В. Г. Онучко

МАЛИЙСКИЕ ЭТЮДЫ

*

Редакционная коллегия

К. В. Малаховский (председатель), Л. Б. Алаев,

Л. М. Белоусов, А. Б. Давидсон, Н. Б. Зубков,

Г. Г. Котовский, Р. Г. Ланда, Н. А. Симония

Ответственный редактор,

автор послесловия и примечаний

Г. О. Витухина

© Главная редакция восточной литературы

издательства «Наука», 1986

АФРИКА В СЕРДЦЕ МОЕМ

Лет десять назад, глядя из окна московской квартиры на заснеженный, искрящийся под январским солнцем двор, мы беседовали об Африке. Незадолго до этого по совершенно случайному стечению обстоятельств мне довелось побывать в Сенегале и Мали, и теперь я делился впечатлениями со своим старым знакомым Сержем Лейраком, корреспондентом газеты «Юманите». В ответ на мое замечание, что, наверное, было бы интересно подольше поработать на этом богатом экзотикой и событиями континенте, Серж стал говорить о трудностях, подстерегающих каждого европейца в Африке: тяжелый климат, тропические болезни, отсутствие порой самых обыденных вещей, столь привычных в нашей повседневной жизни, и т. д.

Однако в заключение он несколько неожиданно сказал:

— И все-таки те, кто сумели понять Африку и африканцев, кому удалось проникнуть по ту сторону чисто внешних проявлений африканской специфики, на всю жизнь сердцем привязываются к Африке, ее традициям и обычаям. Среди моих друзей и коллег есть люди, которые лишь однажды, и очень давно, побывали в той или иной африканской стране, но стоит при них затеять разговор об Африке, как они совершенно преображаются и, не давая никому сказать слова, тут же вдохновенно предаются воспоминаниям, рассказывают много интересного. Африка — это нечто вроде сердечной болезни с рецидивами. И болезнь эта на всю жизнь: нет, нет, да и кольнет.

Оглядываясь на свой теперешний африканский опыт, я все-таки не отваживаюсь взять на себя смелость утверждать, что мне удалось понять Африку, а особенно африканцев. Этот континент — задача с бездной неизвестных, и, может быть, нужна целая жизнь, чтобы постигнуть некоторые тайны его души. Однако я согласен с Сержем в том, что Африка оставляет глубокий след на всю жизнь. Не берусь предсказывать, как в дальнейшем сложится моя судьба, где мне придется работать и чем заниматься, но в одном я могу быть уверен уже сегодня: Африка в сердце моем.

Не хочу, чтобы меня поняли превратно. С Африкой у меня связаны не только радостные воспоминания. Все было гораздо сложнее, как, впрочем, и сама жизнь. И все же наверняка время отметет неприятное, преходящее, щедро оставив в памяти доброе и вечное, то, что и есть на самом деле Африка.

Можно было бы долго рассуждать о том, чему меня научила Африка. Скажу лишь о главном: здесь я не со слов, а всей душой усвоил древнюю, но очень сложную в иных ситуациях истину, что мать-природа создала детей своих одинаковыми по сути… С одинаковыми чувствами и страстями, с похожими мыслями. Человечество едино, несмотря на различия в цвете кожи или образе жизни. И если ему суждено уцелеть в бурях, раздирающих сегодняшний мир, в будущем оно неизбежно придет к единственно возможному результату: преодолению всех основных противоречий, разделяющих людей в наши дни.

В этой книге я хочу рассказать о Мали, африканской стране, с которой мне посчастливилось познакомиться близко. Здесь для меня интересно все: и география, и богатая история, и сложная современность. Однако больше всего меня волнуют сами малийцы и их судьбы.

Если бы меня спросили, что является самой характерной чертой малийца, то не задумываясь и не колеблясь ответил бы:

— Конечно, приветливость.

В Бамако, да и в любом малийском городе, на каждом шагу вы можете услышать примерно такой диалог:

— Добрый день!

— Добрый день!

— Как дела?

— Спасибо, хорошо. А как ваши?

— Спасибо, хорошо. В семье все здоровы?

— Спасибо, да. А в вашей семье?

— Спасибо, все в порядке. Жена здорова?

— Спасибо. А ваша?

— Спасибо, хорошо. Дети здоровы?

— Да, а ваши?

— Все в порядке, спасибо. Как дела на работе?

— Все хорошо. Спасибо. А у вас?

— Спасибо, хорошо.

Если бы собеседник оказался моим близким другом, знавшим моих друзей и родственников, этот диалог мог бы стать значительно длиннее. В число тех, чьим здоровьем или состоянием интересуются, могут попасть известные собеседнику домашние животные, автомобиль, какие-нибудь предметы быта. Чем больший почет мне оказывают, тем дольше меня будут приветствовать. Два уважающих себя малийца, даже если им предстоит нелицеприятный разговор, не начнут его, пока не выполнят этот ритуал. Здесь вежливость прежде всего.

Первое время в Мали меня раздражала манера, с которой малийцы приветствуют друг друга, и я стремился в разговоре сразу перейти к делу. Но по недовольному выражению лиц моих собеседников вскоре понимал, что совершаю бестактность. Сколько раз я попадал в неудобное положение из-за моей так называемой «деловитости»!

Как-то, торопливо проходя по коридору на малийском радио, я на ходу бросил приветствие Генеральному директору Юнусу Дико и побежал дальше. Юнус окликнул меня, подошел и протянул руку:

— Виктор, вы проходите мимо Генерального директора и даже не спрашиваете, как я себя чувствую, — заметил он с улыбкой, но вполне серьезно.

— Извините, господин Дико, но, честное слово, я очень тороплюсь и поэтому не стал задерживаться, — ответил я.

— Не торопись, друг, ты же в Африке, — переходя на приятельский тон, сказал Дико.

Этот совет я потом вспоминал неоднократно.

Если вы приходите в малийское учреждение и вам нужно оформить какую-то бумагу, а служащий или занят, или вышел, то не следует торопиться. Сначала справьтесь о здоровье всех присутствующих, поговорите о погоде и делайте вид, что вас совершенно не раздражает долгое ожидание, наоборот, вам приятна собравшаяся в канцелярии или секретариате компания, и вы не только получите необходимый документ, но и расстанетесь со всеми как с лучшими друзьями, и в следующий раз вас встретят еще более любезными улыбками… Потому что вы человек приветливый.

Замысловатое приветствие, приветливая улыбка, обязательное и неоднократное рукопожатие — первое, что бросается в глаза суетному европейцу, впервые попавшему в Мали. Что касается торговцев или официантов, то есть лиц, явно в вас заинтересованных, то после традиционного приветствия вы можете услышать и такое:

— Как вам сегодня спалось? А детям? Вчера прошел дождь. Ночь была удивительно прохладной. Надеюсь, вы и ваша семья крепко спали.

Как после такого обращения не купить что-нибудь или не заказать кружку пива?

Сначала мой озабоченно-деловой вид мешал мне поближе сойтись с малийскими коллегами-журналистами.

— Почему у тебя всегда такой мрачный вид? — часто спрашивал меня репортер малийского радио Сиди Диавара. — Можно подумать, что заботы всего мира отражены у тебя на лице. У меня проблем, может, не меньше, чем у тебя, но я же всегда улыбаюсь. Расслабься, улыбнись. Иначе ты никогда не найдешь друзей среди малийцев. Мы не любим неприветливых людей.

БАМАКО ДРЕВНИЙ, БАМАКО МОЛОДОЙ

Перед католическим собором в центре Бамако стоит пустой пьедестал, который имеет прямое отношение к событиям, довольно скромно отмеченным малийской прессой в 1983 г. Сто лет назад французский экспедиционный корпус во главе с полковником Борни-Дебордом дошел до болотистой низины на берегах Нигера, близ уступов плато Мандинг, и занял селение Бамако. Это был период ожесточенного сопротивления местного населения колонизаторам. Армия правителя государства Уасулу имама Самори наносила французам тяжелые потери.

Однако, воспользовавшись тем, что местные вожди враждовали между собой, Борни-Деборду удалось войти в Бамако без особого труда.

В те времена Бамако представлял собой укрепленное поселение, окруженное земляной стеной высотой более четырех метров и толщиной около двух. На ночь четверо ворот заботливо запирались. В деревне располагались глиняные с террасами дома бамбара, а также круглые в плане хижины с соломенными коническими крышами, в которых жили сараколе, выделялось и несколько двухэтажных домов, принадлежавших богатым маврам-торго1вцам и знати бамбара из рода Ниаре — первых правителей Бамако. Здешние Ниаре — потомки Серибы Ниаре, короля небольших провинций древнего государства Гана, находившихся на месте современного района Мали Ниоро. Род Ниаре дал название одному из кварталов малийской столицы, который до сих пор называется Ниарела. В сегодняшнем Бамако возле реки раскинулся квартал Бозола, основанный задолго до появления здесь колонизаторов рыбаками бозо, одним из самых древних народов Западной Африки.

После размещения в Бамако гарнизона Борни-Де-борда колониальные власти приступили к строительству форта и созданию первых административных структур. Таким образом, принято считать, что Бамако основан в 1883 г. Позднее это событие ознаменовалось сооружением памятника полковнику Борни-Деборду, который в 1960 г., после достижения Мали независимости, был сброшен с пьедестала.

«НА СПИНЕ КРОКОДИЛА»

История Бамако уходит своими корнями в более древние времена. Нынешний Бамако находится на территории исторической области — Страны Манде, колыбели империи Мали, и первые поселенцы обосновались здесь, видимо, в середине XIII в. Предполагают, что первые хижины появились у брода через Нигер, там, где сегодня располагается Педагогический институт.

Согласно устной традиции, эти хижины были построены охотником по имени Бамба, а селение, которое возникло на этом месте, стало называться «Бамба ко», т. е. «река Бамбы».

Существует и другое мнение, будто Бамба пришел на берег Джолибы (местное название реки Нигер) из соседнего государства Кон, поэтому жители ближних деревень стали называть это селение «Бамба-Кон». Это слово стало произноситься со временем как «Бамако». Некоторые считают, что основа этого слова — бама. На языке бамбара оно означает «крокодил». Несколько веков назад в болотистой низине водилось много крокодилов. Следовательно, «Бама ко» — «река крокодилов». В то же время ко значит «спина». Так что Бамако можно перевести еще и как «на спине крокодила».

В начале XX столетия Бамако насчитывал около шести тысяч жителей. Французы стали строить в городе большие здания из камня, добывавшегося у горы Кулуба, возвышающейся на северо-западе Бамако. В 1904 г. в Бамако пришла железная дорога. Город стал административным центром колонии Верхний Сенегал — Нигер, а в 1920 г. — столицей колонии Французский Судан.

В основном здесь жили торговцы и ремесленники. Кузнецы изготовляли оружие, сельскохозяйственный инвентарь. Далеко за пределами страны славились изделия ткачей Бамако. Прикрытые от солнца соломенной циновкой ткацкие станки можно и сегодня нередко встретить на улицах Бамако. Традиционным осталось и кожевенное производство.

В 30-е годы население Бамако приближалось к 20 тысячам жителей. Город состоял из коммерческого центра, заселенного европейцами, и окружавших его восьми африканских кварталов, застроенных домами из банка — так в Западной Африке называют строительный материал из глины, в которую добавляют солому или другие связывающие компоненты. Плоские крыши таких домов представляли собой террасы.

Город стал быстро расти в послевоенный период. Лейтенант-губернатор Лувю развил бурную деятельность и построил в Бамако много общественных зданий.

К концу 50-х годов нашего столетия население города достигло уже 100 тысяч человек. 31 декабря 1959 г. было завершено строительство нового, современного моста через Нигер, который в отличие от старого не затоплялся паводком и мог пропускать транспорт одновременно в обе стороны. Это помогло решить городу многие хозяйственные проблемы. Бамако перешагнул на правый берег.

Раскол Федерации Мали в 1960 г. вызвал переселение из Сенегала в Бамако, столицу Республики Мали, большого количества семей малийского происхождения, которые на не застроенных тогда пространствах западной части города образовали новый квартал Лафиабугу (на языке бамбара — «место освобождения»). В 60-е годы было возведено еще несколько кварталов, в том числе Бадалабугу, расположившийся на правом берегу Нигера.

Позднее строительство велось на востоке города — в квартале Корофина и на западе — в квартале Джикорони. Правительство взяло курс на застройку правого берега, и Бадалабугу окружили новые кварталы.

ВИЗИТНАЯ КАРТОЧКА МАЛИ

Сегодня население Бамако и его окрестностей, так называемого Большого Бамако, превышает 600 тысяч жителей. Высокий уровень рождаемости и активный приток в город сельских жителей способствуют быстрому росту населения столицы. Вытянувшийся с запада на восток на 15 километров современный Бамако состоит из более чем 50 кварталов. Он разделен рекой на две части: левобережную и правобережную. Это особенно отчетливо видно, когда самолет идет на посадку к аэропорту Сену. Из марева, словно изображение на фотобумаге, погруженной в проявитель, показывается Бамако — визитная карточка Мали. Голубую ленту реки Нигер разрывает темная полоска моста, и как маяк на фоне города резко выделяется единственное многоэтажное здание столицы — гостиница «Амитье».

От аэропорта в город ведет хорошая асфальтированная дорога. Сначала вы попадаете в кварталы Фаладье и Согонико, затем в непрерывном потоке транспорта приближаетесь к реке, проезжаете по мосту и оказываетесь на территории старого Бамако, делового и коммерческого центра города.

Зародившийся в древности дух коммерции остался в крови сегодняшнего Бамако. В городе несколько больших рынков и множество маленьких. Торговцы располагаются прямо на тротуарах, возле общественных зданий и крупных учреждений. Словно средневековая суданская[1] крепость устремляет в небо свои башенки круглое сооружение с замысловатой внутренней планировкой, наводящее на мысль о муравейнике или термитнике со всеми их служебно-иерархическими архитектурными премудростями. Это здание «Гран марше» — Большого рынка. Чего здесь только нет! Ткани из разных стран мира, восточные лечебные снадобья, элегантные флакончики духов! от Кристиана Диора, футболки с вечным кумиром африканцев — Мохаммедом Али, масло карите[2], бронзовые статуэтки из Верхней Вольты, изделия из черного дерева, ярко раскрашенные калебасы[3], перец, пряности, всевозможные замки, цепи, лопаты, вязальные крючки, нитки, итальянская модельная обувь и бабуши местного производства. Здесь очень шумно, все суетятся, спорят. До сих пор не понимаю, как моя жена ухитрялась здесь ориентироваться, находить именно тот прилавок и того торговца, которые ей были нужны. У меня всегда было чувство, что выхода из этого лабиринта не найти. Но есть в Бамако и специализированные рынки. Рядом с этим чудом света находится овощной павильон. К концу сезона дождей, когда созревают дары малийской земли, он особенно живописен. Здесь можно купить и ананасы, и авокадо, и маленькие дыньки, и кокосовые орехи, и помидоры, и петрушку. Пробираясь сквозь толпу, вдруг можно услышать такие слова:

— Камарад, чечнок нада? Картоска коросый. Недорого.

Что же, коммерция — двигатель прогресса в самых разных областях!

Рынок Дибида специализируется на мясе, есть тут рынки, где торгуют книгами, мопедами, радиотоварами. Из сотен динамиков одновременно звучат голоса Боба Марлея, Донны Саммер, спортивного комментатора местного радио и телевидения Дембы Кулибали, мелодии фольклорного ансамбля бамбара и тексты из Корана.

Повсюду идет бойкая торговля. Коммерсанты различного ранга — от владельцев деревянного ящика с дешевыми товарами, запирающегося на висячий замок, до крупных оптовых торговцев, хозяев целого комплекса магазинов, — составляют значительную часть самодеятельного населения Бамако.

Идешь между лавками и торговыми рядами центра города, заваленными товарами, овощами и фруктами, отбиваешься от мальчишек, предлагающих сигареты, часы, очки, магнитофонные кассеты, изделия ремесленников, или от торговок, сующих вам в нос полиэтиленовые пакетики с жареным арахисом, и невольно думаешь, что продавцов здесь гораздо больше, чем покупателей. И, только пожив в городе какое-то время, начинаешь сознавать, что все это отнюдь не признак изобилия. Иногда при взгляде на ловко лавирующего между автомобилями долговязого парня в длинном сером бубу[4], пересекающего улицу с корзиной на голове, заполненной тюбиками с зубной пастой, шампунями, духами, пластмассовыми гребешками, понимаешь, что о «отшагал за день по городу много километров и, может, заработал лишь несколько малийских франков[5]. Однако у него все-таки есть занятие, ведь найти работу в городе — дело трудное.

Экономическое положение Мали сложное. Его усугубляет новая засуха в Сахеле[6]. Трудности страны, несмотря на внешнее богатство столичного рынка, сказываются на жизни Бамако.

Благоустройство города оставляет желать лучшего: серьезной проблемой стала порожная сеть, с трудом справляется с потоком транспорта мост через Нигер, оставшаяся еще с колониальных времен канализационная система несовершенна, беднейшие районы застраиваются беспорядочно.

Хотя Бамако не такой уж большой город, однако водить автомобиль здесь трудно. Недаром пресса называет его дорожную сеть «китайской головоломкой». Улицы в городе узкие, покрытия дорог находятся в плохом состоянии, отсутствуют дорожные знаки даже в таких местах, как, например, при выезде на улицу с односторонним движением. К этому следует добавить аварийное состояние значительной части автопарка. Автомобиль без каких-либо световых сигналов или с отказавшими тормозами — в Бамако явление обычное. Девяносто процентов аварий на сложной и узкой трассе Бамако — Кати происходят в результате плохого технического состояния автомобилей.

Пренебрежение правилами уличного движения, наличие у многих водителей прав, приобретенных незаконным путем, никак не способствуют снижению числа аварий. Ночью на неосвещенной дороге с односторонним движением вы можете неожиданно увидеть в свете своих фар мчащийся на вас автомобиль без включенных световых приборов. Нередко встречный транспорт движется с единственной светящейся правой фарой. Руководитель одной из автошкол Бамако жаловался:

— Многие приходят к нам уже с водительскими правами, хотя среди этих людей есть такие, которые не могут сдвинуть автомобиль с места.

Тротуаров здесь почти нет. Традиционные африканский дворики буквально прилеплены к дорогам. Под колеса автомобиля в любую минуту может выскочить ребенок или выйти овца и пересечь асфальт.

В массе своей население незнакомо с самыми элементарными правилами уличного движения. Дорогу переходят в любом месте, не торопясь, даже на красный свет, преграждая путь движущемуся на зеленый свет потоку транспорта. При этом даже головы не поворачивают в сторону автомашин. Так ведут себя на дорогах и толстые коммерсанты в дорогих бубу, и мальчишки в коротких штанишках. Бесполезно нажимать на клаксон, пешеход все равно не прибавит шагу.

Однако настоящий бич Бамако — это водители мопедов, самого распространенного транспортного средства малийской столицы. На загруженных автомобилями и народом улицах мобилисты (их здесь называют так) снуют в самых непредвиденных направлениях. Они могут пересечь транспортный поток или двигаться ему навстречу. Если вы поравнялись с мобилистом, то, прежде чем его обогнать, напрягите все свое внимание, ибо небрежно оттопыренный палец его руки может означать сигнал поворота налево и он повернет, даже не оглянувшись.

Один малийский шофер сказал мне с мрачным юмором:

— В Бамако нельзя ездить по правилам. В Бамако нужно ездить внимательно. Как только вы поедете по правилам — вы разобьетесь на первом же перекрестке…

По статистическим данным на 1981 год, в столице и ее окрестностях зарегистрировано 2164 дорожно-транспортных происшествия, в которых погибли или получили увечья 986 человек. Малийские страховые компании из-за огромного числа аварий были вынуждены увеличить взносы за страховку автотранспорта на 75 процентов. Также не дал никаких обнадеживающих результатов и 1982 год. Малийская пресса призвала Национальную транспортную службу и полицию объединить свои усилия в борьбе с дорожно-транспортными происшествиями и найти приемлемое решение проблемы. Кое-что в этом направлении уже делается. Национальная транспортная служба, в частности, взялась перевести правила уличного движения на местные языки — бамбара и фула, усложняются порядок получения водительских прав и курс обучения вождению автомобиля.

Правда, вежливость большинства водителей выручает порой в сложных транспортных ситуациях на улицах Бамако. Допустим, ваш автомобиль пытается выехать на главную магистраль, по которой нескончаемым потоком движется транспорт. Вы включили сигнал поворота и ждете. Долго ждать не придется. Очень скоро один из водителей остановит машину, на секунду задержав поток, и пропустит ваш автомобиль. На худой конец, изобразите рукой просительный жест или мигните фарами. К просьбе отнесутся с пониманием, ведь любой может оказаться на вашем месте. Не забудьте только в знак благодарности поднять руку…

Сахельская засуха добралась и до зеленого наряда столицы, которым всегда так гордился Бамако. Если взглянуть на город с горы Кулуба, то за кронами деревьев почти не видно крыш домов. В последнее время понизился уровень грунтовых вод. Многим деревьям не хватает влаги, и даже сезон дождей их не спасет. Газета «Эссор» забила тревогу, опубликовав заметку под заголовком «Спасти платаны!».

Правительство и руководство партии Демократический союз малийского народа предпринимают отдельные меры, направленные на улучшение городского хозяйства столицы, облегчение жизни ее граждан. Проводятся, например, массовые дни санитарии, нечто вроде наших субботников, когда население города выходит на улицы, чтобы расчистить их от мусора. Время от времени муниципальная служба ремонтирует асфальтовые покрытия. С вводом в эксплуатацию электростанции Селинге заметно улучшилось электроснабжение города. За последние годы введено несколько линий автоматической телефонной связи Бамако с другими городами.

И все же нелегка жизнь рядового горожанина, поэтому событие, внезапно потрясшее город, о котором пойдет речь, при всей внешней комичности вызывало скорее горькую усмешку, чем улыбку.

«ЗОЛОТАЯ ЛИХОРАДКА»

Эта сенсация почти не оставила воспоминаний в малийской столице, потому что, в сущности, оказалась мыльным пузырем. Но в течение трех недель она будоражила умы и плодила надежды. Некоторых, очень немногих, толкала жажда наживы, большинство — бедность. Мой блокнот и фотоаппарат запечатлели эту историю в момент ее кульминации. Я решил почти ничего не изменять в своих записях. Для меня это не просто случай из жизни небольшой африканской столицы, а кусочек жизни человечества.

В середине февраля 1982 г. малийскую столицу охватила «эпидемия», достойная пера Джека Лондона. Крупинки золотого песка, найденные в реке Нигер в одном из самых бедных районов Бамако — Джикорони, заставили многих поверить в то, что сказочная страна Эльдорадо находится совсем не в Америке, а здесь, южнее Сахары.

Многотысячная толпа заполнила каменистый берег Нигера. На месте впадения в Нигер мутной речушки Войовэйанко собралось много народу. Сюда пришли и молодые, крепкие мужчины, и дряхлые старики и старухи, и дети, и кормящие матери. Все они вооружились лопатами, мотыгами, а главное — калебасами, в которых промывали песок. И уж кто наверняка напал на золотую жилу, так это продавцы калебасов, разложившие свой нехитрый товар на берегу. У них работы было не меньше, чем у свежеиспеченных старателей. Шла бойкая торговля. Цены на калебасы подскочили втрое. Не терялись также и торговки арахисом, овощами, пирожками и жареным мясом.

Газета «Эссор» писала, что почти всех старателей объединяла одна общая черта — нищета. «Философия этих людей проста и понятна: «лучше потерять время здесь, чем мучиться думами о том, как прожить день. Ведь некоторые уже нашли золото. Почему бы не найти и нам?»».

Действительно, золото находили. Увидев мой фотоаппарат, общительные малийцы подтолкнули к объективу девочку лет пятнадцати. В руках у нее был калебас с горсточкой мелких мокрых камешков, среди которых, несмотря на яркое африканское солнце, я с большим трудом разглядел желтую пылинку, такую ничтожную, что трудно представить, сколько же их потребуется, чтобы получился грамм золота. Но чтобы найти эту пылинку, нужно проделать каторжную работу под палящими лучами солнца.

Малийская пресса была обеспокоена. Африканский синдром Клондайка грозил Бамако опасными последствиями. Как заявил один из руководителей санитарной службы, в результате деятельности старателей, взбаламутивших и без того грязный в пределах города Нигер, могли вспыхнуть эпидемии дизентерии и холеры. А если еще учесть, что малийское Эльдорадо находилось выше по течению, чем городская станция по очистке воды, где единственным средством борьбы с микробами являлся хлор, далеко не всегда эффективный в местных условиях, то городским властям было над чем задуматься. Любая кишечная инфекция, возникшая на «приисках», могла свалить сразу сотни людей, сообща питавшихся тут же в антисанитарных условиях.

Труднее всего приходилось жителям квартала Джикорони. Толпы, обрушившиеся на этот район, в несколько дней загрязнили и обеднили местные источники питьевой воды, а тучи пыли, поднимавшиеся старателями, не рассеивались и к вечеру. Одни искали счастье в речном песке в Джикорони, а другие в чужих карманах. В районе отмечался рост бандитских нападений на жителей.

Слухи о невиданных богатствах, таящихся в песке Нигера, выплеснулись за пределы столицы. Высказывались опасения, что скоро в Бамако на поиски золота хлынут сельские жители. Бедственное положение могло вынудить новые тысячи бедняков сутками промывать заилившийся песок в надежде увидеть спасительный блеск желтых крупинок.

Журналисты призывали власти и санитарные службы навести хотя бы элементарный порядок на этих любительских приисках, чтобы, как писала «Эссор», «сладкий сон не превратился в кошмар».

Долго бродил я среди прибрежных камней, перепрыгивая через лужи, в надежде сфотографировать того, кому по-настоящему повезло. Ко мне привыкли, часто обращались с вопросами, со мной шутили. Кто-то крикнул:

— Патрон, иди сюда!

Я повернулся и увидел небольшую группу людей. Приблизившись к ней, я заметил парня, который медленно разворачивал маленький шарик из фольги. Перехватив мой взгляд, он подмигнул мне. Мы все склонились над шариком. И вот на ладони парня появился… кусочек бронзовой стружки. Всем стало ясно, что это не золото, но так хотелось верить в счастье, хотя бы в чужое, что все притихли и не расходились. Наконец кто-то спросил:

— Что это такое?

— Кусок бронзы, — ответил я и отошел в сторону.

Пора было уезжать. Я сел в машину и захлопнул дверцу. К окну наклонился старик. В руках он держал клочок газеты. Я пожалел, что опустил стекло.

— Посмотрите, месье, — он стал разворачивать бумагу. Там оказался блестящий черный камешек с золотым отливом. — Правда, красиво?

— Хотите сказать, что это золото?

— Нет, нет, что вы… Это просто камень, но посмотрите, какой красивый.

— Хотите его продать мне?

— Нет, месье. Просто я заметил, что вы новичок в Бамако и вам все интересно. Вот я его и показываю. — Он снова завернул камешек в газетный клочок.

Мне стало стыдно за бестактные вопросы.

— Действительно, камень очень красивый. Спасибо большое.

— Не за что, месье. Счастливого пути!

Старик медленно побрел вдоль берега.

Даже против такой опасной эпидемии, как золотая лихорадка, есть иммунитет.

ГОРОД МАСТЕРОВ

В местной и западноафриканской прессе часто пишут о Бамако как о торговом, гостеприимном и знойном городе, но никогда не называют его промышленным.

Несколько небольших промышленных предприятий, существующих в городе, не в состоянии придать Бамако индустриальный вид. На каждом шагу вы можете встретить здесь множество мастерских мелких ремесленников: портных, кожевников, механиков, краснодеревщиков, ювелиров. И, надо сказать, мастерство многих из них, несмотря на примитивные условия труда, вызывает восхищение. Это город мастеров, который я люблю и в который верю. С незапамятных времен он славится своими умельцами.

Секу — золотых дел мастер — очень молод, но изделия, выполненные его руками, — маленькие хрупкие шедевры. Я часто заходил в его мастерскую и подолгу стоял за спиной ювелира, наблюдая, как он работает. Деревянный брусок, спиртовая горелка, пинцет и кусачки — вот и весь нехитрый инструмент молодого мастера.

Портной Жак трудится в тесной мастерской, освещенной одной тусклой лампочкой, и пользуется допотопным утюгом, в котором раздувает угли. Но когда я получал у него свой заказ, блестяще выполненный за один день, то невольно вспоминал свои мытарства по современным и просторным московским ателье.

Местный автомеханик Драман едва владеет грамотой, но если нужно отремонтировать автомобиль, то для него не имеет значения, какой он марки. Драман тут же отрегулирует зажигание, починит замки, легко устранит недостатки в работе двигателя.

Очень интересно наблюдать за тем, как работают малийские ткачи. Ткачество — распространенное ремесло у народов Западной Африки. В Мали ткачей встретишь почти всюду: в Бамако, Сегу, Кати, Сикасо, Мопти, Сане, Бандиагаре… Есть они практически в любом городе или крупном населенном пункте. Спрятавшись от солнца под соломенной циновкой, укрепленной на толстых кольях, ткачи обычно по одному или группами устраиваются со своими станками где-нибудь на тихих улочках, пустырях и окраинах.

Бросается в глаза примитивность ткацких станков, на которых работают малийцы. Узкая ремизка приводится в движение двумя поводками, зажатыми между пальцев ног ткача. С помощью деревянного челнока он продергивает уток через основу, которая разноцветной полосой вытягивается перед станком на 25–30 метров и заканчивается большим аккуратным клубком, уложенным на тяжелый металлический поднос или плоский камень. Ткач подтягивает поднос к себе по мере расхода основы. Такой станок позволяет вырабатывать узкую ленту ткани шириной около 25 сантиметров. Затем эти ленты сшивают в полотна.

В Мали на любом рынке вам обязательно предложат касса — шерстяное одеяло с геометрическим узором. Кроме шерстяных малийские ткачи вырабатывают грубые ткани из хлопка, которые идут на пошив верхней одежды и для хозяйственных нужд.

Ткачество у народов Западной Африки было по традиции привилегией социально-профессиональной группы ткачей, которые вместе с другими ремесленниками и гриотами (певцами-сказителями) относились к кастам, обслуживавшим свободных людей общины. Свободными считались знать, воины, духовенство и земледельцы. Сегодня бамбара нередко нанимают профессиональных ткачей мабубе, чаще всего представленных оседлыми фульбе или тукулерами.

Среди мабубе есть те, кто совмещает ткачество с земледелием. В сухой сезон они нанимаются в деревенские или городские семьи, обеспечивающие их ручной шерстяной или хлопковой пряжей, из которой мабубе изготовляют одеяла и ткань для одежды. Семья, нанявшая ткача, обязана предоставлять ему на время работы кров и пищу.

Не обойтись без мабубе, когда идут приготовления к свадьбе, мать невесты целый год заготавливает пряжу, а затем ткач, сокрытый от посторонних взглядов, более месяца трудится над великолепными покрывалами и праздничными одеждами.

Жены мабубе — искусные красильщицы тканей. Поэтому нередко рядом со станком мужа вы увидите в земле ямки с остатками краски. В них окрашивают ткани старинным традиционным способом.

Мабубе чрезвычайно суеверны. Передавая по наследству сыну старый станок с бамбуковым гребнем, отец вручает ему и различные амулеты, предназначенные для привлечения богатой клиентуры и отпугивания от станка злых духов, стремящихся испортить работу.

Искусством ткачества хорошо владеют и малинке, тем не менее и они часто приглашают мабубе для выполнения наиболее важных заказов.

Догоны сами издавна славились искусством ткачества, что подтверждает их сложная и причудливая мифология. Согласно одному мифу, предок догонов с помощью ткачества передал свои знания людям. Су у догонов значит и «ткань» и «речь», а сам ткацкий станок — «дом предка». Знаменитые погребальные покрывала у догонов из хлопка с узором из черных и белых квадратов, расположенных в шахматном порядке, славятся по всей стране, так же как и яркие шерстяные одеяла фульбе.

В западноафриканском прикладном искусстве даже узорам и цвету тканей придается особый смысл. Например, у бамбара черный цвет символизирует сезон дождей; розовый — обильно политую землю; красный — сухой сезон, огонь; белый — сбор урожая; желтый — обряд инициации (посвящения юношей в мужчины), до сих пор играющий в Тропической Африке важную роль. На большом рынке в Бамако вас поразит богатая палитра малийских тканей.

Разумеется, Республика не может жить лишь плодами труда ремесленников. С развитием инфраструктуры ей требуются квалифицированные рабочие современных специальностей: электромеханики, слесари-сборщики металлоконструкций, механики по ремонту сельскохозяйственных машин и тракторов и т. д. В Мали недавно вступил в строй современный гидроэнергетический комплекс Селинге на притоке реки Нигер Санкарани, с помощью СССР строится золотодобывающее предприятие в Калане. В рамках регионального сотрудничества реализуется план создания гидроэнергетического комплекса в Манантали на реке Бафинг, которая, сливаясь с Бакоем, образует реку Сенегал. По стране пройдут новые линии электропередач. Все эти объекты потребуют много умелых рабочих рук. Подготовкой рабочих кадров занимается построенный в Бамако с помощью Советского Союза Центр профессионально-технического образования (ЦПТО), в котором трудятся советские преподаватели и мастера производственного обучения.

ЦПТО регулярно проводит выставки технического творчества молодежи, где экспонируются изделия учащихся, изготовленные по современной технологии. Большой интерес публики всегда вызывают различные макеты, электрифицированные стенды, учебные тренажеры, слесарно-монтажный инструмент и другие экспонаты.

Центр профессионально-технического образования не единственный объект советско-малийского сотрудничества в Бамако. В высших учебных заведениях и лицеях столицы работает несколько десятков советских преподавателей, в госпитале имени Габриэля Туре и в других медицинских учреждениях трудится большая группа врачей из СССР. С помощью Советского Союза построен столичный стадион «Омниспорт». Более двадцати лет в Бамако успешно действуют курсы русского языка. Плодотворно развиваются связи между городами-побратимами Бамако и Ашхабадом. Малийская и туркменская столицы регулярно обмениваются делегациями. Почти ежегодно Бамако является местом торжественного открытия Дней СССР в Мали, которые всегда проходят с большим успехом.

В восточной части города расположена промышленная зона. Здесь находится большинство предприятий и мастерских: текстильный комбинат ИТЕМА, заводы сельскохозяйственного инвентаря и по сборке велосипедов и мопедов, спичечная, сигаретная и фармацевтическая фабрики, бойня, кожевенно-обувной и молочный заводы. Бамако — крупный транспортный узел, связанный автомобильными дорогами с разными частями страны и железной дорогой с портом Дакар и речным портом на Нигере — Куликоро. Аэропорт Бамако — Сену на правом берегу Нигера связывает малийскую столицу со многими странами Африки и Европы.

ЕДЕМ В БРУССУ!

Адама Дао, киномеханик с курсов русского языка в Бамако, громко расхохотался при виде раскладушки, которую я прихватил с собой в дорогу.

— Виктор, что это такое?

— Походная кровать.

— А зачем она вам?

— Затем, что я люблю спать на кровати.

Адама со смехом заталкивал раскладушку в фургон-кинопередвижку.

Мои дочери внимательно наблюдали за сборами.

— Для чего это им все? — поинтересовалась Маша.

— Папа едет в бруссу! — авторитетно ответила Оля, находя, видимо, ответ исчерпывающим. А тон, которым она произнесла эти слова, не позволил Маше задать второй вопрос: а что же такое эта самая брусса?

Французско-русский словарь К. А. Ганшиной дает следующий перевод слова brousse: 1) «пространство, поросшее густым кустарником; лесистое пространство; чаща; джунгли»; 2) перенос, «дебри».

В Мали этим словом именуют и саванну, и сельскую местность. Поехать в бруссу — значит поехать в деревню.

Зачинщиком поездки был кинорежиссер Исса Траоре, участник Ташкентского кинофестиваля 1982 г. Он горячо и страстно рассказал о том, что в деревне Тубала, расположенной километрах в двухстах от Бамако, состоится церемония инициации. Сейчас в Мали этот обряд — явление довольно редкое, так как всепроникающий ислам неудержимо завоевывает последние островки анимизма[7]. А то, что инициация происходит один раз в семь лет, окончательно повлияло на мое решение поехать в бруссу. Кто знает, попаду ли я еще когда-нибудь на подобную церемонию? Курсы русского языка предложили отправить на этот деревенский праздник кинопередвижку, вот я и поехал с ней в Тубалу.

Собираясь в путешествие, я становлюсь очень суеверным и считаю, что, если в начале пути происходят какие-то недоразумения, жди одних неприятностей. Когда мы заправляли бак бензином при выезде из Бамако, я заметил, что мальчишки-попрошайки (их обычно очень много возле бензоколонок), вдруг прекратив, свои заунывные песни-просилки, стали что-то внимательно разглядывать под нашим фургоном. Я выскочил из кабины. Из бензобака на землю лилось горючее. Я кинулся к Мамаду Фомбе, нашему шоферу. Фомба приставил к месту утечки палец.

— Патрон, давайте скорей канистру.

Я подал ему канистру, но течь уже прекратилась.

— Фомба, что случилось?

— Дыра, патрон.

— Так почему же больше не течет?

— Сам не знаю.

— Может, все-таки это не дыра?

— Дыра, патрон, дыра! — почему-то радостно закивал Фомба.

— Что делать? Видно, надо возвращаться.

— Нет. Поедем дальше.

— А если бак снова даст течь? Ведь в бруссу же едем.

— Нет, патрон, не беспокойтесь, не потечет. Садитесь, едем.

Ох уж этот неиссякаемый малийский оптимизм! Мы отправились в путь.

ПОСЛЕДНИЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ

По великолепной трассе Бамако — Сегу мы довольно быстро добрались до Фаны — городка, расположенного километрах в ста двадцати пяти от Бамако. Казалось бы, все шло благополучно. Бензин больше из бензобака не вытекал. Но вышедший нам навстречу Исса Траоре был мрачнее тучи. Кроме нас он ожидал свой баше — так называют здесь легковые машины-фургончики. В&-cher — по-французски значит «накрывать брезентом». Тут их также называют дуру-дуру (или дуру-дуруни), что на языке, бамбара значит «по двадцать пять». В Мали баше выполняет главным образом роль маршрутного такси. В те уже забытые времена, когда бензин был дешевым, билет на дуру-дуру стоил 25 малайских франков. Теперь этих цен нет и в помине, а словом «дуру-дуру» стали называть такие такси. Эти машины добросовестно трудятся на дорогах страны, а также совершают дальние рейсы в соседние государства.

Дуру-дуру Иссы Траоре должен был привезти съемочную группу, призванную увековечить для истории уходящий в прошлое обряд инициации. Однако фургончик так и не появился. Исса все время в растерянности повторял:

— А как все хорошо было организовано!

Исса кинулся на почту, чтобы позвонить в Бамако. Он долго метался по двору гостиницы, ругался и размахивал руками, но фургончик так и не появлялся.

Наконец Траоре решительно заявил:

— Все. Больше ждать нечего. Едем на вашей машине!

Мы отправились в путь.

Вскоре мы приехали в Диоилу, последний на нашем маршруте более или менее крупный населенный пункт. Тут Траоре вдруг стал очень нервничать: ходил по поселку, показывал нам свой кинотеатр, затем сел в тени, обмахиваясь веером.

— Виктор, нужно отправляться в путь как можно скорее. Бамбара не любят поздних гостей, — неожиданно заявил он.

— В чем же дело? Я готов, — .сказал я.

— Понимаешь, все мои подарки жителям деревни остались в дуру-дуру.

— Подарки-то дорогие? — поинтересовался я.

— Да нет, они чисто символические — четыре мешка с солью да два ящика вина, — был ответ.

— Разве в этой деревне пьют вино? — удивился я.

— Пьют, да еще как. Я не могу без подарков приехать в деревню, — сказал Траоре и печально опустил голову.

Плохие приметы продолжали сбываться. Оставалось только выяснить, что я должен купить и сколько. Посовещавшись, решили, что двадцати пяти пачек сахара и ящика вина будет достаточно.

Траоре повеселел и сразу заторопился.

СОВЕТ СТАРЕЙШИЙ

Мы медленно углублялись в первозданную саванну. Осторожно огибая подозрительную лужу, Фомба проколол шину об острый сучок. А впереди оставалось еще добрых полсотни километров и весь путь назад.

Домкрат уходил в глину дороги, словно в тесто. Я с тоской смотрел, как на саванну опускались сумерки. Исса, горячась, убеждал, что он обычно меняет колесо за десять минут.

Наконец Адама нашел в зарослях кустарника большую плоскую щепку. Домкрат укрепили и заменили колесо.

Саванна сузилась до полосы света, отбрасываемого фарами машины. Время от времени дорогу перебегали куропатки и зайцы. Автомобиль швыряло на колдобинах, ветки хлестали по кузову фургона. Иногда в темноте раздавались какие-то душераздирающие звуки.

Не знаю, о чем думали мои спутники, но меня возмутило легкомыслие Фомбы, не взявшего в дорогу ни монтировки, ни каких-либо приспособлений для заклеивания камер. Домкрат я ему навязал в последнюю минуту перед отъездом.

Шофер резко затормозил. Исса с радостными криками выскочил из кабины. Послышались веселые голоса и взрывы хохота. Затем в автомобиль втиснулись трое юношей в набедренных повязках, в вязаных черных шапочках, напоминающих пилотки, с большими холщовыми сумками через плечо и деревянными мечами на боку. На шее у парней висели бусы из крупных зерен дикой фасоли белого и розового цвета.

Исса, заглянув в фургон, объяснил, что мы встретили' на дороге юношей — участников обряда инициации в Тубале, из-за которых затеяли эту поездку.

Молодые люди французского языка не знали. Адама заговорил с ними на бамбара. Они весело и, как мне показалось, шутя отвечали ему. Адама сказал, что он понял не все из разговора с юношами, так как здешний бамбара отличается от бамбара, на котором говорят жители Бамако.

Когда мы добрались до Тубалы, на землю уже опустилась ночь. Из-за отсутствия электричества жизнь в малийской деревне замирает рано, да и тяжелый труд к концу дня валит крестьян с ног, ведь с первыми лучами солнца — пока не жарко — им снова надо отправляться в поле на работу.

Исса совсем расстроился и чувствовал себя неловко.

— Я же говорил, — шептал он, — бамбара не любят поздних гостей.

Сопровождавшие нас юноши с криками ринулись в темноту. Вскоре к машине приблизились какие-то фигуры с фонариками в руках. Исса обратился к ним с приветствиями. Заискивая и все кивая в мою сторону, он что-то говорил пожилым крестьянам, которые по очереди пожали мне руку, по местному обычаю поддерживая локоть правой руки — левой. Делается это в знак особого уважения к гостям.

Подсвечивая дорогу фонариками и предупреждая о неровностях почвы, повели нас по лабиринту глиняных стен. Конечным пунктом оказался дворик с навесом из соломенных матов. Нам предложили расположиться на соломенной циновке. Мы сидели в темноте лишь при свете звезд. Старуха принесла нам большую кружку воды и предложила напиться. Это было типичное африканское гостеприимство. Гостя, проделавшего большой путь, прежде всего нужно напоить. Мне подали кружку с питьем. Прислонив ее к подбородку и слегка наклонив, я стал громко причмокивать губами, стараясь как можно правдивее изобразить, будто пью воду. Фомбе повезло. Он соблюдал мусульманский пост и, сославшись на это, передал кружку Адаме, не притрагиваясь к воде. Адама, не стесняясь, решительно отказался, и Иссе самому пришлось отпить из кружки.

Наконец в ближайшей хижине затеплился свет керосиновой горелки, возле которой долго умывался и полоскал рот худой старик в остроконечном колпаке.

Исса наклонился ко мне и, кивая в сторону старика, с благоговейным трепетом прошептал:

— Это Тьебле Тогола, главный священник деревни.

Старику вынесли циновку, и он устроился напротив нас. Исса о чем-то быстро заговорил с ним на бамбара, часто повторяя слова «Москва» и «Ташкент». Старик молча кивал головой, изредка поглядывая в сторону. В разговоре Исса все время жестикулировал, придвигал к священнику пачки с сахаром и бутылки с вином. При слабом свете светильника старик придирчиво разглядывал подмокшую картонную упаковку из-под сахара. В дороге у нас разбилась бутылка с вином и залила пачки с сахаром. Исса то и дело униженно подкладывал уцелевшие пачки сахара священнику, всячески стараясь показать, что подарки не пострадали.

Вскоре появился пожилой мужчина в белой круглой шапочке. Это был староста деревни Фаболи Тогола. Вместе со стариком они куда-то исчезли.

— Понимаешь, Тьебле страшно недоволен нашим поздним приездом, — сказал вконец расстроенный Исса. — Вообще-то они нас ждали, но были уверены, что мы прибудем до захода солнца. Ночные визиты здесь не приняты. Старик сказал, что гость разносит весть о деревне по всему миру. Тем более такой далекий гость, как ты. Чтобы все узнали о здешних людях только хорошее, его нужно принять со всеми почестями, что сделать ночью просто невозможно. Плохой прием может скомпрометировать деревню в глазах твоих соотечественников. Поэтому сейчас соберется совет старейшин, на котором будет решаться вопрос, принимать нас на ночлег или нет.

Мне стало как-то не по себе.

— А как же законы гостеприимства, Исса?

— Гостеприимство гостеприимством, но в этих местах существует не менее важный и непреложный закон: чтобы не обременять хозяев ночными хлопотами, гость должен уметь рассчитывать время, которое ему необходимо, чтобы приехать в деревню засветло. Кроме того, есть поверье, что ночной гость приносит несчастье.

Вскоре нас повели на площадь. Юноша, участник обряда инициации, нес за нами циновку, на которую мы сели.

Сбоку на площади, словно нашест, укреплены два бревна, напоминающие по своей конструкции разновысокие спортивные гимнастические брусья. Это и есть местная «палата лордов». На верхнем бревне, упершись ногами в нижнее, устроились старейшины. Деревня управляется по принципу патриархальной геронтократии, поэтому авторитет и власть стариков здесь практически абсолютны.

Вновь долго и горячо что-то говорил Исса. В его выступлении опять слышались слова «Москва» и «Ташкент». Старики кивали головами, рассматривали принесенные на площадь бутылки. Наконец после короткого совещания Фаболи Тогола произнес речь, в которой теплые слова приветствия к гостям сочетались с пожеланиями хорошо провести время в деревне.

Нам отвели новую, чистую пристройку в доме Тьебле Тоголы. Это большая честь. Глинобитный пол был устлан соломенными циновками.

— Исса, что это вы в своей речи так часто упоминали Москву и Ташкент?

— Я рассказал им, что ты из Москвы, великого города великой страны, страны, которая нам много помогает. Я говорил им, что видел вашу страну собственными глазами, посетил Москву и Ташкент и убедился, что в вашей стране живут хорошие люди. Старики, посоветовавшись, решили, что гость из такой хорошей страны — хороший гость, поэтому они и разрешили нам остаться.

ТАИНСТВА ОБРЯДА

Из-за задержки в пути мы опоздали на праздник. Встретили юношей по дороге в тот момент, когда они возвращались из соседней деревни, проводив приезжавших на обряд, инициации. Нам сообщили, что все равно нас допустили бы лишь к финальной части торжества, так как основные моменты обряда инициации являются культовой тайной. Никто, даже- жители близлежащих деревень, считающиеся посторонними, не имеет права Присутствовать на церемонии обряда.

Инициация здесь, как мы уже писали, происходит, раз в семь лет. Юноши, которые к тому времени прошли обряд обрезания (у анимистов он обычно проводится в 14–17 лет, таким образом, среди посвящаемых, могут оказаться молодые люди от 14 до 24 лет), отправляются с Тьебле Тоголой в священный лес. Там хранятся деревенские святыни. Постороннему человеку вход туда воспрещен.

Все это — обязательные атрибуты сложной культовой системы бамбара, в которой одно из главных мест занимает культ предков, связанный с «комо» — религиозным обществом. В него входят только мужчины, как живые, так и умершие. Он также включает в себя святилища, алтари и маски. Тайны «комо» свято охраняются его членами. Духовный вождь общества Тьебле Тогола окружен почетом и уважением, и с его мнением не только считаются, а принимают за абсолютную истину. Обряд инициации — необходимая ступень в приобщении к культу «комо».

Посвящаемые отправляются в лес в точно таком же наряде, в котором были одеты встреченные нами на дороге юноши. Они обязаны носить эти атрибуты год и лишь во время работы в поле имеют право снимать деревянный меч, бусы и сумку. Юноши уходят туда без продуктов питания и каких-либо орудий. Восемь дней они должны будут добывать пищу охотой, искать съедобные корни и плоды. Свою трапезу они разделяют со стариком Тьебле, который в течение этих дней посвящает юношей в историю и тайны клана. «Отшельники» разводят огонь в лесу с помощью старинного африканского кресала и хранят его все восемь дней. Дату начала обряда инициации до последнего момента не знает никто, кроме самого Тьебле. Обычно она совпадает с сезоном дождей, так как существует поверье: если за восемь священных дней ни разу не пройдет дождь, старик умрет до начала следующего обряда инициации. Поэтому, когда вдруг возникает угроза того, что дождя не будет, жители Тубалы созывают служителей культа из соседних деревень, чтобы те упросили богов ниспослать дождь.

Выход из священного леса сопровождается пышным праздником, на который приглашают гостей.

Гвоздь программы — обрядовый танец. Совет старейшин по случаю нашего приезда принял решение повторить его в ту же ночь.

На площади возле огромного старого мангового дерева собрались все жители деревни. На почетном месте восседает совет старейшин. В середину круга вышли старшие из посвящаемых юношей. Это — танцовщики. Кроме набедренных повязок на них надеты головные уборы, похожие на хохолок павлина и украшенные осколками зеркала. В руках — короткие кнуты. Затем из узкой, зажатой между глиняными оградами улочки на площади появляется оркестр, состоящий из юношей помоложе. Они играют на огромных музыкальных инструментах н’кэньэн, похожих на корыта, выдолбленные из стволов деревьев, с ребристыми, как стиральная доска, бортами. Музыкант проводит палочкой по этой нарезке — раздается грохочущий звук. Нарезы разной глубины на стволах неодинаковой толщины создают целую гамму звуков, сливающихся в четко размеренный ритм.

Обрядовый танец — сочетание согласованных прыжков, поворотов и вздрагивающих телодвижений — длится долго. Это изрядное физическое испытание для танцоров, но ударить в грязь лицом нельзя — ведь ты становишься мужчиной.

Порядок инициации четко регламентирован правилами, установленными раз и навсегда. Среди них есть и такое: за год до обряда молодые люди как бы освобождаются от законов общества, надо сказать, довольно строгих. Они могут ходить в гости в соседние деревни, гулять до поздней ночи, распевая песни и оглашая округу громкими криками — символами возмужания и свободы. Посвящаемые весело дразнят старших, задевая даже стариков, что в обычное время недопустимо. Парни заглядывают во все дома, и повсюду их обязаны угощать. Кроме того, как объяснил мне один посвящаемый, это форма общественного контроля: везде ли едят, досыта.

Год инициации — это время обучения молодежи различным практическим знаниям. Старики знакомят молодежь с секретами традиционной медицины, обучают ритуальным танцам и музыке. Во время обряда инициации молодые люди обязаны в разговорах со старшими переиначивать смысл своих ответов, задавать шутливые вопросы и каламбурить. Это своего рода гимнастика ума, форма овладения языком, развитие интеллекта.

Когда мы прибыли в Тубалу, парни, хохоча, затевали такие диалоги:

— Здравствуйте, добро пожаловать, как чувствуют себя ваши родственники?

— Спасибо, хорошо. А ваши?

— Спасибо, прекрасно — они умерли. Как чувствует себя ваш автомобиль? Дети его правого колеса здоровы? Дорога, по которой вы ехали, не болеет?

Во время подготовки к обряду инициации молодые люди не освобождаются от общественного труда: вместе со всеми они обрабатывают землю и, как и подобает настоящим мужчинам, им достается самая тяжелая работа.

КИНО В САВАННЕ

После обрядового танца нас пригласили «к столу». Посредине хижины на полу стоял эмалированный таз с вареным рисом. Его здесь выращивают мало и подают лишь по праздникам. Исса размешивал в миске пахучий соус, поливал им рис и энергично перемешивал. Вместе со своими спутниками и несколькими посвящаемыми я запустил руку в таз. Рис был несоленым, но темный соус придавал ему некоторую пряность. Здесь этот соус — деликатес. Тубала расположена довольно далеко от реки, а соус приготовлен из вяленой рыбы, которую покупают или выменивают в дни ярмарок где-нибудь в окружном центре. Скрученные колечком усатые рыбы, напоминающие маленьких сомов, размельчаются вместе с головами и чешуей в кашицу в больших деревянных ступах. Кашицу заливают водой, и считается, что соус с резким рыбным запахом уже готов.

Разбуженная деревня с нетерпением ждала начала фильма. Выяснилось, что здесь многие не знали, что такое кино, а некоторые никогда не видели европейца.

Адама запустил движок, укрепил на глиняной стене экран. Вскоре загорелся луч кинопроектора.

Я сразу же заметил, что в Тубале почему-то нет ни москитов, ни мух, а также так часто встречающихся в Мали ящериц. Зато электрический луч кинопроектора впервые в истории прорезал здешнюю темноту и собрал мириады крылатых родственников термитов. Они лезли в глаза, уши и рот, забирались под одежду, буквально облепили брюки. Пока я безуспешно сражался с этими существами, Адама снимал их по одному с кинопроектора, подрезая ножницами для пленки прозрачные крылышки. Адама утешал меня тем, что, оказывается, этих мошек едят — их кладут в суп — и, по его словам, получается очень вкусное блюдо. Адама поспешно заправил брюки в носки и таким образом пытался спастись от этих тварей. Я же поскорее устроился в темноте, подальше от проектора. Теперь я спокойно мог наблюдать за крестьянами, которые с любопытством смотрели фильм.

Тем временем с экрана ослепительно улыбались Ирина Моисеева и Андрей Миненков. Авторы документального фильма минут десять показывали, как тренируют, обшивают, одевают и гримируют знаменитых фигуристов. Даже мне, любителю фигурного катания, начало фильма показалось скучным и утомительным. А наши гостеприимные хозяева просто не понимали, что происходит на экране. Но вот Ирина и Андрей заскользили по льду в задорном спортивном танце. И тут саванна буквально вздрогнула от восхищенных криков и громких аплодисментов! Язык танца и музыки оказался понятен зрителям, которые никогда в жизни не видели льда.

Я заметил, что Исса тоже с живым интересом следил за реакцией зрителей. Он волновался. Ведь следующим должен был демонстрироваться его художественный фильм на языке бамбара «Мы все виноваты». Этот фильм вошел в программу одного из ташкентских кинофестивалей.

Эффект оказался неожиданным. Во многих драматических местах публика от души хохотала. Долго потом вместе с Иссой мы обсуждали столь странную реакцию зрителей.

Может быть, такое произошло потому, что в коллизиях человеческих отношений, становившихся серьезной проблемой для жителей большого города, да еще по преимуществу мусульман, крестьяне не видели никакой трагедии. Эта жизнь казалась им вымышленной, нереальной. В фильме была сцена, где покинутая соблазнителем и отвергнутая семьей молодая женщина в муках рожает на пустынном берегу реки. Актриса довольно натурально страдала. Она громко кричала от боли, корчилась и плакала — а сидевшие перед экраном крестьянки просто падали на землю от смеха. Для женщин африканской деревни (они рожают по 12–15 детей) роды — дело обычное, далекое от театральности и условностей искусства, так что им не дано было понять режиссерские находки Иссы Траоре.

Лишь под утро мы отправились спать. Я решил лечь вместе со всеми в пристройке на полу на циновке. Засыпая, Исса пробурчал:

— Виктор, не мучайся, ты же привез походную кровать. Неси ее сюда.

Я тотчас же пошел за раскладушкой. Но на ней уже пристроился долговязый Адама, который вдруг нашел это сооружение вовсе не смешным, а даже очень удобным.

ДЕРЕВНЯ И ЕЕ ОБИТАТЕЛИ

Утром часов в восемь нас разбудил недовольный голос Тьебле Тоголы. Старому крестьянину казалось кощунственным, что люди могут спать после восхода солнца. И конечно, наш жалкий лепет о том, что накануне мы поздно легли спать, не мог в его глазах служить оправданием, ведь все мужчины и взрослые дети деревни уже ушли на работу в поле, а женщины давно хлопотали по хозяйству.

Утром нам предложили каждому по ведру горячей воды, чтобы умыться и привести себя в порядок. И я, посмотрев на воду при дневном свете, возблагодарил тамошних богов за то, что, несмотря на жажду, не отпил ночью из предложенной кружки: вода была совершенно мутной.

Наконец можно было поближе познакомиться с деревней и с жизнью ее обитателей. Тут было около двадцати пяти «дворов», а точнее, здесь жили двадцать пять больших семей. Дома, служебные постройки, общественные помещения, заборы, напоминающие среднеазиатские дувалы, сделаны из банко. Местная глина, высыхая на солнце, становится твердой как камень, и даже проливные дожди не могут причинить серьезных разрушений постройкам за один год. Капитально ремонтируются такие строения раз в пять-семь лет. Однако текущий ремонт здесь производится каждый сухой сезон.

Большинство построек покрыто длинной и прочной соломой. Но кое-где уже встречаются дома с крышами из блестящей гофрированной жести. Тем не менее это не всегда признак прогресса, а зачастую — следствие оскудения травяного покрова саванны. Во время знаменитой многолетней засухи в Сахеле конца 60-х — начала 70-х годов кочевые племена скотоводов вынуждены были спуститься южнее, ближе к Суданской зоне. Стада нанесли заметный урон травяному покрову. Кроме того, сельское население, практикующее до сих пор традиционную переложную систему земледелия подсечно-огневого типа, выжигает растительность на новых участках, предназначенных под пашню, а иногда в целях браконьерской охоты или борьбы со змеями поджигает бруссу, провоцируя порой серьезные пожары. Выжигание бруссы запрещено, но территория страны так велика, что установить строгий контроль весьма трудно.

Население деревни делится на два клана[8]: Тогола и Марико. Основатели деревни — Тогола. Марико прибились к ним позднее. Поэтому клан Тогола считается главенствующим, и руководство деревни всегда выбирается из Тогола, хотя Марико входят в совет старейшин. Впрочем, неравенство кланов на этом и заканчивается. В остальном Марико ничем не ущемлены.

Семьи здесь огромные. Количество жен не ограничено и зависит от состоятельности крестьянина, так как за каждую новую жену надо платить выкуп. К старости у крестьянина может быть более десяти жен. Со смертью старшего брата младшие наследуют его жен и детей. Это естественная необходимость. Выжить в этих местах можно, лишь сплотившись в одну семью. Наследование жен — это прежде всего забота о детях своего брата.

Исса Траоре с гордостью рассказывал мне о проникновении духа демократии и эмансипации в местные деревни.

— Раньше жен умершего брата распределяли по возрастам. Старшие жены доставались старшим братьям. Теперь жены Имеют возможность сами выбрать себе мужа среди братьев умершего. Правда, все, как правило, предпочитают старшего, ведь он — глава семьи.

В Африке понятие «глава семьи» куда более сложно, чем наше обычное о нем представление. Для нас это чаще всего муж и отец. Там это — старший в роду, может быть, даже дряхлый старик, который правит своими женами и их детьми, семьями своих женатых сыновей и даже прибившимися к семье по случаю дальними родственниками. За ним абсолютное право решения большинства вопросов, в первую очередь хозяйственно-финансовых.

Со смертью главы семьи таковым становится старший сын. У анимистов старший сын — единственный наследник. Видимо, этот закон родился из необходимости сохранять большие семьи. Правда, в последнее время традиция часто нарушается. С проникновением в деревню технических новшеств (плуга, культиватора и др.) и минеральных удобрений производительность сельского труда несколько выросла. Началось расслоение традиционной семьи и деревенской общины. Взрослые сыновья, имеющие семьи, требуют раздела собственности «большой семьи». Работают они теперь, как правило, на своих личных полях. А общему полю «большой семьи» уделяется все меньше внимания.

Впрочем, несмотря на постепенный распад больших семей, за главой семьи тем не менее остаются по традиции еще многие права.

У крестьян бамбара считается плохой приметой точно отвечать на вопрос, сколько у них детей и сколько скота. Предполагается, что после этого женщина может перестать рожать и скотина не даст приплода.

На мой наивный вопрос, почему крестьянки хотят иметь как можно больше детей, ведь их в деревнях и так немало, Исса Траоре, усмехнувшись, Ответил:,

— Это чистая политэкономия. Труд в деревне тяжел, малопроизводителен. Нужно иметь как можно больше рабочих рук. При этом не следует забывать о высокой детской смертности.

— А если рождаются одни девочки?

— Семье это тоже выгодно. За невесту родители получают от жениха коров в качестве выкупа.

Скота в Тубале сравнительно много. У каждой семьи есть волы, коровы, козы, овцы и маленькие малийские курочки. Тем не менее, учитывая количество ртов, мясо редко включается в рацион малийского крестьянина, да и скотоводство в таких деревнях, как Тубала, не направлено на производство мяса. Скот здесь не обожествляется и не считается священным, как у скотоводческих народностей, и все-таки не принято обходиться сурово со своими «кормильцами» — порой корова, спасаясь от жары, может безнаказанно забрести в хижину.

По-другому здесь относятся к собакам. Видимо, малийцы считают, что собак и кошек кормить необязательно — они сами должны добывать себе пропитание. Обычно это тощие, жалкие и боязливые звери. Они словно боятся обратить на себя внимание и жмутся по углам.

Однажды возле глиняного дворика я заметил трех рыжих собачонок и бросил им мясо, которое они торопливо с испугом проглотили и вопреки моему ожиданию больше не попросили.

А когда мы в очередной раз сели поужинать, в дверь хижины заглянуло настоящее пособие по зоологии. Я едва разглядел в нем щенка. Обтянутый рыжей шкурой скелет и два больших, словно бы приклеенных к маленькому черепу глаза украсили бы любой фильм Хичкока. Кто-то шикнул на него. Раздался душераздирающий вопль. Я никак не. ожидал, что такое тщедушное создание может издавать подобные звуки. Щенок повалился набок и не сразу поднялся на ноги.

Бамбара — главным образом земледельцы. Сельскохозяйственные культуры, которые выращиваются в районе, — это просо и кукуруза, потребляемые самими крестьянами. Теперь здесь возделывается и товарная культура — хлопок.

В 70-е годы для подъема производства сельского хозяйства в Мали были разработаны экономические проекты («операции») по преобразованию села. Смысл one раций заключался в том, чтобы с помощью иностранных компаний, заинтересованных в сельскохозяйственно)! продукции страны, внедрить в деревню минеральные удобрения, средства защиты растений, поставить более современный по сравнению с традиционной мотыгой сельскохозяйственный инвентарь (плуги, культиваторы, опрыскиватели и др.), построить колодцы, склады, дороги и т. д.

К 1982 г. подобных операций насчитывалось 26 и значительная часть малийских крестьян в той или ином степени была вовлечена в товарное производство. Операции дали определенный толчок развитию сельского хозяйства, и прочно привязали Мали к странам Запада, чьи компании нуждались в экспортной продукции и соответствующим образом ориентировали сельскохозяйственное производство Мали, а это никак не способствовало решению продовольственной проблемы. Кроме того, серьезные ошибки и некоторые злоупотребления в организации управления операциями в конечном счете создали дополнительные трудности.

Одной из наиболее удачных стала операция «Хлопок», осуществляющаяся с помощью Франции. В 1974 г. была создана смешанная компания КМДТ («Компани мальен де девелопман де текстиль»). Компания КМДТ не ограничилась только выращиванием хлопка, а взялась также за внедрение риса, кукурузы, чая и кенафа. Но основой остается, конечно, хлопок. КМДТ, закупая хлопок у сельских жителей, поощряет расширение хлопковых плантаций, ссужает крестьян сортовыми семенами и минеральными удобрениями. Поскольку хлопок — довольно сложная и капризная культура, на несколько деревень назначается представитель КМДТ со средним агрономическим образованием. Он консультирует крестьян о сроках и способах сева хлопка, агротехнических мероприятиях и т. д. Он же распределяет минеральные удобрения, семена и инсектициды, закупает у крестьян хлопок. В сферу деятельности компании попала и Тубала.

Ввиду недостатка воды риса здесь выращивается немного. Нередко возделыванием риса занимаются женщины. Это своего рода их личное предприятие. Женщины, как правило, в поле не работают. Они ведут домашнее хозяйство и занимаются мелким ремесленничеством. Тем не менее любая из них имеет право самостоятельно возделать клочок земли и засеять его рисом. Она даже может продать рис, не внося деньги в семейную кассу, и использовать их на нужды своих детей.

Овощи в Тубале не культивируют, лишь недавно здесь стали выращивать для продажи репчатый лук. Несколько помидоров и вареных картофелин, взятые мной в дорогу, вызвали горячее любопытство у крестьян. Для меня это было тем более удивительным, что расположенный сравнительно недалеко Бамако круглый год завален свежими помидорами.

В отличие от своих соплеменников-мусульман язычники испокон веку пьют крепкие напитки. Чаще всего они употребляют местное пиво, которое готовится из проса или кукурузы, а также хмельной медовый напиток. Напитки, приготовленные промышленным способом, здесь редкость, и достаются они, как правило, старейшинам. Когда мы осматривали деревню, старики делили привезенное нами вино.

Одежда жителей Тубалы проста и безыскусна. На мужчинах короткие широкие штаны и грубые накидки, на женщинах, как правило, лишь юбки-пань — куски ткани, завязанные вокруг бедер. Изредка они надевают легкие блузки. Подростки носят набедренные повязки. Обычай запрещает юношам надевать брюки до того, как они пройдут обряд инициации. Маленькие дети бегают голыми.

В деревне лишь несколько мужчин могут объясняться по-французски, то есть на государственном языке страны. В полном смысле грамотным можно назвать лишь одного из посвящаемых юношей, вполне прилично окончившего девять классов средней школы в деревне, являющейся административным центром округа. Он сказал, что оставил школу потому, что решил заняться земледелием. Такое здесь встретишь не часто, так как молодежь, получившая хоть какое-то образование, предпочитает уехать искать работу в городе. В деревне остаются единицы.

Практически никто из жителей деревни не знает своего точного возраста. Вам могут сказать:

— Я родился в год большого дождя, смывшего поле моего отца.

— А я в год страшной засухи, когда у деда умер черный бык.

Дети довольно рано начинают помогать родителям. Так, пятилетние девочки нянчат своих младших братьев и сестер, а шести-восьмилетние мальчики пасут скот или погоняют волов на пахоте. Тунеядство — социальная болезнь Бамако — здесь неизвестно. Ранний тяжелый труд затормаживает физическое развитие детей. Среди посвящаемых я с удивлением увидел парнишку, которому дал, по европейским меркам, не больше 11–12 лет. На самом деле ему было около 16 лет. Тем, кому я дал бы лет 17, было за 20.

Работа в поле во время страды длится практически без перерыва весь световой день. Один малийский журналист убеждал меня, что крестьяне бамбара, для того чтобы поддерживать себя во время работы в бодром состоянии, в течение дня употребляют орехи кола и другие тонизирующие средства.

Жизнь деревни, как мы уже говорили, регламентирована довольно жесткими правилами. Сначала мне казались несколько надуманными сомнения Иссы Траоре по поводу нашего позднего приезда в деревню. Но через день, когда я на краю деревни возился с машиной, кто-то окликнул меня:

— Добрый вечер, месье!

Я повернул полову. За спиной стоял мужчина лет тридцати. Он опирался на велосипед.

— Не могли бы вы передать старосте, что чужой хочет войти в деревню?

— Чужой? А кто это? — поинтересовался я.

— Чужой — это я, — был ответ.

— А вы сами не можете обратиться к старосте?

— Но ведь у меня нет разрешения войти в деревню, — сказал мужчина.

Вскоре он получил это разрешение и остался ночевать в Тубале. «Чужим» оказался житель соседней деревни, родившийся и выросший в ней. Он был тем самым уполномоченным КМДТ, который обслуживает Тубалу. Здесь его знают все от мала до велика. На ночь глядя он приехал специально, чтобы с рассветом заняться раздачей минеральных удобрений.

Однако неписаные законы саванны строги, и здесь-их свято соблюдают.

ФЕТИШИЗМ

Во время обрядового танца Исса толкнул меня в бок:

— Видишь, что у того музыканта в правой руке? Это — фетиш.

Я пригляделся. Парнишка держал в руке какой-то круглый предмет, напоминающий срез ствола небольшого дерева. Я посмотрел на другого музыканта. У него была некая штука, похожая на метелку из волоса.

— А это что такое? — поинтересовался я.

— Видимо, тоже фетиш, — был ответ.

— А сколько их у деревни и что они означают?

Мои вопросы показались Иссе бестактными, и он возвел глаза к небу.

— Этого не знает никто, кроме жителей деревни, да и то далеко не все посвящены в тайну. Дело это сугубо секретное, у каждой деревни свои фетиши, которые могут значить что угодно: символизировать божка, явления природы или представлять собой амулет, оберегающий деревню от каких-либо злых сил. Не вздумай расспрашивать об этом стариков. Могут быть неприятности. Есть фетиши старинные, которым много лет, и они переходят из поколения в поколение. Иногда в связи с какими-то чрезвычайными обстоятельствами появляются новые фетиши, под которыми крестьяне подразумевают ту или иную силу. Хранитель всех фетишей деревни — священник Тьебле Тогола.

— Исса, почему вы называете язычника священником? Разве слово «колдун» не более точное название?

— Дело в том, что бамбара под словом «колдун» подразумевают человека, связанного с силами зла. Колдун — это тот, кто наводит порчу или, превратившись в волка, душил по ночам скот. Я назвал Тоголу священником, чтобы тебе было понятнее. Точнее, он — глава культа.

— Выходит, глава культа никак не связан со злыми силами?

— Не совсем так. Тогола может вызывать злых духов, может покарать кого-то с их помощью. Но главная его задача — блюсти древние законы общества, предостерегать свою деревню от лихих бед и несчастий, изгонять злых духов, если они проникают в деревню или в кого-то вселяются.

Я не спросил тогда Иссу, верит ли он во все это, но подозреваю, что верит.

В Мали я встретился с интересным явлением. Я знал истых мусульман, для которых Коран — непреложный закон жизни, и в то же время они оглядывались на своих древних божков, не желая вступать с ними в конфликт.

Малийцы, даже образованные, окружают фетишистов ореолом таинственной чудодейственности, всесилия, знания каких-то универсальных законов. Причем наделяются этим качеством не только служители языческого культа, но и просто умудренные житейским опытом деревенские старики.

Однажды у меня зашел разговор с моим шофером-малийцем о ядовитых змеях. Исса живет в Джикорони на берегу Нигера. Змеи там хотя и редкость, но все-таки встречаются. Как-то поздним вечером, когда его семья уже легла спать, к ним в дом заползла змея. Исса, вовремя заметив ее, убил. Я спросил, не было ли ему при этом страшно.

— Нет. Змея не может причинить мне никакого вреда.

— Почему?

— Мой дед, когда я был у него в деревне, дал мне амулет против змей.

— И ты веришь, что он может спасти тебя?

— Конечно, верю!

Дальше он сказал, что старики настолько всемогущи, что могут умертвить человека или напустить на него тяжелую болезнь. Я засмеялся. Исса обиделся, стал горячиться. Мы долго спорили. Наконец, когда мы въехали во двор редакций малийского журнала «Суньята», нам навстречу вышел мой однокашник, давнишний знакомый по Московскому университету им. М. В. Ломоносова Шейкна Диарра, человек серьезный и образованный. С возмущением шофер призвал его в свидетели. Шейкна отвечал осторожно и меня призывал к осторожности.

— Виктор, в этом вопросе много неизученного. Никто всерьез не занимался фетишистами, да они и не подпускают никого из посторонних к своим знаниям. Во всяком случае, можешь мне поверить, я видел собственными глазами, как деревенские колдуны взглядом засушивают дерево или непонятным способом умерщвляют летящую птицу. Она камнем падает на землю. Если бы ты сам видел все это, то, уверяю, тогда тебе было бы не так весело, как сейчас. Не берусь объяснить тебе, как это у них получается, сам не знаю.

Затем завязался длинный и бесполезный разговор о всемирно модной парапсихологии, экстрасенсорном восприятии и т. д.

Вскоре после возвращения из Тубалы я зашел на малийское радио. Узнав, что я побывал у фетишистов, знакомый малийские журналисты стали шутить:

— Ну как, удалось тебе познать секреты стариков?

— Научился лечить проказу?

— Не напустили они на тебя там немоту или слепоту?

Может быть, мне показалось, но за этими шутками скрывался какой-то особый смысл.

Конечно, специалист по языческим религиям сочтет эти мои записки непрофессиональными и наивными, да я и не претендую на научность, просто рассказываю о том, что видел и слышал сам. В одном я убежден: африканская глубинка хранит много тайн, способных обогатить науку. Правда, и это утверждение я не могу подкрепить более серьезным аргументом, чем то, о чем сам узнал от старого Тьебле Тоголы. Прав Шейкна Диарра. Эта область еще крайне слабо изучена — она ждет своих исследователей.

Вернувшись в Бамако, я спросил Фомбу, что же все-таки случилось тогда с бензобаком нашего УАЗика.

— В нем оказалась дыра, — последовал спокойный ответ.

— А почему же не вытекал бензин?

— В баке было много грязи. Она затянула дыру. Вот бензин и не вытекал. Я же говорил, что можно спокойно ехать!

В СЕРДЦЕ ЗАПАДНОЙ АФРИКИ

Древние ученые почти в соответствии с понятиями современной географии делили Западную Африку на зоны пустыни, полупустыни, саванны и тропических лесов. Мали, располагаясь во всех этих зонах, как бы является сердцем Западной Африки, и не только географически. Если бросить даже самый беглый взгляд на историю Мали, то нетрудно заметить, что именно вокруг этой земли горели страсти и сшибались копья.

Если же рассматривать Мали в плане сегодняшней политической и экономической ситуации в Западной Африке, то, несмотря на все проблемы, в которых увязла страна, мы не можем не признать, что она, несомненно, играет важную роль в этой части континента. Но в данном случае, сравнивая Мали с сердцем региона, я хотел бы выделить именно географическую сторону. Моя журналистская судьба в этой стране сложилась довольно удачно, предоставив возможность в немалой степени удовлетворить страсть к путешествиям. Я исколесил почти всю страну в разных направлениях и побывал во всех ее административных областях. Большинство из них не похожи друг на друга, каждая отмечена чертами как природной, так и этнической неповторимости. Поэтому, рассказывая о Мали, я хотел бы показать калейдоскоп, пестроту жизни населяющих ее народов.

У МАВРОВ И СОНИНКЕ

В Каес, административный центр первой области Мали, мы с товарищами отправились по дороге, ведущей через Ниоро. Линия, которая в легенде географической карты Мали называлась «главной постоянной дорогой», на деле оказалась пропаханной в сахельском песке огромными тяжелыми грузовиками колеей такой глубины, что нашему верному УАЗику там делать было нечего, ибо самое меньшее, что нам угрожало, — это оторвать мост автомашины. Поэтому мы передвигались по бруссе рядом с колеей, отчетливо понимая, почему знакомые малийцы уговаривали нас ехать поездом. До Ниоро было еще очень далеко, и на ум приходила предательская мысль: уж не бросить ли эту затею и не вернуться ли в Бамако? И лишь нежелание пережить позор неудачников двигало нас вперед.

На завершающем и самом сложном участке пути, в районном центре Диема, уже в полной темноте жандармы подсадили нам в качестве провожатого молодого рабочего из Бамако. Он родился и вырос в этих местах, а сейчас ехал, чтобы навестить родителей, живущих в одной из здешних деревень. По дороге он рассказал, что до Диемы добирался в кузове грузовика с большой компанией земляков. Это было страшно даже представить. Он же заверял нас, что каждый год приезжает в родную деревню именно так, ибо другого пути до нее нет. До сих пор я не могу понять, как мой приятель Борис Грещенко продержался в тот день за рулем 15 часов, ведя машину по такой дороге (вернее — бездорожью). Может, его пугала мысль остаться ночью в этой унылой, сожженной солнцем местности, поэтому, несмотря на усталость, тряску и темноту, он гнал машину вперед.

На пути в Ниоро мне еще раз пришлось столкнуться с необъяснимым и так и непонятым за годы работы в Мали проявлением типично малийской беспечности. На разных отрезках пути нам повстречалось несколько грузовиков, набитых товарами и людьми. Эти автомашины много часов не могли сдвинуться с места из-за легко устраняемых причин; спустила камера, выкипела в радиаторе вода и т. п. Водители отправлялись в этот невероятный путь, не имея ни баллонного ключа, ни домкрата, ни запасов воды даже для питья. Всем этим нам пришлось по пути делиться (в меру возможностей, разумеется) с оптимистами, жарившимися на солнце в здешних безрадостных краях.

Безрадостные, унылые края — иначе не назовешь этот кусок первой административной области Мали. Наблюдать плачевные результаты засухи нам довелось во всей ее страшной реальности. Мы находились в сердце Сахеля. Поля вокруг здешних деревень, полностью зависящие от дождей, выгорели настолько, что превратились в однородную с окружающими их пыльными песчаными холмами поверхность. Уровень осадков в этих местах в последний влажный сезон не достиг и 30 % нормы.

До границы с Мавританией было еще добрых две сотни километров, но палатки мавров, перекочевавших в Мали, уже встречались повсюду. Кочевники пасли своих коз на совершенно выгоревшей и выветренной земле. Трудно сказать, что могли найти животные в этой полупустыне без единого зеленого росточка. Палатки сосредоточивались неподалеку от деревень бамбара, где есть какие-никакие источники воды, и такое соседство, конечно же, никак не радовало местных крестьян, у которых своих проблем хоть отбавляй.

Однако было бы несправедливо винить кочевников, все они бежали от засухи. Мавритания в 1983 г. пережила небывалый голод. К началу 1984 г. насчитывалось немало жертв голодной смерти. В 1983 г. в Мавритании выпало лишь 20 % среднегодовой нормы осадков, а низкий уровень воды в реке Сенегал не позволил оросить культивируемые в ее долине земли. В результате выгорания пастбищ и нехватки воды погибло или было забито около 30 % крупного рогатого скота и 50 % верблюдов. Чтобы прокормить население, страна нуждалась в 1984 г. в экстренной продовольственной помощи в размере 258 тысяч тонн зерна.

Пытаясь спасти свои стада, многие племена скотоводов перекочевали в Сенегал и Мали. Но и там положение было очень тревожным. В 1984 г. правительство Мали объявило о нехватке 320 тысяч тонн зерна.

Массовое недоедание среди мавров вызвало различные заболевания. Многие из встреченных нами на пути людей страдали от туберкулеза в открытой форме.

Мы ненадолго остановились в жидкой тени дерева и тут же были окружены кочевниками, с любопытством заглядывавшими под открытый капот УАЗика. Один из них говорил по-французски.

— Здесь лучше, чем у вас? — спросил я его.

В ответ — горькая гримаса и покачивание головой.

— Зачем же вы тогда пришли сюда, ведь здесь тоже нечем кормить скот?

— Нечем. Но надо же куда-нибудь уходить. Дети болеют и умирают. Ты не врач? У нас много больных.

К сожалению, мы ничем не могли им помочь. Возле машины копошились голые ребятишки. Я достал завалявшуюся в кармане пластинку жевательной резинки и протянул им. Они в недоумении посмотрели на моего собеседника. Он хмыкнул, что-то сказал детям по-арабски, затем взял у меня из рук резинку и, развернув фольгу, разломил ее на множество мелких кусков. Один кусочек он отправил себе в рот, а другие роздал детям. При этом он что-то долго им объяснял. Заметив, что я с любопытством наблюдаю за этой сценкой, мавр гордо сказал:

— Я несколько лет жил в Абиджане[9].

— Что же ты там делал? — поинтересовался я.

— Занимался коммерцией, — ответил кочевник. — Какой же?

— Продавал на улице кофе, сигареты и жевательную резинку, — был ответ.

— Ты сильно разбогател, — сказал я, показывая та его рваные штаны.

Он засмеялся:

— Нет, не очень сильно.

Несколько малорослых светлокожих женщин с тонкими чертами лица, все как одна в черных платьях, сидели на корточках возле автомашины.

Одна из них, довольно пожилая, тихо окликнула меня:

— Тубиб![10]

Она изобразила рукой движение, словно сыплет на ладонь порошок, поднесла руку ко рту, «проглотила» невидимый порошок, потерла ладонью лоб и указала на женщин.

— Скажи им, что я не тубиб, — обратился я к «коммерсанту» из Абиджана. Он перевел мои слова. Женщины разочарованно посмотрели на меня, молча поднялись и направились к натянутой неподалеку кожаной палатке, вся обстановка которой состояла лишь из одеял и бурдюка с водой.

Кстати, в нескольких западноафриканских языках слово «тубабу», или «тубаб», переводимое некоторыми словарями как «европеец», не что иное, как искаженное арабское «тубиб». Среди арабов, первыми оказавшимися в Черной Африке, было немало лекарей, затем это слово в конце концов стало означать просто «белый человек».

Мавританские кочевники в последние годы увеличили количество малийских мавров, более или менее точное число которых назвать достаточно трудно, потому что в ряде- французских и африканских источников они не выделяются из группы кочевников, определяемой довольно приблизительно. Согласно справочнику «Республика Мали», вышедшему в 1977 г., в Мали около 100 тысяч арабов. Видимо, было бы точнее сказать, что около 100 тысяч населения говорит на арабском языке, так как пои ближайшем рассмотрении эта группа окажется очень неоднородной и в ней мы прежде всего обнаружим мавров, о которых тот же справочник далее упоминает. Вероятно, цифру 80 тысяч мавров, встречающуюся в ряде источников, можно принять за наиболее точную.

Сахельские мавры называют себя баданами — «белыми людьми», но их арабо-берберское происхождение порой трудно выявить по внешнему виду из-за метисации с негроидными народами, длящейся уже много веков.

Кочевые берберские племена, проживавшие на территории современной Мавритании, чьих потомков сегодня в Западной Африке обычно называют маврами, были исламизированы в IX в. арабами. В XI в. среди них возникло движение альморавидов, выступавшее под знаменем мазхаба, одной из разновидностей ислама суннитского толка[11]. Примерно с этого времени суннизм начинает распространяться на территории современной Мали. Завоевание алъморавидами в 1077 г. древней Ганы в ходе «священной войны» стало началом конца этой империи.

Дальнейшая история мавров тесно переплетается с историей туарегов и сонгаев. Отсюда совпадение многих обычаев и образа жизни. Мавры-кочевники разводят верблюдов и коз. Своим умением выделывать кожу они славятся на всю Западную Африку. Как и у многих кочевников, у мавров считается позором для знати любой труд, не связанный с уходом за скотом. Социальная структура мавров отличается сложной иерархией. Мавры очень суеверны и обычно увешаны амулетами (пережитки язычества). У моего абиджанского «коммерсанта» было целое ожерелье с амулетами в симпатичных узорчатых кожаных мешочках на шнурке.

Я потрогал шнурок:

— Ай-ай-ай! А еще мусульманин! Аллах ведь против этого. Нехорошо!

Он улыбнулся и сказал:

— Хорошо… Когда заболеешь, очень хорошо. Если ты заболеешь, нужно только надеть вот это, и тогда все пройдет.

— Так почему же вы спрашивали тубиба?

Он развел руками.

Значительная часть малийских мавров проживает в первой области страны (в частности, в городе Ниоро, куда мы прибыли уже глубокой ночью). Здесь часть их принадлежит к оседлому населению и занимается торговлей.

Из-за позднего времени Ниоро, город коммерсантов, оказался для нас негостеприимным. Измученные дорогой, мы очень хотели принять душ и поскорее лечь спать. Но ночлежка для путешественников — эдакий глиняный караван-сарай из восточной сказки, на который нам указал прохожий, — надежно задраила окна и двери. К тому же, узнав, что там нет ни света, ни воды, мы отправились в поселок канадских строителей (они ведут дорогу от Ниоро до Бамако). Но и там все давно уже спали. Наскоро поев, нам пришлось устраиваться на ночь в УАЗике.

При утреннем свете Ниоро выглядел куда приветливее. От рыночной площади расходились в стороны сравнительно чистые улицы. Утро было Прохладным (сказывалась близость пустыни), и население куталось в одежды с головой. Бросилось в глаза почти полное отсутствие легковых автомобилей. Какие дороги — такие и машины. Еще одна примечательная черта в сравнительно небольшом городе — множество магазинов и лавок. Именно сюда везли товары попавшиеся нам на дороге грузовики.

В этих местах, на границе современных Мавритании и Мали, располагалось средневековое государство династии сонинке (сараколе)[12] Диавара со столицей в городе Диара, находившемся на северо-востоке от Ниоро. Эта территория веками была театром военных действий. Тукулеры Сенегала воевали против сонгаев, фульбе — против марокканцев. Воинственный Эль-хадж Омар, глава государства тукулеров, сделал Ниоро своим плацдармом перед тем, как обосноваться у слияния Нигера и Бани. И уже когда в конце ХIХ в. французы прочно закрепились в Каесе (в 270 километрах от Ниоро), город еще сравнительно долго продолжал оставаться вотчиной тукулеров.

И все-таки сегодня Ниоро — это прежде всего столица сонинке, основное население которых сосредоточено вдоль границы с Мавританией от округа Нампала на востоке до стыка сенегальской, малийской и мавританской границ на западе. Сараколе, как называют сонинке многие малийцы, очень предприимчивый народ. Они составляют Преобладающую часть Малийских коммерсантов, разного рода маклеров, владельцев различных ателье, автозаправочных станций и т. д. Крайне распространенную среди сонинке фамилию Диавара вы увидите не только на каждой второй вывеске в Ниоро, но и повсюду в стране, в самых отдаленных ее городках. Зайдите на Большой рынок в Бамако и громко позовите:

— Диавара!

И тут же откликнутся сразу несколько человек. За предприимчивость, деловую сметку, умение ловко торговать малийцы прозвали сараколе «черными евреями».

Главное богатство средневековых сараколе — здешние медные рудники — давно исчерпано и заброшено. Ниоро с его маленьким аэропортом стал теперь лишь торгово-перевалочным центром для этих труднодоступных окраин Мали и для приграничных населенных пунктов Мавритании, не имеющих надежных коммуникаций со своей столицей. Никакой промышленности здесь нет. Сельское хозяйство в условиях засухи дает самые жалкие результаты. В деревнях вокруг Ниоро мы видели небольшие, тщательно обработанные и поливаемые из калебасов огороды. Но солнце иногда полностью выжигает всходы, сводя на нет все усилия крестьян. Поэтому население района, состоящее по преимуществу из сонинке, мавров, а также тукулеров и фульбе, уезжает на заработки в Сенегал, на Берег Слоновой Кости и даже во Францию. Здесь можно встретить целые семьи, которые живут в значительной степени за счет средств, присылаемых им родственниками из-за границы.

В лицее Ниоро преподает русский язык большой друг Советского Союза учитель Ба Диаките. Он выпускник отделения русского языка и литературы Педагогического института Бамако. Диаките горячо интересуется всем, что касается нашей страны. Он собрал большую библиотеку литературы из СССР и организовал в Ниоро читальный зал советской литературы. Пока я работал в Мали, мы состояли с ним в постоянной переписке. Ба писал мне на русском языке интересные трогательные письма о своей работе и жизни. Поэтому маленький далекий и ничем особым не примечательный Ниоро для меня навсегда останется прежде всего городом, где живет и работает симпатичный, славный Ба-Диаките.

НА СЕНЕГАЛЕ И БАФИНГЕ

Ниоро соединен с Каесом выбитой, но сносной, по малийским понятиям, дорогой, пересекающей небольшой массив, который еще нельзя назвать настоящими горами, но слова «холмы» уже недостаточно, чтобы обозначить нагромождения серых выветренных камней, с которых долго и осторожно спускаешься по серпантину. Я много раз слышал, что в этих местах до сих пор еще водятся львы. Может, это львы Тартарена, но изобилие обезьян сразу же бросается в глаза. Однажды на дороге мы увидели довольно крупную черную кобру. И хотя в этих местах тоже чувствовалась засуха, пейзаж уже не был таким мрачным, как по дороге на Ниоро. Чаще попадалась зелень, на самом дне сравнительно глубоких долин текли тоненькие ручейки, чувствовалась близость большой реки.

И она появилась перед нами в самом Каесе. Река Сенегал разрезает город на две части. Ее берега соединены старым каменным мостом, близ которого в сухой сезон идет бойкая коллективная стирка белья. По наиболее глубокой части реки скользят парусные лодки. Даже в сухое время года это место в городе являет собой живописнейшую картину, а когда наступает сезон дождей, Сенегал предстает во всей своей величественной красе и его воды поднимаются почти к самым домам.

Каес в конце прошлого века был административным центром Французского Судана. В нескольких километрах выше Каеса по течению реки еще сохранился форт Медин, построенный в 1855 г. французами, к тому времени уже обосновавшимися на территории современного Сенегала. Колонизация этих мест связана с ожесточенным сопротивлением населения французам. Колонизаторы были вынуждены вести войну как с организованными армиями Эль Хаджа Омара и Самори, так и с отдельными племенами, нападавшими на французские посты.

Во многих работах французских африканистов сопротивление местного населения долгое время преподносилось как проявление кровавого варварства, препятствовавшего внедрению цивилизации на континенте. После достижения африканскими странами политической независимости стало ясно, что неоколониальные порядки дают ничуть не меньше доходов бывшей метрополий, чем прежние отношения с Африкой, а поскольку симпатии всего прогрессивного человечества на стороне освободившихся стран, французские авторы, отдавая дань времени, хотя и сдержанно, но в целом уважительно стали оценивать борьбу африканцев за свою свободу.

Роль Каеса как колониальной столицы наложила отпечаток на облик его старой части: массивные каменные здания, какие встретишь далеко не в каждом малийском городе, католическая церковь, железнодорожный вокзал.

После перенесения в начале века столицы колонии в Бамако бывшая столица стала приходить в запустение. Спросите сегодня любого малийца, что за город — Каес, он вам сначала ответит, что там очень жарко, а потом добавит, что это родина президента страны Мусы Траоре. Действительно, об этом забытом богом уголке Западной Африки, пользующемся славой одной из наиболее жарких точек континента, много не расскажешь. Маленькая ТЭС, которая не в состоянии обеспечить электричеством весь город, и ГЭС Фелу, бездействующая каждый год примерно с марта по июнь, когда уровень воды в реке падает настолько, что останавливаются турбины. В эти месяцы в Каесе начинается сущий ад. Даже малийцы из других районов страны остерегаются в этот период посещать город, боясь жары. На рынке в изобилии продаются изделия местных ремесленников, но что касается продовольствия, то его количество в полной мере отражает засушливую ситуацию в стране. Продуктов очень мало, и они дорогие.

С наступлением сезона дождей жизнь в Каесе несколько активизируется. Вода в реке поднимается и, пенясь, переливается через мост. Более или менее стабильно работает гидроэлектростанция, покрываются листвой деревья, которых в городе не так уж много.

В 1972 г. в Бамако вышла двухтомная книга Рокьяту Н’Дяя Кейты «Каес и Верхний Сенегал». Автор собрал статистический материал, который дает подробную социальную картину Каеса и всей области. В частности, он приводит довольно удручающие данные о смертности и заболеваниях в этих краях. Думаю, на сегодня они не изменились к лучшему. В Каесе областной госпиталь на 150 коек едва справляется с потоком больных, многие из которых лежат на циновках в проходах и на верандах. Часто больных везут сюда за сотни километров из бруссы или отдаленных окружных центров. Мы сами с трудом добрались до Каеса из-за плохих дорог. После путешествия едва держались на ногах. Можно себе представить, что чувствуют тяжелобольные люди, которых в жару везут в Каес на телегах или грузовиках.

В Каесе в сложных условиях жили и работали советские врачи Станислав Осадчий и Валерий Чернушенко. Их поселили в сильно обветшавшей бывшей французской казарме. Главная трудность, с которой они сталкивались на работе в областном госпитале, — это перебои с водой и подачей электричества. Привозимую в госпиталь речную воду сначала кипятят, а затем фильтруют. Пропускная способность одного фильтра позволяет за день набрать лишь ведро воды. Когда отключают электричество — а это приходится на самый жаркий сезон, — кондиционеры и холодильники становятся такими же бесполезными, как и овчинные тулупы.

Хирург С. Осадчий — единственный на всю первую область — часто был вынужден оперировать при свете керосиновых фонарей. Иногда операционный стол выносили и освещали светом автомобильных фар.

Рентгенолог Валерий Чернушенко в шутку называл своего коллегу «фронтовым» хирургом. Сравнение довольно меткое, если иметь в виду не только «фронтовые» условия работы, но и то, что ему пришлось забыть о своей специализации на полостных операциях. Здесь на Станислава возлагали и полостные, и урологические, и гинекологические, и травматологические операции. При этом ни врача-анестезиолога, ни соответствующей аппаратуры в госпитале нет.

— Ничего, приспособился, — заметил Станислав. — Если бы мне раньше сказали, что буду делать успешную резекцию кишечника при свете керосиновых фонарей под местной анестезией, то не поверил бы. А теперь мои рассказы о здешних операциях будут восприниматься дома как повести барона Мюнхгаузена. Больные часто поступают к нам в крайне тяжелом состоянии, когда для их спасения требуются современное оборудование и врачи-специалисты. Нас же здесь только двое. Из малийского персонала у педиатра высшее образование, остальные медики — со средним. Поэтому нам приходится заниматься буквально всем.

Обо всем этом Станислав и Валерий рассказывали спокойно, с чувством юмора. Их не пугали трудности, они были увлечены своей работой и вовсе не считали, что совершают что-то героическое. Я пишу об этом не потому, что хочу превознести заслуги наших советских специалистов, работающих за рубежом. Я считаю, что во взаимоотношениях с развивающимися странами, которым наша страна приходит на помощь, мы чересчур уж многое привыкли списывать на отсталость или наличие экономических проблем в этих странах, забывая, что помощь и солидарность дают наибольший эффект, когда они основаны на взаимном уважении.

Советские врачи трудятся во многих горячих точках планеты. Иногда оперируют в условиях военных действий. В Мали я познакомился с советскими врачами, лечившими в полевом госпитале партизан Гвннеи-Бисау во время их освободительной борьбы против португальских колонизаторов. В данном случае понятны трудности, с которыми им приходилось сталкиваться. Но Мали ни с кем не воюет, Каес — один из самых мирных уголков Африки. И я часто задавался вопросами: что мешает создать элементарные условия жизни советским специалистам, особенно врачам, работа которых ведется по линии безвозмездной помощи? Почему так происходит? Чем бывает вызвано подобное безразличие властей? Ведь уровень медицинского обслуживания только выиграет, если врачам создадут нормальные условия для жизни и работы.

Видимо, однозначного исчерпывающего ответа на эти вопросы дать нельзя. Слишком много разных факторов в данном случае играют свою роль. Однако на первый план все же заметно выдвигается социально-политический аспект проблемы. Основы народного здравоохранения Мали закладывались в первые годы независимости страны и явились очень важным для молодого африканского государства социальным завоеванием. Было создано министерство здравоохранения, которому подчинялась централизованная государственная структура медицинских учреждений. Торговое общество «Фармаси попюлер» («Народная аптека») стало составной частью госсектора. Несмотря на бедность и прочие проблемы малийского здравоохранения, население получало медицинскую помощь по доступным ценам и могло реально рассчитывать на власти в том, что касалось контроля за работой конкретных медицинских учреждений.

Шли годы. Многое изменилось в стране. Коррупция постоянно подтачивает государственные службы, в том числе медицинские. Сегодня в стране все чаще и чаще раздаются голоса в пользу «приватизации» системы здравоохранения. Коммерческие веяния очень по душе занимающей все более прочные позиции торговой буржуазии, которая проникла до высших инстанций государства и оказывает на власти все большее влияние. Отсюда безразличие к тому, что происходит на местах, особенно отдаленных от столицы.

Будущее города, как и всей первой области, связано с плотиной Манантали, которая возводится южнее Каеса, на реке Бафинг — истоке Сенегала. Строительство осуществляется с иностранной помощью в рамках программы Организации по освоению бассейна реки Сенегал (ОМВС), в которую входят Мали, Сенегал и Мавритания. Плотина будет одной из крупнейших на Африканском континенте. Она позволит оросить 255 тысяч гектаров земель, сделает круглогодичным судоходство по Сенегалу от порта Сен-Луи на побережье Атлантики до Каеса, что очень важно для Мали, не имеющей выхода к океану.

Мы посетили стройку. Зрелище, по африканским меркам, грандиозное. Огромные грузовики подвозили к котловану скальный грунт. Через Бафинг была перекинута подвесная дорога, созданная по оригинальному проекту. Шла укладка первого бетона.

Западногерманский инженер Ерн Асман, один из руководителей стройки, любезно вызвался быть нашим гидом. Он провез нас по всему строительству. С высокой скалы мы увидели котлован с копошащейся на его дне техникой. Ерн Асман рассказал нам о проблемах и перспективах стройки. Оказывается, чтобы обеспечить круглогодичное судоходство на реке, мало построить плотину, нужно еще провести огромный объем взрывных работ по устранению подводных скал. В далекой перспективе в Манантали будет построена гидроэлектростанция, что позволит начать разработку полезных ископаемых. Пока этот вопрос еще не встает, так как из-за отсутствия промышленности было бы просто некуда употребить огромное количество электроэнергии.

Я обратил внимание на то, что среди руководителей стройки нет ни одного малийца, и сказал об этом господину Асману. Поправив очки, инженер ответил:

— Видите ли, мы заключили контракт на определенный конкретный срок и на конкретные фонды. После того как этот срок истечет, мы отсюда уедем. При этом мы уложимся в средства, отведенные для строительства плотины. Но мы гарантируем успех лишь в том случае, если все будет в наших пуках.

Решив, что с моей стороны будут возражения, Асман добавил:

— Знаю, у вас на языке сейчас так и вертятся слова «империализм», «неоколониализм», «угнетение народов развивающихся стран»… Я не силен в политике, но считаю себя квалифицированным техническим специалистом и могу сказать со всей уверенностью, что, если мы не будем контролировать положение, коррупция на разных уровнях сорвет все наши планы. Я приведу вам лишь один пример. У нас очень строгий контроль за расходованием материалов. И стройка и склады охраняются. И тем не менее каждое утро мы видим, что в рабочем поселке за ночь вырастают все новые и новые дома, на сооружение которых идет цемент. Следовательно, те, кто нами уполномочен осуществлять учет и контроль, находят способ незаконно сбывать принадлежащий стройке цемент. Ни увольнения, ни наказания должных результатов не дают. Нам рекомендуют новых людей на место уволенных, но все повторяется сначала. Вот почему мы предпочитаем всем руководить сами, пока не сдадим малийской стороне полностью готовый объект.

Конечно, в словах Ерна Асмана была горькая доля правды, хотя он умолчал о том, какой куш сорвет фирма на дешевой рабочей силе и насколько возрастет внешний долг трех стран ОМВС. К сожалению, коррупция стала настоящим национальным бедствием для многих африканских стран. Она наносит колоссальный ущерб развитию континента, иногда сводит на нет международную помощь. На рынке и в частных лавках Мали часто можно купить продукты, на упаковке которых стоит клеймо «Бесплатная помощь». При посредстве ловких чиновников они перекочевывают в руки еще более ловких коммерсантов. Однажды мы с товарищем искали для него в одном из новых кварталов Бамако недорогой, скромный дом, который он хотел арендовать. Приятель-малиец, взявшийся нам помочь, указывая на несколько роскошных вилл, похожих на восточные дворцы в миниатюре, сказал:

— Эти прекрасные дома называются «виллы международной помощи» или «виллы засухи».

— Что это означает? — поинтересовался я.

Дело в том, что они построены государственными чиновниками, ответственными за распределение безвозмездной внешней помощи.

Вернувшись из поездки в Каес, я рассказал о своей беседе с Асманом одному моему малийскому другу, выпускнику советского вуза, человеку, искренне болеющему за судьбу родины. Подумав, он заметил:

— К сожалению, этот немец во многом прав. Состояние дел в нашей стране далеко не блестяще. Двадцать с лишним лет независимости, а результаты не такие уж большие, каких следовало бы ожидать. И многие наши собственные недостатки часто пытаются объяснять тяжелым колониальным наследием, в то время как засуха и несчастья народа для некоторых стали золотым дном.

Природа той части области, где находится Манантали, резко отличается от районов Диема и Ниоро, со стороны которых мы прибыли в Каес. Вместо уныло-мертвого, желтого пейзажа — поросшие лесом скалы, водопады, изобилие животных. Дикие кабаны, антилопы, сервалы — их можно увидеть совсем рядом с извилистой дорогой. Воды Сенегала даже в сухой сезон обеспечивают бурное произрастание зелени на плодородной почве.

Я не случайно нарисовал две разные картины первой области Мали. В районе Бафулабе, где взору путешественника предстает великолепный африканский пейзаж, деревни, расположенные у самой воды, почти так же бедны, как и в районе засушливого Ниоро. Здесь весьма мало возделанных полей. Эти места в Мали принято воспринимать как исключительно охотничьи, и, несмотря на различные ограничения, касающиеся охоты, тут круглый год стреляют дичь как местное население, среди которого много профессиональных охотников, так и любители охоты из разных районов страны и даже иностранцы. С одной стороны, столь однобокий подход к редкому в Мали оазису настоящей суданской природы грозит уже в недалеком будущем серьезными экологическими последствиями. С другой — местное население, несмотря на благоприятные природные условия, так же как и население самых засушливых районов страны, фактически не участвует в проведении в жизнь той политики достижения продовольственного самообеспечения, которую наметило руководство Мали. И это, к сожалению, проблема общая для многих африканских стран.

Самые благие намерения и большая внешняя помощь останутся бесперспективными до тех пор, пока эти страны не начнут решать задачу вовлечения широких масс населения в общественно полезный труд и не создадут условий, при которых оно будет заинтересовано в этом труде. Конечно, это сложная задача, и ее не разрешить одними директивами. Нужны целенаправленная работа, разнообразные экономические и социальные мероприятия, учитывающие местные традиции, экологическую специфику, нужен строгий контроль за распределением и использованием внешней помощи. Только тогда в странах, подобных Мали, можно будет говорить о действительно эффективном развитии, даже несмотря на сложные природные условия.

Пока правительства Африки не сделают все от них зависящее, для того чтобы опереться на собственные силы, Запад будет активно использовать различные виды помощи, в первую очередь продовольственную, чтобы оказывать политическое давление на страны континента, вмешиваться в их внутренние дела, не давать им самостоятельно высказываться по принципиальным вопросам, касающимся международных отношений. Один из примеров тому — опубликованный в начале 1984 г. и представленный администрацией Рейгана на рассмотрение Конгресса США проект американской помощи зарубежным странам, который западноафриканский еженедельник «Африк нувель» с возмущением назвал «прикрытием американских интересов в районах, расцениваемых Соединенными Штатами Америки в качестве стратегически важных».

«ГРИОТЫ НЕ ВЕДАЮТ ЛЖИ…»

— Мы — гриоты — хранители истории, хранители многовековых тайн. В искусстве слова для нас нет секретов. Без нас имена королей канули бы в века. Мы — живая память человечества. Мы оживляем деяния королей в глазах молодых поколений, чтобы их жизнь служила им примером, ибо, хотя мир и стар, будущее вырастает только из прошлого. В наших словах нет лжи. Это слова наших отцов, сказанные им нашими дедами. Гриоты не ведают лжи — такие слова речитатива громко выкрикивал, сидя в тени глиняной хижины, гриот Джиги Диабатэ, перебирая струны старой коры[13]. При этом певец-сказитель откинул голову назад и зажмурился.

Гриот Джиги Диабатэ поселился в Нюмале недавно. Родом он из Гвинеи. В Стране Манде (так еще и сегодня называют в Западной Африке район, расположенный на плато Мандинг к юго-западу от малийской столицы Бамако и захватывающий часть территории соседней Гвинеи) население очень просто относится к государственным границам. Здесь живет народ малинке, входящий в языковую группу манде. Предки нынешних малинке, средневековые мандинги, населяли небольшие королевства До и Кри, входившие в состав Ганы, первого крупного государственно-политического образования в Западной Африке. Район, приблизительно совпадающий с территорией До и Кри, принято называть Страной Манде. Малийские малинке, проживающие в этом районе, имеют родственников в Гвинее. Те и другие свободно ходят друг к другу в гости, участвуют в сельских празднествах на территории соседнего государства.

Так, однажды Джиги случайно попал на какой-то праздник в деревню Нюмала. Место, где расположена деревня, — у подножия красивых, поросших лесом скал — ему понравилось, и он попросил разрешения у здешнего совета тут поселиться. Нюмала находится у самой границы. Стоит перевалить через скалу и немного пройтись небольшой лесистой долиной — и ты уже в Гвинее. Так случилось, что в Нюмале и соседних деревнях давно не было своего гриота. Мандингов, жителей деревни, всегда гордившихся тем, что они верно хранят традиции предков, это очень беспокоило. Поэтому Джиги легко получил разрешение поселиться здесь, а также место для строительства дома.

Родовые фамилии в Западной Африке — весьма интересный источник информации для этнографов и историков. В Мали, Гвинее, Верхней Вольте, Нигере, БСК и ряде других государств сразу бросается в глаза частое повторение одних и тех же фамилий. Во многих случаях это объясняется тем, что та или иная фамилия выражает древнюю принадлежность к этнической группе или к одной из социально-профессиональных каст.

Слово «каста» активно употреблялось и употребляется африканистами в работах, посвященных Западной Африке. Сегодня многие африканские ученые возражают против этого термина, аргументируя свое несогласие тем, что его изначальный смысл, связанный с очень специфической структурой индийского общества, никак нельзя переносить на Африку. Малийские специалисты, например, предлагают местный термин «ньямакала», который приблизительно означает: «социально-профессиональная группа». Видимо, ученые имеют на это основания, но я здесь буду придерживаться привычного слова «каста».

Если, например, фамилия Тункара у сонинке происходит из древней Ганы и свидетельствует о принадлежности к королевскому роду, то Диабатэ испокон веку были гриотами.

Касте гриотов, профессиональных певцов-сказителей, принадлежит совершенно особое место в истории Западной Африки. В традиционной кастовой иерархии они стояли на самой последней ступени. В то же время традиционные африканские правители всегда держали при себе гриотов, советовались с ними по важным вопросам, обращались к их памяти как к энциклопедическому справочнику, доверяли им воспитание наследников трона. Из-за отсутствия письменности у африканских народов гриоты были хранителями их духовной культуры, которая передавалась из поколения в поколение.

В последние годы снова возрос интерес к искусству гриотов. Объясняется это в первую очередь тем, что в независимых африканских государствах ученые пытаются поглубже заглянуть в доисламский период истории Африки. Первыми письменными источниками о народах Черной Африки были средневековые хроники арабских путешественников. В колониальный период их дополнили исследования европейцев. Традиционные сказания гриотов, относящиеся к более ранним периодам африканской истории, многими учеными всерьез не воспринимались и считались мифами. К этому надо добавить усердно насаждавшуюся колонизаторами теорию о том, что в Африке не было и не могло быть никаких древних цивилизаций, самобытной культуры и вся сколько-нибудь заслуживающая внимания история континента начинается лишь с прихода европейцев.

Сегодня в исторических исследованиях в Африке все большее значение приобретает устная традиция, тем более что археология в Западном Судане из-за преимущественно глиняной, быстро разрушаемой временем архитектуры часто дает небогатые результаты. Отрабатываются наиболее рациональные и объективные методы исследований устных памятников. В последнее время совершенствованию методики изучения устной традиции посвящаются научные симпозиумы. Ряд африканских исследователей считают, что устная традиция уже выделилась в особую отрасль исторических наук. В Национальном институте гуманитарных наук в Бамако есть специальный отдел устной традиции. Замечательная находка американскими археологами старого Дженне, упоминавшегося ранее только в сказаниях гриотов и считавшегося выдумкой, — еще одно свидетельство того, что необходимо по-новому взглянуть на значение устных источников.

Знанием многих фактов о Стране Манде, тесно перемешавшихся с художественным вымыслом, мы также обязаны гриотам, хранителям мудрости.

В Мали не редкость встретить гриота, который торжественно повествует:

— Пусть услышит меня тот, кто хочет познать. Я поведаю вам историю мандингов. Слушайте меня, сына черного народа Манде. Я расскажу о Сундьяте Кейте, об отце страны саванн, о предке тех, кто натягивает луки, повелителе ста побежденных королей. Я расскажу о Сундьяте, чьи подвиги еще долго будут поражать людей. У этого человека было много имен, против него бессильно колдовство. Он великий среди королей, несравненный среди людей. Его любил бог, потому что он был последним из великих воителей, отцом народа мандингов. Он принес с собой мир.

Джиги Диабатэ исполнял песню под звуки коры — инструмента с длинным, слегка изогнутым грифом и резонатором из огромного калебаса. Кора — неизменный спутник гриота. Старики Нюмалы мерно покачивали головами в такт музыке, слушая историю своего прославленного предка Сундьяты Кейты.

ПРИНЦ-ЛЕВ, ИЛИ ЧЕЛОВЕК НОЧИ

Сундьята Кейта, основатель древней великой империи Мали, давшей имя сегодняшней республике, был двенадцатым сыном правителя Манде Наре-Фамагана, царствовавшего в начале XIII в. К тому времени от былого могущества Ганы оставались одни воспоминания. Королевства, некогда составлявшие Гану, вошли в полосу беспрерывных междоусобиц. Особенно острые противоречия существовали между государствами Манде и Сосо. Королевство Сосо достигло большого политического и военного расцвета. Сумангуру Канте, правитель Сосо, вел завоевательные войны против своих соседей и стремился уничтожить правившую мандингами династию Конате. Эта династическая фамилия при Сундьяте преобразовалась в Кейта, что значит «Наследник».

В те времена королевскую фамилию носили все представители огромного традиционного африканского клана. По принадлежности к правителю она давалась и слугам, и воинам, и рабам. Поэтому число людей с фамилией Кейта за время правления династии значительно выросло. Эта фамилия и сегодня является одной из наиболее распространенных в Мали среди малинке. И так получилось, что моим консультантом в вопросах истории возникновения империи Мали тоже оказался Кейта — Бубакар Кейта, заведующий отделом антропологии Национального института гуманитарных наук, кандидат исторических наук, выпускник Ленинградского университета.

По словам Б. Кейты, Сосо для своего времени было социально-политическим формированием с наиболее совершенной государственной организацией. Тогдашний уровень развития его структуры вызывает удивление. Умный и ловкий Сумангуру хотел расширить пределы своих владений и создать новое великое государство в Западном Судане. Устная традиция свидетельствует, что он попытался объединить под властью Сосо разрозненные провинции. Однако правители этих небольших государств не захотели делиться властью с королем Сосо, и Сумангуру начал создавать империю огнем и мечом. Если принять во внимание жестокие нравы средневековья, то можно себе представить, ценой каких жертв обошлась народу такая политика. Он не останавливался ни перед чем, и главной помехой на его пути были вожди Страны Манде, также стремившиеся к экспансии.

Согласно устной традиции[14], Сумангуру после смерти Наре-Фамагана менее чем за год одного за другим убил одиннадцать его сыновей. В живых остался лишь слабый и болезненный принц Сундьята, который ввиду своих физических недостатков не казался Сумангуру сколько-нибудь опасным соперником. Но именно ему и было суждено принести вековую славу Стране Манде и народу мандингов.

Благодаря природной мудрости и неуемной энергии Сундьята быстро заявил о себе как о дальновидном вожде и человеке с железной волей. Недаром его имя обросло пышными традиционными титулами, и в песнях гриотов его до сих пор называют «героем со многими именами». Происхождение самого имени Сундьята в разных устных и исторических источниках объясняется по-разному. У языков группы манде большое число диалектов — отсюда и разные этимологические толкования этого имени. Наиболее часто встречающиеся «сын буйвола», «принц-лев», «голодный лев». Последнее, как утверждают, подразумевает «льва, жаждущего мести».

Создав сильную и дисциплинированную армию, Сундьята завоевал несколько соседних территорий, вожди которых много страдали от жестокого правителя Сосо. Без особого сопротивления они признали владычество Манде и включили свои войска в армию Сундьяты.

В 1235 г. состоялась битва у Кирины (на территории современной Мали — к северо-востоку от Бамако), которую гриоты торжественно воспели в своих сказаниях. Малийцы, часто сравнивающие Сундьяту с Александром Македонским, высоко оценивают значение этого сражения и иногда приравнивают его к битве Александра при Гавгамелах.

Армия Сумангуру была разгромлена, при этом сам он погиб, а столица его разрушена до основания. Сундьята присоединил к своему королевству все вассальные территории Сосо.

В 1240 г. Сундьята захватил столицу древней Ганы Кумби-Сале (юг современной Мавритании), превратив свое обширное государство в империю Мали, распростершуюся от Сахары до зеленых лесов нынешней Гвинеи и от Атлантического побережья до среднего течения реки Нигер.

Расширив владения Манде, колыбели Мали, Сундьята построил у впадения в Нигер его правого притока Санкарани новую столицу своей империи, которая получила название Ниани. Сундьята был мусульманином. Как и его предшественники, короли Манде, он принял ислам скорее из политико-дипломатических соображений, ведь ему необходимы были хорошие межгосударственные и торговые отношения с сильными мусульманскими странами Севера Африки и Ближнего Востока.

В то же время мусульманство для правителей Черной Африки являлось в некотором роде признаком верховной власти. Они как бы приобщались к более развитой культуре арабского мира. При этом они оставались анимистами, причем, как утверждают, наиболее посвященными в тайны традиционных культов. Магия, языческие церемонии были неотъемлемыми атрибутами главы государства. По одному из этимологических толкований слово «Сундьята» значит «Человек ночи», т. е. «Приобщенный к тайным знаниям».

Сильное впечатление производил на современников и на более поздние поколения жителей Западного Судана несомненный военный талант Сундьяты. Именно военные подвиги в первую очередь воспеваются гриотами. И в этом отношении можно полностью согласиться с мнением французского ученого Делафоса, который утверждал, что, стремясь как можно ярче подать личность Сундьяты, они приписали ему часть подвигов, совершенных его последователями, которые также много способствовали упрочению империи.

Бубакар Кейта в беседах со мной особенно подчеркивал тот факт, что, создав большую и сильную империю, Сундьята дал новый толчок развитию государственности в Африке. Объединив разрозненные земли, он стал уделять внимание сельскому хозяйству. При нем активно внедрялась такая культура, как хлопчатник, развивалось домашнее птицеводство. Все это способствовало экономическому процветанию страны. Путешественники в своих записках отмечали порядок и безопасность, царившие на территории империи. В Мали иностранцев поражали приветливость и гостеприимство населения. Именно это, по мнению Бубакара, а не воинственный дух — главное наследие, завещанное своему народу великим Сундьятой, и оно — в крови малинке.

НА ЗЕМЛЕ СУНДЬЯТЫ

В справедливости слов Бубакара Кейты я убедился сразу, как только, проделав с группой советских товарищей стотридцатикилометровый путь по тряской латеритовой дороге и перевалив через хребет невысоких гор, наш УАЗик прибыл в Нюмалу, Едва я ступил на землю древней Манде, как в руках у меня оказался большой длинноногий петух. Его преподнесли мне старейшины деревни в знак особого уважения к гостям. Держа в руках вырывающегося и кричащего диким голосом петуха, похожего на маленького голенастого страуса, я растерянно слушал длинную приветственную речь Джиги Диабатэ, тщательно переводимую нам с языка малинке на французский служащим из Бамако Мустафой Сисоко, сопровождавшим нас в поездке. Пришлось собрать все свое красноречие и долго и витиевато отвечать на приветствие. По тому, как одобрительно смотрели на меня старики, я понял, что они оценили мои усилия и в дальнейшем мы найдем с ними общий язык.

Староста Нюмалы Кекоро Сисоко, отец нашего Мустафы, указав сыну на привязанного к манго большого барана, что-то сказал ему и попросил перевести его слова. Выяснилось, что мужчины деревни отправились в горы, где паслось стадо, чтобы привести и забить для нас бычка. Староста заранее просил извинения, если им вдруг не удастся его найти. Тогда придется забить барана. Мы наперебой стали уговаривать сохранить жизнь и бычку и барану, но хозяева нас явно не понимали.

Гостей провели в круглое, чисто выметенное глиняное строение с конической островерхой соломенной крышей. Благодаря тому что двери располагались одна против другой, в доме чувствовался постоянный поток воздуха и, несмотря на сорокаградусную жару, было относительно прохладно. Хозяева устроились на шкурах на полу, а гостям предложили стулья. Строение оказалось залом, где обычно происходили различные деревенские сходки. Теперь нам предстоял второй, наиболее основательный и важный обмен приветствиями. Старики сидели не шелохнувшись, пока Джиги произносил вдохновенную речь. Импровизировал он великолепно, и я забеспокоился, сумеем ли мы, привыкшие к бумажкам и шпаргалкам, достойно ему ответить. Мне особенно запомнились такие его слова:

— Город Москва находится далеко от нас. Мы его никогда не видели. И скорее всего никогда не сможем посмотреть. Но мы любим этот город, потому что там живут наши друзья. Они действительно наши друзья, а свидетельство тому то, что мы принимаем их в наших домах, и этому не могут помешать ни разный цвет нашей кожи, ни разные языки, на которых мы говорим, ни то, что Москва — большой город, а Нюмала — всего лишь деревня. Наши друзья — хорошие люди. Так сказал нам Мустафа, а все хорошие люди — всегда наши друзья.

Зная, как высоко в Мали ценится вежливость, мы постарались в ответной речи выразить хозяевам свою благодарность и уважение.

Наконец нам отвели два дома. В одном никто не жил, и он специально предназначался гостям. Другой нам любезно освободила молодая супружеская чета.

Войдя в дом для гостей и оглядевшись, я был поражен, когда увидел, что с противоположной стены на меня с известного каждому советскому человеку плаката в упор смотрела Родина-мать. Вся комната была оклеена плакатами, рассказывающими историю нашей страны: ликвидация безграмотности, коллективизация, индустриализация, Великая Отечественная война, освоение космоса… Как все это оказалось здесь? Выяснилось, что в прошлом году Мустафа, представитель Нюмалы в Бамако, привез их с выставки, которая проводилась на курсах русского языка. И старики решили: такие красивые картины могут украсить комнату для гостей.

Каждой «большой семье» принадлежит группа хижин, расположенных в некотором отдалении одна от другой. Как и в любой малийской деревне, здесь тоже посреди — площадь. Поскольку мы приехали днем, мужчин в деревне почти не было… Большинство из них трудились в поле. В Нюмале остались только ремесленники и крестьяне, занятые на строительных работах.

В деревнях малинке в определенной мере сохранилось профессионально-кастовое разделение труда, благодаря которому деревня обеспечивает себя почти всем необходимым. Здешний кузнец делает все — от ножей до пуль для охотничьих ружей. Плотник выполняет для всей деревни любые работы по дереву. Кстати, в деревне долгое время не было плотника. Его разыскали в соседнем округе и пригласили поселиться с семьей в Нюмале. Есть здесь и свой ткач, и свой портной и т. д. Есть, конечно, и новшества. Гриот не только поет песни и рассказывает истории, ему еще приходится работать в поле. Приятной неожиданностью было увидеть в доме местного портного швейную машинку Подольского завода. Сырье и инструменты для ремесленников приобретаются в Бамако на деньги, вырученные от продажи кукурузы, арахиса, манго, ананасов. Нюмала и соседние деревни участвуют в одной из операций развития, о которых мы уже говорили. Эта операция называется «Верхняя долина Нигера». Ее специализация — арахис, хлопок, рис, табак. Но относительная труднодоступность здешних деревень, ютящихся среди скал, невозможность применения каких-либо простейших механических средств для обработки земли и использования тяглового скота на разбросанных по горным склонам полях в значительной мере способствовали сохранению традиционного общинного уклада и полунатурального хозяйства. Главным орудием труда остается даба — мотыга с коротким массивным черенком, а главными средствами орошения — дождь во влажный период и глубокий колодец с ведром на веревке — в сухой.

Малинке, в свое время ожесточенно сопротивлявшиеся французским колонизаторам, питают изрядное недоверие к иностранцам с Запада, что побуждает их к определенной сдержанности в отношениях с представителями операции «Верхняя долина Нигера». Поэтому практичные крестьяне через посредника сбывают, минуя агентов «операции», часть своей продукции на рынках Бамако, куда раз в неделю отправляется нанятый ими грузовик.

Обработка местных каменистых почв очень трудоемка. Когда братья Мустафы отвели меня, взмокшего и запыхавшегося, на свое уже убранное поле, расположенное в скалах, мне понадобилось напрячь все мое воображение, чтобы представить, что на этой крутизне среди разбросанных тут и там бурых морщинистых камней в сезон дождей зеленеют посадки кукурузы, проса или арахиса. Зато у крестьян малинке есть одно преимущество — дождей здесь выпадает несколько больше, чем в других районах Мали.

В сухой сезон внимание крестьян переключается на манговый сад и ананасовую плантацию. В это же время они занимаются благоустройством деревни, ремонтом и строительством домов.

Мне повезло. В день нашего приезда в Нюмалу как раз достраивали дом, и я имел возможность детально рассмотреть все премудрости традиционной архитектуры.

Стены домов сооружены из кирпичей типа самана, изготовленных из банко. Поверх кирпичей наносят слой жидкой глины и тщательно сглаживают все неровности. Сверху готовые стены перекрываются толстыми бамбуковыми жердями. Затем насыпают слой глины, а потом «надевают» крышу. Сооружение крыши — целое искусство. Ее собирают на земле. Конический бамбуковый каркас крыши обвязывается снизу доверху аккуратными пучками толстой и длинной соломы. Конструкцию завершает хитроумная башенка из соломенного жгута. Затем для «жесткости» все это крест-накрест протыкается двумя острыми шестами. И наконец, человек десять — двадцать (в зависимости от размеров крыши) поднимают и «надевают» крышу на дом. Толстый слой соломы, воздух, свободно циркулирующий под крышей, глиняный потолок и толстые стены обеспечивают в хижине относительную прохладу даже в самое жаркое время года.

Здесь особенно бросалась в глаза (и мне уже с этим приходилось сталкиваться в других малийских деревнях) исключительная чистота территории деревни и домов — довольно приятный контраст с малийскими городами, по преимуществу неопрятными, изобилующими мусором. Утро в деревне начинается с того, что девушки метут вениками пространство между домами (дворов, как таковых, в отличие от деревень бамбара здесь нет) и возле хижины идет шумное купание детей. Личная гигиена, несмотря на примитивные условия быта, ставится здесь высоко. Кекоро Сисоко наотрез отказался фотографироваться, пока женщины не согрели ему воды для купания и он не надел чистое белье.

Любого иностранца, попавшего из Бамако в деревню малинке, удивили бы также воспитанность детей, их беспрекословное подчинение старшим. Детям приказали не беспокоить гостей, и они в отличие от назойливых столичных мальчишек скромно наблюдали за нами издали, стремясь не попадаться под ноги, хотя по их глазам было видно, как страстно желали они как-нибудь войти в контакт с тубабу. И лишь когда моя дочь проявила инициативу и подошла к ним сама, они дали волю детской непосредственности — шумно окружили ее, что-то болтали на малинке, протягивали ей свои незамысловатые игрушки и, взяв за руки, стали водить по деревне.

Наконец зажарили барана. И жены Кекоро принесли в наше временное пристанище огромное количество тазов, мисок и кастрюлек. Тут я вспомнил, как меня угощали в одном туркменском селе неподалеку от Ашхабада. Тогда хозяева, словно задавшись целью продемонстрировать нам с болгарским коллегой все возможности среднеазиатской кухни, в течение дня не выпускали нас из-за стола, неотступно потчуя то одним, то другим блюдом. Я испугался, что здесь повторится та же история. Когда мы попросили отнести назад хотя бы половину того, что нам предложили, женщины наотрез отказались. И дочка грустно сказала:

— Как хорошо, что они не зажарили бычка!

Уже изрядно поколесивший по Мали и в определенной мере привыкший к местным обычаям, я с интересом ждал, как будут есть из больших эмалированных тазов мои спутники, впервые попавшие в африканскую деревню. Но блюда оказались настолько вкусными, что мои товарищи быстро освоились, тем более что нам подали алюминиевые ложки и вилки — вещь неслыханная в малийской деревне. Зато жидкую и нежную кукурузную кашу, щедро сдобренную лимонным соком, мы ели с помощью галама — симпатичных ложек, сделанных из маленьких тыковок-калебасов.

Обессиленные обильным угощением, мы собрались было прилечь, по тут вновь появилась женщина с каким-то большим блюдом в руках. Один из нас жалобно запротестовал:

— Non! Non![15]

— Nono? — переспросила женщина и вышла на улицу.

Вскоре она вернулась с огромной кастрюлей горячего молока. Ноно на языке малинке значит «молоко».

Разумеется, это был праздничный обед, приготовленный специально для гостей. Повседневная пища здесь гораздо скромнее. По преимуществу это блюда из проса и кукурузы, похожие на кашу. Каждое утро, едва забрезжит рассвет, по всей деревне начинают раздаваться глухие удары. Это женщины толкут зерно для приготовления пищи. Зерно насыпается в большую деревянную ступу колон и размельчается с помощью длинных и тяжелых пестов, затем долго варится в воде.

Вечером в честь гостей было решено устроить «большой тамтам» — танцы на площади под барабан. Все население от мала до велика окружило площадь плотным кольцом. Два молодых парня, тамбуристы, сушили над костром кожу барабанов. Зычная дробь разорвала тишину. В круг впорхнули девушки в ярких длинных юбках. Босые ноги быстро замелькали в пыли, в грациозных ритмичных движениях взлетали вверх шоколадные руки.

Я не берусь описать, что такое африканский танец. Ни один фильм, самый совершенный, не передаст этого великолепия. Музыка, человек и природа превращаются в одно целое, и трудно сказать, какой из этих элементов важнее. В подсознании просыпается голос предков-язычников, и ноги, подчиняясь ему, начинают притопывать независимо от твоей воли.

Мне приходилось видеть на большой сцене профессиональные африканские ансамбли в красиво-экзотических, но часто выдуманных нарядах. Конечно, исполни ют они танцы с большим мастерством, но нет в этих танцах того незаменимого единства с природой, глиняными стенами деревенских домов, кривыми улочками африканских городов, которое и создает сам танец.

Передав грудного младенца старшим детям, зажмурив глаза, откинув назад голову и разбросав руки, пролетела по кругу босая женщина в пестрой юбке. Она в экстазе. Думала ли она о чем-нибудь? Или просто растворилась в ритме, перестав существовать?

Неподалеку от нее какая-то женщина (определить возраст малийских крестьянок очень трудно), размахивая широкими рукавами выцветшего платья, вытанцовывала такие стремительные па, что суетливый мальчишка в рваной футболке, трясшийся рядом с ней, не выдержал состязания и отскочил в сторону.

Двигаясь вдоль зрителей, танцующие девушки неожиданно накидывали цветной платок кому-нибудь на шею, и тогда человек обязан был войти в круг, чтобы проделать хотя бы несколько движений. Платок неумолимо приближался к нам, и вот уже мои друзья и дочь скакали под звонкие звуки тамтама, пытаясь подражать хозяевам. Как я ни старался прятаться с фотоаппаратами за спинами зрителей, меня тоже решительно вытащили в круг вместе с женой моего товарища, и она засеменила в центре площади. Что мне оставалось? Собрав все мужество, я проделал перед ней несколько вихляющих телодвижений из танца моей юности — твиста, — неожиданно вызвавших бурную реакцию зрителей, и, вытирая с лица пыль, ретировался. Мой хореографический номер произвел впечатление на девушек, открывавших танцы. Позже я заметил, как они в сторонке обсуждали меня и, извиваясь, как я, пытались повторить коронный трюк моих школьных вечеров — прогиб в спине.

Танцы продолжались почти до утра.

Верность малинке традициям своих предков особенно проявляется в их духовной жизни. Как мы уже знаем, ислам давно пришел в Страну Манде. И тем не менее он до сих пор не сумел овладеть умами и душами всех мандингов. В Нюмале есть маленькая деревенская мечеть, но многие жители деревни продолжают оставаться анимистами. Среди них живо поверье, что гордый дух Сундьяты не покинул эти места, а живет среди малинке. Именно он, по мнению стариков, помогал своему народу вести в конце прошлого века героическую борьбу против колонизаторов.

В деревнях малинке очень сильны общинные начала. Хотя институт традиционных вождей[16] давно упразднен, староста деревни Кекоро Сисоко и заседающие в совете старейшин его братья, в сущности, прямые потомки традиционной мандингской знати. Но это вовсе не означает, что старики Сисоко «узурпировали» власть в деревне. Здешний совет — выборный орган, а клан Сисоко пользуется заслуженным уважением. Сам Кекоро, несмотря на свои 70 лет, продолжает работать в поле, проделывая к нему ежедневный путь по горам в семь километров.

И хотя уже, наверное, можно говорить об определенном имущественном расслоении в деревне малинке, все-таки неизбежный, видимо, в будущем мелкотоварный уклад здесь еще не является преобладающим. При нынешнем порядке, в условиях сохранившихся общинных связей, исключается полное разорение крестьян. В трудные времена община помогает материально и физически наиболее слабым, берет на себя заботу о семьях, потерявших кормильца.

Каждая семья имеет свое поле и обрабатывает его, но в деревне немало общественных работ, в которых участвуют все. Если крестьянин строит дом, на помощь ему приходят не только родственники, но и свободные от другой работы соседи.

Незадолго до нашего приезда в Нюмалу ее жители закончили здесь строительство первой школы. Дети деревни еще никогда не посещали школу. Она строилась на общественные деньги, и в строительство внесли вклад все жители. Даже маленькие дети подносили кирпичи из банке, а старики выделяли из своего хозяйства птицу и скот, чтобы кормить работающих. Теперь длинная одноэтажная школа в несколько классов — предмет гордости крестьян. Гостей деревни в окружении толпы босоногих ребятишек обязательно ведут осматривать школу.

Расспрашивая об общинных порядках, я не удержался и задал вопрос:

— А не бывает ли так, что ленивый человек пытается уклониться от общественной работы или желает выбрать себе работу полегче?

Кекоро долго думал, а затем ответил:

— Бывает. Очень редко, и только среди молодых. Зрелые люди понимают, что в деревне жить трудно, не помогая друг другу.

— Интересно, как общество поступает с такими людьми?

— Мы отправляем их на работу, где они оказываются в зависимости от нескольких человек и работают вместе с лучшими работниками. Те не дают им лениться, да и они, боясь навлечь на себя их гнев, стремятся не отставать от них. В конце концов они начинают понимать, что общество надо уважать.

— А если все-таки такой человек так ничего и не поймет?

— Тогда в деревне он жить не сможет. Скорее всего убежит в город. В деревенском обществе можно жить, лишь трудясь сообща.

В патриархальной жизни Нюмалы. стали ощущаться ветры перемен. Прежде всего здесь появилась школа. Кроме того, и в местный уклад уже проникли современные демократические веяния. В деревне недавно созданы первичные женская и молодежная организации, которые тоже стали привлекаться к решению многих вопросов наряду со старейшинами и ассоциацией охотников, совершенно особым обществом, имеющим свои строгие законы и секреты[17].

Руководители женской организации пользуются в Нюмале заслуженным авторитетом. Они учат молодых женщин, как ухаживать за детьми, готовить лечебные отвары из трав и плодов, помогают лечить детей, а во время строительства школы именно они руководили всеми работами.

Молодежная организация Нюмалы под опекой окружного комитета Национального союза молодежи Мали (НСММ) еще только делает первые шаги, приобретает опыт политической работы, а с ней уже считаются в деревне.

Старики вполне отдают себе отчет в том, что современную молодежь нельзя оставить без образования, хотя бы начального, поэтому наряду со строгостью нравов, вообще характерной для малийской деревни, здесь проявляется большая забота о новом поколении. В свою очередь, молодежь окружает стариков почетом и уважением.

На малинке слово «Нюмала» значит «место, где человек становится добрым» или «место, где человек вершит добрые дела». Не берусь судить, насколько верен перевод. Но то, что я побывал среди добрых людей, творящих добрые дела, не вызывает у меня никаких сомнений.

На обратном пути в Бамако Мустафа попросил остановить машину возле живописного разлома в скалах.

— По легенде, здесь Сундьята разрубил гору волшебным мечом, чтобы могли пройти его войска.

А я вспомнил слова Джиги Диабатэ:

— Я пою вам о вечной стране. Правители сменяли друг друга, а Страна Манде все та же. Города возникали и исчезали, а Страна Манде все та же. Правителей было много, но никто из них не мог сравниться с Сундьятой. Страна Манде вечна, и она хранит память о Сундьяте. Я покажу вам лес, который любил Сундьята, горы, где сражался Сундьята, я проведу вас к реке, где погиб Сундьята. Но дух его вечен, как Страна Манде. Он живет среди нас, и род Кейта и сегодня преклоняется перед ним, отцом народа мандингов.

СНОВА В ПУТЬ

На вопрос, что такое 570 километров автодороги для любой европейской страны, каждый автомобилист ответит:

— Девять часов езды со средней скоростью 60 километров в час.

Но когда отправляешься в путь по местам, где пролегала африканская часть трассы знаменитого ралли Париж — Дакар, эти масштабы уже не подходят.

Нет, мы не участвовали в ралли. Мы даже двигались в обратном направлении — на север Мали, от Севаре до Гао. Наш видавший виды УАЗик едва ли смог бы тягаться с расписными, кокетливыми «Нивами», которые за месяц до этого стали лауреатами ралли. И все же он герой, наш УАЗик. Неутомимый скромный работяга, он одинаково успешно мчался среди скал между Дуэнцей и Хомбори и по колее, совершенно теряющейся в песках возле Госси. Ему бы немного побольше комфорта, герметичность и кондиционер, и не было бы цены здесь, в Африке, такому отличному автомобилю.

Наше решение отправиться в путешествие вызвало множество разговоров и кривотолков как среди знакомых малийцев, так и среди наших советских коллег. Одни называли его увеселительной поездкой с обзором красивых пейзажей, другие — безумием. Нас пугали жарой, бездорожьем и даже свирепыми, голодными львами. Не правы были и те и другие. Никто из них по этому маршруту не ездил и знал о дороге в Гао лишь понаслышке. Поэтому делались самые нелепые предположения. Когда мы были уже в дороге, один знакомый переводчик напугал наших жен, заявив, что мы вряд ли вернемся живыми и здоровыми. Он, дескать, пролетал над этими местами, и сверху никакой дороги там не видно, а лишь одни пески и скалы.

Разумеется, автомобильная дорога на Гао есть. По ней ежедневно идут огромные грузовики и вездеходы. С иностранной помощью здесь ведется строительство отличной современной дороги Севаре — Гао, участка транссахарской магистрали. Она уже протянулась на сто с лишним километров от Севаре, небольшого поселка рядом с Мопти, и на столько же от Гао.

И все-таки наша поездка была в известной степени небезопасной авантюрой, ибо 300 километров пути пролегало по местам, которые прогулочными не назовешь. Теперь, вспоминая и анализируя все обстоятельства нашего путешествия, я отдаю себе в этом полный отчет. Пускаться в такой путь, не зная дороги, без проводника, на одном старом, наспех подготовленном автомобиле, даже с запасами продовольствия и воды, — довольно рискованно. В дороге мы встретили немало тому доказательств.

Вскоре после того, как проехали Хомбори, поселок в долине у подножия живописной скалы, на крутом песчаном подъеме увидели дымившийся «лендровер», который перевернулся и загорелся, видимо, незадолго до нашего появления. От автомашины осталась практически одна рама.

Люди хотя и серьезно пострадали, к счастью, остались живы. Их подобрал автомобиль, направлявшийся в Мопти. Чуть дальше нам попались четыре гигантских, похожих на железнодорожные товарные вагоны грузовика, по оси увязшие в песке и брошенные своими экипажами вместе с грузом. А неподалеку от Гао мы увидели в свете фар худого, обросшего редкой рыжей щетиной молодого человека в засаленном свитере. Он голосовал нам. Мы остановились. Выяснилось, что он — бельгиец и вот уже девятый день проводил в этих песках, пытаясь починить коробку передач своего «пежо-504». Он отправился из Алжира и в одиночку пересек Сахару.

Бельгиец просил нас передать его просьбу механику в Гао, чтобы тот доставил ему с попутным транспортом кое-какие запчасти. С африканскими дорогами шутки плохи.

И все-таки, если вам посчастливится отправиться в подобное путешествие, не раздумывайте. Разумеется, когда вы уверены в своем здоровье, а также в исправности машины и опыте водителя. Нашему водителю Володе Хренову опыта было не занимать. Собственно, именно благодаря ему мы благополучно вернулись и в пути у нас не было опасных приключений. Он профессионально вел автомобиль днем и ночью там, где, казалось, мы должны были по уши провалиться в желтый песок, и там, где крутизна скал навевала предательскую мысль выскочить из УАЗика и пройти опасный участок пешком. Тогда я впервые понял, чем отличается человек, просто умеющий водить автомобиль, от настоящего шофера. Даже третий наш попутчик — инженер Борис Грещенко, в общем-то отличный водитель, в сравнении с Володей оказался новичком. Ну а если бы руль доверили мне… Не могу точно сказать, чем бы закончилось наше путешествие.

Итак, мы держали путь в Гао,

В ЗАКОЛДОВАННОМ КРУГЕ

Мы благополучно добрались по асфальтированной дороге до Севаре и переночевали у советских врачей в Мопти, а утром тронулись в Гао. Сначала ехали по великолепной латеритовой насыпи, уложенной и утрамбованной самой современной дорожной техникой, которая урчала и поднимала пыль уже неподалеку от Баре, небольшого, прокаленного насквозь нещадным солнцем поселка в 110 километрах от Севаре на правом берегу Нигера. В Баре на фоне традиционных африканских строений резко выделялись современные сборные домики иностранных специалистов, ведущих строительство дороги Севаре — Гао.

Туристские справочники сообщают, что на северо-запад от этого участка дороги река Нигер живописно распадается на множество рукавов и проток, образуя болота, песчаные отмели и красивые озера, среди которых гордость малийцев — сорокапятикилометровое озеро Дебо. Согласно верованиям бамбара, это голова бога воды Фаро, лежащего животом вниз, она опущена в Нигер. Получается, что он лежит, «отбросив» в сторону правую руку — реку Бани. Однако нам так и не довелось полюбоваться красивыми пейзажами. И не только потому, что мы стремились как можно скорее попасть в Гао, но еще и из-за того, что в Мопти нам рассказали о печальных следах, оставленных в этих местах засухой. Многие водные пространства так называемой внутренней дельты Нигера, украшение малийского Сахеля, прибежище птиц и животных, превратились в низины и ямы, заполненные жидкой грязью.

В те дни местные жители только и говорили о том, как стадо из 24 слонов пришло своим обычным маршрутом к одному из озер, чтобы напиться, и обнаружило там вместо воды илистую жижу. Вдалеке серебрилось пятнышко — поверхность невысохшей части озера, к которому и двинулись по грязи эти редкие в Мали животные. Болотистое дно оказалось для гигантов предательским. Слоны увязли в трясине и погибли, так и не достигнув воды. Удалось спасти только одного маленького слоненка.

Огибая с юга шестую область Мали — Томбукту, мы направлялись в Гао, административный центр седьмой области.

На этих двух областях последствия засухи всегда сказывались наиболее сильно. Вот и в 1981–1983 гг. населению севера страны пришлось не сладко. В областях Томбукту и Гао, значительная часть их располагается в раскаленной Сахаре, около миллиона малийцев оказалось под угрозой голода. Сотни тысяч из них ожидало острое недоедание. Пришлось забить миллионы голов скота из-за недостатка кормов. Выгоревшие пастбища, пересохшие колодцы, скотоводы без стад, разбившие свои палатки вдоль дорог, — вот типичная картина, которую мы наблюдали в течение всего пути. Молодой малийский писатель Альфа Диарра назвал свою первую книгу «Сахель! Кровавая засуха». В броском названии романа и боль и отчаяние, да иными и не могут быть чувства, связанные со страшными засухами, периодически опустошающими страны сахельской зоны. Исключительно жестокая засуха обрушилась на Сахель в 1968–1973 гг. События этих лет послужили основой многих трагических эпизодов романа Альфы Диарра. Журналисты окрестили засуху, убившую тысячи людей, зловещим эпитетом — «гекатомба Сахеля».

И вот спустя десятилетие в Сахеле (в переводе с арабского это слово значит «берег»), в данном случае крае Сахары, вновь о ней тревожно заговорили.

В очень тяжелое положение попали ее традиционные жертвы — Мали, Сенегал, Нигер, Чад, Острова Зеленого Мыса, Мавритания. Стихия обрушилась даже на более южные страны, обычно избегавшие ее смертоносного дыхания, — Берег Слоновой Кости, Бенин, Того. В сущности, в 1983 г. засуха была серьезной проблемой для всей Африки.

Нехватка воды — тема, которая в последние годы постоянно находится в центре внимания африканской печати. В сенегальской столице Дакар часто отключали воду из-за понижения уровня воды озера Гьер, главного источника снабжения города питьевой водой. В Верхней Вольте[18] около 80 процентов колодцев загрязнено или заражено. Часто вода в таких колодцах служит средой обитания разносчиков страшных тропических заболеваний: желтой лихорадки[19], онхоцеркоза[20], сонной болезни[21], малярии. Нет ничего удивительного, что в 1983 г. в Верхней Вольте и соседней Гане вспыхнула эпидемия желтой лихорадки. В том же году в Гане, в районе озера Вольта, во время схватки между двумя племенами, оспаривавшими право на колодец, 14 человек были убиты и многие ранены.

В сложившейся на Африканском континенте экологической и продовольственной ситуации все более серьезную озабоченность ученых и правительств ряда стран вызывает проблема лесных пожаров, достигшая в начале 80-х годов особой остроты.

Так, в 1983 г. пожары уничтожили 400 тысяч гектаров леса и 250 тысяч гектаров плантаций кофе и какао в БСК. Огонь стер с лица земли несколько деревень.

Министр сельского развития Мали, выступая перед журналистами и дипломатическим корпусом, обрисовал тревожную ситуацию, при которой пожары, бушующие на сотнях тысяч гектаров саванны, часто перебрасываются на крестьянские поля, причиняя потери в сотни тысяч тонн зерна.

Наиболее частая причина пожаров в бруссе — выжигание растительности крестьянами для подсечного земледелия, а также браконьерская охота, когда лес поджигают для того, чтобы выгнать из него зверей. Пожары происходят, как правило, в сухой период. В это время саванна на тысячи гектаров покрыта легковоспламеняющейся сухой травой и кустарником. Достаточно искры, чтобы уничтожить многие гектары растительности. А если принять во внимание сильный горячий ветер харматтан, с января по март дующий из Сахары, то станет ясно, почему пожары в саванне производят столь опустошительное действие.

Путешествуя по Мали, мне неоднократно доводилось в саванне попадать в зону пожаров. Однажды пришлось в течение полутора часов ехать по дороге, буквально зажатой между языками пламени, с треском съедавшего сухую растительность. Там, где огонь уже разделался с кустарником и деревьями, открывалось страшное зрелище: черная, насколько хватало глаз, равнина с кочками закопченных термитников и дымящихся пней.

Кроме самого факта уничтожения растительности, дающей приют многочисленным птицам и животным и являющейся основой самовоспроизводства флоры в Африке, выгорание саванны способствует изменению климата. Специалисты давно доказали прямую связь между уничтожением растительности, опустыниванием и уменьшением осадков. Таким образом, пожары в саванне помогают засухам, опустошающим Сахель, и способствуют продвижению Сахары на юг. В африканской и европейской прессе, в трудах советских и зарубежных исследователей я встречал самые противоречивые данные о скорости наступления пустыни на Сахель: от нескольких метров в год до пяти километров. В этих расхождениях нет ничего удивительного, ибо процесс опустынивания при всей его закономерности неравномерен. Иногда он происходит медленнее, иногда совершает резкие скачки на десятки километров. Думаю, что средняя цифра, которую дают некоторые источники, заслуживает доверия: 20 километров каждые десять лет.

Следует также учесть, что в Сахеле с катастрофической скоростью вырубаются деревья и кустарники, которые затем идут на дрова, составляющие около 80 процентов энергосырья, потребляемого государствами Сахеля. По Мали эта цифра равна 93 процентам.

Все большее число африканских стран начинает понимать, как важно сохранить и восстановить леса. В Мали принят специальный декрет, запрещающий выжигание лесов на всей территории Республики. Административные и партийные органы на местах ведут разъяснительную работу среди крестьян. В районах страны, где опустынивание земель сказывается наиболее остро, производятся так называемые «дни дерева» — массовые посадки деревьев силами общественности. В них принимают участие пионеры, ячейки Национального союза молодежи Мали, армия, различные общественные организации.

Сложное экономическое положение страны, недостаток средств и квалифицированных кадров, несовершенство административных структур не позволяют сегодня сделать эти мероприятия в достаточной степени систематическими и эффективными. При всей строгости малийских законов против пожаров в бруссе огромная территория страны, труднодоступность ряда районов, отсутствие необходимой техники во многом сводят на нет усилия, предпринимаемые правительством и партией Демократический союз малийского народа по охране лесных угодий и саванной растительности.

Говоря об опустынивании в Сахеле, следует принимать во внимание и другие явления. Несмотря на множество операций сельского развития в Мали, сельское хозяйство страны продолжает оставаться главным образом традиционно-экстенсивным.

В этих условиях одним из дополнительных факторов опустынивания становится подсечное земледелие, вызывающее в конце концов эрозию почв. В районах же интенсивного орошаемого земледелия из-за плохой дренажной системы происходит засоление почв. К этому следует добавить, что скотоводство осуществляется на постепенно сокращающихся пастбищах, а их чрезмерная эксплуатация привела к тому, что растительный покров на значительных площадях уже не восстанавливается.

Таким образом, получается некий заколдованный круг, потому что само опустынивание, в свою очередь, является фактором, сдерживающим развитие сельского хозяйства, причиной неустойчивости продовольственной ситуации. Малейшие неблагоприятные погодные условия — и страна начинает остро нуждаться в экстренной продовольственной помощи, чтобы предотвратить угрозу жестокого голода для сотен тысяч жителей. С призывами о неотложной помощи правительство Мали обращалось к международному сообществу и в 1982, и в 1983, и в 1984 гг. Несомненно, в ближайшем будущем подобные воззвания будут раздаваться еще неоднократно.

По утверждениям специалистов, страны Сахеля могли бы обеспечить себя продовольствием, если бы был осуществлен ряд проектов создания ирригационных систем и проведены на научной основе агротехнические мероприятия. Но такие работы потребовали бы ежегодных капиталовложений около 400 миллионов долларов в течение достаточно длительного периода, а это не по силам государствам сахельской зоны, чье население в значительной степени было спасено в последнюю засуху от гибели благодаря продовольственной помощи международных организаций и дружественных стран. В частности, СССР неоднократно оказывал помощь жертвам засухи как от имени Советского правительства, так и по линии общественных организаций. В настоящее время Советский Союз продолжает выделять безвозмездную продовольственную помощь Мали и другим государствам региона. Вместе с тем, отдавая себе отчет. в том, что полагаться исключительно на внешнюю помощь бесперспективно, правительства сахельских стран пришли к выводу о необходимости объединения усилий в борьбе против засух и их последствий.

В 1973 г. в столице Верхней Вольты Уагадугу был создан Межгосударственный комитет по борьбе с засухой в Сахеле (СИЛСС). В него сначала вошли Верхняя Вольта, Мали, Мавритания, Нигер, Сенегал и Чад, а затем присоединились Гамбия и Республика Острова Зеленого Мыса. Страны СИЛСС поставили перед собой цель добиться путем регионального сотрудничества самообеспечения сахельской зоны продовольствием: поднять урожайность основных продовольственных культур, оросить новые посевные площади, сохранить пастбища, водоемы, леса, восстановить поголовье скота. В Бамако находится штаб-квартира региональной организации — Институт Сахеля, который разрабатывает наиболее рациональные пути сельскохозяйственного развития стран, расположенных южнее Сахары.

Однако большинство программ СИЛСС и Институт Сахеля сталкиваются с финансовыми проблемами. Осуществление этих программ связано с кредитами Запада, который далеко не всегда обеспечивает твердые гарантии своего финансового участия. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что нередко финансовая помощь западных стран обусловлена политическими требованиями, ущемляющими суверенитет африканских государств.

Короче говоря, проблема Сахеля еще очень далека от своего решения.

НЕТ ОДИНОЧЕСТВА НА ДОРОГЕ

Насыпь оборвалась, и узкий выбитый проселок сразу дал нам почувствовать, чем еще, кроме кондиционера, отличается УАЗик от «Лендровера», «тойоты», «мерседеса» и других комфортабельных машин. Все время приходилось следить за тем, чтобы не прикусить язык. При всем искусстве Володи водить машину нас порой так швыряло, что казалось, будто все наши внутренности давно уже оторвались и существуют сами по себе.

Тем не менее Дуэнцу, небольшой окружной центр, мы проскочили на довольна большой скорости и километрах в сорока за поселком сделали первый привал у подножия живописных скал, поднимавшихся ввысь метров на 300 над дорогой. На скалах, перепрыгивая с одного огромного камня на другой, паслись козы.

Сначала место казалось нам безлюдным, но минуты через три после нашей остановки неизвестно откуда, словно из-под земли вырос парень в лохмотьях. Он вел за руль допотопный велосипед. Парень остановился перед нашим бивуаком и стал не мигая, в упор нас разглядывать. Он был откровенно удивлен нашим появлением в этих местах и еще больше тем, что, оказывается, едят европейцы почти так же, как и африканцы, но с той лишь разницей, что пища иностранцев возникает из каких-то пестрых оберток, блестящих банок и бумажных пакетиков.

Мы вручили ему несколько галет и кусков сахара, — но он, сжимая дары в руке, с нескрываемым любопытством продолжал смотреть на нас.

Ни французский язык, ни десяток фраз на бамбара, которые я знал, не помогли нам понять друг друга. Парень был фульбе, или пель, как чаще называют в Западном Судане представителей этой этнической группы, преимущественно скотоводов. Единственное, что мы поняли из его неторопливого объяснения, это то, что его язык — фульфульде (фула).

Корень «фул» входит в несколько местных названий фульбе. Он означает «рассыпанный», «распыленный» и т. д., что очень точно характеризует около восьми миллионов представителей этого интереснейшего западноафриканского народа, рассредоточенного по разным странам Сахеля от Сенегала до Чада и южнее — до севера Нигерии и Камеруна. В Мали насчитывается около 600 тысяч фульбе. Количественно это одна из наиболее крупных этнических групп после бамбара. Происхождение фульбе связано, по-видимому, со сложными процессами, которые происходили в древней Сахаре.

На некогда плодородных и обильно увлажнявшихся землях Сахары шли величайшие переселения народов, сталкивались разные расы и языки. Изменение климата в начале I тысячелетия новой эры, прогрессирующее наступление пустыни изгнали большинство обитавших здесь народов к северу и к югу, в районы с более благоприятным климатом. Среди африканских ученых существует мнение, будто фульбе — наиболее древние метисы и в них соединились признаки европеоидной и негроидной рас. Некоторые считают, что в древности фульбе пришли с берегов Нила. Этим красивым людям свойственно сочетание темной кожи и правильных черт лица. Красота фульбе славится по всей Западной Африке, и сами они вполне отдают себе в этом отчет. На традиционных праздниках скотоводов даже устраиваются конкурсы красоты для мужчин.

Фульбе делятся на «красных» и «черных». «Красные» — это кочевники, у них светло-коричневый цвет кожи. Вообще белая и светлая кожа на многих западносуданских языках называется «красная». Местные названия европейцев иногда переводятся как «красные уши». «Красные» фульбе — это чистокровные представители своего народа, живущие довольно замкнутым обществом, придерживающимся эндогамии.

«Красные» фульбе в основном занимаются выращиванием зебу[22]. Фульбе кочуют вместе со своими стадами, торгуя мясом быков. Коров они стараются не продавать. Это — капитал, который по наследству переходит от родителей к детям.

Фульбе исламизированы, но большинство кочевников продолжают сохранять древние верования. Это один из наиболее ярких примеров религиозного эклектизма, свойственного кочевым народам Западного Судана. Совершая мусульманские «молитвы, они не забывают и свои традиционные культы, свято верят в амулеты. В сущности, большинство украшений фульбе, если не все, играют роль амулетов. Элементы эклектизма встречаются и в праздниках, обрядах фульбе. Вместе с мусульманскими фульбе отмечают и свои древние празднества.

Самый значительный из традиционных праздников — праздник перегона скота — жеревол, который происходит ежегодно в сентябре на территории Нигера западнее Агадеса. Там растут травы, содержащие соли и считающиеся лечебными для скота. Сентябрь — время обильного произрастания трав, и скотоводы Мали, Нигера, Чада приходят сюда со своими огромными стадами. Кроме фульбе в эти места стекаются туареги и другие кочевые народы. Здесь совершаются сделки, устраиваются скачки на верблюдах, организуются различные увеселения, происходят помолвки. Праздник длится семь дней и семь ночей. ОднД из главных целей праздника — повод для встреч юношей и девушек различных племен фульбе, призванных, по мнению некоторых специалистов, уравновесить эндогамные браки. В один из вечеров исполняется знаменитый церемониальный танец любви. Девушки одеты в праздничные наряды, в проколотых по краю ушах висит несколько больших золотых колец. Настоящее половодье разнообразных одежд. Самое лучшее платье лежит у девушки аккуратно сложенным на голове.

Девушки образуют огромный круг, но они всего лишь зрители. Танцуют парни. И зрелище это крайне любопытное. Лица молодых людей обильно посыпаны желтой пудрой. Лоб, нос и подбородок пересекают линии, нанесенные белой краской. Губы накрашены, глаза подведены. Косметики неизмеримо больше, чем на девушках. На голове — замысловатый убор: цветная лента, расшитая блестящими металлическими пуговицами и ракушками-каури, служившими когда-то африканским народам денежными знаками. Длинные волосы заплетены в косички, украшенные бусами и цветными нитками. Юноши демонстрируют в танце ловкость и красоту, стараясь подчеркнуть мимикой то, что они считают в себе наиболее примечательным: вращают глазами, оскаливают зубы, двигают кончиком носа.

На танец любви собираются главным образом бороро — светлокожие фульбе Нигера, скотоводы, известные тем, что выращивают горбатых коров с огромными лирообразными рогами. Небольшая группа бороро проживает и в Мали.

Традиционная одежда мужчин-кочевников — короткие, чаще всего темно-голубые бубу и короткие широкие штаны. Очень характерный для фульбе головной убор — широкая коническая шляпа-тенгаде из соломы, украшенная отделкой из цветной кожи. Такую шляпу вам предложат купить в любом городке севернее Сегу.

Женщины повязывают вокруг бедер длинную юбку-пань. На плечи накидывается кусок ткани с отверстием для головы. Прошитый по краям, он образует широкие рукава. В сухой сезон как мужчины, так и женщины ходят с голым торсом.

У женщин фульбе сложная система украшений и причесок, которые имеют определенную символику. С возрастом и с переменой в семейном положении женщины изменяются ее прически и украшения.

Удивительное украшение женщин фульбе — пожалуй, оно самое оригинальное во всей Западной Африке — огромные серьги, похожие на большие калачи, выпеченные из тонкого листового золота. Женщины, вставив такие серьги в уши, еще и подвязывают их к волосам, чтобы они не слишком оттягивали мочки.

От Мопти до Гао можно встретить довольно много женщин фульбе с маленьким золотым или серебряным колечком в носу. Эти украшения носят как кочевые, так и оседлые фульбе.

«Красные» фульбе-кочевники относятся высокомерно к «черным» фульбе за их образ жизни. Эта ветвь фульбе перемешалась с негроидными народами Западного Судана. У них более темная кожа, и они давно и полностью обращены в ислам, нередко выражающийся в фанатичных формах. Я лично знал нескольких фульбе, с минуты на минуту ожидавших священной войны мусульман против неверных — джихада. Именно оседлые фульбе создавали в Западной Африке феодальные государства воинствующего ислама. Наиболее плотное сосредоточение оседлых фульбе находится между городами Сегу и Мопти, в районе Масина. Если очертания современной Мали на карте Африки сравнить с бабочкой, то оседлые фульбе живут на соединении ее крылышек. Примерно на этой же территории располагалось и фульбское королевство Масина.

Язык фула стал языком и некоторых других народов Мали, например тукулеров. На нем говорят также народы, находившиеся в прошлом в вассальной зависимости от фульбе или имевшие с ними тесные торгово-деловые отношения. Например, многие бамбара, проживающие в районе Мопти, свободно объясняются на фула. На этом языке говорят многие мавры, туареги и бозо. В 1983 г. в Мопти начала выходить на языке фула газета «Кабаару» («Новости»).

Молодой человек, который встретился нам на дороге, явно оживился, когда к нему в руки перешли две пустые банки из-под консервов и квадратная пластмассовая бутылка из-под минеральной воды «Виттель». Потом мы неоднократно убеждались в том, что легкие и удобные пластмассовые бутылки в этих далеких, засушливых местах — роскошный подарок для кочевников Сахеля.

Парень решил, что раз эти наивные люди так легко раздают дорогие вещи, то не надо упускать случай и следует попросить что-то еще. И тут он стал бросать красноречивые взгляды на нашу обувь. Шумное возмущение тубабов нисколько. его не смутило, и он продолжал настаивать на своем.

Вдруг неизвестно откуда появилась старая женщина и встала рядом с молодым человеком. Он, уже просвещенный в образе жизни белых путешественников, начал деловито, сопровождая рассказ выразительными жестами, объяснять ей, как мы сюда приехали, как остановились, как достали коробку с продуктами и разогревали банки на походном примусе.

Теперь они оба недвусмысленно стали выпрашивать нашу обувь, а тем временем на каменистой дороге показался высокий мужчина на тощем сером ослике. Это было уже слишком. Мы торопливо положили вещи в машину и быстро тронулись в путь.

Я многократно убеждался: в пути самое страшное — одиночество, но когда есть дорога, то одиночества нет. Порой, когда мы останавливали автомобиль в абсолютно пустынном месте, нам казалось, что людей здесь нет. Нас окружал лишь песок, который на горизонте сразу переходил в тусклое небо. Кругом ни одной деревни, ни одинокой хижины. Но не проходило и десяти минут, как словно из-под земли вырастало несколько аборигенов. Они с удивлением разглядывали нас и терялись в догадках, зачем эти не приспособленные к жизни, полностью зависящие от своей машины люди отправились в столь дальний путь.

Во время одной такой остановки к нам подошли три туарега с двумя белыми верблюдами. Один верблюд был на редкость красив и строен.

«ВЕРБЛЮД КОГО ПОПАЛО НЕ ПОВЕЗЕТ»

Если меня просят рассказать о туарегах, я всегда теряюсь, пытаясь разъяснить это сложное этническое явление. И хотя в специальной литературе довольно подробно описаны их социальная структура, образ жизни, культурные традиции и т. д., многие эти сведения представляются противоречивыми. Даже сами малийцы, ведущие городской или вообще оседлый образ жизни, плохо осведомлены об этом легендарном народе.

Каждого приводит в недоумение то, что туарегом вам может представиться светлокожий, не темнее араба человек с орлиным профилем и совершенно чернокожий гигант с ярко выраженными негроидными чертами. Начинаешь искать корни этого противоречия, обращаешься к знакомым малийцам за разъяснениями и наталкиваешься на то, что эта проблема их совсем не волнует. Страна, веками бывшая перекрестком караванных путей и цивилизаций, где издревле белые арабо-берберские народы двигались на юг, а негроидные — на север, давно привыкла к метисации. Конечно, еще до сих пор законы отдельных племен, особенно удаленных от современных культурных центров, не допускают браков с представителями других этнических групп, но в наши дни — это уже скорее анахронические исключения, чем правило.

Ключ к частичной разгадке проблемы можно найти на странице 89 альбома «Художественные ремесла в Мали», изданного в 1977 г. в Париже Агентством по культурному и техническому сотрудничеству. Там говорится, что туарегов на юге Сахары и в Сахеле насчитывается около 500 тысяч. И примерно две трети из них — бывшие рабы туарегов — белла. Таким образом, те, кого сегодня в Мали называют туарегами, представляют собой этнически неоднородную общность.

Предполагают, что настоящие туареги (тарги) — светлокожие потомки древних берберских скотоводов, изгнанные арабами в VII в. на юг Сахары. Туареги Мали говорят на берберском диалекте — тамашек[23]. Они пользуются с древних времен своим собственным геометрическим алфавитом — тифинар, — имеющим много общего с древнеливийским письмом. Этот алфавит состоит из линий, точек, окружностей, квадратов и треугольников. Сейчас в Мали для языка тамашек создан современный латинизированный алфавит. Местное радио вещает на тамашек.

Кто же такие туареги в современном представлении? Прежде всего следует обратиться к традиционной социальной структуре самого общества туарегов.

Имошары (знать, воины) — это чистокровные тарги. Они — верхушка общества. Земледелие, ремесло, хозяйственные работы считаются для имошара позором. Однако занятие скотоводством — труд достойный, делающий честь любому тарги. Далее следует социальный слой имрад. Они тоже тарги, свободные люди, но были вассалами имошаров. Низшая социальная категория — ирадуэллен. В прежние времена это были черные рабы и пленники. Они занимались ремеслами, стерегли стада, выполняли все работы по хозяйству у тарги. Сегодня ирадуэллены состоят главным образом из белла, потомков рабов. Видимо, если бы была возможность более тщательно докопаться до корней чернокожих кочевников, называющих себя туарегами, то среди их предков обнаружились бы и фульбе, и сонгаи, и другие народы, попадавшие в прошлом под владычество воинственных туарегов, грабивших караваны, разрушавших деревни и угонявших в рабство целые племена. Дети от браков тарги с чернокожими наложницами также относились к ирадуэлленам.

Туареги долго сопротивлялись исламизации. Теперь они мусульмане, но суеверие, доходящее до крайностей, остается их характерной чертой. Они используют огромное количество амулетов, которые иногда целыми гроздьями висят у них на шее.

Одно из нелепейших, по современным понятиям, суеверий заключается в боязни малемов — касты ремесленников — метисов и чернокожих с изящными чертами нубийцев. Они не входят в вышеописанную иерархию. Малемы изготавливают красивые деревянные шкатулки, обтянутые тисненой кожей, мечи и ножи с чеканкой, сумки, кошельки, табакерки, великолепные седла. Среди малемов есть и музыканты и певцы. Они же занимаются магией.

Распространенное у народов севера Мали слово «малем», обозначающее ремесленника, имеет арабское происхождение. И хотя у туарегов есть для них свое название на тамашек — «инхаб», они часто употребляют слово «малем».

Независимо от оттенка кожи малема тарги не только презирают его, но еще и боятся, так как считается, что, будучи связан с потусторонними силами, малем имеет дурной глаз. Он якобы может принести несчастье, сделать женщину бесплодной. Если тарги иногда берут себе наложницу из ирадуэлленов, то браки с женщинами из социальной группы малемов практически исключены. В каждом племени туарегов есть один или несколько малемов, которые следуют за тарги в кочевьях. Малемов с их изделиями можно без труда встретить на рынках Бацако, Томбукту, Гао, Мопти, Сана, Дженне, Сегу и других городов Мали. Если вы спросите любого из них, кто он, то обязательно услышите в ответ:

— Туарег.

Сегодня все социальные привилегии упразднены, но традиции, сам кочевой образ жизни не всегда подвластны официальным законам, особенно среди народов, которые только начали осознанно строить свое будущее. Поэтому белла по-прежнему следуют за кочевыми тарги как их верные слуги, а имошары ведут привилегированный образ жизни и презирают малемов.

Совершенно особое место в обществе принадлежит женщинам чистокровных тарги. Они свободны в выборе мужа, а получив развод, вновь обретают полную свободу. Женщины — хранительницы традиционной культуры туарегов. Именно они владеют письменностью тифинар. На праздниках женщины играют на однострунном музыкальном инструменте — имзаде, по форме слегка напоминающем мандолину. Велико их влияние на мужчин, что нечасто встретишь у мусульман.

Некоторые объясняют столь значительный культ женщин у тарги тем, что туареги считают себя потомками исторического персонажа — берберской королевы Тин Хинан, а в древнем берберском обществе существовал матриархат. Так как многие хозяйственные работы выполняются женщинами белла, у женщин тарги много времени, чтобы заниматься собой, своей внешностью и самообразованием. Гордые светлокожие красавицы быстро полнеют от такого образа жизни, а женская полнота у тарги считается необходимым признаком красоты жены и благополучия в семье.

Некогда туареги царили на караванных путях, устрашая караванщиков, облагая их большими налогами за проход по территориям своих племен. Под их контролем была вся транссахарская торговля. Они владели караванами, на которых перевозили соль, финики, золото. Туареги внесли свой вклад в средневековую историю Сахары и Сахеля. Туареги основали жемчужину древней Африки — город Томбукту и дольше всех североафриканских народов (до начала нынешнего века) сопротивлялись французским колонизаторам.

Сегодня у этого народа много проблем, основная — это выжить. Появление современных транспортных средств привело к краху караванного бизнеса. Правда, еще и сегодня туареги перевозят на верблюдах соляные плиты из Тауденни на рынки Гао и Томбукту, но этот промысел уже не делает погоды. Жестокий удар туарегам нанесла засуха начала 70-х годов нашего столетия. Целые племена лишились скота, погибшего без воды и пастбищ. Многим туарегам пришлось, спасая свои семьи, уйти в города, перейти на полукочевой или оседлый образ жизни. Для многих все это кончилось катастрофически, ибо тарги оказались не приспособленными к труду в городе и городскому образу жизни. Да и что могли предложить туарегам приютившие их сахельские городки Мали и Нигера, которые сами страдали от последствий засухи, а приток населения порождал в них еще и новые проблемы?

Когда засуха отступила, многие туареги оказались уже не в состоянии вернуться к прежней жизни. Одним не хватило средств восстановить свои стада, другие в результате скитаний утратили семейные связи, перестали следовать своим традициям. Были и такие, которые просто привыкли к тунеядству или перебивались мелкой случайной торговлей. А тут нагрянула новая засуха. Сахара и Сахель становятся все менее и менее гостеприимными. Многим тысячам туарегов нет возврата в пустыню, к своим вековым традициям.

Малийские власти проявляют заботу о туарегах, стремятся сохранить не только этот народ, но и его культуру.

Ряд проектов сельскохозяйственного развития направлен на оказание помощи кочевым народам севера страны; существует программа развития шестой и седьмой областей. Демократический союз малийского народа и правительство стремятся помочь кочевникам привыкнуть к новым условиям жизни, предпринимают ряд организационно-экономических мер. В конце 1983 г. президент Республики Муса Траоре сам объехал области Томбукту и Гао и познакомился с последствиями засухи и условиями жизни наиболее пострадавшего от нее населения.

Главная проблема, которая стоит сегодня перед правительством, — это привлечение кочевого населения к активному участию в преобразовании Сахеля. С 1973 г. области Томбукту и Гао постоянно получают продовольственную помощь. Это спасает население от массового голода. Но, как отмечал в своих выступлениях Муса Траоре, в таких условиях, когда страна страдает от засухи, нельзя сидеть сложа руки. Партийные и административные власти, все малийцы должны внести свой вклад в борьбу за Продовольственной самообеспечений. Необходимо создать рабочие места, обеспечить занятость населения. При полном отсутствии какой-либо промышленности в этих краях — задача крайне сложная. В долине реки Нигер есть плодородные земли на протяжении от Ниафунке до Ансонго. Они нуждаются в трудолюбивых рабочих руках, но кочевое население в массе своей незнакомо с земледелием, да и традиционно сложилось так, что некоторые народы относятся с презрением к труду земледельца. На севере Мали выгорели или вытоптаны стадами пастбища, что ускоряет опустынивание Сахеля. Вместе с тем скотоводы продолжают держать огромное количество скота, который прокормить здесь очень трудно, и все это способствует дальнейшему истощению местных земель. Партия и правительство пытаются убедить туарегов расстаться с лишним скотом и обратить свой взор к земледелию. Привязанность кочевников-скотоводов к своим стадам фанатична, но природные условия малийского севера настоятельно требуют пересмотра хозяйственной ориентации населения.

Резко критиковал президент и пренебрежительное отношение населения севера к школьному образованию. Школы для детей кочевников существуют со времени обретения страной независимости, но до сих пор родители предпочитают вместо государственной школы направлять своих малышей «на учение» к «святым людям». В этом проявляется сильное влияние ислама на севере Мали. Родители боятся, что их дети, посещая светскую школу, проникнутся развращающим душу духом Запада. Выступая перед населением района Гурма-Рарус, президент сказал, что борьба с засухой и причиняемым ею ущербом требует не только материальных средств, но и глубоких знаний, которые может дать только школа. «Запрещать детям ходить в школу — значит мешать нам помочь самим себе», — заявил президент.

Таким образом, предстоит огромная работа, так что не обойтись без трудностей и жертв. Численность туарегов заметно уменьшается. Чтобы выжить, они должны изменить свой образ жизни.

Многие туареги, которым удалось спасти свои стада от всех бед, спустились с ними южнее, ближе к суданской зоне. Теперь не редкость встретить туарега-скотовода в районе Мопти. Гордо передвигаются они на верблюдах вдоль асфальтированных дорог, пристально разглядывая вас через щель, оставленную для глаз в сахарском бурнусе — литаме, в несколько слоев обмотанном вокруг головы и прекрасно спасающем от горячего ветра и колючего песка. Литам — неотъемлемый атрибут мужского достоинства тарги. Он — нечто вроде официальной формы одежды. Литам необходим во время церемоний и торжеств, как галстук на европейском приеме. А белый верблюд — признак богатства, роскошный, царский подарок, лучшее украшение нехитрого хозяйства кочевника.

Неожиданно встреченные нами в пути туареги были типичными представителями своего народа. Один из них — светлокожий лысеющий старик с седенькой бородкой, острым, с горбинкой носом, другой — смуглый молодой человек в литаме, белых штанах и свободной белой рубахе, а третий — здоровенный чернокожий мужчина. На последнем было темно-синее бубу. Набросив на голову край бубу, он с интересом разглядывал наши дорожные аксессуары. Верблюды, презрительно от нас отвернувшись, смотрели куда-то в сторону и равнодушно жевали.

Володя Хренов давно мечтал сфотографироваться верхом на верблюде. Он искренне страдал оттого, что в пути нам не встречались никакие элементы хрестоматийной экзотики: ни гривастые львы, ни огромные черные кобры, ни слоны.

Увидев верблюда, Володя кинулся к нему, как к близкому Другу после долгой разлуки. Но забраться в высокое седло оказалось делом нелегким. Тогда Володя стал жестами объяснять туарегам, что хочет сесть на верблюда. Один из них отрицательно замотал головой и очень понятным взглядом выразил свое несогласие. Мы дали ему несколько сигарет, и тогда он, шлепнув верблюда по боку, что-то крикнул. Величавое животное с безграничным презрением покосилось на Володю, но, подогнув стройные ноги, все-таки опустилось на песок. Хренов взгромоздил свои сто с лишним килограммов на спину верблюду. Тот как-то недовольно хмыкнул. Туарег дал команду на подъем, верблюд дернулся, попытался выпрямить ноги и вдруг дико завопил, задрав к небу свою аристократическую морду и пытаясь сбросить тяжелую ношу. Тут раздался новый крик. Это уже был голос Хренова. Он кричал:

— Опускай! — Хотя его еще никуда и не поднимали, Володя пулей выскочил из седла.

Так и не удалось Хренову запечатлеть себя верхом на белом верблюде.

Несколько позже в Бамако я рассказал эту историю одному знакомому журналисту-туарегу как забавный дорожный анекдот. Я был уверен, что он посмеется вместе со мной. Но он, глядя куда-то поверх меня, серьезно и строго сказал:

— Верблюд кого попало не повезет.

НОЧНОЙ БРОСОК

Мы проезжали причудливые горы Хомбори, вытянувшиеся цепочкой отдельно стоящих справа от дороги гигантских столбов и тумб с плоскими вершинами. Если хороню присмотреться, то на некоторых из них можно было разглядеть жилища одного из племен народа догон, населяющего главным образом скалистое плато Бандиагара, расположенное юго-западнее тех мест, где мы находились. Украшение Хомбори — огромный каменный зуб, самая высокая точка Мали. Он возвышается на 900 метров над равниной Гурма, по которой мы ехали.

Нужно сказать, что нам сильно повезло с погодой. Стоял февраль. Сахельская жара приближалась к своему пику. Но в день нашего отъезда из Мопти харматтан затянул небо мглой из пыли и песка, через которую солнце едва пробивалось, и поездка была не такой изнуряющей, какой могла бы оказаться при ясном небе. Однако из-за этого мне не удалось как следует сфотографировать знаменитый зуб Хомбори. Его вершина совершенно растворилась в сероватом мареве.

Вскоре после Хомбори стало ясно, что придется включать второй, ведущий мост нашего УАЗика. Колеса глубоко погружались в песок. Тут и там виднелись следы буксовавших здесь до нас автомашин.

Пока возились с ключами, нас окружили женщины и дети. Они были почти голые. Весь их наряд состоял лишь из куска пестрой ткани. По характерным украшениям мы догадались, что эти женщины — фульбе. У большинства из них были тонкие черты лица.

И женщины и дети настойчиво повторяли одно и то же слово;

— Бонбон, бонбон![24]

Видимо, от проезжавших по дороге путников им изредка перепадали конфеты. Снова в ход пошли куски сахара и пустые бутылки из-под «Виттеля».

Кому-то достался мешочек на нитке с чаем «Липтон». Нас жестами попросили объяснить, что это такое. Мы также жестами показали, что мешочек следует опустить в воду. Нам так и не удалось изобразить горячую воду. Поэтому откуда-то появилась зеленая полиэтиленовая миска с простой водой. Мешочек бросили в воду, помяли пальцами, а затем все по очереди отпили из миски… На нас смотрели полными не то упрека, не то удивления глазами: не насмехаются ли белые люди, а если нет, то зачем они кладут эту штуку в воду, которую можно пить просто так?

Решив во что бы то ни стало объяснить, как заварить чай, мы стали пытаться изображать огонь. Кажется, нас поняли и пригласили следовать за ними. Шагов через пятьдесят мы оказались у кочевья, которое сначала не заметили. И немудрено. Здесь стояли небольшие, скрытые за неровностью местности круглые и островерхие палатки кочевников, сооруженные из жердей и соломенных циновок. Я назвал бы их шалашами, если бы по. форме они не напоминали шлем Головы из «Руслана и Людмилы».

И тут нас подвели к толстой рогатине, наклонно укрепленной над остатками давно прогоревшего костра. Так что с чаем ничего не получалось.

Мы заглянули в два шатра, расположенные поблизости. В одном стоял осел и лениво махал хвостом, в другом вдоль стен лежали циновки и шерстяные одеяла. У входа стопкой были сложены миски с засохшими остатками какой-то незамысловатой пищи. Крайний дефицит воды и отсутствие элементарных знаний санитарии всегда чреваты опасными последствиями при возникновении малейших инфекций. Не случайно детская смертность в этих местах чрезвычайно высóка.

Дело было к вечеру. Нас смущала песчаная колея. Нужно было торопиться.

Довольно бодро пробежав по глубокому песку и с ревом преодолев длинный подъем, погубивший «Лендровер», о котором я уже упоминал, УАЗик вырвался на плоский, как стол, открытый всем ветрам простор. Желтый грунт, вылизанный ветром от пыли и песка и твердый как камень, не оставлял никаких следов от проезжающих по нему машин. Появились первые признаки быстро наступавшей темноты, а колеи, самой надежной лоции при путешествии в пустынных местах, не было. И хотя бы одна встречная машина! Нам стало немного не по себе. Впервые я подумал о том, какое же великое благо для путника проторенная дорога, пусть кривая и разбитая. Здесь же мы оказались словно на чисто вымытом блюде, вдоль края которого можно двигаться вечно.

Однако даже самому неприятному тоже приходит конец. Блюдо, которое мы «пересекли», оказалось небольшим плато. За ним следовал песчаный спуск, по которому колеи разбегались в разные стороны и вновь сходились: следы поиска наиболее оптимального пути.

И вдруг чудо — в пятистах метрах правее от колеи мы заметили аккуратную насыпь неширокой, но вполне приличной автодороги. Откуда она взялась? Было уже довольно темно, чтобы тянуть с выбором между песчаной колеей и настоящей дорогой, и мы осторожно въехали на насыпь. Дорога оказалась достаточно твердой и ровной. Но свежих следов от шин на ней не было. Чудо было похоже на сказку о богатыре: «Направо пойдешь… и т. д.» Поэтому мы стали осторожно по ней двигаться. Левее, на колее, которую мы только что покинули, показались фары ехавшей нам навстречу машины. Вскоре мы разглядели огромный трейлер, над высокими бортами которого торчали многочисленные головы стоявших в кузове пассажиров — распространенный способ передвижения в Африке.

Нам оставалось уже немного, чтобы поравняться друг с другом на параллельных дорогах. Не доехав метров двести до точки нашей условной встречи, грузовик остановился, и все головы, включая водителя, повернулись в нашу сторону. Такое внимание к нам польстило, но почему-то и насторожило. Еще больше сбавив скорость, мы стали внимательно смотреть вперед и вскоре разглядели черный провал. Мы вышли из машины. Дорога прерывалась канавой метра три-четыре глубиной и метров восемь шириной. На дне ее лежали три остова легковых автомашин. Через них проросли какие-то жидкие кусты. Вот почему на насыпи не было свежих следов автомашин. Видимо, это остаток старой, разрушенной временем дороги, которая стала ловушкой для слишком доверчивых водителей. Теперь Нам все стало ясно.

Посовещавшись, мы решили продолжать осторожно двигаться по насыпи. Все-таки какая-никакая, а дорога. Опыт обогатил нас, и мы были уверены, что сумеем предотвратить беду. Стороной объехав яму, машина снова взобралась на насыпь. Не торопясь, мы проехали километров шесть. Остановились перед провалившимся бетонным мостом. Плиты уже надежно затянул колючий кустарник. Вязкая, черная ночь не сулила ни одного огонька. С фонарем мы оглядели окрестность. Насыпь заканчивалась этим сюрреалистическим мостом в никуда. Дальше были песок и колючки. Колею поблизости не обнаружили, — видимо, насыпь ушла в сторону. В полной ночи предстояло искать путь, не представляя своего местонахождения. Дорога лишний раз доказала нам, что не следует пытаться ее перехитрить. Пусть по песку, пусть не по прямой, а она выведет. А теперь она играла с нами в прятки.

Мы немного поспорили. Каждый считал, что именно он прав. Решили уклониться влево, внимательно следя за следом, оставляемым нашей машиной, чтобы в случае чего вернуться хотя бы к исходной точке. И все-таки потеряли его, сделали в темноте петлю, снова нашли и стали еще внимательнее, особенно после того, как в свете фар разглядели след кошачьей лапы размером с хорошее блюдце.

В конце концов выскочили на главную колею, хотя и намотали немало лишних километров. Правда, машина проваливалась в песок, и нам приходилось вцепляться в сиденье, чтобы не ткнуться головой в брезентовый тент… Зато дорога вновь приняла нас в свое лоно. А с ней уже не пропадешь.

Впереди показались огоньки. Это свет огромного грузовика, застрявшего в яме. Темно. Конечно, ему не выбраться отсюда до утра. Водитель и пассажиры расстилают на песке циновки и тряпки. Ничего не поделаешь, лучше всего лечь спать.

А мы продолжаем медленно ползти дальше через песок и колдобины. Наша цель — Гао.

Мы были вознаграждены за нашу настойчивость. Слева остались огни довольно крупного поселка Госси. Через двенадцать километров появилась латеритовая насыпь, а еще через пятьдесят и асфальт. Новенький асфальт! Если бы у нас были силы, мы бы закричали:

— Ура! Наконец-то!

Насколько позволяло разумное отношение к нашему старику УАЗику, мы прибавили скорость. Стоп! В свете фар сверкнули катафотики и косые красно-белые полосы барьерчиков, употребляемых при дорожных работах. Они преграждали нам путь. Пока мы раздумывали, что бы это значило, из шалаша, стоявшего возле дороги, вышел старик в лохмотьях и стал объяснять нам жестами и мимикой, повторяя без конца два-три французских слова, что здесь ехать по шоссе нельзя, а надо делать объезд по песку.

Так не хотелось спускаться с крутой высокой насыпи на песок после всех наших мучений. Из дорожных запасов мы извлекли несколько липтоновских мешочков с чаем и передали их старику. Он осветил подношение карманным фонариком, внимательно осмотрел и обнюхал желтые пакетики и вопросительно глянул на нас. Мы дружно изобразили питье с причмокиванием. Старик спросил:

— Кофе?

Чтобы не усложнять объяснение деталями, мы утвердительно кивнули головой. Старик заулыбался и стал быстро растаскивать барьерчики. Мы осторожно тронулись по асфальту и очень быстро поняли, что никаких дорожных работ на этом участке не велось. Путь был прямым и гладким. Старик просто использовал опыт туарегов, собиравших поборы с путешественников. Правда, он обогатил этот опыт современными техническими средствами.

Сто десять километров асфальта — и мы увидели впереди мерцающие огоньки. Мы приблизились к ним и очутились на берегу Нигера, а огоньки оказались кострами, разложенными тут и там возле грузовиков и фургончиков-вездеходов, и керосиновыми фонарями в хижинах.

Выяснилось, что через Нигер можно переправиться только на пароме, а он работает лишь в светлое время, и первая переправа — в семь часов утра. Мы поняли, что в Гао нам в тот день уже не попасть, хотя город находился от нас всего в семи километрах. Можно сказать, рукой подать. Значит, нужно устраиваться здесь до утра.

На берегу было довольно прохладно. Закутанные в одеяла и шкуры, люди с изумлением разглядывали наши легкие футболки, а с каждой минутой становилось все холоднее и холоднее. Вот к чему привел нас недостаток знаний и опыта. Сахара была уже совсем близко, а ночи в пустыне, как известно, холодные. Видимо, нам предстоял спартанский сон.

Из темноты возник молодой жандарм в толстой черной шинели с поднятым воротником и каскетке. Он поинтересовался, кто мы и откуда. С готовностью показываем документы. Нет, нет… Не надо. Ему достаточно было нашего словесного объяснения. На прощание нам пожелали хорошо провести время в Гао.

Мы достали примус и провиант. На берегу организован частный сервис для путешественников. Можно заказать растворимый кофе со сгущенным молоком и хлеб. Если вы хотите поесть поплотнее, то вам приготовят кускус — арабское блюдо из мелкой просяной, пшеничной, а иногда кукурузной крупы с мясом и овощами, которое малийцы считают своим национальным. Видя, что продуктов у нас достаточно, лавочник предложил бесплатно воспользоваться его столом и скамейками. В знак благодарности мы что-то у него купили.

Он пытался зазвать нас в свою лавку-гостиницу из банко, где на нескольких квадратных метрах глиняного пола в ряд лежали матрасы с одеялами. На одном из них уже кто-то спал, накрывшись с головой. Мы, с опаской поглядывая на ложа, которые даже условно нельзя было назвать чистыми, вежливо отказались. Лавочник очень огорчился. Видимо, и сегодня не будет большого сбора. Проезжие малийцы в основном тоже предпочитают свежий воздух и спят на циновках или прямо на песке, укутавшись одеялами. Лавочник, вздохнув, задул фитилек керосиновой лампы, тускло освещавший помещение его «гостиницы».

Мои спутники, свернувшись калачиком, устроились на сиденьях УАЗика, а я забрался на пропыленный брезентовый тент, оказавшийся отличным гамаком, но ночная температура +13° и моя «легкомысленная» одежда не дали мне сомкнуть глаз до утра.

ДЬА АЛИАМЕН, СОННИ АЛИ-БЕР,

АСКИЯ МОХАММЕД И ДРУГИЕ

С рассветом мы увидели, что у переправы скопилось много автомашин, Стало ясно, что потребуется немало ездок парома, прежде чем очередь дойдет до нас и он доставит наш УАЗик на другой берег.

Посовещавшись, мы решили, что следует наладить контакт с жандармом. Для этого сварили кофе, открыли консервы и широким жестом пригласили стража порядка разделить с нами завтрак-. Он корректно, но сухо отказался. Сорвалось, подумали мы, но через некоторое время уже радостно благодарили его: машину жандарм направил к пришвартовавшемуся парому первой. Однако наши знаки благодарности тоже были приняты им довольно сухо.

И вот вокруг нас уже зеленоватая мутная вода, а на пароме шум, гвалт, сутолока… Трудовой день начался. Пышная женщина в дорогих золотых украшениях, узнав, что мы прибыли к переправе последними, бросается к нам. Она интересуется, не встречали ли мы ее грузовик, который к утру должен был прибыть сюда, но так и не появился. Нам пришлось огорчить хозяйку. Судя по ее описанию, именно он застрял в яме. Честно говоря, причитания женщины не очень-то нас трогали, мы уже были преисполнены благоговейных чувств в преддверии долгожданной встречи со столицей древней империи.

И словно специально для нас, едва мы оказались на твердой земле, красиво прогарцевали на верблюдах около двадцати туарегов, одетые в традиционные одежды. Литамы почти закрывали их лица, на шее пестрые амулеты, на боку роскошные мечи. Я зачарованно смотрел, как они растворялись в пыли, будто сверхъестественные посланники времен империи Сонгай.

Об истоках государства Сонгай, или Гао, как его часто называли по имени столицы, сохранилось крайне мало достоверных сведений. Данные, которые приводят в своих записках арабские путешественники, перемешаны с легендами и домыслами, и нынешним историкам иногда трудно отделить зерна от плевелов. Тем не менее современными учеными написан ряд интереснейших работ об империи Сонгай, среди которых следует особо отметить фундаментальный труд известного советского африканиста Л. Е. Куббеля «Сонгайская держава».

Легенда рассказывает, что в среднем течении Нигера в древности жил народ сонгай, видимо первые жители этих мест. Сонгай были разделены на рыбаков сорко и охотников гоу. Руководил этим обществом, еще не сложившимся в настоящее государство, глава местного языческого культа. Водяной бог Нигера — чудовищная рыба, наводившая страх на все население, — постоянно угрожал жизни сонгаев. И вот отважный чужестранец Алиамен, пришедший из Йемена, убил эту рыбу и стал владыкой здешней земли, основав династию Дья. Деревня сорко Кукийя, находившаяся на одном из островов, стала столицей небольшого государства, вытянувшегося вдоль реки.

Французский историк Делафос дает более прозаическое описание' начала династии Дья. Многие сорко были грабителями, нападавшими как на местных жителей, так и на путешественников. Берег Нигера в этих местах пользовался дурной славой. Берберский военачальник Дья Алиамен разогнал грабителей, превративших Кукийю в свое логово, и местное население в знак признательности за это якобы приняло власть Алиамена, основавшего маленькое королевство и сделавшего около 690 г. Кукийю его столицей. Сорко бежали в район нынешнего Гао и создали там новое поселение, поэтому 690 год принято считать годом основания города Гао.

Первые правители Кукийи не были мусульманами. Они были язычниками или, возможно, даже представителями одной из христианских сект Северной Африки. Пятнадцатый правитель Кукийи — Дья Коссой принял ислам примерно в 1009–1010 гг. Эту же дату некоторые источники считают датой переноса столицы королевства в Гао. Другие авторы предполагают, что это произошло несколько раньше. Например, Л. Е. Куббель пишет, что Гао стал столицей государства сонгаев около 890 г.

Выдвижение и расцвет Гао объясняются тем, что он находился на важном торговом пути между средиземноморским побережьем и королевствами Судана. В Гао постоянно останавливались богатые купцы-мусульмане, завязавшие тесные отношения с правителями Кукийи. Пришельцы из Магриба и Ближнего Востока оказывали заметное влияние на Коссоя, который во время посещения Гао принял мусульманство. Тогда же арабские и берберские купцы убедили его перенести столицу в Гао. Сорко, которые безраздельно царили на реке, продолжали грабить караваны, пересекавшие Нигер, и присутствие правителя в Гао купцы считали залогом безопасности. И хотя Кукийя далеко не сразу утратила свое политическое значение, Гао быстро захватил лидерство как коммерческий и религиозный центр.

Выше мы уже говорили, что, когда в Африку стал проникать ислам, первыми его приняли правящие дворы суданских королевств. Так было и с государством сон-гаев. Мусульманами стали только правители, их семьи и придворные, а население вплоть до XVI в. оставалось анимистами. Еще одной особенностью государства Сонгай, по мнению Делафоса, было то, что правившая ими династия имела берберское происхождение, а подданные являлись представителями негроидной расы.

С середины XIII в. Гао находился в вассальной зависимости от империи Мали и его принцы служили в малийской армии, будучи своего рода заложниками. К концу XIV в. Гао освободился от этой зависимости, а его правитель принял титул «сонни».

Что же представляла собой в те времена столица будущей грозной империи? Средневековые путешественники описывают Гао как город, состоявший из кварталов мусульман и неверных. Видимо, в мусульманской части жили купцы — выходцы из Северной Африки, а в немусульманской — сонгай и другие представители местных языческих народов. Королевский двор образовывал квартал Санэ. На месте этого квартала километрах в семи от нынешнего Гао до сих пор можно видеть обломки каменных стел с арабскими письменами. При дворе уже существовал сложный, неукоснительно соблюдавшийся этикет. Когда правитель принимался за еду, били в барабаны, и какая-либо деятельность в городе прекращалась. Как при восточных дворах, вокруг правителей танцевали женщины. Остатки пищи выбрасывались в Нигер, и придворные издавали громкие крики, которые означали, что трапеза окончена и горожане могут вернуться к своим занятиям.

Со времени Дья Коссоя власть в Гао принадлежала только мусульманам, поэтому принцу, становившемуся правителем, вместе со знаками власти — государственной печатью и мечом вручали еще и Коран, который якобы был прислан в Гао багдадским халифом[25].

Хотя дья и сонни, по мнению некоторых исследователей, были по происхождению берберами, династия и двор усвоили обычаи и язык местного населения, поэтому повседневным языком правителей и двора был сонгай.

Соль, Добывавшаяся в сахарских копях, считалась в государстве денежным знаком.

Делафос в своей книге «Верхний Сенегал — Нигер», основываясь на наблюдениях арабских путешественников, дает интересное описание и других городов государства Гао того времени.

Городом Томбукту с начала XIV в. владели мандинги. Однако к концу века власть императора уже была сильно расшатана, и на город на окраине империи частые нападения совершали туареги. В 1433 г. они завоевали его окончательно, нанеся этим решающий удар мандингам, которые с потерей Томбукту утратили контроль над транссахарской торговлей. От империи Мали начали одна за другим откалываться ее вассальные владения.

В 1469 г. правитель Гао сонни Али (или, как его еще называли, сонни Али-Бер — «великий Али») изгнал туарегов из Томбукту. Это был поход, принесший громкую военную славу Али-Беру и ознаменовавший начало превращения королевства Гао в огромную империю Сонгай, далеко превзошедшую по своим размерам Мали.

Захват Томбукту сопровождался полным разграблением города и жестокой расправой над его населением. Особенно преследовались мусульмане под тем предлогом, что они являлись сторонниками туарегов, сонни Али-Бер казнил или подверг жесточайшим издевательствам всех ученых-богословов, которых нашел в Томбукту. В результате погибло много образованнейших людей того времени.

Арабские путешественники, оставившие нам описания Али-Бера как человека исключительной жестокости, возможно, дали несколько утрированный портрет сонгайского владыки. Предвзятость мусульманских историков можно понять, но в общем-то Али-Бер действовал в духе своего сурового времени, и если история забыла жестокости всех остальных сонни, то это потому, что их правление не было отмечено столь же яркими деяниями.

Сонни Али-Бер страстно мечтал завоевать также независимый город Дженне, о баснословных богатствах которого рассказывали легенды. Этот город сумел сохранить свой суверенитет, несмотря на многочисленные попытки мандингов овладеть им. История не оставила нам точной даты взятия Дженне сонгаями, а срок осады, который донесла до нас устная традиция («семь лет, семь месяцев и семь дней»), едва ли можно считать достоверным. По-видимому, сонгаи завоевали Дженне около 1470–1471 гг. Героическая защита города его населением внушила определенное уважение грозному завоевателю. Так или иначе, сонни Али-Бер не разорил Дженне в отличие от Томбукту и даже оказал знаки внимания молодому правителю города.

Сонни Али-Бер неустанно проводил завоевательскую политику, постоянно расширяя пределы владений империи. Вся его жизнь прошла в походах, и он погиб (утонул в реке), возвращаясь из очередной военной экспедиции в 1492 г.

Неуравновешенный, вспыльчивый сонни Али-Бер часто без каких-либо видимых оснований приговаривал к смертной казни своих верноподданных, а после приведения приговора в исполнение жестоко раскаивался в содеянном. Придворные, хорошо зная эту черту его характера, иногда прятали приговоренных к казни, а в минуты раскаяния приводили их к правителю, который изъявлял буйную радость и щедро одаривал спасенных.

Такой процедуре пришлось неоднократно подвергнуться одному из лучших военачальников Али-Бера — сонинке Мохаммеду Туре. Мохаммеда отличали железная воля и трезвый ум. Именно ему был обязан многими своими победами Али-Бер.

После смерти Али Бера, взвесив все условия и обстоятельства, Туре решил, что вполне может унаследовать его власть. В 1493 г. вместе со своими сторонниками он атаковал сына Али-Бера, разбил его и основал новую династию, объявив себя императором. Согласно, легенде, дочери Али-Бера, узнав эту новость, воскликнули:

— А си ки я! (Он никогда им не будет!).

Об этом донесли Туре, который заявил, что отныне эти слова станут императорским титулом всех его наследников. Так эта фраза в несколько измененном виде стала названием целой династии аскиев.

Дальновидный аския Мохаммед, видимо, понимал большое политическое значение, которое приобрел ислам к началу XVI в., и отдавал себе отчет в том, что он может стать надежной опорой его власти. Кроме того, первый аския в отличие от своего бывшего владыки высоко ценил значение культуры и наук, которые принесли в Африку мусульманские ученые. Он взял под защиту богословов, реабилитировал и приблизил к себе гонимых Али-Бером мусульман, окружил двор мусульманскими советниками и всячески способствовал исламизации сонгайского общества и подвластных его империи народов.

Чтобы заручиться политической поддержкой мусульманского мира, аския Мохаммед в 1497–1498 гг. совершил паломничество в Мекку, сопровождаемый большой свитой всадников и пеших воинов. Он взял с собой много золота, которое пожертвовал на религиозные цели. По возвращении в Гао он стал называться Эль-хаджем[26]. К тому времени он уже был обременен долгами.

Правление аскии Мохаммеда ознаменовалось важными организационными мероприятиями в военной и политической областях. Мохаммед создал регулярную армию, всегда готовую к действию, а не беспорядочную, включавшую в себя большую часть населения, как при Али-Бере. Таким образом, значительное число подданных не отрывалось от хозяйственной и коммерческой деятельности. Империя была разделена на провинции, во главе которых стояли верные императору люди. Армия состояла из нескольких частей, одна из которых выполняла роль императорской гвардии, а остальные были распределены по провинциям и находились под командованием местных правителей.

Император ввел нечто вроде дворянско-чиновничьей иерархии с особыми атрибутами социального положения: знаками отличия, формой, порядковым местом в свите аскии, числом барабанщиков, которыми имел право сопровождать свой выход тот или иной вельможа.

Столица Гао при Мохаммеде преобразилась. Она стала довольно большим городом, насчитывавшим около 70 тысяч жителей. У городской пристани могло разместиться две тысячи пирог. В городе в изобилии были продукты питания, ибо Сахель в те времена являлся весьма плодородным краем. На базарах Гао купцы щедро расплачивались золотым песком, который поступал сюда из Страны Манде. Здесь был большой рынок рабов. Победы Али-Бера и аскии Мохаммеда привели к тому, что работорговые рынки были заполнены живым товаром. Цены на рабов упали. Пятнадцатилетняя девушка-рабыня стоила шесть дукатов, тогда как лошадь оценивалась в сорок-пятьдесят.

И все-таки Гао играл в первую очередь роль политической столицы, а важнейшими экономическими центрами империи стали Томбукту и Дженне. Эти два города, признавшие власть поддерживавшего мусульман императора, были расположены на торговых путях, связывающих Северную и Черную Африку. Кроме того, при аскии Мохаммеде начинает заметно выдвигаться религиозная мусульманская аристократия и города Томбукту и Дженне становятся известными центрами ислама.

Империя Сонгай выросла до гигантских размеров, в нее включалась часть территории нынешних Мавритании и Алжира, а также Мали, Нигера, Сенегала, Верхней Вольты. Но история знает немало примеров того, как имперские экспансии, опирающиеся на силу, оружия и подавление прав других народов, приводили к бесславному концу. Такая же участь ожидала империю Сонгай, несколько веков накапливавшую силу и неожиданно стремительно разросшуюся.

Волнения стали потрясать окраины империи еще при жизни аскии Мохаммеда, в конце второго десятилетия XVI в. Состарившийся и ослепший грозный владыка с трудом управлял своим непомерно выросшим государством. Его окружение, раздираемое завистью и жадностью, погрязло в интригах. Кроме наследников династии появились и другие претенденты на трон. В конце концов сын Мохаммеда Мусса в августе 1529 г. вынудил отца отказаться от власти. Старик продолжал жить во дворце, но был отстранен от каких-либо дел и решений. Умер Аския Мохаммед в 1538 г. в возрасте 95 лет и был погребен в Гао во дворе мечети в пирамидообразном мавзолее, который сохранился до наших дней.

Наследники Мохаммеда, ослепленные жаждой власти, сразу же стали бороться друг против друга. Они организовывали заговоры и готовили покушения, везде и во все времена подтачивавшие великие империи. Начался период междоусобных войн.

Тем временем за событиями в империи внимательно следили марокканские султаны, которых давно привлекали соль Сахары и золото Западного Судана. В конце 1589 г. марокканский султан Мулай Ахмед направил письмо аскии Исхаку II с требованием уступить ему, как защитнику Магриба от всех христиан, а следовательно, и правителю, имеющему все права на Сахару, соляные копи Тегаззы и Тауденни. Исхак II ответил на письмо угрозами и оскорблениями, а к своему посланию приложил несколько копий и кандалы, означавшие, что аския объявляет султану войну и угрожает ему пленом. В 1590 г. султан отправил через пустыню три тысячи воинов, пехотинцев и всадников, с огромным количеством носильщиков, слуг и лекарей под командованием паши Джудара.

Исхак II, узнав об экспедиции марокканцев, двинулся навстречу Джудару во главе 30 тысяч пеших воинов и более 12 тысяч всадников. Сонгаи и марокканцы встретились 12 апреля 1591 г. в ста километрах севернее Гао. При виде столь многочисленного противника дисциплинированное войско Джудара, хотя и потерявшее много людей во время перехода через Сахару, быстро рассредоточилось и открыло огонь из мушкетов. Впервые примененное в этих краях огнестрельное оружие создало страшную панику в армии аскии. Сонгаи падали на колени в полном оцепенении, и марокканцы убивали их без малейшего сопротивления.

Аския бежал, приказав жителям Гао и Томбукту срочно переправляться на правый берег Нигера. Он рассчитывал на то, что войско Джудара, не имея пирог, не сможет перебраться через реку. Жители Гао с семьями и скарбом в беспорядке кинулись к переправе, но в результате паники одни утонули, другие потеряли все свое имущество. В Томбукту было много симпатизировавших Марокко богатых купцов и даже выходцев из Магриба. Они затаились и тихо ждали прихода марокканцев, в то время как представители сонгайской власти покинули город. Паша Джудар без труда овладел Гао. Осмотрев дворец аскиев, он нашел его нищенским по сравнению с роскошными дворцами Магриба, о чем и написал султану. Любопытно, что это сообщение Джудара дало повод историкам пространно рассуждать о примитивизме суданской цивилизации. Марокканское войско перебралось в Томбукту, куда Джудар вошел без единого выстрела, и приступило к строительству форта.

Создававшаяся веками империя Сонгай гибла буквально на глазах. Приход марокканцев, которые вовсе не собирались овладевать всей империей, а лишь отхватили самые лакомые куски, внес полную дезорганизацию в жизнь государства. Разгром аскии Исхака II стал сигналом для нападения на Сонгай ее вассалов и соседей. На рухнувшего гиганта ринулись фульбе, малинке, бамбара. Они грабили города бывшей империи и угоняли рабов.

Гао и Томбукту остались под властью марокканцев, которые контролировали также торговые связи Дженне. Им все время приходилось воевать с туарегами, фульбе и бамбара. Осевшие здесь марокканцы образовали мусульманскую аристократию — арма, потомков которых можно еще и сегодня встретить в Томбукту, Гао и Дженне.

Многочисленные историки Западного Судана по-разному толковали причину гибели империи Сонгай, в том числе пытались объяснить ее конец наличием у марокканцев огнестрельного оружия, которое якобы сыграло решающую роль в разгроме сонгаев.

Действительно, отрицать важность такого технического новшества, как огнестрельное оружие, не приходится. Уже само его изобретение сыграло ни с чем не сравнимую роль во всемирной истории. Однако при анализе причин, приведших к закату Сонгай, необходимо также принимать во внимание те особенности социально-экономического и социально-политического развития сонгайского государства, о которых писал Л. Е. Куббель: усиление тенденций к дроблению единого политического целого на многие владения и политические амбиции двух господствующих сословий — военно-административного и духовно-торгового, чей сепаратизм подтачивал основы империи и рано или поздно сыграл бы свою роль.

Бесспорно также утверждение советского африканиста, что в социально-экономическом и в социально-политическом отношениях Сонгай — наивысшее достижение народов Верхнего и Среднего Нигера в доколониальное время. Добавим, что история империи Сонгай — интереснейшая тема для специалистов.

И вот теперь нам предстояло проехать всего лишь несколько километров среди поросших редкими пальмами дюн, чтобы оказаться в городе, оставившем в африканской истории столь глубокий след.

СТОЛИЦА ДРЕВНЕЙ ИМПЕРИИ

Гао в последнее время разросся вширь. На окраине появились серые одноэтажные глиняные коробки. Мы въехали в город через район новостройки. На двухметровой стене человек в трусах быстро перебирал рукам» веревку с ведром и опрокидывал из него на верх стены свежеприготовленную глину банко.

Столица древней империи встретила нас жарой, которая обещала стать к полудню нестерпимой. Архитектура Гао в основном очень скромная, без излишеств. Она предельно рациональна, и главная ее задача — это помочь жителям города надежно укрыться от жары. Стены домов, как правило, почти без окон или с окнами, ставни которых наглухо закрыты. Дворики с навесами из циновок, узкие темные проходы между стенами соседних зданий, темные и довольно прохладные внутренние помещения.

Кварталы города четко спланированы. Улицы пересекаются строго перпендикулярно. И только в центре города еще можно встретить здания, которые напоминают вам о том, что Гао все-таки был столицей. Таковым оказался дом Абдулая Туре, которому его племянник, сотрудник бюро агентства печати «Новости» в Бамако, передал со мной письмо.

— Ибраима, а как же я найду вашего дядю в Гао? На конверте нет адреса, только имя, — поинтересовался я.

— Спросите на Большом рынке мясника Туре, и вам его без труда найдут, — был ответ.

Несколько обескураженный тем, что мне придется называть такой неопределенный адрес, я все-таки на рынке в Гао подошел к мясному ряду и спросил мясника Туре. Мне ответили, что он уже ушел, но один человек проводит меня к нему домой. Из-под навеса вышел мужчина лет сорока, вскочил на подножку УАЗика, и через несколько минут я шел по длинному темному проходу между стен, в конце которого ослепительно сверкал прямоугольник двери во внутренний двор.

В нос ударил резкий запах, исходивший от овечьих и козьих шкур, сушившихся на солнце. Лицо сразу же облепила туча мух.

Двор окружали высокие, аккуратно обмазанные глиной стены. В тени довольно причудливого двухэтажного здания с решетчатыми окнами на втором этаже в креслах сидели трое мужчин и обмахивались от жары и мух квадратными соломенными веерами с короткими ручками. Красивый, седой старик, сидящий в центре, приветливо улыбнулся мне и отдал полуголой девчонке команду принести гостю кресло. Сомнений не оставалось: это и был сам Туре.

В ответ на длинную серию приветствий я попытался начать какой-нибудь вежливый разговор и осведомился, как идут дела у мясника, хотя по всей обстановке и внешнему виду собеседника сразу понял, что по нынешним временам отнюдь не плохо. Да и старик не лицемерил в ответ. Правда, все-таки Туре, вздыхая, перечислил уже известные мне проблемы, с которыми сталкивался район: скот кормить нечем, после длинных перегонов по пустынным местам мясо становится плохим, на рынке его мало, да и такое ли оно, какое мы некогда знавали.

На рынке в Гао не только мало мяса, но также очень ограничен выбор и других продуктов питания. Рынок явно беднее какого-либо другого на юге Мали. Можно приобрести лишь жалкие кучки привезенных из других областей овощей, но они так обожжены солнцем, что о наличии в них витаминов говорить не приходится. Мешки с просом и рисом тоже привезены в Гао издалека. Из-за того что товары доставляются сюда за многие сотни километров и по плохим дорогам, все продукты в Гао стоят значительно дороже, чем в Бамако, Мопти, Сегу и других городах, расположенных южнее.

Сельское хозяйство на прилегающих к городу землях пока не имеет никаких перспектив, ибо среднегодовой уровень осадков в отдельные годы едва достигает здесь 100 миллиметров (если дожди вообще выпадают), а налаживание устойчивого орошаемого земледелия требует создания дорогостоящих ирригационных систем. И если жители города, связанного пусть плохими, но все-таки коммуникациями с другими районами Мали, а также с Алжиром, еще как-то выходят из положения, то кочевым племенам приходится туго. Палатки туарегов, белла, мавров окружили подступы к Гао. Кочевники слоняются по городу, пытаясь продать свои ремесленные изделия или получить какую-нибудь случайную работу.

Рынок в Гао в изобилии предлагает слепящие своей белизной соляные плиты из Сахары, предмет традиционной торговли этих мест. Они стопами сложены по обеим сторонам узких проходов в рыночных рядах и так красиво искрятся, что, проходя между ними, невольно хочется потрогать рукой шероховатую поверхность.

В Гао мне пришлось еще раз столкнуться с удивительным явлением — устной африканской почтой. Чтобы я мог лучше познакомиться с городом, мои малийские коллеги в Бамако посоветовали мне обратиться к Мохаммеду Сиссе. Он учитель и одновременно собственный корреспондент малийского информационного агентства АМАП по седьмой области страны. Я пришел в канцелярию губернатора с просьбой помочь найти Сиссе. Мне дали сопровождающего и направили в школу, где Мохаммед преподает. Там нам порекомендовали искать его дома. Сторож канцелярии, словно лоцман, провел наш УАЗик по лабиринтам квартала. Во дворе дома Сиссе нам сказали, что Мохаммед отправился на почту передавать информацию в Бамако. На почте, к сожалению, мы его уже не застали. Когда я решил бросить поиски и полагаться лишь на самого себя, нашу машину остановил высокий мужчина с оспинами на лице. На нем была рубашка спортивного покроя:

— Виктор из СССР — это вы? Я — Сиссе, местный корреспондент, — сказал он.

— Как вы узнали меня? — поинтересовался я.

— Весь Гао знает, что вы меня разыскиваете, а незнакомый европеец — здесь редкость. Когда я увидел ваш автомобиль, у меня даже и сомнений не осталось, что это вы, — продолжал Сиссе.

Мохаммед предложил начать с некрополя Санэ. Я ожидал торжественного свидания с историей Гао. Но все оказалось гораздо прозаичнее. Я увидел небольшой песчаный холмик с жалким искривленным деревом. Под ним — обломки серых каменных плит, заметенные песком. С трудом мы нашли с Мохаммедом один более или менее целый кусок плиты, на котором отчетливо были видны арабские письмена. Согласно туристскому справочнику, этим камням восемь веков. Главное впечатление от некрополя — заброшенность. Каменных плит становится все меньше и меньше. Туристы, проезжающие через Гао по транссахарской дороге, растаскивают их на сувениры. Мохаммед рассказал мне, что местная организация Национального союза молодежи Мали приняла решение взять это историческое место под свою опеку, но никакие конкретные действия еще не предприняты и памятник продолжает гибнуть.

Другой мемориал, который я считал своим долгом посетить, — мечеть аскии Мохаммеда. На песчаном пустыре — огромный двор, окруженный глиняной стеной. В центре двора — ощетинившаяся бревнами, словно какой-то бункер стволами орудий, пирамида из банко. Это-и есть мечеть аскии. А бревна — премудрость глиняной архитектуры. Редкие дожди, ветры и само время разрушают поверхность пирамиды. Для того чтобы можно было взобраться на башню для реставрации, и сделаны эти шипы.

Мохаммед извинился и сказал, что иностранцам-не-мусульманам вход в мечеть воспрещен. В подтверждение своих слов он показал на жестяную табличку на деревянных воротах мечети.

Видимо, так же как и везде, здесь того, что запрещено официально, иногда можно добиться неофициальным путем. Когда мы уже попрощались с любезным Мохаммедом и хотели сфотографироваться возле мечети на память, нас неожиданно окружила ватага ребятишек, стремившихся обязательно попасть в кадр. Один мальчик, заговорщицки подмигнув нам, сказал:

— Если хотите войти внутрь мечети, я устрою это.

Он постучал в ворота. На стук из-за двери выглянул какой-то служка. Мальчик, кивая в нашу сторону, что-то быстро проговорил. Нас пригласили войти во двор и представили имаму мечети Мохаммеду Аль-Махади. Итак, мы смогли вволю любоваться замечательным произведением средневековой африканской архитектуры. Нам даже разрешили, сняв обувь, подняться на пирамиду. Благоговейно ступая по глине, хранящей прах аскии-завоевателя, мы взобрались на самый ее верх. Затем мы осмотрели длинные темные галереи для молящихся, обошли весь двор и, очень довольные, покинули мечеть.

Теперь оставалось только взглянуть на столб, установленный на нулевом меридиане, проходящем через Гао. И тут нас снова атаковали мальчишки. Они с удовольствием позировали и всячески старались попасть в кадр.

Здесь же на площади — несколько заправочных станций. Отсутствие бензина на первых двух нас не только расстроило, но и напугало. Ведь нам предстоял дальний и сложный путь назад. Было не до шуток. Собственно говоря, именно из-за того, что Гао расположен так далеко и путь к нему полон трудностей, здесь бывают частые перебои с горючим, ибо доставить его сюда нелегко. На третьей станции нам удалось заправить бак бензином, наполнить пустые канистры, и мы с облегчением вздохнули.

По той же причине в городе бывают и перебои с электричеством. Маломощная и безнадежно устаревшая ТЭС и без того часто выходит из строя, а тут еще трудности с доставкой дизельного топлива.

Вообще проблема транспортных коммуникаций — одна из главных причин экономических бед Севера Мали. Подчиненные Гао районные и окружные центры со всей своей административной структурой разбросаны на сотни километров друг от друга. Между некоторыми из них вообще нет дорог, другие связаны жалкими проселками, которые находятся в таком состоянии, что двигаться по ним можно лишь со скоростью 30–40 километров в час. Разумеется, при таких условиях трудно говорить о развитии здесь какой-либо промышленности. Поэтому месторождение фосфоритов в районе Бурема (северо-западнее Гао) и запасы марганца в районе Ансонго (юго-восточнее Гао) еще не скоро принесут стране должный экономический эффект.

Обо всем этом мы беседовали с Ибраимой Майгой, мэром Гао. Он с горечью говорил о сахельских трудностях: засухе, отсутствии современных инфраструктур, проблеме занятости населения. Майга отметил, что, к сожалению, в нынешней экономической ситуации правительство не в состоянии оказать городу сколько-нибудь значительную помощь, а карман муниципалитета почти пуст. Захлестнувший в последнее время город «дикий» туризм ничего не дает городскому бюджету, только уменьшает число священных камней некрополя. Чтобы привлечь туристов, задержать их внимание на Гао, нужен хотя бы элементарный туристский сервис, но на его организацию нет средств.

Действительно, столица древней империи в нынешнем виде не внушает особого оптимизма. Мне невольно вспоминается репортаж о Гао моего коллеги из Бамако, главного редактора ежемесячного журнала «Суньята» (французский вариант слова «Сундьята») Сумейлу Бубея Майги, уроженца этих мест. Он писал, что толчок развитию производительных сил района может быть дан, если подойти к этому вопросу с точки зрения общенациональных интересов. Не существует проблем, которых бы люди не могли разрешить, поэтому данную ситуацию нельзя считать безысходной. Главное, по его мнению, — найти к ней правильный подход, под которым малийский журналист подразумевает также и массовое вовлечение населения в созидательную общественно полезную деятельность. И это, пожалуй, будет одной из сложнейших задач правительства Мали и ДСМН. Лишь по мере ее разрешения ситуация станет выправляться.

Сахель — значит «берег». Гао, как известно, расположен на прибрежной кромке Сахары, и на его засыпанных песком улицах чувствуется горячее дыхание желтых волн «океана» величайшей пустыни. Температура воздуха в наиболее жаркий период приближается к +50° в тени. У раскаленного песчаного океана жизнь трудная. Пожалуй, многим жителям развитых стран она могла бы показаться просто невозможной. И все-таки, несмотря на все свои проблемы, Гао — перекресток цивилизаций, перекресток истории — навсегда останется одним из примечательнейших мест Западной Африки.

ДВЕ ЖЕМЧУЖИНЫ

В Мали есть два города — Дженне и Томбукту, названия которых звучат для любого малийца, словно слово «Мекка» для истого мусульманина. Я знаю многих малийцев, которые никогда в жизни не были ни в Дженне, ни в Томбукту, но, как только речь заходит об одном из этих городов, в выражении их глаз появляется что-то особенное, слова звучат гордо и произносятся торжественно, словно вы слышите голос самой истории, дошедший до вас через пелену веков. И Дженне и Томбукту — несомненно драгоценные жемчужины Западного Судана.

ГОРОД МАРАБУТОВ[27]

После того как Дженне благодаря находке американцев Родерика и Сьюзэн Макинтош стал археологической сенсацией и слава его в некотором роде даже затмила славу Томбукту, не побывать там было бы просто непростительно для журналиста, работающего в стране. Мировая пресса за последние годы посвятила Дженне, маленькому городу в засушливой малийской саванне, множество восторженных статей. И как только представился случай, я отправился туда. Сейчас в город стекаются сотни туристов из самых разных уголков мира. Если в прошлые века многочисленные иностранцы приезжали в Дженне отовсюду, чтобы заняться коммерцией или посвятить себя изучению мусульманских наук, то сегодня их гонит совсем иная страсть. Они хотят вдохнуть воздух истории, ощутить на своих ресницах ее пыль. Когда с друзьями я ожидал паром, чтобы переправить наш УАЗик через Бани, реку, отделяющую Дженне от «большой земли», к берегу на двух «лендроверах» подъехала группа молодых французов. Они пересекли Сахару, чтобы взглянуть на Дженне. А под соломенной циновкой, укрепленной на кривых кольях, спасались от лучей нещадно палившего солнца две немки из Западного Берлина, добравшиеся сюда из Бамако автостопом.

Сегодня Дженне — город районного значения с населением около 11 тысяч человек. Чтобы попасть в него, нужно свернуть с автотрассы Бамако — Мопти и проехать около тридцати километров по довольно высокой латеритовой дамбе, ибо в сезон дождей Бани заливает равнину вокруг Дженне, превращая город в остров. В засушливый период река так пересыхает, что автомобили без труда переезжают реку вброд, а стада, пасущиеся на равнине, держатся поближе к редким пятнышкам мутной воды, разбросанным тут и там.

До недавнего времени считалось, что первые поселения на месте нынешнего Дженне созданы около 800 г. сонинке, изгнавшими из этих мест рыбаков бозо, а окончательно город, как таковой, возник в 1250 г., то есть одновременно с основанием империи Мали. Около 1300 г. правитель Дженне Комборо Мана принял ислам и обратил в мусульманскую веру население города. При нем же была построена первая мечеть. Большую мечеть современного Дженне относят к XIII в. и утверждают, что она находится на месте первой. Претерпевшая множество перестроек, она продолжает оставаться великолепным украшением города. Три стройных минарета, созданные в типично судано-сахельском стиле, связаны высокими стенами, представляющими собой обойму остроконечных колонн. Мечеть окружена высокой и широкой террасой, где покоятся останки местных святых. Все сооружение построено из банко.

До начала 70-х годов XV в. Дженне оставался независимым городом, торговым и культурным центром довольно обширной территории, пока не был включен в состав империи ^онгай. С этим временем связан и наибольший расцвет Дженне. Средневековый ученый Лев Африканский описывал Дженне как важный центр торговли Черной Африки с арабо-берберским Севером. Как уже говорилось выше, наряду с Томбукту Дженне играл ведущую роль в торговле солью и золотом. Через арабов золото попадало в Европу, пополняя золотые запасы будущих колонизаторов, и, таким образом, до освоения европейцами Американского континента Дженне был важным рынком драгоценного металла. С укреплением ислама в Дженне возникла сильная мусульманская аристократия, росло число проповедников и толкователей Корана, окружались почетом марабуты, некоторых из них причисляли к рангу святых.

После марокканского нашествия и последовавшего за ним упадка империи Сонгай Дженне стал постепенно терять свое значение. Наконец, когда в 1815 г. Дженне был завоеван королем Масины Секу Ахмаду, город уже не представлял собой какой-либо редкой добычи, тем более что к тому времени важнейшие торговые пути переместились на побережье Атлантики. С 1861 г. Дженне уже принадлежал государству тукулеров Эль-хаджа Омара, а в 1893 г. его взяли штурмом французы под командованием полковника Аршинара.

Казалось бы, в истории Дженне нет никаких загадок и неясных мест. К ее написанию приложили руку средневековые арабские ученые, а в колониальный период историю города основательно детализировали французы. Достаточно упомянуть посвященный Дженне фундаментальный труд Шарля Монтея.

Но вот в 1976 г. два американских археолога заинтересовались результатами аэрофотосъемки в районе Дженне. В трех-четырех километрах от города ясно выделялась большая группа холмов, в которой просматривалась разумная организация. И это стало причиной «удлинения» истории Дженне в глубь веков.

— Добро пожаловать к нам в Дженне, самый древний город Африки! — местный чиновник, дожидавшийся вместе с нами парома, сказал эти слова с такой интонацией, какую, наверное, можно было бы услышать в голосе Приама, приглашавшего заглянуть к нему в Трою.

Действительно, теперь малийцы говорят именно так: «Дженне — самый древний город Западной Африки». Раньше об этом пели только гриоты фульбе. В песнях-сказаниях под однострунный джуркел они рассказывали, что до того, как возник Дженне, неподалеку был расположен другой город — Дженне-Дженно, на языке сонгай — «Старый Дженне». Но кто мог проверить это утверждение?

Приступив к раскопкам в январе 1977 г., супруги Макинтош вскоре наткнулись на остатки жилищ и окружавшей их стены. Были обнаружены керамические статуэтки, предметы культа и быта, орудия труда. Расположение жилищ, постройки общественного назначения, следы развитых ремесел и активной торговли — все говорило о существовании поселения со всеми признаками городского типа. Сенсация заключалась в том, что, по данным радиоуглеродного анализа, некоторые находки относились к III в. до н. э. И хотя настоящего расцвета Дженне-Дженно достиг, по-видимому, к IX–X вв. н. э., для археологов было совершенно ясно, что город возник здесь до проникновения арабов в Черную Африку и распространения ислама. В этом и была главная ценность открытия американцев, ибо до него считалось аксиомой, что городскую культуру принесли в Африку арабы.

Кроме того, раскопки еще больше укрепили авторитет устной традиции. Сегодня историки, словно реставраторы, осторожно, слой за слоем, стараясь не повредить оригинал, «снимают» с достоверных фактов налет легенды, чтобы добраться до истины. И было бы очень обидно потерять даже крохи правды об эволюции человечества, донесенные до нас народным гением через века и препоны исторических катаклизмов. Причем время подгоняет историков. С исчезновением ряда африканских диалектов появляются невосполнимые пробелы в устной традиции. Как-то известный малийский писатель, большой знаток африканских традиций Амаду Ампате Ба сказал:

— Когда в Африке умирает старик, это равносильно гибели целой библиотеки.

Мой коллега сравнил Дженне с городом из «Тысячи и одной ночи». Не знаю, по каким улицам ходил царь Шахрияр, но среди глиняных стен Дженне я действительно чувствовал себя словно в восточной сказке. В сравнении с большинством малийских городов, в основных своих чертах похожих друг на друга как планировкой, так и архитектурой, Дженне неповторим: двухэтажные дома из банко с резными, пестро раскрашенными ставнями, ажурные веранды, прохладные внутренние дворики. Город красновато-серого цвета тщательно и любовно вылеплен из глины и похож на замысловатый торт. Специальный комитет по сохранению традиционной культуры и влиятельная корпорация строителей следят за тем, чтобы новые дома строились в прежнем стиле. Туристам всегда показывают дом местного плотника, который обмазал его цементом и тем самым вызвал скандал. Однако этот дом, нужно признать, искусно подделан под соседние.

В Мали, как и во всей Западной Африке, в каждом городе, более или менее крупном населенном пункте существует раз и навсегда установленный «рыночный» день. В Дженне — понедельник. К этому дню мы и постарались подгадать наш приезд. И не пожалели. На площади перед Большой мечетью, расположившись прямо на земле, торговцы — представители разных народов Мали — разложили свои товары. Чего тут только не увидишь: редкие для этих мест овощи, пряности, соломенные циновки, глиняную и металлическую посуду, искрящуюся бижутерию, изделия из бронзы, дерева, керамики, золотые и серебряные кольца, браслеты, всевозможные серьги — от крохотных колечек до огромных «калачей», предназначенных для женщин фульбе. За набором ножей, кинжалов и ножен разной величины, пирамидой шкатулок, обтянутых черной и красной кожей, можно увидеть непроницаемого туарега. Веером раскладывает мотыги, сохи, лопаты и топоры кузнец-сонгай. Откуда-то, видимо издалека, пригнал сюда стадо коз худощавый пастух-фульбе. На нем широкая конической формы шляпа. Козы, все до одной, были привязаны к столбику возле глиняной стены, и многоголосое блеяние неслось над площадью.

И вдруг на фоне этого восточного великолепия появилась совершенно нелепая группа молодых парней, местных модников. На них были надеты плотные черные костюмы с сильно расклешенными брюками, чопорные черные котелки лондонских клерков, темные французские очки, от стекол которых не отклеены блестящие фирменные этикетки, туфли на «платформе», в руках у них были раскрытые черные зонты. Они несколько раз гордо; прошли мимо нас, явно желая привлечь к себе внимание иностранцев. И, надо признать, поразили нас не меньше, чем средневековая мечеть.

Но рынок — это, пожалуй, самое активное проявление жизни довольно сонного города с массой проблем, свойственных вообще городам Мали, особенно таким, как Дженне, находящимся в стороне от транспортных артерий, не имеющим никакого производства, кроме традиционных ремесел. Скотоводство, земледелие и рыбная ловля здесь в связи с засухой переживают серьезный кризис, и масштабы их заметно сократились. Молодежи из больших африканских семей трудно найти себе занятие в городе, и те, кому посчастливилось получить образование в Бамако или за границей, сюда уже никогда не возвращаются. Да и те, кто не имеют образования, покидают город главным образом в поисках заработка. Ученые из Утрехтского университета (Голландия) провели в Дженне социологические исследования. Согласно их данным, здесь жители в возрасте от 60 до 65 лет составляют 6 % населения города, тогда как в целом по стране соответствующая цифра равна 1,4 %. Город покидают трудоспособные мужчины, причем лишь около 30 % из них — холостяки. Из тех, кто женат, примерно половина уходит из Дженне без семьи.

Туристский бизнес в городе находится в зачаточном состоянии, хотя туристов немало. Так как, кроме своей живописной архитектуры, шумного рынка и святых мест, Дженне ничего больше не может предложить западным туристам, избалованным комфортом современного туристского сервиса (местный кемпинг предоставляет более чем скромные услуги), то они предпочитают в городе подолгу не задерживаться. Туристы приезжают в Дженне утром, делают беглый осмотр, покупают дешевые сувениры (а кому повезет — настоящий антиквариат, украденный на археологических раскопках) и к вечеру отправляются в Мопти, расположенный в 130 километрах от Дженне.

В Дженне делаются лишь первые шаги по организации туризма. Юноши-гиды ожидают на переправе каждый паром с иностранцами и наперебой предлагают свои услуги. С одним из таких гидов, в великолепно расшитом бубу, мы познакомились, едва переправившись через реку. Умар Тьекоро решительно сел в наш УАЗик и сразу достал из кармана вчетверо сложенный лист бумаги с печатью, удостоверявший, что ему и еще нескольким юношам городские власти официально доверяют работу с туристами.

Он оказался учеником седьмого класса коранической школы, которых в городе множество. С эпохи средневековья Дженне продолжает оставаться известным центром мусульманского образования. Оно здесь двухступенчатое: среднее и для немногих высшее.

Следует отметить, что многие марабуты, преподающие в коранических школах, — люди с широким образованием и глубокими знаниями в области исламской культуры. Они обучают своих учеников древнеарабскому языку, литературе, истории, теологии, мусульманскому праву. Как и в средние века, марабуты окружены почетом и уважением, им приписывают чудодейственные способности.

В то же время они являются оплотом самых примитивных суеверий, имеющих большую власть над жителями Дженне. Наш гид, показывай новый, но так и необжитой квартал Толобер, убежденно рассказывал, что никто не хочет селиться в этом районе, так как здесь обосновался сам дьявол. И только марабуты не боятся жить в Толобере, ибо дьявол у них под каблуком. В Дженне вам охотно объяснят, по каким улицам нельзя ходить после семи часов вечера, если вы не хотите встретиться с дьяволом.

Высшая ступень коранического образования в Дженне — нечто вроде маленького частного исламского университета Эль-хадж Абдулая Барри Ландуре, в котором обучается около 70 семинаристов, в том числе несколько молодых людей из соседних стран. Глава этого учебного заведения, верно следующего традициям исламских университетов[28] Судана XIV–XV вв., Эль-хадж Абдулай сам признает, что все меньше и меньше остается людей, стремящихся получить высшее кораническое образование. Одни не могут сделать этого из-за недостатка средств, другие пугаются огромного труда, который придется приложить, чтобы достичь уровня знаний Эль-хаджа Абдулая, а третьи безнадежно испорчены духом нового, тревожного и грешного века.

Хотя на рынке мы и встретили местных пижонов, однако нравы города строги и даже туризм пока не может на них повлиять. Нам пришлось оставить наш незапирающийся УАЗик на оживленной площади, поэтому я озабоченно поинтересовался у гида, не нужно ли нанять сторожа. На мой вопрос Умар гордо ответил:

— Можете спокойно оставить машину. Здесь никто ничего не возьмет, ведь Дженне — это город марабутов.

НА УЛИЦАХ ОСТАНОВИВШЕГОСЯ ВРЕМЕНИ

Как-то еще в студенческие годы мне в руки попала небольшая книжечка Л. Е. Куббеля «Путь в Томбукту». С тех пор прошло много лет, но помню, что тогда я залпом проглотил рассказ о путешествиях англичанина Александра Гордона Лэнга в глубь Африканского материка. Это было мое первое знакомство с историей Африки, полной тайн и загадок. Книга заронила в душу какую-то непонятную тоску по городу, в котором я никогда не был и название которого для меня словно барабанный ритм сонгайского танца такамба, услышанный мной впервые в 1975 г. уже на улицах древнего города:

— Том-бук-ту, Том-бук-ту, Том-бук-ту…

Моя случайная поездка в 1975 г. в Томбукту, свалившаяся на голову как царский подарок судьбы, еще больше разожгла интерес к городу. Мне захотелось поглубже заглянуть в его историю, узнать, что было до того, как на песчаные, знойные улицы ступила нога майора Лэнга.

Считается, что нынешнее название города Томбукту произошло от слов «Тин Бокту», означающих на одном из берберских диалектов «Место Бокту». По разным версиям, Бокту — название колодца или имя чернокожей женщины, жившей возле него. Видимо, из «Тин Бокту» возник и употреблявшийся долгое время в исторической и географической литературе вариант названия города — Тимбукту. В конце концов во французской и советской литературе стало употребляться слово «Томбукту». Именно так произносят его в Мали.

В сухой сезон здесь, возле колодца, разбивали лагерь кочевники-туареги. Поэтому их, как более или менее постоянных обитателей оазиса, считают основателями города Томбукту.

Первые жилища оседлого населения появились вокруг колодца около 1080–1100 гг. Но лишь два века спустя Томбукту действительно превратился в город, — так как возвысившийся торговый Дженне начал активно использовать речной путь для перевозки товаров. Тогда Томбукту приобрел значение важного перевалочного пункта, и его население быстро возросло. Как мы уже знаем, дальнейший расцвет Томбукту связан с империей Мали. В то же время сюда стали съезжаться купцы из Магриба и мусульманские ученые. Исламский законовед, автор знаменитой «Тарих ас-Судан» («Суданские хроники»), из которой черпают сведения многие поколения африканистов, Абдарахман ас-Сади, родившийся в Томбукту в 1596 г., писал, что арабские путешественники уже в XIV в. восхищались знаниями здешних ученых людей.

Император мандингов Канку Муса в 1325 г. распорядился построить в Томбукту Большую мечеть (на языке сонгаи — «Джингарей бер»). Строительство велось под руководством архитектора и поэта ас-Сахили, которого император пригласил в Мали после совершения паломничества в Мекку. С тех пор мечеть неоднократно перестраивалась и подновлялась — обычное явление для строений из банко, — но нынешнюю «Джингарей бер» справочники все равно относят к XIV в. Жители Томбукту утверждают, что прах почти всех 333 святых города покоится в Большой мечети. Ежегодно Джингарей бер становится центром мусульманского праздника мулуд («рождество пророка»). Праздник мулуд в Томбукту славится своей яркостью и пышностью на всю Западную Африку. Трудно сейчас сказать, как отмечали праздник в средневековом городе, но старожилы говорят, будто бы нынешний мулуд здесь сохранил почти все традиции старины. В частности, коллективное чтение Корана возле Джингарей бер, которое якобы было заведено еще в конце XV в. имамом Большой мечети Сиди Абдулом Эль Туати.

Во время празднования мулуда все население города можно видеть на улице одетым в лучшие наряды и с дорогими украшениями, во всей его этнической пестроте: сонгаи, туареги, мавры, бамбара, фульбе, бозо… Звучит сонгаи и арабская речь. Люди шумно и весело приветствуют друг друга. Трудно сказать, где здесь кончается религиозная благочестивость, а где начинается радость большого праздника, общения с людьми.

Массовое чтение Корана происходит и возле двух других знаменитых мечетей — Санкоре и Сиди Яхья. Точных дат их строительства история не сохранила. Известно лишь, что мечеть Санкоре была построена на деньги богатой и набожной женщины еще при мандингах, видимо в XIV в., а мечеть Сиди Яхья закончена в начале XVI в. В это же время в Томбукту появляются медресе, библиотеки. Чрезвычайно дорого ценятся книги арабских ученых, привезенные из Северной Африки.

Мечеть Санкоре прославилась на века тем, что в ней был открыт первый в Судане исламский университет, где все преподавание велось на арабском языке учеными, прибывавшими сюда из Северной Африки, Испании, арабских стран Ближнего Востока.

Дальнейшая история Томбукту нам уже отчасти знакома. Она связана с захватом города туарегами, а затем — с расцветом империи Сонгай. Лев Африканский, побывавший в Томбукту около 1507 г., описал город как центр бойкой торговли, где можно было купить даже ткани из Европы. Рынок щедро предлагал любое продовольствие, соль из Тегаззы. Оплачивались товары золотым песком. Для мелких покупок использовали ракушки-каури.

В 1591 г. Томбукту был завоеван марокканцами. Дальнейшая его судьба в основных чертах повторяет судьбу Дженне: владычество фульбе Масины, зависимость от государства тукулеров, а кроме того, периодические набеги кочевников (фульбе, мавров и особенно туарегов), нещадно грабивших город.

Как и Дженне, Томбукту был захвачен французами в 1893 г., как и Дженне, из-за развития морских путей к тому времени он утратил свое значение важного торгового центра. Экономическая деятельность города пришла в упадок, население заметно сократилось. Так же как и в Дженне, время начало останавливаться на пыльных улочках столицы песков Томбукту Таинственного, как и сегодня с легкой руки француза Феликса Дюбуа, посетившего Томбукту в конце прошлого века, называют в Мали этот город у южной оконечности Сахары. Книга «Томбукту Таинственный» Ф. Дюбуа вышла в свет в Париже в 1897 г. В гостях у заведующей историческим отделением Педагогического института Бамако мадам Ба Конаре, крупного специалиста по истории Западного Судана, я с величайшей осторожностью листал страницы этой прекрасно иллюстрированной книги, ставшей сегодня библиографической редкостью.

«Огромное и блистающее небо, блистающая и огромная земля и, отделяя одно от другого, изящный и великий профиль города, темный, правильный и длинный силуэт — так возникла передо мной Королева Судана, образ величия в безграничности», — писал Ф. Дюбуа о Томбукту.

Почему он назвал Томбукту таинственным? Ведь о существовании города на границе Сахары и Судана в Европе было известно давно. О нем рассказывали целые истории, по большей части невероятные. Но пути в Томбукту европейцы не знали. И хотя есть предположение, что первые европейские купцы побывали в Томбукту еще во второй половине XV в., никаких документальных свидетельств об этом не сохранилось. Когда европейцы всерьез занялись исследованиями внутренних областей Африки в конце XVIII — начале XIX в., город долго ускользал от них, оставаясь тайной. И лишь сравнительно недавно, соответственно в 1826, 1828 и 1853 гг., англичанин Александр Гордон Лэнг, француз Ренэ Кайе и немец Генрих Барт дошли до Томбукту.

Ренэ Кайе опубликовал в 1830 г. подробный дневник своего путешествия по Западному Судану, переизданный недавно во Франции. Дневник содержит интереснейшие наблюдения о Дженне и Томбукту, описания нравов и обычаев народов, населяющих сегодняшние Сенегал и Мали. Чтобы обеспечить успех своего путешествия, Р. Кайе переоделся в одежды араба и исправно следовал всем мусульманским канонам, хотя эта уловка сама по себе могла стоить жизни отважному французу, скончавшемуся в 1838 г. от болезней, нажитых в ходе африканских странствий.

И тем не менее, несмотря на уже появлявшиеся отдельные документы, новые карты и описания, Томбукту во многом продолжал оставаться окутанным тайной вплоть до французской колонизации.

И забавно и грустно, что в конце 70-х — начале 80-х годов нашего века Томбукту все еще имел репутацию таинственного города, потому что попасть в него было крайне трудно. Государственная авиакомпания «Эр Мали» к этому времени испытывала большие затруднения. Рейсы на Томбукту стали крайне нерегулярными. Иногда их даже обеспечивал военный транспортный самолет, который не подчинялся никакому расписанию. Если кому-то везло и он все-таки добирался до Томбукту, то не было никаких гарантий, что сумеет выбраться из города без проблем, потому что никто не мог сказать, когда будет обратный рейс. Крохотный частный самолет иногда совершал полеты в Томбукту, переправляя туда на уик-энд богатых туристов. Однако, чтобы совершить путешествие на этом самолете, нужно было набрать необходимое количество спутников, способных оплатить такую «прогулку», и подобной ситуации можно было ждать долго. Значительная часть автодороги в Томбукту пролегает по глубокому песку, и неопытные водители надолго застревают на ней в ожидании помощи. Поэтому подготовка к моему второму визиту в Томбукту доставила мне много хлопот.

Не видя другого выхода, я уже было принялся сколачивать автоэкспедицию, подобную поездке в Гао. Энтузиастов практически не оказалось. Многие, порассуждав о заманчивости такого путешествия, в последнюю минуту отказывались, ссылаясь на занятость, семейные обстоятельства и т. д. И тогда, когда я уже решил, что встречу с Томбукту придется отложить до лучших времен, в Мали появилась частная авиакомпания «СТА» («Сосьете де транспорт аэрьен»), которая взялась путем эксплуатации президентского самолета обеспечивать рейсы на местных линиях.

28 мая 1984 г. должен был состояться первый рейс этой авиакомпании, выбившей еще один клин из-под «Эр Мали», и я кинулся добывать билет. «Добывать» не пришлось. Билетов было много. Удивленный такой неожиданностью, я стал с пристрастием допрашивать симпатичную служащую авиакомпании о регулярности рейсов и интересовался, есть ли гарантии, что вернешься вовремя назад, и т. д. Почти поверив, что это не сон, я купил билет и, уходя, расхохотался, потому что пришедший в агентство вслед за мной малиец начал задавать именно все те вопросы, которые только что задавал я.

Утром в аэропорту, подойдя к стойке с надписью «Рейс Бамако — Мопти — Томбукту — Гао», я спросил:

— Итак, все это не шутка?

— Отнюдь нет, месье, но вы уже четвертый, кто задает этот вопрос, — последовал ответ.

Действительно, это был не сон, и через полтора часа полета на борту комфортабельного английского лайнера маленькая кучка первых пассажиров «СТА» вышла на горячий бетон аэропорта в Томбукту.

Такого рыжего неба я не видел никогда в жизни. Может быть, силуэт города, описанный Ф. Дюбуа, и отделяя бы небо от земли, но здесь, казалось, вообще нет линии горизонта. Пыльное небо сразу переходило в пыльную землю, а едва намечавшийся в желтизне диск солнца скорее напоминал луну в тумане. Зато воспетую французом безграничность я ощутил в первые же минуты, когда шофер такси запросил за семикилометровый проезд до города такую умопомрачительную сумму, которой хватило бы на оплату такси из Бамако в Мопти. Тут же я прочувствовал и описанные путешественниками гордость и непреклонность жителей Томбукту. Шофер был не намерен торговаться со мной и прозрачно намекнул, что оставит меня с моими фотоаппаратами здесь, в песке. Потом я неоднократно сталкивался со сказочно высокими ценами в этом сказочном городе. Довольно редкого здесь тубабу никак не хотели принимать за старого знатока Мали и малийцев. Для них я был просто белым туристом, и поэтому за найм такси для съемок города в течение шести-семи часов мне пришлось выложить сумму, превышающую стоимость авиабилета от Бамако до Томбукту.

И Ренэ Кайе, и другие путешественники были весьма разочарованы видом Томбукту. Вместо прекрасного города-легенды перед ними предстали блеклые глиняные коробки в песке, разделенные песчаными лабиринтами кривых улочек, с песчаными полами, столами и кроватями. Думаю, сегодняшние туристы еще больше разочаровываются Томбукту. Мне приходилось разговаривать и с европейцами, и с американцами, направлявшимися в песчаный город. Их представление о нем — на уровне дневников Ренэ Кайе и Феликса Дюбуа. Для тех, кто не видел Томбукту, он продолжает оставаться Таинственным. Но многие, побывав в нем и вступив в так называемый «Клуб друзей Томбукту», никогда не испытывают желания вновь посетить Королеву Судана, Жемчужину песков.

И все-таки легенда о Томбукту жива. Пока живы легенды, люди не будут сидеть на месте. А пока живы люди, они будут отчаянно цепляться за легенды, всячески оберегая их, чтобы не испытывать горечь разочарований. Сюда едут, чтобы потрогать руками обмазанные глиной блоки известняка старых стен Санкоре, почувствовать огонь песка, прожигающий подошвы уже в 11 часов утра, вдохнуть прохладу ночной Сахары и послушать ее космическую тишину.

Предвидя возможность поживиться на этих чувствах, французская фирма возвела в песках за городом импозантное здание роскошной гостиницы «Азалай». Это Настоящая крепость в Сахаре, но только со всеми удобствами.

В 1975 г. я побывал в Томбукту в апреле, когда из Сахары возвращались последние азалай, соляные караваны. Зрелище, продолжающее привлекать путешественников. На песчаной площади преклонили колени верблюды со связками искрящихся на солнце ослепительно белых плит. Караванщики, закутанные в литамы, развязывали засаленные веревки. Возле них неторопливо прохаживались толстые торговцы.

На этот раз я приехал сюда в конце мая, в мертвый сезон. Где-то на юге Мали уже выпали первые дожди, а здесь смена погоды выражалась в тучах пыли, затмевавших небо. Туристов не было, как, впрочем, давно не было и авиарейсов из Бамако. «Азалай» за неимением клиентов закрылся на несколько месяцев. Это было самой неприятной новостью, потому что после первого посещения города у меня остались тяжелые воспоминания о здешнем кемпинге с несколькими относительно чистыми комнатами, где кондиционеры гнали горячий и пыльный воздух, и отдельным двухэтажным караван-сараем из известняка, изобиловавшим комарами, мышами и ящерицами. Следующим ударом было сообщение, что комнаты с кондиционерами-нагревателями только что заняты какой-то экспедицией, зато я могу выбрать любой номер в сводчатом серале. Там я единственный клиент.

Остановившись на пятой или шестой комнате с обшарпанными стенами, я разложил свои вещи и включил вентилятор, шевеливший душный воздух. Вскоре услышал довольно громкий шорох. Это большая мышь пришла есть мое печенье. Под шкаф стремительно юркнула ночная ящерка. Взяв в руки ботинок, я стал расправляться с огромными тараканами.

В полночь отключили свет и соответственно воду. Под накомарником спать было невозможно. Душила жара. Но и вылезти из-под него было нельзя. В воздухе стоял гул от мириад комаров. Обнаглевшие мыши основательно изучали мои вещи, роняя время от времени со стола всякие мелочи. Ветер хлопал ставнем и дверью из толстых досок, посвистывая в щелях. С минуты на минуту должно было постучаться привидение.

Часа в три ночи я решил выйти на воздух и просидеть там до утра. Лишь открыл дверь, под ногами что-то заурчало и зашипело. Стремительно захлопнув ее, решил в муках дожидаться рассвета под накомарником.

Когда между досками ставня появились светлые щели, я вышел наружу. Рядом с дверью на земле сладко спал малиец, которого поселили ночью в соседнем номере. Не выдержав жары, он улегся на воздухе, и именно его храп так напугал меня в темноте.

Выжатый, как лимон, я поплелся в бар, с ненавистью глядя на закрытый «Азалай», который неприступно маячил на песчаном холме по ту сторону давным-давно пересохшего канала.

Экспедиция, также проведшая ночь на земле, укладывала в «лендровер» свои вещи. В баре при свете свечи суетился старичок в очках. У него были грустные глаза.

— У вас есть холодная вода? — поинтересовался я.

— Что вы, месье, откуда? Ведь ночью не было электричества. — Он кивнул на старенький «Зил».

— Дайте хотя бы теплой, — попросил я.

— Теплой тоже нет. Городской насос еще не работает. В шесть часов дадут свет. Тогда выпьете воды и умоетесь. Пока могу предложить пиво, но оно, к сожалению, теплое.

— А у вас ничего не изменилось за десять лет, — сказал я.

— Стало хуже, месье. Клиентов совсем нет. В туристский сезон всех отбивает «Азалай». А в это время они вообще редкость. Сейчас уедет экспедиция, и вы будете у нас один. Доходов нет. Не на что ремонтироваться, не на что купить движок, а городская станция стала совсем никудышной. Без конца выходит из строя. И хотя свет отключают каждую ночь, днем тоже часто не бывает электричества.

Город с населением в 10 тысяч человек производит удручающее впечатление. В самом центре Томбукту есть развалившиеся дома, которые никто не ремонтирует. Домик, где некогда останавливался Лэнг, почти совсем съеден ветром. Даже ограда Джингарей бер с одной стороны совершенно разрушилась.

Нанятый мной шофер Али Майга возил меня по городу. Он здесь родился и вырос, знает каждый камень, знаком с огромным количеством горожан.

— Али, почему Джингарей бер в таком состоянии?

— Зато внутри чисто, — вскинулся он. — В прошлое воскресенье я позвал мужчин, и мы вымели всю грязь из мечети, а двор и пол засыпали чистым белым песком. Там сейчас очень хорошо. Это я сам все организовал. Даже радио Мали об этом сообщило. Разве ты не слышал?

— Нет.

— Ну ничего. Может быть, еще раз передадут, — успокоил меня Али.

Было раннее утро. Город отдыхал от ночной жары. Население высыпало на улицы и расположилось на остывшем за ночь песке. Одни досыпали здесь бессонные ночные часы, другие просто блаженствовали, наслаждаясь прохладой, а школьники читали учебники.

В Томбукту я без конца вспоминал роман Кобо Абэ «Женщина в песках». Вся жизнь этого города связана с песком. Он везде и всюду. Даже в хлебе, который здесь выпекается в старинных глиняных печах, какими пользуются в Томбукту уже многие века. С рассветом эти печи начинают дымить по всему городу. Небольшие лепешки с помощью маленькой лопатки с длинной ручкой наклеиваются на внутренние стенки раскаленной печи, быстро запекаются на жару и через минуту-другую вынимаются на расстеленный у печи платок. Сероватый хлеб, пачкающий руки пеплом, довольно вкусен, но песок постоянно скрипит на зубах.

Из песка состоят редкие и тощие грядки, на которых часть жителей пытается выращивать овощи. Эти грядки мгновенно поглощают воду, и через несколько минут не остается никаких следов полива. Песок засыпает местами асфальтированную дорогу, ведущую в аэропорт. Пустыня окружает город со всех сторон, и многие жители на ночь уходят спать в песок, чтобы не страдать от жары и комаров. В песке молятся, играют в футбол. В песке проводятся уроки физкультуры у школьников. В песок, как правило, ходят гулять с детьми. Среди барханов влюбленные нередко назначают друг другу свидания.

За городом в песках живут туареги. Со своими ремесленными изделиями они буквально преследуют иностранцев от самого аэропорта, приходят в гостиницу и навязчиво (при этом без конца извиняясь) предлагают «старинные» мечи, браслеты и т. п. Ремесленники достают из мешков незамысловатые украшения, маленькие имзады, металлические мундштуки. Если им все-таки так и не удается что-нибудь продать, тогда они пытаются заманить иностранца на прогулку на верблюде в свою стоянку, чтобы выманить деньги там.

Мохаммед Аг Мосса долго выбирал момент, чтобы приблизиться ко мне. Наконец, потупив взор, подошел:

— Не желает ли месье совершить прогулку на верблюде?

— Куда?

— В мою деревню.?

— А что я там буду делать?

— Посмотрите, как живут туареги. Я угощу вас туарегским чаем. Может быть, вы купите наши изделия, — сказал он тихим голосом.

— Ты кто? Ремесленник? Малем?

— Я?! — он выпятил грудь и сверкнул глазами. — Я настоящий туарег. Я скотовод.

— А почему же ты не со своим стадом, а здесь, в кемпинге?

— Скота нет. Засуха. Осталось немного коз. Те, кто были со стадами, ушли на юг, к Мопти.

— Чем же ты живешь?

— Катаю туристов на верблюде. Показываю нашу стоянку.

Я уже писал об изменениях, происходящих в жизни туарегов. В Томбукту также была масса тому примеров. Целыми днями напролет взрослые туареги дремали в тени домов и редких деревьев или часами играли в древнюю игру майду, нечто вроде шашек на песке.

У меня выдался свободный вечер, и я не смог отказаться от экзотической прогулки верхом на верблюде за четыре километра от Томбукту. Поездка, после которой три дця я не мог сидеть.

Старого, покрытого шрамами рыжего верблюда заставили опуститься на землю, и Мохаммед с ремесленниками помог мне вскарабкаться в седло под смех проходивших мимо женщин белла. Позади меня на него с моими фотоаппаратами взобрался еще один Мохаммед, старшина клана здешних ремесленников. Покрикивая, Мохаммед потянул веревку. Верблюд встал, и мы тронулись через пески.

Стоянка племени бокият была обычным туарегским лагерем, рассредоточенным на большой территории. Тут и там было разбросано несколько больших семейных палаток из соломенных циновок. На землю опускалась вечерняя прохлада. У колодца два туарега поили коз, доставая воду черным кожаным ведром. Женщины занимались ребятишками, а мужчины, устроившись в кружок, курили и готовили чай.

Мне пришлось отведать этого очень сладкого зеленого чая из липкого (видимо, уже давно не мытого) маленького граненого стаканчика. — Из таких стаканчиков все малийцы пьют чай. Бамбара долго кипятят зеленый чай на огне, доваривая его почти до черноты. Туареги доводят чай до кипения и сразу снимают с огня. Однако и те и другие кладут в чай очень много сахара.

Затрм передо мной набросали целую гору изделий из крашеной кожи, янтаря, металла, камня. На традиционных туарегских копьях висели украшения, вырезанные из жести банок из-под «кока-колы» и пива. Ничего другого не оставалось, как кое-что купить. Но после этого началось настоящее вымогательство. По очереди, — тайком друг от друга подходили ко мне туареги, и начинался примерно такой диалог.

— Патрон, мы с тобой пили чай. Кто пьет чай с туарегом, становится его другом. Теперь мы друзья. Уходя, ты должен оставить сувенир на память.

— Какой? — интересовался я.

— Можно деньги, — был ответ.

Я доставал билет в тысячу малийских франков (десять французских) и протягивал моему «другу».

«Друг» гневно сверкал глазами и говорил:

— Ты что! Разве это деньги? Это обида для туарега! Я пожимал плечами и убирал билет.

— Давай сюда, — воровато оглядываясь, торопливо говорил «обиженный» мной «друг».

Вскоре на его месте появлялся новый. Кошелек худел. Пора было уносить ноги. Некогда гордые воины сегодня превратились в попрошаек.

Меня вновь взгромоздили на верблюда. Те ремесленники, у которых я так ничего и не купил, окружили животное в надежде всучить мне что-нибудь в последнюю минуту. В сахарских сумерках под эскортом туарегов с копьями и мечами я двинулся в обратный путь. «Корабль пустыни» проплывал по песку мимо роскошного подъезда современной гостиницы «Азалай», человек десять мужчин молились, выстроившись в ряд на бархане, неподалеку от них мерила шагами песок девушка с тетрадкой в руках и вслух зубрила математику. Меня глубоко поразил этот нелепый синтез времен, обычаев и явлений.

В апреле 1828 г. Рерэ Кайе Прибыл по реке в Кабару, порт на Нигере, расположенный в семи километрах от города. Он писал, что видел вокруг себя только затопленные болота с водоплавающими птицами… Из этих огромных болот открывался вид на деревню Кабра (Кабара), расположенную на небольшой горе, предохраняющей ее от затопления. Его заверяли, что в сезон дождей вода в болотах поднимается на десять футов, и это показалось ему «огромной глубиной для столь обширного пространства, ведь тогда большие суда могли бы швартоваться возле Кабры». Апрель — конец засушливого периода. Р. Кайе видел огромные болота и до Кабары добрался по воде.

Мне пришлось быть в Кабаре в апреле 1975 г. и мае 1984 г. Там, где когда-то резвились водоплавающие птицы, теперь пустынный ветер пересыпал песок. Взор нигде не встречал ни пятнышка воды. Русло реки проходит километрах в 10–15 от Кабары, которая принимает суда только в разгар дождей, в течение очень короткого времени. Засуха, наступление пустыни разительно изменили эти места. Канал, некогда прорытый между Кабарой и Томбукту, сегодня обвалившийся и засыпанный песком, уже давно не заполнялся водой.

Вода — самое дорогое, что есть в этих местах. Утром, еще до того, как начинает работать электростанция, у колонок выстраиваются очереди с ведрами и тазами. Когда нередкая здесь авария останавливает насос, вереницы людей с ведрами на головах тянутся в пески к колодцам. Вокруг Томбукту построено 13 бетонированных колодцев для кочевников. Соответствующая программа предусматривает доведение таких колодцев до полусотни. Еще один специальный проект нацелен на сооружение цепи колодцев на древнем соляном пути из Томбукту в Тауденни вдоль караванной тропы. В рамках того же проекта «Соляной путь» ведутся с помощью ООН изыскательские работы на пресную воду в районе Арауана. Однако собственно городу Томбукту это ничего не дает. И небольшая электростанция на солнечной энергии (1400 вт), качающая воду для населения Кабары, конечно, тоже не решает проблемы. Нужны более основательные сооружения, но средств, как всегда, на это не хватает.

Нет воды — нет и зелени. Растительность города крайне бедна. Утром я наблюдал, как солдаты из здешней воинской части ведрами таскали воду для полива нескольких крохотных акаций, посаженных ими на центральной площади и окруженных сложными металлическими конструкциями, напоминающими противотанковые ежи, на которые к тому же были надеты мелкие стальные сетки. Мера необходимая, ибо многочисленные козы, бродящие по городу, не преминут полакомиться ветками и корой.

Можно было бы еще долго говорить о социальных проблемах Томбукту, но они мало чем отличаются от тех, которые стоят перед Дженне. Жизнь здесь проходит в другом измерении, словно в стране остановившегося времени, где процветает только всемогущее и неистребимое племя малийских коммерсантов. Сегодня очень трудно предсказывать далекое будущее Томбукту. Ближайшее же явно безрадостно. В октябре 1980 г. был создан комитет, в который вошли видные деятели города. Они разработали план развития Томбукту, который здесь часто называют «планом спасения». В некоторых он заронил луч надежды.

Город собирается пышно отпраздновать свое тысячелетие (разумеется, условное), и власти хотели бы к этой дате добиться некоторых улучшений: увеличения капиталовложений в местное сельское хозяйство, модернизации системы здравоохранения, реконструкции аэродрома и т. д. — то есть затронуть всю социально-экономическую структуру области. Отдельные рекомендации этого плана обратили на — себя внимание правительства Мали и были учтены в пятилетием плане развития на 1981–1985 гг. Но в настоящее время обнаружить какие-либо следы хотя бы частичной реализации этих предложений практически невозможно. Определенные надежды связаны также с поисками нефти в Ярба (200 километров на северо-восток от Томбукту), еще не принесшими результатов. Но всем хочется верить в успех.

А пока городу остается только прошлое. И это сокровище, память человечества, этап мировой цивилизации не могут принизить ни трудности, с которыми он сталкивается, ни некоторые уродливые гримасы современности. Эта мысль пришла мне в голову, когда, стоя босиком почти на макушке минарета мечети Санкоре, я фотографировал Томбукту. Мне повезло — немного осела пыль, и город рельефно выставил свои геометрические формы, словно на полотнах кубистов. Отсюда почти не было видно признаков современной жизни. Где-то за этими строениями простиралась величайшая пустыня, из которой веками шли и идут азалай сюда, к Королеве Судана, представшей передо мной такой, какой ее будто только вчера описал отчаянный француз Р. Кайе.

О том же я невольно подумал, посетив Центр исторических исследований и документации имени Ахмеда Бабы. Сотрудники Центра собирают и изучают арабские письменные источники. Среди их находок есть редчайшие вещи, уникальная переписка. Меня принял местный ученый Сиди Амар ульд Эли — благообразный мавр с приветливым и добрым взглядом. Он провел меня в библиотеку Центра и, сдернув плотное покрывало со стеклянной витрины (везде песок!), показал древние арабские тексты. Самыми старыми из них были комментарии к Корану 1241 г. (время правления Сундьяты, расцвет империи Мали), найденные в походном мешке кочевника неподалеку от Томбукту. Плотные желтоватые страницы скругленной по углам книги, жирная черная вязь текста. Как будто и не было семисот с лишним лет. Если так сохранилась бумага, то разве может истлеть человеческая память?

МАЛИЙСКАЯ ВЕНЕЦИЯ

Мопти часто называют Малийской Венецией. Это сравнение невольно напрашивается при виде скользящих по воде в лучах заходящего солнца изящных пирог, которыми с помощью длинных шестов управляют ловкие лодочники. Мне нравится Мопти в сезон дождей. Тогда вода реки Бани поднимается к небольшому причалу и придает классический вид главному украшению города, размноженному на миллионах открыток и фотографий, — речной гавани, врезающейся в торговый центр, а там в этот благословенный для Сахеля период идет бойкая торговля. И невозможно отличить, где кончается гавань, а где начинается рынок. Потому что торговля ведется уже с причаливших к берегу сотен громадных пирог. Некоторые из них на своем борту перевозят десятки человек и множество товаров. Такая пирога — и транспортное средство, и убежище от жаркого солнца благодаря овальному тенту, и торговая лавка, и склад. Иногда в этих местах пирога — единственное средство связи города с отдаленными районами страны.

Тут вы увидите, как выгружают привезенные из бруссы циновки — универсальный предмет африканского быта: они служат крышей для навеса и стенкой для легкой хижины, ложем ночью и молельным ковриком днем… Своей универсальностью циновки могут поспорить лишь с калебасами, незаменимыми вот уже в течение многих веков атрибутами африканского хозяйства. Таких великолепных, от маленьких, как пиала, до огромных, литров на 20–30, посудин, я не встречал больше нигде, кроме Мопти и его окрестностей. В гавани вы еще раз столкнетесь с традиционным предметом суданской торговли — метровыми плитами сахарской соли, прибывшими сюда по Нигеру из Гао или Томбукту.

Вы, конечно, не сможете не задержаться возле корзин с вяленой на местный манер рыбой, которая издает сильный специфический запах. Рыба здесь — основной товар, а знаменитый речной «капитан» (нильский окунь) — гордость Мали. Мопти — рыболовецкая столица. Славу Мопти, вышедшую за пределы страны, принес копченый «капитан». Эту рыбу перерабатывают тут на небольшой коптильне.

В прошлом рыбацкая деревня Мопти на берегу Бани, у самого ее впадения в Нигер, превратилась в город на трех островах, соединенных дамбами. Как и Каес, Мопти не может похвастать яркой историей, подобной Гао или Томбукту. С незапамятных времен здесь находилось поселение бозо, вот уже многие века занимающихся рыболовством. В 1819 г. в 30 километрах от этого поселения правитель Масины Секу Ахмаду воздвиг город Хам-далай, развалины которого еще можно видеть, если свернуть с шоссе, не доезжая Мопти. Он стремился сделать Хамдалай столицей государства, призванного обратить в ислам и приучить к оседлой жизни фульбе. Здесь располагалась армия Масины. В городе было создано около шестисот коранических школ.

В 1862 г. Эль-хадж Омар разбил фульбе и обосновался в этом городе, расположенном на стратегически важном участке между Дженне и Томбукту. Однако вскоре в Масине вспыхнуло восстание, и в 1864 г. Эль-хадж Омар, отступая под натиском фульбе, покинул Хамдалай, предварительно предав его огню.

Рыбацкая деревня, в которой сонинке к тому времени подчинили себе бозо, дав поселению название Исака, в этой войне мусульман сыграла роль базы для военных экспедиций Эль-хадж Омара. Расположенная между Дженне и Томбукту, на перекрестке речных путей, Исака постепенно укреплялась, огораживалась дамбами от наводнений и благодаря своему положению быстро стала важным торговым центром, получившим название Мопти, что на одном из местных языков значит «Место встречи». Колониальная администрация продолжила работы по строительству дамб. Двенадцатикилометровая дамба протянулась до поселка Севаре, расположенного на дороге, ведущей в Сегу и Бамако. Поскольку Севаре находится на «большой земле», в нем расположились некоторые административные учреждения и аэропорт.

Разлив Бани и Нигера когда-то окружал водой весь островной город, что и дало основание называть его Венецией. На заливаемых поймах рек выращивается рис. Город — база «Операции рис-Мопти». Рисоводство находится в полной зависимости от уровня и длительности паводков. Чтобы собрать хороший урожай, нужны обильные дожди в мае — сентябре, а затем достаточно высокий уровень воды вплоть до декабря. К сожалению, в конце 70-х — начале 80-х годов нашего столетия дожди довольно редко выпадали в этих краях, вода во время паводка не заливала даже многие пойменные места. В 1983/84 сельскохозяйственном году из 27 тысяч гектаров посевов риса урожай был собран лишь с 2,9 тысячи.

В «Операцию рис-Мопти» вовлечено около 12,5 тысячи земледельцев. В результате неурожая 10 тысяч крестьян, каждый из которых имеет семью от 5 до 10 человек, почти полностью разорились. Они стали перед выбором — либо влезать в новые долги, либо рассчитывать на поддержку многочисленной родни. Подобная ситуация становится дополнительным фактором дезорганизации и коррупции. «Операция рис-Мопти» к 1984 г. поглотила 45 миллионов долларов, не дав сколько-нибудь заметного экономического эффекта.

Незначительные паводки отразились и на уловах рыбы. Мопти снабжал рыбой не только Мали, но и соседние государства. В обычные годы улов составлял до 1120 тысяч, а в 1984 г. лишь 80 тысяч тонн рыбы. При этом надо учесть, что из-за снижения улова рыбаки стали использовать сети со все более мелкой ячеей. Так что эти 80 тысяч тонн в значительной степени получены за счет молоди. В конце 1983 г. пришлось даже временно закрыть местную рыбокоптильню.

«Операция рыболовство-Мопти» финансируется, как и «Операция рис-Мопти», Европейским экономическим сообществом. Кроме рыбаков, вовлеченных в «Операцию», рыболовством на Бани и Нигере занимаются тысячи рыбаков-одиночек. Подавляющее большинство из них арендуют лодки и сети у моптийских богатеев, за что расплачиваются львиной долей улова. Чтобы хотя бы немного облегчить свое долговое бремя, они стараются ловить всю рыбу подряд, даже самую мелкую. Подобный хищнический лов, а также недостаточные разливы рек мешают нормальному воспроизводству рыбы. Местные старики утверждают, что необходимо лет 15–20, чтобы восстановить рыбные богатства. Если судить по нынешним способам лова, то приходится сомневаться и в этом. Судьба рыбаков бозо вызывает беспокойство. Ведь их уровень жизни зависит от того, чем богата река. С ней у них связано все.

Если отправиться из порта на прогулку по реке, то, миновав торговую гавань, вы увидите берега реки Бани, заставленные сотнями лодок. Просмоленные носы некоторых из них покрыты красивым цветным узором. А на песчаном берегу возле лодок раскинулись временные жилища бозо: легкие хижины из циновок, колья с развешанными на них сетями, котел над огнем. Рядом резвятся дети. Они с интересом разглядывают вас.

Пройдя километра два по реке, вы оказываетесь возле большой рыбацкой деревни. Здесь уже жилища построены основательно: дома из банко, новенькая и довольно большая мечеть, традиционные глиняные коптильни. На берегу под навесом из циновок мастерят лодку. Сначала из досок собирают две половинки, словно два огромных совка, просмаливают их и затем «сшивают» смоленой веревкой по заранее просверленным отверстиям. Огромное носатое черное сооружение стоит дорого, но и служить оно будет много лет.

Обычно рыбаки возвращаются домой лишь с частью улова, которую они оставляют для себя. В основном это мелкая рыба, ее торговцы не покупают.

Прогулка по реке заканчивается у современного здания гостиницы «Каната» (название ритуальной маски народа догон). Вместе с отелем «Азалай» в Томбукту «Каната» является частью западноафриканского комплекса гостиниц французской компании Туристско-гостиничный союз (ТГС). Постепенно эта компания подбирается ко всем заметным туристским центрам. Она появляется там, где государству или национальной буржуазии не хватает средств или желания развивать туристский бизнес. ТГС прибирает к рукам местные центры отдыха, строит новые комплексы с учетом самых современных требований.

В отличие от местных гостиниц с их более чем скромными услугами отели ТГС предлагают своим посетителям великолепное обслуживание, но цены у них баснословные. В то время как национальный туристский сервис стран Западной Африки переживает кризис, карманы иностранных дельцов пухнут от прибылей. Сегодня образ колонизатора в пробковом шлеме и с кнутом в руке — достояние далекой истории. Неоколониализм, напротив, чаще всего представлен галантными управляющими, которые корректны и вежливы с африканским персоналом. Именно они обеспечивают бесперебойную работу механизма, перекачивающего значительную часть валюты, привозимой иностранными туристами в Африку, обратно на Запад.

Однако стоит отдать должное архитекторам, создавшим «Канагу». Она построена в стиле и духе Сахеля и даже покрашена под банко, основной строительный материал Мопти, придающий городу живописный вид, особенно в лучах утреннего и вечернего солнца. У красноватых глиняных домов, увенчанных традиционными сахельскими зубцами и башенками, часто крыши являются одновременно и террасами. Дворы в таких домах, как и всюду в традиционной малийской архитектуре, внутренние. Чтобы попасть во двор с улицы, нужно пройти узким и длинным проходом в стене. Вечером вся большая семья собирается на ужин во дворе. Глава семьи, старики могут потребовать подать ужин на террасу, куда ведет узкая глиняная лестница в стене. На террассе также принимают гостей.

Меня пригласил на ужин местный журналист Абдулай Санго. Мы сидели с ним на террасе, глядя…как стремительно опускающееся вечернее африканское солнце меняет окраску распростершегося перед нами Мопти. Внизу, на улице, стояла духота, пропитанная ароматами оживленного города, а здесь, на террасе, чувствовался легкий ветерок. На соседних крышах тоже отдыхали горожане; ведя неторопливые беседы.

Абдулай Санго представляет в пятой административной области Мали, центром которой является Мопти, информационное агентство АМАП. Еще недавно он был здесь единственным журналистом. Теперь их несколько, так как в 1982 г. в Мопти с помощью ЮНЕСКО был открыт первый в Африке информационный центр «Мульти-медиа», задача которого — снабжать новостями из пятой области средства массовой информации Мали и доводить до местного населения сведения национального и международного значения. С этой целью в 1983 г. и была создана газета «Кабаару» на языке фула. Она предназначена для сельского населения фульбе. Эта этническая группа при всей пестроте национального состава пятой области является здесь преобладающей.

Мне довелось быть свидетелем того, как готовился первый номер газеты. Главный редактор Бадама Дукуре дал мне лист с кратким содержанием номера на французском языке. В передовой статье редакция заверяла читателей в том, что «Кабаару» станет опорой, главным инструментом в кампании по ликвидации неграмотности среди населения фульбе. Газета публиковала географические сведения об области Мопти, рассказывала об основных экономических правительственных проектах, осуществляемых на территории области.

Таким образом, «Кабаару» информирует крестьян о Проблемах, которые им близки, и разъясняет смысл деятельности, в которую их вовлекают, являясь в то же время пособием по изучению письменного языка фула в центрах по ликвидации неграмотности.

Бадаме Дукуре не случайно поручили руководить новой газетой. До этого он много лет работал заместителем главного редактора издающейся с 1972 г. в Бамако газеты на языке бамбара «Кибару» («Новости»), выходящей сегодня тиражом 20 тысяч экземпляров. Она представляет собой довольно уникальный для Африки опыт непосредственного участия прессы в ликвидации неграмотности. Поскольку основы письма и счета преподаются в тесной связи с повседневной деятельностью обучаемого, газета публикует элементарные сведения по санитарии и гигиене, агро- и зоотехнике, печатает незамысловатые литературные произведения. За вклад в ликвидацию неграмотности ЮНЕСКО наградила «Кибару» премией имени Н. К. Крупской. Теперь у газеты появилась младшая сестра «Кабаару», перед которой стоят те же задачи.

В Мопти я подружился с тремя соотечественниками, популярными не только в городе, но и во всей пятой области. Советские врачи Анатолий Ефименко из Кишинева, Юрий Котляр из Донецка и Владимир Семенов из Ленинграда работали в областном госпитале, одном, как и в Каесе, на всю огромную область. Трудились они самоотверженно, с колоссальными нагрузками, бессонными ночами… И благодарность многих людей была им заслуженной наградой. Когда с Анатолием Ефименко мы шли по городу, то на каждом шагу его приветствовали моптийцы:

— Здравствуйте, доктор! — Хотя к популярности советских врачей я не имел никакого отношения, тем не менее я гордо раскланивался с незнакомыми людьми, с удовольствием ощущая себя земляком этих прекрасных специалистов, которые в самом сердце Африки своим беззаветным трудом прославляли мою страну.

ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ ПЛАТО БАНДИАГАРА

После огромного количества статей и книг, написанных крупнейшими учеными-африканистами, после множества научных экспедиций и теоретических споров, посвященных народу догон и его мировоззрению, в которые уже вступили не только историки и философы, но и представители точных наук, журналисту довольно трудно браться за эту тему. Пожалуй, ни пигмеи Центральной Африки, ни масаи Восточной, при всей их самобытности, не вызывали столь горячего интереса ученых, как догоны с их сложнейшей мифологией. Самая крупная заслуга в изучении этого народа несомненно принадлежит одному из основателей современной африканистики, французскому ученому Марселю Гриолю, и его сотрудникам.

М. Гриолю удалось завоевать и уважение и доверие замкнутых и очень осторожных догонов. Плодом многолетних трудов французского ученого стала книга «Бледный лис», одна из фундаментальных работ мировой африканистики. Потом появились и другие труды ученых, в том числе у нас в СССР. Недавно в нашей стране были опубликованы мифы догонов, на которые опирается мировоззренческая философия этого народа. И все-таки ученые еще далеки от познания всех глубин сложной духовной культуры догонов, окруженных множеством загадок, как мифологических, так и научных.

Загадкой является уже само происхождение этого народа. Догоны — не аборигены плато Бандиагара, где сейчас сосредоточено их подавляющее большинство. Эта этническая группа составляет около пяти процентов населения Мали. Они народ пришлый, построивший из камней и глины похожие на термитники жилища в скалах, где в пещерах жило племя телем, впоследствии, видимо, сместившееся вдоль скал на северо-запад к Хомбори и в конечном счете вымершее. Из устной традиции следует (и большинство ученых согласны с этой версией), что догоны, спасаясь от страшной многолетней засухи (по другому варианту — от исламизации Западного Судана), где-то между X и XIII вв. покинули Страну Манде, будущую империю Мали, и поселились в труднодоступных скалах Бандиагары.

По-разному объясняют значение слова «догон». Одни утверждают, что в переводе оно значит «люди из До». А на территориях До и Кри, как мы уже знаем, возникла Страна Манде. Гриоты производят название народа от глагола группы языков манде дого — «прятать», «прятаться». Следовательно, догоны — «люди, спрятавшиеся в скалах». И наконец, народная молва нашла совсем упрощенное объяснение этому слову: «дого» на языках бамбара и малинке означает также «младший брат». Догоны — младшие братья двух народов: бамбара и малинке.

Много загадок связано с анимистскими верованиями догонов, которые, несмотря на проникновение ислама и в Страну Догонов (как часто называют район Бандиагары), до сих пор сохранились в первозданном виде. Остается могущественным культ масок во главе с тайным Обществом масок. Догоны, несмотря на свою сравнительную немногочисленность, разделены между собой большим количеством языковых диалектов, иногда очень непохожих один на другой. Но у них существует и единый язык. Это религиозный тайный язык сиги со, которым владеют члены Общества масок. Мифология догонов, не перестающая вызывать споры ученых, существует в тесной связи с их традиционной религией.

В последнее время особый интерес у исследователей вызывают подробные астрономические знания догонов. Из источников, о которых трудно даже догадываться, у них сохранились сведения об описанном современными учеными взрыве спутника звезды Сириус, происшедшем в начале нашей эры. Эти сведения содержат такие подробности, которые можно выяснить лишь при наличии самой современной астрономической аппаратуры.

Знания догонов уходят корнями в древность, но продолжают играть важную роль в их нынешней религиозной жизни. И все-таки сегодня большинство догонов, как правило, интересуют более земные проблемы, чем положение на небе звезды По, как они называют спутник Сириуса.

Шестьдесят с небольшим километров вполне приличной латеритовой дороги приведут вас из Севаре в Бандиагару, ничем особенным не примечательный районный центр. Во времена сражений тукулеров против Масины здесь находились отряды Эль-хаджа Омара. В Бандиагаре до сих пор сохранились могилы нескольких сыновей тукулерского правителя.

Уже в окрестностях Бандиагары, глядя на огромные, совершенно плоские каменные уступы, понимаешь, что крестьянину здесь приходится нелегко. А если отправляешься дальше, в большую деревню Санга, догонскую столицу, по сложной каменистой дороге, проходимой лишь в сухой сезон, когда еще не выходит из берегов извилистая речка Паме, то не перестаешь удивляться трудолюбию этого народа, почти целое тысячелетие противостоявшего не только суровой природе, но и набегам враждебных племен, таких, например, как фульбе. Создать здесь поселения, выжить и сохранить при этом богатейшую самобытную культуру можно было, лишь опираясь на безграничное трудолюбие.

Санга — симпатичное селение на краю огромного скалистого массива Бандиагара, возвышающегося пятисотметровой отвесной стеной над песчаной равниной Гондо-Сено, которая простирается до границы с Верхней Вольтой. Гиды и справочники утверждают, что Санга — это скорее административное понятие, чем географическое, так как она якобы состоит из полутора десятков отдельных деревень. Не берусь спорить с этими данными, но чисто внешне Санга сегодня производит впечатление вполне компактного единого целого. В Санге есть скромная гостиница для туристов и туристское бюро, расположенное в одном из традиционных двориков. Напугав стайку кур и обогнув разлегшуюся у дверей козу, попадаете в бюро, где за небольшую плату получаете гида, который по вашему желанию проведет нас по «малому», «среднему» или «большому кругу». По «малому кругу», заключающемуся лишь в спуске в прилепленную к обрыву деревню Банани по уложенным друг на друга в расщелине огромным камням, я уже прошел раньше и на этот раз заказал четырехчасовой «большой круг», не подозревая, что это один из кругов ада.

Сезон дождей только начался, и поток туристов практически иссяк, поэтому наш гид Бубакар Тилепи собирался в тот день отправиться на работу на свое поле. Так как он не успел предупредить семью о том, что уходит на маршрут, нам пришлось сначала заглянуть на поле, где уже работал его сын.

Написав слово «поле», я задумался о том, как объяснить то, что мы там увидели, ибо ничего подобного мне встречать не приходилось даже у малинке, которые хотя и выращивают свои урожаи среди камней, но все-таки на настоящих полях, бросая зерна в настоящую землю. А здесь мы стояли на голой, отполированной ветрами каменной площадке. Перед нами ожерелье из булыжников огораживало пласт пылевидного грунта. сантиметров 15–20 толщиной, на котором копошился мальчишка.

— Бубакар, кто принес сюда землю? — спросил я.

— Ветер. Мы делаем такие ограды из камня, в которых задерживается несомая ветром пыль. За полгода, иногда за год набирается земли вот на такое небольшое поле. Нужно только следить, чтобы его не смыло дождями. Я заложил еще одно поле, — Бубакар указал на каменную «изгородь», за которой пока еще было лысое плато. — Места у нас много, а земли нет.

Мы спустились в живописный каньон, на дне которого было «заложено» еще несколько будущих «полей». На отвесной скале были видны многочисленные пещеры телемов, вытянувшиеся в ряд, словно гигантские гнезда береговых ласточек. Когда, тяжело дыша и обливаясь потом, мы выбрались из каньона, в расщелине открылся чудесный вид на деревню Ирели, в которую предстояло спускаться метров 250–300, прыгая с камня на камень. В самом начале эта символическая тропа обрывалась, и два нависших один над другим обломка скалы соединялись полутораметровой лестницей, представлявшей собой бревно с засечками, основание которого было зажато грудой небольших камней. Признаюсь, когда я, обвешанный фотоаппаратами, ступил на, качавшееся бревно и подо мной в глубокой пропасти открылся вид на деревню, то- ощутил внутри какую-то неприятную звенящую пустоту. Но среди нас была женщина, и я, превозмогая страх, решительно спустился по лестнице.

Бубакар подвел нас к куче старых жердей. Некоторые уже сгнили. Мы стояли на узком, не шире метра, карнизе, а над нами отвесно поднималась пятидесятиметровая стена с пещерами. Это было местное кладбище. Жерди — остатки носилок, на которых поднимают покойников на карниз. Тело с помощью веревок втаскивают в пещеру, где оно обретает вечный покой. Остатки носилок нельзя использовать ни на дрова, хотя это здесь большой дефицит, ни на какие-либо другие цели под страхом навлечь беду на всю деревню.

От карниза начинался уже сносный спуск в Ирели, охраняемый каменным фетишем. Бубакар поторопился предупредить, нас:

— Осторожно, ни в коем случае нельзя вставать на этот камень!

Еще несколько десятков метров — и перед нами сваленный бурей баобаб. Судя по свежему слому, упал он недавно. Наш гид озабоченно зацокал языком:

— Плохо, очень плохо. Теперь вся деревня целый месяц будет говорить только об этом.

— Почему, Бубакар? — удивились мы.

— У нас, догонов, вообще всякому событию придается особый смысл. А этот случай — чрезвычайный. Подумайте, ведь баобаб стоял здесь еще тогда, когда не родился самый старый человек в деревне. Затем родился он, потом его дети, потом внуки, а баобаб все стоял. Он был для них вечен, как эти камни. И вдруг рухнул… Старики скажут, что надвигается большая беда, а бед у нас и так хватает.

По некоторым интонациям Бубакара я понял, что он хотел дать нам понять: ему, мусульманину, не пристало бояться подобных примитивных суеверий, но он озабочен моральным состоянием своих земляков.

Мы шли по тесным тропинкам между строениями, которые были сложены из больших камней и обмазаны глиной. Строгими рядами выстроились коробочки зернохранилищ с островерхими шляпками соломенных крыш. Они почему-то так ярко выделялись среди скал, что за ними совершенно терялись фасады домов с нишами, резными дверями с красивыми деревянными замками. На стенах некоторых строений — нехитрый глиняный орнамент, изображающий какого-нибудь предка или древнюю идеограмму. Часто встречается знак канага — разлапистый двойной крест, означающий человека в мире, в пространстве, подпирающего небо и попирающего землю.

Центральное сооружение деревни — тогуна — «дом совещаний». Это нечто вроде навеса на массивных колоннах с толстой, метра в полтора, крышей из тростника, под которой прохладно даже тогда, когда в двух шагах на солнце — пекло. Здесь обсуждаются общественные вопросы и разрешаются споры. Мы пришли в деревню в жаркий полдень, в тогуне, наслаждаясь прохладой, в это время отдыхами старики.

Мы обогнули последний «квартал» и увидели еще один рухнувший баобаб. Теперь Бубакар не на шутку заволновался:

— Вот уже два упавших баобаба! Что теперь скажут в деревне?!

Миновав фетиш, охраняющий выход из Ирели, мы спустились на вязкий песок Гондо-Сено. Наши ноги гудели от усталости, а впереди еще было несколько километров по горячему песку и обратный подъем на скалу. Выросшие на бедной почве слабенькие деревья карите почти не давали тени. Повсюду было посеяно просо. Урожаи на песке жалкие, но «не пропадать же земле», сказал Бубакар.

Очень хотелось пить. У нас была литровая бутылка с минеральной водой, но мы боялись к ней притронуться, понимая, что стоит только почувствовать вкус воды — и бутылка будет пустая. Пот с лица катился градом. Мы старались шагать в ногу и поддерживать такую скорость, чтобы отважившаяся на этот маршрут женщина не отставала.

Высоко над нашими головами «проплыла» и осталась позади деревня Пеге. Тут уже устал и наш гид. Он остановился возле плоского камня в узенькой тени тамаринда[29], тяжело опустился на камень и, отдуваясь и обмахиваясь шляпой, сказал:

— Давайте отдохнем здесь.

Мы достали воду — и произошло то, чего мы все так боялись: стоило губам ощутить теплую влагу — как уже невозможно было себя сдержать. Бутылка прошлась по кругу и тут же опустела. Бубакар от воды решительно отказался, он-то знал, что означает в этих местах каждый глоток для непривычных тубабу.

И вот мы снова двинулись в путь по раскаленной земле.

Тишину неожиданно нарушила какая-то заунывная мелодия. Я с изумлением оглядываюсь на моих спутников, но и они вопросительно смотрят на меня. И тут из-за тощих кустов появился сухонький старичок с пучком хвороста на голове. Он оборвал свою песню без слов, с улыбкой взглянул на наши раскрасневшиеся и мокрые лица добрыми и понимающими глазами и вежливо поздоровался на местном наречии. Мы с трудом открыли рты для ответного приветствия…

Наконец-то мы дошли до> подножия деревни Банани. Это действительно так, деревня и скала — одно целое. Архитектура повторяет конфигурацию величественного камня, и деревня, если отвлечься от соломенных крыш зернохранилищ и деревянных лестниц, не что иное, как хорошо организованная груда камней.

Было совершенно очевидно, чтобы попасть в деревню, нам придется карабкаться по камням на скалу.

Одолев первые метры, я подумал о том, что совсем бы не удивился, если бы услышал где-нибудь рядом пыхтение Сизифа, катящего вверх свой вечный камень. Но вскоре разглядел чуть в стороне совсем не Сизифа, а вереницу полуголых женщин, которые несли на голове огромные кувшины с водой. Они шли ровным, спокойным шагом, не останавливаясь ни на миг, обыденно и просто, как наши жены в универсам за кефиром. Я тоже расправил плечи и поднял голову.

Кусочек пространства между тремя лежащими рядом камнями занесло песком, и оттуда торчал зеленый росточек. Зная наперед ответ, я все-таки спросил Бубакара, что это такое.

— Просо. Догоны сеют его везде, где только можно, — последовал ответ.

Наконец мы поднялись на относительно просторную площадку-уступ, место, до которого обычно доводят туристов, решивших двинуться по маршруту «малого круга». В туристский сезон на площадке идет бойкая торговля сувенирами: кувшины и туески из калебасов, похожие на песочные часы барабаны, деревянные маски, резные деревянные замки, нехитрые предметы догонского ткачества и даже потешные кремневые пистолеты, производящие яркую пороховую вспышку (их усердно предлагают в качестве «древнего догонского оружия»).

Стоит проявить интерес — и вам предложат попробовать местное пиво из проса, а в ожидании калебаса с мутным прохладным напитком, напоминающим российский деревенский кислый квас, вы услышите унифицированный и упрощенный для туристов (минут на семь-десять) миф о бледном лисе, современнике и участнике сотворения мира. Тут же вам попытаются всучить за большие деньги резную деревянную дверцу с персонажами этого мифа, которая якобы предназначена «для самого настоящего» святилища догонов, и если уж ее решили продать, так только в связи с материальными затруднениями деревни, и обязательно добавят, что «только вам», потому что вы, именно вы производите очень хорошее впечатление.

Однако на сей раз площадка оказалась пустой. К деревянному колу было, правда, привязано несколько обмытых дождями и потерявших вид калебасов, но обычное рыночное великолепие, как и сами торговцы, отсутствовало, так как с началом сельскохозяйственного сезона догонам уже не до туристов.

Думаю, что среди читателей найдутся такие, которые уже побывали в Стране Догонов и прошли маршрут хотя бы по «малому кругу». Тогда они прекрасно поймут меня, если я скажу, что, каким бы тяжелым ни казался подъем на плато из Банани по восьмисотметровой расщелине-лестнице, как бы ни прыгали перед глазами разноцветные искорки и как бы ни отдавался в висках каждый шаг, нам хотелось идти быстрее и быстрее и мы выкладывались до конца, стараясь поскорее преодолеть оставшийся путь. Последние два-три километра до Санги по неровной каменистой местности только и думаешь о холодном питье.

Несмотря на скудность земли, догоны благодаря своему редкостному трудолюбию пользуются славой искусных земледельцев. На приносной и укрепленной камнями земле кроме проса, основного своего продукта питания, они возделывают и товарные культуры: арахис, кукурузу, хлопок, фасоль, табак и др. С успехом выращивают они деревья карите. Особенно знаменита (и не только в пределах Мали) Страна Догонов своим луком, который сотнями тонн экспортируется в соседние страны. Когда пересекаешь разветвляющуюся на множество теряющихся в скалах ручейков Паме, то вдоль ее берегов видишь поля, разбитые на маленькие клетки, наполненные землей, сплошь покрытой зелеными стрелками лука. Крестьяне переходят от клетки к клетке с большими кувшинами воды и черпаками-калебасами поливают лук.

Собранный зеленый лук перетирают, сушат и в виде ссохшихся темных шариков отправляют на продажу, в том числе и в соседние страны. Когда начинается сезон сбора и обработки лука, его запах прочно удерживается на плато вокруг Санги. Он преследует путешественника даже на большом расстоянии от реки Паме.

Суровое плато Бандиагара имеет, правда, немалые площади плодородных глинистых почв, пригодных для земледелия, но его развитие сдерживается серьезным фактором, обернувшимся бедой для Страны Догонов. Озерца и болотца, образованные в горных впадинах ручьями и речками, различные водоемы, созданные людьми с помощью плотин как средство накопления воды на сухой сезон, стали здесь главным очагом страшной тропической болезни — африканского онхоцеркоза, от которого в Западной Африке страдает более миллиона человек. Высокий уровень заболеваемости онхоцеркозом, переносимым речными мошками, пугает крестьян, и они отказываются обрабатывать земли на еще не в освоенных участках плато. Правительство Мали, Всемирная организация здравоохранения принимают меры по борьбе с этим заболеванием, но, видимо, еще не один год онхоцеркоз останется проблемой плато Бандиагара. Все большее развитие получает здесь туризм. Страна догонов стала местом паломничества туристов всех: с рас и народностей. В Сангу едут люди с разных концов земли, чтобы посмотреть, как живет этот во многом необычный народ. Туризм, как известно, имеет и оборотную сторону — в результате его развития здесь сложилась определенная социальная группа, предпочитающая промышлять различными услугами туристам, к чем зарабатывать себе на хлеб тяжелым трудом.

Однако, несмотря ни на что, этот народ, живущий в скалах Бандиагары, остается верным хранителем древних традиций и самобытности африканской культуры.

СТОЛИЦА БАМБАРА

Если малиец хочет подчеркнуть, что кто-то говорит на правильном бамбара, он обязательно скажет:

— Говорит на бамбара Сегу.

Во многих странах нормативом речи общенационального значения является диалект столицы государства. В Мали, где основной местный язык — бамбара, нормативным, напротив, считается бамбара Сегу, областного центра. Поэтому не удивляйтесь, если вам придется услышать и такое сравнение:

— Он говорит, как Ибраима Кулибали.

Ибраима Кулибали — диктор малийского радио ведущий передачи на бамбара, родом из Сегу, и его голос узнает любой малиец, владеющий бамбара. Говорить, как Ибраима Кулибали, — значит говорить правильно.

Слово «бамбара», или правильнее «банмана», «бамана», «баманан», имеет несколько толкований. Известный французский африканист Шарль Монтей, а вслед за ним и некоторые современные историки Африки считают, что это слово означает примерно следующее: «те, кто отверг своих правителей», «отказавшиеся от правителей». Колыбелью бамбара, принадлежащих к языковой группе манде, была Страна Манде. Устная традиция утверждает, что в начале XIII в. этот народ, не желая подчиняться растущему могуществу малинке, отверг их власть, покинул родные края и спустился по берегам Нигера и Бани на территорию нынешней четвертой административной области Сегу. Обосновываясь на безлюдных землях или смешиваясь с местными малинке, сенуфо и бобо, банмана вскоре стали преобладающей этнической группой в этих краях. Один из основных кланов бамбара — Каладиана Кулибали — около 1650 г. осел на землях близ современного Сегу, в селении Маркадугуба, формально подчинявшемся государству мандингов, фактически же бывшем под властью Дженне, где уже правили марокканцы.

Во второй половине XVII в. один из сыновей Каладианы — Данфассари Кулибали — поселился на территории нынешнего Сегу. Основателем независимого государства бамбара было суждено стать его внуку Мамари по прозвищу Битон. С него фактически и начинается династия Кулибали, правившая в 1712–1757 гг. королевством бамбара.

Когда Битон Кулибали вступил на престол, ситуация в этом регионе была довольно сложной. Мали уже не могла оправиться от ударов, нанесенных сонгаями в XVI в., а власть марокканских завоевателей тоже заметно пошатнулась, и они стремились удержаться хотя бы и Гомбукту и Дженне. Этим и воспользовался Кулибали, создавая новое бамбарское государство Сегу.

Битон Кулибали начал свою деятельность с организации армии, воины которой находились от него в рабской зависимости. Для этого он выплачивал налоги за безнадежных должников и забирал их или их детей в армию, прощал осужденных преступников и тоже делал их своими подневольными солдатами. Человек, продававший таким образом свою свободу, именовался тонджоном — «воином-рабом». Затем в армии появились люди, ставшие добровольно тонджонами.

Правитель Сегу, предоставив ряд привилегий рыбакам Нигера — сомоно, тем самым привлек их на свою сторону. Таким образом, в его распоряжении оказалась речная флотилия рыбаков.

Расправившись сначала с другими кланами бамбара, в которых он видел конкурентов, Битон приступил к захвату соседних территорий вдоль Нигера и Бани, присоединил к своему государству несколько провинций Мали, подчинил фульбе Масины и распространил влияние до Томбукту. Королевство бамбара делилось на 60 округов, которыми управляли наиболее преданные правителю тонджоны.

Битон умер в 1755 г. от столбняка, и тонджоны, превратившиеся за годы его правления в настоящую военную олигархию, обладавшую огромным влиянием, расправились с двумя его сыновьями и захватили власть, положив начало смутному времени.

В 1766 г. бывший раб Кулибали Н’Голо Диарра сумел свергнуть тонджонов и утвердить у власти свою династию. Он вновь укрепил государство, ослабленное при тонджонах, воевал с фульбе и мосси. В возрасте 90 лет Н’Голо Диарра умер во время одного из походов. История его наследников — это бесконечные междоусобицы и заговоры, никак не способствовавшие процветанию государства.

К приходу к власти в Масине уже известного нам Секу Ахмаду (1810 г.) государства бамбара и фульбе были независимыми. Они то воевали между собой, то заключали мир, но ни одно из них не подчинялось другому. Когда же Эль-хадж Омар начал свои покоды против язычников под знаменем «священной войны», Сегу и ЛАасина объединились против тукулеров, но союз этот не был прочным, каждая сторона искала в нем свою выгоду, и в конце концов фульбе и бамбара были разбиты. В марте 1 «61 г. Эль-хадж Омар без груда вошел в Сегу. Тукулеры стали обращать бамбара, главный оплот анимизма, в ислам и укреплять город, в котором вслед за Эль-хадж Омаром правил его сын Амаду.

В 1890 г. французы захватили Сегу, и королевство бамбара перестало существовать. Но еще и сегодня нет-нет да и услышишь: «столица бамбара».

В Сегу въезжаешь по шоссе, обсаженному огромными старыми, тенистыми деревьями. Миновав несколько административных зданий в колониальном стиле, вытянувшийся вдоль дороги рынок и водонапорную башню на площади, вы оказываетесь в центре города, где глаз не находит ничего особенно примечательного. Но если свернуть в квартал, прижатый к Нигеру, побродить по глиняным улочкам, постоять на берегу реки, то отчетливо ощутишь, что в этих красных стенах и зеленоватых блестках реки все-таки каким-то образом запечатлена история, хотя, конечно, город Битона Кулибали был не совсем таким и располагался не совсем на этом месте. Ткачи растянули по всей улице цветные нити точно так, как это делалось триста лет назад. Гончар навьючил ослика Огромным количеством больших глиняных горшков, так что видны лишь длинные уши животного да его копытца. Ослик медленно бредет на рынок, так же как это делали его собратья много веков назад. К вечеру на речной отмели в багрово-золотистой от заходящего солнца воде вы можете наблюдать купание и стирку. Черным блеском полированного эбенового дерева вспыхивают в вечернем свете нагие тела, словно таинственные знаки вечности.

Сегу после Куликоро — наиболее близко расположенный к столице областной центр. Он находится всего лишь в 235 километрах от Бамако. Это важный узел малийских шоссейных автодорог, через который проходят некоторые маршруты в другие районы страны. Неудивительно, что здесь настроили заправочные станции «Шелл», «Мобил», «Тексако» и прочие нефтегиганты. Поэтому Сегу в отличие от ряда других городов не испытывает острых проблем, связанных со снабжением или транспортными сообщениями. Тем не менее, как и большинство административных центров, он страдает от нехватки электроэнергии. В городе установлена поквартальная очередность снабжения электричеством. Если, например, у вас сегодня горела лампочка, то можете не- ждать этого чуда ближайшие два дня свет будет гореть в соседнем квартале. Сегу уповает теперь на строительство линии электропередач от Селинге, где новая ГЭС работает пока еще вполовину своей мощности.

В Сегу я всегда чувствовал себя как дома. Дело в том, что в этом городе уже много лет работают врачи из СССР и, когда сюда приезжают советские специалисты, они всегда рады их приезду. И хотя за время моей корреспондентской работы в Мали трижды сменился состав советских врачей в Сегу, это никак не отразилось ни на радушии, с которым там принимают советских людей, ни, что главное в данном случае, на том внимательном и высокопрофессиональном обслуживании населения, обращающегося за помощью в госпиталь Сегу, которым всегда славились медики из СССР. Я не один год знаком с главным врачом госпиталя Таиру Ба, выпускником Харьковского мединститута, кандидатом медицинских наук. Доктор Ба не только опытный врач, но и умелый руководитель. Именно благодаря его незаурядным административным способностям госпиталь Сегу считается одним из лучших в стране. Далеко не в каждом лечебном заведении Мали увидишь такой порядок и чистоту, как здесь. Давно работает Таиру Ба в содружестве с советскими врачами. Московский хирург, доктор медицинских наук Петр Иванович Толстых, несколько лет трудившийся в Бамако, сыграл немаловажную роль в формировании Ба как высококвалифицированного специалиста. Не первый год в городском лицее работают советские преподаватели.

Сегу может похвастать одним из крупнейших в стране промышленных предприятий: в нескольких километрах от города расположен государственный текстильный комбинат КОМАТЕКС, на котором трудятся около двух тысяч рабочих.

Однако для малийской экономики Сегу — это прежде всего город, где находится дирекция «Офис дю Нижер», крупнейшего в Африке государственного орошаемого плантационного хозяйства.

Идея превратить плодородные земли «внутренней дельты» Нигера в огромную хлопковую и рисовую плантацию у правительства Франции родилась еще в 1925 г. К ее реализации приступили в 1932 г. Проект был грандиозным: оросить 960 тысяч гектаров. Однако даже к 60-м годам этот план был реализован лишь частично. Помешала вторая мировая война, и к тому же были допущены некоторые просчеты при планировании.

После достижения Мали независимости «Офис дю Нижер» было национализировано. На него возлагались надежды как на базу обеспечения страны хлопком и рисом. В дальнейшем в связи с обострением продовольственной проблемы в Мали «Офис дю Нижер» было переключено на производство риса и сахарного тростника.

Ряд стран, в том числе и СССР, оказали Мали помощь в укреплении технической базы «Офис дю Нижер». С помощью Советского Союза были построены дизельная электростанция в Нионо и ремонтные мастерские в Ндебугу. Предприятию поставлялись станки и транспортные средства. Это оборудование по сей день обслуживается советскими специалистами, которые пользуются здесь большим авторитетом.

Несколько лет группой советских специалистов в «Офис дю Нижер» руководил инженер-электрик Авенир Соседов. Он был дважды командирован в Мали. В 1975 г. Авенир стал очень популярен среди малийцев, так как благодаря ему в Маркале от взрыва была спасена плотина — сердце ирригации. Произошло это так. Однажды загорелся грузовик с бочками бензина, стоявший на подземных резервуарах большого склада горючего, расположенного рядом с плотиной. Вспыхнули борта и резина автомобиля. Оказавшийся поблизости Авенир подогнал свой ГАЗик, зацепил горящий грузовик и оттянул его на безопасное расстояние. Когда он пытался прицепить трос, у грузовика взорвался бензобак, но по счастливой случайности Авенир не пострадал. Потом на грузовик было жалко смотреть: расплавился и потек двигатель, все алюминиевые части спаялись. По окончании своей второй командировки в 1982 г. Авенир Соседов за свой труд на благо Мали был отмечен высокой наградой страны — орденом Серебряной Звезды Национальной Заслуги.

Если вы спросите в Ндебугу или в какой-нибудь соседней деревне у любого малийца о советском специалисте Владимире Абрамове, то ваш собеседник сразу заулыбается и с довольным видом закивает головой. Инженер-механик В. Абрамов тоже стал местной знаменитостью. От него в значительной степени зависела не только бесперебойная работа ремонтных мастерских, но и культурная жизнь этих удаленных от городов мест. Вместе с другими советскими товарищами Володя оборудовал импровизированный кинотеатр под открытым небом и еженедельно демонстрировал фильмы для всей округи.

Система «Офис дю Нижер», его структура и деятельность довольно подробно описаны в советской литературе. «Офис дю Нижер» — главный производитель товарного риса в стране, и сверхважность предприятия для решения продовольственной проблемы Мали сомнений не вызывает. Идет модернизация этого громадного хозяйства. В начале 1984 г. открыта добротная шоссейная дорога Маркала — Нионо, построенная с иностранной помощью. Я впервые проехал по этим местам, когда строительство дороги лишь начиналось, и путь по пыли и глубоким ухабам показался мне невероятно трудным. Теперь из Маркалы в Нионо можно без труда добраться за час. С помощью Голландии в Нионо построен Центр сельскохозяйственного обучения, открытый также в 1984 г. В течение последних лет предприятие «Офис дю Нижер» неоднократно получало внешние кредиты. И тем не менее к началу 80-х годов оно буквально увязло в массе сложнейших проблем.

Из 64 тысяч гектаров орошаемых земель сегодня обрабатываются только 45 тысяч. В среднем здесь собирают около 12 центнеров неочищенного риса с гектара. Примерно половина урожая крестьянина-арендатора (колона), поселившегося на земле «Офис дю Нижер», уходит на плату за орошение, агротехнические услуги, молотьбу, различную техническую помощь и т. д. Разрешается оставлять для собственных нужд по 250 килограммов риса на члена семьи. Остальное можно продавать только в «Офис дю Нижер» по твердым закупочным ценам, довольно невысоким. В результате годовой доход некоторых крестьянских семей, работающих в «Офис дю Нижер», едва превышает мизерную цифру — 30 тысяч мал. фр. (или 300 франц, фр.). Для сравнения можно сказать, что ежемесячная зарплата малийского шофера в государственном учреждении — 30–65 тысяч мал. фр. Разумеется, в таких условиях земледельцы мало заинтересованы в том, чтобы повышать производительность труда. Если к этому добавить непомерно раздутый управленческий аппарат, то станет понятным, почему к 1984 г. «Офис дю Нижер» накопило только краткосрочных долгов 20 миллиардов мал. фр. при торговом обороте в 18 миллиардов мал. фр. Таким образом «Офис дю Нижер» не смогло избежать многих проблем, с которыми столкнулись также операции по подъему сельскохозяйственного производства.

Сельское хозяйство страны, ослабленное в первые годы независимости рядом слишком поспешных социально-экономических преобразований (производственная кооперация и др.), а в дальнейшем жестокими засухами, сегодня находится в критическом состоянии. В поисках решения проблем Демократический союз малийского народа пытается в настоящее время внедрить особую форму кооперации — «деревенский тон» — общины с выборным руководством. Общинам предоставляется хозяйственная автономия, обещана государственная помощь, их опыт всячески пропагандируется в стране. Недалеко от Сегу создан образцово-показательный «тон» в деревне Снизана.

В 1984 г. Муса Траоре совершил инспекционную поездку по четвертой административной области и в своих выступлениях перед местной администрацией и партийным активом призывал к созданию общин «там, где условия позволяют». Боясь повторения перегибов, власти проявляют определенную осторожность в осуществлении своего плана, который реализуется на добровольных началах. На данном этапе трудно делать какие-либо далеко идущие прогнозы в связи с этой инициативой, но то, что она встречает недовольство сельской буржуазии и не вызывает никакого энтузиазма западных «финансовых доноров» Мали, можно заметить уже Сейчас. Да и многие крестьяне относятся довольно настороженно к этой идее, боясь уравниловки. Газета «Эссop» в 1983–1984 гг. опубликовала ряд статей о земледельцах, собирающих приличные урожаи зерна или овощей там, где другие или не получают ничего, или собирают очень мало. Газета подавала эту информацию как настоящую сенсацию, хотя, конечно, ничего здесь сенсационного не было. Речь шла просто об усердных, трудолюбивых людях, понявших, что в современных условиях земля будет давать урожаи лишь тогда, когда крестьянин вложит в нее большой труд. Таким крестьянам, разумеется, трудно согласиться с распределением средств производства поровну между всеми членами общины.

Тем не менее при всем множестве «но», на которые наталкиваешься, изучая жизнь в этих краях, совершенно очевидно, что четвертая область — одна из наиболее благополучных в стране. Это замечаешь уже на рынках Сегу, где даже во время засухи есть зерно, овощи и мясо. Столица Битона Кулибали продолжает оставаться столицей щедрой земли. Главная задача состоит в том, чтобы сделать эту землю изобильной. Конечно, дело это нелегкое, но неотложное.

Во время одной из поездок в Маркалу меня познакомили с традиционным малийским способом окрашивания хлопчатобумажных тканей в растворе глины. Здешние женщины из поколения в поколение передают свой опыт, и Маркала, пожалуй, осталась одним из немногих мест, если не единственным, где еще изготавливают в относительно массовом количестве холсты боголан. Бого в переводе с языка бамбара значит «глина». Боголан — «ткань, окрашенная глиной».

В самых общих чертах традиционная технология крашения выглядит следующим образом. Грубая ткань из хлопка погружается в раствор глины. В зависимости от густоты холст приобретает черный или темно-красный цвет. Затем холсты промывают, сушат, и на них с помощью соды, изготовляемой крестьянами в бруссе, вытравливают светлые узоры. Как правило, они нехитрые: полоски, клетки, различные зигзаги. Из ткани боголан раньше шили парадные одежды, праздничные покрывала. Боголан до сих пор в моде. На малийцах довольно часто можно видеть красивые рубашки и накидки из грубого холста, окрашенного традиционным способом.

А несколько лет назад благодаря молодым малийским художникам боголан обрел вторую жизнь. В 1979 году пять выпускников Национального института искусств объединились в творческий коллектив, чтобы вместе работать над созданием ковров в технике боголан.

Молодые люди выезжали в Маркалу, изучали способы приготовления красок, окрашивания тканей. Художники многому научились у маркалинских ремесленниц, помогая им в работе, придумывая новые рисунки.

Пробуя разные сочетания темно-красной или черной краски, приготовленной из глины, и желтой — из отваров растений, художники научились создавать широкую гамму цветов, не прибегая к химическим краскам. Основа, фон для картин (молодые люди настаивают, чтобы их работы называли картинами, а не коврами) готовится в красильнях Маркалы. Художники выезжают в Маркалу из столицы, чтобы реализовать накопившиеся замыслы. На окрашенные холсты при помощи птичьих перьев и остро заточенных палочек наносят сюжеты. Работа считается законченной после того, как художники делают обрамление — рамки, виньетки и т. д.

Работают коллективно: вместе обсуждают идеи, вместе воплощают замыслы. И хотя у каждой картины, конечно, есть автор, придумавший сюжет и воплотивший в жизнь его основу, художники решительно заявляют, что каждая работа — плод коллективного труда.

Возможно, со временем творческие амбиции разобьют группу. Одни станут яркими индивидуальностями в искусстве, другие остановятся в творческом развитии или совсем бросят живопись. Но на данном этапе коллектив крепок, и объединяет его не только настоящая дружба, связывающая молодых людей, но и сугубо практические соображения. Дело в том, что производство боголан — процесс трудоемкий. Приготовление красок, ткани, раскрашивание декоративных элементов отнимают много времени. Художники, как правило, работают над несколькими холстами сразу. Тот, кто не занят на главном сюжете, выполняет второстепенную работу: рисует декоративную рамку, расписывает фон и т. д., или по крайней мере горячо высказывает основному исполнителю свои соображения. Короче говоря, каждый член бригады вносит свой вклад в общее дело.

Поездки в Маркалу помимо существующего там производства холстов боголан обусловлены еще и тем, что окруженный саванной поселок предоставляет возможности широкого выбора растений для приготовления красок. Многие из этих растений не встречаются вблизи столицы. Кроме того, некоторые травы могут быть использованы только в свежем виде. За последние годы в творчестве группы «Боголан» (так назвали себя художники) наметился значительный прогресс, появилось больше профессиональных черт. Они сами признают, что на первом этапе их совместной работы и рисунок, и цвет были довольно примитивными. За эти годы молодые люди многому научились. Рисунок стал профессиональнее, расширилась цветовая гамма, сложнее стала техника. Да и публика стала относиться к работам художников гораздо серьезнее. Еще недавно их полотна воспринимались исключительно как декоративные. В полные символизма сюжеты никто не вникал. Теперь наметился явный сдвиг в отношении к коврам группы «Боголан». А среди художников Мали, да и ряда соседних стран, к середине 80-х годов возник настоящий бум боголана. Появляются все новые имена работающих в этой технике.

Лучший в группе толкователь сюжетов боголана — сотрудник Национального музея Баба Кейта. Для каждого полотна у него есть целая новелла, увлекательная и полная глубокого смысла.

Самая крупная работа художников — картина «Материнство — таинственный круг жизни». На огромном холсте прослежена жизнь женщины на всех ее этапах. Родители любуются своей дочерью. Она становится девушкой, зрелой женщиной, матерью. Женщина стареет и идет навстречу смерти. И хотя люди умирают, жизнь на земле не кончается, потому что есть материнство, потому что рождаются дети. Кейта, жестикулируя, горячо и страстно ведет свой рассказ.

Тема материнства, занимающая совершенно особое место в африканском укладе жизни, под разными углами преподносится и в других работах художников.

Еще один сюжет на эту тему. Может, это полотно слишком натуралистическое, но в общем оно точно передает идею. В муках рожает женщина, а рядом страдает ее муж, который ничем не может помочь. Всю тяжесть этого чуда природа возложила на женщину.

Очень трогательная работа — «Бесплодие». Бесплодие во все времена и у всех народов считалось для женщины жестоким наказанием судьбы. В африканском обществе женщина, испытывающая подобную проблему, порой становится почти отверженной Невыразимы ее моральные муки. Она прибегает к услугам лекарей и колдунов. Автор картины — единственная в группе женщина — Нэнэ Тьям. Замысел художницы — протест против жестоких традиций, обрекающих африканскую женщину на страдания от позора и сознания собственной неполноценности, призыв к милосердию. В грациозном изгибе стилизованной женской фигурки угадываются и стыдливость, и страх. Напыщенный колдун разбросал по земле свои таинственные раковины-каури, и кажется, что сейчас он произнесет свое предсказание, как приговор. В бесхитростном полотне — настоящая трагедия.

А вот сюжет, включающий в себя целый трактат. Картина называется «Совесть». По мнению художников, воспитание добрых чувств, высокой сознательности, любви к родине — вот основа, с помощью которой можно сохранить культурное наследие страны. Полотно изображает предков, они — символ труда, создавшего все исторические и культурные ценности. Здесь же мы видим и картину из современной жизни — разграбление и распродажа этих ценностей, а рядом — люди, безразлично взирающие на происходящее. Тут изображены и иностранцы, прибывшие с добрыми намерениями: ознакомиться с культурным наследием страны и поведать о нем миру. Сознательность и равнодушие, патриотизм и алчность — так противопоставляются друг другу добро и зло.

У группы «Боголан» много интересных работ. Пересказывать сюжеты картин — дело неблагодарное. Полотна молодых художников порой чрезмерно нравоучительны, а сюжеты несколько наивны. Но, кто знает, может, на данном этапе развития малийской живописи это как раз и соответствует средствам и путям, по которым профессиональное искусство должно доходить до широких масс. Во всяком случае, популярность группы быстро растет, число ее поклонников увеличивается.

Руководитель группы Кандьюра Кулибали пригласил меня на выставку, проходившую в Национальном музее Мали. Передо мной предстали картины, на которых древние африканские символы соседствовали с модернистскими находками, а история вклинивалась в жизнь и боль сегодняшней Африки, всей планеты. Я шел вдоль полотен: коридор истории, коридор жизни. Прекрасный и таинственный мир.

В СТРАНЕ СЕНУФО

Я отправился в Сикасо в середине апреля, в то время, когда малийская земля изнывала в ожидании дождей. Растительность в большинстве районов имела очень жалкий вид. Поэтому дорога в Сикасо, административный центр третьей области, расположенной на самом юге страны, меня приятно удивила, и стало понятным, почему даже в самые страшные засухи здесь собирают приличные урожаи. Километров за двести до города начались довольно густые леса, зеленые даже в такое сухое время года. Вдоль асфальтированной ленты паслись стада. Один раз дорогу нам перебежала крупная обезьяна. Сюда бы еще и дождей, тогда изумрудная трава покрыла бы все свободное пространство до самой обочины дороги.

Область Сикасо граничит с — Берегом Слоновой Кости и Верхней Вольтой. Здесь проживают народы сенуфо и минианка, известные своей высокой культурой земледелия. Страна Сенуфо, как часто по традиции называют этот край, в колониальный период разделенный между тремя колониями, особенно знаменита своими ананасами и цитрусовыми. Наряду с такими неприхотливыми культурами, как просо и сорго, крестьяне сенуфо успешно выращивают и трудоемкие: хлопчатник, арахис, чай. Воскресный рынок Сикасо — это яркая, многокрасочная демонстрация даров земли. Я приехал в Сикасо, когда здесь шел сбор манго. Поэтому на рынке можно было увидеть целые горы этих тропических фруктов. Сюда их доставляли на огромных грузовиках, и торговцы-перекупщики со своими тележками нарасхват раскупали товар.

В первой половине прошлого века близ Сикасо обосновался клан диула Траоре. Ведя завоевательную политику, Траоре подчинили себе здешних сенуфо и минианка и основали королевство Кенедугу. Это было время, когда в Западном Судане стремительно возникали и исчезали небольшие военные государства.

Траоре, создавшие нечто вроде регулярной армии, установили на захваченных землях строгие порядки и стремились к дальнейшей экспансии, что вызвало недовольство местного населения. Один из наиболее значительных мятежей произошел в 1875 г. Чтобы подавить его, Траоре были вынуждены обратиться за помощью к сыну Эль-хадж Омара — тукулеру Амаду, обосновавшемуся тогда в Сегу. В обмен на предоставленную военную помощь Амаду потребовал обращения местного населения в ислам (до сих пор его здесь исповедовали только диула}.

Наибольшего расцвета королевство Кенедугу достигло при правителе Тьебе. При нем столицей государства стал Сикасо. Окружив город мощной двойной стеной, Тьеба превратил Сикасо в настоящую крепость. Он продолжал захватывать соседние территории. Глава государства Уасулу имам Самори, сражаясь одновременно и с французами, и с не желавшими подчиняться ему государствами Западного Судана, пытался в 1887 г. захватить Сикасо, но после длительной безуспешной осады отступил.

После смерти Тьебы его брат Бабемба почти полностью завершил подчинение минианка и сенуфо королевству Кенедугу. Он усовершенствовал и укрепил военно-административную структуру государства, организованную Тьебой.

В 1898 г. французские колонизаторы захватили Сикасо; Город героически оборонялся. Однако при поддержке артиллерии французы прорвали оборону и ворвались в город. Бабемба приказал начальнику своей охраны убить его выстрелом из пистолета, предпочтя смерть плену. Колонизаторы устроили кровавую расправу над защитниками города. Отрубленные головы пленников были насажены на колья и выставлены в оживленных местах для устрашения населения. Так держава, кичившаяся высоким уровнем цивилизации, утверждала свою заморскую власть.

Сегодня Сикасо — город с населением около 40 тысяч человек — важный торговый центр юга страны, находящийся на оживленном перекрестке дорог, связывающих три государства. Однако и он не избавлен от проблем, с которыми сталкиваются остальные города Мали.

Когда я собирался в Сикасо, один мой знакомый, уже побывавший там, стал убеждать меня перенести поездку на другое время года:

— Ехать туда в самую жару — безумие. В городе нет электричества. В гостинице — духота. Ночью невозможно заснуть. Утром нет сил подняться с постели.

Словно возмутившись подобными речами, Сикасо встретил меня зажженными фонарями, хотя на улицах было еще совсем светло. В гостинице оказался движок, включавшийся на ночь, так что можно было пользоваться и кондиционером и вентилятором.

Однако мой знакомый не слишком преувеличивал. Сикасо действительно почти лишен электричества. Маленькая ТЭС в 0,6 тысячи кВт практически не в состоянии обеспечить нужды города. Видя, что я с удивлением смотрю на горящие еще до наступления темноты фонари, советские преподаватели из местного лицея шутили:

— Видишь, специально зажгли в честь твоего приезда. Первый раз за полгода.

Развитие города и всего района в первую очередь сдерживается, конечно, недостатком электроэнергии, поэтому промышленность здесь почти неразвита. Городское хозяйство находится в запущенном состоянии. Торговая часть города завалена мусором. Сутки, проведенные в здешнем мотеле, лишний раз доказали мне, что в нынешнем виде гостиничный сервис Мали не имеет никаких шансов выдержать конкуренцию со стороны наступающих на Африку западных монополий туристского бизнеса. Номера оказались отнюдь не дешевыми, но представление обслуживающего персонала о чистоте было самым приблизительным.

Наиболее процветающей сферой экономической деятельности Сикасо является торговля. Этому, конечно, способствует положение города в центре наиболее развитого сельскохозяйственного района страны, а также удобное сообщение с соседями Мали. Когда я проезжал через город Бобо-Диуласо в Верхней Вольте, то встретил немало малийских коммерсантов из Сикасо, оптом закупавших промышленные товары.

Гордость города — общеобразовательный лицей, один из лучших в стране. В 1983–1984 гг. там преподавали математику три советских учителя: Александр Котуков, Михаил Мазок и Юрий Забирко. У них установились прочные дружеские отношения с малийскими коллегами, и Александр Котуков с большой теплотой рассказывал мне о провизоре лицея Дембе Диаките, который делал все необходимое, чтобы советские педагоги могли здесь успешно работать.

Демба действительно оказался внимательным и отзывчивым человеком. Он охотно показывал мне лаборатории и классы, библиотеку, где была полка с методическими разработками по русскому языку, смущенно сетовал на скромность оборудования.

Две трети учащихся лицея — а их насчитывается более тысячи — изучают русский, который здесь преподают учителя-малийцы — выпускники русского отделения Педагогического института Бамако. Когда я был в Сикасо, в лицее как раз проходила областная конференция по проблемам преподавания русского языка. В ней принимали участие как местные педагоги, так и представители Малийской ассоциации преподавателей русского языка и литературы и методисты курсов русского языка Бамако. А затем состоялся вечер, посвященный 114-й годовщине со Дня рождения В. И. Ленина, на котором прозвучали на русском языке песни и стихи о Владимире Ильиче, в том числе стихи, написанные по-русски самими учащимися с помощью преподавателей.

Добрые слова о советско-малийском сотрудничестве в области образования мне довелось услышать от директора кабинета губернаторства Сикасо Мамаду Сейду Траоре. Он подчеркнул значение изучения русского языка лицеистами как основы для дальнейшего развития сотрудничества двух стран, ибо, как сказал Траоре, русский язык — «необходимый инструмент приобщения к советской культуре, дающей примеры блестящих достижений в различных областях науки и техники».

В близкой перспективе индустриальная база третьей административной области Мали — Сикасо значительно укрепится. На западе области недалеко от границы с Гвинеей в поселке Калана с помощью СССР сооружается золотодобывающее предприятие. Еще в 1968 г. советские геологи обнаружили в этих местах солидные запасы золота. Несколько лет спустя сюда пришли шахтостроители.

Я впервые попал в Калану в конце 1982 г., вскоре после того, как был завершен первый этап строительства: закончена проходка стовосьмиметрового ствола разведочно-эксплуатационной шахты, пройдено более 850 метров подземных выработок, подсчитаны запасы месторождения, то есть обработана вся геологическая информация, собранная более чем за десятилетний срок.

В те дни малийская пресса часто писала о Калане, ей посвящались важные совещания и переговоры. С поселком и его людьми, со строительством, которое здесь ведется, познакомилась делегация из Советского Союза. В связи со строительством в Калане сюда неоднократно приезжали представители ГКЭС.

Такое внимание к стройке не случайно. Строительство золотодобывающего предприятия по праву стало объектом номер один в области советско-малийского сотрудничества. Реализация проекта поможет укрепить валютно-финансовое положение страны, оказавшейся к началу 80-х годов в глубоком кризисе. Предприятие Каланы имеет все основания стать объектом взаимной выгоды для двух сотрудничающих государств.

Я беседовал с руководителями базы Каланы. Они давали высокую оценку работе советских специалистов, выражали свое удовлетворение достигнутым, но не скрывали и трудностей, с которыми им здесь приходится сталкиваться. В таком сложном и новом для Мали деле их не может не быть. Положение усложняется тем, что у страны нет выхода к океану, а также недостатком материальных средств. Вся техника, оборудование проделывают долгий путь из Дакара и Абиджана… Затем из Бамако отправляются автотранспортом в Калану, проходя часть маршрута по непригодным дорогам.

Чтобы добраться до Каланы, нужно от Бугуни, где кончается асфальтированное шоссе, проехать, поднимая тучи пыли, полторы с лишним сотни километров по ямам и огромным камням, выступающим из красной земли… Человек, проделавший такой путь, должен долго приходить в себя, а машине перед обратной дорогой необходимо сделать профилактику. Естественно, оборудование, которое подобным образом доставляли в Калану, приходило сюда порой в поврежденном виде. Бывали перебои с горючим, с цементом, остро стоит вопрос об энергоснабжении Каланы.

К 1983 г. был согласован вопрос о технической помощи СССР при сооружении линии электропередач, которая свяжет гидроэнергетический комплекс Селинге с Каланой. Проведены изыскательские работы. Ток Селинге с нетерпением ждут в Калане.

С руководителем группы советских геологов Георгием Деминым, главным инженером шахты Леонидом Мовшиным и инженером-гидрогеологом Рашадом Губайдулиным мы спустились в бадье в шахту.

Могучие своды выработки, покрытые капельками воды, уходили в жутковатую подземную глубину. Не сказал бы, что чувствовал себя в шахте удобно, но, слушая, как любовно Рашад Губайдулин рассказывал о ней и о том, как решалась проблема отвода подземных вод, я старался держаться непринужденно, хотя то и дело бросал взгляды в сторону напоминающей котелок бадьи.

Когда меня подвели к толстой стальной переборке, укрепленной могучими брусьями, и объяснили, что за ней вода, столб которой примерно равен глубине шахты, мне сделалось тоскливо и захотелось поскорее выбраться на солнце.

Находясь на вершине тридцатиметрового копра шахты, я испытал совсем другое ощущение. Здесь по крайней мере видишь прожаренную солнцем землю под собой, а не чувствуешь над головой ее слой толщиной в сто с лишним метров. Отсюда хорошо просматривалась вся территория Каланы, как бы разделенная на два небольших поселка: верхний — геологов и нижний — шахтостроителей. Как на ладони видны и все строительные работы: Вспыхивали звездочки электросварки, двигались маленькие фигурки на буровой…

На шахтном дворе полным ходом шли работы, которыми руководил инженер-механик Валерий Каргополов. У Валерия огромный опыт, и здесь, в окружении механизмов, он чувствовал себя как дома, хотя тысячи километров отделяли его от родного Урала.

Вообще в Калане представлена вся геологическая география СССР: Георгий Демин до Мали работал в Магаданской области, руководитель группы шахтостроителей Аркадий Большаков трудился на Урале, его заместитель Александр Приходько всю трудовую жизнь провел в Узбекистане, Леонид Мовшин работал в Казахстане и в Норильске, главный геолог Виктор Турлычкин — в Таджикистане, технический руководитель буровых работ Владимир Седов прибыл в Мали из Воркуты, а механик Шамовон Мнацаканян — из солнечной Армении. Когда советские специалисты в Мали отмечали 60-летний юбилей образования СССР, каланннцы с гордостью говорили, что в Мали они — представители многонационального советского народа.

Конечно, сегодня специалисты, с которыми я познакомился в Калане, уже разъехались по домам, закончив свои командировки, и на их место прибыли другие, приняв эстафету сотрудничества.

В Калане сделано много, но предстоит еще огромный объем работ. Это второй этап строительства, который включает строительство рудников, обогатительной фабрики, дизельной электростанции, нового поселка для малийских и советских рабочих.

Будущее предприятие рассчитано на производство примерно 700–800 килограммов золота в год. В том, что запасы драгоценного металла здесь немалые, убеждаешься, когда видишь, как старатели дедовским способом промывают в калебасах красную латеритную землю. Золото попадается довольно часто. Целую старательскую деревню мне довелось видеть и близ Селинге, где сотни, если не тысячи, людей промывали в лужах глиняную жижу пополам с мелкими камешками. Скупщик, развалившись в тени соломенного навеса, показал пузырек с золотым песком, напоминавшим грязно-желтые металлические опилки. Потом он продемонстрировал мне довольно крупный алмаз, который был найден здесь же. Скупщик вынул прозрачный камешек из бумажного кулечка, положил на ладонь и долго им любовался.

Земля возле Каланы и Селйнге пронизана старательскими «дудками», глубокими узкими стволами, вырытыми вручную в золотоносном грунте. Геолог Александр Малматин подарил мне фотографию, на которой изображен пожилой малиец-старатель в момент работы в «дудке». Со снимка на меня смотрело изможденное лицо человека, который прожил нелегкую жизнь. Вечная забота о хлебе насущном и тяжелый труд оставили свой отпечаток на его чертах.

Теперь Калана становится флагманом молодой малийской горнодобывающей промышленности. И в истории Мали она навсегда останется символом сотрудничества двух дружественных стран, столь непохожих друг на друга.

14 октября 1985 года исполнилось 25 лет со дня установления дипломатических отношений между СССР и Мали. Накануне этой даты я беседовал с министром иностранных дел и международного сотрудничества Республики Мали господином Алиуном Блондэн Беем. В своем интервью министр, разумеется, уделил внимание Калане, но он подробно остановился и на других сферах советско-малийского сотрудничества. В частности А. Б. Бей отметил:

— Если говорить о том, что особенно характерно для советско-малийского сотрудничества, я бы подчеркнул его направленность на решение важнейших проблем нашего экономического и социального развития. Та же мысль отчетливо проводится в вышедшей в Бамако книге «Память сердца» малийского писателя, выпускника литературного института им. А. М. Горького Гауссу Диавары, изданной к 25-летию советско-малийских дипломатических отношений. Когда я открыл подаренный мне писателем авторский экземпляр, то сразу обратил внимание на приведенные в книге слова президента Мали Мусы Траоре, которыми, на мой взгляд, было бы логично завершить эту главу: «В плане экономического, культурного и социального развития наши отношения дружбы и сотрудничества были скреплены многими проектами и соглашениями. Мы удовлетворены уровнем этих отношений. Сотрудничество сблизило наши народы. Оно укрепило нашу экономику в первые годы после достижения международного суверенитета. Оно всегда осуществлялось при взаимном уважении политических принципов каждой страны. Я считаю, что есть возможность еще больше укрепить это сотрудничество и расширить его к новым горизонтам в интересах наших народов».

МАЛИ В СЕГОДНЯШНЕМ МИРЕ

Прошло уже четверть века, как Республика Мали получила независимость. Сравнивая ее с некоторыми соседями по региону и со многими государствами континента, можно было бы сделать вывод об относительной политической стабильности страны в последние годы. Но подобный вывод явился бы не чем иным, как результатом поверхностного наблюдения, потому что последние 10–15 лет были для Мали годами горячих политических страстей. Здесь имели место и заговоры с целью государственного переворота, и молодежные волнения, и создание политической партии, обусловившее переход к гражданскому правлению, и возвращение страны в Западноафриканский валютный союз (ЗАВС), также вызвавшее определенную политическую напряженность, и многие другие события, может, не столь крупные, но тем не менее важные.

Политика, которую Республика Мали проводит в Африке и во всем мире, формируется под влиянием многих факторов, и среди них — историческое наследие и традиции политической борьбы за независимость, малийский национализм и прерванный на полпути процесс социально-экономических преобразований, проводившихся в Мали в 60-е годы, и ряд других. Одна из наиболее характерных черт этой политики — «равноудаленность» от великих держав.

Состояние малийской экономики, как на первых порах почти во всех освободившихся странах, с самого начала было не блестящим, а некоторые экономические мероприятия, проведенные в первые годы независимости руководством партии Суданский союз и правительством Республики Мали, оказались поспешными и еще более усугубили без того тяжелое положение, привели к инфляции, росту внешнего долга, различным экономическим аномалиям, вызвавшим в конечном счете недовольство широких народных масс и ставшим одной из главных причин военного переворота 1968 г.

Новый режим в качестве важнейшей задачи провозгласил оздоровление экономики. В определенной степени это ему удалось. Заметно возросло сельскохозяйственное производство, оживилась торговля. Но достигнуто это было главным образом за счет привлечения иностранного капитала, который всемерно ограничивался и вытеснялся в 60-е годы.

Империализм давно сменил тактику и приспособился к новой обстановке. Современным политическим тенденциям бывших метрополий больше отвечал неоколониализм, чем шокировавший различные либерально-демократические партии откровенный колониализм. Страны, добившиеся политической независимости, продолжали оставаться объектом империалистической эксплуатации, ибо даже государства, избравшие социалистическую ориентацию, оставались в рамках мировой капиталистической системы хозяйства. Сложности, с которыми столкнулась страна в результате попытки социалистических преобразований, предпринятой правительством Модибы Кейты, некоторые объективные трудности, свойственные развивающимся странам вообще, сыграли на руку империалистическим державам, которые навязывают Мали в обмен на различную помощь и списанные долги свои условия, в том числе политического плана. И хотя в стране пока сохраняется государственный сектор, а V съезд Национального союза трудящихся Мали подтвердил приверженность малийских профсоюзов некапиталистическому пути развития, на данном этапе мы наблюдаем совершенно очевидное зарождение капитализма.

Для буржуазных идеологов опыт Мали оказался прекрасным поводом для того, чтобы порассуждать на тему о неприемлемости для Африки социализма. Такие рассуждения нередко находят благодатную почву и в самой Африке. В беседах с представителями малийской интеллигенции, особенно молодой, с журналистами и даже профсоюзными лидерами мне приходилось слышать о том, что социализм в Мали доказал свою несостоятельность. В качестве аргументов они приводили примеры периода 1960–1968 гг. Многие искренне считают, что социально-политическая и социально-экономическая деятельность предыдущего режима уже и была социализмом, хотя в действительности процесс социалистической ориентации оказался прерванным практически в самом начале и, естественно, не мог принести заметных результатов за столь незначительный срок.

Запад прилагает немало усилий, чтобы доказать, что капитализм для Африки — эликсир молодости, что он принесет континенту процветание. Действительно, кучка толстосумов добилась материального благополучия. В Мали, например, есть богатеи-коммерсанты, чьи капиталы и не снились многим западным предпринимателям. Их прибыли от спекулятивной торговли постоянно увеличиваются. Растут доходы иностранного капитала, ведь средний размер прибыли в Африке значительно выше, чем в других регионах. Растет и нищета народных масс, ухудшается положение трудящихся, которым спекуляции на денежной реформе 1984 г. (переход Мали на африканский франк в связи с возвратом в ЗАВС) нанесли новый удар.

В последние годы Запад неоднократно оказывал финансовую и продовольственную помощь беднейшим странам, в том числе Мали. Это временная мера, и она явно не имеет перспективы. Свидетельство тому — все более и более ухудшающееся экономическое положение наименее развитых стран, ситуация в ряде которых почти катастрофическая. Даже страна, третье десятилетие рекламируемая Западом как экономическое чудо капитализма в Африке, — Берег Слоновой Кости к началу 80-х годов зашла в тупик и сегодня переживает глубокий кризис.

В настоящее время многим развивающимся странам необходима международная помощь, как кислородная подушка тяжелобольному. Хотя всем ясно, что она его не вылечит, зато поможет какое-то время продержаться. Международная помощь спасла от голодной смерти многие тысячи людей в Сахеле в начале 70-х годов нашего столетия. Мали тоже вынуждена ориентироваться на эту помощь. Отсюда и тенденция «равноудаленности», понимаемой, правда, на свой лад.

Мали в большинстве международных вопросов придерживается прогрессивного курса, выступает за разрядку международной напряженности, является горячим сторонником африканского единства, поддерживает дружественные отношения практически со всеми социалистическими странами, призывает к урегулированию международных конфликтов путем переговоров, осуждает политику Израиля на Ближнем Востоке и ЮАР — на юге континента и в то же время воздерживается от какой-либо критики империалистических держав, при чьей помощи и попустительстве действуют и Израиль и ЮАР, но кредиты их в значительной степени обеспечивают функционирование малийского экономического и финансового механизма.

Власти всячески стремятся избегать идеологических столкновений двух систем на своей почве. Цензура бдительно следит за тем, чтобы в местных средствах массовой информации, не были больно задеты интересы одной из сторон. Это очень сложная задача в нашем противоречивом мире, и порой складываются довольно нелепые ситуации. Однажды малийское телевидение показало фильм о войне в Корее в связи с памятной датой КНДР- На экране зрители видели разрушенные американцами дома, заводы, мосты, дороги… Гибель детей, женщин, стариков… С самого начала я обратил внимание, что речь диктора как-то странно прерывается. Во французском тексте, сопровождавшем фильм, перед часто повторявшимися словами «империализм» и «агрессор» наступала неуместная пауза. Вскоре я понял, что цензура стерла на всем звуковом сопровождении фильма слово «американский».

Кроме экономического гнета капитализм принес с собой в Африку свои традиционные спутники: коррупцию, наркоманию, проституцию, бандитизм… Ни одно из этих социальных зол не миновало. Мали, хотя справедливости ради отметим, что в этом плане она далеко не самый яркий пример на континенте и даже в Западной Африке.

И как одно из следствий, как реакция на вторжение чуждых традиционной жизни веяний усилилось наступление ислама на умы и души малийцев. По некоторым, видимо уже устаревшим, данным, мусульмане составляют около 70 процентов населения страны. Городские жители в подавляющем большинстве исповедуют ислам. Если в пятницу в полдень выйти на улицы Бамако, то невольно подумаешь, что оказался в какой-то арабской стране. Толпы людей в белых одеяниях с ковриками под мышкой движутся к мечетям. Возле Большой мечети невозможно проехать. Полиция перекрывает трассу, и можно наблюдать прямо на асфальте сгорбленные в молитве спины тех, кто не смог проникнуть под своды огромной мечети с современной архитектурой.

Руководство страны всячески поощряет распространение ислама и способствует созданию благоприятной почвы для его процветания. Как-то один знакомый малиец с горечью сказал мне:

— Приезжай к нам лет через десять — и ты найдешь всю страну в белой одежде, уткнувшуюся лбом в землю в постоянной молитве. А людей будут судить по законам шариата.

Разумеется, он несколько преувеличивал, но то, что исламу исподволь создается соответствующий климат, заметно по целому ряду характерных проявлений. В 1983 г. власти впервые запретили на период мусульманского поста деятельность ночных клубов, баров, дансингов. Это был один из наиболее критических периодов сахельской засухи. Вскоре после правительственного декрета прошли небольшие дожди. Стоит ли говорить, какой всплеск фанатизма это вызвало.

Конечно, наблюдая процесс распространения ислама в стране, следует учитывать, что поощрение мусульманской религии во многом вызвано и стремлением малийского руководства не потерять расположение богатых арабских «доноров», часто увязывающих с прозелитизмом финансовую помощь в рамках движения «исламской солидарности».

Не стоит забывать и о том, что для мусульманских стран Африки исламская догма нередко является обязательным атрибутом различных концепций «самобытности» развития, при которых делаются попытки связать политику с религией, работу — с молитвой, а частный капитал — с общественным благополучием. Впрочем, в Мали ислам пока не оказывает активного, прямого воздействия на политическую жизнь, как это происходит, например, в соседнем Сенегале.

Идеологические противоречия, характерные и для большинства других государств Тропической Африки, — это неизбежное следствие поиска страной самоопределения, осуществляющегося в сложных условиях отношений с двумя противостоящими мировыми системами, под чьим влиянием развиваются те или иные социально-политические и социально-экономические процессы в освободившихся странах. Мировой капитализм стремится удержать их в сфере своего влияния как подчиненный, вспомогательный элемент системы. Главная цель социалистического содружества — содействовать эффективному экономическому развитию этих стран, достижению ими подлинной независимости.

Проблема реального самоопределения африканских государств может решаться только в контексте их отношений с мировыми социально-политическими системами. Степень экономического развития той или иной страны, характер ее социально-политических структур во многом определяют направления развития общества.

В 60-е годы, когда на первое место выдвигались задачи упрочения политической независимости, политика часто рассматривалась как определяющий фактор развития. Переоценка политических акций порождала труднопоправимые ошибки, разрушительные катаклизмы, которых не миновала и Мали.

Постепенное осознание того, что политика, проводимая без учета социально-экономических предпосылок может повести развитие по тупиковому пути, привело к усилению внимания к разработке программ социально-экономических преобразований. Поэтому в 70-е годы приоритет отдается социальному аспекту. Ликвидация отсталости, нищеты, голода и болезней ставится в основу программ развития, а устранение этих зол может осуществляться лишь путем развития экономики, ибо именно низкие темпы экономического роста являются главными причинами дальнейшего обострения всех социальных проблем.

При всем многообразии конкретных форм национально-освободительного движения в африканских странах для большинства из них является общим выдвижение на первый план в конце 70-х — первой половине 80-х годов социально-экономических задач. Не является исключением и Мали. Поэтому при создании партии Демократический союз малийского народа социально-экономические проблемы были поставлены во главу угла ее деятельности. Программа партии провозгласила своей целью ликвидацию социального неравенства и всех форм эксплуатации и угнетения, удовлетворение постоянно растущих материальных и духовных потребностей членов общества, обеспечение всестороннего расцвета человеческой личности. Партия предполагает создать общество, в котором блага будут принадлежать тем, кто действительно создает их своим трудом. В процессе партийного строительства ДСМН использует организационный опыт КПСС. Наши две партии поддерживают тесные отношения сотрудничества, регулярно обмениваются делегациями.

Мне довелось присутствовать на I очередном съезде Демократического союза малийского народа, состоявшемся в феврале 1982 г. Съезд еще раз со всей решимостью подчеркнул, что партия является основным инструментом для успешного завершения борьбы за экономический и социальный прогресс и развитие и должна играть главную роль в этой борьбе.

Приступить же к конкретной реализации всех поставленных целей и твердо следовать своим теоретическим установкам партии ДСМН на данном этапе пока не удается. Во-первых, как уже отмечалось выше, прогресс сдерживается путами экономики. Во-вторых, несмотря на наличие партийной программы, объявившей задачу построения «государства национальной демократии» и «создание независимой планируемой национальной экономики», было бы неверным утверждать, что Мали окончательно избрала путь развития, а партия ДСМН окончательно определила свою генеральную политическую линию. Этот процесс еще не завершен, а факторы, сдерживающие социальный прогресс, продолжают оставаться достаточно сильными. Наконец, национально-освободительное движение идет отнюдь не прямым и гладким путем.

Партия ДСМН находится в процессе становления, поиска, сталкиваясь при этом с массой проблем. Удастся ли ей в этих условиях остаться до конца верной провозглашенной линии, отвергнуть современные неоколониалистские формы зависимости, навязываемые империализмом, и избрать путь истинного социального прогресса — покажет время. И от того, в какой мере она сумеет решить эти задачи, во многом будет зависеть в будущем как судьба страны, так и ее положение в Африке и в мире.

Автор данной книги не ставил перед собой задачу дать глубокий политический обзор и анализ процессов, происходивших и происходящих в современной Мали. Им посвящено немало статей и книг как зарубежных, так и советских обозревателей и специалистов-африканистов. Автор тем более воздерживается от сколько-нибудь долгосрочных прогнозов, ибо Африка и в третьем десятилетии независимости продолжает оставаться огромным неуснувшим вулканом со множеством кратеров, в котором происходят бурные внутренние процессы, кипит своя жизнь. И периодически то тут, то там случаются огненные выбросы. Я беру на себя смелость сделать лишь один-единственный прогноз: современники еще станут свидетелями множества сложнейших политических событий как пр всем континенте, так и в самой Мали.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В 1985 г. Республика Мали отмечала 25-летнюю годовщину своей независимости. Четверть века назад, в 1960 г., вошедшем в историю как «год Африки», 17 бывших колоний в результате упорной борьбы народов за свое освобождение добились политической независимости и стали суверенными государствами. В их числе был Французский Судан, — провозгласивший себя Республикой Мали в память о великой империи, существовавшей на этой территории в средние века.

Мали расположена в самом центре Западной Африки, в тропическом поясе северного полушария. По своим размерам это — одна из наиболее крупных стран Африки. Ее территория — 1240 тысяч кв. км, население — 7,6 миллиона человек (оценка 1983 г.). Северная часть страны — почти безлюдная малийская часть Сахары с редкими оазисами, в полупустынной зоне (Сахеле) живут кочевники-скотоводы, а в наиболее благоприятных для земледелия саванне и лесистой саванне сосредоточена подавляющая часть населения. Наиболее густо заселены южные районы и долины рек Нигер, Сенегал и их притоков.

Более 90 % населения относится к негроидной расе, и только туареги, мавры и арабы, живущие на севере страны, — к средиземноморскому типу индоевропейской расы. Всего насчитывается около 25 этнических групп. Одни из них живут компактно (бамбара, малинке, бозо, сомоно, догоны, сенуфо, бобо), другие рассеяны по всей стране и за ее пределами (фульбе, тукулеры), третьи кочуют по обширным территориям и не имеют постоянных поселений (туареги, мавры).

По лингвистическому признаку народы Мали делятся на несколько крупных языковых семей и групп: семья мандинг, или манде, объединяет бамбара, малинке, сараколе (сонинке), диула, бозо; семья гур, или вольтийская, — сенуфо, догонов, бобо, моей; к текрурской группе атлантической семьи относятся фульбе и тукулеры, говорящие на языке фула, или фульфульде; к группе сонгай — сонгай; к семито-хамитской языковой семье относятся туареги, говорящие на языке тамашек, арабы и арабоязычные мавры. 65 % населения исповедуют ислам, 30 % придерживаются местных традиционных верований (анимисты), 5 % —христиане, в том числе один процент — католики.

Мали имеет славную многовековую историю, своих героев — борцов против иноземных завоевателей. Сказочные богатства этой «страны золота», легендарный торговый город Томбукту — средневековый центр мусульманской культуры на великой и таинственной реке Нигер — с давних пор привлекали внимание арабов и европейцев, начиная с отважных землепроходцев и кончая колонизаторами.

В VIII в., когда арабы по караванным путям проникли через Сахару в долину Нигера, там уже существовало крупное и сильное государство Гана (IV–XII вв.). Ему на смену пришли еще более могущественные империи — Мали (XIII–XV вв.) и Сонгай (XV XVI вв.), а затем более мелкие бамбарские королевства — Сегу и Каарта, фульбское — Масина и государство тукулеров.

Колониальная экспансия Франции во внутренние районы Западной Африки началась в конце XIX в. и встретила упорное сопротивление народов этого региона. Имена героев Эль-хадж Омара, Ахмаду, Бабембы и Самори, возглавивших борьбу с колонизаторами, навсегда остались г памяти народа, и до сих пор об их подвигах рассказывают и поют гриоты. Превосходство военной техники и использование противоречий между тукулерами, бамбара, фульбе и другими народами позволили французским войскам в конце концов сломить сопротивление и создать в 1890 г. колонию Французский Судан с центром в Каесе, включенную затем в федерацию колоний — Французскую Западную Африку (ФЗА).

В итоге 70-летней колониальной эксплуатации эта периферийная колония стала одной из самых отсталых не только в Западной Африке, но и на всем континенте. Ей отводилась роль поставщика сельскохозяйственного сырья и рабочей силы для более развитых колоний — Сенегала, Гвинеи, БСК, лежащих на побережье Атлантики.

Под натиском национально-освободительного движения, усилившегося после второй мировой войны, Франция стала проводить постепенную деколонизацию: в 1957 г. территории ФЗА получили частичную автономию, в 1958 г. ФЗА была преобразована во Французское Сообщество, а заморские территории, одобрившие на референдуме проект новой конституции, — в Автономные Республики. В 1959 г. Автономные Республики Судан и Сенегал объединились в Федерацию Мали, независимость которой была провозглашена 20 июня 1960 г. Через два месяца Федерация распалась, так как лидеры Судана стремились проводить независимую от метрополии политику. 22 сентября на чрезвычайном съезде партии Суданский Союз было принято решение провозгласить страну независимой Республикой Мали, свободной от каких бы то ни было обязательств по отношению к Франции. Этот день стал национальным праздником Мали — днем независимости.

С тех пор прошло 25 лет. Многое изменилось в Мали. Тысячи малийцев получили доступ к образованию, из многих этнических групп формируется единая малийская нация, растет промышленность, сооружаются гидроэнергетические комплексы, начинается использование минеральных ресурсов.

За годы независимости были созданы очаги товарного земледелия, внедрялись новые культуры (хлопчатник, сахарный тростник, чай, табак, кенаф), происходило постепенное разложение патриархально-общинного уклада и укрепление мелкотоварного.

Несмотря на достигнутые успехи, малийцам предстоит большая работа по преодолению экономической отсталости. Ведь по основным экономическим показателям Мали все еще относится к числу наименее развитых стран Африки. ВВП на душу населения составляет около 140 долл, в год, по найму работает менее 3 % самодеятельного населения. Мали продолжает оставаться отсталой аграрной страной. В сельском хозяйстве занято свыше 80 % самодеятельного населения, в нем создается около 40 % ВВП, экспорт хлопка, скота и арахиса дает более 80 % валютных поступлений, малийская промышленность ориентируется главным образом на переработку сельскохозяйственного сырья. Частые засухи наносят огромный ущерб сельскому хозяйству, тяжело отражаются на экономике страны международный валютный и энергетический кризисы, из-за континентального положения Мали несет большие транспортные расходы по доставке грузов через соседние страны.

Строительство новой жизни не проходит гладко. В процессе развития возникают трудности объективного и субъективного характера, которые не всегда удается преодолевать. Добившись политической независимости, Мали избрала некапиталистический путь развития и решительно приступила к коренным социально-экономическим преобразованиям. Она настояла на эвакуации французских военных баз со своей территории, приступила к созданию госсектора, кооперированию сельского хозяйства и осуществлению плана экономического и социального развития. Однако ухудшение экономического положения страны и обострение внутриполитической обстановки послужили причиной военного переворота в ноябре 1968 г. Неоколонизаторы надеялись, что военный переворот станет переломным моментом в развитии Мали, что ее внешнеполитический курс коренным образом изменится. Но вот прошло уже много лет, и жизнь показала, что прогрессивные социально-экономические преобразования, начавшиеся в первый период развития, пустили глубокие корни и основные направления внутренней и внешней политики Мали остались прежними, хотя в них были внесены некоторые коррективы.

В 1979 г. закончился 10-летний период военного режима и власть была передана конституционным органам. Демократический союз малийского народа (ДСМН) является правящей и единственной партией в стране. Согласно уставу это — массовая партия, открытая для всех малийских граждан, достигших 18-летнего возраста, признающих ее программу и устав. Основным принципом партийной жизни провозглашен демократический централизм. Партия поставила перед собой задачу создать независимую планируемую национальную экономику. В качестве предварительного социально-исторического условия предполагается существование государства национальной демократии.

Миролюбивый внешнеполитический курс Республики Мали, проводимый страной в период некапиталистического развития, был продолжен военным режимом, а затем и ДСМН. Мали поддерживает дружественные отношения как с социалистическими, так и с капиталистическими странами, уважающими ее суверенитет, выступает за ликвидацию очагов напряженности на Африканском континенте и во всем мире. Ее внешняя политика строится на принципах невмешательства во внутренние дела других стран, неприсоединения, урегулирования разногласий мирным путем, самоопределения народов и нерушимости границ.

Одной из первых стран, признавших независимую Республику Мали, был Советский Союз. Установление дипломатических отношений в 1960 г. и подписание соглашений об экономическом и техническом сотрудничестве, торгового и соглашения о сотрудничестве в области культуры в 1961 г. заложили прочные основы малийско-советской дружбы. Регулярный обмен партийно-правительственными, профсоюзными, женскими и молодежными делегациями, помощь Советского Союза в подготовке малийских кадров, освоений минеральных ресурсов Мали и развитии ее сельского хозяйства, ежегодное проведение Дней советской культуры в Мали и обмен выставками и творческими коллективами — все это свидетельствует об успешном развитии экономического, политического, социального и культурного сотрудничества между СССР и Мали. По важнейшим вопросам современности, таким, как борьба за мир, за всеобщее и полное разоружение, за предотвращение угрозы ядерной войны, Мали занимает одинаковые или сходные позиции с СССР и приветствует важные инициативы Советского Союза во внешней политике.

О Мали в советской научной и научно-популярной литературе написано, пожалуй, больше книг, брошюр и статей, чем о какой-либо другой западноафриканской стране. И это неудивительно, если учесть ее богатую событиями историю и прогрессивные демократические преобразования, проводившиеся после достижения политической независимости. Из этих книг и статей любознательный читатель уже мог почерпнуть многие интересные сведения об истории, этнографии, географии, социально-экономических и политических проблемах Мали доколониального и колониального периодов и первых лет независимого развития.

И вот перед нами «Малийские этюды» молодого советского журналиста В. Г. Онучко, корреспондента АПН, несколько лет проработавшего в этой стране. В них рассказывается о сегодняшней Мали, о переменах, происшедших здесь за 25 лет. Книга написана в форме путевых заметок с экскурсами в историю. Автор интересно и увлеченно рассказывает о стране, которую он стремился узнать и понять. Его журналистская судьба, как он сам считает, сложилась удачно, предоставив возможность в немалой степени удовлетворить страсть к путешествиям. В. Г. Онучко исколесил почти всю страну в разных направлениях, побывал во всех ее семи областях, каждая из которых имеет неповторимый облик, свою историю и проблемы.

В книге читатель нашел интересные зарисовки жизни малийской столицы и отдаленных деревень, где языческие обряды, совет старейшин, гриоты, ассоциация охотников соседствуют с женской и молодежной организациями, агрономом-инструктором компании по внедрению хлопчатника, школой и кинопередвижкой.

Большое место уделено одной из животрепещущих проблем стран Сахеля — многолетней засухе и ее губительному воздействию на всю хозяйственную жизнь Мали. Автор пишет о скотоводах-кочевниках туарегах и маврах — главных жертвах засухи — и о том, какие меры предпринимаются в Мали для борьбы с наступлением пустыни. Он знакомит нас с жизнью догонов и фульбе, бамбара, малинке, сонгаев и сенуфо — многочисленных этнических групп, населяющих страну, подчеркивая при этом характерную особенность — отсутствие в Мали этнических противоречий, которые во многих африканских странах создают напряженную политическую обстановку, показывает усиление влияния ислама. Автор рассказывает также и о последних археологических раскопках древнего города Дженне-Дженно, вызвавших сенсацию в мире, и о развитии туристского сервиса.

Приметой 80-х годов для Мали является строительство крупных гидротехнических объектов. ГЭС Селинге на реке Санкарани, притоке Нигера, обеспечивает бесперебойное снабжение электроэнергией столицы со всеми ее промышленными предприятиями. Начато строительство крупнейшей в Западной Африке плотины Манантали на реке Сенегал в рамках регионального проекта совместного освоения бассейна реки Сенегал тремя странами: Сенегалом, Мали и Мавританией. Описывая свое посещение стройплощадки Манантали, В. Г. Онучко касается сложной проблемы привлечения иностранной помощи молодыми развивающимися странами и необходимости строгого контроля за ее использованием. Как правило, капиталистические страны предоставляют продовольственную помощь, кредиты и займы на определенных условиях и получают возможность оказывать политическое давление и вмешиваться во внутренние дела развивающихся стран.

В конце 70-х — начале 80-х годов заметно возрос интерес иностранных монополий к минеральным богатствам Мали; японская и французская фирмы на концессионных началах ведут поиски урана, нефтяные компании США и Франции — нефти и газа, монополии ФРГ изучают возможности эксплуатации месторождений железной руды и фосфоритов, франко-малийский Алмазный синдикат обнаружил крупные месторождения алмазов на юго-западе страны, позволяющие начать промышленную эксплуатацию. Создан также франко-малийский Геологоразведочный синдикат для изучения месторождений золота, серебра, вольфрама, олова, меди, свинца, цинка.

Большие надежды возлагаются в Мали на организацию с помощью СССР промышленной добычи золота в районе Каланы на крайнем юге страны в труднодоступном и малоосвоенном месте. Золотодобывающее предприятие будет давать около 1 тонны золота в год, что приведет к заметному улучшению валютно-финансового положения Мали, которое сейчас является очень напряженным.

На современном этапе Калана — главный объект советско-малийского сотрудничества, развивающегося весьма успешно. В. Г. Онучко упоминает Центр профтехобразования в Бамако, стадион «Омниспорт», дизельную электростанцию в Нионо и ремонтно-механические мастерские в Ндебугу. К этому надо добавить цементный завод в Диаму, освоение 10 тысяч га земель в государственном хозяйстве «Офис дю Нижер», высшие и средние учебные заведения. С большой теплотой автор пишет о советских специалистах, работающих в Мали: о более 100 преподавателях вузов и лицеев Бамако, Сегу, Сикасо, о мужественных и скромных врачах госпиталей Бамако, Сегу, Мопти и Каеса, которым приходится работать в крайне трудных условиях, о механиках по обслуживанию советской техники и оборудования в мастерских «Офис дю Нижер» и, наконец, о большой группе геологов и шахтостроителей Каланы — представителях многонационального советского народа. Специалисты из СССР пользуются заслуженным авторитетом у своих малийских коллег и всего местного населения.

Многие малийцы знают пли понимают русский язык. Это прежде всего выпускники советских вузов и отделения русского языка и литературы Педагогического института в Бамако. Русский язык преподается в лицеях и на курсах русского языка, более 20 лет функционирующих в Бамако. В книге «Малийские этюды» мы встречаемся с журналистом Шейкна Диарра, выпускником МГУ, с заведующим отделом антропологии Национального института гуманитарных наук Мали, кандидатом исторических наук, выпускником ЛГУ Бубакаром Кейта, с главврачом госпиталя Сегу Таиру Ба, кандидатом медицинских наук, окончившим Харьковский медицинский институт, с учителями русского языка в Ниоро и Сикасо, окончившими Педагогический институт в Бамако. Обо всех этих людях В. Г. Онучко говорит с большим уважением и искренней симпатией, подкрепляя одну из главных идей своей книги: человечество едино, несмотря на различия в цвете кожи и образе жизни. Думается, что советские читатели с удовольствием прочтут эту книгу.

Г. О. Витухина

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Томбукту.

Мечеть Сиди Яхья

Типичный сахельский пейзаж на дороге Ниоро-Каес

Г. Сегу. Советские и малийские врачи в областном госпитале В центре — главный врач доктор Ба

Торговец калебасами

Нюмала. Кекоро Сиссоко

Традиционная выпечка хлеба в Томбукту

Туарег в Томбукту

Гостиница Канага в Монти

Утро в деревне Нюмало

На одной из центральных улиц Бамако

Рынок в Сикасо

Страна Манде.

Места, связанные с именем легендарного Сундьяты

Деревня догонов

Один из центральных кварталов Томбукту с видом на мечеть Санкоре

Спуск — расщелина в деревне Банани

У деревенского колодца

Река Сенегал близ города Каес

Сооружение соломенной крыши в деревне малинке

Дорожный дом

На строительстве золотодобывающего предприятия Калана

Дорожное зернохранилище со знаком «канега»

Томбукту. Мечеть Санкоре

Традиционный малийский свадебный наряд жениха

Томбукту. Мечеть Джингарей Бей

Тогуна — дорожный «парламент»

Встреча на дороге в Гао

Томбукту

Г. Бамако. Уличные торговки

Рынок дорожных сувениров в Банани

Нюмала. Большой там-там вечером на деревенской площади

Г. Бамако. Ткачи

В Бамако цветет манго

INFO

Онучко В. Г.

О-59 Малийские этюды. Послесл. и примечания Г. О. Витухиной. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1986.

175 с. с ил. («Рассказы о странах Востока»).

О 1905020000-011/013(02)-86*72-86

ББКл8

…………………..

Скан: ogmios

FB2 — mefysto, 2022

Текст на задней обложке

Можно было бы долго рассуждать о том, чему меня научила Африка. Скажу лишь о главном: здесь я не со слов, а всей душой усвоил древнюю, но очень сложную в иных ситуациях истину, что мать-природа создала детей своих одинаковыми по сути… С одинаковыми чувствами и страстями, с похожими мыслями. Человечество едино, несмотря на различия в цвете кожи или образе жизни.

Примечания

1

Здесь и далее слово «Судан» означает исторический регион к югу от Сахары от Атлантики до Эфиопского нагорья, в котором выделяют Западный Судан (от Атлантики до озера Чад), Центральный и Восточный. — Здесь и далее примеч. ред.

2

Карите — масличное дерево. Плод — орех, содержащий около 50 % масла. Масло употребляется местным населением для приготовления пищи и освещения, а также используется для производства маргарина, мыла и косметических кремов.

3

Калебас — сосуд из плода высушенного калебасового дерева или тыквы.

4

Бубу — традиционная африканская одежда: длинное верхнее платье с рукавами, иногда вышитое.

5

Малийский франк — денежная единица Мали в 1962–1984 гг. 1 мал. франк = 0,01 франц. франка.

6

Сахель — по-арабски «берег», «край пустыни», «засушливая саванна».

7

Анимизм — вера в душу и духов. В Мали часто встречается фетишизм, приписывающий сверхъестественные свойства различным материальным предметам — фетишам.

8

Здесь и далее слово «клан» употребляется в значении «группа родственников, носящих имя родоначальника».

9

Абиджан — столица Республики Берег Слоновой Кости.

10

Тубиб — врач, лекарь (араб.).

11

Суннизм — одно из основных направлений ислама. Наряду с Кораном признает сунну («священное предание») обязательным руководством в повседневной жизни

12

Сонинке, или сараколе, — этническая группа, образовавшаяся, в результате смешения берберов с народами негроидной расы.

13

Кора — африканский музыкальный инструмент.

14

См.: Delafosse М. Haut Sénégal — Niger. Т. II. Р., 1972, с. 177.

15

Non! Non! — Нет, нет! (франц.),

16

В 1959 г., незадолго до провозглашения независимости Республики Мали, функции назначаемых колониальной администрацией вождей в деревнях были переданы старостам, которых избирали советы деревень.

17

Малинке — потомки охотничьих племен. Охота до сих пор играет очень большую роль в их жизни.

18

С 1984 г. страна называется Буркина Фасо.

19

Желтая лихорадка — острое вирусное заболевание, проявляющееся в форме лихорадки, желтухи и т. д. Переносчик — комар.

20

Онхоцеркоз (речная слепота) — паразитарное заболевание человека, вызывающее поражения кожи и органов зрения, приводящие к слепоте. Переносчик — речные мошки.

21

Сонная болезнь — заболевание человека и животных (лихорадка, сонливость и другие признаки). Переносчик — муха цеце.

22

Зебу — подвид крупного рогатого скота с горбом.

23

Туареги сами называют себя «тамашек». Малийские этнографы считают, что это название более правильное, чем «туарег»,

24

Bonbon — конфета (франц.).

25

По некоторым источникам, Коран высылался из Кордовского халифата.

26

Эль-хадж — почетный титул мусульманина, совершившего паломничество — хадж — в Мекку.

27

Марабуты — мусульманские священнослужители.

28

Термин «университет» прочно закрепился в европейской и африканской литературе при описании подобных учебных заведений. В данной работе он употребляется, следуя этой традиции, хотя понятие «университет» едва ли соответствует форме и масштабам таких своего рода высших коранических школ.

29

Тамаринд — дерево семейства бобовых, с длинными съедобными плодами. Применяется также в медицине.

Content

В. Г. Онучко
МАЛИЙСКИЕ ЭТЮДЫ

АФРИКА В СЕРДЦЕ МОЕМ

БАМАКО ДРЕВНИЙ, БАМАКО МОЛОДОЙ

«НА СПИНЕ КРОКОДИЛА»

ВИЗИТНАЯ КАРТОЧКА МАЛИ

«ЗОЛОТАЯ ЛИХОРАДКА»

ГОРОД МАСТЕРОВ

ЕДЕМ В БРУССУ!

ПОСЛЕДНИЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ

СОВЕТ СТАРЕЙШИЙ

ТАИНСТВА ОБРЯДА

КИНО В САВАННЕ

ДЕРЕВНЯ И ЕЕ ОБИТАТЕЛИ

ФЕТИШИЗМ

В СЕРДЦЕ ЗАПАДНОЙ АФРИКИ

У МАВРОВ И СОНИНКЕ

НА СЕНЕГАЛЕ И БАФИНГЕ

«ГРИОТЫ НЕ ВЕДАЮТ ЛЖИ…»

ПРИНЦ-ЛЕВ, ИЛИ ЧЕЛОВЕК НОЧИ

НА ЗЕМЛЕ СУНДЬЯТЫ

СНОВА В ПУТЬ

В ЗАКОЛДОВАННОМ КРУГЕ

НЕТ ОДИНОЧЕСТВА НА ДОРОГЕ

«ВЕРБЛЮД КОГО ПОПАЛО НЕ ПОВЕЗЕТ»

НОЧНОЙ БРОСОК

ДЬА АЛИАМЕН, СОННИ АЛИ-БЕР, АСКИЯ МОХАММЕД И ДРУГИЕ

СТОЛИЦА ДРЕВНЕЙ ИМПЕРИИ

ДВЕ ЖЕМЧУЖИНЫ

ГОРОД МАРАБУТОВ

НА УЛИЦАХ ОСТАНОВИВШЕГОСЯ ВРЕМЕНИ

МАЛИЙСКАЯ ВЕНЕЦИЯ

ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ ПЛАТО БАНДИАГАРА

СТОЛИЦА БАМБАРА

В СТРАНЕ СЕНУФО

МАЛИ В СЕГОДНЯШНЕМ МИРЕ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

INFO

Примечания