня этим, и я видела взгляды, которыми они обменивались.

Я уверена, что не переносила на свое рабочее место переживания Лале, не позволяла им влиять на моих коллег. Разумеется, мои коллеги могли считать по-другому. Я верила, что мне удается отделить работу от личной жизни, и лишь иногда я могла поделиться с кем-нибудь из них какими-то подробностями из своей другой жизни.

Помню, как однажды ко мне пришла коллега, сообщила, что у нее в отделении есть пациентка с цифрами на руке, и поинтересовалась, следует ли ей спросить женщину о цифрах. Не будучи экспертом, я все же ответила: «Спроси, она либо захочет поговорить об этом, либо нет — ей решать». Коллега спросила, у нее состоялся долгий разговор с пациенткой об Освенциме. Моя коллега считала, что разговор о цифрах помог им обеим. У пациентки появился дружелюбный слушатель, никак с ней эмоционально не связанный, а моя коллега узнала историю выживания человека.

Мои родственники были не единственными, кто знал о моей дружбе с Лале. Я делилась его рассказами о Холокосте со своими коллегами, с сочувствием относившимися к моей дружбе с человеком, воплощающим в себе живую историю. В «Благодарностях» к «Татуировщику из Освенцима» я выражаю признательность своей бывшей начальнице Г ленде Боден. Если бы не ее поддержка и понимание того, насколько важно было для меня общение с Лале, я вряд ли писала бы эти строчки сегодня. Не один раз я приходила к ней с просьбой отпустить меня на час или два раньше, чтобы навестить его, сходить с ним в кино, ответить на его привычный вопрос: «Куда вы пропали? Не написали еще мою книгу?» Всецело понимая меня, она кивком головы как бы говорила: «Идите».

Были еще две женщины, которым я могла доверять, — тоже социальные работники из больницы, посвятившие себя оказанию реальной помощи пациентам и их родным в трагические и тяжелые для них времена. Однажды я болтала с коллегой, с которой успела подружиться. Отвечая на телефонный звонок, я низко опустила голову. Обычно я с удовольствием внимала приятному восточноевропейскому акценту Лале, но на этот раз, услышав его вопрос «Где вы пропадаете?», вдруг почувствовала, как у меня зашлось сердце. Я была просто ошеломлена. Сколько времени прошло с нашей последней встречи? Я вдруг перестала соображать. Лале немедленно ответил на мой молчаливый вопрос. «Вы не приходите уже две недели. Когда вы навестите меня?» Две недели. Я понятия не имела, что прошло так много времени. Обычно мы виделись от одного до трех раз в неделю. Я сразу пообещала прийти в тот же день после работы. К моей тревоге добавилось ощутимое чувство вины.

Когда я повесила трубку, моя наблюдательная коллега спросила:

— Что случилось?

Полностью доверяя этой женщине и уважая ее, я сказала, что мне трудно долго бывать с Лале, слушая его истории о злодеяниях и ужасах. С одной стороны, я была не в состоянии полностью постичь подробности услышанных историй, а с другой — осознавала, что для него это зло было реальностью на протяжении почти трех лет. Моя коллега слушала, как я изливаю на нее свой гнев, как делюсь опасениями о том, что отдаляюсь от своей семьи, не желая делиться с ними этими страшными историями. Я сказала ей, что обеспокоена тем, что причиняю Лале страдания и возможный вред и что у меня самой появились физические симптомы стресса.

Она спросила, чувствую ли я, что он становится зависимым от меня и моего места в его жизни. Я не знала этого наверняка, но иногда он мог мягко упрекнуть меня в том, что я давно не приезжала. А тот его телефонный звонок ко мне на работу, свидетелем которого она стала, был не первым. Он всегда спрашивал напрямик: «Где вы пропадаете?» Никогда: «Добрый день, как поживаете?»

Когда моя коллега спросила меня, как изменился Лале с момента нашей первой встречи, я призналась, что он как будто избавился от острой боли в связи с утратой Г иты и что по временам я даже слышала его смех. Этот смех — скорее хихиканье, чем смех, — звучал музыкой у меня в ушах. К тому же теперь он, вставая со стула, чуть подпрыгивал. Я даже застала его как-то кружащимся с Тутси, когда он держал ее за передние лапы.

— Значит, — начала она, — Лале хихикает, подпрыгивает на месте и кружится с собакой, в то время как ты нервничаешь, боишься поделиться со своими родными и в какие-то моменты даже откладываешь визиты к нему. Что, по-твоему, происходит?

Я пробормотала, что, возможно, я не лучший кандидат на выслушивание и изложение его истории, что для меня это чересчур, что я не уверена, что справлюсь, к тому же у меня работа и семья. Пока я бубнила на тему «бедная я», моя коллега вернула меня к реальности.

— Послушай, Хезер, — твердо сказала она, — у тебя классический случай переноса или компенсаторной травмы. Признай это и найди стратегию, которая поможет тебе двигаться дальше. Ты ведь понимаешь, что не имеешь права завладеть его болью, печалью или потрясениями, это не твое.

Ее слова прозвучали как пощечина. Такого не должно было случиться со мной. Я все про это знала, как же я допустила это? Я познакомилась с человеком, пожелавшим рассказать кому-нибудь свою историю. Не еврею. Узнавая друг друга, мы много месяцев провели вместе. Его рассказ перерастал в историю, которую я записывала на компьютере. Мое исследование просветило меня в том, чему не учили в маленьком городке в Новой Зеландии, — какими могут быть бесчеловечность и зло, олицетворением которых стал Холокост.

Как я обнаружила, внимательное выслушивание чьих-то рассказов о перенесенных потрясениях сопряжено с опасностью. Любой человек, занимающийся психотерапевтической работой, должен научиться проверять себя на наличие признаков компенсаторной травмы. Зачастую первые признаки имеют физическую природу, как было у меня: учащенное сердцебиение, тошнота, ощущение того, что исчезаешь из комнаты. Так мое тело «помнило все». Часто это может сопровождаться чувством вины. Я не жила в те ужасные времена, поэтому сдерживала чувства, но это приводило к тому, что они захлестывали меня. Пришло время доказать что-то на деле и заняться самопомощью. Я знала, что не хочу отказываться от написания истории Лале. Мы уже продвинулись так далеко, и наша связь была крепкой. Я поняла также, размышляя об этом, что смогу справиться с тем, что услышу, что не так уж это страшно для меня.

Сразу после разговора с коллегой я начала обдумывать стратегию противодействия переносу переживаний, который я испытывала. Некоторые приемы имели свои достоинства, другие казались нереалистичными, например, попросить Лале отвечать на подготовленные вопросы, чтобы я могла контролировать его повествование. Это сделать было бы невозможно. В равной степени я не хотела искать кого-то другого на роль слушателя. Я знала: он выбрал меня, у нас сложились особые отношения, я обладаю гибкостью для выполнения этой работы.

Моя коллега спросила, что больше всего удручало меня при общении с Лале. Я ответила не задумываясь, так как в точности знала, что это такое. Самое большое беспокойство вызывало у меня то настроение, в котором я возвращалась домой после визита к Лале. Одно дело впитывать страдания и печаль, не относящиеся непосредственно ко мне, и совсем другое — сохранять «хорошую мину» перед близкими, не имеющими понятия о моих чувствах, поскольку я «защищала» их, или так мне казалось, от страданий Лале. Я стала закрытой и замкнутой, что было для них непривычно. Я эгоистично не позволяла им помочь мне пройти через этот период, утешить меня и разделить с ними эмоциональную травму, говоря себе, что защищаю их. По сути дела, это было продолжением моего опыта работы в больнице, где я каждый день была свидетелем трагедий и переживаний, но не делилась впечатлениями со своими близкими. До меня не доходило, что это был особый случай: мои близкие лично знали Лале и чувствовали себя участниками его истории, как и я. В то же время они не были знакомы с людьми, которых я ежедневно видела на службе, и я подходила к службе профессионально, что позволяло мне владеть ситуацией. В случае с Лале я платила невероятно высокую цену за то, что не отделила эти два очень разных случая один от другого.

Итак, как же я это сделала? Лале жил на первом этаже многоквартирного дома, выходящего на улицу. Для меня всегда находилось место для парковки около здания. Каждый раз, как я уходила от него, Лале любил шутить, что он проводит меня до машины. Поцеловав его на прощание у входной двери, я спускалась по лестнице и шла по тропинке к дороге, а он с собаками выходил на балкон, откуда махал мне и говорил, чтобы я ехала осторожно. Я всегда воспринимала эти слова как иронию, учитывая то, что лишь однажды позволила ему отвезти меня куда-то, после чего заявила, что хочу еще пожить и с этого момента только я буду за рулем. Отъезжая, я видела, что он продолжает махать с балкона. Он так и не узнал, что с того дня я отъезжала на двести метров к маленькой боковой улочке, парковала машину и сидела, погрузившись в свои мысли или просто пытаясь очистить голову, отделить Лале от своей семьи. Я называла это концентрацией. Иногда я ставила диск и, закрыв глаза, уходила в себя. Это был саундтрек к моему любимому фильму «Из Африки». Я всегда чувствовала тот момент, когда можно включить зажигание и поехать домой к семье, вновь стать женой и матерью, что было для меня очень важно. Столь же важно было и то, что я снова могла с нетерпением ждать возвращения к Лале и его песикам.

Как я уже писала, в те моменты, когда необходимо было сосредоточиться, когда рассказ Лале грозил поглотить нас обоих, я просто опускала руку на голову одной из собак. И я снова возвращалась в эту прелестную опрятную комнату к красивому старику, своему другу. Я научилась определять, когда пора остановиться и перейти к более спокойной теме. И тогда я пыталась заставить его рассказать какой-нибудь позитивный эпизод из послевоенной жизни, а по дороге домой обдумывала все это. Я старалась не представлять себе, что ужасные вещи, о которых он рассказывал, могут случиться со мной или с моими близкими. Я всегда представляла себе, как они происходили с другими, с ним, с Г итой и Силкой, но с совершенно другим Лале, а не с тем мужчиной, которого я знала. Я думала об этом с позиций создаваемой мной истории, вновь и вновь повторяя себе, что Лале, Гита и Силка выжили, наладили свою жизнь, нашли счастье после войны. Их жизненные истории завершились вне Холокоста, и я рассказала именно их истории, а не историю того ужасного времени.

Итак, я открылась своим близким, объяснила им, что Лале делился со мной такими ужасающими подробностями своего выживания, о которых ему было мучительно говорить. Мы договорились, что я расскажу им несколько эпизодов, которые выберу сама. Им довольно было знать и того, что я даю ему возможность открыться и рассказать о своем прошлом и что я в состоянии справиться с эмоциональным воздействием этих историй. Я свободно рассказывала им о нашем общении, иногда обходя стороной

содержание наших разговоров. Я также разговаривала со своими коллегами из госпиталя, которые всегда поддерживали меня и давали дельные советы. Если бы не они, мне пришлось бы прибегнуть к психологической консультации — зачастую важной составляющей при воздействии психологической травмы, переживаемой или компенсаторной.

Практические подсказки: как уменьшить вред от слушания

В качестве итога привожу некоторые основные моменты, которые необходимо учитывать, когда мы слушаем людей, перенесших психологические травмы.

• Осознавайте собственную реакцию. Помните, иногда разум говорит вам, что все в порядке, но вы замечаете, что дрожите, что у вас учащенное сердцебиение. Так ваше тело эмоционально отвечает за вас. Действуйте согласно этому.

• Придумайте, как «заземлить» себя, стряхнуть услышанное и вернуться к своей личной жизни. Мой способ состоял в том, что я немного отъезжала от дома Лале, выжидала, а потом ехала домой, таким образом отделяя себя от чужих переживаний.

• Старайтесь никогда не представлять себя или дорогих вам людей в тех обстоятельствах. Вместо этого создайте мультяшную версию, в которой герой-рассказчик объясняет вам происходящее.

• Как сказала моя подруга и коллега, ты слушаешь не свою историю и у тебя нет права примерять ее на себя.

• Живите сегодняшним днем, общайтесь с людьми своего круга, которые не подведут вас.

• Найдите себе собеседника. У каждого психотерапевта есть свой психотерапевт, выполняющий роль беспристрастного звукоотражателя.

• Выбирайте удобное время дня. Не старайтесь брать на себя роль слушателя, если вы голодны, устали или день был напряженный. Оглядываясь назад, можно сказать, что мои визиты к Лале часто проходили после чрезвычайно напряженного рабочего дня. Я получала от них больше удовольствия и лучше справлялась с задачей, когда мы виделись в выходные.

• Занимайтесь самопомощью. Мы все должны это делать и знаем об этом, но зачастую не делаем. Постарайтесь, чтобы в вашей жизни было равновесие между работой и развлечениями. Общайтесь с людьми. Занимайтесь физкультурой. Хорошо питайтесь. Не пейте слишком много, в особенности если чувствуете, что алкоголь для вас служит защитным механизмом.

Заключение

С незапамятных времен человечество поддерживали истории надежды, передаваемые от поколения к поколению, рассказанные друзьям и незнакомым людям. Это — последнее, что умирает в каждом из нас.

Мне посчастливилось за последние несколько лет выслушать тысячи историй надежды. Мои корреспонденты пишут о том, как их поддерживают сила духа и любовь Лале, Г иты и Силки и как эти люди, пережившие страшную трагедию и потрясения, вдохновляют их к стремлению прожить свою жизнь наилучшим образом. Они могут не осознавать, что рассказывают собственные истории надежды, или того, что постоянно употребляют слово «надежда», но именно это слово привлекает мое внимание, когда я читаю их письма или слушаю их истории, которыми они делятся со мной.

Не каждый день я получаю имейл от тюремного служащего. По правде сказать, это произошло только один раз. Никогда этого не забуду. В той тюрьме была небольшая библиотека для полутора тысяч заключенных. Мне сказали, что несколько заключенных прочли мою книгу и стали делиться своими впечатлениями о Лале с другими заключенными, а те, в свою очередь, рассказали кому-то еще. Служащий написал мне, что никогда не видел, чтобы книга оказала подобное воздействие. Других деталей раскрывать не буду, чтобы не вторгаться в личное пространство людей, с которыми я встречалась.

Приехав туда с моим рекламным агентом, мы прошли необходимый контроль безопасности, у нас отобрали все, кроме одежды, которая была на нас, и только после этого отвели в библиотеку. Стеллажи были отодвинуты в сторону, и в центре поставили пластиковые кубы, чтобы мужчины

могли сесть.

Вскоре неторопливо вошли заключенные, на ходу здороваясь. Некоторые здоровались со мной за руку, но большинство хотели стукнуться кулачками. Я запланировала конструктивную беседу. Но она не получилась. Следующие два часа у нас был неформальный разговор. Заключенные обсуждали друг с другом Лале, иногда я беседовала с целой группой, а рядом шли другие разговоры. Общим в них было то, что мужчины обсуждали свою жизнь вне стен тюрьмы, к которой они хотели вернуться и которая должна была стать достойной, как у Лале с Гитой после войны. Один мужчина сказал: «У этого чувака Лале тюряга была пострашнее нашей», и заключенные принялись сравнивать одно с другим. Кто-то смеялся, кто-то плакал, его утешал сидящий рядом с ним.

Еще раньше мои издатели прислали заключенным экземпляры «Татуировщика из Освенцима». Взяв свои книги, мужчины подходили ко мне, прося подписать их. Кто-то нашел для меня ручку, поскольку моя осталась в сумке на проходной тюрьмы. Первые несколько человек назвали свои имена, и я посвящала книгу им. Потом мне протянул книгу молодой человек, и, когда я спросила его имя, он ответил, что не умеет ни читать, ни писать. Он попросил подписать книгу для своей мамы и добавить слова: «Обещаю, мама, я никогда не вернусь сюда». Эти слова услышали мужчины, выстроившиеся за ним в очередь. В течение следующего часа я подписывала книги, посвящая их не стоящим передо мной заключенным, а самым дорогим для них людям там, на свободе. Я даже не пыталась сдерживаться.

«Моей дочери, ей шестнадцать. Передайте ей, как рад папа, что у нее будет собеседование насчет работы». «Моей жене. Скажите ей, я жалею, что ей приходится в одиночку растить детей», «Моему другу. — И шепотом: — Имеет значение, что это мужчина?», «Моей жене», «Моей девушке», «Моей няне» и у многих: «Моей маме». Меня переполняли эмоции. Подарить этим людям историю надежды, быть связующим звеном между ними и моим дорогим другом Лале — это невероятное счастье.

Не могу придумать лучшего способа закончить эту книгу, чем привести короткий отрывок из моей следующей книги, зародившейся из имейла, который я неожиданно получила, находясь в Южной Африке. Эта повесть основана на жизни трех отважных сестер, чья любовь друг к другу помогла им выжить в самых ужасающих обстоятельствах. Надежда, за которую они цеплялись, давала им силу просыпаться каждое утро. В конце концов, как часто повторял Лале: «Если ты проснулся утром, значит день удался».

История Ливии

Марш смерти по сельской местности в Польше в январе 1945 года. Зная о приближении наступающей Красной армии, немецкие солдаты, конвоирующие узников, пускаются в бега. Тринадцать девушек отрываются от группы, оставляя за спиной колонны двигающихся вразброд умирающих молодых женщин.

С наступлением ночи они берутся за руки и бегут. Вокруг еще могут быть солдаты, но им представляется, что лучше быть застреленными при попытке к бегству, чем умереть от холода и голода. Вскоре они оказываются в лесу. Выстрелов не слышно. Им удалось убежать от оставшихся эсэсовцев с их собаками. В лесу они никак не защищены. Деревья стоят голые, без листьев, погребенных под снегом, по которому теперь пробираются девушки.

Ночь сменяется днем. Их слепит солнечный свет, отражаясь на их лицах от снега, покрывающего землю. Девушкам попадаются открытые загоны, некоторые со скотом. Коровы жуют положенное для них сено.

— Наверное, поблизости есть ферма, — говорит одна из девушек.

И вот они видят впереди в отдалении большой дом, частично спрятанный за деревьями фруктового сада.

Идя по тропинке, они пересекают загон и направляются к дому. Одна из девушек замечает, что дом похож на замок — таким большим и величественным он кажется.

Они решаются попросить еды и помощи у живущих в доме.

Поднявшись по ступеням, ведущим к гигантской двойной двери, самая смелая девушка ударяет в латунный дверной молоток, а потом отступает назад. Они терпеливо ждут. Никто не выходит. Другие девушки подначивают ее постучать еще раз. По-прежнему никакого ответа. Они решают заглянуть во двор.

За домом они наталкиваются на тело мужчины. Он одет в хорошую одежду, но отверстие от пули в груди говорит само за себя.

— Нельзя оставлять его здесь вот так, — говорит одна из девушек.

Они решают похоронить его.

В сарае они находят лопаты и заступы. Ослабленные голодом, изнуренные девушки по очереди копают яму, а потом общими усилиями опускают убитого мужчину в могилу. Они по очереди произносят пришедшие на ум молитвы, после чего засыпают тело землей и снегом.

Приободренные тем, что сделали нужное дело, они пробуют открыть заднюю дверь дома, и она оказывается не запертой. В кухне они обнаруживают кладовку, заполненную консервированными продуктами. Заплесневелые буханки хлеба говорят о том, что дом некоторое время пустует. Стараясь ничего не испортить, они продолжают обследовать дом. Наверху спален столько, что хватило бы на всех.

Спустившись вниз, девушки сходятся на том, что хозяева разрешили бы им съесть что-нибудь из консервов, но им кажется неправильным сидеть в большой столовой чужого дома.

— Может быть, вынести стол во двор? — предлагает одна девушка. — Я уже так давно не сидела за столом.

Из столовой прямо в сад открываются двойные застекленные двери. Передвинуть стол трудно, но они приподнимают его и медленно перемещают во двор, покрытый снегом. Затем каждая приносит стул. Сервировку довершают фонарики и большие свечи в стеклянных кувшинах.

Из кухни они приносят тарелки, столовые приборы, консервированные фрукты и овощи, а также копченое мясо, аккуратно раскладывая все на блюде. В кладовке они находят немного сыра с плесенью по краям и объявляют его съедобным. Одна из девушек открывает буфет и, издав возглас удивления, обнаруживает там бутылки с вином. Тщательно выбрав две, она ставит их на стол вместе с бокалами для вина.

Солнце садится, и на небе высыпают звезды, а на столе перед девушками дрожат блики от фонарей и свеч. Тринадцать молодых женщин, переживших ад на земле, вкушают свою первую за долгое время трапезу за столом. Убрав со стола, они обсуждают, где лягут спать. И вновь они сходятся на том, что не имеют права спать на чужих кроватях, но хозяева не возражали бы, если бы они одолжили одеяла с кроватей.

Каждая девушка берет из спален одеяло и подушку, и они все вместе ложатся на полу в столовой, на том месте, где стояли стол и стулья.

Это момент свободы для тринадцати молодых женщин, переживших немыслимый ад. Кто знает, что ждет их впереди, но пока, по крайней мере, они в безопасности и с крышей над головой.

Благодарности

Хочу поблагодарить читателей книг «Татуировщик из Освенцима» и «Дорога из Освенцима», которые общались со мной по электронной почте, через моих издателей, посещали проводимые мной беседы и лично разговаривали со мной. Эта книга написана благодаря вам. Вы поделились со мной своими историями надежды, соотнося их с историями Лале, Г иты и Силки. Вы заставили меня плакать, болеть за вас, когда храбро рассказывали о чем-то глубоко личном, доверяя мне выслушать вас, что я и делала.

Два человека в моем издательстве отвечали за эту книгу. Кейт Паркин и Маргарет Стед, я в долгу перед вами за вашу поддержку, энтузиазм и опыт в деле подготовки этой книги в печать. Вы в той же степени, что и я, мечтали написать эти слова.

Я упоминала их в своем посвящении, но хочу дополнительно поблагодарить персонал, пациентов и их родных и друзей, прошедших через мою жизнь в Медицинском центре Монаша в Мельбурне. В особенности благодарю Гленду Боден, женщину безмерного сострадания и щедрости, которую я на протяжении более чем двадцати лет с гордостью называла боссом. Ваши поступки и дела научили меня, как надо заботиться об окружающих.

Благодарю дочь и зятя, позволивших мне написать что-то глубоко личное о тяжелом периоде их жизни. Надеюсь, что, рассказывая о таком, я помогаю другим людям.

Благодарю Ливию, Пэм и Одеда Равек, Дорит Философ, родных Магды и Сиби за то, что связались со мной, открылись мне и вызвали у меня желание слушать их.

Моя благодарность замечательным людям из издательства «Bonnier Books UK» за то, что рискнули издать нон-фикшн, написанную автором художественной литературы. Спасибо вам, Перминдер Манн, Рут Логан, Клэр Джонсон-Крик, Клэр Келли, Франческа Рассел, Стивен Дюман, Блейк Брукс, Фелис Маккьюэн, Винсент Келлехер, Элиза Бернс, Стюарт Фингласс, Марк Уильямс, Кэрри-Энн Питт, Лора Макил, Ник Стерн, Алекс Мей, всей команде.

Спасибо Бенни Эйджиус, моей подруге, менеджеру, с которой я много путешествовала и которая заставляла меня смеяться. Мы испытали вместе и испытаем еще чудесные приключения. Спасибо за все, что ты делаешь для меня.

Я нахожу надежду и вдохновение в своей семье. Они всегда будут оставаться самыми важными людьми в моей жизни, воодушевляющими меня на творчество и помогающими мне, моим стимулом в жизни. Мои дети Арен, Джаред и Азюр-Ди. Их партнеры Бронвин, Ребекка и Эван. Растущее поколение внуков: Генри, Натан, Джек, Рейчел и Эштон. Мне сказали, больше не будет.

Посмотрим. И Стив. Я так люблю всех вас. Спасибо вам

Content

Моррис Хезер Истории надежды

Истории надежды

Введение

1 Прислушиваясь к мудрости старших

2 Слушая Лале

3 Как слушать

4 Слушая наших детей

5 Прислушиваясь к себе

7

8 Цена слушания

Заключение

Благодарности