Уинстон Грум

Форрест Гамп

Winston Groom

Forrest Gump

Copyright © 1986 by Perch Creek Realty and Investments Corp.

All rights reserved

Серия «Азбука-бестселлер»

© Е. Петрова, перевод, примечания, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Джимбо Мидору и Джорджу Рэдклиффу, которые всегда по-доброму относились к Форресту и его друзьям

Есть радость в сумасшествии самом,

она лишь сумасшедшему известна.

Джон Драйден[1]

1

Я так скажу: жизнь идиота — это вам не коробка шоколадных конфет. Со всех сторон смешки, придирки, гнустное отношение. Нынче говорят, что к людям с подобными недостатками следует относица терпимо, но вы уж поверьте: так бывает не всегда. Да ладно, я не жалуюсь, посколько в жизни у меня происходит не мало интересного.

Идиот я с рожденья. У меня Ай-Кью — около 70, а это уже как бы кленический случай. Вобще я, наверно, ближе к умственно отсталым или к не развитым даже, но лично мне на руку щитать себя просто напросто слабо умным или типо того, но только не идиотом, потому как идиот, по общему мнению, это скорей даун — глазки в кучку, слюни пускает и сам с собой на людях играеца.

Не спорю, собразиловка у меня работает медленно, однако же я поумней буду, нежели чем многие думают, просто со стороны не видать, что у меня в голове делаеца. К примеру, я мозгами нормально шевелю, а когда мысли свои хочу записать или в слух высказать, ничего толком не получаеца. Щас поесню.

Иду я как-то по улице, а сосед у себя во дворе копошица. Притаранил кусты на посадку и меня зовет: «Форрест, хочешь деньжат срубить?» Ну, я такой: «Угу», и он меня подпрягает всякое кало вывозить. Тачек десять набралось или двенацать даже, вот и вози за три-девять земель. С меня семь котов сошло, а он лезет в карман и протягивает мне доллар. Один. Я хотел было заспорить, что, мол, низкая очень плата, а сам взял у него этот триклятый доллар, выдавил «благодарю» или типо того, по глупому, да и потопал дальше как идиот, то комкая, то расправляя эту бумашку.

Теперь вам понятней стало?

Я, между прочим, на идиотах собаку съел. Единственное, наверно, в чем я разбираюсь, потому как все книшки про них перечитал: к примеру, есть такой писатель, Доскаевский, у него описан идиот, у короля Лира был шут дурак, у Фолкнера тоже идиот выведен, Бенджи зовут[2], а уж Страшила Рэдли из «Убить пересмешника»[3] — всем идиотам идиот. Но самый класный — это Ленни из книшки про людей и мышей[4]. Писатели — они в корень зря: у них идиоты всегда умней, нежели чем кажуца. Черт, с этим не поспоришь. Это каждый дурак знает. Ха-ха.

При рожденье мама дала мне имя Форрест, в честь Генерала Натаниэля Бедфорда Форреста, героя войны Севера и Юга. Мама всегда говорила, что мы с ним в ротстве. А он якобо был великий человек, только зачем-то после войны организовал Куклус-клан. Даже бабушка моя заевляла, что в этом клане подлец на подлеце сидит и под лицом погоняет.

С этим не поспоришь, посколько в нашем районе живет Великий Козлочей[5], или как он там себя именует, у него в городе оружейный магаз, а я однажды, когда мелкий еще был, лет 12, проходил мимо, заглянул в окно, а там здоровенная удавка с потолка свисает. Этот увидел, что я глазею, набросил себе на шею петлю и как бы самого себя вздернул: аж язык на бекрень, чтоб меня припугнуть. Ну, я деру дал, конечно, затаился на парковке и сидел за какими-то машинами, пока водители не вызвали полицейских, а уж те меня отвезли к маме. Вобщем, про другие его подвиги не скажу, но только напрастно Генерал Форрест свой Куклус основал — это вам каждый дурак скажет. Короче, вот откуда взялось мое имя.

Мама у меня — прекрасный человек. Так все говорят. А папу моего убило, как я только родился, его я не знал даже. Работал он грущиком в порту и однажды подъемный кран подцепил с палубы сухогруза компании «Юнайтед фрут» огроменную клеть бананов, а у крана толи крюк сломался, толи что, и все бананы рухнули прямо на моего папу. Осталось от него только мокрое место. Потом при мне какие-то дядьки обсуждали тот нещасный случай: мол, жуткое дело — полтонны бананов человека под собой похоронили. Сам-то я бананы не очень люблю, разве что банановый пудинг. Пальчики оближешь. Начальство «Юнайтед фрут» положило моей маме не большое пособие, и она еще комнаты здавала, так что мы не голодали. Когда я был маленький, она часто держала меня в четырех стенах, чтобы огородить от хулиганов. Летом, в самую жару, сажала меня в гостиной и задергивала шторы, чтоб там царили холодок и полумрак, а сама приносила мне в куфшине домашний лимонад. А потом сядет рядом и со мной беседует не о чем особенном, вроде как с котенком или со щеником, но я ничего, мне нравилось даже, потому как голос ее меня реально успокаивал, убоюкивал.

По началу, когда я только подрастал, она еще отпускала меня играть с ребятами, но потом узнала, как они на меня дразняца, а один раз кто-то из мальчишек, которые мне проходу не давали, саданул меня палкой, да так, что на спине здоровенный рубец остался. После того случая мама сказала не играть с этими мальчишками. Тогда я попробовал задружица с девочками, но и они были не на много лучше, посколько бросались от меня в рассыпную.

Мама отдала меня в среднюю школу, где я скорей мог бы стать как все, но, не много проучившись, моей маме нажаловались, что я довожу учителей до белого колена и мешаю другим ученикам. Хотя бы первый класс дали закончить, и на том спасибо.

Со мной ведь как бывало: сижу за партой, учительница обьесняет новый матерьял, и вдруг уж не знаю что у меня в голове переключалось, но я начинал глазеть в окошко на птиц, на белок и всякую живность, которая акупировала старый дуб на школьном дворе, а учительница на меня ругалась. Бывало и еще того чище: почему-то вырывался у меня крик, и тогда меня выставляли из класса, чтоб я в коридоре на скамейке остыл. Другие ребята со мной не играли и вобще. Только гоняли меня, чтоб я орал им на потеху. Все, кроме Дженни Каррен — та хотя бы от меня не удирала, а изредко даже разрешала после уроков домой проводить.

А на следущий год перевели меня в крякционную школу — ну, доложу я вам, это было нечто. Можно подумать, кто-то спецом рыскал по городу и высматривал всяких чудиков, от моих ровестников до переростков лет 16-ти или 17-ти даже, чтоб собрать их в одном месте. Там и придурки были всех мастей, и припадочные, и такие, кто ни поесть сами не могли, ни до тубзика дойти без посторонней помощи. Я среди них, щитай, самый умный был.

Один толстяк лет примерно 14-ти страдал какой-то трясучкой, как на электрический стул посаженный. Когда он просился выйти по маленькому, мисс Маргарет, учительнитца наша, поручала мне сопровождать его в тубзик, чтоб он там чего-нибудь не учудил. А он все равно за свое. Как его остановишь? Я, бывало, запрусь в кабинке и не высовываюсь, пока он не кончит, а потом веду его обратно в класс.

В той школе-дурке проучился я лет пять или шесть. На самом деле там и хорошего было не мало. Нам показывали, как рисовать прямо пальцами, как мастерить всякие подделки, но в основном упор был на полезные навыки: как шнурки завязывать, как за едой не свинячить, не бесица, не орать, грязью не бросаца.

Книшки там были не в ходу, зато нас приучили разпознавать указатели и всякое такое, вбили нам в головы разницу между «М» и «Ж». А другого и ждать не приходилось, посколько там были реальные придурки, что с них возьмешь? Кстате, нас для того, наверно, туда и согнали, чтоб мы людям глаза не мозолили. Никому не интересно, когда скопище дебилов под ногами путаеца. Даже я это понимал.

В 13 лет стало со мной творица что-то не понятное. Во-первых, я пошел в рост. За полгода вымахал на шесть дюймов, мама умаялась мне брюки выпускать. А в добавок меня разнесло в ширину. К 16-ти годам во мне уже было росту под два метра и весу чуть не сто кило. Я точно знаю, посколько меня водили на взвешивание. И там сказали: это уму не постижимо.

Но заразительную перемену в моей жизни вызвали следущие события. Иду я однажды домой из этой школы-дурки, и вдруг рядом со мной машина тормозит. Водитель меня окликнул, спросил, как зовут. Ну, я ответил, тогда он спрашивает: где учишься и почему я типо раньше тебя не видел? Пришлось расказать ему на счет крякционной школы, а он возьми да и спроси: ты в американский футбол играешь? Я только головой помотал. Можно было, конечно, расказать, что я видал, как другие ребята гоняют мяч, но меня в игру никогда не брали. Ну, как я уже говорил, долгие беседы — это не мое. Головой помотал, и ладно.

Было это недели через две после каникул. А еще через три дня или не много позже забрали меня из крякционной школы. За мной мама пришла, тот дядька на машине подъехал, а с ним еще двое, с виду амбалы самые настоящие, — видать, он их с собой прихватил на тот случай, если на меня что-нибудь накатит. Выгребли из моей парты все вещички, побросали в бумажный пакет и велели мне попрощаца с мисс Маргарет, а она вдруг в слезы и давай обнимаца. Потом велели сказать досвиданье всем остальным придуркам, и те стали пускать слюни, дергаца и по партам кулаками барабанить. Короче, только они меня и видели.

Мама устроилась рядом с дядькой-шофером, а я сзади, между двумя амбалами, как в кино показывают, когда полицейские везут злодея «в отдел». Только мы ни в какой отдел не поехали. А поехали в новую, недавно отстроенную школу. Там у себя в кабинете нас поджидал директор, я вошел с мамой и с шофером, а те амбалы в коридоре остались. Директор — седой старикан, галстук в пятнах, штаны на заду мешком висят, будто сам только что из дурки. Пустился в обьеснения, вопросами сыпет, а я знай киваю. Им от меня одно требовалось: чтоб я в американский футбол играл. Это и дураку понятно.

А дядька-шофер, Феллерс его фамилия, оказался школьным тренером по футболу. В тот день я на уроки не пошел, вместо этого тренер Феллерс повел меня в раздевалку, где один амбал стал подбирать мне футбольную икипировку: щитки всякие, каркас, пласмасовый шлем суперский, с такой типо маской, чтоб физиономию не разбили. Только одна проблема возникла: все ихние бутцы оказались мне малы, так что пришлось в красовках остаца, а бутцы для меня по спец-заказу выписали.

С помощью двоих амбалов тренер Феллерс надел на меня полную омуницию, но мне тут же было велено все это снять и по новой одеца — и так раз десять или двацать даже, чтоб самому наловчица. И только одна штуковина мне никак не давалась: такая накладка на писюн, «ракушка» называеца — зачем она вобще нужна? Короче, стали они мне обьеснять, и один амбал другому говорит, типо «совсем куку» — надеялся, не пойму, но я-то все понял, потому как ухо востро держу. Да нет, я без обид. Меня и похуже обзывали. Просто отметил для себя, вот и все.

Вскоре в раздевалку потянулись ребята — достают из шкафчиков спортивную форму, переодеваюца. Вышли мы во двор, тренер Феллерс подозвал всех к себе, меня вывел в перед и прецтавил. Но на этом дело не кончилось, стал он дальше распинаца, только я не слушал, потому как совсем здрейфил — где это видано, чтоб меня расписывали перед целой толпой. Но потом ребята сами стали ко мне подходить, жать руку и говорить, что они типо рады, то, се. Тут тренер Феллерс как свиснет у меня над ухом — я чуть не обделался, а ребятам хоть бы что: запрыгали, разминку начали.

Вобщем, это долгая история, а если коротко — заделался я футболистом.

Тренер Феллерс и один его амбал мне поцказывали, что нужно делать, потому как играть я не умел. А там премудростей не мало: нужно блок ставить от противников, то, се, мне обьесняли, что к чему, но вскоре парни вроде стали кривица, посколько я не мог сразу всего упомнить.

Затем по указке тренера перешли к обороне: поставили передо мной троих парней и велели мне сперва прорваца сквозь ихний заслон, а после схватить игрока, бегущего с мячом. Первое задание — легкотня, протаранил я эту троицу, да и все, а дальше неудовольство началось: видите ли, я игрока с мячом неправильно заграбастал. Отвели меня в сторону, к вековому дубу, и заставили раз 15 на него бросаца, а то и 20 даже, чтобы типо прием освоить. После этого было решено, что дуб меня кой-чему научил, снова пригнали ту троицу и парня с мячом, но на мою голову посыпалась ругань, потому как мне, снеся не по децки блок, полагалось жестко напрыгнуть сверху на бегущего. Чего только я не наслушался, а после тренеровки подошел к тренеру Феллерсу и говорю: так, мол, и так, на игрока с мячом напрыгивать отказываюсь — боюсь ему кости переломать. А тренер такой: успокойся, ничего не случица, он же в защитном снарежении. Если чесно, я не того боялся, что игрока покалечу, а чтоб меня и здесь травить не начали в случае чего. Короче, прошло не мало времени, прежде чем я пообвыкся.

Ко всему протчему, мне ведь и уроки пришлось посещать. В школе-дурке нас особо не загружали, а здесь-то все было по взрослому. Со временем этот вопрос решился — назначили мне эндевидуальный порядок обучения: три урока сижу в классе само подготовки, занимаюсь своими делами, а еще на три урока приходит какая-то тетенька и учит меня читать. С глазу на глаз. Училка попалась добрая, красивая, у меня не раз и не два закрадывались на счет нее гнустные мысли. Мисс Хендерсон — вот как ее звали.

Любимый урок у меня был — обед, но это, наверно, не совсем урок даже. Когда я ходил в школу-дурку, мама давала мне с собой будьтеброт, печенюшку и кусочками нарезанный фрукт — только не банан, естественно. А в этой школе имелась столовая и там блюд 9 на выбор или 10 даже — у меня глаза разбегались, не зная, что взять. Видно, кто-то шепнул об этом тренеру Феллерсу — вызывает он меня где-то через неделю и говорит: ты, мол, не робей, лопай от пуза, «все включено». Черт, кабы знать!

Прикиньте, кто явился ко мне во время самоподготовки: Дженни Каррен. Заходит на переменке и говорит, мол, я тебя помню с первого класса. А сама уже прямо девушка, волосы красивые, черные, ноги от ушей, личико симпатичное и, стесняюсь сказать, все при ней.

Мои футбольные успехи не слишком радовали тренера Феллерса. Ходил он с кислым видом, на ребят покрикивал. На меня, конечно, тоже. Мне общими силами создавали такие условия, чтоб я просто был на чеку и мешал противникам схватить нашего бегущего, но у меня плохо получалось, особенно когда мяч оказывался на средней линии. Да и захваты мои никак не устраивали тренера, и потому, чесно сказать, он все чаще посылал меня обнимаца с дубом. К тому же я никак не мог в нужный момент оказаца там, где можно напрыгнуть сверху на парня с мячом. Что-то мне мешало.

Но в одночастье и это все изменилось. В столовке я теперь набирал себе гору еды и подсаживался к Дженни Каррен. Разговоров никаких не заводил, просто она, единственная из всех учеников, оказалась мне более-менее знакома, да и вобще приятно было рядышком с ней посидеть. Обычно Дженни в мою сторону не смотрела, болтала себе с другими ребятами. По началу-то я садился вместе с футболистами, но те в упор меня не видели. А Дженни Каррен хотя бы не делала вид, что меня рядом нету. И вот проходит не много времени, и я начинаю замечать, что возле нее постоянно крутица один баклан, да еще прикалываеца: «Как поживает наш Тормоз?» и всякое такое. Неделю-другую я помалкивал, но потом не выдержал и говорю: «Я не тормоз». Этот вытаращился на меня да как заржет! Дженни Каррен велела ему умолкнуть, а он берет картонку молока и выливает мне на брюки, я от неожиданности испугался — и бежать.

Через пару дней подваливает ко мне все тот же баклан и грозица меня «достать». Весь день меня трясло со страху, а после обеда, на пути в спортзал, он меня подкараулил, да не один, а с бандой дружков, и как ткнет в плечо. Гадости всякие выкрикивает, обзывает дегенератом и по всякому, а потом как даст мне под дых. Не то чтобы очень больно, только я разревелся и пустился бежать, а сам слышу — за мной вся банда несеца. Ну, бегу я в спортзал, это за футбольным стадионом, и вдруг вижу — тренер Феллерс на трибуне сидит и с верху зырит.

Банду, что за мной гналась, как ветром с дула, а тренер Феллерс аж в лице изменился и велел мне срочно идти переодеваца. Прошло не много времени, заходит он в раздевалку, сует мне лист бумаги с тремя схеммами розыгрышей и говорит выучить их на зубок.

А на тренеровке разбил нас на две команды, построил в две шеренги — и вдруг квотербек бросает мне мяч, чтобы я, значит, бежал за правый конец линии к воротам. Другие за мной погнались, — ну, тут уж я припустил, и меня только тогда сбили с ног, когда семь человек навалилось или восемь даже. Тренер Феллерс, довольный как слон, аж запрыгал, завопил, стал каждого по спине хлопать. У нас и раньше забеги устраивались, чтобы все показали, на что способны, но когда за мной погоня, я еще больше ускоряюсь. Каждый дурак так делает, правда же?

Короче, популярность моя после того случая очень выросла, и парни из команды ко мне подобрели. Мы провели свою первую игру, и я так дрейфил, что поджилки тряслись, но мне бросали мяч — и я раза два или три забегал за линию ворот, после чего все полюбили меня как родного. Конечно, в этой школе жизнь моя текла совсем по другому. Мне даже понравилось бегать с мячом, только меня восновном направляли по боковым линиям, потому как я по прежнему не мог попась, куда мне хотелось, — чтоб прямо по людям бежать, как делают в середине. Один из амбалов высказался в том смысле, что я самый левый полузащитник во всем школьном американском футболе. Чудица мне в этом какая-то подколка.

Короче, с мисс Хендерсон я основательно продвинулся в чтении. Она мне дала Тома Соера и еще две книшки, названий щас не вспомню, я их унес домой и все перечитал, а потом она — бац — контрошу мне дает, и там, конечно, я подкачал малость. Но книшки мне понравились.

Прошло не много времени, опять я стал в столовке подсаживаца к Джении Каррен, и довольно долго никаких неприятностей не было, но как-то раз по весне иду я домой из школы — и кого я вижу? Того баклана, который меня тогда молоком облил и потом еще разборку устроил. Он где-то палку взял и давай на меня обзываца: «кретин», «тупой» и по всякому. Другие стоят глазеют, и тут идет Дженни Каррен, а я уже собрался бежать, но сам не знаю, с чего передумал. Этот баклан как ткнет меня палкой в живот, а я про себя подумал: была не была, одной рукой перехватил его клешню, а другой врезал ему по башке, и, грубо говоря, дело с концом.

Тем же вечером маме позвонили предки того баклана и сказали: если, мол, я еще хоть пальцем трону их сыночка, они сообщат куда следует и меня «упекут». Я попытался обьеснить, и мама сказала, что понимает, но я-то видел, как она пережевает. И еще предупредила, что раз уж я теперь так вымахал, мне надо быть осторожней, чтоб кого-нибудь ненароком не прибить. Я кивнул и пообещал, что больше никого не обижу. Той ночью, лежа в кровати, мне было слышно, как мама плачет у себя в комнате.

Но, дав тому баклану по башке, моя игра значительно изменилась. На следущий день подхожу я к тренеру Феллерсу и прошу, чтоб он мне разрешил пробежать с мячом прямо по полю, он говорит, валяй, и я на бегу сбиваю четверых игроков или пятерых даже, всем пришлось снова за мной гнаца. В тот год взяли меня на первенство штата. Даже не верилось. Мама подарила мне на день-рожденье две пары носок и рубашку. А потом еще подкопила денег и преобрела для меня костюм, в котором я отправился на вручение наград за победу в чемпионате штата по американскому футболу. Раньше у меня никогда костюма не было. Мама повязала мне галстук, и я пошел на автобус.

2

Банкет в честь команд призеров состоялся в не большом городе Фломатоне, про который тренер Феллерс говорил «Кружополис». Из нашего района пятерых или шестерых игроков команды-победительницы посадили в автобус и повезли туда. Ехали мы часа два, тубзика в автобусе не было, а я на дорожку выдул две бутылки лимонада, так что по приезду в этот Фломатон мне ужастно захотелось по маленькому. Торжественное меропринятие назначили в фактовом зале Фломатонской средней школы, и там мы с ребятами сразу пошли искать тубзик. Я заторопился растегнуть ширинку, но молнию заело, посколько в ней застрял край рубашки. Дергал я, дергал — не туда и не сюда. Хорошо, какой-то добрый малец из команды соперников сбегал за тренером Феллерсом и двумя амбалами, и они попытались расстегнуть на мне штаны. Один амбал говорит, мол, единственный выход — порвать. Но тренер Феллерс, руки вбоки, уперся рогом: «Ты что думаешь, я так и приведу его в фактовый зал, с расстегнутой ширинкой, чтобы у него причиндалы торчали на всеобщее оборзение? Что о нас люди подумают?» Поворачиваеца ко мне и говорит: «Форрест, ты потерпи чуток, а когда все закончица, мы уж как-нибудь тебе поможем, лады?» Я кивнул, посколько ничего другого не придумал, но заподозрил, что терпеть придеца долго.

Войдя в фактовый зал, там уже была куча народу, все сидели за столами, улыбались и оплодировали нашему появлению. Нас усадили за длинный стол прямо на сцене, у всех на виду, и тут я понял, что опасался не напрастно: меропринятие затягивалось. Можно было подумать, каждый в этом зале должен толкнуть речь, в плоть до официантов и уборщитцы. Жаль, мамы рядом не было, чтоб меня успокоить, — она лежала дома в постели, посколько ее свалил гриб. В конце концов начали раздавать призы — мячики золотого цвета: каждого игрока выкликали по фамилии, чтоб он встал, подошел к микрофону, получил приз и сказал спасибо, а еще нас проинкрустировали, что при желании можно чего-нибудь добавить, но коротенечко, чтоб не застрять там до скончания века.

Почти все уже забрали свои призы, сказали спасибо, и наконец пришла моя очередь. В микрофон выкликнули: «Форрест Гамп!», а это — вроде я вам еще не говорил — и есть моя фамилия. Встаю, подхожу, мне вручают приз. Наклоняюсь к микрофону, чтобы сказать спасибо, — и тут все ожевились, захлопали, повскакали с мест. Ну, думаю, кто-то заранее наболтал, что я типо идиот, и публика теперь стараеца из вежливости. Но меня это до того удивило, что я растерялся и прирос к месту. Потом все умолкли, а ведущий, который у микрофона, спросил, не хочу ли я чего-нибудь добавить, ну, я и добавил: «Мне бы по маленькому».

Не на долго все в зале типо языки проглотили, потом начали как-то странно переглядываца, по залу тихий ропот пробежал, а тренер Феллерс подскочил ко мне, взял за локоть, увел на место и потом до конца меропринятия сверлил меня взглядом, но зато после окончания кликнул своих амбалов, с ихней помощью отвел меня обратно в тубзик, на мне рванули ширинку — и я напрудил чуть ли не ведро!

— Гамп, — сказал мне тренер, когда я облегчился, — ты у нас прирожденный оратор.

Следущий год был меньше наполнен событиями, но кто-то пустил слух, что в чемпионскую команду по футболу затесался кленический идиот, и на меня посыпались письма со всех концов страны. Мама их собирала и вклеивала в альбом. А как-то раз пришла бандыроль из Ню-Йорка: официальный безбольный мяч с автографами всей безбольной команды «Ню-Йорк янкиз». Никогда еще я так не радовался! Хранил этот кожаный мячик как синицу ока, но однажды вышел покидать его на заднем дворе, а там здоровенная псина: выскочила не извесно откуда, подпрыгнула, поймала мячик на лету и сгрызла. Вечно у меня какой-нибудь облом.

Как-то раз вызывает меня тренер Феллерс и ведет в кабинет директора. А там уже сидит везетёр из какого-то университета, пожал мне руку и спрашивает, не планирую ли я играть в студенческой команде. Мы, говорит, к тебе присматриваемся. Я только головой помотал, посколько ничего такого не планировал. А перед этим везетёром все заискивали: кланеюца, расшаркиваюца, величают его «мистер Брайант». Но мне он сразу сказал, чтоб я его звал просто Медведь, а я еще подумал, что имечко у него странноватое, хотя он и в правду чем-то на медведя смахивал. Тренер Феллерс чесно предупредил, что способности у меня не ах и мне, вероятно, потребуеца помощь в учебе. Через неделю дали мне тэст со всякими заковыристыми вопросами, нам такой материал не обьесняли. Прошло не много времени, и я, заскучав, этот тэст отложил.

А еще через два дня снова являеца Медведь, и тренер Феллерс тащит меня к директору. Медведь совсем скис, но разговаривает вежливо, спрашивает, хорошенько ли я постарался, когда писал тэст. Я киваю, директор только глаза таращит, а Медведь такой:

— Это крайне огорчительно, ведь результат свидетельствует, что мальчик — идиот.

Теперь уже и директор кивает, а тренер Феллерс стоит, руки в брюки, и растраиваеца. Похоже, со студенческой командой вопрос закрыли.

Но если для студенческого футбола меня сочли туповатым, то для армии США я оказался в самый раз.

Доучивался я последний год — весной всем нашим выдали атестаты. Мне хотя бы разрешили сидеть на сцене и даже выдали черную мантею, а когда подошла моя очередь, директор обьевил, что мне вручаеца «особое» сведетельство. Я двинулся к микрофону, и оба амбала, вскочив со своих мест, поспешили за мной — боялись, наверно, как бы я не выкинул такой же номер, как на том футбольном меропринятии. Моя мама сидела в первом ряду, плакала, заламывала руки, и я тоже радовался, посколько сумел кой-чего добица.

Но когда мы пришли домой, я понял, что убивалась она не напрастно: меня ждала повестка, где говорилось, что мне надлежит явица в эту… как ее… мебелизационную комиссию. Я не сразу собразил, что к чему, но мама-то все поняла, ведь шел одна тыща шесьдесят восьмой год и в воздухе уже пахло всяким дерьмом.

Она дала мне с собой справку от директора школы, для предъевления в мебелизационную комиссию, но я по дороге ее посеял. А в комиссии творился форменный дурдом. Здоровущий чернокожий в военной форме орал на призывников и делил их на групы. Мы стоим, а он подходит и орет: «Так, одна половина идет туда, другая идет сюда, третья остаеца на месте». Толчея, все запутались, и даже я понял, что нами командует какой-то дебил.

Затолкали меня в кабинет, там нас построили в одну шеренгу и велели раздеца. Мне это не очень-то понравилось, однако же все подчинились, ну и я тоже. Стали нас осматривать, заглядывали в глаза, в нос, в рот и, стыдно сказать, в трусы. А потом и говорят: «Нагнись», и когда я нагнулся, кто-то засунул мне палец в задницу.

Полный беспредел!

Развернулся я, сгреб этого гада и отоварил по башке. Что тут началось, прибежали какие-то люди, напрыгнули на меня с верху. Ну, я-то ученый. Стряхнул их с себя — и за дверь. Примчался домой, расказываю маме, что произошло, а она говорит:

— Успокойся, Форрест, все образуеца.

Но не тут-то было. На следущей неделе затормозил у нашего дома фургон, оттуда высыпали вояки в блестящих черных шлемах, подтянулись к дверям и спрашивают меня. А я у себя наверху спрятался, но мама поднялась ко мне и сказала, что они просто хотят прокатить меня до мебелизационной комиссии. Всю дорогу вояки с меня глаз не спускали, типо я маньяк, что ли.

Втолкнули в какую-то дверь, за которой оказался просторный кабинет, а там вояка постарше, при полном параде, и тоже внимательно меня изучает. Усадили меня за стол и подсунули очередной тэст, куда легче того, университецкого, но все равно не подарок.

Когда я управился, повели меня в другой кабинет, где за длинным столом сидели четверо хмырей, которые начали засыпать меня вопросами и передавать из рук в руки какие-то бумашки — похоже, мой тэст. Потом они все сбились в кучку, посовещались, один что-то черкнул на бланке и протянул мне. Я принес этот бланк домой, мама запустила руки в волосы, зарыдала и возблагодарила Господа, посколько там было написано: «Временно не годен» по причине умственной отсталости.

На той же неделе в моей жизни произошло эпохиальное событие. У нас в доме квартировала одна женщина, телефонистка по профессии. Звали ее мисс Френч. Очень хорошая, тихая, но как-то вечером, в самое пекло, когда что ни день были грозы, она высунула голову из комнаты, заслышав мои шаги по коридору, и говорит:

— Форрест, я сегодня купила чудесные конфеты, шоколадные, хочешь отведать?

Хочу, говорю, и она приглашает меня к себе в комнату, а там под зеркалом стоит целая коробка. Мисс Френч протягивает мне конфету, спрашивает, не хочу ли я еще, а потом жестом предлагает присесть на кровать. Таких конфет умял я, наверно, штук десять или пятнацать даже, а за окном молнии сверкают, занавески раздуваюца, и мисс Френч как бы потталкивает меня, чтоб я откинулся на подушку. А сама начинает не прилично меня поглаживать. «Закрой, — говорит, — глазки, и все у нас получица». Я оглянуца не успел, как со мной стало происходить кое-что новенькое. Точно не опишу, что конкретно, посколько мне велели глаза закрыть и посколько мама бы меня убила, но скажу одно: я совсем иначе стал смотреть в будующее. Проблема заключалась в том, что мисс Френч, хорошая, добрая, проделывала со мной такие штуки, которыми я бы предпочел заняца с Дженни Каррен. Но об этом я даже мечтать не мог, посколько такому, как я, назначить девушке свидание совсем не просто. Мягко говоря.

Впротчем, благодаря этому новому опыту я собрался здухом и спросил маму, как мне быть с Дженни, но, конечно, не словом не обмолвился про мисс Френч. Мама сказала, что сама все организует, позвонила маме Дженни Каррен, чтобы обрисовать ситуацию, и — о чудо! — кто появился у нашего порога на следущий же вечер: Дженни Каррен собственной персоной! Нарядная, в белом платьетце, с розовым цветком в волосах — я и вобразить не мог такую красоту. Вошла она в дом, мама провела ее в гостиную, подала молочный коктель и стала звать меня, чтоб я спустился из своей комнаты, где спрятался, завидев на дорожке Дженни Каррен. Пусть бы лучше за мной гналась пятитысячная банда, чем выходить в тот момент из комнаты, но мама поднялась по леснитце, взяла меня за руку и привела в гостиную, где мне тоже дала молочный коктель. У меня сразу гора сплечь.

Мама разрешила нам пойти в кино и за порогом выдала Дженни три доллара. До чего же Дженни была милая, как никогда: болтала, смеялась, а я только кивал и лыбился, как идиот. Киношка находилась кварталах в четырех или в пяти от нашего дома, Дженни сходила за билетами, мы вошли в зал и сели на свои места. Она спросила, не купить ли мне поп-корна, а когда вернулась, в зале уже крутили кино.

В фильме расказывалось про одну парочку, мужчину и девушку, их звали Бонни и Клайд, они грабили банки, но там показаны и другие интересные люди. Только слишком уж много убийств, стрельбы и всяких таких гадостей. Просто смешно смотреть, когда люди вот так шмаляют по чем зря, чтоб только друг друга укокошить, и я все время хохотал, а Дженни Каррен от этого поежевалась. Где-то на середине фильма чуть было в пол не вжалась. А я подумал, что она из кресла выпала, и вцепился ей в плечо, чтоб на место ее вернуть.

И вдруг слышу: что-то вроде как порвалось, гляжу — а у Дженни Каррен платье разодрано и все наружу. Я другой рукой пытаюсь ее прикрыть, а она зашумела, дико руками замахала, а я что — я пытаюсь ее обратно в кресло втянуть, чтоб она снова не выпала и не оголилась еще больше, тут на нас уже стали оглядываца — что за возня такая? Смотрю — по проходу бежит какой-то дядька и фонариком светит прямо на нас с Дженни, а ей даже прикрыца нечем, она как завизжит, вскочила с места и припустила вон из зала.

Я оглянуца не успел, как откуда-то появились двое охранников и приказали мне следовать за ними в дирекцию. Через несколько минут примчались четверо полицейских и меня забрали. Посадили в патрульную машину, двое в перед сели, а двое на зад — по бокам от меня, в точности как те амбалы тренера Феллерса, только теперь поехали мы «в город», и меня провели в какой-то кабинет, где перемазали мне пальцы чернилом, сфоткали и бросили в тюрьму. Вот ужас-то был. Я весь извелся — беспокоился на счет Дженни, но потом приехала мама: глаза промакает платочком, пальцы заламывает, и я понял, что мне снова не здобровать.

Через несколько дней назначили какой-то спектаколь в суде. Мама нарядила меня в костюм и пошла вместе со мной в суд. Там нас встретил обходительный человек, усатый, с толстой папкой для бумаг, который наплел судье с три короба, потом какие-то другие люди, в том числе и моя мама, стали говорить всякую фигню, а под конец вызвали меня.

Усатый потянул меня за локоть, чтоб я встал, и судья спрашивает: как такое могло случица? А я откуда знаю, что полагаеца отвечать? Пожал плечами, да и все, а судья такой: вы ничего не хотите добавить? Ну, я и говорю: «Мне бы по маленькому» — в самом деле, мы там пол дня торчали, я чуть не лопнул! А судья — он аж вперед поддался, сидя за своим столом, и уставился на меня как на марсианина. Потом взял слово усатый, а после судья велел ему вывести меня в тубзик. Мне жуть как хотелось писать, но в дверях я все же оглянулся на маму, а она, бедная, голову ладонью подперла и глаза платочком промакает.

Короче, возвращаемся мы, а судья чешет подбородок и говорит, что случай «весьма специфический», но мне, по его мнению, следует пойти в армию или еще куда — на перевоспитание. Мама ему обьесняет, что в армию Соединенных Штатов меня не берут, посколько я идиот, но зато не далее как этим утром нам пришло письмо из университета, где сказано, что при согласии играть в футбол за ихнюю команду я смогу обучаца там совершенно бесплатно.

Судья мямлит, что это тоже весьма специфическая ситауция, но он не возрожает, лишь бы я убрался подальше из города.

С утра пораньше у меня уже была собрана сумка, мама отвела меня на автобусный вокзал и посадила в автобус. Я смотрю в окошко, а мама стоит, плачет и глаза платочком утирает. Эта сцена мне уже хорошо знакома. Прямо-таки на вечно в память врезалась. Вобщем, автобус завелся, и я уехал.

3

В универе, сидя на скамейке в трусах и фуфайках, к нам в спортзал пришел тренер Брайант и давай толкать речь. Прямо как тренер Феллерс, но тут каждому дураку было понятно, даже мне, что этот мужик дело говорит!

Высказался коротко и ясно, а под конец обьевил: кто последним прибежит к автобусу, чтоб ехать на тренеровку, тот на автобусе не поедет, а полетит впереди собственного визга от тренерского пенделя. Вот так-то. И ведь никто не усомнился в его словах: к автобусу мы припустили как нахлестанные.

Все это происходило в августе месяце, когда такой жары, как в штате Алабама, нету больше нигде. Серьезно: разбей яйцо на футбольный шлем — и секунд через десять получишь яишницу глазунию. Никто, конечно, таких опытов не ставил, чтоб не злить тренера Брайанта. К этому никто не стремился, потому как жизнь наша и так была почти не выносимая.

У тренера Брайанта тоже свои амбалы имелись, чтоб мной руководить. На кампусе они доставили меня в красивое кирпичное здание, которое, как кто-то обмолвился, называлось Обезьянник. При чем амбалы подвезли меня ко входу и проводили на верх, в мою комнату. Снаружи-то здание было красивое, а внутри совсем на оборот. Пыль, грязища, двери с петель сорваны, искаверканы, окна выбиты — по началу мне вобще показалось, что это не жилое помещение.

Но нет: на койках валялись парни, почти голые, при жаре в сто десять градусов по Форингейту, да еще мухи жужжали и всякие насикомые. В холле высилась стопка газет — я сперва испугался, как бы нас не заставили их все перечитать — тут же учебное заведение как никак, но потом собразил: их нужно стелить на пол, чтоб при ходьбе не вляпаца в какое-нибудь кало.

Провожая меня в комнату, амбалы сказали, что надеюца застать там соседа моего, Кертиса, но тот куда-то срулил. Тогда они сами распаковали мои вещички, показали, где тубзик — это вобще жесть, хуже, чем на заправке-автомате, где единственное очко, и отвалили. Но перед уходом один мне и говорит: вы, мол, с Кертисом найдете общий язык, посколько у каждого мозгов — как у баклажана. Я очень внимательно посмотрел на этого остряка, потому что надоело уже выслушивать такую фигню, но он мне скомандовал «упал-отжался» и так полсотни раз. На будующее, чтобы старших уважал.

Расправил я простынь на койке, грязь прикрыть, и заснул. И приснилось мне, что сижу я вместе с мамой в гостиной, где мы всегда спасались от зноя, она приносит мне куфшин лимонада и часами на пролет со мной разговаривает, но вдруг дверь в мою комнату как грохнет, я перепугался до смерти! На пороге стоял какой-то парень, выраженье на лице совершенно дикое, глаза выпучены, передних зубов вобще нету, волосы дыбом, как будто член в розетку сунул. Я собразил, что это и есть Кертис.

Крадеца он в комнату, озираясь по сторонам, будто опасаеца, как бы на него кто не напрыгнул, при чем шагает прямо по двери, которую только что сам же и вышиб. Росточку он не большого, по всему на комод похож. Первым делом спросил, откуда я родом. Из Мобайла, говорю, а он такой: «бздиловатый городишко», и сообщает, что сам родом из Оппа, где производят арахисовое масло, и если я это масло не люблю, он прямо щас откроет банку и задницу мне смажет! На день-другой все наше общение этим и ограничелось.

Во время вечерней тренеровки жарища на поле зашкаливала за десять тыщ градусов, и амбалы тренера Брайанта в злобе носились среди игроков, чтобы нас подгонять. У меня язык уже свисал, как галстук, но я старался выполнять разминку как можно лучше. В конце концов поделили нас для отработки техники паса, и я оказался в защите.

К слову сказать, перед отъездом прислали мне бандыроль со схеммами миллиона разных футбольных матчей, я еще спросил тренера Феллерса, что мне с ними делать, а он грусно так покачал головой и сказал покамест даже не пытаца что-либо делать, а спокойно дожидаца зачисления в универ — там что-нибудь для меня придумают.

Напрастно я послушался тренера Феллерса, потому как, побежав принимать первый пас, меня понесло не в ту сторону, и главный амбал обрушился на меня с криком, а когда устал кричать, спросил, внимательно ли мною изучены присланные схеммы. «Не-а», — только и сказал я, и он аж запрыгал, руками замахал, как будто на него осиный рой налетел. А успокоившись, приказал мне пробежать пять кругов, чтоб он успел посовещаца на счет меня с тренером Брайантом.

Тренер Брайант сидел на огроменной вышке и зырил на нас с верху в низ, как Великий Буда. Нарезаю я положенные круги, а сам наблюдаю, как тот амбал лезет на вышку и закладывает меня тренеру Брайанту, а тот вытянул шею в перед, и я прямо чуствую, как он жгет глазами мою дурную задницу. Вдруг из матюгальника загремел чей-то голос: «Форресту Гампу подойти к тренерской вышке». Вижу, тренер Брайант и его амбал слазят с вышки в низ. Припустил я туда, а сам думаю: лучше бы в обратную сторону бежать.

Каково же было мое удивление, когда на лице тренера Брайанта я заметил улыбку. Он сделал мне знак подойти к трибуне, мы сели рядом, и он спрашивает тоже самое: почему я не изучил присланные игровые схеммы. Я попытался обьеснить, какой совет дал мне тренер Феллерс, но тренер Брайант не дослушал и велел возвращаца на линию, чтобы отрабатывать пасы, однако же я успел сообщить ему не приятное известие: что в школьной команде я ни одного паса не принял, посколько там щитали, что мне не под силу собразить, которая линия ворот — наша, да еще и на бегу поймать летящий мяч.

От такого известия тренер Брайант как-то странно прищурился и стал смотреть в даль, будто прикидывал путь до Луны, что ли. Потом он велел своему амбалу принести мяч, и когда мяч принесли, тренер Брайант сказал мне отбежать на не большое растояние и повернуть голову. Я так и сделал, и он бросил мне пас. Я видел, словно в замедленной съемке, что мяч летит прямо на меня, но он как-то выскользнул у меня из пальцев и упал на землю. Тренер Брайант несколько раз покивал, мол, этого следовало ожидать, но у меня сложилось впечатление, что он не особо доволен.

С самого детства, когда я совершал плохие поступки, моя мама приговаривала: «Будь осмотрителен, Форрест, не то тебя упекут». Я на столько боялся того места, куда «упекают» людей, что всегда старался везти себя как можно лучше, но будь я проклят, если на земле была помойка отвратительней, нежели чем Обезьянник, куда меня поселили. Там парни творили такое, чего не потерпели бы даже у нас в школе-дурке: могли, к примеру, в сортире унитаз выкорчевать. Идешь в туалет по большому, находишь только дырку — и хоть обкакайся, потому что толчок давно в окошко выбросили на проезжавшую мимо машину. А однажды какой-то урод-лайнбекер где-то раздобыл винтовку и давай шмалять по окнам студенческого клуба напротив. А когда примчались университецкие копы, этот урод сбросил на ихнюю машину здоровенный подвесной мотор, который где-то нашел и заранее приволок в общагу. А какое он понес наказание: тренер Брайант заставил его пробежать несколько кругов.

Мы с Кертисом так и не нашли общий язык, и меня совсем тоска заела. Скучая по маме, я спал и видел, как бы вернуца домой. А этого Кертиса я просто-напросто не понимал. В разговоре он постоянно матерился, я даже слов таких раньше не слыхал и, пытаясь угадать их значение, упускал главную мысль. Восновном она сводилась к тому, до какой степени его достает одно или другое.

У Кертиса была машина, и он изредко подбрасывал меня на тренеровку, но однажды выхожу я к нему на встречу, а он, матерясь на чем свет, возица с тяжеленной решеткой уличного люка. Как выеснилось, он проколол шину и хотел сменить колесо, сложил все гайки на снятый диск и нечайно смахнул их в люк. Нам грозило опоздание, что щиталось грубым нарушением, и я ему говорю:

— Ты отвинти от каждого колеса по одной гайке, и получица у тебя по три гайки на каждое колесо — до стадиона как-нибудь дотянем.

Кертис на миг даже материца забыл и, уставившись на меня с земли, спрашивает:

— И как только дотумкал? Ты же вроде идиот?

А я ему отвечаю:

— Ну, идиот, зато не тупой.

Тут Кертис прямо взбеленился, вскочил с земли и погнался за мной с гаечным ключом, обзываясь всеми грязными словами, какие только знал, и после того случая наши отношения в конец испортились.

Я решил от него куда-нибудь отселица и после тренеровки, спустившись в подвал Обезьянника, остался там на весь вечер и на ночь. В подвале было не грязней, чем в комнатах, да и лампочка на потолке уцелела. На другой день перетащил я туда свою койку и там обосновался.

Между тем в универе начались занятия, и администрации пришлось думать, как со мной поступить. На кафедре легкой отлетики был один препод, который вроде ничего не преподдавал и только устраивал дела всяких балбесов, чтоб их не отчислили за неупеваемость. Некоторые предметы щитались легкотней, например «физическая культура», и меня сразу туда записали. Но по мимо этого, мне полагалось ходить на англиский и литературу, а так же выбрать одну из, естественно, научных или математических дисциплин — их было никак не обойти. Позже я узнал, что есть определенные преподы, которые футболистов особо не напрегают, учитывая, что те выкладываюца на футбольном поле и не могут разбазаривать свое время на учебу. Один такой препод был на кафедре физики, но читал он, к сожалению, только спецкурс промежуточного уровня по «Теории света» или как-то так, расщитанный вроде бы уже на выпускников. Но меня все равно туда запихнули, хотя, по мне, что физическая наука, что физическая культура — не велика разница.

С англиским и литературой мне повезло меньше. На кафедре англиского отзывчивых преподов не было вовсе, поэтому мне сказали посещать занятия, потом на общих основаниях сдавать экзамены, а в случае «неуда» обещали посодействовать.

На промежуточной «Теории света» выдали мне учебник весом не менее двух кило — сплошная китайская грамота. Каждый вечер я у себя в подвале садился на койку под лампочкой, раскрывал этот толмут и через некоторое время с удивлением заметил, что щелкаю уровнения как орешки, и кое-какие вещи для меня проеснились. После первой контроши наш лектор — звали его професор Хукс — вызывает меня к себе в кабинет. И говорит:

— Форрест, скажите чесно: кто-нибудь поцказал вам ответы?

Я только головой помотал, тогда он, выдав мне листок с отпечатанным заданием, велел сесть за стол и при нем написать решение. Когда я управился, он проверил мою писанину и только пробормотал:

— Чудныделатвоигосподи…

Зато на англиском дела обстояли совсем иначе. Препод, мистер Бун его звали, был очень строгий и говорливый. В первый же день задал нам домашку: каждому написать свою краткую авто-биографию. Я, конечно, намучился, почти всю ночь не спал, думал-передумывал и записывал все подряд, что только приходило в голову, посколько мне сказали «неудов» не бояца.

Через несколько дней мистер Бун раздает проверенные работы и над каждой авто-биографией прикалываеца. Доходит до моего сочинения: ну, думаю, сейчас разнос устроит, это точно. Но он взял со стола мою домашку и начал зачитывать в слух, для общего ознакомленья, а сам от смеха давица, ну и ребята в след за ним тоже похахатывают. А у меня там написано про школу-дурку, про тренера Феллерса и наше торжественное меропринятие, про мебелизационную комиссию, про поход в кино с Дженни Каррен и всякое разное. Дочитав до конца, мистер Бун обьевил:

— Вот это поистине самобытный текст! Именно такого эффекта я от вас и добиваюсь.

И все стали на меня оборачиваца, а он продолжает:

— Мистер Гамп, обдумайте возможность перевода на отделение творческого письма… как вы только все это придумали?

А я и говорю:

— Мне бы по маленькому.

Мистер Бун сперва отшатнулся даже, потом как заржет, и за ним вся удитория, а он и говорит:

— Мистер Гамп, вы настоящий балагур.

И снова я как-то не понял.

Первый футбольный матч состоялся в субботу, недели через две или три после тех событий. Я показывал себя в самом не выгодном свете, и в конце концов тренер Брайант решил — примерно как тренер Феллерс в мои школьные годы, — что со мной делать. Он просто дал мне возможность бежать. Бежал я в тот день очень даже не плохо, сделал четыре тачдауна, мы вынесли сборную университета Джорджии со счетом 35: 3, и все хлопали меня по спине, да так, что потом не разогнуца было. Я только ополоснулся и сразу позвонил маме, а она слушала трансляцию матча по радио и теперь ее перевыполняло щастье! В тот вечер всюду собирались компашки, но меня никуда не позвали, так что я отправился к себе в подвал. Посидел там не много, а потом услышал музыку, доносившую откуда-то с верху и реально красивую. Сам не знаю зачем, но пошел я на верх, узнать, кто так здорово играет.

Оказалось, это один парень, Бубба, сидит у себя в комнате и упражняеца на губной гармошке. Сломав на тренеровке стопу, ему ни в футбол было не поиграть, ни в компанию не пойти. Он мне разрешил присесть на свободную койку и послушать, мы даже не разговаривали, вобще ничего. Просто сидели друг против друга, он на одной койке, я на другой, и он играл на губной гармошке. Примерно через час я спросил, нельзя ли мне тоже попробовать, и он сказал: «Валяй». Я и подумать не мог, что это на всегда изменит мою жизнь.

Поиграл я не много, приноровился, уже не плохо получалось, а Бубба чуть с ума не сошел: говорит, никогда еще не слышал такой суперской фигни. Время уже было позднее, Бубба предложил мне взять с собой эту губную гармошку, и я не стал отказываца. Играл долго, пока глаза не стали слипаца, и только тогда лег спать.

На следущий день было воскресенье, я поднялся к Буббе, чтобы вернуть ему гармошку, а он такой: отставь себе, у меня другая есть. Я был просто на седьмом небе, решил прогуляца, сел под деревом и за день переиграл все извесные мне мелодии.

Когда стало смеркаца, поплелся я назад, в Обезьянник. Иду через внутренний двор и слышу, как девичий голосок окликает:

— Форрест!

Оборачиваюсь — и кого я вижу: Дженни Каррен!

Широко улыбаеца, подходит, берет меня за руку и говорит, что вчера видела мою игру, и как я здорово себя проевил, и все такое. Оказываеца, она совсем на меня не обиделась за тот случай в кино, сказала, что моей вины никакой не было, а просто невезенье какое-то. Предложила мне выпить с ней вместе коки-колы.

Я не мог поверить своему щастью, что сижу рядышком с Дженни Каррен, а она расказывала, как посещает занятия по музыке и театральному исскуству, посколько хочет выучица на артистку или певицу. Также она сообщила, что выступает с не большой фолк-групой, что завтра у них концерт в зале Студенческого союза и что она меня приглашает. Ну, доложу я вам, от нетерпенья меня прямо колбасило.

4

Кстате, у нас с тренером Брайантом и парнями из команды появилось «секретное оружие», которое никто не имел права упоминать в слух, даже промеж собой. Меня учили принимать пас. Каждый день я оставался после тренеровки, и оба амбала, а вместе с ними наш квотербек бросали мне мяч и показывали, как ловить. Я на столько выдыхался, что язык до пупа свисал. Но все же кой-чего усвоил, и тренер Брайант сказал, что это и будет наше «секретное оружие», прямо-таки ядреная бомба или типо того, посколько соперники заметят, что во время матчей мне не дают пасов, и потеряют бздительность.

— Вот тогда-то, — закончил тренер Брайант, — мы и сделаем ставку на твою здоровенную задницу: рост под два метра, вес под сто кило и сотню ярдов пробегаешь ровно за девять и пять. Это будет шок!

Мы с Буббой к этому времени очень подружились, и с его помощью я разучил новые мелодии на губной гармошке. Изрезко он спускался ко мне в подвал, мы сидели и оба наигрывали музыку, а Бубба даже говорил, что до меня уже не дотягивает. Могу признаца: кабы не эта гармошка, я бы, наверно, махнул на все рукой и домой бы уехал, но она мне так настроение поднимала, что не описать словами. Как будто весь мой организм сливался воедино с музыкой, а от этого у меня прям мурашки по спине бежали, когда я играл. Тут важно все: язык, губы, пальцы и даже как шеей вертеть. Мне вот что подумалось: пока я учился пасы принимать, у меня постоянно язык высовывался и мало по малу стал длиньше, а это, грубо говоря, не хухры-мухры.

В пятницу я приоделся, Бубба дал мне какой-то лосьён для волос и еще лосьён для бритья, и почапал я в зал Студенческого союза. Там уже толпа, на сцене, как и следовало ожидать, Дженни Каррен и с ней еще человека три-четыре. У Дженни платье в пол, в руках гитара, кто-то другой на банджо наяривает, а один парень контрабас терзает.

Звук реально обалденный, а Дженни меня по верх голов заметила, улыбаеца и глазами показывает: проходи, мол, в перед, садись. Между протчем, на полу сидеть вобще класно было, все слышно и Дженни Каррен видно в полный рост. Мне пришло в голову, что надо бы купить коробку шоколадных конфет, а потом спросить, не желает ли Дженни отведать.

Концерт продолжался час с лишнем, и всем понравилось, у всех настроение поднялось. Музыка была такая: Джоан Баэз, Боб Дилан, Питер, Пол и Мэри[6]. Я на полу растянулся, закрыл глаза, слушаю, и вдруг — не знаю, что на меня нашло, — вытащил из кармана губную гармошку и начал им подыгрывать.

И вот ведь какая странность: Дженни пела «На крыльях ветра»[7], но когда я подыграл, она на миг умолкла, и банджоист тоже остолбенел, а на лицах у них у всех застыло удивление, однако Дженни быстро спохватилась и, с широкой улыбкой глядя на меня, продолжила, а банджоист — тот специально не вступал, чтобы все услышали мое соло на губной гармошке, и когда я закончил, весь зал мне оплодировал и кричал всякие пахвальные слова.

Когда музыканты взяли перерыв, Дженни спустилась ко мне со сцены и говорит:

— Форрест, что это было? Где ты научился так играть?

Вобщем, после того случая Дженни предложила мне подключица к ихней команде. Выступали они каждую пятницу, и когда у меня не было выездных матчей, я зашибал по двацать пять баксов за вечер. Блаженствовал, как в раю, пока не узнал, что Дженни трахаеца с банджоистом.

К сожалению, успехи мои в англиском пошли на убыль. Примерно через неделю после того, как мистер Бун зачитал перед всей удиторией мою авто-биографию, вызывает он меня на ковер и говорит:

— Мистер Гамп, довольно балагурить, пора братца за ум. — И выдает мне сочинение, которое я накатал про поэта Уордсворта, а сам продолжает. — Эпохе романтизма не предшествовала «всякая класическая фигня». А поэты Поуп и Драйден не «выдрючивались».

Он велел мне переписать эту работу заново, и у меня закралось подозрение: как видно, мистер Бун еще не знает, что я идиот, но скоро догадаеца.

Между тем кто-то что-то кому-то шепнул, посколько вскоре мой куратор-психолог с кафедры легкой отлетики вызвал меня к себе и говорит, что на завтра я освобожден от других занятий и утром должен явица в университецкую клинику к доктору Миллзу. С утра пораньше являюсь к доктору Миллзу, а тот занят какими-то бумашками — перед ним большая стопка лежит, но сказал мне сесть и начал задавать вопросы. А потом и говорит, мол, раздевайся, нет, не полностью, а до трусов. Тут у меня, конечно, гора сплечь, посколько я еще не забыл, что приключилось со мной в мебелизационной комиссии, но доктор Миллз просто очень внимательно меня изучил, заглянул, например, в глаза и простукал колени не большим резиновым молоточком.

А после спросил, не смогу ли я прийти во второй половине дня, захватив с собой губную гармонику, о которой он наслышан, и сыграть какую-нибудь мелодию у него на лекции. Я пообещал, хотя даже мне, слабо умному, это как-то странновато показалось.

В зале сидело человек сто, все в зеленых халатах, и все консперировали лекцию. Доктор Миллз вызвал меня к себе на поддиум, усадил на стул и поставил передо мной куфшин воды и стакан.

Потом начал бубнить какую-то плешь, из которой я нифига не понял, но через некоторое время он, кажись, переключился на мою персону.

— Умственная отсталость и синдром саванта[8], — провозголосил он, и все уставились на меня. — Лица с таким синдромом, подчас неспособные даже повязать галстук, а то и зашнуровать ботинки, остановились в своем умственном развитии на уровне ребенка от шести до десяти лет, хотя в данном случае мы наблюдаем физическое развитие, какому позавидовал бы, ммм, Адонис. — Доктор Миллз адресовал мне мало приятную улыбочку, но меня как заколодило. — Однако в мозгу таких лиц имеюца уникальные «острова гениальности», в слецтвие чего наш гость Форрест способен производить сложные математические вычисления, которые любого из вас поставили бы в тупик, а также подбирать по слуху, с легкостью Ференца Листа или молодого Бетховена, развернутые музыкальные темы. — И повторил, сделав широкое движение рукой в мою сторону: — Синдром саванта.

Уж не знаю, чего все ждали, но посколько утром он меня просил чего-нибудь сыграть у него на лекции, я вытащил из кармана свою гармонику и стал наигрывать «Пуф, волшебный дракон»[9]. Студенты на меня вылупились, как на клопа, и оцепенели, а закончив мелодию, никому даже в голову не пришло похлопать или хоть что-нибудь. Ну, думаю, значит, не понравилось, встал со стула, сказал «спасибо» и ушел. Мне-то плевать на них.

В том семестре произошло только два других более-менее важных события. Первое — мы выграли Нацианальное студенческое первенство по американскому футболу и поехали на Апельсиновый кубок[10], а второе — я убедился, что Дженни Каррен трахаеца с банджоистом.

Дело было в тот вечер, когда у нас планировалось выступление на каком-то меропринятии в одном из университецких клубов. А до этого у нашей команды была дико напряжная тренеровка — у меня так в горле пересохло, что я мог бы из унитаза, по собачьи, воду вылакать. Но строениях в пяти или шести от Обезьянника находился не большой магазинчик-склад, и после тренеровки я отправился туда, чтоб купить сахару и несколько лаймов, а потом в общаге приготовить прохолодительный напиток по маминому рецепту. Из-за прилавка косенькая старушка уставилась на меня затравленным взглядом, как будто я типо налетчик или бандит. Ходил я ходил вдоль стелажей, лаймы искал, и она в конце концов не выдержала: «Вам что-нибудь поцказать?» — ну, я и ответил: «Мне бы лаймов пару штук», а она такая: лаймов нету. Тогда я спросил, может, лимоны есть, потому как в принципе можно и лимонами обойтись, но у нее ни лимонов не оказалось, ни апельсинов, ничего. Это же типо склад. Уж не знаю, сколько я там топтался, час или больше, только старушенция совсем извелась и спрашивает: «Ничего не выбрали?» Ну, за не имением лучшего взял я со стелажа компот из нектаринов и сахар-песок, чтоб только от жажды не помереть — не обезательно ведь лимонад, можно и нектаринад типо приготовить. Пришел к себе в подвал, откупорил жестянку ножом, снял один носок, размял в нем нектарины и отжал сок в стеклянную банку. Туда же плестнул воды и разболтал с сахаром. Но, чесно сказать, на лимонад это не тянуло: если и был у моего напитка вкус, так восновном от потного носка.

Короче, к семи часам вечера я должен был явица в тот клуб. Прибегаю, смотрю — двое-трое парней подключают апаратуру, но ни Дженни, ни банджоиста не видать. Поболтавшись без дела в зале, вышел я на стоянку проветрица. Смотрю — машина Дженни припаркована, стало быть, только что приехала.

Все стекла у машины запотели, внутрь не заглянуть. Ох, думаю, не иначе как у ней окна и двери заклинило, а вдруг она едовитыми выхлопами отравица? Рванул дверь — открылась. И сразу свет зажегся.

Она там: разлеглась на заднем сиденье, верх платья спущен, подол задран. А банджоист ее с верху придавил. Дженни меня увидела, раскричалась, руками замахала, как тогда в киношке, а я подумал, что ее насильно затолкали в машину, схватил банджоиста за рубаху, потому как ничего другого на нем не было, и оторвал от Дженни.

Ну, даже распоследний идиот догадаеца, что я, как всегда, облажался. Боже милостивый, что там началось. Он меня материт, Дженни меня материт, а сама пытаеца лиф в верх подтянуть, а подол в низ одернуть. Потом говорит: «Ну, Форрест, это переходит все гранитцы!» — и увеялась. Этот перец подхватил свое банджо и тоже отвалил.

Вобщем, тот случай показал, что в фолк-групе я лишний, а потому мне оставалось только вернуца в подвал. Я так и не понял, что конкретно происходило в машине, но Бубба в тот вечер заметил в подвале свет, спустился ко мне и, услышав мой расказ, доходчиво обьеснил:

— Пойми, Форрест: они просто занимались любовью!

Может, я рано или поздно сам бы собразил, что к чему, но если чесно, не хотел этого знать. Хотя мужчине иногда не вредно посмотреть в лицо фактам.

Наверно, хорошо, что футбол не оставлял мне свободного времени, посколько настроение у меня было самое паршивое, зная, что Дженни занимаеца такими делишками с банджоистом, а мою кандидатуру, скорей всего, даже не рассматривает. Зато в том сезоне наша команда не знала порожений, и нам прецтояло встретица в финале студенческого первенства с кукурузниками из Небраски на стадионе Апельсинового кубка. Игра против команд из северных штатов каждый раз вырастала в целое дело, посколько в них играли цветные, что повергало в шок кой-кого из наших, да хотя бы моего бывшего соседа по комнате, Кертиса, при том что я сам, например, совершенно не возрожал, так как все цветные, с кем я сталкивался по жизни, относились ко мне лучше, чем белые.

Короче, приехали мы в Майами на Апельсиновый кубок, наступило время матча, и у нас начался не большой мандраж. В раздевалку зашел тренер Брайант, но особо не распинался, а просто сказал, что ради победы типо нужно выложица по полной, нас выпустили на поле и произвели вбрасывание. Мяч полетел на меня, я поймал его на лету и рванул прямиком на кодлу чернокожих и белых быков-кукурузников, из которых каждый весил не менее двухсот кило.

Так повторялось раз заразом. После первого периода счет был 28: 7 не в нашу пользу, и мы, конечно, приуныли. Тренер Брайант опять пришел в раздевалку, головой качает, как будто на перед зная, что мы его подведем. А потом начал что-то чертить мелом на доске, инкрустировать нашего квотербека Змея и некоторых других парней, после чего выкликнул мою фамилию, чтобы выйти со мной в коридор.

— Форрест, — говорит, — с этой байдой пора кончать. — Лицо у него вровень с моим, дыхание мне щеки жгет. — Форрест, — повторяет, — весь год мы с тобой тайно отрабатывали схеммы розыгрышей, и ты был на высоте. Сейчас, во втором периоде, мы должны применить все эти приемы против гадов-кукурузников, и пусть они так обалдеют, чтоб у них «ракушки» до щиколоток отвисли. Вся надежда на тебя, мальчик мой, действуй, беги, как от хищного зверя.

Я покивал, и тут пришло время выходить на поле. Болельщики орали, всячески нас поддерживали, но меня не покидало ощущение, что на мои плечи возложили не подсильную ношу. Ну, никуда не денешься, всякое бывает.

Уже на поле, когда мы собрались в круг для обсуждения плана действий, Змей, наш квотербек, сказал:

— Значит, так: играем «серию Форреста». — А потом, повернувшись ко мне, напомнил: — Выбегаешь на двацать ярдов, оглядываешься — и видишь мяч.

И ведь сработало, черт побери! Счет в момент стал 28: 14.

После этого игра у нас пошла как по маслу, но вот только эти бычары из Небраски, громилы-черные и мудилы-белые, тоже не терялись. У них были свои заготовки — восновном бегать прямо по нам, как по картонным.

И все равно они прибалдели, что я ловлю мяч на лету, и после четырех или пяти успешных пасов счет стал 28: 21. Тогда они назначили двоих игроков меня опекать. Но благодаря этого без опеки остался Гвинн, наш энд: он поймал пас от Змея и вывел нас на пятнацатиярдовую линию. Наш бьющий, Мыш, забил гол с игры, и счет стал 28: 24.

Во время таймаута ко мне подошел тренер Брайант и говорит:

— Форрест, хоть ты и не гигант мысли, но как хочешь спасай положение. Я лично прослежу, чтобы тебя сделали президентом США или кем ты сам захочешь, если только ты еще разок прорвешься с мячом за линию ворот.

А потом погладил меня по голове, как щеника, и я вернулся в игру.

Змея нашего блокировали за линией уже в первой четверти, и время затикало очень быстро. Во второй четверти он попытался обдурить противников: притворился, будто хочет, вместо того чтобы делать бросок, отдать мне мяч из рук в руки, но на меня навалилось тонны две северного кукурузного мяса, черного и белого. Распластался я на спине и еще подумал: а каково же папе моему было, когда на него клеть бананов рухнула, но потом вернулся к нашим на толковище.

— Форрест, — обьесняет мне Змей, — я сделаю фейк — изображу, что передаю мяч в руки Гвинну, а сам сделаю бросок тебе; мне нужно, чтоб ты добежал до корнербека и свернул направо — там и примешь пас. — А у самого глаза дикие, как у тигра.

Я, конечно, киваю и делаю, как велели.

И будьте уверены, Змей выполнил бросок прямо на меня, и я пошел в прорыв к центру поля, ореентируясь на стойки ворот. Но откуда не возьмись нарисовался какой-то небраскинский бугай, а потом эти громилы-черные и мудилы-белые налетели на меня всей своей кукурузной кодлой, сграбастали, лупят, пинают — и свалили. Проклятье! А ведь победа была совсем близко. Поднявшись, вижу, что Змей уже раставляет команду для последней четверти, посколько таймаутов у нас больше не осталось. Занял я свою позицию, он сразу дал команду к снэпу, я побежал — и вдруг он спецом делает бросок метров на семь выше моей головы, за линию — наверно, чтоб часы остановили, а времени-то оставалось секунды две или три всего.

К нещастью, Змей что-то перепутал: сдаеца мне, он подумал, что это третья четверть и у нас есть еще одна в запасе, а на самом-то деле это была четвертая, так что мяч мы потеряли и, конечно, игру слили. Я еще понял бы, если б это я так облажался.

Вобщем, мне совсем обидно стало, потому как Дженни Каррен по моим ращётам смотрела игру по телику и в случае моего успешного прорыва и нашей победы смогла бы меня простить за тот косяк. Но нет. Тренер Брайант был просто убит, но собрался с духом и сказал: «Ладно, ребята, на будующий год мы свое возьмем». Правда, ко мне это не относилось. У меня и тут облом вышел.

5

После Апельсинового кубка спортивный факультет провел атестацию по итогам первого семестра, а вскоре после этого вызывает меня тренер Брайант. Прихожу, а на нем лица нет.

— Форрест, — начинает он, — я могу понять, как ты умудрился не справица с крякционным курсом англиского, но до конца своих дней буду гадать, каким образом ты получил высший балл по теории света и одновременно завалил общефизическую подготовку, притом что тебя называли самым ценным беком студенческой команды во всей Юго-восточной Конференции!

Это долгая история — зачем грузить ею тренера Брайанта, но за каким чертом мне знать растояние между стойками ворот на поле для европейского — даже не американского! — футбола? Вобщем, тренер Брайант посмотрел на меня с неуписуемой печалью на лице и говорит:

— Форрест, мне очень горько тебе об этом сообщать, но ты отчислен за академическую неуспеваемость, и в данном случае я бессилен.

Я стою, руки сцепил и не сразу понял главное: больше мне в футбол не играть. Из универа меня турнули. Скорей всего, и ребят наших я больше не увижу. А может, и Дженни Каррен тоже. Подвал придеца освободить, в следущем семестре «Теорию света, повышенный уровень» посещать не светит, хотя професор Хукс дал мне рекоммендацию. До меня не сразу все это дошло, но я чуствую — слезы поцтупают. Стою молчу, голову повесил.

Тогда тренер поднялся из-за стола, подошел ко мне и обнял за плечи.

— Форрест, — говорит, — не горюй, сынок. Когда ты к нам приехал, я сразу заподозрил, что примерно этим дело и кончица. И сказал начальству: отдайте мне, говорю, этого паренька на один сезон — о большем не прошу. Согласись, Форрест, сезон мы провели на славу. Это точно. И ты не виноват, что Змей в четвертой четверти мяч в аут зафигачил…

Поднял я голову и вижу: в тренерских глазах тоже слезинки поблескивают, а взгляд пристальный.

— Форрест, — говорит, — в команде нашего университета никогда не было и не будет игрока, равного тебе. Ты проевил себя великолепно.

Потом тренер отошел, посмотрел в окно и сказал:

— Удачи тебе, мой мальчик, а теперь ступай, не отсвечивай здесь своей широкой задницей.

Так и закончилась моя студенческая жизнь.

Спустился я в подвал, собрал свое барахло. Потом зашел Бубба с двумя жестянками пива, одну протянул мне. Я пива никогда раньше не пробовал, но понял, что на него не трудно подсесть.

Выходим мы с Буббой из Обезьянника — и что я вижу: во дворе построилась наша футбольная команда в полном составе.

Все притихли, Змей вышел в перед, пожал мне руку и говорит:

— Форрест, ты уж прости, что я так облажался с тем пасом, ладно?

А я ответил:

— Ничего страшного, Змей, всякое бывает.

Потом все стали подходить ко мне по одному и жать руку, даже Кертис, которого засупонили в корсет от шеи и ниже — очередная дверь в Обезьяннике ему не поддалась.

Бубба предложил донести мое барахло до автобусного вокзала, но мне хотелось остаца одному.

— Не пропадай, — сказал он.

Вобщем, дорога к автовокзалу шла мимо складского магазинчика, но это был не вечер пятницы, и выступление ансамбля Дженни Каррен не планировалось, так что я сказал себе: да пошло оно все, поднялся в автобус и поехал домой.

В Мобайл я приехал поздно вечером. Маме я не сообщил о своих неприятностях, чтобы ее не растраивать, но когда подходил к дому, увидел у ней в окне свет. Вхожу, а она плачет и всхлипывает, в точности как мне запомнилось. А произошло, как она сразу выложила, следущее: армия США мгновенно пронюхала, что я не сдал сессию, и в тот же день прислала мне повестку. Знай я тогда столько, сколько знаю щас, я бы ни почем не явился на призывной пункт.

В назначенный день меня отвела туда мама. Она приготовила мне с собой какую-то еду в контейнере, чтобы я мог подкрепица на пути к месту прохождения службы. У призывного пункта собралось человек сто парней; подогнали четыре или пять автобусов. Здоровенный сержант на всех покрикивал, но моя мама, подойдя к нему, сказала:

— Не понимаю, как можно забирать в армию моего сына: он же идиот.

Но сержант, едва повернув голову в ее сторону, говорит:

— А все остальные тут, по-вашему, кто? Энштейны? — И давай орать пуще прежнего.

Мне тоже от него досталось, но потом я загрузился в автобус, и мы отъехали.

В школе-дурке на меня никто не орал, но потом началось: тренер Феллерс, тренер Брайант, ихние амбалы, а теперь еще и в армии. Но я вам так скажу: громче и дольше всех орали вояки. На них было не угодить. И притом они, в отличие от тренеров, не пеняли тебе за глупость и тупость, а все больше взывали в той или иной форме ко всяким не приличным частям тела и их работе, так что любой разнос начинался словами: иблан или жопа. Я вот думаю: не служил ли Кертис до универа в армии?

Вобщем, тряслись мы в автобусе часов, наверно, сто, пока не приехали в Форт-Беннинг, это в штате Джорджия, и в голове крутилось только 35: 3 — это счет, с которым мы вынесли команду «Джорджия догз». В казарме условия чуть получше, чем были в Обезьяннике, но жратва — это ужас какой-то, зато порции большие. А вобще на протяжение следущих месяцев мы только и делали, что выполняли приказы да выслушивали, как на нас орут. Нас учили обращению с автоматом, метанию ручной гранаты и как ползать по пластунски. В остальное время нам устраивали марш-броски, посылали чистить гальюны и по всякому загружали. Форт-Беннинг запомнился мне восновном тем, что там не оказалось ни одного человека на много умней меня, от чего, конечно, у меня гора сплечь.

Вскоре после прибытия схлопотал я наряд на кухню за то, что во время учебных стрельб нечайно прострелил бак водокачки. Прихожу на кухню и слышу, что повар толи приболел, толи что, и какой-то перец, тыча в меня пальцем, распорежаеца:

— Гамп, становись к плите!

— Я никогда у плиты не стоял. А что готовить-то? — спрашиваю.

— Да без разницы, — отвечает. — Тут тебе не дворец «Сам-Соси»[11], усек?

— Может, рагу? — поцказывает кто-то другой. — Самое простое.

— А это что? — спрашиваю.

— Пошарься в морозилке и в кладовой, — говорит тот же парень. — Что найдешь — тащи сюда, и пусть варица.

— А вдруг невкустно получица? — забеспокоился я.

— Да не гребет. Ты тут часто вкустное жрал?

Это, конечно, в точку.

Короче, притаранил я все, что мог, из морозильных камер и из кладовой. Нашел консервы: помидоры, фасоль, персики, а по мимо этого, бекон, рис, пакеты муки, мешки с картошкой и уж не знаю, что еще. Свалил это все на столешницу и спрашиваю кого-то из парней:

— А варить-то в чем?

— В чулане котлы есть, — отвечает, но когда я заглянул в чулан, там обнаружились только котелки маленькие, в таких на две сотни ртов ничего не сваришь — тем более какую-то рагу.

— Может, у летенанта спросишь, — советует кто-то.

— Он на учениях, — отвечает другой.

— Ну, не знаю тогда, — говорит первый, — но наши парни вернуца голодные как волки, так что сображай быстрее.

— А вот это подойдет?

В углу кухни громоздилась гиганская железная емкость шести футов в высоту и пяти в обхвате.

— Вот это? Да это ж паровой котел, бляха-муха. В нем готовить нельзя.

— Почему это? — удивился я.

— Да фиг его знает. Только на твоем месте я бы не рисковал.

— А он уже горячий. И вода залита.

— Ну, как знаешь, — услышал я в ответ. — Фигли нам тут с тобой препираца — у нас своих дел до жопы.

Вобщем, решил я паровым котлом воспользоваца. Откупорил все консервы, картошки начистил, бросил в тот же котел мясо какое-то, добавил луку, моркови, а потом влил туда же кетчупа и горчицы бутылок десять или двацать даже. Примерно через час по кухне поплыл запах стряпни.

— Как там ужин? — интересуеца кто-то.

— Сейчас, — говорю, — пробу сниму.

Отщелкиваю замок крышки, проверяю эту рагу, она кипит-бурлит, на поверхность то луковитца всплывет, то картофелина.

— Дай-ка я. — Один из парней взял жестяную кружку и зачерпнул. — Нет, — говорит, — не разварилось еще. Ты жару добавь, наши с минуты на минуту припруца.

Прибавил я жару — и точно, рота возвращаеца со стрельбища. Слышно, как ребята в душе плещуца, как одеваюца, и очень скоро потянулись в столовку.

А жратва-то не готова. Я вторично попробовал свою рагу и убедился, что она местами еще жестковатае. Из столовки недовольный ропот доносица, а там и ложками по столам застучали, и хором права качать начали, а я все над этим варевом калдую.

Еще через полчаса они реально тюремный бунт устроили: уже и вилками колотят, и ножами. Понял я, что тянуть больше нельзя, и поставил жар на максиум, а сам перенервничал, конечно, и тут врываеца старший сержант.

— Что за бардак? — кричит. — Где ужин для личного состава?

— Почти готов, сержант, — отвечаю, но тут котел начинает тарахтеть и дрожать. С боков пар валит, одна ножка от пола оторвалась.

— Это еще что? — вскинулся сержант. — Ты в паровом котле жратву варишь?

— Так ведь это ужин, — ответил я, и сержант удивленно вытаращился.

Его аж перекосило, будто перед неминуемой оварией, и тут котел как жахнет.

Что было дальше, точно не знаю. Помню только, что у столовой сорвало крышу, а стекла и двери повылетели.

Ну, еще посудомоя впечатало в стену, а тот парень, что чистую посуду составлял, по воздуху полетел, как пуля.

Каким-то чудом мы с сержантом уцелели, а потом кто-то обьеснил, что так бывает при взрыве гранаты: если стоишь совсем близко, тебя даже не зацепит. Правда, с нас сорвало всю одежу, но почему-то на голове у меня остался поварской колпак. И конечно, с головы до ног облепило нас хрючевом… Видок был такой… неуписуемый, очень, очень странный.

И вот еще что поразительно: кто в столовке находился, тоже не пострадали. Как сидели за столом, так и застыли, будто контуженные, только ужином заляпанные. Так ведь они сами устроили такой кипеш из-за того, что им вовремя жрать не подали!

Тут в столовой внезапно появился наш ротный.

— Что за бардак? — орет — Какого черта? — Тут он заметил нас с сержантом и рявкнул: — Сержант Кранц! Вы ли это?!

— Гамп! Котел! Рагу! — Слегка оклемавшись, сержант схватил со стены тесак для разделки туш. — Гамп! Котел! Рагу! — вопил он, гоняясь за мной с тесаком.

Я в дверь — и он туда же, бежал за мной через весь плац, оттуда до офицерского клуба, потом до автобазы, но я, конечно, от него оторвался — тренеровки даром не пропали, но, как видно, чем-то я здорово ему насолил.

Осенью в казарме вдруг задребезжал телефон: звонил Бубба. Он сказал мне, что его тоже выперли со спортивного факультета, лишив степендии, посколько нога у него никак не зажевала. Но звонил он для того, чтобы узнать, не собираюсь ли я в Бирмингем, на игру с громилами из Миссисипи. Жаль, конечно, но после взрыва парового котла — а с тех пор уже год минул — меня каждую субботу назначали дежурным по казарме. Ладно, зато я, пока чистил гальюн, смог послушать репорташ по радио.

В конце третьего периода счет был почти равным — 38: 37 в нашу пользу, и Змей оказался героем дня. Но потом эти громилы из Миссисипи сумели сделать тачдаун. Всего за минуту до свистка. Начался четвертый период, и у нас больше не было таймаутов. Я про себя молился, чтобы Змей в этот раз не сделал так, как в финале Апельсинового кубка, то есть не загубил бы игру, отправив мяч за линию, и что вы думаете? Именно это он и сделал!

У меня просто сердце в пятки ушло. Но тут все заорали так, что на некоторое время заглушили коментатора, а когда утихли, оказалось, что Змей выполнил фейк, а на самом-то деле передал мяч Кертису, и тот сделал победный тачдаун. Вот на сколько умен тренер Брайант! Он правильно ращитал, что эти ребята из Миссисипи по своей тупости решат, что мы второй раз подряд наступаем на одни и те же грабли.

Так что я, конечно, обрадовался и подумал еще: интересно, смотрит ли трансляцию Дженни Каррен и вспоминает ли меня?

В прочем, все это не имело значения, посколько через месяц нас перебросили за океан. Почти год отлаживали, как роботов, для отправки за десять тыщ миль от дома — без приувеличения! Отправили нас во Вьетнам, но сказали, что это на много лучше, чем было весь прошлый год. Вот это как раз оказалось приувеличением.

Прибыли мы во Вьетнам в феврале, и нас тут же погрузили в фургоны-скотовозы для отправки из Кинхона на гористый берег Южно-Китайского моря, в городок под названием Плейку. Доехали благополучно, по красивым местам — повсюду банановые деревья, пальмы и рисовые поля, на которых трудились низко рослые, раскосые местные крестьяне. Мы вели себя дружелюбно, они нам тоже махали.

Гора Плейку распозновалась издалека по висевшему над ней облаку красноватой пыли. А на поцтупах к городу теснились такие убогие лачуги, каких я даже в Алабаме не видывал. Под полотняными навесами жались друг к другу местные жители, сплошь беззубые, а детишки бегали голышом — короче, нищета. Добравшись до штаба бригады и базы огневой поддержки, ничего особо плохого опять же было не заметно, если не щитать этой красной пыли. На первый поверхносный взгляд там, в принципе, ничто не предвещало — кругом тишь да гладь, все раз чищено, выметено, тянуца, на сколько хватает глаза, ряды палаток. И не скажешь, что в этих краях война идет. Можно подумать, приехали мы обратно в Форт-Беннинг.

Однако нам сказали, что такая тишина обьесняеца перемирием: у местных начался какой-то празник, новый год, что ли, Тет по ихнему или типо того. У нас, конечно, гора сплечь, посколько сперва-то мы струхнули. Но эта тишь да гладь оказалась не долгой[12].

Вернувшись в расположение части, нас отправили на помывку в бригадный душ. Оказалось, бригадный душ — это не глубокая яма, к которой подогнали три или четыре автоцистерны, и нам приказали снять форму, акуратно сложить на земле, а самим залазить в яму, где нас принялись сверху поливать водой.

Это было очень кстате, посколько мы уже с неделю не мылись и слегка запаршивели. Плещемся мы в этой яме, нас поливают из шланга, все путем, и вдруг стало резко темнеть, а потом раздался какой-то не понятный звук, кто-то из поливальщиков завопил: «Летит!» — и тут всех, кто стоял на краю ямы, как ветром сдуло, а мы стоим на дне ямы нагишом, переглядываемся, и вдруг грянул сильнейший взрыв, потом второй, и все, крича и ругаясь, стали думать, как бы дотянуца до своей формы. Вокруг рвуца снаряды, кто-то крикнул: «Ложись!» — что, конечно, было излишне, посколько мы и так ползали по дну ямы: посмотреть со стороны — червяки, а не люди.

Следущая взрывная волна окатила нас говном, все заорали пуще прежнего, а парни в дальнем конце ямы начали вдобавок истекать кровью и зажимать поврежденные части тела. Все поняли, что яма — укрытие не надежное. Откуда ни возьмись на кромке замаячил сержант Кранц и гаркнул, чтобы мы вылазили и двигались за ним. Дождавшись краткого промежутка в этой кононаде, мы выволокли свои задницы из ямы. И тут мне открылось такое, что боже упаси. На земле валялось четверо или пятеро наших поливальшиков, даже не похожих на людей, до такой степени они были изувечены — как через хлопкоуборочный комбайн пропущенные. А посколько я раньше мертвецов не видал, для меня ужасней и страшней этой сцены не было ни до, ни после.

Сержант Кранц сделал нам знак ползти за ним, и мы подчинились — видел бы нас кто-нибудь с верху! Полторы сотни голых мужиков, извиваясь, ползут по земле длинной цепью…

На територии части были вырыты стрелковые окопы, и сержант Кранц запихнул нас по три-четыре человека в каждый одиночный окоп. Я пожалел, что уполз из ямы, В этих норах мы оказались по пояс в затхлой, склизкой жиже, образовавшейся после дождей, причем в ней кишели, извивались и прыгали лягухи, змеи, жуки и всякая мерзость. Застряв там на всю ночь, мы остались без ужина. К расцвету обстрел затих, мы по команде выволокли свои задницы из этих окопов, отыскали свою форму, оружие и стали готовица отражать наступление вьетконговцев.

Мы, салаги, особой пользы принести не могли, и командиры, даже не зная, куда нас поставить, приказали нам охранять периметр с юга, где находился офицерский гальюн. Но там было еще хуже, чем в стрелковых окопах, посколько один снаряд угодил прямо в выгребную яму и разметал по територии не меньше двух центнеров офицерского говна.

Торчали мы там весь день, без завтрака, без обеда, а на закате снова начался обстрел, и каждому пришлось залечь мордой в говно. Ох, до чего же мерзопакостно!

Наконец кто-то собразил, что мы, вероятно, оголодали, и приказал доставить нам сухпаек. Мне досталась холодная яишница с ветчиной, причем на жестянке стоял срок годности: «1951». За едой все стали обмениваца слухами. Одни утверждали, что город Плейку занят косоглазыми, другие — что на нас вот-вот сбросят атомную бомбу, а снаряды — это так, разминка была. Еще поговаривали, будто обстреливают нас вовсе даже не местные, а толи австралийцы, толи голанцы, толи норвежцы. Мне лично было пофигу. Говно эти слухи.

На следущий день мы мало по малу начали обживаца около южного периметра. Вырыли себе стрелковые окопы, а из досок и листов жести, прилетевших из офицерского гальюна, соорудили над ними не большие защитные козырьки. В прочем, налетов больше не последовало, да и вторжения узкоглазых, в которых нужно стрелять, не случилось. Сдаеца мне, не такие они дураки, чтоб гальюн атаковать. На протяжении трех или даже четырех суток нас обстреливали по ночам, но в то утро, когда обстрел прекратился, к нашему ротному подполз комбат, майор Боллз, и сказал, что нам нужно двигаца к северу, в джунгли, на выручку Третьей роте, попавшей в окружение.

Прошло совсем не много времени, и летенант Хупер приказал нам «седлать коней», тогда все принялись набивать карманы жестянками с сухпайком и гранатами. Тут у нас возникла своего рода дилема: с одной стороны, гранатой утолить голод затруднительно, а с другой, она тоже лишней не бывает. Вобщем, загнали нас в вертушки, и мы полетели.

То, что Третья рота оказалась в полной заднице, мы поняли уже на подлете. Из джунглей поднимались дым и гарь, с верху нам были видны образовавшие проплешины, земля сотрясалась от взрывов. Не успели мы высадица, как по нам открыли огонь. Один вертолет подбили еще в воздухе, и это была полная жесть: ребята сгорали заживо, а мы ничем не могли помочь.

Меня назначили таскать боеприпасы для пулемета — сказали, что моя комплекция для этого хорошо подходит. Перед загрузкой в вертушки отдельные личности стали просить меня взять к себе их гранаты, чтоб они захватили побольше сухпайков, и я согласился. От меня кусок не отвалица. А сержант Кранц в добавок нагрузил меня здоровенной канистрой воды, которая тянула на двацать кило. И еще перед самой отправкой наш Дэниелс, которому доверили станину для пулемета, обдристался и не смог вылететь вместе со всеми, так что пришлось мне и станину тащить. Если прикинуть общий вес, это было все равно что волохать на себе бугая из числа небраскинских кукурузников. С той только разницей, что тут мы в игры не играли.

Когда уже сморкалось, мы получили приказ выдвинуца в гористый район и помочь Третьей роте, которая толи взяла в кольцо противника, толи сама попала в окружение — смотря чему верить: дяде Сэму или личным наблюдениям.

Вобщем, когда мы высадились, кругом падали снаряды, а вокруг лежало с десяток тяжело раненых, которые со всех сторон стонали и рыдали, заглушая все остальные звуки. Что до меня, я сгибался под тяжестью боеприпасов, канистры, станины и собственной приблуды — бросить-то ничего нельзя. Проползая с грузом мимо щелевого убежища, я услышал, как сидевший там парень говорит своему товарищу: «Глянь, какая образина: вылитое чудовище Франкенштейна!» — и уже хотел ответить, что, дескать, нашел ты время и место шутки шутить, но… чтоб мне сдохнуть! Второй, молчавший солдат выскочил из укрытия и зовет:

— Форрест! Форрест Гамп!

И кого я вижу?! Это же Бубба!

Выходит, для футбола нога Буббы оказалась не годна, а для службы в армии за полмира от дома сгодилась. Вобщем, доволок я свой груз до места, а потом Бубба подполз ко мне, и в минуты затишья (наступавшего при каждом приближении наших самолетов) мы с Буббой наконец-то поделились новостями.

Он расказал, что Дженни Каррен тоже бросила универ и уехала протестовать с какими-то поцефистами или типо того. А еще — что Кертис дал по морде университецкому копу, когда тот выписал ему штраф за неправильную парковку, а затем пинками гонял этого блястителя закона по всему кампусу, покуда не появились прецтавители власти, которые набросили на Кертиса большую сеть и так отволокли в участок. За это тренер Брайант заставил Кертиса после тренеровки намотать лишних пядесят кругов — в виде наказания.

Во дает Кертис.

6

Ночь тянулась долго, приткнуца негде. Наши самолеты летать не могли, а потому нас, щитай, весь вечер без наказано поливали огнем. Меж двух пригорков была не большая лощина, одну высоту удерживали мы, другую они, и бой велся за эту лощину — для чего и кому понадобился тот клочок глинистой грязи, никто не понимал. Впротчем, сержант Кранц постоянно твердил, что понимать — не наше дело, наше дело — приказы выполнять.

И очень скоро сержант Кранц, подойдя к нам, начал отдавать приказы. Велел перетащить пулемет метров на пядесят и установить слева от огроменного дерева, торчавшего посреди лощины, причем в безопастное место, чтобы нас не поцтрелили нахрен. Из того, что я видел и слышал, было понятно, что такой вещи, как безопастное место, вобще не бывает, включая и то, где мы находились в данный момент, но сновать по этой лощине было бы полным апсурдом. А куда денешься — я старался все выполнять как можно лучше.

Мы с пулеметчиком Боунзом, с Дойлом — поднощиком боеприпасов, как и я, и еще с двумя парнями выпозли из своих нор и стали продвигаца по не большому склону. На полпути нас засекли узкоглазые и открыли огонь из пулемета. Тем не менее мы скатились до низу и от греха подальше рванули в джунгли. Не помню, какое это было растояние в метрах, но почти такое же, как в ярдах, так что, оказавшись вблизи большого дерева, я и говорю Дойлу:

— Может, пора забирать левее.

А он смотрит на меня как зверь и шипит:

— Засунь язык в жопу, Форрест, там узкоглазые.

И верно: под деревом на корточках сидели шесть или восемь местных — перекусывали. Дойл взял гранату и, выдернув чеку, бросил ее в сторону дерева, но слишком высоко. Граната разорвалась в воздухе, узкоглазые загалдели по своему — и тогда Боунз застрочил из пулемета, а двое других метнули еще пару гранат для полного комплекта. Все это заняло не более минуты, и когда вновь наступила тишина, мы стали продвигаца.

Выбрали мы место для пулемета и затихарились до темноты, а там и на всю ночь, но ничего не произошло. С разных сторон до нас чего только не доносилось, но нам никто не досаждал. Квелые, голодные, но зато целые и не вредимые, встретили мы расцвет. Вскоре прибыл посыльный от сержанта Кранца и сообщил, что после полного уничтожения нашей авиацией засевших тут местных в нашу лощину выдвинеца Третья рота, буквально в щитаные минуты.

Все верно: прилетели самолеты, сбросили свой боезапас и зачистили лощину от узкоглазых. Нам было видно, как Третья рота движеца по гребню, чтобы спустица в лощину, но не успели они ступить на склон, как все орудия в мире, включая минометы, принялись их растреливать, и поднялась не вобразимая сумятица. С наших позиций никаких вьетнамцев видно не было — их скрывали густые, как щетка, джунгли, но пальба не прекрощалась. Может, подключились голанцы или норвежцы даже, кто их знает?

Наш пулеметчик Боунз сильно психанул, так как уже понял, что стреляют где-то впереди нас, то есть узкоглазые находяца между нами и нашими позициями, иными словами, мы отрезаны от своих! Он сказал, что рано или поздно если они не сомнут Третью роту, то вернуца восвояси этой же дорогой, и если наткнуца на нас, то мало нам не покажеца. То есть он имел в виду, что хорошо бы нам смотаца отсюда побыстрее.

Собрали мы свою приблуду и только начали подъем, как Доул внезапно глянул в низ и в право, на дно лощины, и увидел целую толпу вновь прибывших узкоглазых, вооруженных до зубов: они поднимались по склону навстречу Третьей роте. Конечно, лучше всего было бы нам с ними задружица, забить на прошлые обиды, но так не бывает. Нырнули мы в высокие заросли, чтобы дождаца, когда узкоглазые поднимуца на пригорок. И тогда Боунз дал пулеметную очередь, единым махом уложив человек десять или пятнацать даже. Мы с Дойлом и двое других метали гранаты, и перевес был теперь на нашей стороне, но Боунз, как на зло, расстрелял всю ленту. Я заправил новую, но когда он уже приготовился нажать на гашетку, его голову разнесла вьетнамская пуля. Боунз лежал на земле, все еще цепляясь за пулемет, как за бесценную жизнь, которую только что потерял.

Господи, какая же это была жесть, а дальше могло стать только хуже. Страшно было подумать, что сделают с нами вьетнамцы, если мы попадем к ним в лапы. Я позвал Дойла, чтобы держаца вместе, но ответа не было. Высвободив из пальцев бедняги Боунза пулемет, я сам подполз к остальным, но и Дойл, и двое других лежали на земле. Те двое были убиты, а Дойл еще дышал. Перепугавшись, я взвалил его, как мешок, на плечо и ринулся на пролом через кустарник в сторону Третьей роты. Под обстрелом пробежал, наверно, ярдов двацать и подумал, что наверняка словлю пулю в зад. Но в этот миг шмыгнул я в какую-то прогалину и оказался на лужайке, поросшей низкими травами и, к моему изумлению, полностью занятой узкоглазыми, которые лежали на земле, смотрели в другую сторону и вели стрельбу — так мне показалось — по Третьей роте.

И что делать? Сзади враг, впереди враг — а теперь еще и под ногами у меня враг. Ну не знал я, как мне быть, а потому просто рванул в перед, да еще заорал во все горло. Наверно, я просто потерял голову, посколько дальнейшего просто не помню. Очнулся уже среди наших, все хлопали меня по спине и поздравляли, как будто я сделал тачдаун.

Но похоже, перед этим я нагнал такого страху на узкоглазых, что они убрались восвояси. Опустил я Дойла на землю, им занялись санитары, а командир Третьей роты подошел ко мне, начал жать руку и приговаривать, какой я отличный парень. А потом и говорит:

— Гамп, каким, черт возьми, образом ты провернул такой номер?!

Наверно, он ждал моего расказа, но я и сам не знал, как это вышло, и только сказал:

— Мне бы по маленькому!

Командир как-то странно на меня посмотрел, потом остановил взгляд на сержанте, который тоже к нам подошел, и сержант Кранц выдавил:

— Гамп, иди за мной, горе мое! — И отвел меня за дерево.

В тот вечер мы с Буббой оказались в одном окопе и поужинали своими сухпайками. Затем я достал подаренную Буббой гармонику и заиграл. Непривычно было слышать в джунглях «О, Сюзанна!»[13] и «Дома, на ранчо»[14]. У Буббы была не большая коробка шоколадных конфет, присланных мамой, — с начинкой и без, мы съели по несколько штук. И вот что я вам скажу: от вкуса этих конфет у меня пробудились кой-какие воспоминания.

Потом пришел сержант Кранц и спрашивает, где канистра. Я обьеснил, что оставил ее в джунглях, посколько должен был нести Дойла, а так же пулемет. Вначале мне показалось, что сейчас он отправит меня назад за казенным имуществом, но он все-таки этого не сделал. Просто кивнул и добавил, что теперь, когда Дойл ранен, а Боунз убит, мне придеца стать пулеметчиком. Я не понял: а кто же будет таскать боеприпасы и станину, но он сказал, что опять же я, посколько больше некому. Тогда Бубба вызвался подсобить, но, конечно, при условии перевода в нашу роту. Сержант Кранц с минуту поразмыслил, а потом предположил, что организовать это будет не сложно, потому как в Третьей роте не набереца личного состава даже для чистки гальюнов. Вот так мы с Буббой снова оказались вместе.

Время тянулось так медленно, что мне уже мерещилось, будто оно потекло вспять. Вверх по склону, вниз по другому. Иногда наткнешься на вьетконговцев, иногда нет. Сержант Кранц сказал, чтобы мы не брали в голову, посколько на самом деле мы идем маршем в Штаты: вот щас минуем Вьетнам, потом пересечем Лаос, дальше Китай и Россию, дойдем до Северного полюса, а оттуда до Аляски рукой подать, там-то и подберут нас наши мамы. А Бубба потом мне сказал: чего ты его слушаешь, он же просто идиот.

В джунглях жизнь простая — толчка нету, спишь на земле, как животное, ешь прямо из банки, вымыца негде, одежда истлевает. Раз в неделю я получал письмо от мамы. Она писала, что дома все хорошо, вот только школьная команда по футболу с моим уходом больше не выграла ни одного чемпионата. По мере возможности я отвечал, но не знал, про что написать, чтоб она снова не разрыдалась. А потому писал кратко: мол, здесь не мало интересного и отношение к нам замечательное.

Еще я отправил маме письмо для Дженни Каррен и попросил узнать у ее родных, нельзя ли переслать его Дженни по тому адресу, где она сейчас проживает. Но ответа не получил.

А тем временем мы с Буббой спланировали, чем займемся после армии. По возвращении домой купим лодку для ловли креведок и начнем промысел. Бубба родом из Байю-Ла-Батре, всю жизнь на таких лодках подрабатывал. Он сказал, что нам, возможно, дадут кредит, и мы будем по очереди капитанить, а жить можно прямо на лодке. Бубба давно все прощитал: сколько потребуеца добыть креведок для погашения кредита, сколько для покупки горючего, какую сумму выделять на питание — а что останеца, можно и прокутить. Я уже рисовал у себя в голове такие картины: стою это я за штурвалом лодки, а еще лучше — сижу на корме и смакую креведки! Но Бубба сказал:

— Обломись, Форрест, ты нас по миру пустишь. Креведки жрать нельзя, пока не начнем получать прибыль!

Ну ладно, я не спорил — резон в этом есть, понял, не дурак.

Потом исподволь начался дождь и не прекращался два месяца. Мы изучили самые разные виды осадков, за исключением, пожалуй, града. Видели тонкие струйки и ливни как из ведра. Видели, как дождь сыплеца прямо, косо, а порой вроде как с низу в верх. Но и обязаностей своих не забывали: восновном карабкаца по склонам и высматривать узкоглазых.

И выдался случай, когда мы их нашли. Наверно, у них проводился какой-то узкоглазый съезд, который можно сранить с муровейником: только что ничего не было, а наступишь — и все кишит муровьями. Наши самолеты в тот день летать не могли, так что через пару минут нам пришлось совсем туго.

Надо признать, что вьетнамцы застигли нас в расплох. Мы шли через какую-то рисовую делянку, и вдруг на нас со всех сторон полилась какая-то дрянь, началась пальба. Наши заорали, завопили, кто-то словил пулю и упал. Раздалась команда «Отходим!». Подхватив пулемет, повернул вместе со всеми к пальмовой рощице — там заодно и дождь пересидеть можно. Заняли мы круговую оборону, приготовились к долгой ночи, и тут я вдруг заметил, что Буббы с нами нет.

Кто-то вспомнил, что на рисовой делянке он еще был с нами, но словил пулю, и у меня вызвалось:

— Мать-перемать!

Сержант Кранц услышал и говорит:

— Гамп, туда нельзя!

Да мне пофигу.

Бросил я пулемет, чтоб легче было бежать, и помчался на рисовую делянку, к месту, где в последний раз видел Буббу. Но на полпути я споткнулся об парня, тяжело раненого, из второго взвода, он на меня смотрит, руками тянеца, а я думаю: зараза, как же быть? Подхватил я его с земли, забросил себе на спину — и дёру. Со всех сторон пули летят и эта жидкая дрянь. А я не могу в толк взять: какого хера мы тут жилы рвем? Одно дело — футбол. Но это? Не понимаю. Проклятье!

Приволок я этого парня, положил на землю, а сам назад и там, о черт! — натыкаюсь на другого. Нагнулся, чтоб его поднять, а у него мозги наружу вывалились — оказалось, покойник: у него затылок вчистую снесло. Дьявольщина!

Бросил я его, стал искать Буббу — и нашел, с двумя ранами в груди. Говорю ему:

— Бубба, все будет хорошо, слышишь меня, черт побери! Мы с тобой еще купим эту лодку и все, что надо!

Отнес я его к нашим и опустил на землю. Перевел дух, гляжу, рубашка у меня насквозь мокрая от крови и сине-желтой слизи из ран Буббы, а Бубба смотрит на меня и спрашивает:

— Йоп… Форрест, почему так случилось?

Ну что я мог ответить?

Тогда Бубба попросил:

— Форрест, сыграй мне что-нибудь, а?

Достал я губную гармошку и заиграл — щас уже не помню, какую песню. А Бубба такой:

— Форрест, будь другом, сбацай «Вниз по Суванни»[15].

И я ответил:

— Конечно, Бубба!

Протер гармошку — и тут как начали снова стрелять, а я, главное дело, знаю, что мне нужно быть на позиции с пулеметом, но про себя говорю: до пошло оно все — и снова заиграл.

Я даже не заметил, как утих дождь и над головой показалось странно-розовое небо. От этого отсвета все сделались похожи на мертвецов, а узкоглазые почему-то прекратили огонь, и мы тоже. А я в который раз играл «Вниз по Суванни», опустившись на колени рядом с Буббой и стараясь поудобней его положить, когда санитар вкалывал ему лекарство. Бубба вцепился мне в ногу, глаза его затуманились, и это жуткое розовое небо как будто вытянуло из него последний румянец.

Он попытался что-то сказать, и я придвинулся еще ближе, чтобы получше расслышать. Но мне это не удалось. Тогда я спросил санитара:

— Ты слышал, что он сказал?

И санитар оветил:

— «Домой». Он сказал «домой».

Бубба умер. Вот и все, что я могу об этом расказать.

Хуже той ночи я не припомню. Наши не могли нам помочь, потому как снова начался дождь, а узкоглазые подошли к нам так близко, что стали слышны ихние разговоры. Первый взвод вступил в рукопашную. На расцвете вызвали самолет с напалмом, но он сбросил эту гадость почти прямо на нас. Наши парни, обожженные и ругаясь на чем свет стоит, начали с выпученными глазами выбегать на открытое место. Джунгли полыхали, будто собирались дождь высушить.

Вот тогда-то меня и ранило — причем в зад, вот же угораздило. Среди всеобщей сумятицы я даже не заметил, когда это произошло. А потом до того перепугался, что бросил пулемет, так как все равно не мог стрелять, спрятался за дерево, свернулся клубком и заплакал. Буббы больше нет, лодки для ловли креведок тоже нет, а ведь он был моим единственным другом, если не щитать Дженни Каррен, но у нее из-за меня были сплошные заморочки. И если б не мысли о маме, я бы там остался и умер, либо от старости, либо не важно от чего еще.

Но через какое-то время вертушки доставили нам подмогу, да и напалмовая бомба, как видно, отпугнула узкоглазых. Они, наверно, прикинули на счет нас: если уж мы так поступаем со своими, то их, местных, уж точно не пощадим.

Когда началась эвакуатция раненых, ко мне подошел сержант Кранц, весь опаленный, в обгоревшей форме, будто его только что из пушки выстрелили заместо пушечного ядра, и говорит:

— Гамп, ты вчера проевил себя с самой лучшей стороны, парень, — и предложил мне сигарету.

Я сказал, что не курю, и он кивнул:

— Возможно, Гамп, ты не семипядий во лбу, но зато ты чертовски хороший солдат. Мне бы сотню таких, как ты.

Потом он спросил, болит ли рана, и я сказал «нет» — соврал.

— Ты хоть понимаешь, Гамп, что сегодня отправляешься домой? — напомнил он.

Тогда я спросил, где Бубба, и сержант Кранц как-то странно на меня покосился.

— Скоро будет, — сказал он.

Я спросил, можно ли нам с Буббой полететь вместе, но сержант Кранц сказал, что Бубба отправица последним, так как он погиб.

Здоровенным шприцом вкатили мне укол с какой-то дрянью, от этого сразу полегчало, но на последок, перед тем как отключица, я схватил сержанта Кранца за руку и сказал:

— Я не для себя прошу, но вы уж, пожалуста, загрузите Буббу в вертушку сами и проследите, чтоб ему было удобно.

— Будь уверен, Гамп, — ответил он. — Черт побери, не вижу препятствий — разместим его в первом классе.

7

В госпитале Дананга провалялся я без малого два месяца. Условия в лечебных учереждениях бывают и получше, но койки у нас были оборудованы противомоскитными сетками, а дощатые полы подметались два раза в день — я уж от такого отвык.

У некоторых пациентов, доложу я вам, ранения были на много тяжелей моего: молодые парни, бедняги, потеряли кто руку, кто ногу, кто вобще неизвестно что. Одному пуля в живот попала, другого в грудь ранило, третьему лицо разворотило. По ночам у нас было как в камере пыток: ребята выли, плакали, звали маму.

На соседней койке лежал летенант один, Дэн, который подорвался в танке. На нем живого места не было: весь в ожогах, из туловища трубки торчат, но я ни разу не слышал, чтобы он вскрикнул. Разговаривал всегда тихо, спокойно, и через пару дней мы с ним подружились. Летенант Дэн был родом из Коннектикута и до войны работал учителем истории. Его, как умного, отправили на офицерские курсы, где повысили до летенанта. Все летенанты, встречавшие мне в армии, были не большого ума, вроде меня, они даже рядом с Дэном не стояли. У него была своя философия, которая обьесняла, почему мы сюда попали: якобо мы совершали дурные поступки из добрых побуждений, а может, наоборот, но в любом случае — за свои неправильные поступки. Как офицер-танкист, он говорил, что с нашей стороны обсурдно вести военные действия в такой болотистой и холмистой местности, почти не проходимой для танков. Я расказал ему про Буббу и про многое другое, а он грусно так покивал и заметил, что еще многим таким, как Бубба, суждено погибнуть, пока длица эта мясорубка.

Примерно через неделю перевели меня на другое отделение, для выздоравливающих, но я каждый день приходил в интенсивную торопию — посидеть с летенантом Дэном.

Бывало, играл ему на губной гармошке, он это любил очень. Мама давным-давно отправила мне упаковку шоколадок «Хёршиз», но нашли они меня только здесь, в госпитале, и я первым делом решил угостить Дэна, но у него организм принимал только то, что поступало через трубки.

Я щитаю, общение с летенантом Дэном, наши разговоры наложили огроменный отпечаток на мою последущую жизнь. Понятное дело: раз я идиот, мне филосовствовать не положено, а может, у моих знакомых просто времени не было заводить со мной подобные беседы. У летенанта Дэна, к примеру, философия была такая: все, что с нами случаеца, и вобще все, что происходит на земле, подчиняеца законам природы, которые управляют вселенной. Взгляды его по этому вопросу были для меня через чур сложными, но суть я все же улавливал и от этого мои собственные взгляды во многом стали меняца.

Всю свою жизнь я нифига не понимал, что происходит вокруг. Ну, допустим, случаеца какое-то одно событие, потом другое, третье, но в половине случаев никакого смысла в этом не видать. А по мысли Дэна, все эти события укладываюца в определенную схемму, и чтоб у тебя в жизни все было пучком, необходимо сперва выеснить, каково же твое место в этой схемме, а после на нем удержаца. И, проникнувшись этой мыслью, для меня многое проеснилось.

Шла неделя за неделей, и задница моя поджевала как нельзя более лучше. Доктор сказал, что у меня шкура типо как у «носорога». В госпитале имелась комната отдыха, и посколько заняца особо было нечем, я раз туда забрел и увидел, как двое парней играют в пинпонг. Не много понаблюдав, я попросился с ними, и они меня приняли. Первые очка примерно два я продул, но потом обоих вынес. Один мне говорит: «Такой слон, а довольно шустрый». Я только кивнул. И потом старался играть хотя бы по немногу, но каждый день и — вы не поверите — насобачился.

После обеда ходил проведать летенанта Дэна, а по утрам был предоставлен сам себе. Мне разрешалось при желании выходить за територию госпиталя, нам предоставляли автобус, и мы с ребятами ездили в город, а там могли расходица кто куда и покупать всякую фигню в местных лавчонках. Но мне это было без надобности, я просто гулял по Данангу и разглядывал доскопримечательности.

Прямо на набережной распологался не большой рыночек, где торговали рыбой, креведками и другими моря продуктами, и однажды я прикупил там не много креведок, чтобы на кухне в госпитале мне их отварили — получилось объедение. Я бы с радостью и летенанту Дэну дал попробовать. Он предложил мне их размять, а потом попросить дежурную сестру ввести их ему в организм через трубочку, но я догадался, что это шутка.

Той ночью, лежа на койке, я думал о Буббе — как, должно быть, ему бы понравились эти креведки, и еще про покупку лодки. Бедняга Бубба! На следущий день я спросил летенанта Дэна, как все-таки получилось, что Бубба погиб, по какому такому дурацкому закону природы? Не много подумав, он ответил:

— Знаешь, Форрест, не все законы нам на руку. Но, как ни крути, это законы. Сам посуди: если в джунглях тигр сцапает обезьяну, обезьяне — капец, а тигру празник. Вот так-то!

Через несколько дней, снова придя на рыбный рынок, мне бросился в глаза щуплый такой раскосый торговец креведками. Я спросил, откуда у него такая уйма креведок? Тот залопотал на своем языке, посколько не знал по-нашему. Пришлось растолковать ему жестами, как принято у индейцев и других народностей, и он въехал! И поманил меня за собой. Я сперва заподозрил не доброе, но он вроде как улыбался, ну, думаю, ладно.

Прошли мы по берегу, наверно, с милю или около того, мимо лодок и всякой хрени, но ни в одну лодку он меня не зазывал. А привел туда, где у воды было не то болотце, не то прудик, в котором он раставил провлочные сетки, и во время прилива дотуда поднималась вода Китайского моря. Этот чертяка добывал там креведок! Взял он децкий сачок, зачерпнул — и пожалуста: креведок десять поднял или двенацать даже. Несколько штук отложил для меня в пакетик, а я ему за это дал шоколадку «Хёршиз». На радостях торговец чуть не запрыгал.

В тот вечер у Штаба оперативно-тактической групы показывали кино на открытом воздухе, и я решил пойти, но как нагрех в первом ряду возникла не шуточная потасовка и одного бузотера зафигачили прямо в экран, да так, что бедняга насквозь прошел, вот и все кино. Потом, без сна лежа на койке, меня вдруг осенило. Я придумал, чем займусь, когда меня отпустят из армии! Вернусь домой, найду не большую запруду возле залива и налажу добычу креведок. Может, покупку парусной лодки мне без Буббы ниасилить, но можно же побродить по болотам и раставить сети — так я и поступлю. Бубба был бы доволен.

После этого я не одну неделю изо дня в день по утрам добирался до того места, где добывал креведок тот щуплый местный торговец. Звали его мистер Чи. Я просто сидел и набюдал за его работой, а когда прошло не много времени, он уже сам стал мне показывать как и что. В окресных болотах он ловил не большим сачком мальков креведки и выпускал в запруду. Когда начинался прилив, он бросал туда всякое дерьмо: отходы и протчее, отчего в запрудах размножалась такая склизкая мелкая живность, которую поедали креведки и благодаря этого росли и толстели как на дрожжах. Проще простого, дурак набитый — и тот справица.

Через несколько дней к нам в госпиталь в сильном волнении заявились большие шишки из Штаба оперативно-тактической групы и говорят:

— Рядовой Гамп, вы награждены Почетным орденом Конгресса за проявленный героизм и после завтра летите на родину, где получите свою награду из рук президента Соединенных Штатов.

Время было раннее, я тока-тока из койки, лежал и раздумывал, идти в гальюн или еще поваляца, а тут явилась эта делегация, от меня, как видно, ждут ответного слова, а я сейчас в штаны напущу. Но теперь я ученый: сказал спасибо и рот на замок. Наверно, этого требовал естественный порядок вещей.

Вобщем, когда они свалили, пошел я в интенсивную торопию проведать летенанта Дэна, но, придя туда, койка его оказалась пуста и даже матрас свернут. Я перепугался, что с ним случилось самое страшное, и побежал искать санитара, но тот как сквозь землю провалился. В коридоре перехватил сестричку, спрашиваю, где летенант Дэн, и что я слышу: «Выбыл». Куда, спрашиваю, выбыл? А она такая: «Без понятия, это не в мою смену было». Разыскал старшую сестру, спросил тоже самое, и она обьеснила, что Дэна отправили самолетом в Америку, посколько там уход лучше. Но с ним, спрашиваю, все нормально? А она: ага, мол, только оба легких проколоты, кишечный трак изрублен, травма позвоночника, одну ногу вчистую оторвало, на другой ступни нету, по всему телу ожоги третьей степени, а в остальном да, все нормально. Я ей сказал спасибо и пошел своей дорогой.

В тот день даже в пинпонг играть не стал — перенервничал из-за Дэна. Все думал: вдруг он умер, а мне просто не говорят, потому как извещают только родных, так уж заведено. Как узнать-то? Я совсем скис и пошел шатаца в одиночку, пиная камни, консервные банки и всякую херь.

В конце концов прихожу к себе в палату и вижу на койке почту: крестпонденция меня догнала. Мама написала, что наш дом сгорел до тла, а страховки нету, ничего нету, и ей теперь одна дорога — в богодельню. А пожар как возник: мисс Френч выкупала своего кота, стала сушить феном, и кто-то из них загорелся: толи кот, толи фен, вот такая не задача. От ныне, написала мама, я должен адресовать почту «Младым Сестрам обездоленных во Христе». Представляю, сколько будет гредущих слез.

А второе письмо было такого содержания: «Уважаемый мистер Гамп, Вы победили в розыгрыше новейшей модели автомобиля „понтиак“. Для получения выигрыша Вам необходимо отправить по указанному адресу прилагаемую почтовую карточку с заявкой на гарантированное приобретение комплекта превосходных энциклопедий, которые Вы будете получать пожизненно в форме ежегодного обновляемого альмонаха всего за $75 в год». Это письмо я сразу выкинул в мусорку. На кой такому идиоту, как я, нужны энциклопедии, а тем боле у меня и водительских прав нету.

Зато третье письмо было личное, и на обороте конверта значилось: «Дж. Каррен, до востребования, г. Кембридж, штат Массачусетс». У меня так руки затряслись, что я его не сразу сумел распечатать даже.

«Дорогой Форрест, — прочел я, — моя мама переслала мне твое письмо, полученное от твоей мамы, и я очень расстроилась, что ты вынужден участвовать в этой грязной, позорной войне». Дженни писала, что понимает, какой это ужас, когда кругом убивают и калечат людей. «Тебя наверняка мучит совесть, хотя мне понятно, что ты пошел воевать не по своей воле». Она посочуствовала, что я вынужден обходица без чистой одежды, свежей еды и всего протчего, но не поняла, в каком смысле я написал, что «двое суток лежал мордой вниз в офицерском дерьме».

«Даже зная эту публику, — писала Дженни, — трудно поверить, что тебя принуждают к таким гадостям». Нужно было мне с того места обьеснить поподробнее.

Вобщем, Дженни сообщала следущее: «Мы организуем массовые демонстрации против этих фашиствующих свиней, чтобы положить конец грязной, позорной войне и дать право голоса ее рядовым участникам». Это у нее было расписано на целую странитцу, если не больше, и примерно одними и теми же словами. Но я все равно читал очень внимательно, хотя бы для того, чтобы перед глазами был ее подчерк, а в животе трепетало.

«Но зато судьба свела тебя с Буббой, — писала она в конце, — и я представляю, как ты рад, что среди этого моря бедствий у тебя появился друг». Дженни передала Буббе привет и добавила по скриптам, что два-три раза в неделю подрабатывает с групой в кафе близ Гарвардского университета, где я смогу ее найти, если меня занесет в те края. Их команда называлась «Битые яйца». Я решил, что от ныне буду искать любую возможность попасть в Гарвард.

Вечером я взялся собирать свое барахлишко перед отправкой домой, на вручение Почетного ордена и на встречу с президентом США. Правда, собирать было особо нечего, разве что выданные мне в госпитале пижаму, зубную щетку и бритву, потому как все протчее осталось на базе огневой поддержки в Плейку. Хорошо, что за мной прислали этого заботливого полковника действующей армии, который сказал:

— Брось это дерьмо, Гамп, или ты окончательно решил в пижаме заявица к президенту? Для тебя в Сайгоне по такому случаю два десятка узкоглазых за одну ночь пошили новую форму.

Полковник сказал, что будет сопровождать меня в Вашингтон, где организует нам гостиницу, питание, транспорт до любого назначенного места, а так же обьеснит, как я должен себя везти и все такое.

Звали его полковник Гуч.

В тот же вечер я сыграл последнюю партию в пинпонг с одним парнем из штабной роты, который слыл армейским чемпионом или как-то так. Росточку не большого, жилистый, в глаза не смотрит, пришел со своей собственной ракеткой в кожаном чехле. Когда он понял, что я вот-вот надеру ему задницу, сразу игру прекратил и стал бубнить, что мячики для пинпонга отсырели и ни к черту не годяца. Потом зачехлил ракетку — и поминай как звали, но я не возрожал, тем боле что мячики свои он забыл у нас в госпитале, а нашим ребятам они будут совсем не лишни.

Утром в день отъезда пришла сестричка и вручила мне конверт с моим именем. Внутри была записка от летенанта Дэна, который, по щастью, остался жив и написал следущее:

Друг мой Форрест, жаль, что мы не успели попрощаться. Врачи медлить не стали: я и глазом моргнуть не успел, как меня уже собрались куда-то везти, но я попросил разрешения ненадолго задержаться, чтобы черкнуть тебе записку, потому что ты все это время окружал меня добротой.

Я чувствую, Форрест: тебя ждет нечто очень важное, какие-то жизненные перемены или события, которые поведут тебя в новом направлении, так что лови момент, не упускай своего шанса. Сейчас мне вспоминается твой необыкновенный взгляд, крошечная искра, что время от времени вспыхивает у тебя в глазах, особенно когда ты улыбаешься, и в этих редких случаях, как я понимаю, мне открывался едва ли не генезис нашей человеческой способности к мышлению, созиданию, бытию.

Война — это не твое, дружище, да и не мое, но для меня она закончена и, надеюсь, со временем закончится для тебя. Перед тобой встанет кардинальный вопрос: чем заниматься дальше? Я отнюдь не считаю тебя идиотом. Если даже по результатам каких-то тестов или по заключениям глупцов ты и подпадаешь под ту или иную категорию, скажу тебе, Форрест, как на духу: я наблюдал запрятанные глубоко в твоем сознании проблески пытливого ума. Не противься, когда тебя подхватит этот поток, заставь его работать на себя, чтобы обходить и мели, и коряги, никогда не пасуй и не останавливайся. Ты отличный парень, Форрест, у тебя доброе сердце.

Твой приятель ДЭН.

Письмо летенанта Дэна я прочел раз 10 или даже 20, но понял далеко не все. Нет, я, конечно, собразил, к чему он клонит, но в отдельные слова и предложения просто не врубался. На утро приходит полковник Гуч и говорит, что нам пора выдвигаца: сперва в Сайгон за моей новой формой, которую пошили за одну ночь два десятка местных, а оттуда уже прямиком в Штаты, вот как-то так. Показал я ему письмо летенанта Дэна и попросил обьеснить конкретно, в чем тут смысл, а он пробежал глазами эти строки, вернул мне листок и говорит:

— Поверь, Гамп, смысл довольно прозрачен: главное — не облажаца, когда президент будет вручать тебе орден.

8

Мы летели в вышине над Тихим океаном, и полковник Гуч растолковывал мне, что в Штатах я стану великим героем. Дескать, на шевствия и протчую хрень будут стекаца толпы народу, а я даже не буду тратица на еду и питье, посколько люди на перебой будут стараца меня угостить. Так же он сказал, что Армия планирует отправить меня в поездку по стране, чтоб агитировать за вступление в ряды вооруженных сил, покупку аблигаций и всякую такую фигню, а встречать меня всюду будут «по королевски». Тут он оказался прав.

Когда мы приземлились в аэропорту Сан-Франциско, нас поджидала не шуточная толпа. С плакатами, с транспорантами и протчим. Полковник Гуч выглянул в элиминатор и удивился, где же духовой оркестр. Но оказалось, что и толпы боле чем достаточно.

В самом начале, когда мы спускались по трапу, толпа стала хором дикламировать речевки, потом кто-то метнул здоровенный помидор, угодивший прямо в лицо полковнику Гучу. А дальше пошло-поехало, выкрикивая всякие пакости. Толпа прорвала полицейский кордон и ринулась к нам — наверно, две тыщи человек, не меньше, все бородатые, как козлы, — страшнее этого была только мясорубка на рисовой делянке, где убили Буббу.

Полковник Гуч пытался стереть с лица ошметки помидора, чтобы сохранить достоинство, но я бы на этом не зацыпливался, потому как соотношение сил было тыща к одному, а мы в добавок без оружия. Ну, я сорвался с места — и бежать.

А толпа, как видно, только и ждала, чтобы устроить травлю, посколько все как один бросились за мной, орут, улюлюкают, плакатами своими размахивают, но я с чем-то подобным еще в детстве сталкивался. Пробежал я, щитай, до конца взлетно-посадочной дорожки и обратно, ворвался в терминал, а там оказалось еще страшней, чем в тот раз, когда меня эти бараны-кукурузники из Небраски на Апельсиновом кубке гоняли. В конце концов забежал я в сортир, прыг на горшок, дверь запер — там и дожидался, когда же они на меня плюнут и по домам разойдуца. Битый час, наверно, орлом просидел.

Вышел я из сортира, доплелся до вестебюля и вижу: в окружении взвода военной полиции и копов стоит полковник Гуч как в воду отпущенный и вдруг замечает меня.

— Где, — говорит, — тебя носит, Гамп? Из-за нас двоих рейс на Вашингтон задерживают.

Зашли мы в самолет, там штацкие какие-то сидят, но у нас с полковником Гучем места были впереди. Не успели мы взлететь, как по близости от нас не осталось ни одного пассажира — все куда-то в хвост рванули. Я спросил полковника Гуча, чем это обьесняеца, и он ответил, что от нас, наверно, попахивает. Да ты, говорит, не бери в голову. В Вашингтоне, говорит, все будет путем. Хотелось бы надеяца, потому как до сих пор все шло сикось-накось.

Когда мы стали снижаца над Вашингтоном, я чуть не лопнул от волнения! Прямо из элиминатора видны и монумент Вашингтона, и Капитолей — раньше я эти доскопримечательности только на открытках видал, а тут они прямо подо мной, в полный рост. Армия прислала за нами автомобиль, и нас привезли в шикарную гостиницу, там лифты, все дела, за чемоданами слуги спешат. Опять же, я впервые в жизни на лифте прокатился.

Только мы устроились каждый в своей комнате, заходит ко мне полковник Гуч и сообщает, что настало время выпить — по близости есть уютный бар, там девчонки симпатичные и вобще с Калифорнией не сравнить, посколько в восточных штатах народ самый культурный. И снова он пальцем в небо попал.

Присели мы за столик, полковник Гуч заказывает мне пиво, себе что-то другое и начинает меня инкрустировать, как себя везти на завтрашней церемонии, когда президент будет вешать мне на грудь орден.

Дошел примерно до середины, и тут направляеца к нашему столу симпотная девочка. Полковник Гуч не сводит с нее глаз и просит подать нам еще две порции — как видно, за официантку ее принял. А она смотрит с верху в низ и говорит: «Да я бы тебе порцию теплой блевотины не подала, мерзавец». Потом разворачиваеца ко мне и спрашивает: «Ну, сколько младенцев ты сегодня убил, жирный бабуин?»

После такой выходки мы, конечно, в гостиницу поспешили, заказали пиво через обслуживание в номерах, и полковник Гуч продолжил свой инкрустаж.

На утро поднялись мы с расцветом и двинулись пешком к Белому дому, где живет президент. Дом шикарный, с просторной лужайкой, все дела, и размерами почти с ратушу в Мобайле. Там уже собралось не мало военных, все мне жали руку, говорили, что я настоящий солдат — так и скоротали мы время до церемонии.

Президент, здоровенный старикан, говор как у техасца или типо того, созвал к себе в дом кучу людей, при чем некоторые смахивали вроде как на горничных и уборщиков, но все они высыпали в розалий, на солнышко.

Большой армейский чин стал зачитывать какую-то хренотень, и все внимательно слушали, а я заскучал, посколько в тот день мы даже не позавтракали.

Когда наконец армейский чин закрыл фонтан, меня вычислил президент, подошел, вынул из коробочки орден и пришпилил мне на грудь. Затем пожал мне руку, и все приглашенные стали щелкать фотиками, оплодировать и всякое такое.

Ну, думаю, все позади, можно валить отсюда, но президент не уходит и не уходит, да еще как-то подозрительно на меня косица. И наконец выдал:

— Молодой человек, это у вас в животе такой рокот?

Я бросил взгляд на полковника Гуча, но он только вытаращил глаза, так что я кивнул и говорю «угу», а президент мне:

— Это непорядок, молодой человек, идемте посмотрим, чем тут можно подкрепица!

Следую за ним по пятам, заходим в не большое помещение и президент велит человеку в прикиде официанта собразить нам что-нибудь на завтрак. Остались мы на едине, и он в ожидание завтрака начинает засыпать меня вопросами, например, знаю ли я, почему мы воюем с узкоглазыми, хорошо ли с нами обращаюца в армии, то, се. Я знай киваю, проходит не много времени, настает пауза, и он говорит:

— Хочешь, телевизор включим под завтрак?

Я снова киваю, президент врубает телик над письменным столом — показывают «Бевер или Хилл бились?». Он доволен, говорит, что ни одной серии не пропускает и что я смахиваю на Джетро[16]. После завтрака президент спросил, интересно ли мне будет осмотреть дом, я такой «угу», и мы отравляемся на эскурсию. Затем вышли на улицу, нас окружили фотографы, президент изъевил желание присесть на скамеечку и спрашивает:

— Молодой человек, вы ведь получили боевое ранение, верно? — Я киваю, а он мне: — Раз так, посмотрите вот сюда, — задирает сорочку, показывает мне здоровенный шрам после операции на животе и в след за тем интересуеца: — А вас куда ранило? — так что пришлось мне спустить штаны и показать.

Ну, фотографы всей бандой кинулись снимки делать, а какие-то люди меня оттеснили к полковнику Гучу, ожидавшиму в сторонке.

Вернувшись в гостиницу, дверь ко мне в комнату распахнулась, и ворвался полковник Гуч с кипой газет — злющий, жуть. Стал на меня орать, ругаца, швырнул газеты мне на койку, и что я вижу? На первой полосе фото: я показываю свою широченную задницу, а президент — шрам на пузе. В одной газете на моей физиономии пририсовали такую черную маску, чтоб не узнать было, как на похабных фотках. И надпись написали: «Президент Джонсон и герой войны отдыхают в розалии».

— Гамп, идиот! — распережевался полковник Гуч. — Как ты мог так со мной поступить? Это капец. Щитай, карьера моя накрылась!

— Не знаю, — говорю, — я старался как лучше.

Короче, прощенья мне не было, но крест на мне все же не поставили. Армия не отменила планы отправить меня в агитпоездку, чтоб уговаривать молодняк идти добровольцами на войну, и полковник Гуч подредил кого-то написать речугу для моих выступлений. Речуга получилась длинная, типо «На нынешнем сложном витке истории нет миссии более почетной и патриотической, чем служба своей стране в Вооруженных силах» — и всякая такая муть. Как я не бился, вызубрить эту речь так и не сумел. Нет, понятно, что текст у меня будто перед глазами стоит, а как начну говорить — получаеца мешанина.

Полковник Гуч на стенку лезет. Каждый день чуть не за полночь со мной сидит, помогает затвердить слова, но в конце концов сплеснул руками и говорит, дескать, хоть кол на голове чеши!

И тут его осенило.

— Гамп, — говорит, — вот как мы поступим. Я эту речь подсокращу, оставлю тебе буквально пару слов. Давай-ка попробуем.

Вобщем, подсократил, затем еще малость кой-где урезал и наконец оставил такой текст, который у меня от зубов оцкакивал — никто бы не догадался, что я идиот. А заканчивалось так: «Вступайте в ряды армии, чтоб сражаца за свободу».

Первое наше выступление планировалось в каком-то зачуханном колледже — репортеры, фотографы уже тут как тут, в фактовом зале, а мы на сцене. Полковник Гуч встает со стула и толкает написанную для меня речугу. Отбарабанил и говорит:

— А теперь слово имеет рядовой первого класса Форрест Гамп, награжденный Почетным орденом Конгресса, — и дает мне знак выйти в перед.

Из зала донеслись жидкие оплодисменты, я дождался тишины, нагнулся к микрофону и отчеканил:

— Вступайте в ряды армии, чтоб сражаца за свободу.

От меня вроде ждали продолжения, но я сказал ровно то, что мне было приказано, стою на сцене, у всех на виду, и гляжу в зал. И вдруг слышу из первых рядов:

— А сам ты что думаешь об этой войне?

Ну, я и ответил чесно:

— Это просто куча дерьма.

Полковник Гуч выскочил вперед, оттолкнул микрофон, а меня оттеснил к стулу и усадил, но репортеры уже строчили на пропалую в своих блокнотах, кругом щелкали камеры, а слушатели вобще с катушек сорвались: повскакали с мест, устроили авацию. Полковник Гуч спешно увел меня за кулисы, мы прыгнули в автомобиль, помчались через весь город, и полковник за всю дорогу не сказал мне ни словечка, только бормотал что-то себе под нос и смеялся странным, тоненьким идиоцким смехом.

На другое утро, когда мы готовились выезжать из гостиницы на второй этап, вдруг зазвонил телефон. Попросили к апарату полковника Гуча. Разговор велся только на другом конце провода, а полковник слушал и повторял: «Есть, сэр», но при этом уничтожал меня взглядом. После этого разговора он изучил носки своих ботинок и выдавил:

— Что ж, Гамп, ты своего добился. Поездку отменили, меня для продолжения службы отправляют на метеостанцию в Исландии, а кто теперь будет прикрывать твою нещастную задницу — не знаю и знать не хочу.

Я спросил полковника Гуча, можем ли мы хоть теперь выпить коки-колы, он долго не сводил с меня глаз, а потом снова забубунил неизвесно что себе под нос и засмеялся все тем же тоненьким идиоцким смехом.

После этого меня откомандировали в Форт-Дикс, где поставили в Кочегарку. Весь день до полуночи я подбрасывал в топку уголь для обогрева казармы. Ротный наш был в том возрасте, когда уже все пофигу, он сразу сказал, что до дебилизации осталось мне два года и все будет путем, если только везти себя как положено. Ну, я, конечно, старался. Часто думал о маме, о Буббе и не большом креведочном бизнесе, о Дженни Каррен — как она там в Гарварде, и между делом по немногу играл в пинпонг.

А по весне у нас вывесили объяву, что в части будет проводица турнир по настольному теннису и победитель поедет в Вашингтон, на первенство Воруженных сил. Я записался и довольно легко выграл, потому как единственный парень, который хотя бы знал, с какой стороны к столу подойти, все время ракетку ронял — ему на войне пальцы оторвало.

Через неделю отправили меня в Вашингтон: соревнования устроили в госпитале имени Уолтера Рида[17], чтобы раненые бойцы могли за нас поболеть. Первый тур я прошел довольно легко, второй тоже, но в третьем туре мне в соперники достался крепкий орешек, мячи закручивал так, что с меня семь потов сошло, я всю дорогу задницу рвал. Он уже вел с общим счетом 4: 2, и я приуныл даже, но вдруг взгляд мой упал на зрителей — и что вы думаете: в кресле-каталке сидит летенант Дэн из госпиталя в Дананге!

Во время короткого перерыва между играми подхожу я к нему, смотрю — а он вобще без ног.

— Пришлось, — говорит, — их оттяпать, Форрест, — а в остальном все хорошо.

Повязки с него сняты, на лице остались жуткие шрамы и ожёги — он ведь в танке горел. В туловище, как прежде, трубка вставлена, которая уходит в закрепленную на стойке кресла бутыль.

— Сказали, она при мне останеца, — обьесняет летенант Дэн. — Для красоты.

Короче, поддался он ко мне, смотрит в глаза и говорит:

— Форрест, поверь: ты сможешь добица чего угодно. Наблюдая за твоей игрой, я понял, что этот коротышка против тебя — тьфу, ведь ты чертовски сильный игрок, и тебе на роду написано быть лучшим.

Я кивнул, но время уже поджимало, и в следущей партии я не уступил ни одного очка, вышел в финал и выграл первенство.

У меня образовалось почти три свободных дня, и мы с Дэном смогли какое-то время пообщаца. Я возил его по отделению в кресле-каталке, иногда мы выезжали в сад, чтобы погреца на солнышке, а вечерами я играл ему на губной гармошке, как прежде играл для Буббы. Летенант Дэн любил побеседовать на всякие-разные темы, насчет истории, философии, а однажды завел речь про теорию относительности Энштейна и как она обьесняет Вселенную. Ну, я раздобыл листок бумаги и нацарапал всю формулу — нам принцип скорости света на лекциях в универе давали. Дэн изучил мою писанину и говорит: «Форрест, ты не перестаешь меня удивлять».

Вернулся я в Форт-Дикс, в Кочегарку, и как-то раз приезжает к нам некий тип из Пентагона, вся грудь в орденах, улыбчивый такой, и говорит:

— Рядовой первого класса Гамп, мне поручено довести до вашего сведения, что вы включены в сборную Соединенных Штатов по настольному теннису и поедете в комунистический Китай, чтобы играть против китайцев. Вам оказана большая честь, посколько наша страна впервые за четверть века пошла на контакт с китайцами, а значит, важность такого события выходит далеко за рамки спорта. Это уже дипломатия, которая способна повлиять на судьбы всего человечества. Вы успеваете следить за моей мыслью?

Пожал я плечами, покивал, но что-то у меня внутри как оборвалось. Кто я такой, чтоб влиять на судьбы всего человечества? Я же обыкновенный идиот.

9

И вот опять я совершил половину кругосветки, чтобы на этот раз оказаца в Китае, а именно в Пекине.

В нашей команде по пинпонгу отличные ребята, из семей разного остатка, но ко мне относяца по доброму. Да и китайцы тоже нормальные, вотличие от тех узкоглазых во Вьетнаме. Первое: одеты акуратно, сами чистые, вежливые. Второе: никто не пытаеца меня укокошить.

Госдеп приставил к нам спецально обученного человека, который обьесняет, как себя везти с китайцами, но из всех, с кем я тут познакомился, он единственный не добрый. А проще сказать, говнюк. Мистер Уилкинс — вот как его зовут, усики тонкие, всюду ходит с кейсом, вечно озабочен, хорошо ли у него ботинки надраены, не разошлись ли стрелки на брюках, свежая ли рубашка. Готов поспорить, он и на зад на свой по утрам глянец наводит.

Мистер Уилкинс меня совсем задолбал.

— Гамп, — говорит, — когда китаец тебе кланяеца, поклонись ему в ответ. Гамп, что за пятна у тебя на брюках? Гамп, за столом ведешь себя как свинья.

В последнем пункте, может, он и прав. Китаезы едят двумя палочками — много ли таким манером до рта донесешь, кой-что, бывает, и уронишь. Немудрено, что среди местных не видно толстяков. До сих пор не научились вилкой есть.

Короче, сыграли мы множество партий против китайцев, а у них, надо сказать, есть класные игроки. Но мы ведь тоже в этом деле собаку съели. Почти каждый вечер нас развлекают: то на ужин куда-нибудь свезут, то на концерт — музыку послушать. А однажды пригласили в ресторан «Утка по пекински», спускаюсь я в вестебюль, а мистер Уилкинс мне и говорит:

— Гамп, вернись к себе в номер и смени рубашку. В тебя как будто едой кидали.

Ведет меня к стойке, находит китайца, который по-нашему кумекает, и велит ему написать ероглифами «ресторан утка по пекински», чтоб я мог эту бумашку показать таксисту.

— Мы поедем в перед, — говорит мистер Уилкинс. — А ты предъявишь эту записку водителю, и он доставит тебя ко входу.

Побежал я к себе, переоделся. Возле гостиницы умудрился схватить такси, отъезжаем. Шарю по карманам — и сображаю, что записка осталась в той засаленной сорочке, а мы уже чуть ли не в центре города. Таксист постоянно оборачиваеца ко мне, что-то лопочет по ихнему — интересуеца, видимо, куда едем, я ему втолковываю: «утка по пекински, утка по пекински», а он плеснул руками и повез меня на эскурсию по городу.

Колесили мы не менее часа и, доложу я вам, доскопримечательностей насмотрелись от души. Наконец постукал я водилу пальцами по плечу, снова говорю «утка по пекински» и машу руками, как утка крыльями. Тут он прямо расцвел, закивал — и вперед. То и дело на меня оборачиваеца, а я знай крыльями хлопаю. Примерно через час остановился, гляжу я в окно — и вижу, что он за каким-то чертом привез меня в аэропорт!

Ну, время позднее, смеркаеца, а я не ужинал даже, в брюхе урчит, проезжаем какой-то ресторан, и я говорю таксисту, чтобы он меня тут высадил. Протягиваю ему пачку выданных нам местных денег, он часть мне вернул — и укатил.

Вошел я в ресторан — и словно на другой планете очутился. Подходит местная дамочка, смотрит как-то из подлобья и дает меню, а там одни ероглифы; не много поразмыслив, наобум ткнул пальцем в четыре названия, а может, в пять — решил, что хоть одно кушанье окажеца съедобным. На самом деле, все оказались довольно вкустными. Смёл я их подчистую, расплатился, вышел на улицу и думаю, в какой же стороне моя гостиница. Двинулся своим ходом, топал не менее часа — и дождался, что меня повязали.

Очнулся в тюряге. Здоровенный китаеза, который по нашему говорил, завел со мной беседу, начал сигареты предлагать — такие подходцы в старых фильмах показывают. Вызволили меня только на следущий день: в тюрьму приехал мистер Уилкинс, битый час убалтывал китайцев, и меня отпустили. А мистер Уилкинс как с цепи сорвался.

— Ты хоть понимаешь, Гамп, что тебя приняли за шпиона? Ты соображаешь, какие это может иметь послецтвия для наших инициатив? Ты совсем дебил?

Надо было ему обьеснить, что я просто идиот, ну да ладно. Короче, после того случая мистер Уилкинс купил на улице большой воздушный шар и за веревочку привязал мне к пуговице, чтобы меня «не опускать из виду». А по мимо этого, пришпилил мне на лацкан записку, в которой говорилось, кто я такой и где остановился. Так я и ходил как дурак.

Однажды загрузили нас в автобус и вывезли за город, на реку, где с торжественным видом уже стояло множество китайцев, по той, как мы узнали, причине, что там присутствовал самый главный китаец, председатель Мао.

Этот председатель Мао, толстяк, вылитый Буда, снял пижаму, оставшись в одних труселях, и нам обьевили, что, мол, председатель Мао в честь своего ебилея (у него как раз день-рожденье было, восемьдесят лет) самостоятельно переплывет реку, а мы станем отчевидцами эпохиального события.

Короче, председатель этот зашел в воду и поплыл, все начали фотографировать, китайцы вобще бились в икстазе. Доплыл он до середины, остановился, поднял руку и стал нам махать. Все замахали ему в ответ.

Но примерно через минуту он снова помахал, и все точно также.

Вскоре председатель Мао помахал в третий раз, и тут до народа стало доходить, что он не просто машет, он же тонет!

И когда все доперли, что дело — в швах, мне открылось, что такое китайская полундра. Толпа сиганула в воду, от другого берега отделились лодчонки, каждый, кто остался на берегу, рыдал, метался из стороны в сторону, хватался за голову, а я и говорю себе: какого черта — с берега же видно, где старик под воду ушел. Скинул я ботинки — и в реку, обогнал китайцев и подплыл к тому месту, где председатель утоп. Рядом лодки кружат, гребцы что-то высматривают, да только это гиблое дело, посколько вода в реке бурая, как помои.

Короче, нырнул я раза три-четыре и, конечно, наткнулся под водой на этого старикана. Вытащил его на поверхность, тут и китаезы подоспели, втянули своего председателя в лодку — и с глаз долой. Про меня не вспомнили даже, пришлось самому обратно выгребать.

Зато на берегу ко мне кинулись все зрители, которые скакали и плакали, но уже от радости, стали меня хлопать по спине, подхватили на руки и донесли до автобуса. Но стоило нам выехать на шоссе, как бросаеца ко мне мистер Уилкинс и говорит: безмозглый типо жирдяй, неужели неясно, что для Соединенных Штатов было бы как подарок, кабы этот сукин сын утонул, да только ты, Гамп, лишил нашу страну такого шанса!

Похоже, снова я облажался. Ну, не знаю. Я старался как лучше.

Турнир по пинпонгу подошел к концу, я уже потерял счет нашим победам и порожениям. Но что было дальше: вытащив из реки председателя Мао, из меня сделали чуть ли не народного героя китайцев.

— Гамп, — сказал мистер Уилкинс, — похоже, твой идиотизм обернулся благом. Мне сообщили, что китайский посол готов начать переговоры на предмет восстановления дипломатических отношений с нашей страной. Кроме того, китайцы собираюца устроить в твою честь грандиозный парад в центре Пекина, и я расщитываю, что ты будешь вести себя достойно.

Парад устроили через два дня, это надо было видеть. Улицы запрудило около миллиарда китайцев, и при моем прохождении все начинали махать и кланяца. Парад должен был завершица возле Гомыньдана, это типо китайский Капитолей, где председатель Мао собирался лично выразить мне благодарность.

Когда мы добрались до места, председатель, полностью обсохший, был уже там и встретил меня с распростертыми. К обеду накрыли огроменный стол, меня усадили рядом с самим председателем. За едой он повернулся ко мне и говорит:

— Я слышал, вы были во Вьетнаме. Позвольте спросить, что вы думаете об этой войне?

Переводчик мне это перевел, я не много подумал и решил: какого черта? Не хочешь услыхать чесный ответ — не спрашивай, и говорю:

— Я думаю, что война — это куча дерьма.

Переводчик обратно ему переводит, председатель Мао даже в лице изменился, смотрит на меня с любопыцтвом, но затем глаза вспыхивают огоньком, сам расплываеца в широкой улыбке, жмет мне руку и кивает, как китайский болванчик с башкой на пружинке. Нас, конечно, много фотографировали, а потом наше изображение обошло все американские газеты. Но я никому не признался, что же именно вызвало у председателя такую улыбку.

В день отъезда выходим мы из гостиницы, а на улице — скопище народу, все нас прославляют, оплодируют. Вгляделся я в толпу и вижу: стоит мамаша-китаянка с маленьким сынишкой на руках, а мальчуган у нее — реальный монголоидный идиот, глазки в кучку, язык высунул, слюни пускает, бормочет не весь что, как и положено даунам. Тут я не выдержал. Хотя мистер Уилкинс нас инкрустировал никогда не приближаца к китайцам без спросу, я ринулся вперед, нашарил в кармане два пинпонговских маячика, один вытащил, шариковой ручкой поставил на нем от себя крестик и протягиваю этому мелкому. Тот, конечно, первым делом рот разинул, но все быстро устаканилось, и он ручонкой ухватил меня за пальцы. А сам улыбаеца до ушей — и что я вижу: молодая мамаша еле слезы сдерживает, лопочет по-своему, и наш переводчик мне обьесняет, что мальчонка впервые в жизни улыбнулся. Наверно, я много чего мог бы поведать его матери, да только времени не было.

Короче, повернулся я, чтобы присоеденица к нашим, а мальчуган поиграца решил: бросил пинпонговский мячик и угодил прямо мне в затылок. Надо же было такому случица, что кто-то поймал этот момент в объектив, и, конечно, снимок тут же появился в газетах, при чем с такой подписью: «Юный китаец выражает ненависть к американским капиталистам».

Короче, мистер Уилкинс выскочил в перед, чтоб меня оттащить, и вскоре мы уже пошли на взлет. А перед посадкой в Вашингтоне он еще мне сказал:

— Тебе, Гамп, наверно, известен китайский обычай: кто спас жизнь китайцу, тот будет за него в ответе до конца своих дней.

А в самолете сел рядом со мной и гаденько так ухмыляеца. Тут нам сказали оставаца на местах и пристегнуть ремни без опастности. Смерил я взглядом своего соседа — и устроил мощнейшую газовую атаку. Треск был — как пулеметная очередь. Мистер Уилкинс глаза выпучил, раскудахтался, стал обмахиваца и попытался отстегнуть ремень.

Красотка-стюардесса подбежала проверить, что у нас стряслось: мистер Уилкинс отдуваеца, кашляет, и тут я тоже принялся разгонять руками газы, воротить нос и, указывая на мистера Уилкинса, громогластно требовать: «Кто-нибудь, откройте же окно!» Мистер Уилкинс весь побагровел, запротестовал и тычет пальцем в мою сторону, но стюардесса только улыбнулась и пошла обратно на свой шесток. Отплевавшись, мистер Уилкинс поправил воротник сорочки и в пол голоса прошипел: «Гамп, это мерзкое хамство». А я знай ухмыляюсь и в перед смотрю.

После той поездки отправили меня все туда же, в Форт-Дикс, но в Кочегарку загонять не стали, а обьевили, что мне светит досрочная дебилизация. И в щитаные дни отпустили на все четыре стороны. Дали денег на билет и даже на карманные расходы. Пришло время решать, как жить дальше.

Первым делом следовало заехать домой и проведать маму, которая мыкалась в богодельне. Затем нужно было спланировать не большой креведочный бизнес и как дальше строить свою жизнь, но все мои мысли возвращались к Дженни Каррен, застрявшей в Гарварде. По дороге на станцию я прощитывал здравые решения. Но когда подошла моя очередь в кассу, я сказал: «Один до Бостона». Здравое решение — не всегда самое правильное.

10

Адреса Дженни у меня не было, только номер почтового ящика, но зато было письмо с названием не большого клуба, где, по ее словам, выступала их команда, «Битые яйца». Назывался он «Ходэдди клаб». От вокзала я хотел прогуляца до туда пешком, но все время сбивался с дороги и в конце концов сел в такси. Время едва перевалило за полдень, и в зале я увидел только пару-тройку алкашей да оставшиеся с ночи пивные лужи. Но за стойкой возвышался бармен — он мне и сказал, что Дженни со своей командой поевляеца около девяти вечера. Я спросил разрешения обождать в зале, и бармен сказал «да пожалуста», так что я там часов пять просидел или шесть, заодно и ногам отдых дал. И вот начала прибывать публика. По большей части молодняк студенческого вида, но прикид у всех клоунский. Все поголовно в грязных джинсах и футболках, парни — бородатые очкарики, у девушек не прически, а вороньи гнезда. Вскоре на сцену вышли рок-музыканты, трое или четверо, и начали подключать свою громосткую апаратуру. Она, конечно, на много превосходила ту, что в свое время служила нам в универе, в студенческом клубе. А Дженни Каррен нет как нет.

Настроили ребята апаратуру, заиграли. Ну, доложу я вам, у меня чуть барабанные перипонки не лопнули! Повсюду цветные эндикаторы мигают, а музыка более всего смахивает на вой реактивного самолета при разгоне. Но толпа довольна, после первой же вещи оплодисменты грянули, ободрительные крики. Потом луч прожектера высветил одну сторону сцены — а там Дженни собственной персоной!

Она, конечно, изменилась. Главное дело, волосы отрастила до ягодиц и темные очки нацепила — это в помещении, поздним вечером! На сцену выскочила в джинсах и в рубахе с огромным колличеством блесток-огоньков — прямо ходячий комутатор. Схватила микрофон и пошла плясать по сцене: прыгает, руками машет, волосами трясет. Я прислушался, чтобы разобрать слова, но музыканты так наяривали, в барабаны били, молотили по клавишам, терзали электрогитары, что я испугался, как бы крыша не рухнула. И все время спрашивал себя: что это за какафония?

Прошло не много времени, музыканты сделали перерыв, а я встал со стула и хотел пройти за кулисы. Но у двери стоял охранник, который обьеснил, что мне туда нельзя. Возвращаясь назад, к своему месту, все глазели — я это отметил — на мою армейскую форму. Один в мою сторону: «Не пойму, что за прикид», другой: «Афигеть!», а третий: «Это без дураков, что ли?».

Опять я почуствовал себя полным идиотом и вышел на улицу, чтобы малость проветрица, собраца с мыслями. Прогуливался, наверно, с пол часа, возвращаюсь — а к дверям уже очередина выстроилась. Ну, я-то прохожу вперед и пытаюсь втолковать охраннику, что у меня в зале все вещи остались, а он свое талдычит: «в порядке очереди». Отстоял я, наверно, час с лишним, послушал доносившую музыку, и, доложу я вам, с наружи, на расстоянии, звук оказался чуть более лучше, чем в зале.

Короче, мне все это надоело, и решил я обойти здание кругом, чтобы подождать у черного хода. Присел там на низкое крылечко и посмотрел, как в помойке крысы деруца. А в кармане у меня была губная гармошка, и я, чтобы убить время, начал подбирать какой-то мотивчик. До слуха все еще доносилась музыка, и очень скоро я уже подыгрывал Дженни и ее дружбанам, взяв на полтона ниже, чтобы с ними не расходица. Не знаю, сколько прошло времени, но вскоре я уже выдавал собственные проигрыши в до мажоре. Вот странно: когда сам играешь, музыка кажеца вполне сностной, если при этом особо не вслушиваца.

Вдруг позади меня распахнулась дверь, и в проеме показалась Дженни. Наверно, у них опять был перерыв, но я даже бровью не повел — продолжаю играть.

Она спрашивает:

— Кто здесь?

— Я, кто ж еще, — отвечаю ей из темного тупика, а она высовывает голову из дверей и уточняет:

— Кто играет на гармонике?

Встал я в полный рост, хотя и застеснялся своей военной формы, и отвечаю:

— Это я. Форрест.

— Кто-кто? — переспрашивает.

— Форрест.

— Форрест? Форрест Гамп! — Тут она вдруг выскакивает на крыльцо и бросаеца ко мне в обнятия.

Мы с Дженни вдвоем сели на крыльцо и в захлеб расказывали, что с нами происходило. Из университета она ушла не по своей воле: ее отчислили, когда ночью застукали в мужской общаге. Таких нарушений дисциплины в ту пору никому не спускали. Друг ее, банджоист, чтобы закосить от армии, бежал в Канаду, и група ихняя распалась. Дженни перебралась в Калифорнию и некоторое время ходила с цветами в волосах[18], но тамошние ребята, как выеснилось, оказались просто выпендрежниками, да еще вечно травкой баловались, но там она познакомилась с одним парнем и поехала за ним в Бостон, где они устраивали марши мира и протчие акции, но по факту он оказался голубым, поэтому она его бросила и сошлась уже с серьезным человеком, учасником маршей мира, который изготавливал бомбы и взрывал здания. Но и с этим отношения не заладились, и она сблизилась с преподдавателем Гарварда, но этот по факту оказался женат. Потом у нее появился приличный с виду парень, но его арестовали за магазинную кражу и Дженни тоже замели, после чего она решила взяца за ум.

Пришла в групу «Битые яйца», они стали играть авонгардную музыку и прославились на весь Бостон, а на следущей неделе им даже прецтояло ехать в Ню-Йорк и записывать альбом. Дженни призналась, что живет со студентом филосовского факультета, но все же предложила мне после концерта поехать к ним на квартиру и там перекантоваца. Я, конечно, очень растроился, что у нее кто-то есть, но куда мне было поддаца? Она позвала — я поехал.

Бойфренда ее звали Рудольф. Дохляк, весу в нем не более сорока кило, волосы как швабра, на шее бусы, мы входим, а он на полу сидит, медитирует, гуру хренов.

— Рудольф, — окликает его Дженни, — это Форрест, мой друг детства, он у нас немного поживет.

Тот молчит, только рукой повел, типо благословил, как Папа Римский.

Кровать у них в квартире была только одна, но Дженни разложила на полу не большой соломенный тюфяк. Да мне не привыкать, я в армии на чем только не спал.

Утром просыпаюсь — Рудольф все также сидит посреди комнаты, медитирует.

Дженни сготовила мне какой-никакой завтрак, оставили мы худерягу Рудольфа сидеть в квартире, а сами поехали в город. Перво-наперво, как сказала Дженни, нам прецтояло меня приодеть, а иначе люди в здешних краях неправильно поймут: решат, что я перед ними выделываюсь. Зашли мы в военторг, и там я приобрел комбинзон и шерстяную куртку-рубашку, сразу переоделся, а форму мне упаковали в бумажный мешок с ручками.

Гуляем, значит, мы по Гарварду — и как вы думаете, кто идет нам на встречу? Тот самый препод-женатик, с которым у нее был роман. Они остались друзьями, хотя за глаза Дженни говорит про него «поддонок». Доктор Квакенбуш — вот как его зовут.

Короче, идет он весь из себя такой взволнованный, посколько на следущей неделе начинает читать новый курс лекций, придуманный им самим. Называеца «Образ идиота в мировой литературе».

Я с важным видом говорю: похоже, это переспективное направление, а он мне:

— Форрест, не хотите ли походить на мои лекции? Вам наверняка понравица.

Дженни как-то странно косица то на него, то на меня, но помалкивает. Возвращаемся мы в квартиру и застаем Рудольфа в той же позе.

Мы с Дженни ушли на кухню, и я в пол голоса интересуюсь: может, Рудольф глухонемой? Нет, говорит, рано или позно он что-нибудь скажет.

Во второй половине дня Дженни повела меня знакомица со своими музыкантами и наговорила, что я божественно играю на губной гармонике и вполне мог бы вечерком выступить вместе с ними в клубе. Один парень спросил, что мне удаеца лучше всего, и я ответил: «Дикси»[19], так он ушам своим не поверил, но тут вмешалась Дженни и говорит:

— Да какая разница? Он на лету схватывает, ему только нужно въехать в нашу музыку.

Так вот, вечером я выступил с рок-групой, и все признали, что я ценный кадр, а мне было одно удовольвствие сидеть на сцене и смотреть, как Дженни поет и танцует.

В понедельник я все же решился пойти на лекцию доктора Квакенбуша «Образ идиота в мировой литературе». Одно это название меня грело.

— Сегодня, — провозголосил доктор Квакенбуш, — здесь присуцтвует наш гость, который согласился посетить ряд лекций. Давайте попривецтвуем мистера Форреста Гампа.

Все обернулись ко мне, я скромно помахал, и началась лекция.

— Идиот, — говорил доктор Квакенбуш, — с давних времен играет существенную роль в мировой литературе. Полагаю, всем вам доводилось слышать выражение «деревенский дурачок» — это традиционное обозначение умственно отсталого индивида, который проживает где-то в глубинке, нередко становясь объектом презрения и насмешек. В более позднюю эпоху в среде титулованного дворянства сложился обычай держать в доме придворного шута для развлечения венценостных гостей. Зачастую такой шут дествительно страдал идиотизмом или слабоумием, но в отдельных случаях это мог быть паяц или балагур…

Через некоторое время до меня дошло, что идиоты — вовсе не безполезные олухи, посколько на них, как вырожался в свое время Дэн, возложена особая, не обычная миссия: смешить людей. А это не каждому дано.

— В произведениях художественной литературы, — продолжал доктор Квакенбуш, — образ идиота способствует актуализации двойного смысла. Позволяя глупцу выставлять себя глупцом, автор подводит читателя к проникновению в универсальную природу глупости. Время от времени крупнейшие писатели, такие как Шекспир, позволяют шуту выставлять дураком кого-либо из главных героев, активизируя читательское мышление по средствам эффекта неожиданности.

Тут я слегка подзапутался. Но это нормально. А дальше мистер Квакенбуш сказал, что для элюстрации своего тезиса попросит нас разыграть одну сцену из пьесы «Король Лир», в которой действуют шут и замаскерованный безумец, да к тому же безумен и сам король. Одного студента, Элмера Харрингтона, он назначил читать за Тома из Бедлама, а девушку Люсиль за Шута. Другому студенту, Хорэсу, фамилию не помню, досталась роль безумного короля Лира. И вдруг что я слышу:

— Форрест, а вас я попрошу взять на себя роль графа Глостера.

На театральном факультете мистер Квакенбуш позаимствовал кой-какой реквизит, но нам сказал выступать в повседневной одежде, для большей «реалистичности». Ну, думаю, влип я по самое некуда, и как меня только угораздило?

А между тем наша команда «Битые яйца» тоже не стояла на месте. Из Ню-Йорка прилетел какой-то человек, послушал нас и сказал, что хочет орендовать студию и сделать запись нашего исполнения. Ребята, в том числе и Дженни Каррен, и, конечно, я были просто в икстазе. А этот, из Ню-Йорка, мистер Фиблстайн его звали, говорит: «Если все получица, мы переплюнем даже изобретение ночного безбола». А от нас, мол, ничего не потребуеца даже — только подписать какую-то бумажку и потом карман поцтавлять.

Джордж, клавишник наш, не много меня подучил на клавишах бацать, а Моз, ударник, разрешил мне чуток постучать. Прикольно было после губной гармошки к другим инструментам подходить. Каждый день я мало-по-мало упражнялся, и каждый вечер мы выступали в клубе «Ходэдди».

И вот как-то раз прихожу я домой после лекции, а там Дженни сидит на кровати в одиночку. Спрашиваю, где Рудольф, а она такая: «Слинял». Почему это, спрашиваю, а она: «Потому, что он — полное ничтожество, как и все остальные», и тогда я предложил: «Давай-ка сходим куда-нибудь поужинать и все перетрем».

Естественно, перетирала только Дженни, а по факту просто поливала грязью мужиков. Уж такие мы «лодыри, предатели, эгоисты и вобще подлые гады». Кипетилась она довольно долго, а потом расплакалась. Я говорю:

— Ну, ну, Дженни, прекрати. Ничего страшного не произошло. Этот задрыга Рудольф, похоже, мезинца твоего не стоил, днями на пролет в раскоряку сидел.

А она:

— Да, Форрест, наверно, ты прав. Я домой хочу.

Ладно. Приходим домой — и Дженни тут же начинает разоблочаца. Осталась в одних трусиках, а я сижу на кровати с таким видом, будто ничего не замечаю, но она подходит ближе, останавливаеца прямо передо мной и говорит:

— Форрест, трахни меня, прямо сейчас.

Афигеть! Сижу глазею на Дженни. Она присаживаеца рядом и начинает теребить на мне брюки. Я оглянуца не успел, как она уже стянула с меня рубашку, стала обнимать, целовать и тагдалее. По началу такие действия меня не много ошарашили. Но потом что-то, видимо, на меня нахлынуло и, в независимости от того, чего я ожидал, мы уже стали катаца по кровати, лишившись почти всей одежды, а в какой-то момент Дженни стянула с меня трусы, вытаращила глаза и говорит: «Ого! Ну у тебя и агрегат!» — и взяла меня в руку, совсем как миз Френч в тот памятный день, только Дженни не требовала, чтоб я закрыл глаза, так что я все видел.

Вобщем, выделывали мы такое, о чем я и мечтать не мог в самых дерских фантазиях. Дженни показала мне всякие позы, до каких я бы сам в жизни не додумался: и бочком, и торчком, и рачком, и лодочкой, сзади и спереди, вдоль и поперек, стоя, сидя, нагнувшись, шиворот-навыворот — разве что на растоянии не пробовали! Катались мы по всей комнате, упирались в кухонную плиту, посшибали стулья, сорвали покрывала и занавески, извозили ковер, телик нечайно уронили. Под конец даже в раковине умудрились это проделать, только не спрашивайте, каким способом. Когда мы в конец обессилели, Дженни полежала не много пластом, а потом и говорит:

— Черт тебя дери, Форрест, где ты раньше был?

— Да в разных, — отвечаю, — местах.

Естественно, отношения наши после этого не много изменились. Спали мы теперь в одной постели, что по началу тоже было для меня не обычно как-то, но я, не сомневайтесь, очень скоро привык. Когда же мы выступали в клубе «Ходэдди», Дженни, двигаясь мимо меня, то и дело ерошила мне волосы или пробегала пальцами по затылку. Перемены были раззительными, будто вся моя жизнь началась с нуля, и щасливей меня не было никого в целом мире.

11

Настал день, когда на лекции професора Квакенбуша в Гарварде мы должны были разыгрывать свой отрывок. Тот самый, где король Лир со своим дураком выходит в степь (у нас бы сказали «в низину» или просто «в поле»), там их накрывает буря, и они находят убежище в хибарке, про которую говорят «шалаш».

В шалаше сидит придурошный Том из Бедлама, а на самом-то деле под этим прозвищем скитаеца Эдгар, который строит из себя ума лишенного, потому как его совсем загнобил брат, незаконно рожденный. Король к этому времени полностью свихнулся, Эдгар только вид делает, а дурак, естественно, дуркует. Мне доверили роль графа Глостера, он Эдгару отец, вроде как единственный нормальный среди этих клоунов.

Вместо шалаша професор Квакенбуш натянул ветхое одеяло, а может, просто тряпку, чтоб создать элюзию бури, и еще поставил ветродуй, то бишь электро-вентелятор, а на его лопастях при помощи бельевых прищепок закрепил бумашки. Короче, появляеца Элмер Харрингтон III в роли короля Лира: сам в брезент закутан, а на голове друшлак. Девушка, которой поручили роль шута, где-то надыбала себе шутовской костюм — в плоть до колпака с бубенчиками и таких типо башмаков с загнутыми носами, как арабы носят. Исполнитель роли Тома из Бедлама нацепил битловский парик и какие-то помоечные лохмотья, а лицо вымазал сажей. Каждый отнесся к своей роли очень серьезно, а я в добавок оказался, пожалуй, и самым эфектным, посколько Дженни своими руками соорудила для меня костюм из простыни и наволочки, которыми я обмотался на подобие подгузника, а на плечи мне набросила скатерть, по типу плаща Супермена.

Короче, професор Квакенбуш включает ветродуй и просит актеров читать с двенацатой странитцы, где сетования Безумного Тома.

— Дай Тому милостыньку; его нечистая сила мучит, — бьет на жалость Том[20].

А король Лир:

— И дочери во всем этом виновны? Ты ничего не сохранил? Все отдал?

Тут встревает шут-дурак:

— Он одеяло сохранил, чтобы нам не так стыдно было смотреть на него.

И далее по тексту такая же фигня, потом шут говорит:

— В такую ночь от холода мы все с ума сойдем.

Тут с дураком не поспоришь.

В этот момент я должен войти в шалаш с факелом, который надыбал для меня професор Квакенбуш на театральном факультете. Шут кричит: «Смотри-ка: там какой-то свет маячит» — при этих словах професор Квакенбуш зажигает мой факел, и я через всю удиторию направляюсь к шалашу.

— Это нечистая сила Флибертиджиббет! — возвещает Том из Бедлама.

— Кто это? — шугаеца Лир.

И я в свой черед интересуюсь:

— Кто вы такой? Как вас зовут?

Безумный Том называет себя:

— Бедный Том. Он ест лягушек-квакушек, жаб, головастиков, ящериц полевых и водяных, — и всякое разное говно, и тут я должен внезапно узнать короля и возмутица:

— В какой компании вы, государь!

У Безумца Тома готов ответ:

— Ведь князь потёмок — тоже дворянин; Модо зовут его и Маху.

Ветродуй фурычит на полную мощь, и до меня доходит, что професор Квакенбуш, когда сооружал эту хибару, не учел мой рост — более двух метров, и в итоге факел мой докасаеца до потолка.

Здесь Безумец Том должен сказать: «Бедный Том озяб», а он вместо этого:

— Факел опусти!

Смотрю я в книгу, чтобы разобраца, откуда эта реплика взялась, а Элмер Харрингтон III орет:

— Факелом не тычь, идиот!

Но я за словом в карман не полез:

— Впервые в жизни я как раз не идиот — это ты идиот!

И тут вдруг крыша хибары словила огонь и рухнула Безумцу Тому на битловский парик, который тоже заполыхал.

— Да выключите же этот чертов ветродуй! — закричали из удитории, но было уже слишком поздно. Огонь разгорелся!

Безумец Том орет, верещит, а король Лир сорвал с головы свой друшлак и давай молотить Тома по башке — нужно же пламя сбить. Зрители повскакали с мест, задыхаюца, кашляют, матеряца, а исполнительница роли шута начала истерить, визжать и выкрикивать: «Мы все погибнем!» По началу дествительно складывалось такое впечатление.

Я оборачиваюсь, вижу, что мой плащ, черт бы его побрал, тоже горит, распахиваю окно, хватаю эту истеричку поперек живота, и мы с ней выбрасываемся из окна. Спасибо, что всего лишь со второго этажа, а внизу кусты разрослись, которые и смягчили наше приземление, но время было обеденное, и по територии шатались сотенные толпы студентов. А тут мы: горим и тлеем.

Из распахнутого окна удитории валит черный дым, и вдруг в проеме появляеца професор Квакенбуш: весь от сажи черный, головой крутит, кулаком грозит.

— Гамп, — кричит, — идиот, засранец, тупой ублюдок! Тебе это даром не пройдет!

Шут-девица корчица на земле, ревет, руки заламывает, но сама не пострадала, ну, может, опалилась слегка, так что я сдернул оттуда, не долго думая, и помчался со всех ног через весь университецкий двор — в горящем плаще и клубах дыма. Пока домой не прибежал, ни разу не остановился даже, врываюсь в квартиру, а там Дженни:

— Ой, Форрест, как у вас прошло? Готова поспорить, ты был ярче всех! — Потом меняеца в лице и спрашивает: — Откуда-то паленым пахнет — чуствуешь?

— Долгая, — говорю ей, — история.

Короче, лекции из цикла «Образ идиота в мировой литературе» я больше не посещал, с меня хватило. Но по вечерам мы с Дженни, как прежде, выступали с «Битыми яйцами», а в дневное время занимались любовью, гуляли, фоткались на берегах реки Чарльз, и я был на седьмом небе. Дженни сочинила чудестную, нежную песню под названием «Сделай это жестко, сделай это быстро», в которой у меня было пятиминутное соло на губной гармошке. Весна и лето прошли как в сказке, а потом мы поехали в Ню-Йорк и сделали запись под руковоцтвом мистера Фиблстайна, а примерно через месяц он звонит и сообщает, что у нас выходит диск. Вскоре нас уже стали приглашать в другие города, а на деньги, полученные от мистера Фиблстайна, мы купили здоровенный автобус, с койками и всякой приблудой, чтоб отправица на гастроли.

В тот период произошло еще одно событие, важное для моей жизни. Как-то вечером, отыграв первое отделение в клубе «Ходэдди», меня отвел в сторонку наш ударник, Моз, и говорит:

— Форрест, ты клевый чувак, но я бы тебе посоветовал одно срецтво улучшить игру.

Какое, спрашиваю, срецтво, а Моз отвечает:

— Вот такое, — и протягивает мне маленькую самокрутку.

Я сказал, что не курю, но все равно спасибо, а Моз такой:

— Это не простая папироска, Форрест. В ней содержица нечто такое, что расширит твои горизонты.

Я сказал Мозу, что мне вроде бы не требуеца расширения горизонтов, но он не отставал.

— Хотя бы попробуй, — говорит, я с минуту поразмыслил, заключил, что от одной папироски вреда не будет, и решился.

Ну, доложу я вам, горизонты мои дествительно расширились.

Ощущение было такое, словно все замедлилось, обострилось и окрасилось розовым. В тот вечер второе отделение получилось лучшим в моей жизни, каждая взятая нота звучала для меня сотни раз, а после выступления подходит ко мне Моз и говорит:

— Форрест, если тебе в кайф, ты подкури перед сексом.

Так я и сделал, и снова он оказался прав. Потратив кой-какие деньги, я основательно подсел на эту дурь. Единственный минус: прошло совсем не много времени, и я почему-то стал еще тупее, нежели чем раньше. Встаю утром, забиваю косячок — так это называлось — и валяюсь целый день в койке, пока не приходит время нашего выступления. Дженни сперва помалкивала, так как сама тоже, это все знали, нет-нет да и делала пару затяжек, но как-то раз сказала:

— Форрест, тебе не кажеца, что это уже перебор?

— Не знаю, — говорю. — А как понять, где начинаеца этот перебор?

И Дженни мне отвечает:

— Столько пыхать — это и есть перебор.

Но мне завязывать не хотелось. Я избавился от всех тревожных мыслей, хотя в то время особых тревог у меня не было. По вечерам выходил в перерывах из «Ходэдди», сидел в знакомом тупичке и смотрел на звезды. Если звезд не было, я все равно смотрел в небо, а однажды Дженни тоже вышла и застукала, как я смотрю на дождь.

— Форрест, пора завязывать, — сказала она. — Я за тебя беспокоюсь, ты же ничего не делаешь, только играешь и валяешься в кровати. Это нездоровый образ жизни. Думаю, тебе стоит сменить обстановку. Завтра у нас концерт в Провинстауне, а дальше заявок нет, так что нам с тобой, я считаю, надо устроить себе каникулы. В горы, например, съездить.

Я только киваю. Не поручусь, что я ее услышал.

Короче, в Провинстауне, найдя служебный выход, иду на улицу забить косячок. Сижу один, никого не трогаю — подходят две девушки. Одна говорит:

— Ой, это не ты ли играешь на губной гармошке в «Битых яйцах»?

Я киваю, а она плюх ко мне на колени. Расплываеца в улыбке, издает вопль и ни с того ни и сего начинает стягивать с себя блузку. Другая девушка пытаеца расстегнуть на мне брюки, задирает юбку — а я просто сижу прифигевший. Вдруг распахиваеца служебная дверь, и Дженни зовет:

— Форрест, пора… — Тут она запинаеца, говорит: — Тьфу, черт, — и захлопывает дверь.

Я вскакиваю, девчонка, сидевшая у меня на коленях, валица на землю, вторая ругаеца на чем свет стоит, но я захожу в клуб и вижу, что Дженни, прислонившись к стене, плачет. Бросаюсь к ней, а она:

— Не прикасайся ко мне, скотина! Все вы, мужики, одинаковы — кобели, вы никого в грош не ставите.

Так паршиво мне никогда еще не было. Не помню даже, как мы отыграли заключительное отделение. На обратном пути Дженни в автобусе пересела вперед и со мной не разговаривала. Той ночью она спала на диване, а утром сказала, что мне, наверно, пора найти собственное жилье. Так что собрал я свое барахло и ушел. Повесив голову. Не сумел ничего обьеснить. Опять оказался на улице.

А Дженни вскоре уехала. Я поспрашивал, но никто не знал, куда она пропала. Моз на время пустил меня к себе, но мне никогда в жизни не было так одиноко. Посколько спрос на нашу групу пошел на убыль, мне совсем некуда было себя девать, вот я и подумал, что пора бы наконец съездить домой, проведать маму, а после, может, начать не большой креведочный бизнес в тех краях, где жил бедняга Бубба. А быть звездой рокенрола мне, как видно, не судьба. Наверно, думаю, я просто законченный идиот, вот и все.

Но как-то раз приходит домой Моз и говорит, что наведался в шалман за углом и там увидел по телику в новостях — угадайте кого: Дженни Каррен.

Она, расказывает Моз, в Вашингтоне, марширует на огромной демонстрации против войны во Вьетнаме, и не понятно, за каким чертом ее туда понесло, когда она должна быть здесь — мы же из-за нее бабло теряем.

Я говорю, что непременно должен за ней поехать, а Моз:

— Да, ты уж постарайся ее сюда вернуть.

Он примерно знал, где она прожевает, посколько в тех же новостях передали, что ихняя команда из Бостона снимает квартиру в Вашингтоне, чтобы учавствовать в акциях протеста.

Собрал я все свои манатки, поблагодарил Моза — и в путь-дорогу. Сам не зная, суждено ли мне вернуца.

Приезжаю в Вашингтон — а там все кишмя кишит. По всюду полиция, на улицах какие-то люди орут, вроде как бунтуют. Полиция лупит дубинками всех без разбору, но ситуация, похоже, выходит из подконтроля.

Нашел я адрес, по которому, скорей всего, проживала Дженни, зашел, но дома никого. Целый день просидел на ступеньках у входа, и часов в девять вечера перед домом остановилась машина, из нее выгрузились какие-то ребята и среди них — она!

Вскакиваю со ступенек, иду к ней, а она развернулась и опромедью к машине. Остальные — двое парней и девчонка — ничего не понимают, кто я, что я, но один говорит:

— Слушайте, лучше ее не трогать, она на взводе.

А в чем дело, спрашиваю, и тогда этот парень отводит меня в сторону и обьесняет следущее.

Дженни токо-токо из тюряги. Арестовали ее вчера, ночь продержали в женской камере, а сегодня утром, пока никто не хватился, надзиратели решили, что при таких длиннющих волосах она, вероятно, вшивая или блохастая, и, не долго думая, обрили ей голову. Так что Дженни теперь лысая.

Ну, думаю, скорей всего, она не хочет мне показываца в таком виде, посколько залегла на заднем сиденье и не шевелица. Опустился я на карачки, чтоб через окно на нее не смотреть, подполз к машине и говорю:

— Дженни, это я, Форрест.

Она молчок, тогда я стал расказывать, на сколько мне не приятно все, что произошло. Дал слово, что с дурью завяжу, но и с групой выступать тоже больше не буду, чтобы не подвергать себя гнустным соблазнам. До чего, говорю, жалко твои волосы. Пополз назад, к ступенькам, где оставил свое барахло, порылся в вещмешке и нашел старую вязаную шапку, с армии еще, затем все также, на карачках, вернулся к машине, подобрал какой-то прут и на нем просунул шапку в окно. Дженни шапку надела, выходит из машины и говорит:

— Вставай, обормот нещасный, пошли в дом.

Посидели мы всей компашкой, потолковали, те ребята траву курили под пиво, а я — ни-ни. Стали они планировать, как завтра пойдут на масовый митинг перед Капитолеем, где група ветеранов вьетнамской войны собираеца бросить свои ордена и медали на ступени Капитолея.

И Дженни вдруг говорит:

— А вам известно, что Форрест у нас — кавалер Почетного ордена Конгресса?

Тут все будто языки проглотили, уставились на меня, и один говорит:

— Нам его сам Бог послал!

Короче, утром Дженни входит в гостиную, где я ночевал на диване, и говорит:

— Форрест, я хочу, чтобы сегодня ты присоединился к нам. Надень военную форму.

Это для чего, спрашиваю, а она такая:

— Для того, чтобы прекратить кровопролитие во Вьетнаме.

Оделся я в форму, а Дженни успела сбегать в хозмаг и купить моток цепей.

— Форрест, — говорит, — обмотайся.

Я опять: это для чего?

А она:

— Потом узнаешь, делай, что сказано. Ты ведь хочешь меня ощасливить, правда?

Вобщем, пошли мы на митинг, я в форме и в цепях, Дженни с друзьями рядом вышагивают. Погодка выдалась ясная, солнечная, перед Капитолеем уже толпа собралась, полицейских нагнали со всего света, телевиденье понаехало. Все поют, кричат, полиции фак показывают. Прошло не много времени, вижу — подгребают, при чем кучно, парни в военной форме, приближаюца на сколько возможно к ступеням Капитолея, снимают боевые награды и оставляют валяца на леснице. При чем некоторые в инвалидных креслах, кой-кто хромает, есть такие, кто вобще без руки или без ноги. Одни просто бросают медали на ступеньки, другие швыряют со всей дури. Кто-то хлопает меня по плечу — дескать, теперь ты давай. Оглянулся я на Дженни, она кивает, я протискиваюсь в перед.

Наступает тишина, и кто-то в матюгальник обьевляет мое имя и что сейчас я откажусь от своего Почетного ордена Конгресса, требуя прекращения вьетнамской войны. Все меня подбадривают, оплодируют, а я разглядываю боевые награды, что валяюца на ступенях. Где-то высоко, у входа к Капитолей, стоит кучка людей: полисмены и какие-то субъекты в штацком. Ну, думаю, не подкачать бы, снимаю орден, в последний раз на него смотрю, а перед глазами встают Бубба и Дэн, и тут не знаю, что на меня нашло: попятился я и с мощным замахом выполнил бросок. Один тип в штацком аж опрокинулся. Это я нечайно запустил свою награду слишком далеко и угодил ему в голову.

Тут начался сущий ад. Полицейские врезались в толпу, люди стали выкрикивать черт-те что, поплыл слезоточивый газ, и вдруг на меня набросилось человек пять-шесть копов и давай колошматить дубинками. На подмогу им ринулись другие, я опомница не успел, как на меня надели наручники, бросили в полицейский фургон и повезли в тюрягу.

Там продержали всю ночь, а утром вывели из камеры, и я прецтал перед судьей. Со мной такое уже бывало.

Кто-то, передав судье лист бумаги, стал втирать, что мне энкриминируеца «нападение с применением ордена в качестве опастного для жизни оружия, оказание сопротивления органам правопорядка» и что-то там еще.

— Мистер Гамп, — говорит судья, — понимаете ли вы, что своим орденом ранили в голову прецтавителя административно-вспомогательного персонала сената.

Я помалкиваю, но начинаю думать, что на сей раз основательно влип.

— Мистер Гамп, — гнет свое судья, — мне трудно понять, что связывает человека вашего уровня, доблесно отслужившего в Вооруженных силах, с горсткой отщипенцев, которые разбрасываюца своими наградами, но по решению суда вы направляетесь на принудительную психо-дрихическую икспертизу сроком на тридцать дней для установления причин вашей идиоцкой выходки.

Отвели меня в камеру, а вскоре повезли на автобусе в психо-дрихическую лечебнитцу Святой Елизаветы.

«Упекли» в конце концов.

12

Дурдом тут серьезный. Определили меня в палату к одному парню, Фред зовут, который уже год здесь отсидел. Он с ходу стал описывать, с какими психами мне придеца столкнуца. Один шестерых человек отравил. Другой мамашу свою зарубил мясницким топором. За остальными тоже всякие гнустности числяца: от убийств и изнасилований до объявления себя Наполеоном или Королем Испанским. В конце концов я спросил, а он-то сам за что сюда попал. Да я, говорит, и есть тот самый мясоруб, но якобо через неделю-другую на свободу выпустят.

На второй день вызывает меня к себе в кабинет мой психиатор, доктор Уолтон. Он оказался женщиной. Перво-наперво, говорит она, меня ждет маленький тэст, а затем кленический осмотр. Усадила меня за стол и показывает карточки с чернильными кляксами, а сама спрашивает, на что похожа каждая. Ну, я всякий раз отвечал «на кляксу», в итоге она вызверилась и велела разно образить ответы, пришлось что-то из головы придумывать. Потом выдала мне длинный вопросник: заполняй, мол. Когда я управился, она командует:

— Раздевайся.

Знаете, если не щитать одного-двух случаев, мое раздевание всегда влекет за собой неприятности, вот я и говорю, мол, не хотелось бы, а она делает себе пометку и не отстает: либо давай сам, либо санитары придут помогут. Вот такие пироги.

Решил я, что лучше уж самому, стою почти нагишом, а она проходит ко мне за ширму, оглядывает с головы до ног и тянет:

— Надо же, какой прекрасный образец мужественности!

Потом начала стукать меня по колену резиновым молоточком, как в универе было, и тыкать в разные места. Но нагибаца не требовала — и на том спасибо. Потом разрешила мне одеца и идти в палату. По дороге я оказался у застекленной двери, а за ней увидал ватагу мелких ребятишек: одни сидят, другие валяюца, кто корчица, кто слюни пускает, кто по полу барабанит кулаками. Я не много задержался, понаблюдал — и до чего же мне их жалко стало, вспомнилось, как сам я в школе-дурке прозебал.

Через пару дней снова вызывает меня доктор Уотсон. Прихожу в кабинет, там двое хлыщей сидят, врачами переодетые, и она их представляет: это сотрудники Нацианального института психического здоровья, доктор Дьюк и доктор Эрл. Их якобо очень заинтересовал мой случай.

Доктор Дьюк и доктор Эрл велят мне садица и начинают задавать вопросы — самые разные, а затем по очереди стукают меня молоточком по коленям. Доктор Дьюк такой:

— Вообрази, Форрест: мы получили результаты тэстов и поражены твоими показателями в разделе математики. Поэтому мы решили дать тебе дополнительные тэсты.

Достают листки, усаживают меня выполнять задания, причем куда трудней, нежели чем прежние, но сдаеца мне, я справился. Знать бы, что за этим последует, я б ошибок навалял.

— Форрест, — заводит доктор Эрл, — это феноменально. У тебя не мозг, а электронно-вычислительная машина. Думаю, тебе трудновато с ним ладить — потому ты и оказался в этом учреждении, но я ни с чем подобным в жизни не сталкивался.

— Согласитесь, Джордж, — подхватывает доктор Дьюк, — этот пациент — просто находка. Я довольно долго сотрудничал с НАСА и сейчас понимаю, что нам необходимо отправить его на обследование в Авиационно-космический центр Хьюстона. Там подыскивают как раз такую кандидатуру.

Доктора сверлят меня взглядами, кивают, повторно стучат молоточками мне по коленям, и я понимаю, что снова влип.

Отправили меня на старом, раздолбанном самолете в Хьюстон, штат Техас. В салоне оказались только мы двое — я и доктор Дьюк, и полет был бы прямо-таки отличный, если б не приковали меня цепями к креслу по рукам и ногам.

— Выслушай меня, Форрест, — говорит доктор Дьюк. — Расклад такой. В данный момент ты по уши в дерьме, потому что запустил орденом в прецтавителя административно-вспомогательного персонала сената США. За это тебе светит десять лет тюрьмы. Но если ты будешь сотрудничать со специалистами из НАСА, я лично позабочусь о твоем освобождении, договорились?

Я киваю. Мне ведь нужно выбраца из тюрьмы и снова разыскать Дженни. Скучаю по ней так, что сил нет.

В НАСА меня забрали примерно на месяц. Осмотрели, протэстировали, засыпали вопросниками — у меня было такое чуство, будто я приехал на шоу Джонни Карсона «Сегодня вечером»[21].

Но нет.

Однажды вталкивают меня в большое помещение и обьесняют, какие у них планы.

— Гамп, — говорят мне, — мы собираемся отправить тебя в космический полет. По мнению доктора Дьюка, твой мозг работает как электронно-вычислительная машина, только лучше. Если нам удасца правильно его запрограмировать, ты внесешь не оценимый вклад в програму космических исследований США. Что скажешь?

Я с минуту подумал и говорю: сначала нужно у мамы спросица, а мне бросают еще более веский довод — десять лет жизни за решеткой.

Ну, сказал я «да», хотя из-за этого у меня тоже каждый раз одни неприятности.

А виды на меня у них вот какие были: сунуть в летальный апарат и запустить в космос, чтоб я вокруг Земли круги нарезал — миллион километров. Из этой организации людей даже на Луну запускали, только их находки дерьма не стоили, а потому цель поставили другую: Марс. Мне еще повезло, что в ту пору имелся ввиду не сам Марс, а тренеровочная програма для выевления типо личности, наиболее подходящей для полета на Марс.

На ряду со мной для этой програмы отобрали еще двоих: какую-то тетку и обезьяну.

Тетку, брюзгливую с виду, звали майор Дженет Фритч, ее пророчили на должность первой американской женщины-астронавта, но о ней никто ничего не знал, посколько весь проэкт держался в строгом секрете. Росту не большого, стриженая под горшок, нас с обезьяной за людей не щитала даже.

Обезьяна, кстате, не плохая попалась, по кличке Сью. Здоровенная самка оран-мутана, отловленная в джунглях Сумматры или где-то там по близости. На самом деле обезьян в космическом центре был целый зверинец, их уже не один год запускали в космос, но щиталось, что наша лучше всех: первое — самка, а они, как извесно, дружелюбней, нежели чем самцы, и второе — имеет за плечами целых два космических полета. Услышав такое, мне стало интересно, почему единственным опытным членом экипажа должна быть обезьяна? Невольно призадумаешься, да?

Короче, стали мы по всякому тренероваца. Нас помещали в цыклотрон и крутили, загоняли в тесные каморки, где не действовала сила притяжения — всего не перечислишь. И днями напролет выносили мне мозг всякой фигней: заставляли учить на зубок уровнения, чтоб определять расстояния между точкой, где мы находимся, и точкой, где нам велено быть, а так же чтоб расщитывать обратный курс, коксиальные кардинаты и косиносуицидальные импульсы, осваивать сферойдную тригеометрию, методы Болевой алгебры, антилопарифмы, фурия-анализ, анализатор гармоник, многоразмерную математику, маточную алгебру и всякую такую ахренею. Меня готовили на «дублера» бортового компьютера.

Я написал кучу писем Дженни Каррен, но все они вернулись со штампом «Адресат не найден». Писал и маме, она ответила длинным посланием, суть которого была такова: как не стыдно мне стремица в даль от своей бедной старенькой мамы, которая прозебает в богодельне и единственно, что у нее осталось на всем белом свете, — это я.

У меня не хватило духу ей признаца, что мне светит не шуточный срок и я не по своему хотенью стремлюсь от нее в даль, так что оставалось лишь уговорить ее не пережевать, посколько экипаж у нас опытный.

Короче, пришел назначенный день и, доложу я вам, у меня не просто начался озноб, у меня начался смертельный мандраж! Хотя проэкт был сверх секретным, информация просочилась в прессу, и теперь нас готовились показать по телику и не только.

Утром нам принесли свежие газеты, чтоб мы поняли, на сколько уже прославились. Цетирую некоторые заголовки:

«Очередная космическая экспедиция США: женщина, обезьяна, идиот».

«Америка отправляет странных посланников к чужим планетам».

«Девушка, верзила и горилла стартуют сегодня».

Не осталась в стороне даже «Ню-Йорк пост», где спрашивалось: «Команда „Старт“ — но кто главный?»

Единственный хоть сколько-нибудь приличный заголовок появился в «Ню-Йорк таймс»: «Новое в исследовании космического пространства: смешанный экипаж».

Обычное дело: не успели мы утром продрать глаза, как началась всякая не разбериха. Как раз время завтракать, и тут кто-то говорит: нет, мол, в день старта завтрак им не положен. А кто-то другой: «Нет, положен», а третий: «Нет, не положен» — и тагдалее, а потом нам и есть расхотелось даже.

Надели на нас скафандры, привезли в микравтобусе на стартовую площадку, при чем старушка Сью томилась в клетке на заднем сиденье. Космический корабль оказался размерами с небоскреб этажей в сто, пеной исходит, паром шипит, словно готов заживо нас всех сожрать! Подняли нас на лифте в отделяемый отсек, пристегнули, старушке Сью отвели место сзади. Сидим ждем.

И ждем.

И ждем.

И ждем.

А корабль наш кипит, шипит, рычит, пар пускает. Кто говорит, мол, за стартом наблюдают сто миллионов телезрителей. Я прикинул, что все они тоже ждут.

Короче, около полудня кто-то постучался в дверь космического корабля и говорит: «Полет откладываеца до устранения неисправностей».

Спускаемся мы на лифте обратно в низ: я, Сью, майор Фритч. Она единственная стонет и брюзжит, ну а мы со Сью только рады.

Облегчение наше, впротчем, оказалось кратким. Не прошло и часа — кто-то вбегает в помещение, где мы как раз собирались обедать, и приказывает:

— Надеть скафандры! Приготовица к запуску!

Тут суматоха началась, беготня, шум и гам. Не иначе как от телезрителей жалобы поступили, вот и было принято решение запалить огонь у нас под задницами, не взирая ни на что.

В любом случае, это уже не играло роли. Загнали нас по новой в микравтобус, подвезли к кораблю, стали поднимать в лифте, и на полпути кто-то спохватился: «Господи, обезьяну проклятую забыли!» — и начал орать наземному персоналу, чтобы пулей доставили к нам старушку Сью.

Опять пристегнули нас ремнями, кто-то начал щитать задом на перед от сотни, и тут в дверь протиснули Сью. Мы откинулись на спинки кресел, а счет уже до десяти дошел, и вдруг я слышу какое-то шевеленье за спиной, где Сью устроилась. Поворачиваюсь, на сколько возможно, и что я вижу: никакая там не Сью, а матерый самец — зубы ощерил и ремень дергает, того и гляди вырвеца!

Ставлю в извесность майора Фритч, та оглядываеца, ахает «О боже!» и связываеца по радио с центром управления полетом.

— Послушайте, — кричит, — к нам по ошибке подсадили самца, придеца отменить полет и устранить это недоразумение!

Но наш космический летальный апарат внезапно загрохотал, затрясся, и из центра по радио поступил ответ:

— Теперь это ваша проблема, сестра, а наше дело — соблюдать график.

И мы полетели.

13

Меня, по первому впечатлению, будто расплющило, вроде как моего папу, когда на него бананы рухнули. Не пошевелица, не вздохнуть, не охнуть — лети себе, да и все. Снаружи, глядя в элиминатор, виднееца только голубое небо. Космический летальный апарат выходит на орбиту.

Прошло не много времени, мы, кажись, чуток замедлились, всем полегчало. Майор Фритч разрешает отстегнуть ремни и приступить к работе, у кого какая есть. Движимся якобо со скоростью пятнацати тыщ миль в час. Оглядываюсь — и дествительно, Земля как шарик у нас позади, — на снимках из космоса именно так выглядит. А когда вторично оглянулся, увидел только матерого оран-мутана: сидит с кислой миной, зыркает из подлобья то на майора Фритч, то на меня. Майор Фритч говорит: может, обедом его покормить, чтобы подобрее был, а то еще выкинет какой-нибудь номер, и приказывает мне дать ему банан.

Для оран-мутана был приготовлен единоличный паек: бананы, сухофрукты, хлопья, сушеные листья и всякая такая отрава. Вскрываю пакет, начинаю там шарица в поисках чего-нибудь повкустней, чтобы нашего обезьяна ублажить, а майор Фритч тем временем выходит на связь с Хьюстоном.

— Послушайте, — говорит, — надо что-то делать с этим животным. Это же не Сью, это самец, и ему здесь явно не нравица. От него можно ожидать чего угодно, даже насилия.

Пока сообщение до Земли долетело, пока ответ пришел, но какой-то мужик нам сказал:

— Ерунда! Что одна обезьяна, что другая — без разницы.

— Ни фига, — возрожает майор Фитч. — Окажись ты сам в этой тесноте с таким чудовищем, запел бы по-другому.

Через минуту-другую сквозь радио помехи донесся другой голос:

— Отставить разговоры. Не делайте из нас посмешище. Приказываю щитать, что на борту находица обезьяна Сью, а что у нее между ног — никого не касаеца[22].

Глядя на меня, майор Фритч качает головой.

— Есть, сэр, — говорит, — но во время нахождения рядом со мной этот паршивец будет пристегнут — надеюсь, возражений нет?

Из центра прилетел короткий ответ:

— Вас понял.

Когда пообвыкнешься, в космосе даже интересно. Тут у нас невесомость, можно плавать по всему отсеку, разглядывать из элиминатора всякие красоты: Луну и Солнце, Землю и звезды. Вот бы узнать, где сейчас находица Дженни Каррен и чем занимаеца.

Нарезаем круги вокруг Земли. День и ночь сменяюца примерно каждый час, и смотреть на жизнь начинаешь совсем иначе. Я что имею ввиду: вот я сейчас тут, совершаю полет, а когда вернусь (или, правильнее сказать, если вернусь) — к чему мне себя приложить? Поехать туда, где разводят креведок, и начать не большой бизнес? Вновь отправица на поиски Дженни Каррен? Выступать с «Битыми яйцами»? Заняца вызволением мамы из богодельни? Даже странно как-то об этом думать.

Каждую свободную минуту майор Фитч стараеца подремать, а когда не спит — брюзжит. Ругаеца на нашего обезьяна, ругаеца на этих козлов из центра управления полетом, ругаеца, что у нее нету своего угла, чтобы подкрасица, ругаеца, что я норовлю перекусить между приемами пищи. Черт, разве ж это пища: сплошные батончики-мусли. Нет, я не жалуюсь, но можно ведь было назначить командиром женщину посимпатичней или хотя бы не брюзгу?

И еще: этот обезьян, доложу я вам, тоже не подарок.

Даю ему банан, так? Он его выхватывает, чистит — и кладет рядом с собой. Банан плавает по всему отсеку, а я за ним гоняйся. Поймал, приношу, обезьян начинает его жевать — и эта жевачка летит в разные стороны, а я отчищай все поверхности. За ним глаз да глаз нужен. Чуть отвернешься — он устраивает форменную греблю с пляской, челюстями клацает как заведенный. Рехнуца можно.

В конце концов достал я свою губную гармошку, подобрал какой-то мотив — кажись, «Дома, на ранчо». И обезьян мало по малу начал успокаиваца. Играю дальше: «Желтая роза Техаса»[23], «Мечта моя, шатенка Джинни»[24]. Обезьян лежит, не дергаеца, глядит на меня, мирный, как дитя. А я совсем забыл, что в отсеке установлена телекамера и центр управления полетом видит, что у нас делаеца. Утром просыпаюсь — а из Хьюстона нам показывают свежую газету. В ней заголовок: «Идиот ублажает обезьяну космической музыкой». Подобное дерьмо валица на меня постоянно.

Но по большому счету дела у нас идут не плохо, вот только я замечаю, что старина Сью как-то странно поглядывает на майора Фритч. При ее приближении Сью ожевляеца и тянет лапы, словно хочет ее схватить или приобнять, а эта брюзжит:

— Отстань, мерзкое животное. Не смей лапы распускать!

Но старина Сью явно что-то задумал. Это даже мне понятно.

И скоро тайное становица явным. Удаляюсь я за хлипкую переборку, чтобы без свидетелей пописать в бутыль, и слышую какое-то сметение. Высовываю голову — и что я вижу: Сью сгреб в охапку майора Фритч и запустил лапу к ней под скафандр. Эта вопит, кричит во все горло и лупит Сью по башке радиомикрофоном.

И тут до меня доходит, в чем проблема. Мы провели в космосе уже двое суток, и бедолага Сью все это время был пристегнут к креслу — ни тебе отлить, ни размяца! Уж я-то знаю, каково это — терпеть. Да он, небось, уже лопнуть готов! Короче, отбил я у него майора Фритч, она по прежнему верещит, орет, обзывает его «грязное животное» и еще того хуже. Вырвавшись из обезьяньих лап, майор Фритч переместилась в перед отсека, голову повесила и зашлась в рыданьях. Отстегнул я нашего Сью и увлек с собой за переборку.

Нашел для него пустую бутылку, а обезьян, облегчившись, схватил этот сосут и как жахнет об какую-то панель с цветным огоньками. Бутыль, конечно, в дребезги, а обезьянья моча поплыла этакими сгустками по всему космическому кораблю. Я говорю: да и фиг с ней, потталкиваю обезьяна к его креслу — и что я вижу: огроменный сгусток мочи плывет прямиком на майора Фритч и вот-вот ударица ей в затылок. Отпускаю Сью и пытаюсь отогнать мочу в сторону по средствам сетки, которую нам выдали для поимки предметов, плавающих по отсеку. Не успел я замахнуца, как майор Фритч выпрямилась, обернулась — и моча угодила ей прямиком в лицо.

Она снова в крик и вопли, а Сью под шумок принялся вырывать провода из панели управления. Майор Фритч орет: «Гони его! Гони его!», но я глазом моргуть не успел, как по кораблю полетели искры, а Сью на радостях запорхал от пола до потолка вместе с вырванными проводами. По радио запрашивают: «Что там за чертовщина?» — да только уже поздняк метаца.

Наш летальный апарат закружило, завертело, и нас всех троих стало швырять, как болванки. Ухватица не за что, выключать нечего, ни тебе сесть, ни встать. Из центра опять по радио недоумевают:

— Отмечены незначительные сбои в системе стабилизации вашего корабля. Форрест, произведи вручную ввод програмы Д-шесть в правый бортовой компьютер. Справишься?

Черт… издеваюца они, что ли?! Меня крутит, как юлу, а рядом не пристегнутый дикий обезьян! Майор Фритч верещит так, что мне команды не разобрать, но зато я другое разобрал, что командирша, похоже, пророчит нам пожар и крушение. Я сумел выглянуть в элиминатор и убедился, что дело наше — в швах. Земля несеца прямо на нас со страшной скоростью.

Каким-то чудом удалось мне добраца до правого компьютера и, держась одной рукой за панель, ввести другой рукой програму Д-6. Програма эта отвечает за вынужденное приводнение в Индийском океане, что в нашей ситуации — самое то.

Майор Фритч и старина Сью цепляюца руками и ногами за что могут, но майор мне кричит:

— Что ты там делаешь? — Когда я обьеснил, она говорит: — Забудь, придурок, — мы уже проскочили Индийский океан. Жди теперь следущего витка и сажай нас в южную часть Тихого.

Хотите верьте, хотите нет, но космическому кораблю облететь вокруг Земли — плевое дело, майор Фритч схватила радиомикрофон и давай орать сотрудникам центра, что сейчас мы, дескать, либо сядем, либо костьми ляжем в южной части Тихого океана и пусть туда мухой летят спасатели. Я как бешеный давлю на кнопки, а Земля, буть она неладна, все ближе. Миновали, по прикидкам майора Фритч, Южную Америку, дальше снова одна вода, слева Южный полюс, прямо по курсу Австралия.

Жарища уже ацкая, за обшивкой какие-то звуки не понятные, корабль шипит, трясеца, а Земля — вот она, рукой подать. Майор Фритч мне кричит, чтоб дергал парашутный рычаг, но меня вдавило в кресло. А ее саму вдавило в потолок отсека, и, похоже, нам кранты, посколько скорость у нас примерно десять тыщ миль в час и прямо нам в морду несеца зеленый кусок земли в океане. Ясно дело: если врежемся, от нас даже мокрого места не останеца.

И вдруг — хоп! — какой-то хлопок, и мы замедляемся. Озираюсь — и что я вижу: это старина Сью сам рванул парашутный рычаг и спас наши задницы! Тут я, конечно, сделал в уме засечку, чтобы выдать ему банан, когда закончица эта передряга.

Короче, болтаеца наш спускаемый апарат под парашутом, и нас, похоже, относит прямиком на тот зеленый кусок суши, но хорошего тут мало, посколько у корабля запрограмирована посадка только на воду, откуда нас должны вылавливать военные корабли. Впротчем, полет наш с первой минуты пошел сикось-накось, так чего хорошего теперь ожидать?

Майор Фритч выходит на связь и говорит центру:

— Мы сейчас приземлимся где-то в океане, к северу от Австралии, точные координаты сообщить не могу.

Через пару секунд прилетает ответ:

— Если не сображаешь, где находишься, разуй глаза, тупица!

Опускает она рацию, смотрит в элиминатор и ахает:

— Господи, это Борнео, что ли? — хочет доложить в центр, но тут связь прерываеца.

Суша уже совсем близко, апарат наш раскачиваеца под парашутом. Внизу только джунгли да горы и еще махонькое озерцо бурого цвета. На берегу какое-то кишение, но сверху не разбери поймешь. Мы втроем — я, старичок Сью и майор Фритч — прижались носами к элиминатору, смотрим вниз — и вдруг майор Фритч как закричит:

— Боже милостивый! Это не Борнео, это же проклятущая Новая Гвинея, а под нами, судя по всему, туземцы встречают дары богов!

Мы со Сью смотрим во все глаза и видим, что у озера собралась тысячная толпа дикарей, уставились в вышину и руки к нам тянут. Все в травяных юбчонках, головы налысо обстрижены, кой-кто со щитами и копьями.

— Ну и дела, — говорю, — как, по вашему, это называеца?

— Культ даров небесных, иначе карго-культ, — говорит майор Фритч. — Во время Второй мировой войны наша авиация сбрасывала на остров сласти и всякую провизию, чтобы дети джунглей склонились на нашу сторону, и они до сих пор этого не забыли. Думают, что на них сыпались дары богов или каких-то благодетелей, и с тех самых пор ждут нашего возвращения. Даже соорудили подобие взлетной полосы — видишь, вот там? И в качестве ориентиров раставили большие черные сосуды.

— Отсюда, — говорю, — на котлы смахивают.

— Хм, что-то в этом есть, — ожевилась майор Фритч.

— Не в этих ли краях, — спрашиваю, — людоеды обитают?

— А вот это, — отвечает она, — мы очень скоро узнаем.

Корабль, слегка раскачиваясь, плывет в сторону озера, и при нашем приближении туземцы начинают бить в барабаны и что-то кричать. Но мы же в капсюли, нам только видно, как они рты разевают. Однако вображение у нас, конечно, работает на всю катушку.

14

Приводнение в озеро прошло не плохо. Плюхнулись, попрыгали — и остановились на мелководье. Наступила полная тишина, мы со Сью и с майором Фритч выглядываем в элиминатор.

На берегу, в нескольких шагах от нас, застыло целое племя туземцев свирепого вида: хмуряца, вперед поддались, глаза таращат — силяца нас разглядеть. Майор Фритч предположила: наверно, обиделись, что им с неба ничего не упало. Мне, говорит, надо посидеть и поразмыслить, как быть дальше: пока что мы целы-невредимы — не хотелось бы теперь разозлить этих клоунов. Человек семь или даже восемь, при чем самые здоровенные, прыгают в воду и начинают толкать нас к берегу.

Майор Фритч все сидит размышляет, и тут кто-то начинает молотить в люк нашей капсюли. Мы переглядываемся, и майор Фритч командует:

— Ничего не предпринимать.

А я ей:

— Вдруг они разозляца, что их не пускают?

— Сиди тихо, — отвечает она, — может, они решат, что тут никого нет, и отстанут.

Ну, ждем, однако же, естественно, опять к нам стучаца. Я говорю:

— Надо бы открыть, а то не вежливо получаеца, — но майор Фритч только шипит:

— Заткнись, болван, разве не понятно, что эти люди опастны?

И вдруг старичок Сью сам распахивает люк. Там стоит такой громила черномазый, каких я в жизни не видал, разве что в Небраске, когда мы играли на Апельсиновый кубок с теми гнустными бугаями.

Из одежды на нем только травяная юпочка, в руках копье, в ноздрю кость вставлена, на шее бусы, а волосня — как битловский парик у Безумного Тома из Бедлама в нашей шекспировской постановке.

Когда из люка высунулся Сью, этот парнище просто отпал. То есть в буквальном смысле отпал: так обалдел, что грохнулся в глубокий обморок. Мы с майором Фритч снова выглядываем в элиминатор, и когда туземцы увидали, как их соплименник навернулся, все бросились в рассыпную и попрятались в кусты — наверно, подглядеть хотели, что дальше будет.

Майор Фритч и говорит: «Замри, не шевелись», но старина Сью хвать первую попавшую бутыль, спрыгнул на землю и давай поливать того парнягу, чтоб ожевить. И тот вдруг сел, зафыркал, поперхнулся, отплевываеца и головой трясет. Ожевился, стало быть, да только оказалось, что обезьян схватил ту бутыль, в которую я по маленькому ходил. Парняга узнал нашего Сью, руки воздел к небу, упал мордой вниз и начал поклоны бить, как араб.

Тут и остальные крадучись, бочком повылазили из кустов: глаза как блюдца, а сами копья на готове держат. Тот, что поклоны бил, на миг остановился, завидев своих, что-то им прокричал — и они, как по команде, копья опустив, окружили наш летальный апарат.

— Утихомирились, похоже, — говорит майор Фритч. — Видимо, нам стоит выйти, чтобы себя идентифицировать. Через несколько минут здесь приземлица спасательный отряд НАСА. — На поверку это оказался самый гнустный обман из всех извесных.

Короче, мы с майором Фритч выпрыгиваем из корабля — и все туземцы дружно испускают «уууух» и «ахххх». Тот, который на земле распластался, смотрит на нас как баран на новые ворота, но вскоре поднимаеца и говорит:

— Здрасьте, я хороший. Кто вы? — и руку тянет.

Я ему тоже дал пять, но тут майор Фритч в обьеснения пустилась: мы, мол, такие-то и такие-то, мы «учасники тренеровочного многофункционального орбитального предпланетарного субгравитационного интерсфероидного космического полета».

Тот парняга таращица, как на пришельцев с другой планеты, а я ему обьесняю: «Американцы мы»; тут у него в глазах вспыхивают огоньки — и что мы слышим:

— Неужели? Американцы! Послушайте, это просто бесподобное шоу!

— Вы говорите по англиски? — Майор Фритч не поверила своим ушам.

А он такой:

— Отчего же нет? Бывал я в Америке. Во время войны. Завербовался в Управление стратегических служб, меня обучили англискому и направили сюда же — организовывать среди нашего народа повстанческое движение против обезьян-японцев.

Разобрав знакомое слово, у старичка Сью даже глаза вспыхнули.

А мне как-то странно показалось, что у местного громилы, живущего у черта на рогах, такой отличный американский выговор, ну, я и спрашиваю:

— А учился ты где?

— В Йельском университете, — говорит, — где же еще? У нас там гимн распевали: «Була-була»[25] и далее по тексту.

Заслышав «була-була», все соплименники стали это повторять нараспев и бить в барабаны, но громила это прервал.

— Меня, — говорит, — зовут Сэм. То есть в Йеле так прозвали. А если по-нашему — язык сломаешь. Удачно, что вас сюда занесло. Чаю выпьете?

Мы с майором Фритч переглянулись. У нее совсем дар речи пропал, ну, я и говорю:

— Да, это было бы очень кстате.

И тут к майору Фритч возвращаеца дар речи, и она тоненько так скулит:

— Не найдеца ли у вас телефона для связи?

Большой Сэм как-то нахмурился, взмахнул руками, снова раздалась барабанная дробь — и нас торжественно повели в джунгли, скандируя «була-була».

В джунглях у них была деревенька с травяными хиженами и всякой фигней, как в кино показывают, а самая шикарная — у Сэма. Перед входом стул — ну, чисто трон, а рядом топчуца четыре тетки или даже пять — выше пояса голые, на все готовы. Он им велит подать чай и указывает нам с майором Фритч на два здоровенных валуна — садитесь типо. А Сью от нас ни на шаг, за руку за мою уцепился, и Большой Сэм ему жест делает: мол, садись на землю.

— Суперская, — говорит, — у вас горилла. Где только отловили такого самца?

— Он работает в НАСА, — обьесняет майор Фритч; наше положение совсем ее не радует.

— Да что вы говорите? — поражаеца Большой Сэм. — На полную ставку?

— Сдаеца мне, — говорю я, — ему банан охота.

Большой Сэм что-то лопочет, и одна из теток уже несет для Сью банан.

— Виноват, — говорит Большой Сэм, — я даже не спросил, как вас зовут.

— Майор Военно-воздушных сил США Дженет Фритч. Личный номер ноль сорок пять триста сорок пять семьдесят три. Больше ничего не скажу.

— Ох, красавица, — говорит ей Большой Сэм. — Вы же здесь не в плену. Мы бедные, отсталые туземцы. По некоторым сведениям, недалеко ушли от каменного века. Наше племя не причинит вам зла.

— Пока не сделаю телефонный звонок, больше ничего не скажу, — повторяет майор Фритч.

— Ну хорошо, хорошо, — говорит Большой Сэм. — А вы, молодой человек?

— Меня, — сообщаю, — зовут Форрест.

— Надо же, — удивляеца он. — Не в честь ли вашего знаменитого полководца времен Гражданской войны, генерала Натаниэля Бедфорда Форреста?

— В точку, — говорю.

— Как интересно. Скажите Форрест, а где вы учились?

Я хотел было расказать, что не долгое время учился в Алабамском университете, но на всякий пожарный решил отыграть назад и сказал, что получил образование в Гарварде — почти не солгал.

— Как же, как же, Гарвард, алый цвет,[26] — подхватил Большой Сэм. — Да… я был с ним не плохо знаком. Чудные ребята — жаль, что в Йель поступить им оказалось не по уму. — И заржал. — Вобще говоря, у вас вид типичного питонца Гарварда.

Сам не знаю, с какой стати, но тут почуялось мне что-то не доброе.

День клонился к вечеру, и Большой Сэм с парой туземных женщин собрались разместить нас на ночлег. Подвели к травяной хижене с глинобитной дверью и низеньким входом, и у меня в памяти всплыла хибарка, где ютился король Лир. У двери караул поставили: двоих мордоворотов с копьями.

Всю ночь туземцы били в барабаны и голосили «була-була», а нам в щелку было видно, как они приперли огроменный котел и под ним развели огонь. Мы с майором Фритч не знали, что и думать, но, я щитаю, старичок Сью оказался умней нас: забился в угол, помрачнел и затих.

Время — девять или десять часов вечера, а нас даже не покормили, и майор Фритч меня посылает к Большому Сэму — узнать насчет ужина. Высунулся я из хижены, но мордовороты тут же перегородили путь своими копьями. Мне дважды повторять не надо, я назад попятился. И тут меня осенило, почему мы остались без ужина: да потому, что местные нас и припасли на ужин. Вот жесть.

Потом и «була-була», и барабаны смолкли. Слышим — с наружи кто-то лопочет, а другой — похоже, Большой Сэм — его окорачивает. Заспорили, при чем не на шутку. Орут во все горло, и до нас доносица: «чпок» — вроде кому-то доской по башке двинули, что ли. На миг все стихло, а потом снаружи опять затянули свое «була-була» и ударили в барабаны.

Наутро сидим мы в хижене — и являеца к нам Большой Сэм:

— Утро доброе, как спалось?

— Паршиво, черт возьми, — отвечает майор Фритч. — Как тут заснешь под такой вой и грохот?

Большого Сэма аж перекосило от обиды:

— О, прошу прощения. Но, видите ли, мой народ, заметив падение вашего корабля… эээ… так сказать… ращитывал получить дары небес. Мы с тысяча девятьсот сорок пятого года ждем возвращения ваших людей с подарками. А когда мое племя убедилось, что подарков не будет, вас решили отварить и съесть. Мне с трудом удалось вас отстоять.

— Ты мне мозги пудришь, парень? — взвилась майор Фритч.

— Что вы, что вы, — отвечает Большой Сэм. — Видите ли, мои соотечественники, выражаясь вашим языком, еще стоят на пороге цивилизации, а потому питают особое пристрастие к человечине. И белое мясо почитаеца деликатесом.

— То есть ты пытаешься меня убедить, что вы — племя людоедов? — уточняет майор Фритч.

Большой Сэм только пожимает плечами:

— Ну, как бы да.

— Это отратительно, — заявляет майор Фритч. — Послушай, ты должен обеспечить нам полную безопастность и возвращение к цивилизации. Сотрудники НАСА, по всей видимости, уже организовали поиск, и сюда с минуты на минуту прибудет спасательный отряд. Я требую уважения нашего человеческого достоинства, то есть такого обращения, какое было бы оказано прецтавителям любой дружественной державы.

— Во-во, — отвечает Большой Сэм, — с вечера они как раз настроились именно на такое обращение.

— Слушай меня внимательно! — приказывает майор Фритч. — Я настаиваю, чтобы нас немедленно освободили для отправки в столичный или другой город, где имееца телефонная связь.

— К сожалению, — говорит Сэм, — это невозможно. Освободи мы вас из-под стражи, в джунглях вы не пройдете и сотни ярдов, как вас захватят пигмеи.

— Пигмеи? — не поверила своим ушам майор Фритч.

— На протяжении многих поколений мы враждуем с пигмеями. В незапамятные времена кто-то украл у кого-то свинью — сейчас уже все запамятовали кто и где: это окутано мраком тайны. Но мы со всех сторон окружены пигмеями — так ведёца испокон веку.

— Ну, знаешь, — говорит майор Фритч, — лучше уж мы попытаем щастья с пигмеями, чем с презренными конебалами… пигмеи не людоеды, верно?

— Верно, мадам, — отвечает ей Большой Сэм. — Пигмеи — охотники за головами.

— Час от часу не легче. — Майор Фритч совсем скисла.

— Так вот, — продолжает Большой Сэм. — Этой ночью мне удалось спасти вас от котла, но не могу поручица, что сумею долго удерживать моих людей на расстоянии. Они хотят извлечь хоть какую-то выгоду из вашего поевления.

— Неужели? И какую, например?

— Ну, во-первых, племя положило глаз на ваше животное. Его постановили употребить в пищу.

— Это животное — собственность Соединенных Штатов Америки, — указывает майор Фритч.

— И тем не менее, — стоит на своем Большой Сэм. — Я щитаю, вы, со своей стороны, должны сделать дипломатический жест.

Старина Сью хмуро кивает и при этом скорбно поглядывает на дверь.

— А кроме того, — продолжает Большой Сэм, — раз уж вас сюда занесло, будьте любезны на нас поработать.

— Каким образом? — Майор Фритч заподозрила неладное.

— Ну, например, — говорит Большой Сэм, — потрудица в сельском хозяйстве. Заняца земледелием. Поймите, я много лет пытаюсь изменить жалкую участь моего племени. Недавно мне пришла в голову одна идея. Нам достаточно воспользоваца здешними плодородными землями и применить современные достижения огрономии, чтобы выбраца из пут первобытно-общинного строя и занять свое место на мировом рынке. Короче говоря, преодолеть наследие отсталой, загнивающей экономики, чтобы стать конкурентоспособной, культурной нацией.

— И что же у вас будет расти? — поинтересовалась майор Фритч.

— Хлопок, душа моя, хлопок! Король товарных культур! Фундамент вашей империи, заложенный в недалеком прошлом.

— Ты предлагаешь нам стать хлопкоробами? — проскрипела майор Фритч.

— Клянусь твоей симпаптичной попкой, именно так, сестренка, — сказал Большой Сэм.

15

Ну вот, поставили нас выращивать хлопок. На бещисленных акрах земель. На сколько глаза хватало. Если у меня и была в чем-либо уверенность, то лишь в одном: если мы когда-нибудь унесем отсюда ноги, то я ни за какие коврижки не стану занимаца хлопковоцтвом.

С того первого дня, когда мы познакомились в джунглях с Большим Сэмом и его конебалами, произошло не мало событий. Во-первых, мы с майором Фритч убедили Большого Сэма не отдавать бедолагу Сью на прокорм людоедам. Втолковали, что от него будет много больше проку на хлопковой плантации, чем в котле. И старина Сью остался при нас: в нахлобученной соломенной шляпе таскал здоровенные джутовые мешки, сажал хлопок.

Во-вторых, недели через три-четыре заваливаеца к нам в хижену Большой Сэм и спрашивает:

— Форрест, дружище, а ты в шахматишки играешь?

— Нет, — говорю.

А он мне:

— Ничего страшного, ты же питонец Гарварда — научишься.

Я покивал — и начал учица игре в шахматы.

Каждый вечер, закончив труды на хлопковой плантации, мы с Большим Сэмом садились у костра и раставляли фигуры. Он мне показал ходы и первые несколько дней обьеснял стратегию. Но когда я у него выграл одну партию или даже две, обучение закончилось.

Прошло не много времени, и состязания наши стали длиннее. Иногда партия растягивалась на несколько дней, если Большой Сэм не мог решить, куда пойти. Сидит, бывало, уставившись на доску, потом одну фигуру куда-нибудь двигает, но мне всегда удавалось выграть. Иногда он прямо бесился, колошматил себя по ноге палкой, бился головой о камень, всякое такое.

— Для выкормыша Гарварда ты неплохой шахматист, — говорил он, или еще так: — Слушай, Форрест, а почему ты сделал такой ход?

Я, конечно, молчок, только плечами пожимал, и от этого Сэм приходил в ярость. Однажды он и говорит:

— Знаешь, Форрест, я рад, что тебя сюда занесло, теперь хоть есть с кем в шахматы сыграть, и хорошо, что я не отдал тебя на съедение. Но тут вот какая штука: охота мне хотя бы разок тебя обставить.

С этими словами Большой Сэм облизнулся — а я, конечно, идиот, но не до такой же степени: понял, что стоит мне один-единственный раз ему продуть, как он успокоица и, не долго думая, сожрет меня на ужин. Мне, понятное дело, расслабляца не приходилось.

Между тем с майором Фритч произошла не понятная история.

В один прекрасный день идем мы с хлопковой плантации — она, Сью и я, и вдруг из кустов высовываеца здоровенная черная ручища и жестами подзывает майора Фритч. Мы со Сью останавливаемся, а майор Фритч подходит к зарослям и спрашивает: «Кто там?» И тут эта ручища хватает майора Фритч и тащит в кусты. Мы со Сью переглянулись — и пулей туда. Сью меня опередил, я только собрался бросица в заросли, как он меня остановил. Головой качает и делает мне знак отойти; ну, отошли мы малость, стоим ждем. До нас доносяца все возможные звуки, кусты трясуца как бешеные. До меня на конец дошло, что там происходит, но, судя по голосу майора Фритч, никакая опастность ей не грозила, ничего такого, так что поплелись мы с обезьяном в деревню.

Примерно через час появляеца майор Фритч, а с ней мощный такой конебал — и лыбица, рот до ушей. Она его за руку держит, как бы ведет за собой. Приводит его к нам в лачугу и говорит:

— Познакомься, Форрест, это Грурк. — И подталкивает его в перед.

— Привет, — говорю.

Этого конебала я давно заприметил. Грурк с ухмылкой кивает, я ему тоже кивнул. А Сью знай яйца себе чешет.

— Грурк предложил мне переселица к нему, — сообщает майор Фритч, — и я, пожалуй, соглашусь: здесь нам втроем тесновато, ты согласен?

Киваю.

— Форрест, ты никому не проболтаешься, а? — спрашивает она.

Кому, интересно знать, тут можно проболтаца? Но я только помотал головой, майор Фритч тут же подхватилась и потопала за Грурком к нему в жилище. Вот и все дела.

Потекли сутки, месяцы, а потом и годы; изо дня в день мы со Сью и майор Фритч вкалывали на плантации — я уже превратился типо в Дядюшку Римуса[27]. По вечерам, обставив Большого Сэма в шахматы, забирался я в нашу лачугу со стариной Сью, и мы перед сном могли не много посидеть вдвоем. Дошло до того, что научились уже типо общаца: фыркали, рожи строили, махали руками. По происшествии долгого времени я свел во едино его биографию, которая примерно так же печальна, как и моя.

Когда он был еще детенышем-обезьянчиком, его мама с папой пошли как-то раз гулять в джунгли, а там откуда ни возьмись выскочили охотники, набросили на его родителей сеть и уволокли с собой. Сью прибился к дяде с тетей, но вскоре они его выперли за прожорливость, и остался он один.

А ему все ни почем: прыгал себе по деревьям, питался бананами, но згубило его любопытство: однажды захотелось ему вызнать, что творица там, где кончаюца джунгли, и он, перескакивая с ветки на ветку, добрался до деревни. Его замучила жажда, спустился он к речке попить, а там баклан какой-то на пироге проплывал. До той поры Сью никогда пирогу не видел: прирос к месту и глазеет, а баклан к нему подгребает. Сью подумал, что его хотят покатать на лодке, но вместо этого парняга огрел его веслом по голове, связал, как свинью, и продал какому-то типу, который увез его в Париж и стал показывать на передвижной ярмарке.

Там уже была одна обезьяна породы оран-мутанов, звали ее Дорис, красавица не обыкновенная; прошло не много времени, и они влюбились. Хозяин возил их по всему миру, и в каждом городе устраивал главный атракцыон: помещал Сью и Дорис в одну клетку, чтобы зеваки смотрели, как они совукупляюца — вот такая была ярмарка. Вобщем, Сью, конечно, стыдился, но других возможностей у них не было.

Как-то раз приехали они в Японию, а там к хозяину привязался какой-то дядька — стал торговаца, чтобы выкупить Дорис для себя. И увезли ее неведомо куда, а Сью остался один.

Характер у него начал портица. Сидел мрачнее тучи, на посетителей рычал и скалился, а под конец вобще взял манеру прилюдно ходить по большому и через прутья клетки свое кало швырять прямо в людей, которые чесно заплатили деньги, чтобы ознакомица с повадками оран-мутана.

У хозяина, конечно, терпение скоро лопнуло, и продал он Сью людям из НАСА. В чем-то я разделяю чуства Сью: как он тоскует по своей Дорис, так и я тоскую по Дженни Каррен — дня не проходит, чтобы не задумывался, как сложилась ее судьба. Короче, так мы со стариной Сью и куковали у черта на рогах.

Затея Большого Сэма с выращиванием хлопка превзошла самые смелые ожидания. Мы только успевали делать посадки и собирать урожай в тюки, которые туземцы складировали в соломенных амбарах за деревней. И вот настал день, когда Большой Сэм нам сообщил, что племя хочет построить большую лодку, баржу типо, чтоб загрузить в нее хлопок и пробица через владения пигмеев к той месности, где можно продать наш товар и сколотить целое состояние.

— У меня все прощитано, — сказал Большой Сэм. — Сперва продадим с торгов хлопок и поднимем денег. Потом закупим необходимые моему племени товары.

Я спросил, какие именно, и он говорит:

— Ну, сам понимаешь, дружище: бусы, побрякушки, зеркальце, а то и два… транзисторный приемник… может, еще коробку добрых кубинских сигар… и ящик-другой огненной воды.

Вот такой, значит, у нас бизнес.

Короче, пару месяцев спустя собрали мы последний урожай хлопка в том сезоне. Большой Сэм почти достроил речную баржу для доставки нас в город через владения пигмеев, и накануне нашего отплытия в деревне устроили гулянку, чтобы отпразновать все, что можно, а заодно и отогнать злых духов.

Люди расселись вокруг костра и под барабанный бой затянули «була-була». А потом приволокли все тот же здоровенный котел и вскипетили воду, но Большой Сэм обьеснил, что это всего лишь «символический жест».

Напоследок пришлось мне сесть за шахматную доску, и я, чесно скажу, от волнения едва не продул! Нам только и требовалось, что добраца до города, хоть столичного, хоть какого, — и поменяй как звали. Сью тоже собразил, к чему дело идет: весь в улыбке расплылся и под мышками себя щекочет.

Сыграли мы партию или даже две, начали следущую, доигрываем уже, смотрю на доску — и вижу: черт побери, Большой Сэм поставил мне шах. Лыбица так, что только зубы в потемках сверкают, но я-то понимаю: нужно спасать положение, да поскорей.

И только одна загвоздка возникла: положение-то уже не спасти. Пока я валял дурака, забыв, что цеплят по осени щитают, он меня загнал в угол. И выхода не оставил.

Поизучал я позицию. На зубах у Большого Сэма блики от костра играют, освящая мою мрачную физиомордию, а я и говорю:

— Э… мне бы, это… по маленькому.

Большой Сэм с ухмылкой покивал, и, доложу я вам, впервые в жизни такие слова сослужили мне добрую, а не дурную службу.

Зашел я за нашу хижену, пописал, но к шахматной доске возвращаца не стал, а вместо этого сперва юркнул внутрь и обьеснил Сью, что к чему. Затем подполз к хижене Грурка и шепотом позвал майора Фритч. Та вышла, я ее тоже ввел в курс дела — нужно, говорю, делать ноги, покуда нас не отварили и не обжарили.

Короче, мы сообща решили бежать. Грурк — он тоже за нами увязался, потому как влюбился в майора Фритч (уж не помню, как он это выказал). Короче, мы вчетвером по пластунски выбрались из деревни, доползли до берега и только собрались загрузица в туземную пирогу, как я, подняв глаза, увидал, что надо мной стоит Большой Сэм, а за ним — толпа его соплименников, и всех аж перекосило.

— Эх, дружище, — говорит Большой Сэм, — неужели ты возомнил, что способен перехитрить старого черта?

А я ему:

— Ой, да мы только хотели пирогу взять — прокатица по лунной дорожке, понимаешь?

— Ну-ну, — говорит: уж он-то все понимает.

Его конебалы нас скрутили и под вооруженной охраной приволокли назад в деревню. Котел на огне булькает, клокочет во всю, а нас привязали к вбитым в землю шестам — и ничего хорошего ждать уже не приходица.

— Да, дружище, — говорит Большой Сэм, — не повезло вам. Ну, утешайся хотя бы тем, что обеспечишь пропитание паре голодных ртов. Да, чуть не забыл: ты, без сомнения, лучший шахматист из тех, с кем сводила меня жизнь, а я, между прочим, в студенчестве три года выигрывал чемпионат Йеля. Что же касаеца вас, мадам, — так он к майору Фритч обращаеца, — сожалею, но вынужден прервать вашу интрижку с Грурком — сами понимаете.

— Нет, не понимаю, презренный дикарь, — отвечает ему майор Фритч. — Как ты смеешь? Постыдился бы!

— Думаю, вас с Грурком можно подать на одном блюде, — хмыкнул Большой Сэм, — темное мясо с белым… Я лично возьму себе ножку, а потом, вероятно, еще и грудку — для смака.

— Низкий, гнустный осел! — кричит ему майор Фритч.

— А хоть бы и так, — говорит Большой Сэм. — Кутить так кутить!

Туземцы эти отвязали нас от шестов и потащили к огню. Первым оторвали от земли бедолагу Сью, посколько Большой Сэм сказал, что из него получица «наваристый бульон», и уже собирались бросить в котел, как вдруг откуда ни возьмись прилетела стрела и впилась в одного из туземцев, державших Сью. Тот рухнул, а с верху его придавил Сью. Стрелы уже сыпались градом, и у костра началась паника.

— Это пигмеи! — заорал Большой Сэм. — К оружию! — И все ринулись за своими копьями и ножами.

А посколько у нас — ни у майора Фритч, ни у меня, ни у Сью с Грурком — копий и ножей не имелось, мы рванули к реке, да только ушли не далеко: и десяти шагов не сделали, как угодили под деревьями в какие-то силки и взмыли в верх кормашками в воздух.

Болтаемся, как летучие мыши, кровь к голове приливает, и тут выскакивает из зарослей какой-то коротышка и со смеху помирает, глядя на наши мучения. Из деревни доносяца дикие крики, но прошло не много времени — и все стихло. Пигмеи про нас не забыли, опустили на землю, связали по рукам, по ногам — и поволокли обратно в деревню.

Вот это было зрелище! Большого Сэма со всеми его соплименниками взяли в плен и тоже связали по рукам, по ногам. Делай с ними что хошь.

— Н-да, дружище, — говорит Большой Сэм, — похоже, аккурат вовремя к вам подмога пришла, точно?

Я киваю, а сам думаю: ничего себе подмога — из огня да в полымя.

— Слушай внимательно, — говорит Большой Сэм, — нашему племени, похоже, каюк, а у вас вроде бы есть шанс. Тебе нужно во что бы то ни стало вытащить губную гармошку и сыграть пару незатейливых мелодий — это может спасти вам жизнь. Старейшина пигмеев сам не свой до американской музыки.

— Спасибо, — говорю.

— Не за что, дружище.

Подняли его над бурлящим котлом — и вдруг я слышу:

— Конем — на слона три, потом слоном десять на короля семь — вот как я тебя сделал!

Тут раздался всплеск, и все обездвиженные соплименники Большого Сэма по новой затянули «була-була». А мы совсем скисли.

16

Сварив соплименников Большого Сэма и подсушив их головы, пигмеи привязали каждого из нас, как свинью, к двум длинным шестам и понесли в джунгли.

— Как думаешь, что они собираюца с нами сделать? — кричит мне майор Фритч.

— Понятия не имею, да мне уже пофигу, — отвечаю, не кривя душой — до того я устал от этих перепитий. Моему пределу тоже есть конец.

Вобщем, через пару дней доставили нас, как и следовало ожидать, в деревню на просеке в джунглях, где кучкой стояли махонькие хижены. Поттащили к центральной хижене: перед ней вся эта мелочь пузатая сгрудилась, а на высоком стульчике, вроде как на децком, восседает совсем уж мелкий беззубый старикашка с длинной седой бородой. По моим прикидкам — старейшина ихний.

Бросив нас на землю и развязав, стали мы отряхиваца, а старейшина залопотал на ихнем языке, слез со стула, подошел к Сью — и как двинет ему ногой по яйцам.

— За что? — спрашиваю у Грурка, который, пока жил с майором Фритч, наблатыкался по-нашему говорить.

— Он просто хотеть знать, кто эта обезьяна — мальчик или девочка, — обьесняет Грурк.

Казалось бы, можно и повежливей выеснить, но я уж помалкиваю.

Потом старейшина подваливает ко мне и опять же заговаривает на ихнем пигмелионском языке, а я морально готовлюсь тоже по яйцам получить, но Грурк мне обьесняет:

— Он хотеть знать, почему вы жить с эти гадкие людоеды.

— Убеди его, — пропищала майор Фритч, — что это не от нас зависело.

— У меня идея, — говорю. — Скажи ему, что мы — американские музыканты.

Грурк перевел, старейшина очень внимательно к нам пригляделся и что-то спросил у Грурка.

— Что он говорит? — забеспокоилась майор Фритч.

— Он спрашивать, на какой инструмент играть обезьяна, — говорит Грурк.

— Скажи, — говорю, — что обезьяна играет на копьях.

Грурк перевел, и старейшина изъязвил желание услышать наш концерт.

Вытащил я из кармана гармонику и стал наигрывать «Кемптаунские гонки»[28]. Старейшина не много послушал и пустился в пляс — два прихлопа, три притопа.

Когда мелодия кончилась, главный пигмей поинтересовался, на чем играет майор Фритч, и я велел Гурку перевести, что майор Фритч у нас играет на ножах, а Грурк ни на чем не играет — он над нами начальник.

Старейшина призадумался и говорит, что, мол, отродясь не слыхивал, что можно играть на копьях и ножах, но тем не менее велел своим приспешникам подать Сью копья, а майору Фритч — ножики, чтобы послушать, какая у них получица музыка.

Заполучив копья и ножи, я скомандовал: «В атаку!» — старина Сью отоварил старейшину копьем по черепу, майор Фритч замахнулась ножами на двоих пигмеев — и мы ринулись в джунгли, а эта мелочь пузатая за нами по пятам.

Камнями нам в спину кидаюца и всяким дерьмом, из луков стреляют, дротиками пуляют из духовых трубок и всякое такое. Нежданно-негаданно оказались мы на берегу реки, деваца некуда, а пигмеи уже настигают. Делать нечего, надо прыгать в воду и отрываца, и тут с другого берега прогремел ружейный выстрел.

Пигмеи — уже вот они, но тут опять грохнул выстрел, и эта мелюзга повернула назад, чтобы скрыца в чаще. Смотрим на другой берег — и что мы видим: двое мужиков в черных куртках и белых пропковых шлемах, типо как в сериалах показывают, садяца в пирогу и гребут к нам; проходит совсем не много времени — и я различаю у одного на шлеме надпись «НАСА». К нам на конец-то пришла подмога.

Причалив к нашему берегу, мужик из НАСА вылезает из лодки и направляеца к нам. Подходит к старине Сью, протягивает ему руку и говорит:

— Мистер Гамп, я полагаю?[29]

— Где вы шлялись, жопы чертовы? — заорала на них майор Фритч. — Мы торчали в джунглях без малого четыре года!

— Сочуствую, мэм, — говорит мужик из НАСА, — но мы, как вам известно, руководствуемся определенными приоритетами.

Короче, наконец-то спасли нас от такой участи, которая пострашней смерти, погрузили в пирогу и повезли вниз по течению. Один из сопровождающих говорит:

— Ребята, до цивилизации тут рукой подать. Уверен, вы сможете выгодно запродать свои истории какому-нибудь журналу и сколотить целое состояние.

— Остановите лодку! — потребовала вдруг майор Фритч.

Мужики переглянулись, но стали табанить к берегу.

— Я приняла решение, — заевила майор Фритч. — Впервые в жизни мне встретился мужчина, который по-настоящему меня понимает, и я его не брошу. Без малого четыре года мы с Грурком жили душа в душу на этой земле, и я решила остаца здесь вместе с ним. Мы уйдем в джунгли, начнем новую жизнь, создадим семью и будем жить долго и щасливо.

— Но это же людоед, — говорит ей один из насовцев.

— А тебе завидно, лузер? — бросила майор Фритч и, выбравшись вместе с Грурком из пироги, пошла с ним рука об руку обратно в джунгли.

Перед тем как они скрылись из виду, майор Фритч обернулась и незаметно помахала нам со Сью — больше мы их не видели.

Я посмотрел на корму: бедняга Сью сидит на дне пироги и пальцы крутит.

— Постойте, — говорю я мужикам и подсаживаюсь к Сью. — Какие есть мысли?

Сью молчит, но я-то вижу — у него в глазу поблескивает слезинка, и понимаю, что будет дальше. Обнял он крепко меня за плечи, выпрыгнул из лодки и побежал к ближайшему дереву. Последнее, что мы увидели: раскачался он на ветке — и пошел перепрыгивать с лианы на лиану, пока не скрылся в джунглях.

Мужик из НАСА только головой качает.

— Ну а ты как поступишь, дуболом? Увяжешься за своей компашкой в страну Каннибалию?

Поглядел я в ту сторону, где скрылись мои друзья, буркнул «угу», а сам вернулся в пирогу. Если я скажу, что меня не посещали никакие мысли, пока те двое налегали на весла, вы мне не верьте. Но не смог я. У меня ведь еще были не оконченные дела.

Переправили меня самолетом в Америку и по пути разъеснили, что дома в мою честь будет устроен грандиозный прием, но это я уже где-то слыхал.

Однако, приземлившись в Вашингтоне, нас встречала миллионная толпа, все выкрикивали приветствия и оплодировали, как будто и в заправду рады были меня видеть. В город меня везли на заднем сиденье здоровенного черного автомобиля и обьеснили, что едем мы в Белый дом, на встречу с президентом. Ну да это я тоже где-то слыхал.

По прибытии в Белый дом я ожидал увидеть все того же президента, который накормил меня завтраком и дал посмотреть по телику «Бевер или Хилл бились?», но президент оказался новый: волосы назад зализаны, щеки пухлые и нос типо как у Пинокио.

— Ну, как, — обращаеца ко мне этот президент, — интересная была поездка?

А крендель в костюмчике, который рядом с президентом ошивался, стал что-то нашептывать ему на ухо, и президент вдруг отыграл назад:

— В принципе, — говорит, — я другое имел в виду: это просто невероятно, что, пережив такие мытарства в джунглях, ты все же был спасен.

Костюмчик опять ему что-то нашептывает, и президент спрашивает:

— Э… а какова судьба твоей соратницы?

— Сью? — уточняю на всякий случай.

— Разве ее так звали? — А сам держит в руке шпаргалку и сверяеца. — У меня сказано, что звали ее «майор Дженет Фритч» и что в ходе спасательной операции вызволить удалось только тебя, а ее утащил в джунгли людоед.

— Где, — спрашиваю, — такое сказано?

— Да вот же, — отвечает президент.

— Это неправда, — говорю ему.

— По-твоему, я лжец? — возмущаеца президент.

— Я просто сказал, что это неправда.

— Слушай меня внимательно, — заводица президент. — Я — ваш главнокомандующий. А не какой-нибудь прохиндей. Лгать не в моих правилах!

— Я, конечно, очень извиняюсь, — говорю ему, — но насчет майора Фритч — это неправда. Просто ваши записи…

Президент — в крик:

— Записи!

— А? Что? — Ничего не понимаю.

— Нет-нет, — засуетился костюмчик. — Он имел в виду эту памятку и ничего более, господин президент!

— ЗАПИСИ! — вопит президент. — Вам было строжайше запрещено произносить это слово в моем присутствии! Меня окружает банда предателей-комунистов! — Президент уже бьет себя кулаком по колену. — Вы ничего не понимаете. Я ни сном ни духом ни о чем не ведаю! И ничего не слышал! А если и слышал, то либо забыл, либо это совершенно секретно!

— Но, господин президент, — уговаривает его костюмчик, — это было сказано без всякой задней мысли. Он всего лишь имел в виду…

— А теперь и вы называете меня лжецом! — кипетица президент. — Вы уволены!

— Но вы не вправе меня уволить, — возражает этот. — Я — вице-президент.

— Виноват, погорячился, — говорит президент, — но вы никогда не станете президентом, если будете на всех углах обьевлять главнокомандующего лжецом.

— Да-да, вы совершенно правы, — соглашаеца вице-президент. — Это я виноват.

— Нет, я, — настаивает президент.

— Как вам будет угодно, — говорит вице-президент. — А сейчас прошу прощения, но мне бы по маленькому.

— Первое осмысленное высказывание за целый день, — бросает ему президент и поворачиваеца ко мне. — Слушай, а не ты ли так лихо играл в пинпонг и вытащил из реки председателя Мао?

— Угу, — говорю.

А он:

— Ну и на кой ты это сделал?

Я обьесняю:

— Чтоб спасти от утопления.

А президент мне:

— Надо было, наоборот, его притопить, а не вытаскивать. Ладно, дело прошлое: пока вы прохлаждались в джунглях, этот негодяй умер.

— У вас тут, — спрашиваю, — телик есть?

Президент косица на меня как-то подозрительно.

— Есть, но я в последнее время его почти не включаю. Новости, знаешь ли, все больше плохие.

— Вы, наверно, смотрите «Бевер или Хилл бились?», — предполагаю я.

— Этот сериал показывают в другое время, — говорит он.

— А сейчас, — интересуюсь, — что показывают?

— «По правде говоря»… там смотреть нечего… барахло, а не передача. — И потом: — Слушай, у меня сейчас встреча, давай я тебя провожу к выходу.

Выходим мы с ним на крыльцо, и президент меня тихонько спрашивает:

— Часы приобрести не желаешь?

Я такой: «Что-что?» — а он подходит ко мне вплотную, задирает рукав пиджака — и что я вижу: на руке у него, до локтя, часов штук двацать или даже трицать.

— Да у меня и денег-то нету, — говорю.

Президент рукав опустил, меня по спине похлопал.

— Ну что ж, заходи, когда будут, — мы с тобой столкуемся, о’кей?

И руку мне пожал. Тут фотографы понабежали, снимков нащелкали, однако я задерживаца не стал. Но должен сказать, что этот президент, похоже, мужик свойский по большому счету.

Призадумался я, куда меня теперь направят, но долго гадать не пришлось.

В течение примерно суток эта кутерьма улеглась, и поселили меня в гостиницу, но не прошло и двух дней, как являюца ко мне двое каких-то дятлов и заявляют:

— Гамп, халява кончилась. Финансирование этих програм прекращено — ты теперь сам по себе.

— Ну ладно, — говорю, — только хотелось бы получить какие-нибудь срецтва на дорогу домой. Я сейчас, так сказать, на мели.

— Даже не заикайся, Гамп, — осадили меня. — Скажи спасибо, что в тюрягу не угодил, когда запустил свой орден в голову заведующему канцелярией сената. Тогда мы тебя отмазали, но теперь сам выкручивайся.

Из гостиницы пришлось съехать. Посколько вещей у меня не было, подхватился быстро, выхожу на улицу. Иду по тротуару мимо Белого дома, где президент живет, и вижу толпу людей в масках президента и с транспорантами. Я еще подумал: президент-то, небось, радуеца такой популярности.

17

Перед моим выселением из гостиницы один из тех дятлов одолжил мне доллар, хотя о деньгах я не заикался. При первой же возможности я позвонил в богодельню, где прожевала моя мама, — хотел сообщить, что у меня все нормально. Но монахиня мне говорит:

— Она тут больше не живет.

И на мой вопрос, где ж она живет, монахиня ответила:

— Понятия не имею — она сбежала с каким-то протестантом.

Сказав спасибо, я повесил трубку. В каком-то смысле у меня отлегло от серца. Раз мама с кем-то сбежала, значит она хотя бы не мыкаеца в богодельне. Я решил ее отыскать, но, по правде говоря, бросаца на поиски отчертя голову не хотел, потому как мама, это ясно как день, непременно стала бы рыдать, кричать и ругаца, зачем я вобще ушел из дома.

А день выдался совсем даже неясный. Полил дождина. Как из ведра, пришлось укрыца под первым попавшимся козырьком, но вскоре вышел охранник и меня прогнал. Вымок я до нитки, как цуцык замерз, иду мимо какого-то правительственного здания в Вашингтоне и вдруг вижу огроменный пластиковый мешок для мусора, на тротуре валяеца. Приближаюсь и вижу: мешок не много шевелица, будто внутри что-то есть!

Я так и замер, но потом шагнул в перед и мешок легонько носком ботинка поддел. А он как прыгнет на зад — и оттуда голос:

— Пшел вон отсюда!

— Кто там? — спрашиваю.

А голос мне:

— Это моя решетка — ты себе другую поищи.

— Как это понимать? — Я совсем растерялся.

— Решетка — моя, — заладил голос. — Пшел вон с моей решетки!

— Какая еще решетка? — спрашиваю.

И вдруг мешок сам собой не много приподымаеца, из под него выглядывает мужская голова и щурица на меня как на идиота.

— Приезжий, что ли?

— Типо того, — отвечаю. — Мне бы от дождя укрыца.

Видок у этого, из мешка, — краше в гроб кладут: одна сторона головы лысая, щетиной зарос, почти беззубый, глаза кровью налились.

— Ладно уж, — говорит, — устраивайся, только временно. — И протягивает мне такой же мешок для мусора, сложенный еще.

— Это зачем? — не понял я.

— Вот недоделанный: под себя подстелить. Сам же говоришь, от дождя укрыца надо. — И с этими словами юркнул обратно под мешок.

Сделал я, как он сказал, — и, чесно скажу, получилось совсем не плохо, правда-правда. Из решетки горячим воздухом тянет, мешок не протекает, тепло, уютно. Калачиком оба свернулись бок о бок на решетке, каждый накрывшись своим мешком, проходит не много времени, и тот, который меня выручил, спрашивает:

— Как тебя звать-то?

— Форрест, — отвечаю.

— Неужели? Знавал я одного Форреста. Давно это было.

— А вас, — интересуюсь, — как зовут?

— Дэн, — говорит он.

— Дэн? Дэн? Эй, погодите.

Отбросил я свой мусорный мешок и на том парне мешок приподнял — дествительно он! Ног нету, обзавелся маленькой такой деревянной телешкой на роликах. Постарел лет на двацать, я б его не узнал. Но это был он. Летенант Дэн!

Выписавшись из госпиталя, отправили его домой, в Коннектикут, где он хотел по старой памяти устроица в школу учителем истории. Но вакансии для него не нашлось, и взяли его преподдавать математику. А он математику на дух не переносил, тем более что кабинет математики был на третьем этаже, а каково без ног по леснице карабкаца? Жена от него сбежала с каким-то ню-йоркским продюсером и подала на развод, якобо по причине «несовместимости».

Дэн запил, вылетел с работы и какое-то время болтался без дела. Ворье обнесло его дом, а протезы, которые ему в ветеранском госпитале выдали, оказались не того размера. Через пару лет он, по собственному выражению, «сломался» и начал бомжевать. Назначили ему не большую ежемесячную пенсию по инвалидности, но он почти все деньги раздавал другим бомжам.

— Не знаю, Форрест, — сказал он мне, — толи я смерти своей ищу, толи что.

Дэн вручил мне пару баксов и отправил в магазин за углом купить нам две бутылки самого дешевого бухла. Но я купил только одну, а на сдачу взял себе готовый будьтеброт, посколько с утра ничего не ел.

— Ну, дружище, — начал Дэн, заглотив полбутылки вина, — расказывай, как жил-поживал, давненько мы с тобой не виделись.

Я стал расказывать. Как ездил в Китай играть в пинпонг, как разыскал Дженни Каррен и выступал с «Битыми яйцами», как на митинге сторонников мира выбросил свой орден и оказался за решеткой.

— Как же, как же, помню этот митинг. Вроде я еще в госпитале был. Еще подумал, что хорошо бы там оказаца, но награды свои я бы выбрасывать не стал. Вот, гляди.

Расстегнул он куртку, а на рубашке — все его боевые награды: «Пурпурное сердце», «Серебряная звезда», штук десять в общей сложности или двенацать даже.

— Какая-никакая память, — говорит. — О чем, точно не знаю, но, конечно, о войне, при чем далеко не вся. Я ведь многого лишился, Форрест, и лишился не только ног — потерял кураж, потерял, если угодно, душу. Теперь там пустое место, как раз под медалями.

— А как же «законы природы, которым все подчиняеца»? — спрашиваю его. — А как же «общий замысел», в который мы должны вписаца?

— Забей, — отвечает он. — Это были филосовские бредни.

— Однако же я, вас наслушавшись, пытался им следовать. Плыл по течению и старался все делать как можно лучше. Поступать правильно.

— Может, в твоем случае это сработает, Форрест. Я-то надеялся, что это сработает и для меня, но посмотри, что со мной стало, — говорит он. — На что я теперь годен? Урод безногий. Ни кола ни двора. Алкаш. В тридцать пять лет — бродяга.

— Бывает и хуже, — говорю.

— Неужели? Это как же? — удивился он, и я собразил, что меня поймали на слове, а потому продолжил болтать о себе — как я в психушку попал, как меня в космос запустили, и как приземлились мы у конебалов, и о старичке Сью, и о майоре Фритч, и о пигмеях.

— Боже правый, Форрест, мальчик мой, досталось тебе — будь здоров. — говорит Дэн. — Как же вышло, что нынче, после таких приключений, ты сидишь со мной рядом на решетке, укрываясь мешком для мусора?

— Сам не знаю, — говорю ему, — но я не планирую тут завистнуть.

— И что же ты для себя планируешь?

— Как только дождь прекратица, — отвечаю, — оторву свою толстую задницу от этой решетки и отправлюсь на поиски Дженни Каррен.

— А где она сейчас?

— Этого, — говорю ему, — я тоже не знаю, но выесню.

— Думаю, тебе понадобица кое-какая помощь.

Смотрю я на Дэна — и вижу, как у него сквозь космы глаза блестят. И подумалось мне, что кой-какая помощь ему бы и самому не помешала, ну да ладно.

Посколько ливень не прекращался, пошли мы Дэном в ночлешку при миссии, где Дэн из своего кармана заплатил два раза по пядесят центов, чтоб нас ужином накормили, и по двацать пять центов за койки. Поужинать можно было и на халяву, если высидеть на какой-то проповеди, но Дэн сказал, что лучше всю ночь под дождем мокнуть, нежели чем тратить наше драгоценное время на бубнеж какого-то святоши об устройстве мира.

Наутро взял я у Дэна взаймы доллар, нашел уличный таксофон и позвонил в Бостон тому парню, Мозу, который у нас в «Битых яйцах» ударником был. Естественно, тот никуда не делся, и, услышав мой голос, удивлению его не было гранитц.

— Форрест, — говорит мне Моз, — не верю своим ушам. Мы ведь думали, что тебя потеряли, чертяка!

По его словам, команда «Битые яйца» распалась. Все деньги, которые посулил им мистер Фиблстайн, съели накладные расходы или что-то в этом роде, а после записи второго диска контрактов больше не предлагали. От Моза я узнал, что теперь им на смену другие команды пришли: «Роллики», что ли, да «Иглы», или как-то так, а ребята из «Битых яиц» разбрелись кто куда и устроились на работу.

От Дженни, сказал Моз, уже давно ни слуху ни духу. После того марша сторонников мира в Вашингтоне, где меня повязали, она вернулась и еще пару месяцев выступала с «Битыми яйцами», но, как выразился Моз, что-то в ней надломилось. Однажды устроила истерику прямо на сцене, и пришлось им заканчивать сейшен без вокалистки. А после она присрастилась к водке, стала опаздывать, и они уже хотели поговорить с ней по взрослому, а она вдруг заевила, что вобще уходит.

Моз сделал вывод, что такое поведение было как-то связано со мной, но Дженни на эту тему не распостранялась. А примерно через месяц, как сказал мне Моз, уехала она из Бостона — якобо в Чикаго, и вот уже лет пять они с ней не виделись.

Я спросил, не поцкажет ли он, как ее найти, и услышал, что у него, вероятно, завалялся ее старый номер телефона, который она дала ему перед отъездом. Он отошел, а через несколько минут снова взял трубку и продиктовал мне номер. А по мимо этого, говорит, «никаких зацепок нету». Я ему пожелал удачи и что непременно зайду в гости, если окажусь в Бостоне.

— Ты на губной гармошке-то играешь? — спросил Моз.

— Ага, — говорю, — когда припрет.

Побежал я к Дэну, перехватил у него еще один доллар и позвонил по этому номеру в Чикаго.

— Дженни Каррен… Дженни? — переспросил мужской голос. — Вроде припоминаю. Симпатяшка. Но она давным-давно уехала.

— А куда, не знаете?

— Да вроде Индианаполис упоминала. Кто ее знает? Устроилась на «Темперер».

— Куда-куда?

— На «Темперер», это шинный завод. Ну, шины выпускает для автомобилей, понимаете?

Поблагодарил я его — и назад к Дэну, поделился с ним.

— К слову сказать, — говорит он, — меня никогда не заносило в Индианаполис. Но я слышал, осенью там красиво.

Решили мы выбираца из Вашингтона автостопом, однако же уехали не далеко. Один дальнобой вывез нас за черту города на своем грузовике, а потом никто больше не останавливался. Наверно, видок у нас был странный: Дэн на своей низкой телешке, а рядом я, шкаф такой. Короче, Дэн говорит: а почему, собственно, мы не можем поехать автобусом? Денег хватит за глаза. Если чесно, мне было не удобно на шее у него сидеть, но я подумал, что он и сам хочет попутешествовать, ему даже не плохо будет вырваца из Вашингтона.

Вобщем, сели мы на автобус до Индианаполиса, я устроил Дэна на сиденье рядом с собой, а телешку его убрал наверх. Он всю дорогу прикладывался к винцу «Красный кинжал» и приговаривал, какое все-таки это дерьмовое место для жизни — наш мир. Может, оно и верно. Откуда мне знать? Я же обыкновенный идиот.

Высадили нас в центре Индианаполиса, мы с Дэном остановились и прикидываем, как быть дальше. Вдруг подваливает к нам полисмен и говорит: на улице, мол, задержеваца без определенных целей не положено. Двинулись мы в перед. Дэн спросил у одного прохожего, где находица шинный завод «Темперер», и оказалось, это далеко за городом, так что пришлось нам сменить курс. Через некоторое время тротуары кончились, и Дэну стало тяжело управлять телешкой, так что взял я его под мышку, свободной рукой телешку подхватил — и пошли мы дальше.

Около полудня видим огроменную вывеску: «Шины „Темперер“»; по моим прикидкам, это и был наш пункт назначения. Дэн сказал, что обождет на улице, а я зашел в везтибюль и обратился к вахтерше за стойкой. Спросил, где найти Дженни Каррен. Вахтерша сверилась с каким-то списком и сообщила, что Дженни работает «в наварке», но туда посторонним вход воспрещен. Топчусь на месте, не знаю, как быть, и вдруг вахтерша эта говорит: «Послушай, голубчик, у них вот-вот обед начнеца. Ты обойди вокруг этого строения. Наверняка она выйдет». Так я и сделал.

Из дверей повалила толпа, и вдруг вижу, отдельно ото всех Дженни выходит, направляеца на завалинку под деревом и достает из бумажного пакета будьтеброт. Подкрался я так это к ней сзади, она сидит на земле, а я и говорю:

— Вкустный небось будьтеброт.

Она даже глаза не подняла. Смотрит прямо перед собой и говорит:

— Не иначе как это ты, Форрест.

18

Ну, доложу я вам, щасливей встречи в моей жизни не было. Мы с Дженни плачем, обнимаемся, а вся «наварка» стоит и смотрит, ничего не понимая. Дженни сказала, что ей до конца смены еще часа три и чтобы мы с Дэном дожидались вон в той пивнухе прямо через дорогу. А потом мы все пойдем к ней домой.

Зашли мы в эту пивнуху, и Дэн там взял себе крепленого, посколько «Красного кинжала» у них не было, но, по его мнению, крепленое даже лучше оказалось, потому как у него богаче какой-то там «букет».

Пивнуха не пустовала: там дротики метали, выпивали, а за одним столиком шла борьба на руках, арм-креслинг называеца. Чемпионом был, как видно, не молодой дядька — к нему то и дело подваливали те, кто помоложе, пытались его одолеть, но не тудто было. А мужики при каждом подходе ставки делали.

Прошло не много времени, и Дэн мне шепчет:

— Форрест, как думаешь: по силам тебе заломать этого дятла?

Не знаю, говорю, а Дэн такой:

— Держи пять баксов, поставишь на себя — сдаеца мне, ты его сделаешь.

Подхожу к этому дядьке:

— Не возрожаете, если я тут присяду и с вами поборюсь?

Он на меня смотрит с низу в верх и ухмыляеца:

— Милости просим, только сперва деньги покажи.

Ну, подсел я к нему за столик, мы сделали захват кистями, кто-то скомандовал: «Старт!» — и началась у нас борьба. Соперник мой запыхтел, как собака, когда у ней косточка от персика не выходит, но секунд через десять положил я его руку и выграл. Все, кто вокруг столика толпились, такие: «Уууух», «Аааах», но я-то слышу, как старина Дэн вопит и радуеца.

Противник мой скис, но пятерку из кармана вынул и встает из-за стола.

— У меня, — говорит, — локоть соскользнул, но когда в другой раз встретимся, я тебя сделаю, слышишь?

Покивав, я вернулся к столику Дэна, отдаю ему залог.

— Форрест, — говорит он, — мы, щитай, на золотую жилу напали.

Я попросил у него четверть доллара, чтоб купить маринованное яичко из банки — на прилавке стояла, так он дал мне целый доллар и говорит:

— Ни в чем себе не отказывай, Форрест. Теперь мы знаем, как себя обеспечить.

После работы за нами зашла Дженни и повела к себе домой. Жила она не далеко от шинного завода «Темперер» в маленькой квартирке, украшенной всякими приятными вещицами: к примеру, чучелами зверушек, а на двери спальни висели нитки разноцветных бус. Сходили мы в продуктовый, взяли курицу, и Дженни принялась готовить нам с Дэном ужин, а я расказывал, что со мной приключилось, пока мы не виделись.

Она все больше любопытствовала на счет майора Фритч, но когда я упоминул, что та сошлась с конебалом, Дженни вроде как расслабилась. И говорит, что у нее тоже в последние годы житуха была не сахар.

Уйдя из «Битых яиц», рванула она в Чикаго вдвоем с подругой по движению в защиту мира. Они устраивали уличные шевствия и не раз попадали в тюрьму, но Дженни, по ее словам, надоели все эти суды, да и не приятно было, что из нее прямо рецидивистку какую-то сделали.

Короче, поселилась она в заброшенном доме с пятнацати другими людьми, которые, по ее словам, были совсем из другого круга. Нижнего белья не носили, в туалете за собой не спускали. И они с одним парнем — ему тоже обрыдло там жить — решили снять квартиру на двоих, но что-то у них не срослось.

— Представь себе, Форрест, — сказала Дженни, — я даже пыталась в него влюбица, но не смогла, потому что все время думала о тебе.

Она написала своей маме, чтобы та связалась с моей мамой и узнала, куда меня отправили, но получила ответ, что дом наш сгорел и мою маму взяли в богодельню, но пока шел ответ, моя мама успела сбежать с тем протестантом.

Короче, по словам Дженни, осталась она совсем на мели, но, услышав, что на заводе шин требуюца рабочие, приехала в Индианаполис на заработки. Примерно в это же время по телику передали, что меня готовяца запустить в космос, но до Хьюстона она бы по любому не успела добраца. Сказала, что «с ужасом» смотрела, как мой космический корабль сошел с орбиты, и решила, что я погиб. С тех пор и прозебает в «наварке».

Я ее обнял, прижал к себе, и некоторое время мы так сидели. Дэн покатил в тубзик — сказал, что ему нужно по маленькому. Пока он не слышал, Дженни у меня спросила, не нужна ли ему помощь, и я говорю:

— Да нет, я видел, он сам управляеца. Приноровился уже.

Она только головой покачала и говорит:

— Вот до чего нас довела война во Вьетнаме.

С этим тоже не поспоришь. Не выносимо смотреть, когда безногий вынужден писать в свою безболку и опарашнять ее в унитаз.

Зажили мы втроем у Дженни в квартирке. В углу гостиной, на не большом тюфяке, Дженни оборудовала спальное место для Дэна, а в туалете на полу всегда банку держала, чтобы человек не пользовался безболкой. По утрам Дженни уходила на шинный завод, а мы с Дэном сидели дома, трепались о том о сем, а потом шли в знакомый шалман против завода и там дожидались ее с работы.

Не прошло и недели, как тот завсегдатай, которого я сделал в арм-креслинг, высказал желание отыграть свои кровные пять баксов, и я дал ему шанс. Он не угамонился, сделал еще две или три попытки, в итоге потерял долларов двацать пять и потом в ту пивнуху больше не сувался. Однако же на его место всегда находились желающие, и через месяц-другой народ повалил туда из других районов и даже из окресных городков. Мы с Дэном каждую неделю заколачивали сотни полторы-две, что очень не плохо, доложу я вам. А хозяин этого шалмана обьевил, что собираеца устроить нацианальное первенство, привлечь телевидение и не только. Но до этого произошло еще одно событие, которое уж точно изменило мою жизнь.

Как-то раз в шалман зашел посетитель в белом костюме и гавайской рубахе, с золотыми цепями на шее. Пока я разбирался с очередным противником по арм-креслингу, он сидел за стойкой, а затем подвалил к нам с Дэном.

— Меня, — говорит, — зовут Майк, я о вас наслышан.

Дэн поинтересовался, чего он там наслышан, а Майк такой:

— Этот парень — первый силач во всем мире.

— И что дальше? — спрашивает Дэн, а этот говорит:

— Есть мысль, как дать вам заработать чертову прорву деньжищ вместо ваших жалких грошей.

— И как же? — спрашивает Дэн.

— Ресьлингом, — говорит Майк, — но, разумееца, не этой мышиной возней, а нормальными боями. На ринге, в присутствии сотен тысяч зрителей, готовых раскошелица.

— А с кем бороца-то? — пытает его Дэн.

— Да с кем придеца, — отвечает Майк. — Существует целая сеть ресьлеров-профессионалов: Чудо-в-Маске, Супер-Дупер, Джумбо-Джордж, Грязный Мак-Свин — всех не перечислишь. Лучшие бойцы заколачивают по две-три тыщи за выход. Мы подготовим вашего парня заранее. Покажем кой-какие приемы, обьесним, что к чему. Готов поспорить: очень скоро он станет настоящей звездой и принесет нам всем уйму денег.

Дэн смотрит на меня и спрашивает:

— Что ты об этом думаешь, Форрест?

— Не знаю, — говорю. — Я, вобще-то, хотел вернуца домой и начать небольшой креведочный бизнес.

Майк завелся, что, мол, бои принесут мне в пядесят раз больше, нежели чем какие-то креведки:

— Ты же не обязан драца на ринге всю жизнь — так, годочков несколько, но хотя бы заработаешь, откроешь счет в банке на черный день.

— Может, стоит с Дженни посоветоваца, — отвечаю.

— Послушай, — говорит Майк, — тебе предлагаеца уникальный шанс. Отказываешься — так и скажи, я пойду своей дорогой.

— Нет-нет, — встревает Дэн. — Заметь, Форрест, в чем-то этот человек прав. Где еще ты поднимешь столько денег, чтобы начать креведочный бизнес?

— Я тебе больше скажу, — убалтывает меня Майк, — ты можешь и своего друга взять с собой. Пусть он будет твоим менеджером. Захочешь уйти из спорта — никто тебя держать не станет. Что скажешь?

Подумал я с минуту или около того. Заманчиво, спору нет, да только стремно как-то.

Тем не менее открываю я свою огроменную варежку и произношу одно сукроментальное слово:

— Да.

Вобщем, подался я в профессиональные ресьлеры. У Майка был офис в спортзале, что в центре Индианаполиса, и Дэн ездил туда на автобусе, чтобы проследить за ходом подготовки.

Если коротко, принцип был такой: увечья наносить нельзя, но каждый должен изображать якобо ацкие муки.

Обучали меня разным приемам: тут тебе и полунельсон, и «мельница», и «бостонский краб», и бросок на голову, и «якорь», и всякое такое протчее. А за одно Дэна учили, как правильно вопить и браница на судью, чтоб вызвать сметение на трибунах.

Дженни не одобряла этих занятий, посколько щитала, что меня могут поколечить, а когда я обьеснял, что это никому не грозит, потому как там одно притворство, она спрашивала: «А в чем тогда смысл?» Это хороший вопрос, на который точного ответа у меня небыло, но мне уже не терпелось заколачивать деньги.

В один прекрасный день стали мне показывать так называемое приземление на брюхо: это когда я должен пролететь по воздуху, целясь прямо на противника, который в последний момент успевает откатица. Но у меня почему-то не получалось, и я раз за разом приземлялся акурат на противника, потому как откатица в сторону он не успевал. В конце концов на ринг вышел Майк и заругался:

— Господи, Форрест, ты совсем идиот, что ли? Ты же человека покалечишь, бугай этакий!

А я отвечаю:

— Все верно, я идиот.

Майк не понимает:

— То есть как?

И тогда вмешался Дэн: подозвал к себе Майка, по быстрому все объеснил, и Майк такой:

— Час от часу не легче! Ты шутишь?

Дэн помотал головой. Майк смотрит на меня, пожимает плечами и говорит:

— Ладно, все люди разные.

Короче, премерно через час выскочил Майк из своего кабинета, подбежал к рингу, где ожидали мы с Дэном, и выпалил:

— Придумал!

— Что ты еще придумал? — спрашивает его Дэн.

— Имя! Форресту необходимо ресьлерское имя, под которым он будет драца на ринге. И мне сейчас пришло в голову, какое имя подходит ему как нельзя лучше.

— Какое же, интересно знать? — насторожился Дэн.

— Дундук! — обьевляет Майк. — Обмотаем его пеленкой на манер подгузника, на голову шутовской колпак нахлобучим. Публика будет писать кипятком!

Дэн с минуту подумал.

— Ну, не знаю, — говорит. — Как-то оно сомнительно. Можно подумать, ты нарочно выставляешь его слабоумным.

— Это на потребу толпе, — настаивает Майк. — Должна же у него быть своя кликуха. У всех звезд она есть. Что может быть лучше, чем Дундук?

— Почему бы не назвать его Астронавтом, — предлагает Дэн. — Вот это дествительно будет в тему. Наденем на него пласмасовый шлем, антенны.

— Астронавт у нас уже есть, — говорит Майк.

— Нет, все же сомнительно, — не уступает Дэн, потом смотрит на меня и спрашивает: — Сам-то ты как полагаешь, Форрест?

— Да мне, — говорю, — вобще-то, пофигу.

На том и порешили. После много месячных тренеровок пришло время мне дебетировать на ринге. Накануне этого знаменательного события приходит в зал Майк с какой-то коробкой, а в ней мой подгузник и черный дурацкий колпак. Мне велели на завтра явица в спортзал как из пушки, ровно в двенацать дня, чтобы Майк отвез меня в Манси на мой первый поединок.

В тот вечер, дождавшись прихода Дженни, уеденился я в сортире, примерил подгузник, нахлобучил колпак — и вперед, в гостиную. А там Дэн, сидя на своей телешке, смотрит какую-то лабуду, Дженни книшку читает. Вхожу — у обоих челюсть отвисла.

— Форрест, что с тобой? — испугалась Дженни.

— Да это его костюм, — обьесняет Дэн.

— В таком костюме он как дурак, — стоит на своем Дженни.

— А ты посмотри на это под другим углом, — советует ей Дэн. — Как будто он играет, например, в спектакле.

— И все равно: дурак дураком, — говорит Дженни. — Глазам своим не верю! Неужели ты допустишь, чтобы он в таком виде поевился на людях?

— Чего не сделаешь ради заработка, — говорит Дэн. — У них есть один парень по имени Овощ: на причинном месте носит пучок ботвы, а на голове — шлем из долбленого арбуза с прорезями для глаз. Другой зовёца Эльф: на ринг выходит с крылышками за спиной и с волшебной палочкой. А весит этот сукин сын килограм, наверно, сто двацать — ты бы его видела!

— На других мне наплевать, — говорит Дженни. — Но такой внешний вид просто отвратителен. Форрест, сними этот костюм.

Потопал я в сортир, переоделся в домашнее. А сам думаю: Дженни, может, и права, но мужик ведь должен зарабатывать. А имячко еще и похуже моего бывает. На другой день, к примеру, мне прецтояло бороца с парнем, у которого кликуха Какашка: тот на ринг выходит в треко цвета икскрементов. А чем от него пахнет — одному богу извесно.

19

Уговор был такой: в Манси меня должен побить Какашка.

Это мне Майк по дороге растолковал. Какашке — якобо «по старшинству» — положено одержать победу, а посколько я на ринге новичок, мое место пока в хвосте. Майк решил предупредить меня заранее, чтобы все было без обид.

— Какашка — оскорбительное имя, — не унималась Дженни.

— Наверняка подходит ему как нельзя лучше, — сказал Дэн, чтоб она не пережевала.

— Заруби себе на носу, Форрест, — поучал меня Майк, — главное — это игра на публику. Держи себя в узде, чтобы противника не покалечить. Но победить должен Какашка.

Приехали мы на конец-то в Манси, там есть большущий зрительный зал, где и проводяца бои. Поединки уже шли полным ходом: Овощ боролся со Зверюгой.

Зверюга, волосатое, как обезьяна, чудовище, да еще в черной маске, первым делом сорвал у противника с головы шлем из половины арбуза и ногой зафигачил на верхние трибуны. Потом вцепился ему в башку и начал колошматить этого Овоща лбом об стойку ринга. Мало того — кусил Овоща за руку. Я смотрю — и прям серце болит за беднягу Овоща, но тот и сам не промах: вижу, шарица он рукой под пучком ботвы, которым у него писюн прикрыт, вытаскивает прегоршню какого-то дерьма и швыряет Зверюге прямо в глаза.

Зверюга взвыл, ковыляет по всему рингу, глаза трет, а Овощ подкрался сзади да как даст ему поджопник. Потом бросил Зверюгу на канаты, этими же канатами придушил, чтоб тот не сопротивлялся, и начал не на жизнь, а насмерть его буцкать. Овоща зрители обсвистали, забросали бумажными стаканчиками, а он им в ответ фак показывает. Мне даже любопытно стало, чем дело кончица, но тут к нам с Дэном подвалил Майк и велел идти переодеваца, посколько следущим на ринг выходил я — драца с Какашкой.

Только я надел дурацкий колпак и пеленку-подгузник, как уже кто-то стучица в дверь и спрашивает:

— Дундук готов?

Дэн отвечает: «Готов», и распоредитель командует: «На выход» — ну, мы и пошли.

Шагаю я по проходу, Дэн за мной едет, а Какашка уже на ринге. Бегает по кругу, рожи корчит публике, и ведь правда: в своем треко он — прям какашка, один в один. Короче, поднялся я на ринг, судья сводит нас в центре и говорит:

— О’кей, ребята, настраивайтсь на чесный, чистый поединок: глаза не выдавливать, ударов ниже пояса не наносить, не кусаца, не царапаца и чтобы никаких подвохов.

Я киваю, «угу» говорю, а Какашка в злобе испипеляет меня взглядом.

Когда прозвучал гонг, мы с ним стали один вокруг другого кружить, и Какашка замахнулся ногой, чтобы подсечку сделать, но я сгреб его за плечи и швырнул на канаты. Тут-то я и понял, что он смазан какой-то склизкой дрянью, чтоб мне было его не удержать. Я попробовал обхватить его за пояс, но он элиментарно выскользнул, как угорь. Хватаю его за руку — и опять же удержать не могу, а он ухмыляеца и ржет.

Потом с разбегу нацелился мне башкой в живот, но я увернулся, и Какашка, перелетев через канаты, приземлился на первый ряд. Все свистят, улюлюкают, а он снова карабкаеца на ринг, да еще волокет складной стул. Бросаеца на меня с этим стулом, а мне-то защищаца нечем, я — бежать. Но Какашка все же огрел меня стулом по спине, и, доложу я вам, очень даже ощутимо. Попытался я стул у Какашки вырвать, но он отоварил меня по темени, я аж в угол отлетел и раскрылся. А он как двинет меня по лодышке, и когда я нагнулся, чтоб лодышку растереть, он меня еще и по другой ударил.

Дэн, сидя на отмостках ринга, кричит судье, чтоб тот велел Какашке положить стул, но все без толку. Какашка ударил меня стулом раза четыре или пять даже, отправил в нокдаун, а сам навалился с верху, схватил меня за волосы и давай бить головой об пол. Потом за руку поймал и начал мне пальцы заламывать. Я смотрю на Дэна и спрашиваю: «Что за фигня?» Дэн попытался на телешке проехать под канаты, но Майк вскочил и за ворот рубахи на зад его откатил. Тут прозвучал гонг, и мне нужно в свой угол ковылять.

— Послушай, — говорю я Майку, — этот паддонок хочет меня укокошить: стулом лупит по голове и другим честям тела. Я ведь могу и ответить.

— Ты можешь ответить только одним способом: проиграть, — говорит Майк. — Ему не резон тебя калечить, он просто веселит публику.

— Но мне как-то не весело, — отвечаю я.

— Сейчас немного очухайся, а потом дай уложить себя на лопатки, — поучает Майк. — И помни: тебе платят пять сотен не за победу, а за поражение.

— Пусть только полезет на меня со стулом — я не знаю, что с ним сделаю.

Смотрю в зал и вижу, как Дженни там пережевает, сгорая со стыда. И начинаю думать, что такого быть не должно.

Короче, снова прозвучал гонг; выхожу из угла. Какашка тянеца меня за волосы ухватить, но я его отшвырнул, и он, крутясь волчком, повис на канатах. Тогда я схватил его поперек живота и поднял, но он выскользнул у меня из рук и приземлился на пятую точку, застонал так жалобно, задницу растирает — и что я вижу: его менеджер передает ему такой типо вантуз, как для прокачки труб, с резиновой «лягушкой» на конце, и он, не долго думая, принимаеца меня этой штуковиной дубасить по куполу. Ну, вантуз я отобрал, об коленку переломил и погнался за соперником, но, увидев, что Майк головой мотает, подпустил к себе Какашку поближе, а тот, не долго думая, схватил меня за локоть и чуть руку мне не сломал, сукин сын.

Бросил он меня на парусину и стал колотить локтем по затылку. Вижу, Майк расплылся в одобрительной улыбке. Какашка с меня слазит, начинает пинать под дых и под ребра, а потом хватает свой стул и бьет меня по лбу раз восемь или десять даже, а у меня никаких срецтв обороны.

Я лежу, он садица мне на голову, и судья начинает счет. Какашка встает, смотрит с верху в низ и плюет мне в лицо. Вот жесть, я прям растерялся, как быть — не знаю, и заплакал.

Какашка скачет козлом по рингу, а ко мне подъезжает Дэн на телешке и утирает полотенцем мою физиономию. Я оглянуца не успел, как на ринг Дженни взбежала, обнимает меня и тоже плачет, а зрители орут, беснуюца и швыряют на ринг всякий мусор.

— Валим отсюда, — говорит Дэн, я поднимаюсь, а Какашка мне язык показывает и рожи корчит.

— А тебе дествительно такое имя подходит, — бросила Дженни, когда мы уходили с ринга. — Позор.

Слова эти могли относица и к нему, и ко мне. Я в жизни не знал такого унижения.

На обратном пути в Индианаполис нам всем троим было неловко. Дэн и Дженни почти всю дорогу помалкивали, а я забился на заднее сиденье, превознемогая боль во всем организме.

— Сегодня ты показал бесподобное шоу, Форрест, — обратился ко мне Майк, — а уж когда под конец слезу пустил, зрители просто с ума посходили!

— Ничего себе шоу, — сказал Дэн.

— Да ладно тебе, — отвечает Майк. — Пойми, в любой схватке должен быть побежденный. Вот что я вам скажу: в следущий раз организую дело так, чтобы Форрест победил. Довольны?

— Следущего раза не будет, — сказала Дженни.

— Да ведь он сегодня шикарно заработал, разве нет? — упёрствует Майк.

— Пять сотен за то, что из него котлету сделали, — я бы не сказала, что это шикарно, — заспорила Дженни.

— Он же впервые на ринге. Так и быть, в следущий раз положу ему шесть сотен.

— Может, сразу тыщу двести? — намекает Дэн.

— Девятьсот, — заторговался Майк.

— И чтобы он выступал в спортивных трусах — никаких подгузников и дурацких колпаков, — потребовала Дженни.

— Но публика клюнула, — возражает Майк. — Это часть его имиджа.

— А ты бы согласился в подобном прикиде выйти на ринг? — интересуеца Дэн.

— Я что, похож на идиота? — говорит Майк.

— Фонтан заткни, — цыкнул на него Дэн.

Короче, Майк не обманул. Я дрался с противником по имени Насекомый. У него был костюм с таким хоботком, типо как у мухи, и маска с выпученными глазами. Помутузил я его на ринге, под конец уселся ему на голову — и срубил шесть сотен долларов. Зрители дружно за меня болели, скандализируя: «Дун-дук чемпи-он! Дун-дук чемпи-он! Дун-дук чемпи-он!» Так что я не в обиде.

Потом настал черед мне драца с Эльфом. Я даже получил разрешение сломать волшебную палочку об его башку. В подслецтвии дрался я со всякими другими хмырями, и в итоге мы с Дэном скопили почти пять тысяч долларов на организацию креведочного бизнеса. Без ложной скромности: у публики я пользовался очень большим успехом. Получал письма от девушек и от торговцев сувенирами в виде моего дурацкого колпака. По графику выходил на ринг, на трибунах всякий раз замечал околпаченных — человек пядесят или даже сто, которые меня встречали оплодисментами, выкрикивали мое прозвище и всячески подбадривали. Прикиньте: даже настроение как-то поднималось.

С Дженни тоже все ладилось, только на счет моей бойцовской карьеры у нас никак не получалось договорица. По вечерам, когда она приходила с работы, мы готовили ужин и распологались все втроем в гостиной, обсуждая наш креведочный бизнес. План был такой: отправица в Байю-Ла-Батре, на родину бедняги Буббы, и взять там в аренду заболоченный участок где-нибудь на берегу Мексиканского залива. Потом купить проволочную сетку, сачки, обзавестись не большим челноком с веслами, чтобы разбрасывать с него корм, пока креведки не потолстеют до нужной кондиции, и все это требовалось как следует продумать. Дэн напомнил, что нам потребуеца также подыскать жилье и сделать на первое время запас продуктов, потому как прибыли начнут поступать не сразу, да и не понятно пока, каким способом их на рынок доставлять. Вобщем, по его прикидкам, организация этого дела должна была обойтись нам в пять тыщ долларов и занять примерно год, после чего можно будет жить без бедно.

Так вот: начались у меня разногласия с Дженни. Она твердила, что пять тыщ у нас уже отложено, так почему бы не сняца с места прямо сейчас? Мысль, конечно, здравая, но если чесно, я просто не готов был все бросить и уехать.

Понимаете, с тех самых пор, когда мы сделали тех отморозков-кукурузников из Небраски в финале Апельсинового кубка, я ни разу не видел у себя никаких достижений. Ну разве что в течение не продолжительного времени, на соревнованиях по пинпонгу в Китае. А теперь, прикиньте, каждую субботу я выходил на ринг под авации публики. И эти авации были адресованы не кому-нибудь, а вашему покорному слуге, не задумываясь, идиот я или нет.

Слышали бы вы, какие грянули оплодисменты, когда мною был положен на лопатки Жирный Жернов, весь обклеенный перед выходом на ринг стодолларовыми бумашками. После него еще был Грозный Аль из Амарильо, к которому я применил захват «бостонский краб» и в итоге получил пояс Восточного дивизиона. Дальше моим противником стал Великан Юнон весом в сто шесдесят кило, одетый в леопардовую шкуру и вооруженный картонной дубинкой.

Но как-то раз Дженни, придя с работы, сказала:

— Форрест, нам с тобой надо поговорить.

Вышли мы с ней на улицу и прогулялись до не большой речушки, Дженни нашла, где посидеть, и начала:

— Форрест, я думаю, ты слишком увлекся этим своим ресьлингом.

— То есть? — спрашиваю, хотя уже примерно догадываюсь.

— То есть у нас сейчас отложено почти десять тысяч, это вдвое больше, чем, по расчетам Дэна, необходимо для организации бизнеса. И я отказываюсь понимать, зачем ты неделю за неделей продолжаешь валять дурака.

— Вовсе я не валяю дурака, — отвечаю ей, — просто у меня есть обезательства перед фанатами. Сейчас я на пике славы. Не могу же я вот так сразу все бросить и уйти.

— Чушь, — отрезала Дженни. — Кто такие «фанаты» и что это за «слава»? Есть сумасброды, которые платят за омерзительные зрелища. И есть взрослые мужики, которые, едва прикрывая срам, изображают драку. А кто из нормальных людей слышал про таких героев, как Овощ, Какашка и другие… включая, между прочим, и тебя, именуемого Дундуком?!

— А чего такого? — не понял я.

— Как по-твоему, что я должна чуствовать, когда мой любимый по имени Дундук каждую субботу делает из себя посмешище, да еще регулярно позорица на телевидении?!

— Телевидение, — замечаю, — приносит не плохие дополнительные срецтва.

— Да пошли они к черту, — говорит Дженни. — Не нужны нам такие дополнительные срецтва.

— Где это слыхано, — спрашиваю, — чтоб люди отказывались от дополнительных денег, и весьма не плохих?

— Нам не нужны деньги, добытые таким способом, — твердит Дженни. — Пойми, я хочу одного: чтобы мы поселились в тихом месте, где ты найдешь достойное тебя занятие, хотя бы тот же креведочный бизнес, где мы сможем купить небольшой домик, возможно, вырастить сад, возможно, взять собаку или другую живность и даже завести детей. Выступая с «Битыми яйцами», я досыта наелась славой — она не принесла мне ни радости, ни щастья. Черт побери, мне почти тридцать пять. Я хочу нормальной жизни…

— Погоди, — говорю я. — Сдаеца мне, это я должен решать, когда заканчивать карьеру. Выступать на ринге до конца своих дней я не собираюсь, но и торопить события не хочу.

— Ну знаешь, я тоже не собираюсь ждать до конца своих дней.

Но мне показалось, это она сгоряча.

20

После того разговора провел я еще пару боев и оба, естественно, выграл, а затем Майк вызвал нас с Дэном к себе в кабинет и говорит:

— Слушайте, на этой неделе состоица бой с Професором.

— Это еще кто такой? — спрашивает Дэн.

— Гастролер из Калифорнии, — говорит Майк, — и по тамошним меркам довольно крут. Второе место в Западном дивизионе.

— А что, нормально, — говорю я.

— Но тут есть одна загвоздка, — сообщает Мак. — На этот раз ты, Форрест, должен проиграть.

— Проиграть? — Я не поверил своим ушам.

— Проиграть, — поттвердил Майк. — Имей совесть: на протяжении многих месяцев ты раз за разом побеждал. Неужели не ясно, что одно поражение только подогреет зрительский интерес?

— Как это понимать?

— Да очень просто. Люди сочуствуют побежденным. В следущий раз к тебе будет еще больше внимания.

— Не нравица мне это, — засомневался я.

— Сколько платишь? — вклинился Дэн.

— Два косаря.

— Два косаря — приличные деньги, — заметил Дэн.

— Не нравица мне это, — повторил я.

Но отказываца не стал.

Дженни в последнее время вела себя как-то не так, но я обьеснял это нервами или чем-то в этом роде. А потом она приходит домой и говорит:

— Форрест, я уже на пределе. Прошу тебя, не ходи больше на эти бои.

— Это не возможно, — отвечаю. — Тем более что я должен проиграть.

— Проиграть? — переспрашивает она.

Я обьеснил ей, в точности как Майк обьеснил мне, а она такая:

— Блин, Форрест, это уж слишком.

— Это моя жизнь, — говорю я и сам толком не понимаю, в каком смысле.

Вобщем, через день-другой Дэн возвращаеца после какой-то отлучки и говорит, что у него ко мне есть дело.

— Форрест, я вроде нашел решение всех наших проблем.

Я спросил, какое же.

— Сдаеца мне, — говорит Дэн, — нам нужно распрощаца с этой костоломкой, да поскорее. Тем более Дженни недовольна, и если мы по-прежнему хотим разводить креведок, то сейчас как раз подходящий момент. Но, — нажимает он, — я, кажеца, придумал, как нам отсюда сдернуть и остаца безнаказанными.

— То есть? — не понял я.

— У меня был разговор с одним букмекером. Прошел слух, что в эту субботу ты проиграешь Професору.

— Ну?

— А что, если тебе победить?

— Победить?

— Надрать ему задницу.

— Майк мне этого не простит, — забеспокоился я.

— Да пошел он, — говорит Дэн. — План такой. Что, если нам взять отложенные десять штук и поставить на тебя? Два к одному. А потом ты надерешь этому Професору задницу, и мы огребем двацать кусков.

— Но у меня, — говорю, — будут огромные неприятности.

— Получив свои двацать кусков, мы тут же смоемся из города, — продолжает Дэн. — Вообрази, какие перспективы откроют перед нами эти двацать тыщ. Мы организуем классный креведочный бизнес, и еще на прожитье кое-что останеца. Да и вобще пора завязывать с этими боями.

Ну, думаю, он как-никак мой менеджер, да и Дженни твердит о том же, а двацать тыщ на дороге не валяюца.

— Что скажешь? — торопит Дэн.

— Ладно, — говорю. — Ладно.

Настал день моей схватки с Професором. Поединок назначили в Форт-Уэйне, Майк за нами заехал, посигналил под окнами и спросил у Дженни, готова ли она выходить.

— Я не поеду, — ответила она. — Этот бой по телевизору можно посмотреть.

— Нет, надо ехать, — сказал я и попросил Дэна обьеснить ей, что к чему.

Дэн обрисовал ей наш план и что, мол, она непременно должна быть с нами, чтобы примчать нас обратно в Индианаполис, когда я вырублю Професора.

— Мы же с Дэном машину не водим, — поеснил я, — но возьмем на прокат автомобиль помощнее, нам его оставят прямо у выхода, ты сядешь за руль, и мы сразу поедем в букмекерскую контору, чтобы получить свои двацать тыщ и тут же убраца из города.

— Это без меня, — говорит Дженни.

— Но на кону двацать тыщ, — убеждаю я.

— Вот именно, при чем нечесных денег, — говорит она.

— А он, по-твоему, чесно поступает, — вклинился Дэн, — когда заранее поцтраивает все победы и поражения?

— На меня не расщитывайте, — повторяет Дженни, а Майк уже обсигналился под окнами, и Дэн говорит:

— Ну что ж, нам пора. Увидимся здесь, когда все закончица тем или иным образом.

— Постыдились бы, ребята, — говорит Дженни.

— Когда мы вернемся с двацатью тыщами баксов, у тебя гонора поубавица, — сказал Дэн.

И мы отъехали.

На пути в Форт-Уэйн я все больше помалкивал — не мог себе простить, что согласился Майка кинуть. Он мне ничего плохого не сделал, но с другой стороны, как обьеснил Дэн, Майк на мне тоже прилично нажился — так на так и получаеца.

Подъехали мы к арене, когда первый поединок был в самом разгаре: Юнон-Великан огребал по полной от Эльфа. Следущим планировался командный бой женщин-карлиц. Прошли мы в раздевалку, я обмотался пеленкой-подгузником и нахлобучил шутовской колпак. А Дэн попросил кого-то постороннего набрать номер фирмы по прокату автомобилей и распорядица, чтобы сразу после моего боя машину подогнали к выходу и не выключали движок.

Ко мне в дверь постучали: время пришло. Наш с Професором бой обещал стать гвоздем програмы.

Когда я поевился в зале, мой противник был уже там: жилистый бородатый коротышка-очкарик в черной мантее и плоской квадратной шапочке. Черт, вылитый професор. У меня тут же созрело решение: заставить его съесть эту шляпу.

Поднимаюсь я, значит, на ринг, и ведущий обьевляет:

— Леди и джентльмены… — Тут публика заревела, и он даже не сразу смог продолжить. — Вашему вниманию предлагаеца главное событие сегодняшнего вечера: организованный при поддержке Северо-Американской профессиональной ассоциации ресьлинга бой между двумя главными претендентами на чемпионский титул. Встречайте: Професор и Дундук!

Тут зрители так разбушивались, что уже было не понять, на радостях или от злости. Хотя это уже не играло значения, посколько ударил гонг и бой начался.

Професор мантею сбросил, снял очки, шапочку и стал описывать вокруг меня круги, а сам пальчиком мне грозит, якобо пожюрить хочет. Попробовал я сгребсти его в охапку, да только он каждый раз уворачивался и пальчиком грозил. Так продолжалось минуту или две, пока он не лоханулся. Забежав мне за спину, хотел дать поджопник, но я поймал его за руку и швырнул на канаты. Оттуда его выстрелило как из рогатки; пролетая мимо меня, я его перехватил, повалил и собрался припечатать с верху, но он шустро откатился в свой угол — и что я вижу: вооружился огроменной линейкой.

Сжимает ее, как розгу, и делает вид, будто хочет меня выпороть, но вместо этого дал мне себя сгребсти да как ткнет линейкой мне в глаз. Ну, доложу я вам, боль была ацкая, закружился я на месте, чтоб зренье вернуть, а этот коротышка забежал сзади и сунул что-то мне в подгузник. Я не долго гадал, что это было: прегоршня муровьев! Одному богу извесно, где он их надыбал, да только муровьи начали кусаца, и положение мое сделалось хуже некуда.

Дэн мне орет: кончай, мол, этого дрыща, но как я его кончу, если у меня муровьи в штанах. Короче, гонг возвестил о завершении первого раунда, и я вернулся в свой угол, где Дэн стал выковыривать у меня муровьев.

— Грязная игра, — сказал я.

— Кончай его, — гнет свое Дэн. — Нам нельзя облажаца.

Выйдя на второй раунд, Професор начал корчить мне рожи. Но я все же исхитрился его схватить, поднял над головой и устроил ему «пропелер».

Крутанул раз сорок или пядесят даже, чтоб у него уж точно голова закружилась, а потом со всей дури зафигачил его поверх канатов прямо на трибуны. Приземлился он где-то в пятом ряду, на колени к старушке с вязаньем, и та принялась отбиваца от него зонтиком.

Одна беда: «пропелер» и на меня подействовал. Перед глазами все плывет, но, хочеца верить, это не надолго, главное — что Професору каюк.

Но тут вышел облом. Когда головокружение уже почти прекратилось, что-то обхватило меня за лодышки. Глядь — а это Професор вскорабкался на ринг с клубком пряжи, спертым у старухи-вязальщицы, и успел обмотать мне щиколотки.

Попытался я выпутаца, но Професор бегает кругами с этим клубком и заматывает меня, как мумию. Связанный по рукам и ногам, я даже пальцем пошевелить не могу. Професор остановился, затянул кончик пряжи какетливым узелком, вышел в перед меня и раскланиваеца — якобо он фокустник и выполнил эфектный номер.

Затем в развалочку сходил в свой угол, приволок здоровенный толмут — словарь, что ли? — и снова раскланялся. А потом как вломит мне по макушке этим кирпичом. И что прикажете делать? Отоварил меня раз десять или двенацать даже, и в конце концов я рухнул на ринг. Лежу, совершенно безпомощный, публика ревет, а Професор сел мне на грудь и, пригвоздив меня к помосту, выграл бой.

Майк с Дэном ринулась под канаты, размотали на мне пряжу и помогли подняца.

— Бесподобно! — захлебываеца Майк. — Просто бесподобно! Даже я не смог бы такое придумать!

— Заткнись ты уже, — говорит ему Дэн и поворачиваеца ко мне. — Интересное дело. Кто тебя обвел вокруг пальца: какой-то Професор!

А мне и сказать нечего. Я — жалкая личность. Все потерял и знаю только одно: больше я на ринг ни ногой.

Взятый на прокат автомобиль остался стоять у выхода. До Индианаполиса нас с Дэном подбросил Майк. На обратном пути он без умолку распинался на счет премуществ моего бесподобного порожения, обещал, что в следущий раз я непременно выграю бой и все мы огребем тыщи и тыщи баксов.

Затормозив у нашего дома, он вручил Дэну конверт с двумя тыщами долларов, обещанными мне за этот бой.

— Не надо, — говорю я.

— Как это? — удивляеца Майк.

— Послушай, — начал я. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

Тут вмешался Дэн:

— Он хочет сказать, что больше драца не будет.

— Ты шутишь? — Майк не поверил своим ушам.

— Нет, не шучу, — сказал Дэн.

— А в чем дело? — спрашивает Майк. — Что не так, Форрест?

Я даже рта открыть не успел, как Дэн за меня ответил:

— Он не склонен сейчас это обсуждать.

— Что ж, — говорит Майк, — наверно, вас можно понять. Вам надо хорошенько выспаца, а утром я заеду для разговора, лады?

— Лады, — согласился Дэн, и мы с ним выбрались из машины.

Я ему и говорю:

— Напрасно ты взял деньги.

— Черт побери, да ведь это все, что у нас есть, — бросил он. — Остальное ушло.

И через несколько минут я понял, на сколько это верные слова.

Входим мы в квартиру — и что я вижу: Дженни тоже ушла. Забрала все свои вещи, оставив только постельное белье, пару полотенец, кой-какую посуду и всякие мелочи. А на столе в гостиной — записка. Обнаружил ее Дэн и зачитал мне в слух:

Дорогой Форрест [так она начиналась], у меня больше нет сил терпеть. Я пыталась объяснить тебе свои ощущения, но ты, похоже, к ним равнодушен. То, что ты собираешься проделать сегодня вечером, совершенно неприемлемо, потому что это обман, и, к сожалению, наши с тобой отношения так продолжаться не могут.

Возможно, здесь отчасти есть и моя вина, потому что я достигла такого возраста, когда уже хочется спокойной жизни. Я все чаще задумываюсь о собственном доме, о семье, с которой можно ходить в церковь, и о многом другом. Форрест, мы с тобой знакомы с первого класса, почти три десятка лет. Я наблюдала, как ты взрослел, набирался сил, ковал свой прекрасный характер. И когда я поняла, как ты мне дорог — помнишь, как ты приехал ко мне в Бостон, — счастливей меня не было никого на свете.

Ты подсел на дурь и не знал меры, ты спутался с какими-то девицами в Провинстауне, но даже после этого я по тебе тосковала и обрадовалась, когда ты объявился в Вашингтоне во время марша мира, чтобы только со мной повидаться.

Но после того, как тебя запустили в космос и ты почти на четыре года затерялся в джунглях, я, наверное, изменилась. Больше я не питаю былых надежд и готова довольствоваться простой жизнью в каком-нибудь спокойном месте. На поиски которого и отправляюсь.

Кое-что переменилось и в тебе, милый Форрест. Вероятно, не все произошло по твоей воле, ты же всегда был «особенным», но мы с тобой стали мыслить по-разному.

Пишу эти слова — и плачу, потому что сейчас мы должны расстаться. Пожалуйста, не ищи меня. Желаю тебе только добра, милый мой, и прощаюсь.

С любовью,

Дженни.

Дэн передал мне это письмо, но оно выскользнуло у меня из пальцев и упало на пол, а я стоял как столб, и впервые в жизни мне по-настоящему открылось, что значит быть идиотом.

21

Короче, я после того случая чуствовал себя последним ничтожеством.

Мы с Дэном заночевали в квартире, а на утро принялись собирать свои манатки, посколько в Индианаполисе нам больше нечего было ловить. А Дэн подходит ко мне и говорит:

— Форрест, вот деньги, бери. — И протягивает две тыщи, полученные от Майка за мое порожение.

— Мне, — говорю, — без надобности.

— Нет, ты все же возьми, — говорит Дэн, — ведь у нас больше ничего нет.

— Оставь, — говорю, — себе.

— Хотя бы половину возьми, — упёрствует он. — В дороге деньги лишними не будут. Хотя бы нормально до места доберешься.

— А ты, — спрашиваю, — разве со мной не поедешь?

— К сожалению, нет, Форрест, — отвечает он. — Я и так тебя подвел. Этой ночью даже глаз не сомкнул — все думал: ведь это я уболтал тебя поставить на кон все наши деньги, я убеждал тебя бороца дальше, хотя ежу было ясно, что Дженни вот-вот уйдет. А что Професор тебя вышиб, так твоей вины в этом нет. Ты был на высоте. Виноват я один. Я теперь балласт.

— Погоди, Дэн, — говорю ему, — твоей вины здесь тоже нету. Если б я не загордился, что стал Дундуком, и не принял бы за чистую монету всю фигню, какую слышал в свой адрес, то и не остался бы на бобах — вот с чего надо начинать.

— Что уж теперь, — говорит Дэн. — Я просто не имею права тебе навязываца. Тебя нынче ждут дела поважнее. Вот ими и займись. А обо мне забудь. Я — балласт.

Вобщем, долго мы с Дэном беседовали, но переубедить его мне не удалось, прошло еще не много времени, собрал он свои пожитки, я снес его вниз по леснице и на прощанье стал смотреть, как он катит по тротуару на своей низкой телешке, держа на коленях узелок с одеждой и скудным имуществом.

А я пошел на автобусный вокзал и взял билет до Мобайла. Ехать прецтояло двое суток, через Луисвилл до Нэшвилла, дальше до Бирмингема и оттуда уже в Мобайл. И я как последний идиот потащился на автобусе.

Луисвилл миновали ночью, а на другой день остановились в Нэшвилле — пересадку делать. До нее оставалось битых три часа. Ну, думаю, хоть по городу прошвырнусь. Купил будьтеброт, холодный чай — и пошел. Иду по улице и вижу перед какой-то гостиницей здоровенный щит: «Привет участникам гроссмейстерского шахматного турнира».

Меня любопытство разобрало — как никак я и сам в джунглях с Большим Сэмом в шахматы не редко играл, ну и завернул в эту гостиницу. Турнир проводился в анкетном зале, зрителей собралась туча, а над входом вывеска: «Вход 5 долларов», но я деньгами сорить не мог, посмотрел не много из дверей, а потом, вернувшись в лоби, присел на стул.

На против меня какой-то сухонький старикашка устроился. Весь из себя не приветливый, костюм на нем черный, в пятнах, но зато галстук бабочка, а на столике шахматная доска.

Ну, я сижу себе спокойно, а старичок время от времени фигуры двигает, и вскоре до меня дошло: он же сам с собой играет. Я прикинул, что у меня до автобуса время еще есть, больше часа, и спрашиваю: мол, не желаете ли с кем-нибудь другим партейку сыграть? Он на меня зыркнул, ничего не сказал и снова уставился на доску.

Время идет, и я замечаю, что старый уже с полчаса изучает позицию, а потом береца за белого офицера, переставляет на черную клетку номер семь и вот-вот руку отпустит, ну тут уж я не выдержал и говорю:

— Постойте.

Старый аж подскочил, будто ему кнопка в зад вонзилась, и на меня вытаращился.

— Этим ходом, — обьесняю ему, — вы коня открываете, а дальше королева окажеца под угрозой — и вам капец.

Смотрит он на доску, но офицера не отпускает, потом возвращает его на прежнее место и говорит:

— Не исключено.

И опять доску глазами сверлит, а я чуствую, что время поджимает, мне ведь на автобус пора, встаю, значит, а старичок такой:

— Должен извиница: комментарий ваш был весьма дальновидным.

Я киваю, а он продолжает:

— У вас, я вижу, есть игровой опыт, не уходите, давайте закончим эту партию вместе, а? Прямо с этой позиции продолжим, ваши — белые.

— Не могу, — отвечаю, — я на автобус тороплюсь.

Он мне покивал, вроде даже честь отдал — и я поспешил на автовокзал.

Прибегаю, а мой автобус, черт его дери, уже уехал и до завтра другого не будет. Вечно у меня какой-нибудь облом. Ну, как-то надо день убить, повернул я на зад к гостинице, старичок никуда не делся, играет сам с собой и типо выигрывает. Жестом приглашает меня садица. Позиция у белых, прямо скажем, аховая, половины пешек нету, офицер один, туры вобще ни одной, и королева вот-вот откроеца.

Чуть ли не час выравнивал я это положение, а старый при каждом моем удачном ходе что-то бубнил и головой качал. В конце концов решился я пожертвовать пешку. Старичок повелся и через три хода получил шах.

— Вот дьявольщина, — говорит. — Признайтесь, вы кто?

Я назвался, а он такой:

— Нет-нет, я не о том. Вы в каких турнирах участвовали? Что-то я вас не узнаю.

Пришлось обьеснить, что играть я насобачился в Новой Гвинее, а он и говорит:

— Силы небесные! Вы хотите сказать, что даже близко не подходили к регианальным турнирам?

Я киваю, я он:

— Не знаю, говорит это вам что-нибудь или нет, но в прошлом я — международный гроссмейстер, а вы начали игру в такой позиции, где выигрыш практически невозможен, и меня разгромили!

Мне стало интересно, почему он не играет в анкетном зале, и он так сказал:

— Когда-то играл. Но сейчас, когда мне уже под восемьдесят, перешел в лигу ветеранов. Теперь бал правят молодые, у них более острый ум.

Я покивал, сказал ему спасибо за игру и собрался уходить, а он спрашивает:

— Вы сегодня ужинали?

Ну, так, будьтеброт, говорю, сжевал часов этак несколько тому назад, а он:

— Могу я вас угостить? В благодарность за вашу превосходную игру.

Я не возрожал, и мы пошли в гостиничный ресторан. Хороший оказался старичок. Звали его мистер Триббл.

— Послушайте, — обратился ко мне за ужином мистер Триббл, — для полной уверенности я должен сыграть с вами еще несколько партий, но если сегодняшний результат не был чистой случайностью, то вы — непризнанный шахматный гений, один из ярчайших. Я готов спонсировать ваше участие в паре турниров — посмотрим, что из этого выйдет.

Мне, говорю, домой надо, чтобы креведочный бизнес начать, то да се, а он такой:

— Не упускайте свой щастливый шанс, Форрест. Поймите: за шахматной доской можно заработать неплохие деньги.

Он предложил мне обмозговать это дело и на утро дать ему ответ. Короче, мы с мистером Трибблом пожали друг другу руки, и я вышел на свежий воздух.

Побродил не много по улицам, но в Нэшвилле ничего особо интересного нету, так что свернул я в парк и сел на скамью. Хотел обмозговать свое положение, хоть это для меня трудновато, и решить, как быть дальше. Но думать ни о чем не мог, кроме как о Дженни: куда ее забросила судьба? Она сказала, чтоб я не пытался ее разыскивать и вобще, но у меня где-то внутри засело убеждение, что она меня вспоминает. В Индианаполисе я выставил себя последним дураком, это понятно. Наверно, потому, что не слишком старался сделать как лучше. А теперь уже и сам точно не знаю, как лучше. В карманах, щитай, пусто, креведочный бизнес начинать не на что, а тут еще мистер Триббл подзуживает заработать на турнирах. Но выходит так, что по дороге домой, если только сделать шаг в сторону от планов креведочного бизнеса, все идет сикось-накось и на мою широкую задницу сыплюца всякие неприятности, вот и теперь не понятно, как быть дальше.

Думал я, думал — и дождался, что заприметил меня полицейский. Стал докапываца: чем я тут занимаюсь.

Да ничем, говорю ему, просто сижу и думаю, а он такой: ночью в парке сидеть и думать не положено, двигай отсюда. Иду я по улице — он за мной. А куда мне деваца? Вижу — проулок, ну я и свернул, какую-то скамейку нашел, чтоб ногам отдых дать, но буквально через минуту появляеца все тот же коп и видит меня.

— Так-так, — говорит, — а ну выходи на свет.

Подхожу к нему, он спрашивает:

— Ты чем тут занимаешься?

— Да ничем, — говорю.

А он:

— Вот именно, так я и думал. Ты арестован за бродяжничество.

Короче, заперли меня в камере, а утром говорят, ты, мол, имеешь право на один телефонный звонок. А кому звонить — разве что мистеру Трибблу. Так я и сделал. Где-то через полчаса приехал он за мной в полицейский участок и спас от тюрьмы. Потом в гостинице накормил до отвала и говорит:

— Слушай, через неделю в Лос-Анджелесе начинаюца межзональные соревнования, давай я тебя заявлю, а? Первый приз — десять тыщ долларов. Все расходы я возьму на себя, а выигрыш разделим поровну. Сдаеца мне, ты парень азартный, да и мне, чесно говоря, только приятно будет. Я выступлю твоим тренером и секундантом. Что скажешь?

У меня, конечно, оставались сомнения, но попытка не пытка. Ладно, говорю, можно попробовать, только если не долго. Пока не наберу денег на креведочный бизнес. И мы с мистером Трибблом, пожав друг другу руки, стали напарниками.

Лос-Анджелес — это нечто. Прибыли мы туда за неделю, и мистер Триббл днями на пролет меня тренеровал, оттачивал мою игру, но прошло не много времени, и он, покачав головой, сказал, что тренеровать меня больше не имеет смысла, поскольку я и так весь учебник знаю на зубок. Ну что ж, отправились мы в город.

Мистер Триббл повез меня в Диснейленд, дал покатаца на атракционах, а потом устроил нам экскурсию на киностудию. Какие только фильмы там не снимали, со всех сторон слышалось: «дуболь первый», «смена плана», «мотор», всякая такая хрень. В одном повельоне снимали вестерн, и мы увидели, как парень выпрыгивает из окна, разбивая стекло, — и так раз десять, пока не получилось натурально.

Короче, стоим мы, наблюдаем, и вдруг подходит к нам какой-то хлыщ и говорит:

— Простите, вы ведь актер?

— Чего? — говорю.

Мистер Триббл тут как тут:

— Нет, мы — шахматисты.

Незнакомец и говорит:

— Жаль, конечно, потому что этот фактуристый молодой человек идеально подходит на роль в моем фильме. — А затем поворачиваеца ко мне, берет меня под руку и говорит: — Ну надо же, такой качок — и ни одной роли не сыграл?

— Одну, — признался я, — когда-то сыграл.

— Ну вот! — обрадовался этот хлыщ. — И где же?

— В «Короле Лире».

— Великолепно… у тебя есть при себе карта ГКА?

— Это что?

— Гильдия киноактеров, да ладно, — говорит, — не важно. Слушай, бэби, это мы утрясем, без проблем. Мне другое интересно: где тебя прятали? Подумать только! Идеальный типаж: высоченный, накачанный, немногословный, прямо новый Джон Уэйн[30].

— Никакой он не Джон Уэйн. — Мистер Триббл совсем растроился. — Он шахматист мирового уровня.

— Тем лучше, — обрадовался этот хлыщ. — Умный, высоченный, накачанный, немногословный. Сочетание просто уникальное.

— Да я только с виду такой умный, — сообщаю ему, чтобы все без обмана было, а он говорит, что все это вобще не важно, потому как актеру, дескать, ни ум, ни чесность не требуеца: ты, главное дело, являйся ко времени да выдавай свои реплики.

— Моя фамилия, — говорит, — Фелдер, я делаю кино. Хочу пригласить тебя на пробы.

— Завтра он играет турнир, — пережевает мистер Триббл. — На ваши пробы и съемки у него времени нет.

— А вы постарайтесь, изыщите времячко, договорились? В конце-то концов, устройте себе передышку. Вы, кстате, тоже приходите на пробы, Триббл.

— Постараемся, — отвечает мистер Триббл. — А сейчас идем, Форрест, у нас еще дела есть.

— До встречи, бэби, — говорит мистер Фелдер, — смотри не забудь.

И мы растались.

22

На следущее утро в отеле «Беверли-Хиллз» открывался шахматный турнир. Мы с мистером Трибблом подгребли за благо временно, и он подал от моего имени заявку на полный день.

Вобще говоря, напрягаца особо не пришлось. У первого соперника, он оказался призером озонального первенства и професором какого-то колледжа, я выграл минут примерно за семь и в тайне малость порадовался: хотя бы тут професора вынес!

Его сменил парнишка лет семнадцати, с этим пришлось не много повозица. Он — в истерику: орет, плачет. Спасибо, мамаша уволокла его из зала.

С кем только не довелось мне играть и в первый день, и во второй, но я довольно быстро их сделал, и, конечно, у меня гора сплечь, посколько с Большим Сэмом партии длились часами, не имея возможности даже отлучица по маленькому, — попробуй я только отвернуца, он бы тут же начал мухлевать.

Короче, дошел я до финала, и у нас образовался день отдыха. Возвращаемся мы с мистером Трибблом в гостиницу, а там нас ждет записка от того киношника, мистера Фелдера. И в ней сказано: «Просьба позвонить в мой офис сегодня во второй половине дня, чтобы назначить пробы на завтрашнее утро» — и дальше номер телефона.

— Прямо не знаю, Форрест, — начинает мистер Триббл. — Сам-то ты как настроен?

— Я тем боле не знаю, — говорю ему, но если чесно, эта переспектива меня увлекла: в кино сняца и все такое. Если повезет, можно даже с Ракель Уэлч[31] познакомица или с ее подруженцией.

— Пожалуй, вреда большого не будет, — продолжает мистер Триббл. — Давай-ка я свяжусь с этими киношниками, назначим встречу.

Позвонил, значит, мистер Триббл в офис, уточняет, когда и куда нам завтра приходить, а потом вдруг, прикрыв трубку рукой, спрашивает:

— Форрест, ты плавать умеешь?

Я ему: «Угу», и он в трубку отвечает:

— Конечно умеет.

Потом я спросил, с чего это они вдруг на счет плаванья любопытствуют, и мистер Триббл сказал, что сам не знает, но ращитывает выеснить на месте.

Повельон оказался не тот, куда мы на эскурсию ходили, а совсем другой, и у входа нас поджидал охранник, чтобы проводить на кинопробы. Мистер Фельдер был уже там — ругался с какой-то девицей, которая и в правду смахивала на Ракель Уэлч, но, увидев меня, на лице у него заиграла улыбка.

— Ага, Форрест, — говорит, — великолепно, что ты здесь. Проходи вот в ту дверь, там гримерка и костюмерная, с тобой поработают и пришлют сюда.

Прошел я, куда мне указали, а там стоят две дамочки, и одна говорит:

— Ну, давай раздевайся.

Опять началось, но делать нечего. Разоблачился, и тогда вторая мадам протягивает мне тючок какой-то одежи, типо резиновой, с чешуей и всякой фигней, да еще ласты какие-то нелепые для рук и ног. Надевай, говорит. Мы втроем битый час возились — еле налезло на меня это шмутье. Оттуда направили в гримерку, там велели сесть в кресло, и другая дамочка с каким-то парнем стали присобачивать мне на голову огроменную резиновую маску и крепить ее к костюму, а где не сходилось, закрашивали голые места. Как управились, велели мне идти обратно на съемочную площадку.

Тащусь еле-еле, в ластах особо не разгуляешься, да и дверь не сразу откроешь, но кое-как доплелся — и вдруг вижу перед собой открытую месность и большое озеро в окружение банановых пальм и всякой тропической фигни. Мистер Фелдер уже там, увидал меня — аж отпрыгнул и говорит:

— Потрясающе, бэби! Идеальное попадание в роль!

— А что за роль-то? — спрашиваю.

— Разве, — удивляеца, — тебе не сказали? Я снимаю римейк «Твари из Черной лагуны»[32].

Даже такой идиот, как я, догадался, на какую роль меня пробуют.

Мистер Фелдер жестом подзывает девицу, с которой ругался, и говорит:

— Знакомься, Форрест, это Ракель Уэлч.

Ну, тут я просто в осадок выпал! И впрямь она, уже разодетая, платье с вырезом, все дела.

— Приятная встреча, — говорю ей сквозь маску, но Ракель Уэлч тут ни с того ни с сего взъелась, налетает, как оса, на мистера Фелдера и жужжит:

— Что он себе позволяет? Уже требует приватную встречу?!

— Нет, детка, нет, — успокаевает мистер Фелдер. — Он всего-навсего сказал, что это приятная встреча. Ты просто не расслышала — он же в маске.

Протянул я ей лапу с перепонками, но Ракель Уэлч отскочила на полметра и содрогаеца:

— Фу! Долго еще мне терпеть этот ужас?

Короче, мистер Фелдер обьеснил, какой будет расклад: типо Ракель Уэлч барахтаеца в воде, теряет сознание, и тут из глубины поднимаюсь я, подныриваю под нее, беру на руки и выношу на берег. Но она в какой-то момент ожевает, видит меня, пугаеца и начинает выкрикивать: «Отпусти! Помогите! Насилуют!» — и всякую такую плеш.

Но, продолжил мистер Фелдер, отпускать ее никак нельзя, посколько нас преследуют опасные ахеристы, а потому выход у меня один: тащить ее в джунгли.

Стали мы репетировать, и с первого раза мне показалось, что вышло очень даже не плохо, я прям разволновался: Ракель Уэлч живьем на руках носить. Правда, уж больно она вопила: «Отпусти! На помощь! Полиция!» и протчее.

Но мистер Фелдер сказал, что все это хорошо, да не очень, нужно еще поработать. И снова остался не доволен, так что разыгрывали мы эту сценку раз десять или пятнацать даже, Ракель Уэлч злица, капризничает и по всякому ругаеца на мистера Фелдера, а тот знай свое гнет: «Великолепно, детка, великолепно!» и протчее.

А я уже реально как на иголках. Меня ведь засупонили в костюм какой-то твари болотной, я в нем парюсь, щитай, уже пять часов, а ширинки нету, по маленькому не сходить, хоть лопни. Но я помалкиваю: это ж не что-нибудь, а настоящее кино, мне нехота других раздрожать.

Но терпеть тоже сил нет. Ладно, думаю, вот зайду очередной раз в воду — там и пописаю прямо в костюм, и пусть по ногам стекает в лагуну — как-то так. И вот мистер Фелдер скомандовал «Мотор!», зашел я в воду и тут же пустил струю. Ракель Уэлч барахтаеца, теряет сознание, я подныриваю, беру ее на руки и несу к берегу.

А она пришла в себя, кулачками по мне молотит и вопит: «Помогите! Убивают! Отпусти меня!» — и тагдалее, но вдруг умолкает и спрашивает:

— Чем это пахнет?

Мистер Фелдер кричит «Стоп!», вскакивает со стула и спрашивает:

— Что за отсебятина, детка? В сценарии этого нет.

А Ракель Уэлч такая:

— Плевать мне на сценарий! Здесь такая вонь! — И вдруг, повернувшись ко мне, спрашивает: — Эй, ты, как тебя там… обоссался, что ли?

Мне так не ловко стало, прям не знаю, куда деваца, остановился, держу ее на руках, головой мотаю и говорю «не-а».

Чуть ли не впервые в жизни соврал.

— Меня не проведешь! — говорит она. — Кто-то описался! Уж точно не я! Значит, ты! Как ты посмел меня обоссать, скотина!

И давай молотить по мне кулачками, вопя: «Отпусти меня!» и «Убирайся!» и тагдалее, но я решил, что это новый дуболь, и потащил ее в джунгли.

Мистер Фелдер командует: «Мотор!» Снова включились камеры, Ракель Уэлч дереца, кусаеца, верещит во все горло. Мистер Фелдер где-то с заду подзуживает:

— Так, так, детка… бесподобно! Давай-давай!

А тем временем за мной мистер Триббл вернулся, сидит на стуле, головой типо качает и отворачиваеца.

Короче, углубившись не много в джунгли, оборачиваюсь посмотреть, не собираеца ли мистер Фелдер кричать «Стоп!», как до этого было, а он скачет как бешеный, делает знак продолжать и орет:

— Идеально, бэби! То, что надо! Тащи ее в джунгли!

Ракель Уэлч царапаеца и отбиваеца с криком:

— Убери руки, наглое животное! — и всякое такое, но я продвигаюсь вперед, как велели.

И вдруг такой вопль:

— Боже! Платье!

А мне, опустив глаза, только сейчас видно стало: черт, платье у ней зацепилось за какой-то куст, порвалось в клочья, и теперь у меня в объятьях лежит почти голая Ракель Уэлч!

Останавливаюсь, говорю «опаньки» и разворачиваюсь, чтобы, значит, обратно ее нести, а она как завизжит:

— Нет-нет! Идиот! Мне в таком виде показываца нельзя!

Я спрашиваю, так что же мне типо передпринять, а она: нужно найти, где спрятаца, чтобы придумать, как ей быть дальше, но тут откуда ни возьмись из ветвей появляеца какая-то туша и летит в нашу сторону, держась за лиану. Пролетает мимо, потом назад — и спрыгивает на землю прямо нам под ноги. Я едва не окочурился. Как вы думаете, кто это был? Старина Сью, собственной персоной!

Ракель Уэлч — в крик, в рев, а Сью обнимает меня за ноги, ластица. Ума не приложу, как он узнал меня в таком костюме — не иначе как по запаху. Короче, Ракель Уэлч в конце концов спрашивает:

— Тебе что, знаком этот шелудивый бабуин?

— Какой же он бабуин, — говорю, — он оран-мутан. Зовут его Сью.

Она как-то странно на меня косица и спрашивает:

— Если это «он», то почему его зовут Сью?

— Это, — отвечаю, — долгая история.

Вобщем, Ракель Уэлч кое-как загораживаеца руками, но старина Сью быстро смекнул, что к чему. Взлетел на ближайшую банановую пальму, сорвал пару листьев покрупнее и принес ей, чтоб она хотя бы частично прикрылась.

Потом я выеснил, что мы вышли за пределы нашей съемочной площадки и оказались на соседней, где снимали кино про Тарзана, и Сью был там в массовке. Вскоре после того, как меня в Новой Гвинее спасли от верной смерти пигмеи, туда пришли белые охотники, отловили старичка Сью и отправили на пароходе в Лос-Анджелес, какому-то дрисеровщику. Через него Сью и попал в кино.

Короче, тянуть резину больше не возможно, посколько Ракель Уэлч голосит и браница не умолкая, да еще требует:

— Немедленно доставь меня туда, где можно хоть как-то приодеца!

Но я-то знаю, что в джунглях, пусть даже в киношных, приодеца сложно, а потому продвигаемся мы вперед, надеясь на чудо.

И не напрастно. Вышли мы к высокому забору, и я себе думаю: может, по ту сторону и найдеца для нее какая-никакая одежонка. Сью нащупал свободно болтавшую доску, придержал, чтоб нас пропустить, но, оказавшись на другой стороне, даже ногу поставить было не на что, и мы с Ракель Уэлч кубарем покатились под откос. Когда же мы очутились в самом низу, я огляделся и — что за чертовщина? — понял, что докатились мы до обочины какой-то большой дороги.

— Боже! — вскричала Ракель Уэлч. — Это же Санта-Моника-фривей![33]

Поднял я глаза и вижу: по склону прыжками несеца к нам старина Сью. Поравнялся с нами, стоим мы втроем на обочине. Ракель Уэлч прилаживает так и этак банановые листья, чтоб хоть не много поприличней выглядеть.

— Теперь куда? — спрашиваю.

Мимо несуца машины, и хотя видок у нас будьте-нате, никто даже не смотрит в нашу сторону.

— Все равно куда! — верещит Ракель Уэлч. — Лишь бы я смогла одеца!

— Куда конкретно? — уточняю.

— Да все равно куда, — надрываеца она.

Двинулись мы пешедралом вдоль шоссе.

Прошло не много времени, и в далеке, на пригорке, показалась огроменная белая надпись: «ГОЛЛИВУД», тогда Ракель Уэлч и говорит:

— Нужно свернуть с этой чертовой трассы и добраца до Родео-драйв, там я смогу купить одежду[34].

Ей уже обрыдло с банановыми листьями возица: как увидит встречную машину, банановые листья на передок смещает, как сзади заслышит мотор — корму прячет. На ожевленной трассе, как в танце с веерами, только пошевеливайся.

Свернули мы с фривея и пошли среди каких-то полей.

— Нам обезательно таскать за собой эту гадкую обезьяну? — спрашивает Ракель Уэлч. — Мы и так — посмешище!

Я помалкиваю, оборачиваюсь на старичка Сью и замечаю, как его перекосило. Он тоже впервые повстречался с Ракель Уэлч, но, видать, обиделся.

Короче, шагаем мы дальше, и по прежнему всем мы до лампочки. В конце концов дорога вывела нас на бойкую улицу, и Ракель Уэлч заволнавалась:

— Бог мой… это же бульвар Сансет![35] Как я обьесню, почему средь бела дня разгуливаю по бульвару Сансет голышом!

В этом ее можно понять, мне-то проще, я ведь в костюме твари, меня потом никто не узнает, хоть я и сопровождаю Ракель Уэлч.

Остановились мы на перекрестке и по зеленому сигналу светофора начали переходить через дорогу. Ракель Уэлч уже приноровилась изображать танец с веерами, улыбаеца водителям, держица совсем как на сцене, а сама шипит:

— Какое неслыханное унижение! Я опозорена! Ну, погоди. Когда мы выпутаемся из этой заварухи, береги свою задницу, идиот проклятый!

Некоторые водители, остановившие на красный свет, начали сигналить и махать — вероятно, узнали Ракель Уэлч, а когда мы закончили переход, несколько автомобилей развернулись и поехали вровень с нами. Дойдя до бульвара Уилтшир, за нами увязалась целая толпа: люди выбегали из домов, из магазинов и тагдалее, а мы возглавляли шевствие, как тот Крысолов из сказки, только Ракель Уэлч была вся багровая, как свекла.

— В этом городе тебе больше не работать! — грозилась она сквозь зубы, растачая улыбки на право и на лево.

Прошли мы еще не много дальше, и она говорит:

— Ох… наконец-то: Родео-драйв.

Я озираюсь и вижу на углу магазин женской одежды. Постукал ее по плечу, пальцем показал, но Ракель Уэлч возмутилась:

— Бррр, это же «Попагалло». В платье от «Попагалло» женщина в наше время даже в гроб не ляжет.

Делать нечего, идем дальше, и она говорит:

— Нам сюда — это «Джаниз», тут бывают интересные фасоны.

Заходим. У дверей стоит продавец — тонкие усики, белый костюм, из нагрудного кармана уголок носового платка торчит — и пристально следит за нашими передвижениями.

— Могу я вам чем-нибудь помочь, мадам?

— Я хочу купить платье, — отвечает Ракель Уэлч.

— Какое-то конкретное? — интересуеца этот пижон.

— Любое, болван… или ты не видишь, что происходит?

Ну, продавец указывает на две стойки с платьями и говорит, что вот там, вероятно, найдеца ее размер, Ракель Уэлч шагает туда и начинает перебирать платья.

— А вам, джентльмены, чем могу быть полезен? — обращаеца этот франт к нам со Сью.

— Мы с ней, — говорю.

Оглядываюсь и вижу: снаружи плотная толпа, носы к витрине прижаты.

Тем временем Ракель Уэлч отобрала платьев восемь или девять даже и отнесла в примерочную. Прошло не много времени, она выходит и спрашивает:

— Такое мне подойдет?

Расцветка серо-буро-малиновая, все платье в каких-то бубенчиках и петельках, еле-еле бюст прикрывает.

— Хм, не уверен, дорогуша, — мямлит продавец, — как-то это… не ваше.

Идет она обратно в торец, примеряет следущее, и продавец ей:

— О, чудесно! Вы совершенно неотразимы!

— Беру, — говорит Ракель Уэлч, а продавец такой:

— Прекрасно… как предпочитаете оплачивать?

— В каком смысле? — не понимает она.

— Ну, наличными, чеком, кредитной картой?

— Послушай, олух, ты так ничего и не понял? Как по-твоему, в каком месте я все это прячу?

— Прошу вас, мадам, не будем опускаца до непристойностей, — увещивает ее продавец.

— Я — Ракель Уэлч, — сообщает она. — Позже от меня придет доверенное лицо и оплатит покупку.

— Очень сожалею, мадам, — уперся продавец, — но мы на таких условиях не работаем.

— Но я — Ракель Уэлч! — Она сорвалась на крик. — Меня трудно не узнать!

— Видите ли, — говорит этот пижон, — пядесят процентов наших покупательниц выдают себя за Ракель Уэлч, за Фарру Фосетт или за Софию Лорен. У вас имееца удостоверение личности — какой-нибудь документ с фотографией?

— Документ с фотографией! — негодует она. — Куда, по-твоему, я засунула документ с фотографией?

— Фотки нет, кредитки нет, налички нет — значит и покупки нет, — отрезал продавец.

— Я сейчас докажу, кто я такая, — сказала Ракель Уэлч — и как рванет на груди материю. — Кто еще в этом захолустье способен предъявить такой бюст!

Снаружи зеваки уже стучат по стеклу, вопят, подзуживают. Но продавец нажал какую-то кнопочку, и примчавший по этому сигналу громила-охранник обьевил:

— О’кей, вы, фрики, задержаны. Если не хотите неприятностей, стойте спокойно, не дергайтесь.

23

Стало быть, опять я за решеткой.

Как только охранник загнал нас всех в угол, примчались две полицейские машины, из них с криками высыпали копы, один подваливает к продавцу и спрашивает:

— Ну, что мы имеем?

— Да вот эта, — говорит продавец, — выдает себя за Ракель Уэлч. Прикрывает срам банановыми листьями, покупку оплачивать отказываеца. Насчет этих двоих не скажу, но тоже довольно подозрительные типы.

— Я — Ракель Уэлч! — визжит она.

— Кто бы сомневался, милая дама, — говорит коп. — А я — Клинт Иствуд. Пройдите-ка с этими любезными юношами.

И указывает на парочку своих подчиненных.

— Так-так, — продолжает главный коп, разглядывая меня и Сью, — а вы что хорошего расскажете?

— Я, — говорю, — прямо со съемок.

— Просто не успели снять костюм рептилоида? — уточняет он.

— Ну, как бы да, — говорю.

— А этот? — Коп указал пальцем на Сью. — Ему выдали куда более реалистичный костюм, уж поверьте.

— Это, — убеждаю его, — не костюм. Мой друг — чистокровный оран-мутан.

— Да неужели? — сомневаеца коп. — Вот что я вам скажу. У нас в участке тоже есть большой специалист по съемкам, и он с удовольствием пару раз щелкнет таких клоунов. Давайте-ка оба на выход, только без резких движений.

Короче, вытащил меня все тот же мистер Триббл. А мистер Фелдер прибыл с целым взводом адвокатов, чтобы вызволить Ракель Уэлч, которая уже билась в истерике.

— Ну, погоди! — вызверилась она на меня, когда ее освобождали из-под стражи. — Вот закончица этот бедлам, и ты не получишь даже роль без слов в страшном сне!

Тут, наверно, она накаркала: по всей видимости, мой актерский путь завершился.

— Это жизнь, бэби, но я тебе еще позвоню — сходим куда-нибудь пообедать, — сказал мне на прощанье мистер Фелдер. — А за костюмом рептилоида мы на днях курьера пришлем.

— Идем, Форрест, — поторопил меня мистер Триббл. — У нас есть другие дела.

В гостинице мистер Триббл, я и Сью поднялись в номер, чтобы посовещаца.

— Из-за Сью у нас будут проблемы — сказал мистер Триббл. — Сам посуди: мы даже сейчас вынуждены были тайком вести его по леснице. В поездках оран-мутан — большая обуза, и с этим нужно считаца.

Расказал я ему о своем отношении к старичку Сью: как тот в джунглях не раз прикрывал мою задницу и вобще.

— Да, смею предположить, что понимаю твои чуства, — ответил мистер Триббл. — И готов рискнуть. Только он должен усвоить правила поведения, а иначе жди беды.

— Уж он-то усвоит, — заверил я, а Сью покивал и ухмыльнулся — ну чисто обезьяна.

Короче, на следущий день открывался эпохиальный шахматный турнир между мной и международным гроссмейстером Иваном Петрокивичем, известным в шахматных кругах как Иван Честняк. Мистер Триббл взял мне на прокат смокинг, посколько там ожидалась большая модная тусовка с участием важных персон. А кроме того, призовой фонд составлял десять тысяч долларов — моей половины как раз хватило бы, чтобы начать креведочный бизнес, так что я просто не имел права на ошибку.

Вобщем, пришли мы в зал, там уже кишит тысячная толпа, а за шахматным столом сидит Иван Честняк и глядит меня, как Мухомед Али на вошь.

Иван Честняк — здоровенный русский мужик с высоким лбом — смахивает на чудовище Франкенштейна. Волосы длинные, черные, курчавые, такие обычно у скрипачей бывают. Поднялся я на сцену, занял свое место, он мне что-то буркнул, а еще какой-то тип и говорит: «Начинаем турнир» — вот и все.

Ивану Честняку выпало играть белыми, и он сделал первый ход в соотвецтвии с так называемым дебютом Понциани.

Я ответил, используя так называемый дебют Рети за черных. Дальше все пошло довольно гладко, каждый сделал еще по паре ходов, и тут Иван Честняк пытаеца применить так называемый гамбит Фалькбеера: двигает коня и примеряеца к моей ладье.

Но я-то вижу, что он задумал, раставляю ему так называемую ловушку «Ноев ковчег» — и сам беру его коня. Иван Честняк посмурнел, но сохраняет холоднокровие и применяет угрозу Тарраша, нацелеваясь на моего слона.

Но слона отдавать нехота, и я, прибегнув к новоиндийской защите, вынудил его использовать схевенингенский вариант сицилианской защиты, в результате чего у меня появилась возможность применить контргамбит Бенони.

Иван Честняк, похоже, не много огорчился, стал заламывать пальцы и кусать нижнюю губу, а потом решился на отчаянный шаг: атаку Фегателло, на которую я, чтобы охладить его пыл, ответил защитой Алехина.

Какое-то время казалось, что сейчас последует пат, но Иван Честняк взял да и применил маневр Хоффмана — и прорвался! Смотрю на мистера Триббла, тот едва заметно улыбаеца и одними губами командует: «Давай». Я понял, чего он от меня хочет.

Понимаете, в джунглях Большой Сэм обучил меня некоторым тонкостям, не прописанным в книге, и теперь пришло время пустить в ход конебальский вариант кокосового гамбита, при котором мой ферзь используеца в качестве приманки — чтобы спровоцировать соперника пожертвовать коня.

К сожалению, этот вариант не сработал. Не иначе как Иван Честняк что-то заподозрил — и съел моего ферзя, ну, просто поставил меня раком! Следущим ходом использую так называемую ловушку «Травяная хижена», для чего рискую последней ладьей, чтобы одурачить противника, но он не одурачиваеца. Взял мою ладью, а там и оставшего слона и готовица добить меня шахом Петрова, но я не теряюсь и применяю «Пигмейскую угрозу».

А «Пигмейская угроза» — одна была из главных фишек Большого Сэма, и он ее основательно вбил мне в голову. Успех ее зависит от фактора внезапности и от использования ряда других фигур в качестве приманки, но кто попадеца на эту «Пигмейскую угрозу», тот может повесить свою «ракушку» на гвоздь и отправляца домой. Я надеялся и молился, чтобы она сработала, посколько других блестящих идей у меня не осталось, а положение было — хуже некуда.

Ну, Иван Честняк посопел и взялся за коня, чтобы передвинуть его на восьмое поле, а это значило, что он купился на «Пигмейскую угрозу» и через два хода я объявлю ему шах, а он будет бессилен что-либо предпринять!

Но, как видно, Иван Честняк учуял запах жареного: он двигал эту фигуру с пятого на восьмое поле и обратно раз девять или десять, но руку не отрывал — все не мог принять окончательное решение.

В зале воцарилась гробовая тишина, а я так перенервничал и разволнавался, что едва не лопнул. Покосился я на мистера Триббла: тот глаза закатил, будто молица, а секундант Ивана Честняка хмурица и мрачнеет. Иван Честняк еще два или три раза двигал коня на восьмое поле, однако всякий раз возвращал на пятое. Но в конце концов задумал, похоже, нечто совсем другое, но потом оторвал от доски все ту же фигуру еще раз, занес ее над восьмым квадратом, и я затаил дыхание, а зал готов был взорваца, как бомба. Иван Честняк держит коня в подвешенном состоянии, сердце у меня отбивает барабанную дробь, тут мой противник встречаеца со мной взглядом и вдруг… уж не знаю, как это произошло, но у меня — очевидно, на нервной почве — вырвалась чудовищная газовая атака, да еще с таким треском, словно кто-то разрывал пополам простыню!

Ивана Честняка перекосило, от неожиданности он выронил шахматную фигуру и, выдохнув «фу-у-у-у», стал разгонять ладонями воздух, откашливаца и зажимать нос. Наши зрители с ворчаньем попятились, достали носовые платки, а я покраснел, как помидор.

Но когда суматоха улеглась, мой взгляд устремился на доску — и черт меня раздери, если я не прав! — конь Ивана Честняка стоит ровнехонько на восьмом поле. Не долго думая, взял я его конем, потом съел две его пешки, ферзя — и поставил шах! Выграл партию и пять тыщ долларов! «Пигмейская угроза» и здесь сработала.

Все это время Иван Честняк громко жестикулировал, возмущался и не откладывая в долгий ящик вместе со своим секундантом накатал на меня официальную жалобу.

Директор турнира полистал свод правил и дошел до той странитцы, где прямо сказано: «Во время игры участник не имеет права своим поведением умышленно отвлекать или беспокоить соперника».

Мистер Триббл подходит к директору турнира и говорит:

— Вряд ли вы сможете доказать умысел в поведении моего подопечного. Совершенное им действие было не произвольным.

Тогда директор турнира листает дальше и доходит до такого пункта: «Во время игры запрещаюца любые действия, которые могут быть квалифицированы как грубость или оскорбление по отношению к сопернику».

— Послушайте, — говорит мистер Триббл, — разве вас никогда в жизни не пучило? Форрест же не нарочно. Он просто засиделся.

— Ну, не знаю, — говорит директор турнира. — По формальным признакам мне, вероятно, придеца его дисквалифицировать.

— Неужели нельзя хотя бы востановить позицию, предшествовавшую этому сбою? — спрашивает мистер Триббл.

Почесав подбородок, директор турнира на минуту задумался.

— Да, пожалуй, такое возможно, только ему придеца держать себя в руках, поскольку здесь такие выпады недопустимы, вы меня понимаете?

Вобщем, дело шло к тому, что мне разрешат закончить партию, но по залу вдруг пробежало какое-то беспокойство, раздались женские вопли и визги, тогда я поднял взгляд и увидел нашего Сью, который раскачивался на люстре в мою сторону.

Когда люстра зависла у меня над головой, Сью спрыгнул — и приземлился акурат на шахматную доску, разметав фигуры в разные стороны. Иван Честняк вместе со стулом повалился назад и в падении разорвал добрую половину платья тучной дамы, будто сошедшей с витрины ювелирного салона. Вплеснув руками, дама заехала по носу директору турнира, а Сью прыгал по залу и знай горланил на обезьяньем языке. Началась паника и давка, кто-то требовал вызвать полицию, а мистер Триббл потянул меня за собой.

— Надо уносить ноги, Форрест, — в этом городе тебе не стоит продолжать знакомство с полицией.

На это я ничего не смог возразить.

Добрались мы кое-как до гостиницы, и мистер Триббл сказал, что нам необходимо еще раз посовещаца.

— Форрест, — начал он, — сдаеца мне, больше нам тут ничего не светит. Ты — шахматный гений, но мы с тобой попали в переделку. Сегодняшние происшествия, мягко говоря, беспрецедентны.

Я покивал; старина Сью совсем загрустил.

— Изложу тебе свои планы, — начал мистер Триббл. — Ты хороший парень, Форрест, и я не могу бросить тебя на произвол судьбы, а потому организую для тебя и Сью переезд из Калифорнии в Алабаму — ты ведь оттуда родом, верно? Понимаю, что для разведения креведок тебе нужен стартовый капитал. Твоя часть призовых денег после вычета налогов составит чуть менее пяти тысяч долларов. — С этими словами он протянул мне конверт, и, заглянув внутрь, там оказались сотенные бумашки, толстая пачка. — Успехов тебе в этом начинании.

Мистер Триббл по телефону вызвал такси до железнодорожного вокзала. Договорился, что для Сью устроят специальную клетку в багажном вагоне и я смогу в дороге наведаца к нему с едой и питьем. Клетку доставили к поезду, Сью забрался внутрь, и его унесли.

— Ну что ж, в добрый час, Форрест, — сказал мистер Триббл, пожимая мне руку. — Вот тебе моя визитка, не пропадай и сообщи, как устроился, хорошо?

Я взял визитку, при раставании еще раз пожал ему руку и загрустил, посколько мистер Триббл оказался добрейшим человеком, а я его подвел. В вагоне я занял свое место у окошка, а мистер Триббл все не уходил. Когда поезд тронулся, он поднял руку и на прощанье мне помахал.

Вновь я отправился в путь, и той ночью у меня в голове долго роились всякие мысли: на счет нашего дома, на счет мамы, и бедняги Буббы, и креведок, и, конечно, на счет Дженни Каррен. И больше всего на свете я сожалел о том, что был и остался таким недоумком.

24

Короче, добрался я до дому.

Поезд прибыл в Мобайл часа в три ночи; Сью прямо в клетке выгрузили на перрон. Кругом не было ни души, кроме уборщика, драившего полы, и какого-то типа, заснувшего на скамье у депо, так что мы со Сью спокойно вышли в город и устроились на ночлег в каком-то заброшенном строении.

Утром я сбегал на пристань, купил для Сью гроздь бананов, а потом нашел какую-то забегаловку, где взял себе королевский завтрак: кашу, яишницу с беконом, блинчики и что-то еще, а потом решил не мешкая заняца устройством наших дел. Перво-наперво пошли мы в богодельню «Младых Сестер во Христе». Путь наш лежал мимо того места, где раньше стоял наш с мамой дом, от которого остался только заросший сорняками пустырь да обгорелый остов. При виде этой картины у меня всколыхнулись не однозначные чуства, и задерживаца мы там не стали.

Я оставил Сью ждать во дворе богодельни, чтобы он не перепугал младых сестер, а сам вошел в здание и спросил на счет моей мамы.

В беседе со мной главная манашка, очень приветливая, сказала, что мама моя сбежала с протестантом и ее место нахождения не известно, однако я могу навести справки в сквере, где мама сиживала вместе с другими подопечными младых сестер. Туда я и поспешил, предворительно забрав Сью.

На скамейках и в правду сидели женщины. Подошел я к одной, назвался, она поглядела на Сью и говорит:

— Как же я сразу не догадалась.

А потом расказала, что мама моя, по слухам, работает гладильщицей брюк в прачечной-химчистке на другом конце города, и, конечно, мы разыскали там мою бедную маму, которая в поте лица отпаривала чужие штаны.

Завидев меня, все выпало у ней из рук. Она бросилась ко мне в объятия, а сама обливалась слезами, заламывала пальцы и всхлипывыла — совсем как раньше. Добрая, старенькая мама.

— Ах, Форрест, — заговорила она. — Наконец-то ты приехал. Изо дня в день я думала о тебе и плакала по ночам.

В этом, конечно, не было ничего удивительного, и я решился выеснить на счет протестанта.

— Презренный хорек, — ответила мама. — Что меня дернуло связаца с протестантом? Не прошло и месяца, как он переметнулся от меня к шеснацатилетней сопливке. А самому уже было под шесдесят. Вот что я тебе скажу, Форрест: протестантам чужды нравственные устои.

В этот момент из гладилки раздался чей-то оглушительный рев:

— Глэдис, ты нарочно оставила включенный утюг на брюках заказчика?

— Боже мой! — Мама бросилась туда.

Вдруг из окна вырвался столб черного дыма, а вместе с ним — какие-то вопли и ругань. Я оглянуца не успел, как мою маму уже тумаками выталкивал из дверей какой-то здоровенный лысый урод.

— Пошла вон! Прочь отсюда! — орал он. — Это последняя капля! Сколько пар брюк ты уже сожгла? Больше этому не бывать!

Мама плакала взахлеб, а я загородил ее от этого грубияна и говорю:

— Уберите руки от моей мамы.

— Кого еще черти принесли? — взъелся он.

— Я — Форрест Гамп, — отвечаю, а он такой:

— Проваливай отсюда и маманю с собой забирай, чтоб духу ее тут не было!

— Советую вам не распускать язык в присуцтвии моей мамы, — говорю я ему, а он глумица:

— Да неужели? А что ты мне сделаешь?

Пришлось показать.

Для начала сгреб я его в охапку и поднял над головой. Затем оттащил назад в помещение с одной допотопной, огроменной стиральной машиной, в какие загружают одеяла и ковровые дорожки, откинул верхний люк, бросил его туда, захлопнул крышку и повернул диск в положение «Старт». А напоследок посмотрел, как его зад входит в режим «Полосканние».

Мама рыдает, промокает глаза платочком и сетует:

— Ох, Форрест, я потеряла работу!

— Не пережевай, мама, — говорю я ей, — все образуеца, посколько у меня есть план.

— Какой у тебя может быть план, Форрест? — не верит она. — Ты же идиот. Откуда у нещастного идиота план?

— Поживем — увидим, — отвечаю я.

Короче, хорошо, что я, приехав домой, утром проснулся в благодушном настроении.

Вышли мы на улицу и направились в меблирашку, где проживала мама. Я прецтавил ее старичку Сью, и она порадовалась, что у меня наконец-то появился друг, ничего что из человекообразных.

Вобщем, поужинали мы с мамой у нее в меблирашке, для Сью она вынесла из кухни апельсин, а потом мы со Сью отправились на автобусный вокзал, чтобы съездить в Байю-Ла-Батре, где жила родня Буббы. Стоило ли удивляца, что мама осталась стоять на крыльце меблирашки, утирая глаза и рыдая. Без относительно к этому, я отдал ей половину от своих пяти тысяч баксов, чтобы она немного утешилась, вовремя платила за свою каморку и не отказывала себе в самом необходимом, пока я не устроюсь, так что совесть у меня была чиста.

Короче, по приезду в Байю-Ла-Батре мы без труда нашли дом Буббы. Времени было около восьми вечера, я постучался, и через некоторое время на пороге возник какой-то старикан и спросил, чего надо. Пришлось обьеснить, кто я такой и что с Буббой мы играли в одной футбольной команде, а потом в одной части служили, и тут он занервничал, но все же предложил нам зайти. Сью по моей просьбе ждал во дворе и держался в сторонке, потому как в этих краях наверняка его сородичей не видывали.

Короче, тот старик оказался отцом Буббы, налил он мне стакан чая со льдом и обрушил на меня целый град вопросов на счет Буббы. Как тот погиб и вобще. Я старался расказывать как можно лучше.

В конце концов он и говорит:

— Все эти годы ломаю голову, Форрест… вот скажи, почему погиб мой сын?

— Потому что в него стреляли, — отвечаю.

— Нет, я о другом. Я хочу знать: почему? Почему нас туда понесло?

С минуту подумав, я ответил:

— Ну, потому, наверно, что мы хотели поступить правильно. Мы выполняли приказ.

А он мне:

— И что? Оно того стоило?

Я говорю:

— Послушайте, я обыкновенный идиот. Но если вы хотите услышать мое личное мнение, я думаю, что это была просто куча дерьма.

Отец Буббы покивал.

— Вот и я так щитаю, — сказал он.

Вобщем, расказал я ему о цели своего приезда. Расказал, как мы с Буббой мечтали открыть не большой креведочный бизнес и как я, находясь на лечении в госпитале, познакомился с одним узкоглазым и тот показал мне, как выращивают креведок; папу Буббы это очень заинтересовало, он задал мне уйму новых вопросов, но вдруг со двора донеслось оглушительное кудахтанье.

— Мои несушки в опастности! — вскричал папа Буббы и поспешил за ружьем, висевшим у него на крыльце.

— Мне нужно вас кое о чем предупредить, — говорю, а потом расказываю ему, что приехал вдвоем со Сью, который, правда, куда-то запропостился.

Отец Буббы возвращаеца в дом за фонариком и опшаривает лучом весь двор. Посветил под раскидистое дерево, а там стоит козел, здоровенный козлина, и бьет копытом. Посветил в крону дерева, а там на суку притаился до смерти перепуганный Сью.

— С этим козлом сладу нет, — жалуеца отец Буббы. — А ну, — кричит, — пошел отсюда!

Дождавшись ухода козла, Сью слез с дерева, и мы забрали его с собой в дом.

— Это еще что за чудо? — спрашивает отец Буббы.

— Это оран-мутан, — отвечаю.

— На гориллу смахивает, верно?

— Есть немного, — соглашаюсь я, — но это обманчиво.

Короче, отец Буббы пустил нас переночевать, а утром, дескать, он с нами выйдет и поможет найти подходящий участок для организации креведочного бизнеса. Со стороны заболоченного побережья морского залива долетал приятный ветерок, ночную тишину оглушали лягухи, сверчки, а изредко и плеск рыбы. Место приятное, мирное, и я решил, что здесь не попаду ни в какую переделку.

На утро мы встали чудь свет, папа Буббы накормил нас сытным завтраком — домашняя колбаса, яйца прямо из-под курочки, печенье, патока, — и повел нас со Сью по берегу. А там загрузил нас в не большую лодчонку и, отталкиваясь шестом, повез по заливу. Погода стояла тихая, над водой стелился туман. Изредко с болота взлетала крупная птица.

— Глядите, — сказал отец Буббы, — вон туда доходит соленый прилив. — И указал пальцем на протоку, терявшую в болоте. — Чуть дальше есть запруды, и будь у меня такой план, как у вас, я бы именно тут его и осуществил.

Отталкиваясь шестом, повез он нас по протоке.

— А вон там, — показывает, — есть высокий островок, и отсюда видна крыша хижены, где когда-то проживал старик Том Лефарж, но он отдал богу душу года четыре или пять назад. А новые хозяева не обьевляюца. Хотите — подправьте ее слегка да и живите. В прошлый раз я видел на берегу два утлых челнока. Может, они, конечно, дырявые, но если их подлатать, глядишь и поплывут.

Продвигаемся мы вперед, и он сообщает:

— Старик Том соединил болота и запруды дощатыми мостками, чтобы с них рыбачить и уток стрелять. Доски, наверно, можно укрепить. Тогда передвигаца тут будет совсем удобно.

Ну, доложу я вам, место было идеальное. Отец Буббы добавил, что своими глазами видел креведок в здешних протоках и запрудах, и нам не составит труда наловить их полный невод на разживу. И еще добавил, что креведки жрут хлопковую муку, что не плохо, потому как дешево.

Главное дело, нужно было обнести пруды мелкоячейной сетью, подправить хижену, чтоб крыша над головой была, и съестного запасти: арахисовое масло, джем, сухари и прочую хрень. Вот тогда можно будет стартовать.

Стартовали мы в тот же день. Отец Буббы повел меня обратно в дом, а оттуда мы отправились в город закупать провизию. А в добавок нам было разрешено брать его лодчонку, пока мы свои не подлатаем, и в ту ночь мы со Сью уже спали в маленькой рыбацкой хижене. Лил дождь, и крыша протекала как сволочь, но я не возрожал. А на утро взял да заделал дыры.

На подготовительные работы ушел примерно месяц: в хижене сделали ремонт, законопатили челноки, укрепили деревянные настилы, одну запруду обнесли сеткой. И в конце концов запустили туда сколько-то креведок. Я купил специальный креведочный невод, а потом до темноты его забрасывал и выбирал. К ночи мы добыли креведок фунтов пядесят — для приманки, доплыли на челноке до запруды и выпустили туда наш улов. Креведки с треском заплясали на поверхности воды. Ну и ну, вот это было зрелище!

На другое утро мы приволокли двацать кило хлопковой муки, из которых пятую часть сразу высыпали в запруду на прокорм креведкам, а на следущий день взялись оборудовать вторую запруду. Трудились мы все лето, и осень, и зиму, и весну; устроили четыре запруды и с надеждой смотрели в будующее. Вечерами я садился на крыльцо и играл на губной гармошке, а по субботам отправлялся в город, покупал блок из шести банок пива, и мы со Сью надирались. Наконец-то у меня появилось ощущение, что здесь и есть мое место. Изо дня в день работаю я до седьмого пота и прикидываю, что, получив и продав первую партию креведок, не грех будет сделать новую попытку отыскать Дженни, чтобы проверить: может, она уже больше не сердица.

25

В один прекрасный июньский день решили мы, что пришло время для сбора первого урожая креведок. Мы со Сью встали ни свет ни заря, пошли к запруде и стали раз заразом забрасывать невод, пока он за что-то не зацепился. Сью попробовал его отцепить, и тогда мы поняли, что невод ни за что не зацепился: просто в него набилось столько креведок, что нам было его не сдвинуть с места!

К вечеру мы натаскали примерно сто двацать кило и всю ночь сидели сортировали креведок по размерам, а утром разложили по корзинам и загрузили в челнок. Под таким весом мы едва не перевернулись на пути в Байю-Ла-Батре.

В округе имелся консервный заводик, и мы со Сью перетаскали мешки с причала в весовую. К вечеру управились со всеми делами и получили чек на восемьсот шесдесят пять долларов! Это был едва ли не первый мой заработок после игры на губной гармошке с «Битыми яйцами».

Почти две недели мы со Сью только и делали, что собирали урожай креведок и доставляли на консервный завод. И в итоге получили девять тысяч семьсот долларов и двацать шесть центов. Креведочный бизнес увенчался успехом!

Да, доложу я вам, радости нашей не было гранитц. Тридцатипяти килограмовую корзину креведок отнесли папе Буббы, тот был просто счаслив, сказал, что нами гордица, и только пожалел, что Буббы с нами нет. А после мы со Сью сели на автобус и поехали в Мобайл, чтобы отметить свои успехи. Первым делом я навестил маму, ютившую в меблирашках, и, расказав ей про наши доходы и все остальное, у нее, как и следовало ожидать, затуманились глаза.

— Ах, Форрест, — заговорила она, — до чего же я тобой горжусь: смотри, какой ты молодец, даром что умственно отсталый.

Короче, поделился я с мамой своими планами на следущий год: оборудовать в трое больше запруд и нанять счетовода, а потом спросил, не возьмеца ли она вести наши бухалтерские книги, контролировать расходы и тагдалее.

— Не хочешь ли ты сказать, что мне придеца переехать в Байю-Ла-Батре? — ужастнулась мама. — Там же ничего не происходит. Чем я буду занимаца?

— Деньги щитать, — отвечаю.

Затем мы со Сью пошли в город и заказали себе гору празничных закусок. Я сбегал на пристань и купил для Сью здоровенную гроздь бананов, а поужинать решили в том ресторане, где подавали самые большие стейки с картофельным пюре, зеленым горошком и всякой вкуснотищей. После ужина мне захотелось пойти куда-нибудь выпить пива, и, проходя мимо темного старого салуна близ набережной, до моего слуха донеслись оглушительные выкрики и отборные матюги: даже после всех минувших лет я сразу распознал этот голос. Просунул я голову в дверь — так и есть, это старина Кертис из универа!

Кертис очень обрадовался встрече, говорил мне «жопа», и «сосун», и «долбоклюй», и все ласковые слова, какие только сумел вспомнить. Оказываеца, после окончания университета он заделался футбольным профи и выступал за «Вашингтон редскинз», но однажды как-то забылся и на банкете укусил жену хозяина за попу. Несколько лет он играл за другие команды, а потом переключился на профессию портового грущика, для чего, по его словам, как раз хватило тех знаний, которые он вынес из университецкого курса.

Кертис взял нам по паре пива, и мы придались воспоминаниям. Оказываеца, Змей был квотербеком команды «Грин-бэй пэкерз», пока не влил в себя литр польской водки в перерыве матча против «Миннесота вайкингз». После этого Змей подвязался в «Ню-Йорк джайентс», пока в третьей четверти матча против «Лос-Анджелес рэмз» не замахнулся на финт под названием «статуя Свободы». Тренер «Джайентов» заевил, что финт «статуя Свободы» не использовался профессионалами с тыща девятьсот трицать первого года, и фигли Змею приспичило с ним вылезать. Но на самом-то деле, сказал Кертис, дело было вовсе не в «статуе Свободы». Истина, по словам Кертиса, заключалась в следущем: Змей на столько обдолбался, что, отбежав назад, попросту забыл сделать пас, а левый энд случайно просек ситацию, забежал ему за спину и преспокойно отобрал мяч. Короче, сказал Кертис, теперь Змей подвязаеца помощником тренера какой-то зачуханной децкой команды в Джорджии.

После пары пива у меня созрела одна идея, которой я не замедлил поделица с Кертисом.

— Хочешь на меня поработать? — спросил я.

Минуту-другую Кертис орал и матерился на чем свет стоит — как видно, готовился спросить, в чем будут заключаца его обязанности. Я расказал про креведочный бизнес и что я бы поручил ему занимаца расширением сфер нашей деятельности. Он еще пошумел, но смысл его матюгов сводился к одному слову: «Да».

Вобщем, все лето, осень и следущую весну мы вкалывали не прикладая рук — и я, и Сью, и мама, и Кертис. Папа Буббы и тот был приставлен к делу. За год наши прибыли выросли почти до тридцати тысяч, но мы не собирались на этом останавливаца. Все шло как по маслу, мама почти забыла рыдать, а в один прекрасный день мы даже увидели, как физиономия Кертиса расплылась в улыбке, но он, заметив, что мы на него глазеем, тут же нахмурился и разразился матюгами. Что до меня, то моя радость была не полной, посколько я все время думал о Дженни и как сложилась ее судьба.

А однажды решил, что так дальше продолжаца не может. Был воскресный день, и я, надев костюм, сел на автобус до Мобайла и пошел по адресу мамы Дженни. Постучался; она была дома и смотрела телик.

Когда я назвался, она сказала:

— Форрест Гамп! Глазам своим не верю. Заходи!

Мы не много посидели, она расспрашивала о маме, и чем я занимаюсь, и вобще. В конце концов я задал свой вопрос на счет Дженни.

— Знаешь, она редко дает о себе знать, — сказала миссис Каррен. — По-моему, живут они где-то в Калифорнии.

— Она, — спрашиваю, — снимает комнату на пару с подругой или как?

— Ой, а ты разве не в курсе, Форрест? — удивилась она. — Дженни вышла замуж.

— Замуж? — переспросил я.

— Да, несколько лет назад. До этого она жила в Индиане. Потом перебралась в Вашингтон — и вдруг я получаю открытку, где говорица, что она теперь замужем и они собираюца переезжать — вроде бы в Северную Каролину. Если от нее будут какие-нибудь вести, сообщить тебе?

— Да нет, мэм, — говорю, — не стоит. Просто передайте, что я желаю ей всего самого доброго, вот как-то так.

— Непременно, — сказала миссис Каррен. — Рада была тебя повидать.

Не знаю, вероятно, такой новости следовало ожидать, но я оказался к ней не готов.

Сердца биение участилось, руки похолодели, ладони стали влажными, и все мои мысли были о том, чтобы забица куда-нибудь и свернуца клубком, как в тот день, когда убили Буббу. Так я и сделал. Нашел заросли кустарника на чужом приусадебном участке, заполз под нижние ветви, поттянул колени к голове и, кажеца, даже палец принялся сосать, чего не делал давным-давно, посколько мама всегда мне твердила, что, не щитая младенцев, это верный признак идиота. Короче, сам не знаю, сколько я там пролежал. Вроде бы остаток одного дня и половину другого.

У меня не было ощущения, что Дженни передо мной виновата: она все правильно сделала. В конце-то концов, я же идиот, и хотя многие женщины говорят, что у них мужья — идиоты, им даже не прицтавить, во что превратилась бы их жизнь в браке с настоящим идиотом. По большому счету я, наверно, жалел самого себя, посколько за долгие годы привык думать, что в один прекрасный день мы с Дженни будем вместе. А потому, узнав о ее замужестве, у меня внутри что-то умерло и больше уже не воскресло, потому как одно дело — убежать и совсем другое — выйти замуж. Выйти замуж — это очень серьезно. Среди ночи я не много поплакал, но это не помогло.

На другой день, ближе к вечеру, выполз я из-под кустов и вернулся в Байю-Ла-Батре. Делица ни с кем не стал — решил, что от этого проку не будет. Меня ждала работа: где сетку подлатать, где еще что-нибудь, так что я, ни с кем не контактируя, вкалывал в одиночку. Справился уже затемно и принял решение: с головой уйти в креведочный бизнес и работать на износ. А что еще делать?

Так я и поступил.

В тот год наши прибыли достигли семьдесят пять тыщ долларов грязными, а бизнес на столько расширился, что мне пришлось нанять еще несколько человек себе в помощь. Во-первых, старину Змея, университецкого квотербека. Его уже достала работа в зачуханной децкой команде, и я определил его к Кертису — отвечать за траление и водовыпуск. Во-вторых, я выеснил, что тренер Феллерс вышел на пенсию, и пригласил его вместе с теми двумя амбалами, тоже оставшими не у дел, обслуживать причалы и плавсрецтва.

Прошло еще не много времени, и о том, как у нас поставлено дело, пронюхала пресса. Ко мне прислали репортера, чтоб взял у меня интервью из разряда «как поднялся местный парень». Этот материал, а так же мое фото вместе с мамой и Сью, опубликовали в ближайшем воскресном выпуске под заголовком: «Клинический идиот нашел себя в инновационном морском бизнесе».

Короче, вскоре после этого мама стала просить, чтобы я нашел ей помощника, способного взять на себя бухалтерский учет и решение финансовых вопросов — сама она с такими масштабами бизнеса уже не справлялась. Подумал я, подумал и решил связаца с мистером Трибблом, посколько он перед выходом на пенсию тоже не плохо поднялся в бизнесе. По его собственному выражению, он был «безмерно рад» моему звонку и обещал прилететь ближайшим рейсом.

А еще через неделю сказал, что у него есть ко мне разговор.

— Форрест, — начал он, — твои успехи иначе как выдающими не назовешь, но ты достиг той стадии, когда фирме уже требуеца серьезная финансово-аналитическая деятельность.

Я спросил, что именно требует анализа, и в ответ услышал:

— Инвестиции! Диверсификация! Как мне видица, в текущем финансовом году твои прибыли достигнут ста девяноста тыщ долларов. В следущем — приблизяца к четверти миллиона. При таком уровне доходов денежные средства необходимо реинвестировать, а иначе налоговое ведомство разденет тебя до нитки. Реинвестиции — это двигатель американского бизнеса!

И поступили мы так.

Управление финансами взял на себя мистер Триббл, и мы организовали ряд корпораций. Одну назвали «Компания „Морепродукты Гампа“». Другую — «Крабы от Сью», третью — «Мамины лангусты».

Итак, четверть миллиона превратилась в полмиллиона, а еще через год — в миллион и так далее. Четыре года спустя наш бизнес вышел на уровень пяти миллионов в год. Теперь у нас в штате около трехсот человек: мы приставили к делу и Какашку, и Овоща, чьи борцовские дни остались далеко позади. У нас эти ребята отвечают за погрузочно-разгрузочные склацкие операции. Мы из сил выбились, разыскивая Дэна, но он будто растворился без следа. Зато нашли старину Майка, промоутера бойцовских поединков: ему доверили пиар и рекламу. К съемкам рекламного ролика Майк (с подачи мистера Триббла) привлек даже Ракель Уэлч: переодетая каким-то членистоногим, она пританцовывала и пела:

Забудешь ты печаль свою,

Отведав крабиков от Сью.

Короче, дело приобрело не шуточный размах. Мы обзавелись собственным парком авторефрижераторов, а так же флотилией сейнеров и судов для добычи креведок и устриц. Построили свой консервный завод, административное здание, сделали солидные инвестиции в недвижимость: кондоминимумы и торговые центры; не обошли своим вниманием и аренду нефтегазовых месторождений. Нашлось у нас место и для професора Квакенбуша из Гарварда, преподавателя англиского и литературы, уволенного с работы за связь со студенткой: он стал поваром в «Маминых лангустах». Пригрели так же полковника Гуча, которого выперли из армии после моего наградного тура. Мистер Триббл доверил ему планирование «секретных операций».

Мама руководила строительством нашего нового, просторного дома, щитая, что главе корпорации не солидно ютица в какой-то хижене. Но хижену она сносить не стала — сказала, пусть в ней останеца Сью — на хозяйстве. Теперь я по должности каждый день расхаживаю в костюме и с кейсом, как адвокад. Без конца заседаю на совещаниях, выслушиваю потоки всякой хренотени, в которой смыслю ровно столько, сколько в языке пигмеев, а окружающие обращаюца ко мне «мистер Гамп» и разговаривают очень вежливо. В Мобайле вручили мне ключи от города и попросили войти в совет директоров центральной больнитцы и симфонического орекстра.

А как-то раз пришли ко мне в офис какие-то люди и говорят: мы, дескать, хотим выдвинуть вас в сенат Соединенных Штатов.

— Вы — настоящий самородок, — заевил, попыхивая толстой сигарой, все тот же ходатай в светлом летнем костюме. — В юности — звезда футбольной команды Медведя Брайанта, затем герой войны, прославленный астронавт, лицо, близкое к президенту, — чего еще желать?

Звали его мистер Клакстон.

— Послушайте, — отвечаю, — я самый обыкновенный идиот. В политике ничего не смыслю.

— В таком случае вы идеально вписываетесь! — обрадовался мистер Клакстон. — Нам требуюца порядочные люди вашего толка. Соль земли, я бы сказал! Соль земли!

Мне эта переспектива ни сколько не улыбалась, равно как и протчие, предложенные неизвесно кем. От чужих идей у меня всегда одни неприятности. Но, расказав об этом маме, у нее, конечно, навернулись слезы гордости, посколько она усмотрела здесь сбычу всех своих мечтаний: увидеть сына сенатором Соединенных Штатов.

Короче, настал день, когда моя кандидатура была выдвинута официально. В Мобайле мистер Клакстон и его помощники арендовали зал и вывели меня на сцену в присуцтвии целой толпы зрителей, каждый из которых заплатил полдоллара, чтобы только послушать мою ахренею. Для начала были произнесены какие-то долгоиграющие речуги, а потом пришел мой черед.

— Мои сограждане-американцы… — начал я.

Текст написал для меня мистер Клакстон вместе со своими помощниками; он же предупредил, что после выступления нужно будет отвечать на вопросы из зала. Застрекотали телевизионные камеры, замигали вспышки, репортеры застрочили в блокнотах. Стал я зачитывать с трибуны свою речь от начала до конца, спасибо, что не длинная получилась. Правда, и смысла в ней было с гулькин нос, но кто я такой, чтоб судить? Я же обыкновенный идиот.

Отбарабанил до конца; встает какая-то мадам-газетчица и заглядывает в свой блокнот.

— В настоящее время, — говорит, — мы оказались на грани ядерной катастрофы, экономика в плачевном состоянии, наша страна вызывает гневное осуждение со стороны всего остального мира, в городах царит беззаконие, люди ежедневно недоедают, в наших домах не осталось места религии, всюду пышным цветом расцвели жадность и алчность, наши фермеры терпят банкроцтво, страну наводнили приежжие, которые отнимают у нас рабочие места, профсоюзы насквозь корумпированы, в гетто умирают младенцы, налоговое бремя распределяеца несправедливо, в наши школы пришел хаос, над нами черной тучей нависла угроза голода, эпидемий и войны — в свете всего этого, мистер Гамп, каковы, — спрашивает, — с вашей точки зрения, наиболее актуальные задачи текущего момента?

В зале наступила гробовая тишина.

— Мне бы по маленькому, — сказал я.

Что тут началось! Слушатели как с цепи сорвались: завопили, загорланили, развеселились, руками машут. Задние ряды уже начали дружно скандализировать: «Нам по ма-ленько-му! Нам по ма-ленько-му! Нам по ма-ленько-му!», очень скоро и весь зал подхватил.

Моя мама, сидевшая на сцене у меня за спиной, поднялась со своего места, за руку потянула меня с ораторской трибуны и приговаривает:

— Постыдился бы о таких вещах прилюдно заявлять!

— Нет-нет! — вступился мистер Клакстон. — Все прошло идеально! Теперь у нашей кампании появился свой лозунг!

— Какой? — удивилась мама и глаза сощурила до бусинок.

— «Нам по ма-ленько-му!» — напомнил мистер Клакстон. — Прислушайтесь! Никто еще не находил такого отклика у рядовых граждан!

Но мама на это не купилась.

— Где это слыхано, чтобы в лозунге кампании звучали такие слова?! Отвратительно до неприличия… а ко всему протчему, в чем тут смысл?

— Это же символ, — обьесняет мистер Клакстон. — Вообразите: он будет растиражирован рекламными щитами, плакатами, наклейками на бамперах. Он вытеснит теле- и радиорекламу, это же гениальный ход. «Нам по маленькому» — это символ избавления от гнета правительства и очищения нашей страны от всего, что идет ей во вред… Он знаменует нынешнюю безвыходность и скорое облегчение!

— Что? — У мамы закрались какие-то подозрения. — Вы совсем из ума выжили?

— Форрест, — сказал мистер Клакстон, — вам прямая дорога в Вашингтон.

Вроде бы все указывало именно на это. Кампания шла полным ходом, фраза «Нам по маленькому» стала крылатой. Люди выкрикивали ее на улицах, приклеивали на автобусы и на свои машины. Телекомментаторы и ведущие журналисты предлагали пространные толкования смысла. Проповедники выкликали эту фразу с амвона, дети хором повторяли ее в школах. Я уже выглядел этаким верняком прецтоящих выборов, и, более того, мой соперник от отчаяния придумал себе такой лозунг: «Мне бы тоже по маленькому» — и расклеил его по всему штату.

Но потом эта башня, как я и опасался, развалилась.

Лозунг «Мне по маленькому» привлек внимание всех нацианальных СМИ, и вскоре «Вашингтон пост» и «Ню-Йорк таймс» прислали к нам своих крестпондентов для журналицкого расследования. Мне задали множество вопросов, при чем очень вежливо и дружелюбно, а по возвращении домой стали копать мое прошлое. Их открытия публиковались на первых полосах газет по всей стране. «Пестрое прошлое кандидата в сенат!» — кричали заголовки.

Во-первых, сообщалось, что меня отчислили с первого курса университета. Во-вторых, кто-то раскопал эпизод нашего с Дженни похода в кино, когда служители порядка вывели меня из зала. Далее, всплыла фотография, где я в розалии показываю голый зад президенту Джонсону. Наконец, многие бостонцы, которых поспрошали о моих выступлениях с «Битыми яйцами», засведетельствовали, что я покуривал марихуану и что «вероятно, имел отношение к поджогу» в Гарвадском университете.

Хуже того, на свет вытащили уголовные обвинения, выдвинутые против меня за выбрасывание боевой награды у Капитолея США и вынесенное судьей решение упрятать меня в психушку. Предали гластности и мою бойцовскую карьеру, и прозвище Дундук. Напечатали фото, как меня обматывает Професор. Наконец, было упомянуто, что я, согластно «нескольким источникам, пожелавшим остаца неизвестными», был замешан «в голливудском секс-скандале с участием известной актрисы».

Это стало последней каплей. Мистер Клакстон ворвался в предвыборный штаб, выкрикивая: «Нам конец! Это нож в спину!» и протчий бред. Но на этом и в самом деле все кончилось. У меня не оставалось другого выбора, кроме как снять свою кандидатуру, а на следущий день мы с мамой и мистером Трибблом сели «держать совет».

— Форрест, — сказал мистер Триббл, — я думаю, тебе нужно на некоторое время залечь на дно.

Я понимал, что он прав. А кроме того, мне не давало покоя кое-что еще, о чем я до сих пор умалчивал.

Начиная креведочный бизнес, мне даже нравилась эта работа: вставать с расцветом, идти к запруде, расставлять сети, потом собирать урожай креведок и тагдалее, сидеть со Сью по ночам на крыльце рыбацкой хижены, играть на губной гармошке, а по субботам покупать блок из шести банок пива и надираца.

Но теперь-то все стало иначе. Мне приходилось посещать всякие банкеты, где официанты подавали непонятные блюда, а женщины китчились крупными серьгами и протчеми побрекушками. Сутками напролет трезвонил телефон, у людей постоянно возникали ко мне вопросы обо всем на свете. А пройди я в сенат, стало бы еще хуже. В последнее время у меня не было ни минуты времени для себя, и что-то неуловимо от меня ускользало.

И потом, смотрюсь в зеркало и вижу: на физиономии морщины, на висках — седина, да и прежнего куража больше нет. И становица ясно, что бизнес идет вперед, а сам я типо кружусь на одном месте. Возникает вопрос: чего ради? Давным-давно у Буббы появился план, который сейчас превзошел наши самые смелые ожидания — ну и что? Нынешние дни не идут ни в какое сравнение с теми временами, когда я играл в футбол на Апельсиновом кубке против кукурузников из Небраски, выступал с «Битыми яйцами» или, если уж на то пошло, смотрел по телику «Бевер или Хилл бились?» с президентом Джонсоном.

Наверно, все это так или иначе связано с Дженни Каррен, но посколько исправить ничего нельзя, лучше и не думать о незбыточном.

Короче, понял я, что лучше мне будет отойти от дел. Мама, по своему обыкновению, рыдала, всхлипывала и промакала глаза платочком, зато мистер Триббл меня понял.

— Давай всем объявим, что ты уходишь в длительный отпуск, Форрест, — сказал он. — Естественно, твоя доля в бизнесе останеца за тобой, и ты в любой момент сможешь ею распорядица по своему усмотрению.

Сказано — сделано. Через пару дней я взял с собой кое-какую наличность, побросал самое необходимое в дорожную сумку и пошел на завод. Попрощался с мамой и мистером Трибблом, всем пожал руки — Майку и професору Квакенбушу, Какашке и Овощу, Змею, тренеру Феллерсу и его амбалам, отцу Буббы и всем остальным.

Затем дошел до хижены и обратился к Сью:

— Как ты настроен?

Схватив меня за руку, Сью взял мою сумку и понес к дверям. Мы загрузились в маленький челнок, дошли на веслах до Байю-Ла-Батре, чтобы сесть на автобус в сторону Мобайла.

Там кассирша в окошке спрашивает:

— Куда едем?

Я только плечами пожал, а она и говорит:

— Может, в Саванну? Я там однажды бывала — очень приятный город.

Так мы и сделали.

26

Вышли из автобуса в Саванне, а там дождь как из ведра. Мы со Сью направились в здание автовокзала, я взял себе кофе и устроился под навесом, прикидывая, чем тут можно заняца.

Никакого конкретного плана у меня не было, так что, выпив кофе, достал я губную гармошку. Сыграл пару песен — и что я вижу? Один прохожий бросил мне в пустой стаканчик из-под кофе монету в двацать пять центов. Сыграл я еще пару песен, и через некоторое время стаканчик заполнился до половины.

Дождик прекратился, мы со Сью вышли из своего укрытия, двинулись к центру и вскоре оказались в парке. Присев на скамью, я еще поиграл, и — кто бы сомневался — прохожие стали бросать в кофейный стаканчик монеты разного достоинства. Старина Сью быстро смекнул, что к чему: когда люди останавливались послушать, он брал кофейный стаканчик и обходил публику. К концу дня набралось без малого пять долларов.

Заночевали мы прямо в парке, на той же скамье: ночь выдалась ясная, с луной и звездами. Утром позавтракали, я снова взялся за гармонику, а люди как раз потянулись через парк на работу. В тот день мы заработали восемь баксов, на следущий — девять, и к пятнице, условно говоря, набили карманы. После выходных я отыскал не большой музыкальный магазинчик — хотел посмотреть, нет ли в продаже инструмента с какой-нибудь другой тональностью — не вечно же играть на гармошке до мажор, это поднадоело уже. Через прилавок увидел, что в продаже есть клавиши. На вид — один в один как те, на которых играл Джордж в «Битых яйцах», — он мне в свое время показал кой-какие акорды.

Спрашиваю продавца, сколько он за них хочет. Двести долларов, говорит, но если будем брать, скидку сделает. Купил я этот огрегат, и продавец даже подобрал еще стойку, чтобы я одновременно в гармошку дул. С этим приобретеньем популярность наша заметно возросла. К концу следущей недели мы зашибали десятку в день, я опять пошел в тот же музыкальный магазин и купил ударную остановку. Несколько дней порепетировал — вроде приноровился. Кофейный стакан пришел в негодность, пришлось выбросить, а для Сью купить эфектную люминевую кружку, с какой не стыдно зрителей обходить. Дела наши шли в гору. Я играл самые разные песни: хоть баладу про порожение армии Юга,[36] хоть спиричуел про прекрасную колеснитцу.[37] Нашел, кстате, скромный пансион, мы со Сью там поселились и в придачу получили завтраки и ужины на халяву.

Как-то утром приходим мы в парк — и попадаем под дождь. У города Саванна есть одна особенность: там ливни через день, так мне показалось. Бредем по улице вдоль какого-то офисного здания — и замечаю я нечто мутно-знакомое.

Под козырьком у входа стоит человек в дорогом костюме и под зонтом, а у его ног — большой пластиковый мешок для мусора. Под мешком кто-то шевелица, прячась от дождя, а руки высунул наружу и чистит ботинки этому, в костюме. Перешел я на ту сторону, пригляделся — и что вы думаете: из-под края мешка виднеюца колесики маленькой телешки. Чуть не лопнув от щастья, кинулся я туда, мусорный мешок отбросил и, конечно же, увидел старого друга, летенанта Дэна, который зарабатывал чисткой обуви!

— Мешок верни, олень! — говорит мне Дэн. — Я ж вымокну до нитки. — И тут он замечает Сью. — Ага, — говорит, — женился наконец, это она и есть?

— Это, — обьесняю, — он. Неужели не помнишь: мы с ним вместе в космос летали.

— Ты собираешься мне ботинки чистить или нет? — возмущаеца мужик в костюме.

— Вали отсюда, — говорит Дэн, — пока я тебе подошвы надвое не перегрыз.

Ну, клиент, конечно, этого дожидаца не стал.

— Что вы тут делаете, летенант Дэн? — спросил я.

— А сам-то ты как думаешь: что я тут делаю? — отвечает он. — Я, между прочим, теперь с комунистами.

— Хотите сказать, с теми, против кого мы воевали? — не понял я.

— Да нет, — отвечает, — там были комуняки-узкоглазые. А я — истинный комунист, по Марксу-Ленину-Троцкому, все дела.

— А зачем тогда обувь чистить?

— Чтобы заклеймить лакеев империализма, — отвечает Дэн. — По моим наблюдениям, человек в начищенной обуви дерьма не стоит, а потому чем больше пар я начищу, тем больше гадов столкну в ад.

— Ну, вам видней, — говорю, но тут Дэн отбросил мешок и, чтобы не промокнуть, откатился обратно под козырек.

— Тьфу на тебя, Форрест, какой из меня, к черту, комунист? Да меня бы и не приняли — кому я такой нужен?

— Не сомневайтесь, вас бы приняли, — говорю ему. — Не от вас ли я слышал, что могу стать кем угодно и занимаца чем угодно? Так же и вы.

— До сих пор веришь в эту херню? — спрашивает Дэн.

— Я, между протчем, до сих пор верю, что видел голую попку Ракель Уэлч, — говорю ему.

— Да ты гонишь! — сказал Дэн. — И как она тебе?

Вобщем, после той встречи мы с Дэном и Сью стали типо держаца одной командой. Заселяца в пансион Дэн отказался и по привычке ночевал на улице, укрывшись мусорным мешком.

— Характер, — говорил, — закаляю.

Расказал он мне, чем занимался после моего отъезда из Индианаполиса. Деньги, оставшие от боев без правил, спустил на собачьих бегах, последние гроши пропил. Устроился в автосервис: заезжал на своей телешке под машины, но, как сам сказал, не вытерпел, что на него сверху масло и жир капали.

— Пусть я никчемный безногий пропойца, — говорит, — но я же не равиоль какой-нибудь итальянский.

После этого вернулся он в Вашингтон и попал акурат к открытию монумента в память тех, кто, как мы, сражались во Вьетнаме. Его заметили, распросили, кто он и откуда, и попросили выступить. Но у него, напившись на каком-то фуршете, вся речуга вылетела из головы. Тогда в гостинице, где его поселили, он стырил Библию, а когда настал его черед выступать, зачитал в микрофон всю книгу «Исход» и уже собирался перейти к избранным местам из «Чисел», но ему отрубили микрофон и оказали ощутимую помощь в спуске с трибуны. После этого он попытался просить милостыню, но счел, что это «не достойно».

Я стал ему расказывать, как играл в шахматы с мистером Трибблом, и на сколько успешным оказался наш креведочный бизнес, и про мою избирательную гонку за место в сенате Соединенных Штатов, но его, похоже, больше интересовала Ракель Уэлч.

— Как думаешь, сиськи у нее настоящие? — спросил Дэн.

В Саванне мы прокантовались, наверно, с месяц, и не без пользы. Я выступал как человек-оркестр, Сью обходил публику с кружкой, а Дэн в толпе чистил желающим обувь. Как-то раз сфоткали нас для газеты и поместили снимки на первой полосе.

А заголовок был такой: «Нищеброды в городском парке».

Как-то ближе к вечеру сижу я, лабаю, а сам думаю, не прокатица ли нам втроем в Чарлстон, и вдруг замечаю, что прямо перед ударной остановкой замер мальчонка и уставился на меня. А я играл «Поездку в Новый Орлеан»[38]. Малой не улыбнулся даже, ничего, но что-то такое блеснуло у него во взгляде, засветилось необычным светом и мутно напомнило не могу понять что. Обвел я глазами толпу, заметил с краю настоящую леди… и чуть в обморок не грохнулся.

Верите, нет? Это была Дженни Каррен.

Волосы завиты, убраны наверх, с виду постарше, конечно, чем была, и типо усталая, что ли, но точно: Дженни. Я так удивился, что сфальшивил даже, но песню сумел закончить, а Дженни подошла и взяла того мальчугана за руку.

Глаза у нее засияли, и она такая:

— Ах, Форрест, по звукам гармошки я сразу поняла, что это ты. Сейчас никто так не умеет.

— Что ты тут делаешь? — спрашиваю.

— Живу, — говорит она. — Дональд работает в отделе продаж одной фирмы по производству черепицы. Мы здесь уже три года.

Посколько музыка прекратилась, толпа стала расходица, и Дженни присела рядом со мной на скамейку. Мальчонка заигрался со Сью: тот, чтобы малыша развеселить, начал кувыркаца.

— Как получилось, что ты теперь человек-оркестр? — спросила Дженни. — Мама писала, что у тебя в Байю-Ла-Батре большой и успешный креведочный бизнес, а сам ты — миллионер.

— Это, — отвечаю, — долгая история.

— Но ты не попал в беду, Форрест? — спрашивет она.

— Не-а, — говорю, — на этот раз обошлось. А ты как? Все нормально?

— Ну, можно и так сказать, — отвечает она. — Думаю, получила то, к чему стремилась.

— Это, — спрашиваю, — твой малыш?

— Угу, — говорит, — чудесный, правда?

— Не то слово… А зовут как?

— Форрест.

— Форрест? — Ушам своим не верю. — Ты его назвала в мою честь?

— А как же иначе? — Дженни как-то притихла. — Он как-никак наполовину твой.

— На какую половину?

— Он твой сын, Форрест.

— Мой… кто?

— Твой сын. Форрест-младший.

Посмотрел я на мальчугана: смееца, в ладошки хлопает, потому как Сью перед ним уже на руках стоит.

— Наверное, я должна была тебе признаца, — начала Дженни, — но, видишь ли, из Индианаполиса я уезжала беременной. Никому ни слова не сказала, сама не знаю почему. Меня преследовал твой образ, Дундук в подгузнике, а я носила твоего ребенка. Но самое главное, меня беспокоило… как бы это выразить… каким он родица.

— Ты хочешь сказать, он мог родица идиотом?

— Ну, вобщем, да, — отвечает Дженни. — Только ты приглядись, Форрест, неужели не видно? Он далеко не идиот. Он очень даже умный, круглый отличник, перешел во второй класс. Веришь, нет?

— А он… точно от меня?

— Абсолютно, — говорит она. — Когда вырастет, он хочет стать футболистом… или астронавтом.

Я снова вглядываюсь в этого мальчугана: он растет крепким, красивым. Глаза ясные, вид такой, как будто ничего ему не страшно. Они со Сью возяца в грязи: играют в крестики-нолики.

— А что ты можешь сказать на счет… э-э-э… на счет своего…

— Дональда? — подхватывает Дженни. — Ну… он о тебе не знает. Понимаешь, я с ним познакомилась сразу после отъезда из Индианаполиса. У меня тогда еще ничего не было заметно, а как быть дальше, я просто не понимала. Он добрый, порядочный человек. Заботливый. У нас свой дом, две машины, каждую субботу он вывозит нас с малышом Форрестом на свежий воздух — куда-нибудь на побережье или просто за город. По воскресеньям ходим в церковь. Дональд откладывает деньги, чтобы дать Форресту образование, и не только.

— А можно мне пообщаца с Форрестом… хотя бы минуту-другую? — спросил я.

— Конечно, — ответила Дженни и подозвала сына. — Форрест, — говорит, — хочу познакомить тебя с другим Форрестом. Он мой старинный друг — тебя назвали в его честь.

Малыш садица рядом со мной и говорит:

— Прикольная у тебя обезьянка.

— Он — оран-мутан, — обьесняю я. — Его зовут Сью.

— Если это «он», почему его зовут Сью?

Теперь у меня не осталось ни малейшего сомнения: мой сын — далеко не идиот.

— Твоя мама говорит, ты хочешь стать футболистом или астронавтом, — говорю я.

— Так и есть, — отвечает он. — А ты разбираешься в футболе и в астронавтике?

— Худо-бедно, — говорю, — самую малость, но думаю, тебе лучше побеседовать на эти темы с папой. Наверняка у него знаний куда больше.

И тут он меня обнял. Не то чтобы прямо бросился на шею, но все же.

— Хочу еще поиграть со Сью, — сказал он, спрыгнул со скамейки, и старина Сью придумал такую игру: Форрест-младший дожен был забросить в кружку монету, а Сью старался поймать ее на лету.

Дженни придвинулась ко мне, вздохнула и погладила по коленке.

— Трудно поверить, — начала она. — Мы с тобой знакомы больше тридцати лет — с первого класса.

Пробивавшие сквозь кроны деревьев солнечные лучи падали на лицо Дженни; кажеца, в глазах у нее блестели слезинки, но по щекам не текли, однако появилось в ней что-то особенное, возможно, изменилось сердца биение, но точно сказать не берусь, хотя сомнений не было.

— Даже не верица, чесное слово, — повторила она, а затем склонилась ко мне и поцеловала в лоб.

— Что это значит? — спросил я.

— Вот говорят: «тот — идиот, этот — идиот», — выговорила Дженни дрожащими губами. — А кто не идиот?

И с этими словами она ушла. Встав со скамейки, взяла за руку Форреста-младшего, и они отправились своей дорогой.

Ко мне подошел Сью, сел у меня в ногах и начертил на земле таблицу для крестиков и ноликов. Я поставил «Х» в верхнем правом углу, а Сью — «0» в центре, и я понял, что в этой игре победителя не будет.

Короче, в след за тем завершил я кое-какие дела. Самое главное: позвонил мистеру Трибблу и сделал распорежение на счет доходов от креведочного бизнеса: чтобы десять процентов моей доли направлять моей маме, десять процентов — отцу Буббы, а остальное перечислять Дженни для Форреста-младшего.

После ужина я всю ночь сидел без сна и размышлял, хотя и не особо в этом силен. А раздумья мои были вот о чем: в этом городе я после стольких лет снова нашел Дженни. Она растит нашего сына, и, быть может, что-нибудь у нас еще сладица.

Но чем дальше, тем отчетливей понимал, что из этой затеи ничего не выйдет. При чем даже не потому, что я идиот, хотя на это удобней всего валить все мои неурядитцы. Но нет: просто так уж сложилось. Всяко бывает. А кроме того, если здраво рассудить, малышу, наверно, будет лучше с Дженни и ее мужем: пусть мальчуган растет в хорошей, правильной семье, а не со слабо умным родным отцом.

А через несколько дней отправились мы со старичком Сью и с Дэном в поездку. Сперва посетили Чарлстон, потом Ричмонд, потом Атланту, дальше Чаттанугу, Мемфис, Нэшвилл и под конец Новый Орлеан.

В Новом Орлеане никого не волнует, как ты саморелизуешься, а потому мы втроем там оттянулись по полной: что ни день, выступали на Джексон-Сквер, а после смотрели, чем себя тешат другие чудилы.

Я купил велосипед с двумя не большими колясками, одна для Сью, другая для Дэна, и теперь по воскресеньям кручу педали: мы доезжаем до речки, отдыхаем у воды, сомов ловим. Дженни пишет мне примерно раз в месяц и шлет снимки Форреста-младшего. На одном из последних он заснят в децком футбольном снарежении. Есть тут одна девушка, официанткой работает в стриптиз-клубе, я с ней изредко встречаюсь для приятного время провождения. Зовут ее Ванда. Мы со старичком Сью и с Дэном не раз шатались по Францускому кварталу — осматривали доскопримечательности, и уж поверьте, в здешних краях мы далеко не самые уникумы: к примеру, некоторые, можно сказать, — осколки русской революции, да и вобще, кого только не увидишь.

А как-то раз подошел ко мне журналист из местной газеты и говорит, что хочет обо мне сделать материал, посколько я — «лучший человек-оркестр», какого он только слышал. Начал задавать вопросы про мою жизнь, а я ему начал расказывать свою историю. Но, не дойдя и до середины, тот парень раздумал дальше слушать: дескать, такой материал никогда не напечатают — никто ведь не поверит.

Но я вам так скажу: не думайте, что я сам историю своей жизни не вспоминаю, еще как вспоминаю, особенно в тех случаях, когда по ночам смотрю на звезды и вижу все раскинувшее над головой небо. У меня и сейчас бывают грезы, как у каждого: я вображаю, чем могли бы обернуца те или иные события. А потом вдруг раз — и вображаю себя лет в сорок, пядесят, шесдесят, понимаете меня?

А что такого? Пускай я — идиот, но я всегда старался делать как лучше, а грезы… они и есть грезы, правда? Со мной чего только не приключалось, но я так щитаю: при желании можно оглянуца в прошлое и сказать: ну и ладно, зато жизнь у меня не скучная.

Понимаете?

Примечания

1

Есть радость в сумасшествии самом, она лишь сумасшедшему известна. — Афоризм влиятельного английского поэта, драматурга, критика Джона Драйдена (1631–1700) из комедии «Испанский монах» (1681) — здесь и далее примечания переводчика.

2

…у Фолкнера тоже идиот выведен, Бенджи зовут… — Бенджамин Компсон — умственно отсталый персонаж романа У. Фолкнера «Шум и ярость» (1929), от лица которого ведется повествование в первой части произведения. Бенджи — 33-летний мужчина с душой и сознанием ребенка — дает простые и наивные комментарии событиям своего рассказа, лишь изредка находя понимание в кругу рационально мыслящих людей.

3

…Страшила Рэдли из «Убить пересмешника»… — Артур Рэдли по прозвищу Страшила Рэдли — загадочный персонаж романа Харпер Ли «Убить пересмешника» (1960). Наводя своим затворничеством страх на соседских детей, он в конечном итоге оказывает им помощь в трудную минуту.

4

…Ленни из книшки про людей и мышей. — Физически сильный, но недалекий персонаж повести Джона Стейнбека «О мышах и людях» (1937), мечтающий о собственной ферме.

5

Великий Козлочей — то есть Великий Казначей, ведущий все финансовые дела в отделении ку-клукс-клана (аналогично — в масонской ложе).

6

…Джоан Баэз, Боб Дилан, Питер, Пол и Мэри. — Американские фолк-музыканты, популярные в 1960-е гг. В 2016 г. Боб Дилан был удостоен Нобелевской премии по литературе «за создание нового поэтического языка в рамках великой американской песенной традиции».

7

«На крыльях ветра» («Blowing in the Wind») — песня Боба Дилана с альбома «The Freewheelin’ Bob Dylan» (1963).

8

Синдром саванта — от фр. savant — мудрец.

9

«Пуф, волшебный дракон» («Puff the Magic Dragon») — песня американского фолк-трио Питер, Пол и Мэри с альбома «Moving» (1963).

10

Апельсиновый кубок — ежегодный турнир по американскому футболу среди студенческих команд. Один из старейших кубков в США, впервые разыгранный в 1902 г. Ежегодно проводится с 1916 г. На ранних этапах победителям соревнований Апельсинового кубка по американскому футболу и одноименных соревнований по теннису вручался символический приз — кубок, наполненный апельсинами.

11

…дворец «Сам-Соси»… — Обыгрывается название самой известной и самой роскошной достопримечательности Потсдама — дворца Сан-Суси, построенного в середине XVIII в. по проекту короля Фридриха Великого.

12

…тишина обьесняеца перемирием: у местных начался какой-то празник, новый год, что ли, Тет по ихнему или типо того. <…> Но эта тишь да гладь оказалась не долгой. — Тетское наступление (Наступление Тет, Новогоднее наступление) — нарушение партизанами-коммунистами традиционного новогоднего перемирия. Началось 31 января 1968 г. и, хотя силы Северного Вьетнама, понеся большие потери, были отброшены, имело мощный психологический эффект: именно после Тетского наступления общественное мнение в США утратило веру в возможность победы во Вьетнаме.

13

«О, Сюзанна!» («Oh! Suzanna») — одна из популярнейших ковбойских песен американского Запада, написанная в 1848 г. поэтом и композитором Стивеном Фостером, которого называют «отцом американской музыки».

14

«Дома, на ранчо» («Home on the Range») — своего рода гимн американского Запада. Классическая ковбойская песня, написанная в XIX в. на стихи доктора Брюстера Хайли. С 1947 г. считается официальной песней штата Канзас.

15

«Вниз по Суванни» («Swannee River») — первая строчка песни «Старики дома» («Old Folks at Home»), написанной в 1851 г. Стивеном Фостером. С 1935 г. считалась официальным гимном штата Флорида. Однако начиная с 1970-х гг. отдельные строки песни стали рассматриваться как расистские. В результате продолжительных дискуссий в 2008 г. на замену старого гимна была написана песня «Florida (Where the Sawgrass Meet the Sky)».

16

…показывают «Бевер или Хилл бились?». Он… говорит, что… я смахиваю на Джетро. — Джетро — простодушный племянник внезапно обогатившегося главного героя ситкома «Деревенщина из Беверли-Хиллс» (The Beverly Hillbillies, 1962–1971).

17

…в госпитале имени Уолтера Рида… — Уолтер Рид (1851–1902) — американский военный врач, патолог и бактериолог, майор. В 1900 г. был командирован на Кубу во главе группы военных врачей для изучения инфекционных заболеваний, подрывавших боеспособность армии. В ходе исследования им была выдвинута и доказана гипотеза о том, что заражение желтой лихорадкой (малярией) наступает в результате укуса москита.

18

Дженни перебралась в Калифорнию и некоторое время ходила с цветами в волосах… — Аллюзия на своего рода гимн движения хиппи, песню Джона Филлипса (из группы Mamas and Papas) «San Francisco (Be Sure to Wear Flowers in Your Hair)», ставшую хитом в исполнении Скотта Маккензи (альбом «The Voice of Scott McKenzie», 1967).

19

«Дикси» («Dixie») — американская народная песня, известная с середины XIX в., неофициальный гимн южных штатов США.

20

Дай Тому милостыньку… — Здесь и далее трагедия У. Шекспира «Король Лир» цитируется в переводе М. Кузмина.

21

…шоу Джонни Карсона «Сегодня вечером». — Вечерняя развлекательная программа, выходящая с 1954 г. Джонни Карсон (1925–2005) был ее ведущим в течение 30 лет с 1962 г.

22

Это же не Сью, это самец… <…> Приказываю щитать, что на борту находица обезьяна Сью, а что у нее между ног — никого не касаеца. — Аллюзия на песню американского юмориста Шела Сильверстайна «Boy Named Sue» с его альбома «Boy Named Sue (And His Other Country Songs)» (1969). В том же году под названием «A Boy Named Sue» исполнена Джонни Кэшем на концерте в тюрьме Сан-Квентин, и сингл с этой песней поднялся до 2-го места в хит-параде «Биллборда» (единственный сингл за всю карьеру Кэша, попавший в «биллбордовскую» первую десятку).

23

«Желтая роза Техаса» («The Yellow Rose of Texas») — народная песня, известная минимум с середины XIX в.; авторство и время написания точно не установлены, но самая ранняя версия включена в сборник песен композитора, певца и актера Эдвина Пирса Кристи (1815–1862) «Christy’s Plantation Melodies No. 2» (1853). Песня пользовалась особой популярностью среди войск Конфедерации в годы Гражданской войны.

24

«Мечта моя, шатенка Джинни» («I Dream of Jeannie with the Light Brown Hair») — салонная песня Стивена Фостера, написанная в 1854 г.

25

В Йельском университете… У нас там гимн распевали: «Була-була»… — «Була-була» («Boola Boola») — песня, ставшая неофициальным гимном Йельского университета, часто исполняется на спортивных состязаниях. Написана в 1900 г. студентом Аланом М. Хиршем (совместно с однокурсниками Ф. М. ван Викленом, Альбертом Марквальдом, Джеймсом Л. Бойсом) и основывается на популярной афроамериканской песне «La Hoola Boola» (1898), написанной Бобом Коулом и Билли Джонсоном.

26

…Гарвард, алый цвет… — Имеется в виду спортивный клуб Гарвардского университета (Harvard Crimson).

27

Дядюшка Римус — благодушый герой — рассказчик цикла всемирно известных американских сказок о Братце Лисе и Братце Кролике, созданных Дж. Харрисом на основе афроамериканского фольклора.

28

«Кемптаунские гонки» («Camptown Races») — песня Стивена Фостера, известная с 1850 г. под названиями «Gwine to Run All Night, or De Camptown Races», «The Celebrated Ethiopian Song / Camptown Races» и т. д. Возможно, основана на песне Дэна Эмметта «Old Dan Tucker» (1843).

29

Мистер Гамп, я полагаю? — Аллюзия на фразу «Доктор Ливингстон, я полагаю?», произнесенную американским журналистом Генри Мортоном Стэнли в 1871 г., когда тот наконец нашел пропавшую в Африке экспедицию шотландского проповедника и натуралиста Давида Ливингстона.

30

Джон Уэйн (Мэрион Роберт Моррисон, 1907–1979) — американский актер, «король вестерна». Лауреат премий «Оскар» и «Золотой глобус» за лучшую мужскую роль в фильме «Настоящее мужество» (1969).

31

Ракель Уэлч (р. 1940) — американская актриса, «самая желанная женщина 1970-х» по версии журнала «Плейбой»; рекламный плакат с изображением Ракель Уэлч из фильма «Миллион лет до нашей эры» (1966) даже прикрывал лаз в камере главного героя фильма «Побег из Шоушенка». Лауреат премии «Золотой глобус» за роль Констанции Бонасье в фильме «Три мушкетера: Подвески королевы» (1974).

32

«Тварь из Черной лагуны» (1954) — фильм Джека Арнольда о живущем в верховьях Амазонки рептилоиде, в главных ролях Ричард Карлсон и Джули Адамс.

33

Санта-Моника-фривей — западный участок соединяющей соседние штаты автомагистрали Interstate 10, общая протяженность которой составляет почти 4000 км. Неотъемлемый признак калифорнийского пейзажа. Эксплуатируется с 1965 г.

34

…добраца до Родео-драйв, там я смогу купить одежду. — Родео-драйв — улица в районе Беверли-Хиллз, Лос-Анджелес, расположена в «золотом треугольнике» из трех бульваров: Санта-Моника, Уилтшир и Креснт-драйв. Здесь расположены шикарные бутики всемирно известных брендов, в которых примеряла наряды героиня фильма «Красотка» в исполнении Дж. Робертс.

35

…это же бульвар Сансет! — Улица в центральной и западной части Лос-Анджелеса протяженностью 36 км. Участок улицы под названием Сансет-стрип с многочисленными барами, клубами и ресторанами является центром ночной жизни Лос- Анджелеса.

36

…баладу про порожение армии Юга… — То есть «The Night They Drove Old Dixie Down» — песня Робби Робертсона из группы The Band, выпущенная на их втором альбоме («The Band», 1969) и через два года ставшая большим хитом в исполнении Джоан Баэз.

37

…спиричуел про прекрасную колеснитцу. — То есть «Swing Low, Sweet Chariot» — спиричуэл, известный с последней четверти XIX в. и впервые записанный в 1909 г. группой Fisk Jubilee Singers из университета Фиска; автором принято считать индейца племени чокто Уоллиса Уиллиса. Песня исполнялась многими фолк-музыкантами; пожалуй, самое известное исполнение — Джоан Баэз на Вудстокском фестивале (1969).

38

«Поездка в Новый Орлеан» («Riding on the City of New Orleans», «City of New Orleans») — песня фолк-музыканта Стива Гудмена с его первого альбома «Steve Goodman» (1971), описывающая поездку из Чикаго в Новый Орлеан. Становилась хитом в исполнении Арло Гатри (1972) и Вилли Нельсона (1985).

Content

Уинстон Грум
Форрест Гамп

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Примечания