Милан Даниел

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ

на вершинах мира

*

Редакции географической литературы

Перевод с чешского Т. Л. Тарасовой

Печатается с некоторыми сокращениями

Научная редакция и предисловие К. Г. Тарасова

Художник В. А. Крючков

Фото автора

© Предисловие. Перевод с чешского.

Издательство «Мысль». 1980

Предисловие

Научно-популярная литература знает немало произведений, посвященных путешествиям в горы, описывающих трудные и опасные экспедиции, победы и неудачи восходителей. Особенно героические страницы связаны с проникновением в самые труднодоступные и малоосвоенные районы высочайших гор Земли — Гималаев. Чаще всего книги, очерки и репортажи на эту тему рассказывают о полной драматизма и мужества работе альпинистов, о покорении вершин, о том, как годами оттачивается мастерство и технические приемы в этом виде спорта.

Книга чехословацкого ученого Милана Даниела «Жизнь и смерть на вершинах мира» в ряду подобных произведений занимает особое место. Дело в том, что М. Даниел сочетает в себе ученого-паразитолога и альпиниста, и его спортивные рекорды неотделимы от научных изысканий, связанных с установлением природных очагов опасных инфекционных заболеваний. Такими очагами являются места обитания грызунов — основных переносчиков инфекции, связанной с насекомыми — паразитами этих животных. Определить границы распространения грызунов в различных высотных поясах — эту задачу ставит себе автор книги, отправляясь в экспедиции в Гиндукуш и Гималаи и совершая восхождение по сложнейшим, зачастую неизведанным маршрутам в труднодоступные горные долины, расположенные на высоте нескольких тысяч метров над уровнем моря, и к суровым, обледенелым вершинам гигантских пиков. Таким образом, рассказ о путешествии, о трудностях маршрутов, о своеобразной природе высокогорных районов Гиндукуша и Гималаев, о жителях гор переплетается в книге с историей научных поисков автора, которые сами по себе требуют немалой смелости, а зачастую ловкости следопыта. Попутно читатель знакомится и с проблемой борьбы с опасными инфекционными заболеваниями, узнает об усилиях и достижениях ученых в области спасения человечества от таких страшных болезней, как чума и энцефалит.

Работа ученого-паразитолога всегда связана с риском. Если же она проводится на высотах, доступных лишь немногим овладевшим мастерством альпинизма высочайшего класса, то степень опасности возрастает во много крат. Это несомненно повышает тот напряженный интерес, с которым воспринимается книга М. Даниела.

Прежде чем отправиться вместе с автором по трудным и увлекательным маршрутам, познакомимся с краткими биографическими сведениями о нем.

Милан Даниел окончил природоведческий факультет Карлова университета в Праге по кафедре зоогеографии. В настоящее время он — научный руководитель экологической лаборатории Института паразитологии Чехословацкой академии паук. Крупный специалист в области медицинской зоологии и экологии переносчиков заболеваний, М. Даниел принял участие в целом ряде высокогорных зоогеографических экспедиций в различные районы земного шара. Опытный путешественник, альпинист высокого класса, он работал в горных областях Болгарии, Югославии, Албании, посетил район Скалистых гор в США и, как мы уже знаем, совершил с научной целью восхождения на вершины Гиндукуша (1965 и 1967 годы) и Гималаев (1973 год).

Перу Даниела принадлежат три научные монографии и сто двадцать статей, опубликованных в научных журналах Чехословакии и других стран. Наряду со специальными работами Даниел написал более восьмидесяти научно-популярных статей, в которых обнаружил незаурядный дар очеркиста, рассказав в живой и доступной форме о своих путешествиях в горы и о проводимых там исследованиях.

Читатель оценит вклад автора в науку, его упорство и энтузиазм в познании гор Гиндукуша и Гималаев. Оценит он и широту его познаний, живое, образное изложение в сочетании с удивительной точностью в описании деталей, мягкий юмор и, главное, глубокую человечность: ведь в основе как научных, так и спортивных достижений автора, между которыми трудно провести грань, настолько они взаимосвязаны, лежит безграничная преданность своему делу и забота о здоровье людей.

Кандидат географических наук

К. Г. Тарасов

Памяти тех, с кем прошел по тропам азиатских высокогорий:

Вилема Геккеля и Милоша Матраса

(погибли в 1970 г. под Гуаскараном)

Яна Коуницкого

(погиб в 1973 г. на юго-западном ребре Макалу)

Анг Ками-младшего,

шерпа из Кхумджанга

(погиб в 1974 г. на Пуморе).

Они любили горы и отдали им свою жизнь

От автора

Альпинизм и наука издавна близки друг другу. Первыми альпинистами были естествоиспытатели, проникшие в горы, чтобы ознакомиться с их геологической структурой, растительностью и животным миром, Проводниками ученых были отважные жители гор, закаленные повседневной борьбой с суровой горной природой.

Однако в Европе альпинизм уже давно ограничивается в основном достижением чисто спортивных рекордов. Исследовательский же его характер сохранился больше в походах в высокогорные районы других частей планеты, особенно Центральной Азии. Неписаным правилом стало участие во всех крупных альпинистских восхождениях ученых со своей научной программой. Таким образом, альпинизм стал средством познания областей, которые без него еще долго оставались бы не познанными человечеством.

Современный прогресс техники вызывает иногда мнение, что все можно совершить с помощью машины. Под льдами Северного полюса проплывают атомные подводные лодки, а над полюсом проходят трассы воздушных кораблей, снега Антарктиды взрыхляются гусеницами мощных вездеходов. Но в высокогорье дело обстоит иначе. Правда, и Гималаи были сфотографированы со спутников Земли, а в периоды благоприятной погоды проводятся туристские полеты над Джомолунгмой. Однако проникнуть в Гималаи и работать там сможет лишь тот, кто полагается не только на технические достижения, но прежде всего и на силу экспедиционного коллектива, которому в свою очередь отдает все свои силы и способности.

История чехословацкого экспедиционного альпинизма началась немногим более десяти лет назад, когда 19 июня 1965 года Первая чехословацкая экспедиция вылетела в Гиндукуш. В ее организации кроме Чехословацкого союза физкультуры и спорта приняла участие Чехословацкая академия наук. Полученные научные сведения вызвали большой отклик и интерес за рубежом. Ко всем достижениям необходимо добавить и то, о чем тогда не писалось в газетах, но что, однако, имеет непреходящее значение. Я имею в виду тот факт, что именно тогда были заложены основы сотрудничества между двумя важными институтами — наукой и спортом. Был проторен путь, по которому пошли и обе следующие экспедиции, организованные в государственном масштабе: в 1967 году — на Тиричмир и в 1973 году — на пятую по высоте вершину мира Макалу. Научной программой было предусмотрено прежде всего изучение животного мира этих районов. В экспедиции на Макалу программа была дополнена геологическими исследованиями. И сейчас, по прошествии времени, можно сказать с уверенностью, что сотрудничество науки и спорта стало для наших альпинистов доброй традицией. В этом особая заслуга академика Богумира Розицкого — вице-президента Академии наук, инженера Владимира Шедивого — руководителя экспедиций в Гиндукуш и Ивана Галфи — руководителя экспедиции «Гималаи-1973».

Для меня было большой честью принять участие во всех трех экспедициях. Это дало мне возможность использовать все мои знания и опыт, приобретенные в многочисленных полевых работах на территории ЧССР и ряда других стран, особенно в горных районах Балканского полуострова. И кроме того, осуществились наяву мои давнишние мальчишеские сны.

После возвращения из азиатских экспедиций мне довелось сделать ряд докладов в научных обществах и институтах и много раз выступать с популярными сообщениями перед общественностью. Во время этих встреч (их количество намного превысило сотню) для меня стало еще более очевидно, насколько люди интересуются не только успехами в покорении вершин, но и вообще жизнью гор. На все эти вопросы и высказывания, имевшие место во время моих бесед и лекций, я и хотел бы более подробно ответить в этой книге.

1975 г.

М. Д.

ГИНДУКУШ — ГРОЗНЫЕ ГОРЫ

Куда направлялся Марко Поло

Оставив позади деревушку Ишмурх, мы держим путь в горы. Низкорослая лошадка семенит каким-то особым коротким шагом, к которому никаким способом не удается приноровиться. Тряска еще более ощутима из-за старого седла, служившего скорее для перевозки груза, чем для верховой езды. Через дыры его много раз латанной обивки виднеется деревянный каркас, и лишь остатки покрытых чеканкой металлических украшений свидетельствуют о том, что хозяин лошадки знавал лучшие времена. Минуем последние участки орошаемых полей и оказываемся в устьевой части Ишмурхской долины.

Вид удручающий! Выжженные склоны из конгломератов с двух сторон спускаются к широкому плоскому дну долины, покрытому леском и обломками камня. Никакой тени. Ни признака зелени. Зной словно струится в воздухе, убийственный, ничем не смягчаемый. Невольно спрашиваешь себя: мыслимо ли обнаружить тут хоть какую-нибудь жизнь? Ведь даже на склонах, богатых яркой и сочной растительностью, количество мелких млекопитающих убывает с высотой, а в альпийском поясе их вообще ничтожно мало. Что же будет здесь? Как мы используем наши сотни ловушек и вообще весь научный инвентарь, составляющий шесть солидных тюков?

Лошадь словно бы разделяет мои сомнения. Она останавливается у жалкого кустика травы, который ухитрился пробиться между камнями на краю потока, медленно наклоняет голову и рывком уничтожает это единственное зеленое пятнышко…

Восточный Гиндукуш находится в климатическом поясе центральноазиатских пустынь и полупустынь. Потому-то здесь и отсутствует то, что обычно так восхищает путешественника по другим высокогорным областям, — пышный венец горных лесов, выше сменяющийся темным покровом соснового стланика или рододендронов, а еще выше — густые ковры альпийских лугов, уходящие к белоснежным краям ледников. Здесь же раскаленные камни и песок — внизу, скалы и лед — наверху. Таков Гиндукуш — одно из важных звеньев цепи азиатских высокогорий.

Основа материка Евразии — горы. Они возникли миллионы лет назад в третичном периоде. В результате сложного и длительного процесса в Европе образовались Альпы и Карпаты, а в Азии — области, окрашенные на картах самым темным коричневым цветом. Они протянулись от Малой Азии через Кавказ и Центральную Азию на восток, где лишь в Китае вновь появляются редкие зеленые пятна низменностей.

Мы знаем теперь, когда начинались и как проходили процессы горообразования. Специалисты определили как мощность рыхлых отложений, вовлеченных в образование гигантских складок, так и интенсивность колебаний земной поверхности. При этом помог математический расчет. Однако простое человеческое воображение отказывается воспринимать масштабы того, что началось в третичное время и продолжается в наши дни. В ходе поднятий возникла высокогорная Азия с ее высочайшими на земле горными системами, связанными в единый узел Памиром — воистину «Крышей мира». Вся эта гигантская стена отделяет северную, континентальную Азию от ее южной, тропической, приморской части. Горный барьер определил не только особенности климата, растительности и животного мира каждой из этих областей, но и характер жизни людей, их историю и культуру. Рельеф способствовал и тому, что Азия — континент с наиболее пестрыми на нашей планете природными условиями.

К югу от Памира — «Крыши мира» расположен Гиндукуш. Разделяет их долина реки, известной в средние века под именем Оксус. Ее горная часть — Вахан сливается с рекой Памир, и обе они образуют Пяндж, несущий свои воды в Амударью. Аб-и-Пяндж — так называют его местные горцы — это водная ось обширной Ваханской долины, она пересекает центральную часть Памирского узла и образует как бы ворота внутрь центральноазиатских высокогорий.

По этим путям шла история. Проходил через Гиндукуш Александр Македонский, двигались через перевалы орды Чингис-хана и войска Тамерлана. Но не только захватчиков видел Гиндукуш. Здесь пролегли тропы из Индии далеко на запад и на север. Горный массив никогда не разделял государства и народы, но стал как бы связующим звеном между ними. Издавна тысячи безымянных путников, большей частью торговцев, познавали его коварные ловушки. Сотни их погибли от шквальных ветров, морозов и истощения в разреженном воздухе «поднебесных» перевалов. Неимоверные трудности и смертельные опасности породили в сознании жителей предгорий и долин представление, выразившееся в названии Гиндукуш, что означает «Горы, убивающие индийцев» («куш» означает убивать, уничтожать)[1].

По всей вероятности, знаменитая караванная Шелковая тропа проходила через Вахан. Венецианец Марко Поло, проделав этот путь на спине своего ослика (как и поныне путешествуют жители Вахана), открыл его для Европы. Его рассказам в то время никто не хотел верить, столь невероятными они казались. Прошли столетия, и Вахан снова погрузился в забвение…

Соседний советский Памир за последние пятьдесят лет изучался десятками научных экспедиций. Альпинисты вместе с естествоиспытателями собрали немало сведений и с> других высокогорных областях Азии. Гиндукуш, однако, оставался непознанным, а ворота Ваханской долины — закрытыми для внешнего мира, пока в начале 60-х годов XX столетия альпинисты не открыли в Восточном Гиндукуше ряд великолепных труднодоступных вершин, приближающихся по своим размерам к гималайским. И вот поляки, японцы, норвежцы, австрийцы, швейцарцы, а также немцы из ФРГ и итальянцы, проникшие далеко на восток, вверх по течению Аб-и-Пянджа, начали писать главу новой истории Гиндукуша; истории, имеющей пока много чистых страниц в сравнении с любой другой горной системой Азии; истории, в которой для зоологии пока еще не нашлось места.

На 900 километров протянулся Гиндукуш, пересекая всю территорию Афганистана, и только на востоке его высочайшие хребты заходят в Пакистан. Ваханский отрог Восточного Гиндукуша расположен на северо-востоке Афганистана. Занимая около 300 километров в длину и не более 30 километров в ширину, он ограничен на севере рекой Аб-и-Пянджем, а на юге — основным гребнем Восточного Гиндукуша. Собственно Ваханская область охватывает северную часть этого высокогорья. Она сильно расчленена долинами, преимущественно меридионального направления, со значительным оледенением их верхних участков. Ваханский «аппендикс» соприкасается на севере с границей СССР, на юге граничит с Пакистаном и Кашмиром (Индия), а в своей крайней восточной точке соприкасается с китайской границей.

Последнее обстоятельство значительно задержало оформление наших документов. Первая чехословацкая экспедиция «Гиндукуш-1965» около трех недель прождала разрешения вступить в Ваханскую область. Наконец уже в середине июля нам это удалось.

…В Кундузе с его убийственной жарой мы меняем средства передвижения. До этого мы двигались вполне в стиле XX века: самолетом чехословацкой авиалинии Прага — Кабул, затем на автомобиле торгпредства ЧССР от Кабула до Кундуза. Здесь же на базаре мы нанимаем некий ковчег, чье моторное сердце «шевроле интернасьональ» спрятано глубоко под покровом в духе «Тысячи и одной ночи» — он совершенно отвечает году 1344-му (по официальному афганскому летосчислению это соответствует 1965 году нашей эры).

Высокий кузов с двух сторон расписан фантастическими сюжетами, каждый из которых является самостоятельным художественным произведением. Змеи и крылатые драконы извиваются рядом с соблазнительной русалкой. Совсем как из музея занимательных аттракционов в Праге начала века. Зато реактивный самолет, изображенный на задней стенке кузова, указывает, что художник знаком и с современной техникой. Сверху кузов украшен затейливым парапетом, а на крыше кабины находится что-то вроде балкончика, играющего роль второго этажа этого неповторимого в своем роде автобуса. Усевшись на нем, словно куры на насесте, мы в изобилии глотаем пыль степных дорог.

Внизу, в кабине, рядом с водителем, жмутся наш проводник из Кабула афганец Сарвар и врач экспедиции доктор Вольф. Эта комбинация дает возможность хотя бы отчасти влиять на действия водителя. Доктор Вольф держит в руке конец веревки, уходящей другим своим концом к нам на «балкон». При необходимости остановиться мы дергаем веревку, и Вольф по-английски просит Сарвара передать нашу просьбу шоферу.

Водитель, он же владелец машины, одет в широкие, свободно болтающиеся на нем полотняные штаны и длинную выцветшую рубаху. На голове у него потертая шапочка из каракуля. Бог весть как он это сумел, но его костюм в отличие от наших в течение целого ряда дней никак не изменяет своего вида. Его единственный ассистент совмещает в себе снабженца, механика и бессменного помощника, что уже само по себе не так плохо. Всю дорогу он буквально висит позади кузова в облаке пыли и, чтобы не задохнуться, зажимает в зубах концы тюрбана в качестве своеобразного фильтра.

Хозяин, или калиф, как его величает помощник, — водитель опытный. Много раз нам приходится оценивать по достоинству его умение, когда мы едем по узкой дороге, пробитой в склоне над золотоносной рекой Кокчой, да и на других опасных участках пути. Ширина дороги не превышает ширины нашей колымаги. Внешние колеса идут точно по краю карниза, дорожное покрытие состоит из окатанной гальки, переложенной прутьями. Из-под задних колес вылетают камни, и под их грохот нам остается только размышлять над вопросом: что же будет, если появится встречная машина?

Чем дальше в горы, тем больше дорожных «радостей». В конце концов наш снабженец, он же механик, должен был прикрепить к верхней части борта толстую доску, чтобы предохранять его от трения о скалы: местами мы едем, вплотную прижавшись к нависающей над нами каменной стене, тогда как внешние колеса грузовика вращаются на краю пропасти.

Деревушка Ишкашим — своего рода ворота к Вахану. «Лорина» (так здесь принято называть грузовики) медленно спускается с широкого седла, поднятого на три тысячи метров над уровнем моря, к реке Аб-и-Пяндж, которая поведет нас все дальше на восток.

Склоны, обрамляющие долину, превращены ветрами и солнцем в обширные каменистые и щебнистые осыпи и не имеют ничего общего с красотой высокогорья. Лишь в просветах поперечных долин вдруг сверкнет на мгновение великолепие ледников Главного хребта. Гази-дех, Варг, Кишмикхан, Шахаур, Лангар, Ургенд-е-Бала, Имтир, Пигиш — это экзотические названия долин, селений, вершин, транскрипция которых условна и неустойчива, как, впрочем, и произношение населяющих эти места ваханцев.

Широкое, плоское дно главной долины время от времени меняет свою картину. Кое-где встречаются зеленые участки степей. На них обычно пасется мелкий скот, который во многих случаях имеет явные признаки скрещивания с зебу. В основном же долина занята каменистыми пустошами. Здесь и крупные обломки, и щебень, и мелкий, как мука, песок. Пресловутый ваханский ветер образует из него насыпи и надувы, которые наша машина должна с большим трудом объезжать. Растительность сосредоточена в оазисах, именно там, где боковые потоки талых ледниковых вод вливаются в Пяндж. Тут стоит несколько каменных и глиняных построек, а вокруг них — клочки возделанной земли, каменистой и бедной. Их существование поддерживается только водой, поступающей по стокам и канальчикам от плотины, находящейся выше по долине, к посевам ячменя, овса или бобовых. Вдоль канав растут тополя и корявые ивы — единственные представители древесных пород в этих местах. А чуть поодаль от воды — снова камни, песок, целые валы из песка.

У селения Ишмурх дорога кончается. Мы прощаемся с нашей пестрой, разрисованной «лориной», ее хозяином Ширин Делем и его симпатичным помощником. Их машина исчезает на западе за горизонтом, и вместе с ними словно исчезают последние воспоминания о годах подготовки к экспедиции… Сейчас, глядя на восходящее солнце, мы видим слева от себя Памир, справа— Высокий Гиндукуш. Перед нами — вершины Ваханского Памира, а где-то вдали за ними — Китай. Нас окружают горы. Мы — единственные чужеземцы, получившие в 1965 году разрешение вступить на землю Вахана.

Только скалы и лед

На обзорных картах Центральной Азии Ваханская область выглядит как своего рода придаток Северо-Восточного Афганистана, как палец, указующий на восток. «Палец» целиком окрашен в темно-коричневый цвет. И этим, собственно, информация о нем ограничивается. Для ориентации на месте подобные карты малопригодны. Об этом говорилось и на международной конференции, организованной Австрийским союзом альпинистов. Проходила она в Зальцбурге за год до начала нашей экспедиции, и в принятую ею программу вошло изучение Гиндукуша силами как альпинистов, так и естествоиспытателей. Обсуждались положение на сегодняшний день и реальные перспективы. Конференция имела для нас большое значение, так как мы в полной мере смогли познакомиться не только с наблюдениями и результатами наших предшественников (включая и те, которые до сих пор не были опубликованы), но и с их соображениями, что и как организовать в будущем. Но самым ценным было то, что руководитель нашей экспедиции Владимир Шедивый привез из Австрии обзорный план Восточного Гиндукуша, составленный на основе фотографий, схем и наблюдений прошлых экспедиций.

На координатной сетке тонкой двойной линией обозначено русло реки с черными квадратиками селений по ее берегам- Более толстые линии приблизительно отмечают положение основных и боковых хребтов с указанием некоторых высот. Вся схема — красноречивое свидетельство степени познания Гиндукуша. Основное внимание большинства экспедиций уделялось западной части Ваханского района, поэтому схема этой части более детальна, главный гребень нанесен подробнее, с рядом боковых отрогов.

В районе, куда мы направлялись, обозначен лишь основной хребет, а между ним и рекой Пянджем остается пространство в форме подковы — нелогичное с точки зрения орографии и явно не соответствующее действительности. Белое пятно на бумаге направо и налево от подковы предоставляет свободу выбора — либо обследовать его на месте, либо просто считать его заведомой фантазией.

Отправиться в горы, имея лишь карту, вычерченную от руки рейсфедером, само по себе рискованно. Тем более что на этой карте именно в «нашей» области — «белые пятна».

Оказалось, что главные вершины, которые мы видим сейчас снизу, с берега Пянджа, на карте также размещены неточно.

Приближаемся к подъему на гору Лунгхо. Согласно схеме, тропу нужно искать в долине Ишмурх-Даррах. На самом же деле Лунгхо высится над северной частью долины Хандуд, которая расположена западнее и вход в которую мы уже давно миновали.

Обо всем этом мы узнаем уже после того, как поднимемся на несколько других вершин, сравним увиденное с панорамными снимками других экспедиций и уточним по ним расположение главных вершин. Пока же, находясь внизу, у подножия, мы еще не знаем, что никогда не ступим на склоны Лунгхо. Мы и не предполагаем, что над «нашей» долиной обнаружим целую систему гор, до сих пор почти неизвестных, — в их числе вершины, приближающиеся по высоте к 7000 метров.

Фактически все данные, указанные на схеме, не совпадают с действительностью, даже название селения, у которого кончается автомобильная дорога и где мы сейчас разбили лагерь. На бумаге — Ишмара, на самом деле — Ишмурх. Ошибка, казалось бы, небольшая, но ставшая причиной немалых осложнений в заключительной части нашего путешествия на машине. Ориентируясь по картосхеме, мы запросили (и с большими трудностями получили) разрешение следовать в Ишмару. Что это деревушка вблизи Ишкашима, на западе Ваханской области, а Ишмурх расположен в ее восточном конце, выяснилось только в самом Ишкашиме. Местный полицейский чиновник отказался дать нам разрешение следовать дальше Ишмары. Собрался совет старейшин и знатоков местности. Решение совета старейшин оказалось также не в нашу пользу. Ишмара находится сразу за Ишкашимом, а где-то дальше расположен Ишмурх. С трудом мы объяснили полицейскому, которому латинский шрифт был так же мало понятен, как нам — афганская письменность, как возникла ошибка. В конце концов нам было предложено подождать до следующего дня результатов переговоров (по телеграфу) с губернатором провинции в Файзабаде. Завершилось все благополучно. Да будет аллах благосклонен к нашему посреднику и да наслаждается он в полном здравии комплектом кемпинговой мебели, которым мы украсили его террасу!

Наконец мы добрались до местности, оставшейся «белым пятном» на карте. Здесь в сущности каждый шаг — открытие. Это должно было бы вызывать в нас особые настроения и чувства, но в действительности этого никто не испытывает, так как мы по горло заняты прозаическими насущными заботами. Нужно прежде всего разбить временный лагерь. Нужно проверить все снаряжение и перепаковать багаж, изрядно поистрепавшийся за несколько недель пути от Кабула, где наша кладь несколько недель жарилась в лучах субтропического солнца на аэродроме, а затем тряслась в грузовиках. Нужно весь груз разделить и приготовить для переноски. А главное — нужно нанять носильщиков.

Ишмурх — небольшая деревня. Под растрескавшимися склонами из конгломератов жмутся низкие хибарки с плоскими крышами. Основным строительным материалом для них послужили валуны из русла реки, и поэтому издали они напоминают груды камней. Жилища эти без окон, лишь с дверным проемом, и от этого еще больше сливаются с окружающим ландшафтом. Не будь заботливо ухоженных зеленых участков полей и немногих тополей, деревушка совсем терялась бы среди скал.

Трудно сказать, что получилось бы, если бы пронумеровать все эти лачуги на европейский манер. И я не взялся бы угадать, сколько людей живет в одной хибарке. Ясно одно: носильщиков надо искать не только в деревне, но и по соседству.

От Кабула нас сопровождал Фарук Сарвар, в Ишкашиме нам придали военное сопровождение. Готов оказать нам поддержку и староста соседней деревни Хандуд. Все это официальные лица. Но при установлении контактов с местными жителями незаменимым оказывается Екрам, мелкий почтовый служащий, которого хандудский староста рекомендовал как лучшего исполнителя обязанностей старшины носильщиков. Он расторопен, честен и достаточно сообразителен, хотя и не совсем возьмет в толк (как, впрочем, и остальные), для чего нам понадобилось идти в горы, которые не сулят нам никакой выгоды. Все же он больше других улавливает, что ему представляется прекрасный случай заработать.

Постепенно, словно ручейки с гор, к нам стекаются группки носильщиков. Некоторые приходят в одиночку. Единственной одеждой им служит невыделанная овечья шкура, которая ночью укрывает от холода, а днем защищает спину от тяжести и трения груза. Однако она же является источником невообразимого запаха. Это какая-то смесь овечьего духа, человеческого пота, гари и дыма костров. Кое-кто босиком, иные приходят в дырявых кожаных чувяках, из которых торчат пальцы. Более зажиточные горцы приводят с собой осликов и лошадей, последние, как правило, «карманного размера», что вполне соответствует росту их хозяев, но никак не вяжется с габаритами груза и трудностями предстоящего им изнурительного пути.

Ваханцы не рождены носильщиками, как, например, жители гималайских селений. В населенных районах Малых Гималаев до сего дня всю транспортировку грузов осуществляют на своих спинах носильщики. Отдельные торговые центры сообщаются тропами, по которым не могут пройти даже навьюченные животные. Поколение за поколением эту миссию выполняют люди. Вековой опыт сделал их непревзойденными специалистами. Никто не сравнится с ними в умении поднять и закрепить груз, передвигаться с этой тяжелой ношей, а также выгодно продать свой нелегкий труд.

Ваханцы живут в долине Аб-и-Пянджа. Боковые долины, относительно короткие, круто спускающиеся к главной, почти не заселены. От деревни к деревне бредут вьючные караваны ослов и лошадей. Переброска грузов на людских спинах здесь такая же новинка, как и появление в горах белых саибов. Крестьяне с опаской взирают на наш груз. И хотя он распределен таким образом, чтобы ноша каждого не превышала двадцати трех килограммов, тюки без конца взвешиваются на руке, а нас засыпают просьбами перевесить их снова и претензиями по поводу их формы и размеров. Наш руководитель Влада Шедивый с удивительным терпением ведет переговоры, мягко убеждает, а когда не хватает слов, решает вопрос с помощью дружеской улыбки или сигареты.

Как мы изъясняемся с местными жителями? Эту проблему мы смогли решить без переводчика. В подготовительном периоде нам очень помогли поляки. Наш коллега Б. Хващинский, руководивший польской экспедицией в 1960 году и еще до этого работавший длительное время в Афганистане, составил для участников экспедиции отличный словарик на фарси, конечно, для разговорного языка, на котором изъясняются простые горцы. Мы получили от польских коллег один экземпляр, а наши словацкие друзья перевели его на словацкий, сделали много копий и сброшюровали их в формате карманного разговорника, так что нам мог бы позавидовать любой дипломированный филолог-востоковед. Но признаюсь, что я отнесся несколько скептически к этому средству, больше надеясь, как и некоторые другие мои товарищи, на более серьезную языковую подготовку, за что мы впоследствии и были вознаграждены. Успеху способствовало и отношение ваханцев к гласным. Они их весьма недолюбливают и обращаются с ними небрежно, используя произвольно, каждый на свой лад. Таким образом, что ни человек, то иное произношение. Но главное все-таки, что носильщики понимали, чего мы от них хотим, так же хорошо, как и мы понимали, чего хотят они от нас: чтобы им заплатили, и как можно больше.

Медленно, очень медленно набирается нужное количество людей. Те, которые решились путешествовать с нами, посиживают теперь на корточках вокруг палаток или же небольшими группами бродят среди нас. В горы отправились два разведывательных отряда. — выбрать место для базового лагеря и определить путь подхода к нему.

Тем временем для зоолога представляется возможность исследовать нижнюю часть долины, находящуюся под прямым влиянием хозяйственной деятельности человека. Еще в прошлом месяце мы получили целый ряд научных сведений из окрестностей Кабула, горных степей Центрального Гиндукуша, района озер Банд-и-Амира, Бамьяна и, наконец, окрестностей Файзабада. Но это была лишь предварительная информация. Основная программа начинает осуществляться здесь, в Восточном Гиндукуше, в наиболее низкой части «нашей» долины. Одна из задач — проследить изменения в видовом составе животных и в условиях их обитания в зависимости от высоты. За нижнюю точку отсчета мы принимаем высоту 2750 метров над уровнем моря — положение деревни Ишмурх.

Склон из конгломератов, к которому прилепился поселок, прочерчен наискось четкой линией оросительного канала; ниже его зеленеют клочки полей, над ним — выжженная пустыня. Поля на первый взгляд кажутся отделенными друг от друга густо заросшими межами. На самом деле зелень скрывает каналы глубиной полметра и более, постоянно до краев наполненные водой. В запрудах арыков, там, куда не доходит вода, обитает множество мелких млекопитающих, усыпанных клещами. Среди них преобладает серый хомяк, родственник нашего хомяка, величиной с полевку, отличающийся большими глазами и ушами. Присутствие здесь этого зверька вполне закономерно: серый хомяк принадлежит к азиатской фауне, населяя прежде всего Переднюю Азию, но встречается и в Европе, в юго-восточной части Балканского полуострова. Зверек часто селится в посевах зерновых, иногда вблизи крестьянских домов. Это типичный обитатель степной и лесостепной зоны. К нам в ловушки вместе с хомяками попадает и мышь амбарная — вид, обычный и для Средней Европы, но далеко не типичный представитель горной фауны. Все это свидетельствует об одном: долина Пянджа населена степной фауной; мелкие млекопитающие, типичные для горной фауны, здесь, как правило, не обитают…

Наконец 20 июля экспедиция трогается в путь. Нам не терпится наверстать потерянное время, и мы рвемся вперед. Однако Ишмурх еще не скрылся из виду, как мы останавливаемся. Происходит это из-за обстоятельства, типичного в той или иной степени для каждой высокогорной экспедиции в Азии: на острых камнях бездорожья тяжело навьюченные животные, не будучи подкованными, быстро до крови разбивают себе копыта. Кроме того, безусловно играет роль отсутствие у носильщиков опыта участия в экспедициях, к которому добавляется бессознательный страх перед ледяными великанами, сверкающими на горизонте.

На высоте 3200 метров нам попадается куртинка чахлых кустов ивы. В их тени мы делаем привал. Снова осложнение с некоторыми владельцами животных и большей частью носильщиков: они отказываются идти дальше. До базового лагеря еще день пути. Приходится с горсткой оставшихся нам верными людей заняться переброской багажа челночным способом. Конечно, нам успевают до отвращения надоесть все виды поклажи — в мягкой или фанерной упаковке, четырехгранной или цилиндрической формы.

Наконец мы у края ледника. В предполье его лобовой морены, на высоте 3800 метров, оборудован базовый лагерь экспедиции. На первых порах мы воспринимаем наш лагерь с довольно сентиментальным чувством обретенного дома среди безлюдья гор. Однако вскоре это ощущение проходит…

Панорама отсюда открывается неповторимая: на юге обледенелые склоны главного хребта Гиндукуша, на севере — белые шапки Памира. Зато ближайшее окружение малопривлекательно. На рыхлых отложениях морены каждый шаг затруднен, что заставляет ворчать нашего кинооператора. Наверное, вернувшись в Прагу, мы будем все еще по привычке не ходить, а прыгать. Место это пришлось выбрать потому, что здесь есть вода. Для бытовых нужд мы берем воду в водоемчиках, похожих на маленькие пруды. Чуть поодаль откуда-то со снежных полей понемногу струится ручеек — вода из него идет на приготовление пищи. Из-под ледника с шумом вырывается река, но от нее нам пользы мало: ее воды, размывающие грунт, больше похожи на отходы цементного завода.

Лагерь оборудован весьма скромно. Обычные туристские палатки серийного производства типа «бедуин» и «липно». Наиболее примечательная часть лагеря — белая афганская военная палатка на двух бамбуковых подпорках; в ней можно разложить небольшой костер. Склад продовольствия мы устроили под большим камнем. Жизнь в основном проходит под открытым небом. За палаткой, которую я занимаю с Раданом Кухаржем и Милошем Матрасом, мы соорудили из вьючных ящиков рабочие столы. Это наша лаборатория. И хотя здесь нет белых кафельных стен, задачи у лаборатории те же: обеспечить хорошую обработку отловленных животных и одновременно уберечься от возможного заражения — ведь любой из пойманных зверьков может быть источником инфекции.

Главное в оборудовании «лаборатории» — это складной полотняный бокс наподобие стационарного лабораторного ящика Гансена. Каркас из дюралевых трубок обтянут полотнищем с двумя «окнами»: одно в головной части, для освещения; второе занимает всю верхнюю плоскость бокса и служит для наблюдения за тем, что делается внутри. Отверстия по бокам снабжены стянутыми на концах нарукавниками, плотно охватывающими запястья, когда просовываешь руки внутрь во время работы. Таким образом, изоляция обеспечена, и, немного потренировавшись, вполне можно нормально работать. Здесь, в горах, такой полотняный бокс — огромная ценность. С одной стороны, он предохраняет от выхода наружу пыли или паразитов, а с ними и инфекции, с другой — защищает от ветра, который вне укрытия может сдуть мелкий рабочий материал.

В остальных ящиках и тюках находятся сотни необходимых предметов — от всякого рода ловушек, капканов, коробок с патронами и зарядами до хирургических ножниц. Для чего все это? Научная программа — основной раздел нашей экспедиции, и, чтобы познакомиться с нею, нам не обойтись без лекции по зоологии.

Вопросы зоологии

Никого не удивляет, что жирафы живут в Африке, а олени — в северных областях и что ни с теми, ни с другими мы не встречаемся в наших лесах. Каждый школьник это без труда объяснит: жирафы обитают в тропиках, олени — в Заполярье, в то время как наша природа принадлежит к умеренному поясу. Это простейший пример, для каждого из нас он очевиден и вместе с тем наглядно объясняет нее основные условия современного распространения животных. В целом можно сказать, что распространение различных видов животных зависит от количества тепла, влаги, света и наличия необходимой пищи, то есть от климата и соответствующих ему условий окружающей среды.

Значительно сложнее ответить на вопрос: почему жирафы и некоторые другие виды африканских животных не живут, скажем, в Южной Африке, хотя большая часть ее территории находится в тропическом поясе? Или почему животный мир Мадагаскара резко отличен от фауны ближайшей к нему части Африки?

Над подобными проблемами долго ломали голову специалисты, и они продолжали бы оставаться в области догадок и гипотез, если бы на помощь не пришло дальнейшее развитие таких наук, как геология и палеонтология.

Силами поколений зоологов, географов, геологов шаг за шагом восстанавливалась картина заселения земного шара различными животными и определялись пути их распространения из первоначальных районов обитания. В связи с состоянием поверхности Земли в различные геологические периоды на этих путях возникали препятствия или же, напротив, сохранялись своего рода природные мосты.

Постепенно возникла самостоятельная наука — зоогеография. Зоогеографы разделяют всю сушу нашей планеты на восемь областей, географические границы которых в значительной степени соответствуют очертаниям континентов (исключая Африку и Азию). В качестве самостоятельных зоогеографических областей выделяются Гавайские острова и Мадагаскар.

Всем областям присуща одна общая черта: развитие их животного мира протекало в прямой зависимости от развития их природных условий. И состояние его в наше время — результат длительного процесса изменения всего комплекса окружающей среды.

Самая значительная по размерам (и наиболее важная для нас) — палеарктическая область. Она охватывает четвертую часть суши. В нее входят вся Европа с прилегающей частью Аравийского полуострова, Северная Африка (включая Сахару), северный и умеренный пояса Азии. Само собой разумеется, что животный мир на столь огромной территории не может быть однородным. Исходя из специфики развития отдельных ее регионов, палеарктическую область делят на четыре подобласти. Нас будет более всего интересовать центральноазиатская подобласть, включающая север высокогорной Азии с его резко континентальным климатом.

Совершенно особый животный мир в наиболее жаркой части Азии, принадлежащей к восточной (или индо-малайской) зоогеографической области. Это естественно: ведь данная часть современной азиатской суши, отделившись в далеком прошлом от Африки, длительное время развивалась самостоятельно и лишь в период, когда мир млекопитающих сформировался достаточно полно, сомкнулась в единое целое с умеренным поясом Азии.

Своего рода границей между восточной и палеарктической областями является центральноазиатское высокогорье. Крылатое название Великая южная стена очень точно передает его роль и значение. Это и в самом деле стена, разделяющая два крупнейших ареала животного мира, настолько непохожих, что даже трудно себе представить возможность столь резких различий на одном континенте.

Особенно четко прослеживаются эти различия в центральной части барьера — Гималаях. Исключение представляет его восточная часть, где горы постепенно переходят в предгорья и низменности и зоогеографическая граница между двумя системами выражена слабее из-за возможности их взаимного проникновения. Зато к западу от Гималаев, там, где расположен величественный Памирский узед, и должна проходить граница обеих зоогеографических областей. Но где именно? Как в этом хаосе горных систем, из которых каждая сама по себе достаточно сложна, провести мысленную черту между севером и югом?

По всей видимости, этой чертой можно считать Гиндукуш. Я говорю «можно считать», но это больше гипотеза, догадка, чем научно обоснованное утверждение. Это хорошо подтверждает книга О. Л. Крыжановского (1965), посвященная вопросам образования и характера фауны аридных областей Центральной Азии, в которой в главе о Гиндукуше говорится: «К сожалению, фауна этой интереснейшей области пока еще очень плохо изучена…» При этом автор имеет в виду всю систему Гиндукуша, включая Центральный и Западный. Эти районы не имеют гималайского характера, значительно более доступны и поэтому постоянно посещаются зоологами.

Из Восточного же (или Высокого) Гиндукуша зоогеографы до сих пор не получили абсолютно никакой информации. В этом отношении участникам Чехословацкой экспедиции предстояло буквально стать пионерами.

Проблематику географии животного мира Гиндукуша нельзя свести только к определению границы между палеарктической и восточной областями. На территории Гиндукуша, кроме того, смыкаются и взаимовлияют целый ряд зоогеографических регионов более низкого таксономического ранга, входящих в палеарктическую область. Восток здесь как бы протягивает руку Западу. Сюда проникают, с одной стороны, виды животных из иранских степей и полупустынь, с другой — обитатели тибетских горных плато и Западных Гималаев. Отдельные следы ведут еще дальше — в Монголию и Южную Сибирь или, наоборот, к границе средиземноморской подобласти.

Многообразие высокогорной фауны связано не только с взаимопроникновением и смешением видов животных из прилегающих районов. В такой же мере (а иногда это и более значительный фактор) здесь имело значение развитие новых видов в различных горных областях, на сугубо ограниченных участках, которые и по сей день — единственный ареал их распространения. Я имею в виду типично эндемичные виды.

Исходными формами современных высокогорных эндемиков были среднегорные или даже равнинные виды (центральноазиатские горы до третичного периода не превышали 2000 метров). Одновременно со складкообразованием формировалась и высокогорная фауна, приспосабливавшаяся к изменяющимся жизненным условиям. Существенное значение имели изменения климата, обычно сухого и жаркого. В четвертичном периоде процессы горообразования в Центральной Азии после относительного затишья вновь активизировались. Это сочеталось с общим похолоданием климата, что способствовало сильному горному оледенению. Параллельно с этим шло проникновение евросибирских элементов лесной фауны, обитателей гор Южной Сибири и степных форм далеко на юг, вплоть до Гиндукуша. Периоды оледенения связаны с миграцией видов, преодолевших горные хребты и целые системы. Напротив, сухие и теплые периоды, наступавшие в межледниковые эпохи, способствовали, с одной стороны, изоляции горной фауны в различных областях, с другой — усилению проникновения пустынных и степных элементов высоко в горы.

Природоведческая программа Первой чехословацкой экспедиции «Гиндукуш-65» предусматривала проведение исследований высокогорных областей с точки зрения зоогеографии и паразитологии. Особое внимание уделялось мелким наземным млекопитающим и пернатым, а также их паразитам. Некоторые виды мелких и крупных дикоживущих млекопитающих и птиц могут стать укрывателями возбудителей тяжелых заболеваний, опасных для людей и домашних животных. Их паразиты могут стать разносчиками инфекции, которую можно обозначить как природно-очаговую. Исследование таких очагов помимо научного интереса важно с практической точки зрения, в особенности для местной службы здравоохранения. В высокогорье Северо-Восточного Афганистана в результате наших изысканий могли выявиться очаги таких заболеваний, как лихорадка, сыпной тиф и чума. Особое внимание следовало уделить чуме, ибо советскими специалистами уже обнаружены природные очаги чумы на Памире и Тянь-Шане. Там носителями инфекции являются сурки и пищухи.

Решение проблем паразитологии ведет и к уточнению наших знаний в области зоогеографии. Паразиты, которые в процессе развития видов приспособились к определенной группе носителей, могут многое рассказать о путях распространения и о судьбах своих переносчиков. Некоторые паразиты достаточно плотно приспособились к одному виду животных, но чаще — к целой родственной группе. Переносчики, расширяя ареалы своего распространения, все шире разносят и свойственных им паразитов. Кое-где агрессия была успешной, и переносчики быстро расширяли свое жизненное пространство. Иногда, однако, они были вынуждены отступить или даже гибли в новых условиях. Могло случиться, что паразиты при этом не успевали погибнуть и находили себе на другом месте новых переносчиков. В таких случаях именно паразиты остались живым свидетельством того, что в том или ином месте некогда существовали исчезнувшие ныне виды животных. Бывает и наоборот: животным удалось приспособиться к новым условиям, но его прошлые паразиты погибли. Создалась обратная ситуация, когда переместившиеся переносчики восприняли паразитов из новой среды обитания. Исследование всех этих труднопознаваемых, запутанных путей и взаимосвязей требует поистине детективных методов…

Если в моем снаряжении и есть ружье, то это вовсе не означает, что главное — охотничьи трофеи. Ружье в общем-то играет дополнительную роль. Гораздо важнее ловушки, обычные деревянные захлопывающиеся ловушки наподобие домашней мышеловки. Отличает их лишь то, что приманка в них не закрепляется на металлическом язычке, а вкладывается в углубление на передней части дощечки, очень чувствительной к прикосновению. Работа с ловушками трудоемка, особенно в высокогорье. На каждый отлов необходимо расставить несколько сот ловушек. Для каждой нужно подыскать подходящее место, насадить приманку, натянуть пружину и аккуратно поставить. А в блокнот записать местонахождение, чтобы быстрее ее найти при контрольном обходе. Обработать в среднем две сотни ловушек в день — это значит сделать такое же количество записей в полевую книжку, которую всегда носишь в кармане штормовки, двести раз снять рюкзак, набитый ловушками, и снова забросить его на плечи и продолжать маршрут, часто требующий альпинистских навыков. И так день за днем, нередко в непогоду. Стоит выпасть хотя бы небольшому количеству мокрого снега и снизиться температуре воздуха, как ловушки тут же обледеневают, что полностью выводит их из строя.

Однако отловом работа не ограничивается. В полотняном мешочке пойманное животное доставляется в лагерь, и, прежде чем оно станет номером в каталоге коллекции, его необходимо обработать так же тщательно, как дома, в тиши лаборатории. Далеко не всегда выдаются ясные, солнечные дни, да и при хорошей погоде из долин постоянно дует свежий горный ветер. Часто налетают вихри, рвут брезент палаток. Складной полотняный бокс предохраняет обрабатываемый материал от прямого воздействия ветра, но сам препаратор мерзнет снаружи, так как специальной лабораторной палатки у нас нет, а вносить пойманных животных в жилую палатку нельзя из-за опасности заразиться. Обстоятельства вынудили нас по мере продвижения в горы сокращать количество экспедиционного снаряжения, и это сказалось и на научном оборудовании. Первая часть его осталась еще в Кабуле, затем — в Файзабаде, третья — в селении Хандуд, перед началом подъема.

Куда не долетают птицы

Долина Ишмурх ориентирована приблизительно с севера на юг, перпендикулярно главному хребту Восточного Гиндукуша. Это наиболее прямой путь, связывающий высокогорье с грандиозной долиной реки Аб-и-Пяндж, идущей в основном параллельно главному хребту. Таким образом, «наша» долина образует близкий к идеальному поперечный разрез горного массива и позволяет на отрезке длиной всего 25 километров по прямой наблюдать все природное разнообразие, характерное для Восточного Гиндукуша к северу от главного хребта.

Долину можно разделить на три высотных участка, различных по характеру их живой и неживой природы. Нижний, расположенный на высоте до 3200 метров, имеет четко выраженный степной и полупустынный характер, как и долина Аб-и-Пянджа. Плоская широкая поверхность заполнена каменными обломками и напоминает высохшее речное русло. Расчлененные эрозией склоны из конгломератов образуют с обеих сторон словно бы ряды гигантских земляных пирамид. Редкая растительность видна лишь в местах, увлажненных талыми ледниковыми водами, белесоватые потоки которых вынесли сюда некоторое количество минерального материала. К таким местам относятся прежде всего два островка ивовых кустарниковых зарослей, которые местные жители называют «джангалом». Один из островков находится там, где от долины Ишмурх-Даррах на высоте 2850 метров отходит долина Чап-Даррах. У слияния потоков, текущих по обеим этим долинам, возникли заросли ивовых кустарников с неожиданно густой и яркой зеленью. Второй островок зелени находится на высоте 3200 метров. Здесь также один из горных потоков делится на несколько рукавов. Эти заросли сильно отличаются от нижних: ивовые кусты разрежены, травяной покров отсутствует, и похоже, что это место периодически затапливается. Видимо, поэтому животный мир здесь весьма беден. У верхнего зеленого пятна, на высоте 3200 метров, и заканчивается нижний, степной участок долины. Весь первый день нашего пути мы шли этим высотным участком, наш поход по безрадостной, выжженной земле напоминал скорее прогулку по лунной поверхности, нежели движение в глубь высокогорья.

Лишь в следующем высотном отрезке (3200–3800 метров) долина приобретает высокогорный характер. Днище ее круто поднимается вверх, склоны, сложенные кристаллическими сланцами, сильно расчленены и образуют причудливые башни, иглы, острые ребра и зубцы. Долина практически лишена растительного покрова, включая и берега бурной реки. Стремительный поток ледяной воды с грохотом мчит каменные глыбы, не давая появиться здесь хоть какой-нибудь растительности. Этому мешают и резкие перепады уровня воды, который изменяется не только по сезонам, но и в течение одного дня в зависимости от скорости таяния ледников.

Ничего живого не видно под камнями у края потока, лишь в местах, где между ними есть немного мелкого серого песка, напоминающего муку, изредка можно обнаружить. паучков и мелких хищных насекомых, способных без ущерба переживать длительные периоды, неблагоприятные для охоты.

По обеим сторонам долины — обширные каменистые осыпи, доходящие до подножия скалистых стен. Со стен и желобов время от времени срываются каменные лавины, приводящие в движение обширные участки осыпей. Здесь почти негде развиваться живой природе. Лишь изредка на удобных местах под защитой скальных утесов появляются травянистые островки, каждый не более нескольких десятков квадратных метров, а между ними — целые моря мертвого камня. Среди разнотравья встречаются и ярко цветущие растения, например иван-чай, образующий красно-фиолетовые пятна, пли голубая живокость. О высокогорном характере ряда растений говорят даже их латинские названия: Draba tibetica, Draba carhemirica (крупка тибетская, крупка кашмирская) и др. Такой же ландшафт сохраняется и вокруг нашего базового лагеря у конца ледника, на высоте 3850 метров.

Верхний участок долины (выше 3800 метров) представляет собой ледниковое высокогорье. Нижняя часть ледника почти полностью погребена под слоем каменных обломков и крупных скальных блоков. Издали ледник кажется широкой и плоской дорогой, но, вступив на него, попадаешь в лабиринт из льда и валунов. Надо внимательно следить за ориентирами, особенно при плохой видимости, иначе ледник может стать для нас настоящей ловушкой. Скальные глыбы на подпорках из не успевшего растаять льда выглядят как гигантские грибы. Иногда достаточно легкого толчка, и каменная шапка летит вниз. В других местах из каменных блоков образовались мосты через трещины в леднике, где в глубине шумит водный поток. На поверхности ледника — резкие различия в температуре, и не только в дневное и ночное время, но и в солнечные дни — на освещенных и затененных участках. В такие ясные дни, когда мы могли продвигаться по леднику в одних рубахах, нас даже атаковали слепни азиатского высокогорного вида Hybomitra hunпоrum.

Под склоном главного хребта, гребень которого проходит на высоте примерно 6000 метров, долина, а с нею и ледник разветвляются. Западная ветвь простирается до точки, где, согласно нашей схеме, должен быть массив Лунгхо. Восточная ветвь ледника стекает с широкого седла Анушах в главном хребте, через которое можно перевалить на юг, в пакистанскую часть Восточного Гиндукуша. Южнее обоих плеч ледника находится отвесная стена гор, обращенная к нам своим северным обледенелым фасадом, над которым громоздятся внушительные массивы льда, скалы и стройные пирамиды пиков. От склонов пирамид ответвляются короткие и невероятно крутые гребни. Это пока еще безымянный мир, в который до сих пор не ступала нога человека.

Жители поселков Ишмурх, Хандуд и Калайи-Панджа никогда сюда не доходили. С их полей и пастбищ просматриваются лишь отдельные фрагменты ледникового высокогорья, и, поскольку оно не оказывает видимого влияния на урожай ячменя и на рост ягнят, его вершины остаются никак не названными. Европейцы же, одержимые страстью все поименовать, начертить, записать, занести в каталог, входят в этот край впервые.

Мы оказываемся лицом к лицу с проблемой, как ориентироваться и как договариваться между собой, когда ничто в окружающем нас мире не имеет названия. Кроме того, мы находимся в гораздо более сложных топографических условиях, чем обычная экспедиция, цель которой — одна определенная вершина, а промежуточные лагеря достаточно обозначить просто порядковыми номерами. Оказавшись в виду нашей заветной мечты — вершины Лунгхо, бледневшей на юго-западе, мы одновременно захвачены зрелищем многих других белоснежных великанов, сверкающих в темно-синем небе над долиной Ишмурх. И ни об одном из них альпинисты не имеют никакого представления! Вот где неограниченная возможность выбирать, ставить новые цели и прокладывать новые пути! В базовом лагере ведутся долгие взволнованные дискуссии, они продолжаются и в эфире с помощью наших транзисторных радиостанций между отдельными разведывательными группами. Тут нужно выражаться точно и лаконично, на длинные описания пути и места нет времени. И словно грибы после теплого дождя, рождаются новые географические названия. Рождаются и часто тут же исчезают в зависимости от того, насколько автору удалось охарактеризовать увиденное, или же от того, каков авторитет автора среди участников экспедиции. Ни одно из этих названий пока не появилось на картах — они сохранились лишь в полевых книжках и в нашей памяти. Воспоминания о работе в горах будут всегда связаны для нас с этими условными названиями.

Решено, что наши альпинисты разделятся на два отряда. Один будет действовать в районе западной ветви ледника, под склонами, над которыми доминирует вершина, принятая нами вначале за Лунгхо. Поэтому лагерь, развернутый на этом участке ледника, мы назвали «лагерем Лунгхо». Второй отряд двинется по восточной ветви ледника. Над ней возвышается монолитная ледовая стена, она хорошо просматривается не только из базового лагеря, но видна еще задолго до подхода к нему, из нижней части Ишмурхской долины. Это ослепительный ледовый барьер с редкими обнажениями скал. Непередаваемое впечатление создается, когда смотришь на острый ледяной край — лезвие ледникового ножа — и смятые складки льда на двухкилометровой стене. Гора-красавица! На нашем экспедиционном языке мы называем ее Трапецией за ее трапециевидные очертания. Поэтому и лагерь, приютившийся под этой горой среди каменных нагромождений боковой морены, имеет радиопозывные — «лагерь Трапеция».

Итак, начало положено. Задачи поставлены, силы распределены. Последние вьюки прибыли в лагерь, и носильщики, которых пугает близость ледников, отправились домой, к своим овцам. С нами в базовом лагере остаются немногие. Размещаются они в военной палатке, чересчур просторной для четырех солдат нашего сопровождения. Носильщики сидят целыми днями на корточках, болтают или пекут лепешки на маленьком костре, подбрасывая хворост, предусмотрительно принесенный из долины, и терпеливо ждут, когда настанет время двигаться в следующий лагерь. Главный среди носильщиков — Екрам, рекомендованный нам старостой деревни Хандуд. При переброске груза к базовому лагерю он доставил нам больше хлопот, чем деловой помощи, так что однажды пришлось даже отказаться от его услуг. Но на следующий день он вернулся с извинениями и заверениями в безупречном поведении в будущем. И надо сказать, обещание выполнил. На леднике, куда решились ступить лишь самые отважные из его односельчан, да и то с нескрываемым страхом и обуреваемые предрассудками, он оказался человеком на своем месте. Тогда-то и обрело истинный смысл его полное имя — Екрам Помогающий (один из эпитетов, обычно придаваемых имени Аллаха). Он и в самом деле помогает — не только в переброске грузов, но и в преодолении жителями долины того ужаса, который вызывает у них неведомый мир льда. Сам он даже не догадывается, что за время работы в экспедиции установит неофициальный национальный рекорд восхождения. Он так и не узнает об этом, когда скромно вернется в свой родной Хандуд.

Пока на чешских, словацких и афганских спинах продвигаются вверх по леднику грузы, вокруг базового лагеря, на моренах и скальных склонах, расставляются ловушки. Задача, где и как установить ловушку, с тем чтобы в последующие дни снова ее найти, занимает меня по целым дням. Сотни ловушек ставятся снова и снова, превращаясь таким образом в тысячи. Пути к ним обозначаются множеством гуриев, сложенных из камней, для ориентации. Но собственно работа начинается лишь тогда, когда лов оказывается успешным. Вечером, подводя итоги дня, получаю цифры, которые говорят только посвященному, как ценен каждый пойманный экземпляр. Одновременно надо в среднем поставить около 200 ловушек. Из отдельных мелких результатов постепенно, словно мозаика, складывается картина животного мира, его характер и возможные границы существования. Ясно, что мне надо двигаться еще выше. Но в каком направлении? На запад, к лагерю Лунгхо? Или на восток, к лагерю Трапеция? Уравнение с двумя неизвестными.

26 июля мои сомнения разрешает Гонза Червинка. В этот день он с группой вышел к лагерю Трапеция, и в очередном радиосеансе он прежде всего сообщает, что по пути в ледниковой пустыне ими обнаружен небольшой островок жизни. Динамик рации буквально излучает восторг Гонзы от красоты увиденных цветов. «И бабочки там летают, факт!» Я достаточно знаю ровный, спокойный характер Гонзы. Судя по его волнению, он действительно увидел что-то необычайное.

В тот же вечер мы обсуждаем новость с руководителем экспедиции и принимаем решение. Лагерь Трапеция уже полностью организован и хорошо оборудован, и со следующей группой, в которой будет и наш шеф, я смогу перебраться туда из базового лагеря. Надеюсь, что это произойдет как можно скорее.

Гонза был прав. Открытый им сказочный садик и в самом деле нечто удивительное. Но для работы в нем необходимо оборудовать палатку прямо на месте. От полянки до лагеря Трапеция — трудный путь. Мне придется вернуться в базовый лагерь за всем необходимым для того, чтобы основать свою собственную рабочую точку. Правда, пребывание в лагере Трапеция дало бы мне возможность включиться в план акклиматизации перед альпинистскими восхождениями и получить непосредственное представление о ситуации в наиболее высокой части Ишмурхской долины. Первое восхождение состоялось, когда я был как раз на пути из базового лагеря. 28 июля была взята вершина Анушах (5290 метров), находящаяся на главном гребне над одноименным седлом, и безымянная вершина (5480 метров) — к северу от того же седла. Это первые альпинистские успехи экспедиции. Я получил разрешение участвовать в последующих восхождениях.

В том месте, где разветвляется Ишмурхский ледник, от осевого гребня к северу отходит боковой хребет с тремя пятитысячными вершинами. Эти стройные пирамиды, на которых скальные участки чередуются с ледниками и фирном, были бы украшением европейского высокогорья. Здесь же, в соседстве с великанами, превышающими их на тысячу метров, они как-то теряются. И однако, мы ощущаем то же, что сопутствует каждому восхождению: радость преодоления и восторг перед открывшейся нашему взору широчайшей панорамой.

Вся наша долина как на ладони. День солнечный, ясный. В маршруте — руководитель экспедиции Влада Шедивый, доктор Мирек Вольф, новоиспеченный альпинист Екрам и я. Потрескавшиеся скалы сменяются плотным и твердым снежным покровом. Он кончается почти у вершины утеса, куда с трудом добирается наша четверка, чтобы немного передохнуть и сделать панорамные снимки. Обзор отсюда может служить иллюстрацией классической лекции по гляциологии. На западе и востоке под нами располагается гигантский цирк с хорошо видимой областью питания ледника в виде обширных снежных конусов. Рождаясь здесь, ледник простирается к северу и теряется где-то вдали. Там он заканчивает свой путь, переходя из твердого состояния в жидкую фазу ледниковой реки.

Мы проводим на вершине около часа. Этого было достаточно, чтобы гряда облаков, стоявшая на юге над Пакистаном, перевалила через седла и седловинки и сквозь разломы главного хребта заполнила нашу долину, закрыв всю панораму плотной белой ватой. До сих пор нам везло с погодой. Мы привыкли с доверием относиться к чистому темно-синему небу. Сегодня же вторая половина дня явилась первым предостережением.

Вечером сидим у палатки, греем озябшие руки о кружки с чаем и вспоминаем пережитый день. Позже, через два месяца, мы будем так же сидеть уже всем составом экспедиции вместе с афганскими друзьями и придумывать названия впервые достигнутых и до этого безымянных вершин. Дойдет очередь и до высоты 5150 метров на боковом хребте. Она получает название Кох-и-Академия — «пик Академия». Чехословацкая академия наук кроме здания президиума на Народном проспекте в Праге и отделений, разбросанных по разным городам Чехии и Моравии, имеет теперь и «свою» вершину в далеком афганском Гиндукуше.

* * *

Ухудшение погоды не заставляет себя долго ждать. Следующий день начинается без солнца, воздух насыщен влагой. Поэтому мы ограничиваемся выходом на седло Аиушах по следам группы, уже отработавшей эту трассу в предыдущие дни. Меня влечет туда профессиональный интерес: высоко на леднике, под ледовой стеной массива Трапеция, нашими предшественниками были замечены останки большой птицы. Если выпадет свежий снег, будет навсегда утеряно это вещественное доказательство того, что птицы могут залетать на столь высокие отметки гиндукушских долин. Вчера, поднимаясь на вершину Академии, на отметке 5000 метров я обнаружил утес с многочисленными белыми следами помета каких-то птиц, по-видимому хищных. В затверделых остатках помета содержались косточки и немного шерсти мелких зверьков, скорее всего из рода Аlticola. Ближайшее место, где могли обитать эти грызуны, — расположенный в нескольких километрах, между базовым лагерем и лагерем Трапеции, оазис жизни. Имеют ли обнаруженные высоко на леднике останки птицы какое-либо отношение к найденным мною следам?

Погода быстро портится. Выходим на седло Анушах с первыми напорами ветра, ослепляющего нас снежными зарядами. Густой снег бьет прямо в лицо. Это напоминает быструю езду в автомобиле, когда снежинки, летящие параллельно дороге, ударяют в лобовое стекло. Не отказываясь от мысли повторить восхождение на пик Анушах, мы спускаемся с седла в поисках укрытия. Прижавшись к скальной стене, пережидаем атаку шквального ветра и снега. Постепенно проясняется, ветер утихает. Мирек Вольф и Екрам продолжают спуск. Влада Шедивый и я решаем вернуться наверх. До темноты остается достаточно времени, так что можно еще раз попытаться добраться до вершины. По собственным следам, местами уже занесенным снегом, поднимаемся к седловине и по гребню продвигаемся в направлении вершины. Многометровые надувы на гребне напоминают гигантские висячие мосты и балконы. В любую минуту они могут рухнуть. Кругом все бело, трудно различить, где кончаются горы и начинается небосвод. Только впереди надо мной маячит темное пятно, с которым меня, словно паутина, связывает канат. Но вот темная точка перестает двигаться, и все более четко проступает фигура Влады. Он внимательно следит за мной, находясь уже на вершине Анушах.

К вечеру совсем прояснилось. На обратном пути мы выходим на следы наших товарищей и находим наполовину уничтоженную, наполовину мумифицированную тушку птицы. Совершенно ясно, что это остатки пепельной цапли. Удивительная находка! Она свидетельствует о великой силе инстинкта, влекущей перелетных птиц вперед, даже через самые опасные места нашей планеты. У цапли, видимо, не хватило сил выдержать общий темп стаи, и, обессиленная, она рухнула на ледник. Она не смогла пролететь еще несколько километров, до седла Анушах, где остальным удалось вырваться из гигантской ловушки, поставленной ледяным великаном. Серая птица, одна из тех, что бродят в камышах вокруг наших озер, вступила в противоборство с грозным ледяным исполином и погибла. А что ждет нас? Ведь в конце концов мы здесь тоже лишь дерзкие незваные гости, пытающиеся померяться силами с горами.

Над тем местом, где погибла птица, царит (как и над всей долиной) вершина, условно названная нами Трапецией. На местном диалекте ее имя звучит как Упарисина, чтоб переводе означает «Куда не долетают птицы» — выражение, ставшее в литературе общепринятым при описании недоступных высот. Так был назван фильм, отснятый нашей экспедицией. Эту же мысль образно воплотит в своем поэтическом фотоальбоме Вилем Геккель. Цапля, позднее попавшая вместе с другими материалами в коллекцию Национального музея в Праге, стала как бы символом стремления нашей экспедиции проникнуть туда, куда не долетают птицы.

Шангри-Ла — «сад под облаками»

Метель на седле Анушах оказалась лишь началом плохой погоды. В течение последующих трех дней мокрый снег заваливал лагерь Трапеция. Мы тонем в снегу. Во мгле и густом снегопаде невозможно выходить на ледник. Остается только в редкие минуты затишья сбрасывать снег с готовых рухнуть под его тяжестью палаток — так хоть легче дышать. Пока не остается ничего другого, как пережидать в спальном мешке очередной напор вьюги. Термометра у нас с собой нет, но по характеру снегопада чувствуется, что температура около нуля градусов. Все пропитано влагой — спальные мешки, ботинки, одежда. Влажные подтеки проступают по швам палатки.

В этой ревматической атмосфере любая шутка — благо. У каждого в запасе оказывается какое-то количество историй, и мы выслушиваем их, пока все не выговорено. Спать не хочется. Время тянется бесконечно. Выползаем из палатки лишь в случае крайней необходимости, в том числе чтобы набрать снега для чая. Внутри палаток неподвижность и апатия. Лишь лавины грохочут, срываясь со склонов Упарисины.

Основными событиями дня становятся сеансы радиосвязи с лагерем Лунгхо — там ситуация и настроение аналогичны нашим. Но вот сквозь писк, шум и треск мы узнаем, что вся группа из лагеря Лунгхо начинает спуск в базовый лагерь. Днем позже и мы покидаем палатки на ледниковой морене. По глубокому и тяжелому снегу спускаемся прежде всего к сказочному «садику». Ориентируясь по скалам, понимаем, что не заблудились, однако садик исчез! Исчезли цветущие растения, порхающие бабочки — исчезли все проявления жизни. Все покрывает снег, и пришедший сюда впервые ни за что не поверил бы в существование оазиса. Откроется ли он снова в этом году и сохранит ли свой летний вид? Или я безвозвратно потерял свой шанс? С этими вопросами в душе и в некотором смятении чувств продолжаю спуск к базовому лагерю. Наша группа приходит последней. Снова мы все вместе.

Базовый лагерь живет одной мыслью: что будет с погодой? Все взоры обращены туда, где лишь угадываются вершины. Ведутся взволнованные дискуссии. Канаты и цепи пока отдыхают. Научная программа также порядком сократилась. Что здесь отловишь в такую погоду, когда ловушки за каких-нибудь два часа обледеневают и покрываются снегом?

Но вот неделю спустя мы снова у нашего чудесного «садика». Погода постепенно улучшается. Ниже по долине снег исчез — просто испарился. У нас же, на высоте, сохранился лишь местами, в зависимости от экспозиции. Нетерпеливо спешу туда, где при первом посещении нашел кустики красивых сине-фиолетовых примул. Большинство из них выстояло. Правда, цветы слегка привяли, их окраска стала светло-синей, словно выгорела на солнце, а зеленые листочки пожелтели. Однако в местах, укрытых скалами, и в расселинах красота растений осталась нетронутой. Нет, опасаться нечего, наш гербарий не пострадает.

Проходим нашим «садом» и поднимаемся к лагерю Трапеция, где до сих пор стоит палатка, оставленная нами при спуске в базовый лагерь. Приходится откапывать ее вместе с вещами из-под снега. Колышки растяжек вмерзли в камни как будто залитые бетоном, Пол снялся вместе с толстым слоем моренного материала, и мы отбиваем его по частям ледорубом.

Только на исходе дня спускаемся обратно к «садику». Готовимся поставить здесь новый лагерь — исследовательскую точку. Будем жить вдвоем: ко мне присоединяется врач экспедиции Мирек Вольф со своим медицинским снаряжением и радиостанцией. Новый лагерь будет находиться примерно на равном расстоянии от высотных лагерей Трапеция и Лунгхо и от базового лагеря. Это должно обеспечить надежную связь с нашими портативными радиостанциями во всех точках, что было бы нелегко, останься доктор в базовом лагере. Отсюда Мирек постоянно будет готов быстро оказывать помощь в любом из лагерей. В остальное время он готов выполнять функции ботаника, обладая в этом деле немалым опытом; его любовь к природе давно уже перешла из стадии зрительского восхищения к глубокому интересу и научному пониманию.

Мы ставим палатку на краю наиболее высокой террасы, на щебнистой полке в нескольких метрах от небольшого ручейка, выбегающего из-под снежного поля над нашим садиком. Его длина всего несколько сот метров. Он заканчивается на обрыве нашей террасы, срываясь с нее мелкими водопадиками, исчезающими в каменной осыпи. Лучшего места для лагеря не придумать. Позади палатки высоко вздымается вал боковой морены ледника, сползающего с седла Анушах. Таким образом, палатка защищена большим «укреплением» от неожиданных камнепадов.

Только мы успели расположиться, наступает темнота. После дневного снегопада прояснилось и сильно похолодало. Есть надежда на улучшение погоды. Оптимизм — источник нашего бодрого настроения. Вспоминаем во всех подробностях события последних дней и разные истории прошлых лет, которые сейчас кажутся чем-то нереальным. Когда выходим из палатки, чтобы в последний раз за сегодняшний день проверить погоду, не хочется верить, что уже скоро полночь. Но ночь просто великолепна! В глубокой тьме горят звезды и сверкают ледяные вершины. Наша палатка на расстоянии светится, словно лампа под большим оранжевым абажуром…

Днем — цветы и бабочки посреди нагромождений льда; вечерами — ученые дебаты, так непохожие на обычную болтовню, которой мужчины убивают время, оставшись вдвоем. Под влиянием всего этого в сеансах радиосвязи мы обозначаем наш лагерь именем Шангри-Ла, заимствованным из книги Джеймса Хилтона «Потерянный горизонт». Так называется в книге некая таинственная страна, жители которой где-то среди льдов азиатских высокогорий хранят сокровища человеческих знаний.

Рано по утрам в небе еще светится месяц, а первые лучи солнца падают на восточный склон горы Кох-и-Гевад. На ее вершине еще нет чехословацкого вымпела, и мы пока не знаем, что это самая высокая точка в районе наших действий. Но нас гора привлекает с первой минуты своим грандиозным ледопадом. Одна его «струя» падает прямо напротив нас к главному потоку долинного ледника, который, если смотреть от нашей палатки, напоминает гигантскую взлетную полосу аэродрома или автостраду, разделенную моренами на отдельные проезжие полосы. Крутая ледовая стена главного гребня, замыкающая долину Ишмурх-Даррах, завершает эту красивейшую панораму.

Но и ближайшее окружение нашего лагеря не менее прекрасно. Справа от лагеря — скала, на ее вершине мы укрепили наш вымпел, с нее же трижды в день проводим сеансы радиосвязи с другими лагерями. Мы называем ее «радиоскалой». Часть «радиоскалы» расчленена на правильной формы плиты шириной в несколько метров, с заостренными краями. В щелях между ними растет родственник нашей лапчатки Dasiphora dryadanthoides. Здесь это стелющийся кустарник, покрывающий скалы так затейливо, будто он искусственно высажен садовым архитектором. Но и щебнистая терраса перед палаткой тоже не мертва. Она усеяна цветочками эдельвейсов, а вблизи ручейка растут высокие кустики примулы (Primula inoorcroftiana), типичного представителя флоры Памира и Западных Гималаев.

Наш островок в море льда значительно меньше, чем мы ранее предполагали. По форме он близок к равнобедренному треугольнику с ребрами примерно 300 метров и с основанием 350–400 метров. Основание образовано скальным порогом, под ним — морена и тело ледника, сползающего из западной ветви долины. Ребра треугольника (его «плечи») обтекает ледовый поток из восточного конца долины под седлом Анушах. И этот островок обнаженных скал па высоте 4550 метров когда-то тоже был покрыт льдом. Явное подтверждение этого — огромный скальный «стол» на одной из террас. Отступающий ледник оставил здесь плоскую глыбу гранита, которая в процессе таяния льда улеглась на четыре почти одинаковых и достаточно правильно расставленных валуна. Тем самым уточняется период возникновения островка голых скал с щебнистыми «полками» и пятнами мелкого песка. С этого периода начался процесс освоения материнской породы живыми организмами. Растениям и большинству насекомых помог ветер. Мелкие млекопитающие проникали сюда постепенно по моренам. Но трудно объяснить, каким путем попали сюда, например, мелкие бескрылые ногохвостки, относящиеся к неизвестному, до сих пор не описанному виду. При этом конец ледника расположен в пяти часах ходьбы и в 700 метрах ниже по высоте. Природа провела тут своеобразный эксперимент, и нам предстоит выяснить его результаты.

В видовом отношении наиболее богата наша ботаническая «коллекция»: уже удалось обнаружить двадцать три вида высших растений, но на самом деле их больше. Не все они сейчас цветут, и это затрудняет научное определение.

О растительном покрове центральноазиатского высокогорья известно гораздо больше, чем о животном мире, поэтому можно представить себе картину распространения растений и провести некоторые сопоставления. Так, в Ишмурхской долине преобладают виды, типичные для горных областей к северу от Восточного Гиндукуша, — их в долине около 44 процентов. Некоторые из них эндемики, сохранившиеся исключительно на Памире и Гиндукуше, другие распространены повсюду в северной части Евразии, а для пяти видов характерно циркумполярное распространение. Вторая крупная группа (38 процентов) образована видами, типичными для центральноазиатского высокогорья, включая Гималаи, в особенности их западную часть. Только 5 процентов обнаруженных растений имеют отношение к растительности восточной и юго-восточной части горной Азии. Этот северный характер растительности Ишмурхской долины закономерен — ведь для растений, как и для животных, главный гребень Восточного Гиндукуша является основной границей.

В нашем «садике под облаками» более половины видов растений имеют отношение к Гималаям. Растения северной части центральноазиатского высокогорья представлены здесь только четырьмя видами и три из них — типичные эндемики: подушковидный курильский чай (Dasiphora dryadanthoides), копеечник (Hedysarum minjanense) и до сих пор неизвестный вид из семейства крестоцветных (Chorispora pectinata). Растения широкого северного ареала представлены ллойдией (Lloydia serotina), которая растет в альпийском поясе высокогорий и в арктической зоне Евразии. Минуарция (Minuartia biflora) из семейства гвоздичных и папоротник пузырчатый (Cystopteris dickieana) распространены циркумполярно вплоть до евроазиатской и североамериканской частей Арктики.

Сверкающая всеми красками живая коллекция! Настоящий ботанический сад, устроенный самой природой, нетронутый в своей первозданности. Каждый вид занимает здесь свое место, завоеванное в ходе естественного развития. Длительность этого процесса измеряется геологическими циклами, превышающими возраст гор, окружающих зеленый островок ледяной стеной.

Но не меньшее богатство предстало здесь перед зоологом и паразитологом. В течение одной недели удалось выловить и обработать тринадцать высокогорных серебристых полевок. Они относятся к тому же виду, что и обнаруженные у конца ледника, но несут на себе и в своих внутренностях другие виды паразитов, среди которых иные вообще не были известны (например, паразитический клещ Hirstoionyssus stoliczkai). Из свободноживущих членистоногих интересны виды скального паука из рода Gnaphosa и ногохвостка (Dagatnea). Ценной оказалась коллекция бабочек, особенно два вида язонов (Parnassius jacqemonti nuksanicus и Р. actius sulla). Первый из них обычно встречается в центральноазиатском высокогорье и попадался нам в других местах Ишмурхской долины. Второй оказался типично гиндукушским эндемиком.

Спешим с работой, с тревогой наблюдая за погодой, которая снова портится. Каждый день, особенно во второй половине дня, с седла Анушах начинают ползти тяжелые тучи. Памир тоже почти все время закрыт. Барометра у нас с собой нет, но каждое падение давления мы отчетливо ощущаем на себе. По утрам встаем вялыми, и даже швейцарский препарат против горной болезни, вызываемой низким давлением и недостатком кислорода, взятый с собой с целью испытания, практически не действует.

Перспектива возможного снегопада еще больше нас подстегивает, особенно когда мы думаем о своей цели — определить все, что есть живого на нашем клочке земли. Дело в том, что с переменой погоды картина жизни здесь мгновенно изменяется. Насколько проще, скажем, геологу, имеющему дело со скалой или породой, — они-то никуда не денутся. В нашем же деле достаточно, чтобы облако закрыло солнце и подул ветер с ледника, — и вот там, где минуту назад порхали бабочки, сейчас абсолютно мертвое царство.

Мы ходим буквально на цыпочках вокруг единственного экземпляра низкорослого одуванчика, который никак не хочет расцветать. То же самое происходит и с какими-то необычными войлочными плотными растениями. Сначала нам показалось, что это плотные звездочки какого-нибудь эдельвейса, но потом оказалось, что это собственно еще и не цветы. Здесь несколько таких кустиков, и все они заставляют нас опасаться, что мы так и не дождемся полного цветения. Нам все же повезло: по некоторым признакам удалось верно определить растение. Оно оказалось редким высокогорным видом горькуши (Saussurea gnaphalodes), до сих пор не упоминавшимся среди представителей флоры Афганистана.

Каждый экземпляр в наших коллекциях имеет свою историю, каждая находка связана с небольшим приключением. Однако погода все больше беспокоит нас. Обычная лабораторная работа здесь становится проблемой. Попробуйте несколько часов просидеть на ледяном ветру, препарируя животное, когда руки, к тому же стянутые резиновыми хирургическими перчатками, стынут так, что теряют гибкость, и почти невозможно удержать пинцет или скальпель. Или же попытайтесь высушить гербарий, если ветер рвет из рук гербарные листы, засыпая вас то снегом, то ледяной крупой, а в самой палатке, даже в спальном мешке, не успевают высохнуть собственные носки. Да, работа здесь, в Шангри-Ла, останется незабываемым временем в моей жизни.

Сочетание врача и ботаника в одном лице дает возможность решить весьма насущную проблему — открыть местный природный источник необходимых нам витаминов. Мирек в своих ботанических изысканиях использует обоняние, пробует на вкус, сравнивает, проделывает кулинарные эксперименты. В результате на свет появляется новое блюдо — «салат а ла Шангри-Ла». Рецепт следующий: листочки растения из семейства зонтичных (Hymenolaena candolii) плюс лимонный сок плюс масло от сардин. Целый мешок «сырья» мы притащили потом в базовый лагерь, и салат получил всеобщее признание. Только профессор Гадач, который в Праге проводил научное описание гербария, удивленно качал головой и недоумевал, как это у нас не разболелись животы.

Поющие сурки

Программа экспедиции выполнена уже почти наполовину. Работа в самом разгаре, однако в списках собранных животных постоянно отсутствует столь типичный для горных районов сурок. Мы безуспешно разыскиваем сурков с самого начала, хотя по всем данным они должны здесь быть. В соседнем Памире и прилегающем к нему Тянь-Шане сурок вообще не представляет редкости. Советские экспедиции многократно их там обнаруживали, и они находятся под постоянным наблюдением эпидемиологической службы. Сурки могут быть заражены чумой; советские исследователи установили, что такая опасность существует вплоть до самой верхней высотной границы распространения сурков.

Чума — одна из катастрофических инфекций, уносившая многие тысячи жизней с самого начала истории человечества. Она злодействовала на протяжении веков до тех пор, пока люди не установили, что болезнь связана с крысами и другими грызунами. Первые упоминания о чуме встречаются в Книге Самуила. Существует описание эпидемии, относящееся к периоду царствования римского императора Траяна. Во времена Юстиниана было установлено, что чума охватила половину населения восточной части Римской империи. Более точную информацию сохранили для нас документы средневековья, в особенности XIV века. В те времена, когда Карл IV основывал Пражский университет, когда строился Карлов мост и замок Карлштейн, чума пронеслась от Китая до Европы, поразив большую часть известного тогда мира. Есть данные, что при этом погибло около 75 миллионов человек, в том числе в Европе — 25 миллионов. Снова чума поразила Европу в XVI веке, а последние ее вспышки были там в XVIII веке.

Тогда никто и не подозревал об армии резвых «солдат» — блох, вооруженных против людей таким мощным смертоносным оружием, как бациллы чумы. В относительно спокойные промежутки между эпидемиями чумы верные ее пособники и носители переключались на крыс. Искрой, знаменующей начало «пожара», всегда были блохи, покидавшие крысиные норы и переходившие на людей. Они не делали различия между рубищем бедняка и камзолом богача — видимо, и те и другие одежды были достаточно грязными. Таким образом, чума не была разборчива.

Семьдесят пять миллионов умерших за одну эпидемию. Это само по себе говорит о том, насколько блохи и чума прочно владели судьбами человечества. Можно, взяв перо и бумагу, подсчитать, сколько поколений за прошедшие столетия стало жертвой чумы, и затем представить себе, сколько бы нас теперь было и как выглядел бы мир.

Только в 1894 году ученые Китасато и Ерсин независимо один от другого открыли возбудителя чумы — бациллу, известную в наше время как Pasteurella pestis. Несколько позднее было установлено, что ее переносчиками являются блохи. И хотя проблема борьбы с опасностью еще не была решена, эти открытия создали предпосылки для ее решения. В Европе чума была в целом побеждена. В других частях света она продолжала удерживать свои позиции, и на картах противочумной службы Всемирной организации здравоохранения оставалось достаточно мест, находящихся под угрозой Р. pestis. Подстерегала она и там, где ее совсем не ждали. Когда на Памире и Тянь-Шане были обнаружены зараженные чумой сурки, это удивило и насторожило. Вполне закономерно встал вопрос: как же обстоит дело с сурками в Гиндукуше? Вот почему главные мои усилия направлены на поимку сурка. Однако если я и поймаю сурка, то не смогу сразу же определить, заражен ли он чумой: для этого у нас нет необходимого оборудования. Нужно попытаться Обнаружить паразитов, главным образом блох, определенные виды которых переносят бациллу чумы. Тогда я получу доказательство того, что опасность чумы существует и здесь, в афганском Гиндукуше.

Обо всем этом мы думали еще в Праге, когда перед отъездом делали противочумную прививку. Но сейчас в окружении сверкающих ледников, символизирующих чистоту девственной природы, мысль о чуме кажется абсурдной. Она живет больше в подсознании, а движущей силой в розыске сурков является скорее профессиональный интерес зоолога и инстинкт охотника.

Еще не встретив сурка, я точно знаю, как он будет выглядеть; знаю, каковы его величина и окраска, какой длины его хвост, какие размеры черепа. Мне не нужна его визитная карточка, так как имя его мне тоже хорошо известно — Marmota caudata, что значит «сурок длиннохвостый». Мне останется только определить по размерам зверька, относится он к подвиду Marmota caudata caudata или к М. caudata аигеа, то есть будет ли он ближе к памирским и тянь-шаньским суркам или к известным мне лучше обитателям гор Северо-Западной Индии.

Поиски в долине Ишмурх не приносят результатов. Методично и тщательно, не пропуская ни одного уголка, где могли бы прятаться сурки, обследую я морены, конусы осыпей у подножия размытых потоками боковых склонов и обширные поля обломочного материала. Зеленых пятен растительности, где можно было бы предположить присутствие сурков, здесь мало, и ни одно из них не соответствует описанию подобных мест их обитания на Памире. Видимо, именно в этом главная причина моих неудач. Вот если бы была возможность пролететь над долиной и обозреть ее с птичьего полета! Иметь бы крылья орла, которого несколько раз я наблюдал издали, или хотя бы ворона, привыкшего навещать базовый лагерь и будить нас своим карканьем. Как бы то ни было, но нор я не обнаружил и сурка не увидел. Но наконец я его… услышал!

В тот раз я не собирался искать сурков. Взяв мелкокалиберную винтовку, я отправился на осыпь под желобом в скальном склоне, к востоку от базового лагеря. Однажды мне посчастливилось в этом месте добыть пищуху, и я хотел попытаться добыть еще. Долго и тщетно жду, спрятавшись между камнями. Несколько раз мое внимание привлекает горихвостка (Phoenicurus), ее мелькание между камнями скорее напоминает перебежки четвероногого, чем полет птицы. И ничего более. Всюду мертвое спокойствие, лишь врем я от времени прогрохочет где-то падающий камень. Я решаю, что дольше ждать нечего, и начинаю осторожно, чтобы не вызвать падения камней, спускаться по осыпи, посматривая вверх над собой. Нигде ничего, лишь внизу бурлит ледниковый ручей. И вдруг над моей головой раздается резкий звук. Протяжный свист завершается замысловатой трелью. Первое впечатление, что это голос какой-то хищной птицы. Но ни в воздухе, ни на скалах никого не видно. Пищухи мгновенно забыты. Вскидываю винтовку на плечо и быстро карабкаюсь вверх по желобу. Примерно в 50–70 метрах выше, слева от себя, наталкиваюсь на небольшие травянистые карнизы и в них вижу несколько нор, не оставляющих сомнения в том, кем они вырыты. Свист, который я принял за голос птицы, принадлежал сурку. Видимо, это какой-то изгнанник или отшельник. Что вынудило его поселиться здесь, на верхнем пределе возможной зоны обитания, и пренебречь лучшими во всех отношениях местами ниже по долине? Но факт тот, что он здесь, в этом нет никаких сомнений. Расстояние между нами все сокращается — сначала до двух метров, потом остаются какие-то десятки сантиметров. Он притаился где-то за поворотом своей норки и настороженно следит за тем, как я исследую несколько входов в его жилище. Наклонившись, я внимательно рассматриваю каждый камешек. Обследую все досконально, мобилизуя даже обоняние, и убеждаюсь полностью: наконец-то есть реальная надежда на удачный отлов!

Быстро возвращаюсь в лагерь, распаковываю вьючные ящики за палаткой, собираю нужные ловушки. До сих пор не было случая их использовать. Снова спешу к желобу. Тщательно устанавливаю ловушки. Пальцы настолько окоченели, что при малейшей неосторожности я мог бы поранить руку. Стараюсь по возможности избежать этого. В осыпи трудно замаскировать ловушку, поэтому задвигаю ее как можно глубже в отверстие норы, чтобы зверек не смог ее обойти. Необходимо, кроме того, закрепить ее тонкой стальной проволокой, чтобы пойманный сурок не утащил ловушку за собой. Бывают случаи потерь отлова, когда зверек вместе с ловушкой падает с высоты в несколько десятков метров.

На следующее утро, как только рассвело, выхожу к желобу. С каждым метром ступаю все осторожнее и медленнее. Стараюсь внушить себе, что не хочу зря тревожить сурка — а вдруг он ненадежно попал в ловушку или даже сумел обойти ее и в данный момент находится вне норы? На самом же деле попросту оттягиваю момент возможного разочарования. Оно-то меня и ожидало! Капкан пуст, вокруг норы никаких признаков жизни. Со вчерашнего дня — никаких изменений.

Путь вверх по желобу с какой-то надеждой и возвращение вниз без всяких результатов повторяются каждое утро и вечер несколько дней подряд. Наконец я сдаюсь. Норы в самой деле существуют, но выглядят по-прежнему необитаемыми, и я уже готов предположить, что все остальное, в том числе песни сурка, — плод моей фантазии. Ловушки я отношу в лагерь, упаковываю в ящики. Продолжаю бродить по моренам с небольшими мышеловками и ловлю высокогорных полевок.

Неудача не дает мне спать, и через неделю я все-таки снова стою с ружьем в знакомом кулуаре. И снова надо мной вдруг раздается свистящий звук, переходящий в индюшиное клокотание! Значит, сурки здесь все-таки есть, это не порождение моей фантазии. Но где же они? Приблизиться к норам на расстояние выстрела можно только по желобу, но в этом случае сурок увидит меня прежде, чем я его. Хорошо бы притаиться под скалами вне желоба и ждать, пока испуганный зверек успокоится и снова вылезет из норы, но это невозможно. Невозможно также и спрятаться в самом кулуаре: много раз за день по нему, как заряды, летят сверху груды камней. В самом деле, если на одной чаше весов — тушка зверька, а на другой — собственная жизнь, то человек не раздумывает долго над выбором. Итак, мой первый гиндукушский сурок обыграл меня по всем статьям!

Следующая встреча с сурком происходит всего через несколько дней. К востоку от базового лагеря, на противоположном берегу ледникового потока, находится несколько причудливых скальных башен. Когда из-за плохой погоды выход наверх невозможен, Радан Кухарж и Милош Матрас отправляются к этим скалам. Преисполненные восторга от отличного скалолазания, они сообщили о небольшой долине между погребенной боковой мореной и коренными склонами. На дне долинки, заполненной наносами тонкого песка, из-под снежника выбегает родничок прозрачной воды, окруженный редкой растительностью. Собрался и я туда с запасом ловушек. Хотя от базового лагеря до цели всего несколько сот метров по прямой, на пути лежит препятствие в виде бурного ледникового потока. Это означало, что нужно сделать многочасовой подъем вверх, к леднику, пересечь его в устьевой части и снова спуститься под скальные башни. Первая попытка спрямить путь и перейти поток вброд прошла довольно успешно. Правда, на другой берег я вылез промокший и промерзший — словом, достаточно наказанный за свою рискованную затею. Как бы то ни было, я у цели. Спускаюсь с морены в углубление у подножия скалы и оказываюсь в хорошо защищенной от ветра, покрытой дерном западинке всего в несколько квадратных метров. Передо мной открылась чудесная картина, напоминающая конец марта у нас, когда после таяния снега появляется первая трава. Не хватает только примул.

Начинаю расставлять ловушки, выискивая места поудобнее, но их не так уж много. Поэтому часть ставлю на склоне морены, где так же кое-где во многих местах пробивались кустики травы. Постепенно забираюсь на гребень моренного вала. Ставлю очередную ловушку и осматриваюсь, выбирая место для следующей, как вдруг перед моими глазами оказывается стоящий столбиком сурок! Он возвышается на камне в каких-нибудь пятидесяти метрах от меня. Всего долю секунды он неподвижен, затем раздается свист, означающий испуг, между камнями мелькает оранжевое пятно, и я снова один на морене.

Шаг за шагом я осматриваю морену вокруг места, где сидел сурок. Ничего! Ни единого следа или входного отверстия, не говоря уже о норке. Раздосадованный, возвращаюсь в лагерь. Не могут меня утешить и те несколько высокогорных полевок, которых я нахожу на следующее утро в ловушках в долинке у скальных башен.

Дни уходят. Уходит и моя надежда добыть сурка. Остальные участники экспедиции только усугубляют мое мрачное настроение своими замечаниями и вопросами: «Все еще ничего?» Постепенно у меня появился своего рода «сурковый комплекс».

Ишмурхская долина — тихое место. Кроме шума реки, ветра и падающих камней — ни звука. Когда молчали сурки, я пытался имитировать сам их свист. Однажды вечером, когда я тренировался в палатке, подражая песне сурка, Радан спросил: «Что это такое?»— и пояснил: «Я уже это где-то слышал…»

Так я узнал, что сурки живут в соседней долине Чап-Даррах; Радан побывал там с нашим передовым отрядом еще в то время, когда экспедиция стояла лагерем на реке Пяндж и подыскивалось удобное место для базового лагеря. В тот же вечер организовалась «охотничья» группа в долину Чап-Даррах.

Как ловить сурков

Базовый лагерь почти пуст. Здесь только солдаты, Екрам и два носильщика, которые сегодня пойдут со мной в долину Чан-Даррах. Остальные выполняют альпинистскую часть программы и находятся сейчас в верхних лагерях. На отлов я пойду один, Екрам и носильщики лишь помогут мне перебросить необходимое снаряжение и тут же вернутся в базовый лагерь.

В предрассветных сумерках влажные палатки покрыты хлопьями свежего снега. При виде их носильщики не хотят вставать и выискивают любой предлог, чтобы подольше не покидать уютную и просторную военную палатку, где постоянно теплится небольшой костер из тополевых прутьев.

«Барай Чап-Даррах», — тороплю я своих помощников. «Хароб, хароб…» — отвечают носильщики, намекая на плохую погоду и указывая руками на тяжелые снежные тучи. Делаю тот же жест, но сопровождаю его словом противоположного значения: «Хоб» — дескать, погода сейчас хорошая. И все же возникает еще одна оттяжка: носильщики перед выходом должны напечь себе лепешек.

Наконец около семи часов выступаем. Дорога то круто устремляется вверх, то идет под уклон. Спускаемся по тропе, по которой несколько недель назад подымались к базовому лагерю. Тогда в лабиринте скал и каменных обломков мы искали наиболее удобный путь. Теперь тропа пробита довольно хорошо — ее протоптали носильщики, все это время ходившие из лагеря к деревне Ишмурх и обратно. В тех местах, где следы на камнях не столь отчетливы, трасса обозначена зелеными пятнами. Это остатки мелкого зеленого жевательного табака, порцию которого носильщики периодически ловким жестом забрасывают себе под язык, а затем сплевывают под ноги.

Недалеко от лагеря встречаем молодого крестьянина. По-видимому, это родственник одного из носильщиков, он несет в лагерь заготовленные заплаты для обуви и небольшой запас лепешек. Просит разрешения идти с нами и даже не говорит об оплате. За скромное вознаграждение он готов нести мои вещи.

Сегодня нам надо спуститься как можно ниже. Мы должны пройти почти всю долину Ишмурх-Даррах примерно до уровня селения Ишмурх и снова начать подъем по долине Чап-Даррах приблизительно до высоты базового лагеря. Тысяча метров (по вертикали) спуска и затем девятьсот метров вверх. Если к этому добавить расстояние по горизонтали, то для одного дня будет порядочно.

После полудня стоим перед подъемом в Чап-Даррах. Носильщики хотят здесь остановиться на ночлег и продолжать путь завтра. Тот, что присоединился к нам по дороге, просит бакшиш и хочет вернуться в Ишмурх. Я даю ему двадцать монет, и, видимо, это хорошо действует на остальных; все хором благодарят и решают, включая получившего, двигаться дальше.

Чап-Даррах сильно отличается от долины Ишмурх. Эта короткая и очень крутая, особенно в нижней части, долина сдавлена с двух сторон склонами из конгломератов. Именно этот конгломератный пояс создает существенную преграду, образуя узкое ущелье, по которому стремительный и бурный ледниковый поток обрушивается каскадом, заполняя все дно. Чтобы проникнуть в долину, надо преодолеть обрывистый, в пятьдесят метров высотой, порог в ее борту. Екрам, на счету которого 6000-метровая вершина Кох-и-Меена, выступает в качестве апробированного альпиниста и всеми силами помогает носильщикам. На некоторых участках он даже выбивает для них ступени в скалах, и с таким рвением, что из-под ледоруба летят искры, а главное, он постоянно их подбадривает. Слов я не понимаю, улавливаю лишь интонации, но по результатам могу судить о воздействии. Наконец мы преодолеваем порог и останавливаемся уже на втором «этаже» долины. По-видимому, в нее ведет и другая, менее трудная тропа. Отсюда просматриваются сложенные из камня умелыми руками пастухов ограждения и укрытия. В весенние месяцы тут, видимо, пасут овец и коз, но сейчас трава полностью выжжена солнцем. О пребывании здесь крестьян свидетельствуют и протоптанные кое-где тропы. Решаем двигаться по ним, это хотя бы немного ускорит наше восхождение. Тропа вьется над быстриной по крутому осыпному склону. На каждом шагу нога срывается с тропы, вызывая лавину щебня, который осыпается в пропасть под нами. Особенно тяжело приходится носильщикам в их ветхой, бесформенной обуви. Искренне им сочувствую.

Следующий уступ долины образован скалой, и на этом отрезке пути требуются уже приемы профессиональных альпинистов. Дальше по этому берегу пройти не удается. Спускаемся к воде и долго ищем место для переправы. Стремительная ледниковая река озадачивает необычной глубиной. По нашим окоченевшим ногам бьют камни, крупная галька с шумом уносится течением вниз по долине. Мы по пояс в воде, к тому же хлынул колючий ледяной дождь. Очутившись наконец на другом берегу, не тратим времени на обувание: неподалеку, всего в нескольких сотнях метров, нависающие скалы обещают надежное укрытие от непогоды. Бежим к ним босиком. Для носильщиков это не самое страшное, но для меня — настоящий ад.

Что бы мы делали без Екрама? Без него невозможно было бы уговорить носильщиков двинуться дальше. Один из них и в самом деле выбился из сил. Но вот преодолен еще один высокий, покрытый травой уступ, и мы уже стоим у края выположениого, со слабым уклоном участка, образующего днище долины. Покрытый скудной растительностью, это в то же время самый большой зеленый участок, встреченный нами в этой части гор. Я озадачен, так как до сих нор был уверен, что лугов здесь нет и быть не может. Только позднее я выяснил, что это классическая высокогорная полынная степь, в которой среди зеленовато-серых пятен полыни, известной ‘под названием «полынь афганская», встречается гималайский ковыль.

Мы на высоте 3700 метров. И как бы в знак приветствия раздается свист сурка, и на наших глазах великолепный оранжевый экземпляр исчезает между камнями.

Сразу же над последним преодоленным уступом, на северной стороне поляны, разбиваем лагерь. Неподалеку, всего в двухстах метрах от палаток, виден только нижний край осыпи. Из-под камней выбивается небольшой источник, так что водой мы обеспечены. Это весьма кстати: к ледниковому потоку нужно спускаться не меньше чем на двадцать метров по крутому склону. Кроме того, в его воде такое количество взвешенного песка, что использовать ее для приготовления пищи практически невозможно. Увидеть остальные окрестности пока трудно — все закрыто низкими черными тучами, осыпающими нас зарядами мокрого снега.

Носильщики сгружают с себя поклажу, получают деньги и консервы на обратный путь и быстро уходят — хотят до наступления темноты успеть к укрытию, где мы пережидали ливень после переправы через реку. Остаюсь один. Так начинается моя охотничья робинзонада. Сколько времени она продлится — неделю, дольше? Все зависит только от сурков.

Первая ночь не приносит ничего. Спал я очень плохо, шквалистый ветер трепал стенки палатки, а между его порывами обрушивается то ливень, то мокрый снег. Честно говоря, нелегко сохранить спокойствие в такой обстановке. Со склонов над поляной с грохотом срываются камни. Время тянется медленно. В пять часов рассветает. Откидываю полог палатки — кругом все скрыто непроницаемо плотными, темными дождевыми тучами. Неужели из-за погоды я потеряю свой последний шанс?

Воскресное утро. Тщетно стараюсь разглядеть хоть что-нибудь вокруг и берусь за дневник.

Около половины седьмого непогода наконец утихает. Выбираюсь наружу. Первая моя цель — скопление норок неподалеку от источника, где я вчера увидел сурка. Вблизи этого места выбираю удобный камень для наблюдения и стрельбы. Жду. Время идет. Начинаю промерзать и чувствую, как постепенно меня охватывает раздражение. Ничего, по-прежнему ничего! Выйдут ли вообще сурки из нор в такую погоду? И вдруг вижу двоих сразу! Целюсь, нажимаю курок — выстрела нет! В спешке я забыл о предохранителе. Снова целюсь. Выстрел — оба сурка исчезают. Бегу к норам и уже издали вижу: один сурок лежит на спине. Счастье наконец-то улыбнулось мне. Чувствую необыкновенное облегчение. Напряжение всех предыдущих дней, трудности и безуспешные попытки — все позади. Сурок оказался молодым, но уже набравшим вес и прекрасной окраски. Этот вид вообще отличается своей расцветкой. За желто-оранжевый подшерсток и коричневую полосу на спине и голове русские зоологи назвали его красным сурком.

Уже беглый обзор показывает, что с точки зрения паразитологии добыча ценная. Подобно тому как у пасущегося скота встречаются под кожей вдоль хребта вздутия, содержащие личинки овода, подстреленный мной сурок имеет такие же вздутия под мышками и вдоль тела. Позднее мне удается установить, что причина их — личинки высокогорного овода (Oestromyia marmotae). Это особый вид, найденный до сих пор только в горах советской Средней Азии. Оводы претерпевают в теле хозяина сложные превращения, причем личинки проходят четыре различные стадии развития.

Все это я обнаружил у пойманного молодого сурка. Благодаря этому удалось дополнить существовавшее ранее описание этого вида сведениями о неизвестной до того стадии его развития.

Охота в долине Чап-Даррах не обманула моих ожиданий. В первые же дни мне удалось обследовать все сурковые норы. Некоторые расположены под крупными камнями или же в непосредственной близости от них и почти никак не замаскированы. Норы видны уже издали благодаря холмикам свежей земли с включением крупных обломков камней. Сама нора наклонно углубляется в землю в среднем на 25–35 сантиметров и лишь изредка на большую глубину. Выбранный материал образует перед входом валик высотой до 30 сантиметров. Местами сурки строят норки близко друг от друга, и при этом выбранный песок и щебень могут покрывать площадь до 10 квадратных метров. Здесь подобные места выдают себя окружающими норы колючими подушками акантолимонов с их красно-фиолетовыми цветами. Часть нор не имеет жильцов. Обитаемые отличаются свежим основным входом и многочисленными боковыми ходами.

Я обнаружил, что все норы находятся на участках, где есть растительность. Лишь один старый самец в виде исключения вырыл себе жилище на осыпи, примерно в пяти метрах выше уровня полянки. Естественно, что вход в эту нору не обозначен насыпным материалом и выглядит как небольшая расселина между камнями. Сурок часами просиживал неподалеку от входа, и прошло несколько дней, пока я установил, что здесь его нора, а не просто место укрытия. Как только я его спугнул, зверек бесшумно исчез между камнями.

И все-таки я его заполучил! Это оказался крупный самец. Выслеживание его помогло мне утвердиться в предположении, что самки и самцы живут раздельно. Чтобы не промахнуться при выстреле, я следил за ним несколько дней и заметил, что в отличие от самки, которая, если ее испугать, становится на задние лапки и издает предупреждающий свист, самец безмолвно шмыгает в норку. Молодые сурки также не издают свиста и от своих осторожных и недоверчивых родителей отличаются тем, что в случае тревоги быстро выскакивают из норы, забывая об опасности.

У нас, в Татрах, сурки давно привыкли к туристам, и их можно наблюдать с небольшого расстояния. Но здесь, в Гиндукуше, они чрезвычайно пугливы. Подойти к ним поближе почти невозможно. В тот момент, когда кажется, что вам удалось усыпить бдительность сурка, за вашей спиной неожиданно раздается предостерегающий свист другого, о присутствии которого вы и не подозревали. Свист переполошит всю долину, и охоте конец: испуганные сурки забиваются в свои норы и долгие часы не показываются наружу. Поэтому приходится применять особый метод охоты.

Все время моего пребывания в долине Чап-Даррах (вторая половина августа) сурки были активны целыми днями, особенно в утренние и предвечерние часы. Утром они появляются около пяти, что примерно совпадает с восходом солнца, вечером забираются в норки часов в 16–17, когда солнечные лучи прячутся за гребни гор и становится прохладно. Самое лучшее — это уже накануне наметить заселенную нору и место для наблюдения. В предрассветном сумраке я залегаю среди камней и жду рассвета. В такое морозное утро очень кстати приходятся стеганые штаны и куртка-«пуховка». Позже я довожу свой комфорт до того, что притаскиваю сюда и надувной матрац. Наконец рассвело. Вот уже лучи солнца осветили гребни гор и начинают скользить по склонам. Слежу за игрой света и тени, это заменяет мне часы. Вот наконец осветилась осыпь у подножия скал. Понемногу солнце дошло и до края поросшей полынью площадки. Теперь — внимание!

В отверстии норы появляется нос, затем вся головка. Бесконечно долгие минуты наблюдаю сурка совсем близко. Обычно он не решается сразу же выскочить наружу. Исчезает снова — на полчаса или дольше. Но вот он отваживается высунуть голову и переднюю часть туловища, а затем — снова назад. Так повторяется несколько раз. Наконец зверек вылезает полностью. Минуту сидит на всех четырех лапках, потом поднимается на задние и застывает столбиком. Это наиболее удобный момент для выстрела. Семь раз с небольшими вариантами он повторяет этот маневр…

Итак, с добытыми сурками приступаю к главному. Надо обработать тушки, сделать замеры, собрать паразитов, провести анатомическое исследование. И все — с величайшей осторожностью: ведь сурок может оказаться носителем опаснейшей инфекции. Хотя мое снаряжение в Чап-Даррахе довольно скудно из-за сложности доставки, все же набралось достаточно для маленькой палатки, куда я постарался вместить почти все имущество, опасаясь ливня или мокрого снега. Тут же приходится тесниться и мне с моим спальным мешком. Не раз во время работы погода резко портилась, и не оставалось ничего другого, как полулежа продолжать обрабатывать тушку.

Сурки в Чап-Даррахе были не только прекрасным уловом с точки зрения зоолога, но и ценным паразитологическим объектом. Кроме уже упоминавшихся оводов, нападающих только на молодых сурков, родившихся в этом году, сурки были поражены также целыми скопищами вшей, паразитическими клещами — бархотками, а также блохами, которых я искал особенно усердно. Надо сказать, что блохи из долины Чап-Даррах оказались для специалистов находкой, которую трудно переоценить. Дело в том, что после лабораторных исследований в Чехословакии эти блохи были отправлены в Британский музей для сопоставления с экземплярами из коллекции Ротшильда. Коллекция эта признана эталоном мирового масштаба, единственным в своем роде пособием для науки и службы здравоохранения. Без преувеличения, ее создание — в высшей степени полезное и достойное дело.

Основана коллекция в начале нашего века Натаниелом Чарлзом Ротшильдом, который, помимо того что был известным банкиром, с увлечением занимался энтомологией. От коллекционирования бабочек он перешел к блохам — группе насекомых, которая до этого не пользовалась вниманием энтомологов-любителей. С целью пополнения своей коллекции Ротшильд совершал путешествия в разные уголки земли, поддерживал связь с официальными научными учреждениями. В то же время он опубликовал ряд научных работ по энтомологии. В 1913 году он передал Британскому музею коллекцию, в которой было представлено 1100 видов и подвидов блох.

После смерти Ротшильда по его завещанию десять тысяч фунтов стерлингов было передано музею для дальнейшего пополнения коллекции. В настоящее время она состоит из более чем 52 тысяч микроскопических препаратов, в которых сосредоточено 1600 видов блох из 1830 известных в мире.

После того как блохи из долины Чап-Даррах и других мест Гиндукуша прошли целый цикл сравнительных исследований и сопоставлений с коллекцией Ротшильда, было установлено, что среди них есть виды, до сих пор неизвестные науке, а также Xenopsylla clieopsis — чумная блоха.

Круг замкнулся. Если повышенный интерес именно к суркам и блохам был вызван предположением относительно возможной опасности чумной инфекции, то полученные результаты уже конкретно содержали наименование — чумная блоха.

Почему именно эта блоха несет на себе клеймо смертельного врага человека? Чем она отличается от остальных видов? Прежде всего тем, что чумная блоха очень легко переходит со своих основных носителей — грызунов — на человека. Для блох, как правило связанных с узкой группой носителей, это весьма необычная особенность. Второе характерное отличие — это ее биологические взаимоотношения с возбудителем инфекции.

Если блоха воспримет с кровью больного грызуна даже самую начальную стадию чумы, то в пищеварительной системе насекомого, особенно в так называемом преджелудочке, бациллы начинают усиленно размножаться. Как указывает само название, эта часть пищеварительного тракта находится перед желудком. Ее функция — фильтрация высосанной крови с помощью эластичных отростков, действующих наподобие клапанов. Бациллы чумы размножаются в преджелудочке до такого количества, что образуют буквально пробку. Кровь не поступает дальше, и блоха фактически лишается возможности питаться. Чем сильнее голод, тем больше потребность сосать. При этом высосанная кровь тут же извергается блохой обратно в ранку в теле носителя — уже с полчищами бактерий. Это как бы инъекция зараженной крови в кровь укушенного животного или человека. Чумная блоха чрезвычайно восприимчива к возбудителям чумы: ее пищеварительный тракт — благоприятная среда для их размножения. В сочетании со способностью легко переходить от грызуна к человеку это делает блоху наиболее опасным и распространенным переносчиком чумы.

Находка чумной блохи в высокогорных долинах Гиндукуша оказалась открытием. В умеренном поясе эта блоха связана только с крысами, но встречается иногда и на домашних мышах, и с ними распространилась по всему миру. На диких животных она была до сих пор обнаружена только в Северо-Восточной Африке. Доктор Смит, сотрудник Британского музея и хранитель коллекции Ротшильда, всемирно известный специалист по блохам, комментировал в своей статье находку чумной блохи в долине Чап-Даррах следующим образом: «Находка Xenopsylla cheopsis в Гиндукуше, на высоте 3900 метров, — явление поразительное, требующее дальнейшего внимательного изучения…»

Снежный барс

в долине Чап-Даррах

Если Шангри-Ла — уникальный «ботанический сад», цветущий оазис в царстве льда, то верхний участок долины Чап-Даррах — это своего рода зоопарк. Здесь можно ознакомиться с животным миром Гиндукуша полнее и лучше, чем на всем протяжении долины Ишмурх. Дело не только в изобилии сурков. Полынная степь, редкая растительность которой не может закрыть своим тусклым серо-зеленым покровом желто-коричневую окраску заполняющих долину аллювиальных отложений, оказалась благоприятной средой для существования как многочисленных грызунов, так и других, более крупных животных.

Несколько дней я не наведываюсь в свое охотничье угодье. Мешает ненастье — бесконечные ледяные ливни или заряды мокрого снега. Горы вокруг сплошь закрыты слоем тяжелых облаков. Когда наконец на закате погода улучшилась, в северной части горизонта открылись вершины советской части Памира. Так получилось, что я прежде познакомился с памирской вершиной — пиком Маяковского, чем со своими ближайшими скальными и ледовыми соседями. Но все же я дождался: прояснилось и в Чап-Даррахе, и я смог начертить общую схему и сделать фотографии.

Вид гор великолепен. На западе и востоке гребни с вершинами до 5000 метров. На западных утесах гигантские осыпи переходят непосредственно в полынную степь, по краям которой разбросаны гигантские каменные блоки. На восточной стороне осыпной склон отделен горным потоком, несущимся в двадцатиметровом каньоне. С юга долину замыкает обширная степь, а за ней уже просматривается снеговой барьер высотой 6000 метров. Если встать лицом к югу, то слева на горизонте вздымается купол Кох-и-Гевад (6849 метров) — высшая точка этой части Гиндукуша. В северном направлении открывается панорама советского Памира, видимого отсюда как на ладони.

Все мое внимание в Чап-Даррахе сосредоточено главным образом на сурках, но остальные обитатели не замедлили напомнить о себе в первую же ночь. Палатка дрожит под порывами ветра, и ее промерзший влажный брезент грохочет под напорами ливня, как будто он сделан из жести. В интервалах между натисками стихии вдруг послышался звук сильного камнепада на большой осыпи, ограничивающей дно долины с запада. Человек, лежащий на полу палатки, воспринимает звуки с удвоенной остротой, и каждый удар камня о камень ему кажется ближе, чем это есть в действительности. Когда я пробуждаюсь от тяжелого полусна и мне удается точно распознать отдельные звуки, я определяю, что камни срываются все чаще и все ближе к палатке. В самом деле, если немного раньше камнепад грохотал в отдаленной части склона, то теперь звуки падения приближаются ко мне. Временами можно услышать, как падающий камень скачет, разбиваясь на куски или увлекая за собой другие. И все это неуклонно приближается к тому месту, где стоит моя маленькая оранжевая палатка. Я замечаю, а затем все более убеждаюсь, что падение камней связано не только с порывами ветра и ливнем. В то же время я вспоминаю, как выбирал место для лагеря, учитывая камнепад, и снова уверяюсь, что палатка поставлена в безопасном месте. Как же тогда объяснить, почему камни падают вблизи? Явно кто-то находится наверху осыпи и при этом неосторожно двигается. Может быть, это дикое горное животное? А может быть, заблудившаяся в горах овца или коза? Второе исключалось. А человек? У меня мелькает мысль, что, может быть, мои носильщики, ночевавшие где-то в долине, испуганные ненастьем, решили вернуться ко мне и при этом сбились с пути. Но по такой погоде естественно было бы стремиться вниз, а не сюда, где силы стихии справляют настоящий шабаш. Выбираюсь из теплого спального мешка и ощупью развязываю шнуровку, стягивающую рукав у круглого входа в палатку. Брезент гремит и с трудом поддается. Снаружи кромешная тьма, ничего не видно даже вблизи.

С тусклым рассветом ветер стихает. Гул камнепада отдаляется и пропадает совсем. Осторожно вылезаю из палатки, осматриваю ближнюю осыпь. Она мертва, движения никакого. И вдруг в вышине слышится шум от сорвавшегося камня. Невооруженным глазом не видно ничего. Воспользовавшись оптическим прицелом (бинокля у меня с собой нет), замечаю какое-то движение и постепенно начинаю различать горных козлов. Насчитываю восемнадцать голов, но, видимо, ночью их было больше (впоследствии мне удается наблюдать стадо в двадцать четыре головы). Каждую ночь их движение повторяется. Ночью они паслись на дне долины, о чем утром свидетельствуют следы на мягком песчаном дне высохшего потока. Но уже около трех часов в полной тьме стадо движется поперек осыпного склона по направлению к скальным нагромождениям высоко над долиной. Расстояние значительное, о выстреле нечего и думать. Моя рабочая программа не дает мне возможности пуститься в погоню. Сурки, пищухи и крохотные полевки для меня более важный научный материал. Но я все же становлюсь обладателем ценной находки — скелета животного, видимо, погибшего под лавиной. Череп с великолепными рогами я принес к палатке.

Ваханские горные козлы принадлежат к подвиду Capra ibex sibirica, они близкие родичи европейского альпийского козла (Capra ibex ibex) и отличаются лишь более крупным корпусом и более мощными рогами, которые достигают 130 сантиметров длины. Попадаются особи и меньших размеров — как охотничьи трофеи, они не представляют особой ценности. Вдоль дороги в долине реки Аб-и-Пяндж мы видели украшенные рогами крыши домов и надгробья местных правоверных. Наши носильщики из Ишмурха предлагали купить подобные трофеи, а руководитель экспедиции получил от Екрама рога на память. Поголовье горных козлов зависит от условий жизни в различных долинах. В долине Ишмурх-Даррах, где корма явно недостаточно, их насчитываются единицы, а в Чап-Даррахе, как я уже говорил, пасется стадо в двадцать четыре головы.

Горные козлы отнюдь не единственные копытные в этой части азиатского высокогорья. Здесь также встречаются дикие бараны — о них упоминает в своих путевых заметках Марко Поло, и они даже названы его именем. Центральноазиатских (памирских) баранов тоже иногда называют баранами Марко Поло (Ovis аттоп polii). Существует 34 подвида диких баранов, но пока неясно, к которому из них принадлежат те, что живут в афганском Гиндукуше. Они же населяют близлежащий ваханский Памир, где эти животные сохранились только в долине Толаи, в охотничьих угодьях бывшего афганского короля Мохамеда Захира. Мне кажется, что рога диких баранов я видел и в ваханских деревнях, но с таким же успехом это могли быть и рога домашних баранов. Жители, правда, клялись, что этих «диких зверей» они добыли своими руками в горах. Немецкий зоолог Кульман нашел на могиле правоверного в долине Пянджа рога винторогого козла. Однако ученый сомневается в возможности существования этого вида копытных в Ваханской области.

В верховьях долины Чап-Даррах — прекрасные условия для обитания мелких земляных грызунов. В местах, где участки полынной степи граничат с осыпными склонами, поросли жимолости так густы, что под их пологом, как бы защищенные проволочной сеткой, скрываются эти маленькие зверьки. К тому же красные шарики плодов жимолости, сохранившиеся в большом количестве с прошлого года, — отличный корм для них. Лучше всего об этом свидетельствуют при обработке тушек туго наполненные желудки. Между покрытыми растительностью камнями живут высокогорные полевки рода Alticola.

Поблизости, в зарослях жимолости, привлеченные ее плодами, укрываются пищухи. Пищуха очень милый зверек, близкий родич нашего зайца, но в отличие от последнего передние и задние лапки у нее одинаковой длины, а ушные раковины короткие. Размерами и формой тела пищуха напоминает морскую свинку. Что касается окраски, то и в этом отношении ее можно сравнить с молодым зайчишкой. Пронзительный писк, издаваемый зверьком, послужил основанием для его названия.

Пищухи широко распространены в горах Азии и Северной Америки. В Афганистане я получил возможность познакомиться с пищухой вида Ochotona macrotis при отлове в горных степях Центрального Гиндукуша, вблизи озер Банд-и-Амира. Там эти грызуны жили большими колониями, так что в некоторых местах обширные участки земли были сплошь усеяны норками — словно эмментальский сыр дырками. Притаишься на минуту — из норки появляется мордочка пищухи. Но достаточно малейшего движения, и зверек исчезает с быстротой молнии. Я пытался ловить пищух, поставив мышеловку непосредственно у отверстия норы, так что, кажется, пищухе никак ее было не обойти — она проскакивала через нее, как сквозь пустоту, даже не задев механизма. Единственным действенным способом оказалось мелкокалиберное ружье, да и то, смертельно раненная, пищуха нередко успевала юркнуть между камнями и бесследно исчезнуть.

Все сведения об образе жизни и повадках пищух, почерпнутые мною в районе озер Банд-и-Амира, подтверждаются наблюдениями в долине Чап-Даррах. Основное различие в том, что высокогорная пищуха (Ochotona roylei) не выкапывает норок, а использует естественные полости среди камней, и поэтому ее намного труднее обнаружить. Кроме того, она более пуглива. Наблюдая зверьков, я убеждаюсь, до чего они нервны и боязливы. С этим связана и их манера передвигаться. Быстрыми перебежками пищуха пересекает открытое пространство и останавливается лишь в надежном укрытии с хорошим обзором. Там она застывает на месте, тщательно осматривается и, только убедившись, что вокруг ей ничто не грозит, стремительными скачками продолжает движение. При встрече с чем-нибудь неожиданным и непривычным, особенно с человеком, она быстро скрывается в расщелину между камнями, но через минуту снова осторожно появляется и начинает наблюдать источник опасности. Здешние пищухи не только умеют ловко скрываться среди камней; однажды мне удалось наблюдать, как одна из них проворно перелезла через многометровую, почти отвесную скальную плиту. Присутствие пищух легче всего обнаружить по их экскрементам, оставляемым, как правило, на плоских камнях вблизи кустарников или же прямо на мертвой осыпи, — несколько шариков вроде высохших горошин.

В сообществе пищух под кустами жимолости обитали и высокогорные полевки того же вида, что и в долине Ишмурх. Мир пернатых здесь также довольно разнообразен. Больше всего ореховок — они перебегают по камням с такой скоростью, что кажется, это шмыгают мыши, а не птицы. Кроме них встречались трясогузки, несколько раз прилетали галки, и три дня подряд я среди поросших жимолостью камней наблюдал удода.

Дни в Чап-Даррахе были холодные, с дождем и снегом, от зари до зари заполненные работой, но вместе с усталостью было и чувство удовлетворения от получаемых результатов. В первые дни я пытался придерживаться определенного распорядка: с утра заваривал чай, днем готовил обед из концентратов, вечером — пудинг с максимальным количеством порошкового молока. Но по мере уменьшения запаса продуктов перешел на другой ритм: утром чай, вечером суп, а в дополнение к ним я грыз орехи, вначале предназначенные в качестве приманки для мышеловок. За это время я прекрасно освоился с жизнью в полном одиночестве, которое еще усиливают окружающие горы. Одиночество в горах несколько иное, чем на море, где в безграничной водной пустыне хоть изредка на горизонте можно увидеть судно как напоминание о современной цивилизации. Здесь что-либо подобное просто невозможно. Мои товарищи, отделенные от меня несколькими десятками-километров гор, через которые «и птица не пролетит», тоже полностью находятся во власти природы и противопоставляют ей лишь собственную силу и волю.

Поначалу одиночество сковывало руки, но постепенно я перестал его ощущать, оно незаметно стало частью моего существования. Вечером, когда наступавшая темнота заставляла меня закончить работу и холод загонял в палатку, у меня был выбор. Если погода была ясной, я мог оставить вход в палатку открытым и наблюдать, как ледяные вершины Памира розовеют, затем темнеют до густого красного цвета и постепенно гаснут, сливаясь с темным горизонтом. Словно не солнце, а горы «заходят» в сине-черную пропасть долин. В плохую же погоду закрывался в палатке и среди ее полотняных стен создавал себе иллюзию безопасного убежища. Дописывал дневник, дополняя наблюдения прошедшего дня.

Но самое сильное впечатление от пребывания в долине Чап-Даррах — это, конечно же, моя встреча со снежным барсом. Произошла она совершенно неожиданно. К концу дня, когда до наступления сумерек остается не больше часа, сижу в палатке. Стены прогибаются под напором ветра, несущего заряды мокрого снега. С досадой думаю о том, что у палатки лежит необработанная тушка сурка и что я так и не успел наметить место отлова на завтра. Слева от палатки, совсем рядом, предупреждающе свистнул сурок. Откуда он взялся? Возможно ли, что я ничего не знаю о столь близко расположенных норах? В эту пору здесь всегда очень тихо. Быстро обуваюсь и выхожу взглянуть, что испугало сурка. Осторожно продвигаюсь западиной в сторону услышанного звука, где, насколько я помню, есть какие-то, как я думал, заброшенные норы. Выбираюсь на небольшой холм. Сурков не видно.

Внимательно осматриваюсь. Оборачиваюсь. Внимание! Между мной и палаткой всего в 15–20 метрах стоит могучий барс! Совершенно такой, каких мы видим в зоологических садах, только основная его окраска не песочная, а светло-серая, и на ней черные пятна. Зверь замер на месте, лишь медленно поводит кончиком хвоста. Особое ощущение, когда между нами нет решетки. Расстояние так невелико, что я ясно вижу, как насторожен его взгляд, как под порывами ветра поднимается шерсть на мощной груди и нервно подергивается черная кисточка на хвосте. Мы оба совершенно остолбенели. Первое, что мне приходит в голову: нарезной ствол пуст! В другом стволе заряд дроби разве что для фазана. Единственный боевой заряд у меня в кармане брюк, но… надо расстегнуть куртку, которая при этом громко зашуршит, добраться до кармана, достать патрон, зарядить ружье и выстрелить — дело чересчур долгое. Да к тому же резкий ветер дует от меня к барсу. Нет ничего удивительного, что встреча заканчивается вничью. Барс слегка медлит, затем не спеша скрывается за большими каменными глыбами. Пытаюсь догнать его окольным путем, бегу, подгоняемый сильным ветром. Но попытка безуспешна. Барс исчез, а через несколько минут наступает полная темнота. В палатке препарирую сурка, а его остатки отношу на возвышение метрах в десяти от палатки — оно четко вырисовывается на фоне неба. В шнуровке входа оставляю небольшое отверстие. Если барс придет, смогу выстрелить прямо из палатки даже ночью благодаря ясно видной линии горизонта. Сижу у входа, напряженно жду. Снаружи снова ненастье. Снова палатку штурмуют влажные хлопья снега. Ночь темна и неспокойна. Наконец горизонт исчез, земля сливается с небом. Утром я убеждаюсь, что моя приманка осталась нетронутой.

Пустуют и капканы с остатками сурков, которые я теперь стал расставлять в разных местах Чап-Дарраха. Ни барс, ни какой-либо иной, более мелкий хищник так и не появляются. Могла бы тут появиться прежде всего дикая кошка-манул, встречавшаяся мне ранее в других частях Гиндукуша.

Наконец наступает день, когда из моих запасов, тщательно распределенных по дням, остается только кусок сахара и щепотка чая — на следующее утро, которое должно было быть моим последним утром в долине Чап-Даррах. Но ни Екрам, ни носильщики не приходят. Сижу с пустым желудком и ломаю голову: что могло случиться? Может быть, я или мои товарищи в базовом лагере спутали что-то в календаре? Или произошло непредвиденное? Возможно ли, что Екрам плохо понял, о чем мы договаривались? К середине дня, когда все упаковано, а об обеде мечтать не приходится за неимением продуктов, я начинаю подумывать о самостоятельном спуске.

На месте, где стояла палатка, оставляю три тюка для носильщиков. В свой рюкзак укладываю все, что может мне понадобиться для промежуточной ночевки, и, кроме того, самое ценное — фотоаппараты, отснятые фильмы, паразитологические материалы и записи. Поклажа получается тяжеловатая. Если к этому добавить два ружья и ледоруб, то я изрядно напоминаю богато украшенную новогоднюю елку.

Помахав на прощание долине ледорубом, начинаю спускаться. Примерно через час внизу появляются три фигуры — Екрам с носильщиками. Вечером мы, уже все вместе, становимся лагерем там, где Чап-Даррах смыкается с Ишмурхской долиной. Горит костер из тополевых сучьев, но варить на нем нечего. Так же как я надеялся, что носильщики принесут продукты, они предполагали воспользоваться остатками моего провианта. Носильщик по имени Бульбуль, что на местном наречии означает «соловей», который своим неизменно веселым настроением выгодно отличается от других, находит выход из положения: достает трубочку и пускает ее по кругу…

Путь вниз

Пока я работал в Чап-Даррахе, наш отряд альпинистов действовал с полной отдачей. Ребята поднялись на несколько сложных вершин, среди которых и высшая точка всей этой области Кох-и-Гевад, что в переводе означает «пик Родины» (6849 метров). Северный склон его ледяного купола доминирует над верхней частью долины Чап-Даррах. Когда в ясные дни я смотрел из долины на эту сверкающую громаду, то не предполагал, что ее склоны штурмуют Радан Кухарж, Милош Матрас и Йозеф Псотка, пробиваясь через толщи свежего снега, сыпучего, как мука. К перечню взятых шеститысячников был добавлен и пик Кох-и-Меена («пик Дружбы» — 6380 метров), куда поднялся и Екрам. Пику Ариана, названному старым историческим именем Афганистана, не хватает до шести тысяч несколько десятков метров. Однако по красоте своей ледяной пирамиды он занимает достойное место среди других, более высоких великанов.

Попытка восхождения на вершину, ранее принятую нами за пик Лунгхо, была безуспешной и едва не закончилась трагически. Когда отряд почти преодолел ледяное ребро и казалось, что все трудности позади, трассу подъема перекрыла пылевая лавина. Она захватила первую связку, и Иван Урбанович полетел вниз. Только благодаря скобам, вбитым в ледник, он повис на канате. Сокрушительный удар снежной массы сорвал с его плеч рюкзак и затянул веревку вокруг груди так, что Иван едва не задохнулся, пока облако лавины рассеивалось далеко под ним. На другом конце связки тяжестью падающего тела, усиленной давлением лавины, мгновенно затянуло руку страховавшего Ивана Галфи в отверстие карабина. Раненая рука частично задержала падение. Секунды веревка оставалась натянутой и вдруг… ослабела. С того места, где страховал Иван Галфи, не было видно, где кончил падение его товарищ. Ио оборванный конец красноречиво говорил, что веревка не выдержала натяжения.

— Ива-а-а-н!

— Жив… — слышится снизу приглушенный голос.

Иван Урбанович в момент, когда веревка начала стягиваться на его груди, успел заметить в нескольких метрах под собой снежный уступ. Ему удалось достать из кармана нож и обрезать канат. Так он начал свою жизнь заново в мягкой постели из свежего снега.

Сход лавины, закончившийся на редкость счастливо, лишь небольшими травмами у обоих Иванов, поставил точку в попытке подняться на вершину Лунгхо — мнимую и настоящую.

После моего возвращения из Чап-Дарраха у нас начались оживленные дискуссии по поводу дальнейшей программы экспедиции. Ранее мы предполагали во второй половине августа покинуть долину Ишмурх, перебазироваться в долину Ургенд-и-Бала и уже оттуда попытаться покорить семитысячную вершину Ахез-Чиох. Сейчас, когда продукты в лагере подходят к концу, а оставшаяся часть продовольствия находится внизу, в поселке Хандуд, пустые желудки заставляют решать быстро. Всем стало ясно, что нужно либо как можно скорее спуститься и организовать переброску продовольствия, либо отказаться от перебазировки под Ахез-Чиох из Хандуда. Решение приняла за нас погода. Ненастье и так похитило у нас много драгоценного времени. Наверху, в поясе вечных снегов, все новые и новые снегопады увеличивают угрозу схода лавин. В подобной ситуации самое правильное — довершить то, что еще осталось нам в долине Ишмурх-Даррах, и не тратить силы на перебазировку. Здесь нас ожидают две вершины — Упарисина (6260 метров), где нами освоена большая часть трассы восхождения и где под западным пиком нас ждет палатка, поставленная нами еще при первой попытке восхождения, и Калайи-Панджа (6328 метров), которая, несмотря на значительную высоту, не кажется особо сложной для восхождения.

Кроме того, подобное решение разумнее с научной точки зрения. Собранные материалы достаточно полно представляют всю территорию среднего и верхнего участков двух соседствующих долин. Зато отсутствует информация о нижнем участке долины, и теперь у меня будет возможность дополнить ее исследованиями в ивовых «джунглях». Когда мы ночевали там, возвратившись из Чап-Дарраха, я наугад расставил несколько ловушек, и результат был многообещающий. Теперь я смогу провести охотничью кампанию, причем организовать ее не составит особой трудности: ведь в тайнике между камнями в роще спрятаны два тюка лагерного оборудования, спущенного из Чап-Дарраха, и я могу туда двигаться один, без носильщиков.

Пойменные «джунгли» — это совсем особый мир. На их опушке, где полоса шиповника отделяет ивовые заросли от выжженной солнцем местности, ставлю палатку. В ней еще пахнет дымом, овчиной и потом после того, как мы с носильщиком Бульбулем провели в ней прохладную ночь, спускаясь из Чап-Дарраха. Перед глазами снова возникают снежные вихри, которые застали нас наверху, в полынной степи. Здесь же — духота, окружающие конгломератовые склоны пышут жаром, как крестьянская печь, а ивы издают аромат увядающих листьев. Я углубился в гущу «джунглей», зеленая стена сомкнулась за мной, гор не видно, и мне показалось, что я где-то в Южной Моравии. Внутри лес напоминает заросли ив в затопляемых участках наших речных долин. В неожиданно густой и свежей траве и влажном мху — масса влаголюбивых бархоток из семейства Trombidiidae, которые, словно кусочки красного бархата, контрастируют с зеленью кукушкина льна. На траве между кустиками, там, где нет переувлажнения, — множество насекомых, имеющих преимущественно степной характер, например, цикад (Cicadaidea). Это лишний раз подтверждает, как многообразен в зоогеографическом отношении район Вахана. Доктор Длабола из Национального музея в Праге, который после нашего возвращения обработал коллекцию цикад, обнаружил среди них наряду с видами, описанными, например, в Анатолии и распространенными на Ближнем Востоке, также виды, известные в Монголии и Сибири.

Для моей работы описываемые «джунгли» интересны прежде всего как средоточие мелких грызунов. Чаще всего они здесь относятся к тем же видам, что и отловленные мною в разных местах высогокорья (высокогорные полевки) и вблизи селения Ишмурх (амбарные мыши). Но здесь их гораздо больше. Среди пойманных грызунов впервые попались и насекомоядные, представленные темной белозубкой. Эти твари проявляют себя подчас весьма отрицательно: по утрам я обнаруживаю, что многие зверьки, попавшие в ловушки, растерзаны или сильно обглоданы белозубкой.

Здесь же, в «джунглях», я обнаруживаю многочисленные следы стоянок местных жителей, которые приходят сюда пасти коней или собирать сучья для топлива. Они ночуют под открытым небом, среди кустарников, а на местах стоянок остаются плотно утрамбованные прогалины. Если вспомнить, что в лесу обитает масса грызунов и их паразитов, становится несомненным, что пойменные леса могут быть рассадником эпидемий. Это очень важно для моей работы, так как предполагаемые теоретические выводы получают конкретное практическое значение. Лес перестает быть удобным местом стоянки, где без особого труда можно поймать достаточное количество грызунов, их паразитов и других насекомых, а становится тем, что в научной терминологии называется потенциальным очагом инфекции. Здесь есть все условия для того, чтобы среди диких животных существовали и циркулировали болезни и чтобы они могли быть перенесены и на человека. Таким образом, здешние «джунгли» представляют собой опасность, которую пока никто не осознает, угрозу как для членов нашей экспедиции, так и для жителей Ишмурха и их домашних животных.

Всюду, где есть жизнь, на всех широтах и долготах нашей планеты, возможны подобные очаги инфекции. В них гнездятся самые тяжелые заболевания, вызываемые различными возбудителями: вирусами, бактериями, бациллами, спирохетами, грибками, некоторыми паразитическими червями. У всех этих болезней одно общее происхождение: все они — болезни диких животных, распространяемые паразитами из членистоногих — блохами, клещами и т. п. Чтобы инфекция могла существовать в природе, требуется присутствие в составе зооценоза вида-возбудителя, восприимчивого вида-хозяина и вида-паразита, способного переносить инфекцию с больного животного на здоровое. Этот круговорот возник под влиянием всей окружающей природы — его отдельные элементы являются членами целого сообщества организмов (биоценоза), — независимо от человека.

Многие очаги заболеваний существовали даже до появления человека как разумного существа. Люди и их домашние животные постепенно могут быть вовлечены в общий круговорот по той причине, что они подвергаются нападению паразитов, несущих инфекцию, или же другим путем оказываются в контакте с зараженными животными. Поэтому несколько условный термин «природные очаги заболеваний» вполне закономерен.

Сегодня эта взаимосвязь выглядит чрезвычайно простой, ясной и логичной. Пока врачи видели перед собой больного, но не имели представления о его связях с окружающей средой, не было возможности выяснить, как возникло то или иное заболевание и каким образом оно поразило человека. Теперь, когда медицина активно сотрудничает с зоологией, паразитологией, ботаникой и другими естественными науками, исчезли многие неясности и стало возможным выработать программу по охране людей и животных и по оздоровлению обширных территорий.

Ничто на свете не делается само по себе. И конечно, это относится к такой сложной проблеме, какой является изучение природных очагов заболеваний. Зачинателем этого направления явился советский ученый Е. Н. Павловский, который, работая в 30-х годах в дальневосточной тайге, установил источник вирусного воспаления мозга, которое поражало людей, осваивавших новые лесные районы.

Вирусное воспаление мозга было давно известно в Японии и Северной Америке. В обоих районах вирус, как предполагалось, переносился комарами. Поэтому поначалу особое внимание исследователи уделяли именно комарам. В заболоченных таежных районах их было несметное количество, но опасный вирус в них обнаружен не был. В 1938 году в тайгу выехала экспедиция под руководством Е. Н. Павловского. Много лет спустя академик Е. Н. Павловский показал нам в Праге отснятый им фильм об этой экспедиции. Фильм был любительский, но вряд ли даже профессиональный режиссер смог бы сильнее передать весь драматизм показанной нам действительности.

Представьте себе деревянный сруб в глухой тайге. Сюда, в импровизированную амбулаторию, доставлены не только тяжелобольные люди, но и многие животные, населяющие тайгу, — от маленьких мышей до медведя. В переносе инфекции подозревались все, но особенно пристальное внимание было направлено на клещей. Мы видим, как собранных с животных и даже с растений клещей растирают в стерильных сосудах и смешивают с физиологическим раствором, получая таким образом жидкую кашицу. Тщательно отфильтрованную массу вирусологи вводят в брюшину или в мозг подопытным мышам. Работа трудная и опасная, как в пороховом погребе, где достаточно малейшей ошибки одного, чтобы пострадали все. Но успех был полный. Комары были полностью реабилитированы. Источником страшной инфекции оказались клещи.

Однако Павловский на этом не успокоился. Нужно было выяснить, как сохраняется инфекция в клещах и как происходит ее распространение. И главное, на кого клещи переносили вирус в природе до того, как он стал поражать человека. Снова вирусологи, паразитологи и зоологи совместно отправились в тайгу.

В 1938 году во Владивостоке состоялся съезд врачей, на котором Павловский в общих чертах сформулировал результаты проделанной работы. Он сказал: «Основная мысль в том, что в дикой природе давно возникли и постоянно существуют инфекционные заболевания животных, которые при соприкосновении человека с природой, и особенно при хозяйственном освоении необжитых земель, могут стать болезнями людей».

Думал ли Павловский при этом, что он сделал открытие, которое дало начало новой области науки, занимающейся исследованием природных очагов заболеваний? С тех пор наука обогатилась многими новыми данными, и сегодня мы знаем (в этом немалая заслуга также чехословацких исследователей), что очаги заболеваний существуют не только в дикой природе, но и на территориях, тысячелетиями заселенных людьми. К ним, в частности, относится Центральная Европа. И все же любые новые сведения, полученные в дикой природе, каждая проверка научных выводов в подобных условиях — бесценный вклад в науку. Этим объясняется мой особый интерес к пойменным зарослям, хотя, расположенные в предгорьях, они не относятся к основным объектам исследований нашей высокогорной экспедиции в отличие, например, от Шангри-Ла или Чап-Дарраха.

Дни идут, заполненные усердной работой и идиллическим покоем. Мне и в голову не приходит, что меня в конце концов вынудит уйти из «джунглей» сравнительная близость селения и людей. Однажды утром, вернувшись после проверки ловушек, я вижу группу мужчин, приближающихся от долины Аб-и-Пяндж к «джунглям». Примерно через час они подошли к палатке и расположились широким полукругом. Присев, кто на камень, кто на корточки, они сосредоточенно меня разглядывают. Подобная манера присуща здесь всем, так же вели себя в минуты отдыха и наши носильщики. К этому надо привыкнуть, а иначе это скоро начинает действовать вам на нервы. Среди пришельцев нет никого из наших носильщиков. За достаточно длительный срок нашего пребывания в Вахане я научился распознавать различные лица, а эти — все для меня чужие. Те, кто ходили с нами в горы, держали себя более открыто, и к ним я уже привык.

В двух шагах от палатки на большом плоском камне я соорудил рабочий стол. Стульями служат вьючные ящики. Я разложил нужные инструменты, надел резиновые перчатки и приступил к работе.

Я обрабатываю тушки животных, «зрители» покашливают, и обе стороны наблюдают друг за другом. Миновал полдень. Мыши уже все отпрепарированы. К вечеру некоторые гости исчезают, зато остальные сидят до тех пор, пока наконец их силуэты не теряются в сумраке среди камней.

Утром я совершенно один. В ловушках, которые я вечером не успел осмотреть и переставить, богатый улов. Добыча превосходит все надежды, с которыми я направлялся сюда из базового лагеря.

И вот жирная красная черта завершает последние записи в научной документации, которую я вел в долине Ишмурх-Даррах. Мои исследования здесь закончены. В базовый лагерь я вернусь только на два дня. За эти последние дни надо приготовить все к спуску с гор. Палатку, примус и капканы складываю в прежнее хранилище между камнями, на краю леса, — захватим на обратном пути при выходе из долины.

Командир нашего военного сопровождения прислал за мной одного из солдат. Сегодня я особенно ценю столь любезное внимание, тем более что улыбающийся солдат помогает нести поклажу. К вечеру мы с ним уже в базовом лагере.

* * *

Всю ночь и утром валит мокрый снег. Самое время покидать горы. Упаковываем отсыревшие палатки и последние вещи. По пустому лагерю гуляет ветер, разметая собранный нами в кучки мусор. А носильщики переворачивают его ногами — не осталось ли чего, что может им пригодиться. Наконец последний тюк на спине носильщика.

В половине восьмого мы приостанавливаемся у крутого спуска с морены, чтобы в. последний раз взглянуть на место нашего бывшего лагеря. Там еще стоит Тафа, экспедиционный пес, который успел за время жизни здесь превратиться из хилого щенка в рослую собаку. Он явно пытается понять, что происходит, но, увидев удаляющихся людей, мигом кидается вслед за караваном.

Тучи ложатся на ближние скалы, покрытые свежим снегом. Сегодня вторник, 31 августа 1965 года. Через три недели мы будем уже в Праге.

Гиндукуш с юга

Первая чехословацкая экспедиция вернулась из Гиндукуша, увенчанная большими научными достижениями и спортивными победами. Все вместе это явилось благоприятной почвой для дальнейших подобных предприятий. Если учесть, сколько нужно сделать для подготовки новой экспедиции, то наиболее реальным сроком для нас был 1967 год. Все шло успешно, и вот через двадцать месяцев после возвращения из Вахана Вторая чехословацкая экспедиция двинулась в путь — снова в Гиндукуш. Но теперь нашей целью стал район его высочайшей вершины — Тиричмир (7706 метров), расположенной в пакистанской части этой горной системы. В спортивном отношении задачи были еще грандиознее. Здесь нам предстояло одолеть высоты, равные гималайским, к тому же намного более удаленные и неприступные, нежели долины Ваханской области, где можно, покинув автомобиль, за один-два дня пешего перехода достичь конца ледника. Тем не менее собственный, притом совсем свежий, опыт, приобретенный в Афганистане, должен был послужить нам солидной опорой.

В промежутке между двумя экспедициями усиленно шла работа по обобщению научных наблюдений, сделанных в Вахане. Обработка природоведческого материала всегда достаточно сложна и требует времени, особенно если это касается коллекций, собранных в таких далеких и малоизученных областях, как Гиндукуш. Для точного определения видов недостаточно просто сравнения с образцами и описаниями, опубликованными в научной литературе и разбросанными по различным журналам, разыскать которые и в зарубежных библиотеках зачастую стоит немалого труда. Часто бывает необходимо выяснить, в каких музеях или научных центрах мира есть материалы по данной тематике, изучить их и затем сопоставить родственные виды животных и растений. Короче говоря, необходимо поддерживать контакт со специалистами всего мира, вести обширную переписку и обмен материалами. Это особенно важно, когда в коллекции животных или растений появляется экземпляр неизвестного до сих пор вида. Конечно, менее чем двухлетней паузы между экспедициями было недостаточно для того, чтобы все материалы были обработаны полностью.

Во время первой экспедиции мы собирали сведения о составе, происхождении и родственных отношениях животных и растений к северу от главного хребта Восточного Гиндукуша. Закономерно вставал вопрос о соответствующих исследованиях к югу от главного хребта. О. Л. Крыжановский в монографии, посвященной происхождению животного мира Центральной Азии, отмечает, что на южных и юго-восточных отрогах Гиндукуша усиливается влияние индо-малайской фауны. До какой степени сказывается это влияние в направлении к главному хребту Восточного Гиндукуша? В чем общность и каково различие между северной и южной частями этой горной страны? Какие изменения произошли в видовом составе и высотном распространении животных и растений? Вторая чехословацкая гиндукушская экспедиция должна была дать ответ на эти вопросы. Таким образом, итоги первой экспедиции определили научный план следующей.

…Тиричмир, самая высокая точка Восточного Гиндукуша, венчает боковой хребет, отходящий от главного хребта к югу. Наш путь лежит к долине ледника Тирич, который ориентирован с запада на восток между главным гребнем Восточного Гиндукуша и массивом горы Тиричмир. Долина ледника Тирич расположена к югу от главного хребта и, следовательно, к северу от массива Тиричмир и ледника Варун. В отличие от Вахана об этом районе у меня были кое-какие сведения. В материалах норвежской экспедиции на Тиричмир 1950 года содержались ботанические описания области, прилегающей к леднику Барун.

Вся долина Тирич относительно густо заселена — почти до края ледникового языка. В противоположность ваханской долине Ишмурх здесь сказывается прямое влияние хозяйственной деятельности человека, что даст нам возможность оценить это влияние на природу высокогорья.

Прошлые опыты показали, что рабочее снаряжение следует еще более унифицировать, а вес всего багажа максимально снизить, так как при длительных пеших маршрутах каждый лишний килограмм сказывается на наших валютных возможностях. Мы также рассчитали, что если нас будет двое, то при том же снаряжении и за тот же период мы сможем получить вдвое больше результатов. Моим сотоварищем по работе стал доктор Павел Редл. Он, как и я, работает в пражском Институте паразитологии Чехословацкой академии наук. Еще задолго до того, как мы вместе отправились в экспедицию, мы хорошо сработались в полевых условиях в Чехословакии и на Балканах. Безусловно, что и в высокогорье должна оправдать себя пословица: «Одна голова хорошо, а две — лучше». К этому можно добавить и соображение о преимуществе двух пар рук перед одной.

Руководителем экспедиции снова назначен инженер Владимир Шедивый. Не будучи суеверными, мы выезжаем из Праги в составе тринадцати человек. Выезд, правда, происходит в два этапа. 23 мая 1967 года из Праги выехала специально оборудованная грузовая машина «Татра-138» со всем багажом и четырьмя участниками экспедиции. 6 июня вылетели остальные. Встреча назначена в Кабуле. Исключение составляют наш руководитель и кинооператор: они летят с остановкой в Карачи, где им предстоит провести официальные встречи.

Автомобильная трасса в Азию к этому времени еще мало освоена. Позднее по автодорогам Чехословакия — Центральная Азия и обратно будет пройдено немало. Но наша оранжево-красная «Татра-138» — первая ласточка, и мы испытываем трудности, выпадающие на долю тех, кто осваивает новые пути. Нет ни точных карт, ни подробных сведений, а некоторые настолько неверны, что могут лишь сбить с толку и осложнить путешествие. Но главная трудность — в предельно ограниченном времени. Время, время! Что бы ни случилось, «Татра» должна прибыть в назначенный срок. Нигде ни часа простоя, никаких отклонений от графика. Прибыв с завода в Прагу, машина уже на следующий день должна быть в пути. Так что до выхода нет ни времени, ни условий, чтобы снабдить машину специальным оснащением. Позднее на ее бортах появится надпись по-английски: «Вторая чехословацкая экспедиция «Гиндукуш-1967»; в брезентовом тенте будет сделано нечто вроде откидной двери для тех, кто размещается в кузове вместе со снаряжением, а над кабиной поднимется конструкция из двух металлических стержней, между которыми будет укреплено что-то вроде большого сачка из плотного шелка — при движении машины туда в изобилии будут попадать насекомые. Полная аналогия с планктоновым сачком, используемым гидробиологами. Большая площадь сачка позволит поймать все, что летит нам навстречу. Таким способом мы решили собрать энтомологическую коллекцию, пересекая полконтинента и не затрачивая драгоценного времени на специальные остановки. Поэтому я оказался одним из четверых «пожирателей километров» и заодно взял на себя обязанности официального представителя при пересечении государственных границ.

По пути вспоминаются последние часы перед стартом. Экспедиционный склад на Соколовской улице в Праге расположен в таком оживленном месте, что возле него нельзя надолго запарковать машину, чтобы спокойно все погрузить. «Татра» должна была остановиться на боковой улочке, и всю поклажу приходилось перевозить на ручной тележке. Но собралось много желающих нам помочь, и погрузка шла быстро, иногда даже торопливо, в ущерб общему порядку. Так случилось, что ящик с продовольствием, предназначенным для питания во время перегона, оказался на дне, под другими грузами, и нам позднее ничего не оставалось как импровизировать в области кулинарии. Правда, по сравнению со всем остальным это было еще не самое худшее.

Наутро после погрузки наскоро проглатываем бутерброды в помещении Центрального совета Чехословацкого союза физкультуры и спорта — здесь мы прощаемся с теми, кто вылетит через две недели вслед за нами. И вот на спидометре «Татры» — первые километры. Сколько их будет, когда мы снова вернемся на эту неудобную стоянку на узкой пражской улице?..

Прага — Братислава — Будапешт — Бухарест — Русе. Оглушенные ревом мотора, пожираем километры. В Стамбуле, стоя на пароме, прощаемся с Европой. На другом берегу — Азия…

Путь на машине вполне мог бы стать материалом для отдельного повествования. Снежная пурга в горах Восточной Турции; озаренный солнцем библейский гигант Арарат; белый конус Демавенда; прибой Каспийского моря; пыльные дороги пустынь Восточного Ирана; плавящийся асфальт магистралей Афганистана, пересекающих пустынный Регистан и субтропическую пустыню Дашти-Марго.

Кабина водителя достаточно комфортабельна и изолирована от шума, но наверху, в кузове, все в постоянном движении, в бесконечных толчках и грохоте, который стоит в ушах даже после того, как выключается двигатель. Сражаемся за каждый день, за каждый час. Но значительно труднее, чем тысячекилометровые расстояния, преодолеть условные линии, которыми люди разделили от природы единую Землю. Таможенники никак не могут примириться с мыслью, что у нас все в порядке. Подозрительно, что четверо парней едут на загруженной десятитонной машине и утверждают, что они не торговцы! Вы говорите, что торопитесь? Но разве три дня на досмотр — это так долго? Будьте довольны, что с вами столько возятся. В конце концов если вам не нравится, аннулируем ваши визы, и можете возвращаться откуда прибыли…

Дни, потерянные из-за ожиданий и объяснений на таможнях, стараемся компенсировать ночной ездой. В Кабул прибываем с опозданием на день, зато на пакистанскую границу у Хайберского перевала — минутой раньше назначенного срока. Нас приветствуют посол Чехословакии, представитель пакистанского Каракорум-клуба, телевидение, журналисты и, конечно, наш шеф Влада Шедивый с кинооператором. Вся экспедиция снова в сборе. Над головой — синее пакистанское небо. Теперь — в горы…

Читралский маршрут

В Пешаваре наш чрезмерный оптимизм несколько меркнет. Первая плохая новость: наша «Татра» должна остаться здесь, так как дальше на север Пакистана до Читрала дорога очень узкая. Читрал — административный центр бывшего одноименного небольшого княжества. Оттуда мы должны караваном двинуться в горы. Не замедлило поступить второе сообщение: по дороге не смогут пройти даже маленькие, приспособленные к здешним условиям грузовички марки «Интернациональ».

Южная граница княжества Читрал образована горной грядой Хиндурадж. Единственная автомобильная дорога проходит через перевал Ловари (3125 метров). Но сейчас перевал закрыт мощными толщами снега. Остается надежда добраться до Читрала по воздуху. Мы арендовали в пакистанской авиакомпании ПИА два спецрейса. Но серия неудач завершается известием, что и пролететь в Читрал в ближайшее время невозможно из-за метеорологических условий. Время же необратимо работает против нас.

В долину ледника Тирич готовилась отправиться еще одна экспедиция — японская, и полученное нами разрешение на выход в горы содержало непременное условие, что мы двинемся не позднее чем за четыре недели до японцев. Условие совершенно справедливое, так как необходимо дать возможность носильщикам между двумя маршрутами побывать дома и обработать свои поля. Нам ничего не остается, как двинуться вперед на свой страх и риск. Экспедиционное снаряжение, уже сложенное на складе аэродрома, снова погружено на «Татру». Поедем, пока позволит дорога, а там будет видно…

Последние километры по пакистанской равнине. Впереди — горы, которые сейчас полностью закрыты тяжелыми, седыми, свинцовыми тучами. А вокруг — спокойный, приветливый зеленый ландшафт. Нас провожают мелькающие вдоль шоссе рощи тамариска, луга, сады и ярко-зеленые рисовые поля. Неожиданно оказываемся у подножия ближайших гор. В отличие от выжженных склонов Афганистана и пограничного Хайберского перевала здесь склоны покрыты пятнами зелени, островками кустарников и деревьев. Все выглядит свежим, веселым. Дорога без конца резко и круто поворачивает. Преодолеваем первый перевал и сразу оказываемся в сердце гор. Изменился не только характер ландшафта — изменился облик людей, которые попадаются нам на пути. Каждый мужчина вооружен винтовкой, часто солидного калибра и не менее солидного возраста. Вокруг пояса и на груди — переплетение патронных лент. Мы на границе северопакистанских провинций, которые еще недавно были самостоятельными княжествами. Остается в стороне земля Свату, впереди — Дир, который мы должны пересечь, чтобы попасть к границе Читрала.

К Диру, столице бывшего одноименного княжества, мы подъезжаем на второй день пути из Пешавара. Издали создается впечатление то ли обширной колонии глиняных ласточкиных гнезд, которые лепятся на невысоком склоне, то ли современной экспериментальной конструкции. Невозможно определить, где кончается один дом и начинается другой. Трудно понять, сколько этажей в здании. Глиняные постройки громоздятся одна над другой и бок о бок, так что плоская крыша одного дома служит в то же время террасой перед входом другого. В центре Дира базар, типичный для всего Востока, лишь ассортимент предлагаемых товаров, пожалуй, чуть разнообразнее. Возле плетеных корзин с зерном, фасолью, яйцами громоздятся также ящики с пустыми гильзами и свежеотлитыми пулями (многие из них поражают необычностью калибра), а в разных жестянках и бутылях продается порох…

Останавливаемся у здания, которое, видимо, является общественным центром Дира. Это нечто среднее между гостиницей и ратушей. Здесь мы встречаемся с представителем местной власти и, главное, с чиновником объединенной Дир-Читралской транспортной компании. Компания владеет небольшими грузовиками, с помощью которых осуществляется связь между Диром и Читралом в периоды, когда перевал Довари свободен от снега. Из беседы выясняется, что нашей «Татре» дальше не пройти. Дорога впереди так узка, что колесам машины не хватит места. Единственное, что нам остается, — вверить себя транспортной компании. На следующий же день к нам прибывают два легких полевых грузовичка. Они должны перебросить снаряжение наверх, под седловину Довари, так далеко, насколько позволит дорога. Там нас будут ждать носильщики, с которыми мы пешком перейдем седло. По ту сторону перевала транспортная компания снова предоставит нам легкие грузовики и джипы, которые и доставят нас в Читрал.

Ночуем в Дире, в местном «отеле». В его малопривлекательный интерьер нас не тянет, и мы, не колеблясь, устраиваемся на узком бетонном тротуаре за домом. Прямо у наших ног протекает своеобразный арык — в него сбрасывают и сточные воды. Ночь насыщена роями светляков. Тишину нарушают лишь бродячие собаки, собравшиеся вокруг нас в ожидании чего-нибудь съестного.

Утром перегружаем поклажу на два грузовичка. Внешне они напоминают машину, на которой в позапрошлом году мы добирались до афганского Вахана. Путь будет недолгим: как говорят, уже через восемь миль начинаются снежные заносы. Пока же едем по сплошь возделанной долине. На склонах почти до самых гребней — клочки полей, часто это полоски шириной в метр и еще менее. Размещаются на них буквально два рядка посевов зерновых. Во многих местах полоски полей примыкают прямо к обнаженным скалам. Точно так же к скалам лепятся и домики крестьян. Со стороны кажется, что домики в несколько этажей, на самом же деле это скопление домишек, поставленных один над другим. Словно гигантская лестница, опирающаяся на склон, и каждая ее ступень — отдельное жилище. Крыши глиняные, и пользуются ими не только жители верхних домишек, но и куры, собаки, а в одном месте мы увидели на такой крыше меланхолично жующую корову.

Наши информаторы в Дире нас не обманули. Дорога действительно очень узкая, за зиму она местами просела и обвалилась по краям и до сих пор не выправлена. Подъезжаем к скоплению домиков, между которыми приютилась чайная, окруженная людьми. Это деревня Гуджар. Отсюда мы пойдем пешком. А толпа людей у чайной — это наши будущие носильщики. Суматоха, толкучка, крики, перебранка. Вмешивается местная полиция, наводит порядок в толпе и устанавливает подобие организованного распределения груза. Похоже, что носильщики предупреждены заранее. Все они одеты в темное (в основном коричневое). Из-под свободно падающих рубах видны широкие болтающиеся штаны. Ноги обуты во что-то вроде лаптей, но из грубой ткани типа мешковины. На голове у каждого плоская шапка с подогнутыми краями, почти что берет средневекового бакалавра.

Сразу же за поселком тропа завалена наносами снега. Группа жителей занята расчисткой. Глядя на людей, которые с помощью лопат сражаются с сотнями и тысячами кубических метров снега, понимаешь, что общая картина изменится мало, пока в дело не вмешается солнце.

Наше снаряжение разделено между ста двенадцатью носильщиками. Первые несколько минут все двигаются вместе. Но как только тропа исчезает под снежными завалами, носильщики растекаются по боковым тропкам, и теряется всякая возможность держать всех в поле зрения на этом пересеченном рельефе. Увы, это нам дорого обходится. Уже в Читрале выясняется, что один незарегистрированный носильщик исчез в пути вместе с поклажей. Как всегда бывает в таких случаях, в пропавшем багаже были особенно необходимые экспедиции вещи: там были все наши рации. При подготовке и упаковке мы придерживались правила — помещать одинаковые предметы в разные тюки на случай возможной потери. Но рации были упакованы в один ящик, так как их отправляли самолетом во избежание длительной тряски в машине. Для похитителя украденные предметы не представляли никакой ценности. В горах их не продашь, а на базаре его тут же схватила бы полиция. Но для нас это невосполнимая потеря, весьма осложнившая нашу работу в горах…

После дней, проведенных в духоте и пыли дорог, подъем на седловину доставляет нам большую радость. Холодный, свежий воздух пахнет весной и влажной почвой. На склонах уже появились первые пятна чистой земли, покрытые коричневатыми остатками прошлогодних растений. Сквозь них уже пробиваются зеленые листочки и красно-фиолетовые звездочки примул. Выше вдоль тропы — группы сосен с длинными, шелковистыми иглами и кедры с продолговатыми шишками, которые стоят на ветках словно свечи на новогодней елке.

На трех тысячах метрах дует порывистый холодный ветер, разгоняя остатки серых туч. Наконец — седло! Здесь стоит несколько хижин и неизменная чайная. Видимо, летом, когда дорога свободна от снега, тут бывает довольно оживленно. На самом высоком месте седла вкопаны в землю два столба. Они, словно остатки разрушенных ворот, открывают перед нами проход в глубокую Ашретскую долину, сплошь покрытую зелеными лесами, с панорамой белоснежных гребней. Там — самый центр Читрала. Мы проходим через символические ворота и вступаем в эту обетованную землю альпинистов.

Тропа круто уходит вниз через снежное поле и пересекает опушку прекрасного хвойного леса, где столетние великаны соседствуют с поверженными временем, истлевшими стволами. Кроме сосен и кедров появляются удивительно стройные ели и пихты. Неожиданно буйная растительность служит лучшим доказательством того, что сюда, в Хиндурадж, еще проникают западные отроги муссона, несущего влагу. А уже далее, к северу, нас снова ожидает выжженная горная пустыня. Лес полон весенних ароматов, в особенности смолистого запаха хвои. Тропа, пробитая в заснеженном склоне, становится еще круче. Тысячей метров ниже, у пограничного поста Царат, снега нет и в помине. Навстречу нам появляются представители местной полиции и читралские пограничники. На шапках у них вместо государственного герба эмблема в виде головы горного винторогого козла. Выполняем необходимую формальность — регистрируемся в полицейской книге, а затем рассчитываемся с носильщиками. Дальнейший путь до деревни Ашрет нам предстоит проделать на двух джипах.

После зимы дорога во многих местах либо размыта водой, либо разрушена лавинами. Ни один даже самый легкий грузовик здесь не пройдет. Кажется, что это неосуществимая задача и для джипов. Техническое состояние машин таково, что невольно сомневаешься, можно ли использовать их даже на хороших дорогах. Однако плохое состояние машин и дороги компенсируется навыком и хладнокровием водителей и их помощников. Челночная перевозка людей и грузов до селения Ашрет, куда могут уже заехать легкие грузовики, продолжается до двух часов ночи.

Из глубоко врезанной долины потока Ашрет-Гол попадаем в широкую долину реки Мастудж. Мощное течение ее студеных ледниковых вод будет сопровождать нас несколько дней — весь путь до местечка Чптрал. Но прежде чем мы попадем на его улицы, перейдя деревянный, висящий на стальных тросах мост, а носильщики перенесут наши вещи, мы впервые увидим за селением Дрош вершину Тиричмир. Ледяной колосс сверкает на фоне неба, его главная вершина окружена венцом облаков, и кажется, что до нее рукой подать.

И вот мы в Читрале, поселке в долине реки Мастудж, со всех сторон окруженном высокими горами. Вдоль реки нагромождения скальных обломков как бы очерчивают расчищенную полосу местного аэродрома. Селение расположено на высоте 1574 метра над уровнем моря, вплотную подступающие к нему горы имеют 3500–5000 метров. Всего в трехстах метрах от конца взлетной полосы долину перегораживает скальная стена. Река пропилила в ней узкий каньон. Теперь нам понятно, почему в Читрал разрешено летать только при идеальной погоде, и мы в душе благодарим сотрудников пакистанских аэролиний, строго соблюдающих это правило.

Постоялый двор, в саду которого мы располагаемся, находится несколько выше по склону, над рекой. Отсюда отличный обзор, особенно в сторону массива Тиричмир. Его вершины сияют в небесах. От нас до них примерно 50 километров, зато пики его на 6200 метров выше того уровня, на котором мы сейчас находимся. Панорама оказывает на всех нас вдохновляющее действие, вызывает прилив сил и энергии. Но времени на эмоции нет. В Читрале мы окончательно расстаемся с техническими способами передвижения. Необходимо заново взвесить, перепаковать, увязать все наше имущество для погрузки его на спины шестидесяти пяти вьючных животных — мулов и ослов. Это не наши южноевропейские рослые ослы. Многие из нанятых здесь животных какие-то «полумерки». По величине они скорее напоминают крупных деревенских собак и совершенно скрываются под своей поклажей.

Трогаемся в путь. Время заполнено постоянным понуканием животных и переговорами с их хозяевами. Дорога проходит среди выветренных скал. Масса пыли. Каждый километр тропы, по которой тянется караван, достается большими усилиями. Когхози, Марой, Решун, Курагх, Драсан — названия, сохранившиеся в моем дневнике и обозначающие этапы нашего пути. Особенно запомнились места, где можно было умыться и набрать свежей питьевой воды. Изнуряющая жажда сопутствует нам постоянно. Местами тропа сужается настолько, что навьюченное животное не может по ней пройти. Приходится снимать груз и переносить его частями на собственных спинах. Переход кажется бесконечным, идем от восхода до заката. Из-за усталости людей и животных караван растянулся на многие километры. Между его началом и концом — пятичасовой интервал.

Долина реки Мастудж зажата среди выжженных сухих мертвых скал. Здесь уже ничто не напоминает о зелени лесов, которые провожали нас до седла Довари. Дно долины заполнено мощными речными наносами. Течение выработало в них ступенчатые террасы, на которых лепятся деревушки. Вся долина довольно плотно населена. Каждая деревушка издали выглядит как темно-зеленое пятно. Каждое селение — своего рода оазис, созданный руками тех, кто прорезал склоны системой оросительных каналов. Высоко в горах в них поступает живительная влага, она питает поля и спасает людей от наступления выжженной пустыни.

Деревня Драсан находится у южного подножия гребня, который отходит к востоку от массива Тиричмир. Мы должны пересечь этот гребень и спуститься в долину северного склона. Непосредственно над Драсаном расположено седло Зани (3900 метров), оно как бы ключ к дальнейшему подъему. В Драсане же заканчивается вьючная тропа, по которой мы двигались вдоль реки Мастудж. Снова надо перепаковываться. Вьючные животные дальше идти не могут, остается последняя возможность транспортировки — погрузить все на людские спины.

Высотный перепад между селением Драсан и седлом Зани составляет 1800 метров, а затем нам предстоит спуск примерно на 1000 метров, к селению Шатром. Двигаемся по террасированным полям, переползаем через ограды, высокие межи и оросительные каналы. Там, где хозяйничает человек, нас сопровождают заросли тополя, тутового дерева, орешника. Выше идет склон из сплошной мелкой осыпи и щебня, подниматься становится очень трудно. Вначале тропу еще окаймляют цветущие степные лилии, но затем склон начинает напоминать огромный отвал пустой породы. Тропка круто уходит вверх, мы фактически карабкаемся по осыпи. Солнце жжет натруженные спины. Наконец приходит избавление: мы достигаем высшей точки седла. Седло широкое, с полями снега и огромным каменным гурием. Здесь граница между двумя мирами. Позади осталась долина и в ней Драсан, Решун, Когхози и все остальные деревни, встречавшиеся нам по пути. По другую сторону гребня — неосвоенный мир природы, и лишь селение Шагром — единственное средоточие цивилизации, властвующее над диким окружением.

В прошлом вся эта территория не раз бывала причиной кровавых схваток. Наконец было принято соломоново решение: в каменную пирамиду на гребне замуровали коран, и с тех пор условная граница стала священной и неприкосновенной. В наши дни с обеих ее сторон приходят носильщики, и первые их шаги — к пирамиде, чтобы помолиться и оставить у ее подножия небольшое подношение. Так поступают и наши носильщики, а мы тем временем пользуемся возможностью насладиться первыми впечатлениями от свидания с гиндукушскими великанами. Слева — восточные склоны Тиричмира, великолепный ледяной Исторонал (7398 метров) и прямо против нас, на севере, — пик Сарагхрара (7349 метров). На юге под лучами солнца словно зеркало сверкают ледники массива Буни-Зом (6551 метр), венчающие самую высокую отметку гребней Хиндураджа. Где-то далеко на западе теряется седло Довари. Над Хиндураджем сейчас темные облака, над Гиндукушем — ясно. Наглядное доказательство того, что, расположенный южнее, Хиндурадж задерживает влагу, приносимую с юга, и ограничивает влияние западного отрога муссона, а все это приводит к формированию в Восточном Гундукуше климата горных пустынь. Перед нами, как на учебной схеме, проходит линия климатического раздела, обусловливающая также резкие изменения в растительном покрове и, конечно, в характере фауны. Таким образом, с седла Зани мы видим и зоогеографическую границу между восточной и палеарктической областями. Существо различий между ними весьма сложно и до сих пор выяснено не до конца.

Лагерь под Тиричмиром

Деревня Шагром буквально втиснута между гор. Сразу же за крайними жилищами поднимаются отвесные склоны из конгломератов. Разрушительное воздействие ветра, мороза и воды придало им самые причудливые формы. А над ними — громады основных гребней и пиков с гигантскими снежными полями и висячими ледниками.

У Шагрома много общего с деревнями Ваханской области. Все постройки одинаковы. Это низкие квадратные строения, сложенные из местного камня — он здесь основной строительный материал. Потолок, до которого легко достать рукой, состоит из деревянных балок (в основном из стволов тополя), перекрытых глиняной плоской крышей. Такой тип крыш используется там, где атмосферные осадки весьма скудны как летом, так и зимой. Окон нет, и внутри строения чувствуешь себя отрезанным от окружающего мира. Вся жизнь прячется за каменной оградой, и ничто не проникает наружу. Видимо, это еще усугубляется нашим появлением. Женщины все до единой спрятались в домах, немногие ребятишки наблюдают за нами издали, мужчины же вступают в контакт лишь для торговых переговоров.

Между тем Шагром претендует на то, чтобы в будущем стать одним из центров этой части Гиндукуша, как Цермат в Альпах. Действительно, каждый, кто стремится попасть с юга в наиболее высокие районы Восточного Гиндукуша, должен пройти через Шагром и здесь обеспечить себя носильщиками. Хотя каменная пирамида на седловине Зани давно положила конец распрям и спорам о границах Шагромской области, непримиримая позиция местных жителей сохранилась. Носильщики «с той стороны» не могут появиться в Шагроме. Приходится и нам примириться с этим, и потому надо опять сложить все вещи, расплатиться с людьми из Драсана и создавать новый караван.

Мужчины из Шагрома прекрасно сознают свое преимущество и затевают с нами своего рода игру в «кто — кого». Мы расположились неподалеку от деревни, у реки, на лужайке среди ив. Снаряжение сложено, мы устроились вокруг. Мужчины и подростки приходят и уходят. Постоят немного, осмотрят багаж, прикинут его вес. Когда их собирается небольшая толпа, начинают торговаться. Запрашиваются немыслимые цены. Это и в самом деле похоже на игру, как и всякая купля-продажа на Востоке: всем ясно, что вопрос только во времени, по истечении которого все решится к обоюдному удовольствию.

Однако не все руководствуются одним лишь расчетом. В лице Айадудина мы встретили совсем иное отношение к работе в экспедиции. Наверное, таково будет когда-нибудь новое поколение шагромских горных проводников и носильщиков. Он прибежал к нам навстречу через седло Зани к реке Мастудж с рекомендательными письмами от предыдущих экспедиций. Сейчас он уже высоко на леднике с передовым отрядом выбирает место для базового лагеря.

Шагромская долина имеет тот же характер, что и долины Ваханской области. И здесь нас окружают крутые конгломератовые склоны, переходящие в отвесные стены, отпрепарированные в виде естественных пирамид, башен, игл. Они сопровождают нас далеко за Шагром, до того места, где долина разветвляется: на север уходит долина Удрен, а перед нами лежит долина Тирич. В целом ландшафт этого района напоминает нижний отрезок Ишмурхской долины с его переходом от степи к полупустыне. Но здесь сказывается наличие большего количества осадков. Преодолевая гребни Хиндураджа, осадки несколько смягчают сухость климата.

Ранняя весна встречает нас своими красками. Вдоль тропы уже появились цветы, знакомые по Вахану: иван-чай, копеечник и масса других цветов, прежде всего стройных степных лилий.

Так же постепенно сменяется пояс конгломератов выходами кристаллических пород. Область литологического контакта находится на высоте, на которой в Ишмурхской долине природа осталась нетронутой. Здесь же нам попадаются на пути два летних временных поселения — Атак и Бандок. Таким образом, последним (и единственным в этой области) постоянным населенным пунктом остается Шагром. Однако здешние летние поселки — это не скопления пастушьих времянок, а скорее высокогорные деревни с полосками посевов зерновых. Жители Шагрома занимаются здесь сезонным земледелием.

Деревушка Атак остается в стороне над нами, а мы двигаемся по дну долины, вдоль полей, на которых зеленеют еще низкие всходы, ведь мы еще в Шагроме пересекли отметку 3000 метров. Приблизившись к селению Бандок, мы видим перед собой нечто вроде огромного хранилища строительных материалов. Домики-полуземлянки сооружены в основном из валунов, и только деревянные стойки, подпирающие плоскую крышу, напоминают о том, что это строения, а не просто груды камней. Чтобы добраться до отверстия, которое служит входом в дом, надо перебраться через каменную стенку. Жилые комнаты и помещения для коз и овец расположены бок о бок. В центре деревни жилища лепятся друг к другу, на окраине они стоят более свободно, и некоторые из них построены гораздо тщательнее.

Один из таких домиков принадлежит нашему носильщику Аджахану. Он приглашает меня в гости. Все его здешнее хозяйство состоит из загона для овец и коз и жилого помещения из двух комнат. В одной из них стены нет, и с этой стороны дома находится подобие веранды, где в хорошую погоду можно спать. Три человека могут сидеть здесь довольно свободно. Здесь же сложен весь полевой инвентарь — деревянный плуг и борона. Из передней светлой комнаты узкий проход ведет в темную часть дома, где находится очаг. Большой плоский камень заменяет стол, из камней поменьше сложено сиденье. Потолок — из толстых сучьев, переплетенных более тонкими, и все это промазано глиной. Аджахан показывает мне дом с традиционной гордостью хозяина, пригласившего приятеля в свою новую квартиру. В дополнение ко всему он дарит мне букетик герани, который засовывает за ленту моей шляпы.

Совсем недалеко отсюда — головная часть ледника. В отличие от ваханских деревень население здесь относительно густое, и обрабатываемые поля близко подходят к леднику. Долина более увлажнена и, видимо, когда-то имела больше растительности. В тех местах, где возникли селения Бандок и Атак, раньше был настоящий лес. Но это относится к давним временам, о чем свидетельствуют остатки выкорчеванных пней. Лес неудержимо погибал и вряд ли сможет восстановиться естественным путем. То же относится и к травяному покрову. Стоит появиться какой-нибудь зелени, как она немедленно исчезает в желудках овец и коз либо под серпом жителей. То, что не годится на корм скоту или в пищу крестьянам, употребляется как топливо.

Только в непосредственной близости от лобовой части ледника (3600 м) растительность сохранила свой естественный характер. Нас окружают труднопроходимые березовые и ивовые заросли. Носильщики отказываются двигаться дальше, да и нас привлекает эта последняя возможность привала с хорошим костром. Уже после предварительной разведки становится ясно, что сюда, в Шаньяк (так местные жители называют это место у ледника), мне придется вернуться на более длительное время. Это будет один из ключевых пунктов при изучении местной фауны.

На следующий день возникают осложнения с носильщиками. Все вьюки вдруг «потяжелели», кому-то не хватает ремней для закрепления груза — проще говоря, путь через ледник не вызывает никакого энтузиазма. Передняя часть ледника сильно разбита, поверхность выглядит как нагромождение гигантских глыб. Мы их обходим и попадаем на ледник со стороны боковой морены. Под ногами сплошь скальный осыпной материал, и лишь в редких местах сквозь него проглядывает чистый лед.

Из северной короткой боковой долины, ориентированной почти перпендикулярно к направлению основной долины, выходит мощный моренный вал. Ледниковый язык под ним не виден, возможно, он уже давно исчез. Это препятствие нам надо частично обойти, а местами перелезть через него. За ним находится выровненный участок шириной 200–300 метров. Он разместился между скальными стенами и телом ледника, который в этом месте не заполняет всю долину. Носильщики, ощутив под ногами твердый грунт, один за другим кладут багаж на землю. Остановка. Наконец снова трогаемся в путь. Примерно через час достигаем конца плоского участка. Сейчас мы на уровне слияния Верхнего и Нижнего Тиричского ледников, на высоте 4000 метров. Хотелось бы двигаться дальше, но носильщики один за другим уходят вниз. С нами остается только Айадудин. Приходится ставить базовый лагерь в этом месте.

На северной стороне долины прямо над базовым лагерем поднимаются почти отвесные скальные стены. Где-то наверху должно быть фирновое поле, питающее водой роднички, струящиеся по скалам. Более сильный родник, выходящий неподалеку от лагеря, образует небольшой водопад — он будет нашим «водопроводом». Талая же ледниковая вода, насыщенная песком и другими осадками, малопригодна для питья. Кроме северной стороны, закрытой от нас скальными стенами, на все остальные стороны света открывается гигантская панорама горных гребней. На топографической военной карте нет их названий, но местные жители называют их по-своему. С востока на запад следуют друг за другом Коно-Зом, Биндугул, Ратхени, Барумгул. На крайнем западе панораму завершает Гхулаши-Зом. Большинство же вершин остаются безымянными. Только Тиричмир нам отсюда не виден! Это парадокс! Совсем еще недавно, из сада постоялого двора в Читрале, он был перед нами как на ладони. Теперь же, находясь вблизи его подножия, мы его совсем не видим!

Бабочки над ледником

Мы пришли под Тиричмир на месяц раньше, чем в позапрошлом году в Ваханскую область, и это позволяет нам наблюдать наступление высокогорной весны. Ее признаки в изобилии окружают нас. Снежное поле, подходившее к самому базовому лагерю, постепенно сокращается и отступает. Поток талых вод, неторопливо текущий около палаток, на глазах превращается в бурную стремнину. Но самое поразительное происходит неподалеку, под базовым лагерем, где скальные склоны на северной стороне долины сменяются обширной крутой осыпью. Пропитавшись кое-где влагой от тающего снега, она сменяет в этих местах свой сероватый тон на зелень, сверкающую всевозможными оттенками. Когда мы приблизились, казавшийся сплошным зеленый ковер разделился на множество островков густой и сочной горной травы, проросшей среди камней. Между ними поднимаются целые пучки прекрасных цветов. Это прежде всего красно-фиолетовый первоцвет (Primula moorcroftiana), хорошо нам знакомый по Ваханской области. Правда, там мы встретили его пятьюстами метрами выше, и, видимо, поэтому растения были более низкорослыми. Под Тиричмиром они напоминают культивируемые примулы, а по размерам могут сравниться с ревенем. Мы видели его ниже, в нашем лагере у конца ледника, где он стал лакомой закуской для носильщиков, уничтоживших его стебли в мгновение ока.

Склоны над базовым лагерем расцвечены не только цветами примул, но главным образом и листьями, окраска которых переходит от желтой к красно-фиолетовой. Растет здесь также иван-чай, а в углублении между камнями цветет желтая цезальпиния, мерцают белые звездочки минуарции. Места, постоянно увлажняемые родниковыми водами, сплошь покрыты кустиками эдельвейсов. И над всем этим порхают первые бабочки. Хотя под нами течет ледник, а вокруг громоздятся ледовые вершины, сейчас лето, а с ним под Тиричмир пришла пора бабочек. Как только хоть на минуту стихнет холодный ветер и выглянет солнце, бабочки начинают резвиться в воздухе, как где-нибудь у нас над цветущим косогором.

Поэты, воспевая хрупкую красоту бабочек, называют их вестницами солнца и тепла. Вместе с тем как раз в самых высоких частях азиатских высокогорий бабочки являются наиболее характерными представителями мира насекомых, обнаруживающими огромное множество приспособлений к высокогорным условиям жизни.

В Восточном Гиндукуше до сих пор находка бабочки как бы драгоценный камешек, который может помочь составить представление о целой друзе. В других частях азиатского высокогорья бабочки уже настолько хорошо изучены, что можно обсуждать и некоторые вопросы их экологии. Это относится, например, к индийской части Гималаев, откуда можно ряд сведений перенести и под Тиричмир.

Если выше границы леса (3900 метров) было обнаружено 400 видов насекомых, то 23 процента их составили бабочки. Среди остальных видов большую группу образуют жуки. Веснянки, двукрылые и ногохвостки не столь многочисленны, хотя их представители обитают на больших высотах в нивальном и ледниковом поясах. Иногда появляются выше границы леса и представители других групп: однодневок (эфемерид), уховерток, клопов, сетчатокрылых, ручейников и пальцекрылок, но они играют менее значительную роль в общем составе насекомых и наиболее типичны для участков, непосредственно примыкающих к границе леса.

Почти половина высокогорных видов бабочек обитает в поясе между 3000 и 4000 метрами. Четверть из них характерна для высот 4000–5000 метров, а язон (Parnassius ассо) был обнаружен в индийских Гималаях на высоте 5800 метров. Эти высотные рекорды, конечно, обусловлены целым рядом экологических факторов. Например, большая часть горных видов бабочек, живущих ниже верхней границы леса, имеет два поколения в год — весеннее и летнее. В поясе выше границы леса в условиях короткого лета развивается лишь одно поколение. Гусеницы высокогорных бабочек также хорошо приспособлены к суровым условиям. Они обитают на поверхности почвы или под камнями — после того как выходят из яичек, отложенных в скальных трещинах или между камнями, но только не на растениях, которые служат пищей гусеницам. Ряд гусениц питаются лишайниками. Есть и полифаговые (всеядные) гусеницы.

В высокогорном поясе выше границы леса до сих пор было обнаружено 13 семейств бабочек, в том числе значительное количество парусников, павлиноглазок и белянок. Если попытаться ответить на вопрос, какие виды бабочек наиболее типичны для данного района, то скорее всего можно назвать язонов. Род язон (Parnassius) хорошо известен как типичный обитатель высокогорья (так, вид Parnassius apollo является украшением и наших Высоких Татр) и встречается в довольно высоких северных широтах, например на Шпицбергене. Благодаря высокой приспособляемости язо-пов образовалось много ярко выраженных местных подвидов. Они существуют лишь в областях их формирования, то есть являются эндемиками. Подвиды язона можно считать четко определенными группами, отвечающими географическим и экологическим условиям отдельных природных регионов. Из них наиболее типична для центральноазиатского высокогорья прежде всего группа подвидов язона Parnassius delphius, встречающихся на высоте 5000 метров, а затем группы подвидов, принадлежащих к Parnassius jacquemonti, Р. simo и Р. stoliczkanus.

Взрослые язоны, садясь на цветы, отдыхают на них с раскрытыми крыльями, что еще более выявляет их чудесную окраску. Как правило, просвечивающие крылья имеют белый фон с темными пятнами и прожилками, на задних крыльях — красные глазки. Гусеницы язона, напротив, темные, живут в затененных местах, часто прямо под камнями. Представители семейства белянок составляют примерно пятую часть всех высокогорных бабочек. Среди них выделяется желтянка из рода Colias, принадлежащая к эндемикам. Большую группу составляют нимфамиды — представители родов Argynnis, Erebia, Karanasa, Vanessa и др.

Поймать бабочку, порхающую над крутыми склонами, довольно сложно. В таких условиях рельефа крылья, даже крылья бабочки, намного более совершенное средство передвижения, чем человеческие ноги. На успех можно рассчитывать лишь ранним солнечным утром, когда первые лучи уже пробудили бабочку, но мускулы ее еще скованы холодом и движения ограниченны. В середине дня охота почти безнадежна.

Несмотря на то что изучение бабочек не является нашей основной целью, мы не можем не воспользоваться тем, что цветущие склоны вблизи расставленных нами ловушек привлекают большое количество этих насекомых, что позволяет собрать солидную коллекцию для Национального музея в Праге. Конечно, не обошлось без язона вида Parnassius jacquemonti, который встречается в азиатских высокогорьях от Афганистана до Китая. В этом гигантском ареале существует до 30 местных его подвидов. Экземпляр язона, добытый в районе Тиричмира, ближе всего к подвиду Р. jacquemonti nuksanicus, описанному тридцать лет назад в горах Афганистана. Из видов, о которых я говорил выше как о типичных для высокогорья, в коллекцию вошли желтянки из рода Collets: С. eogene eogene и С. erate lativltta, известная также в Северо-Западных Гималаях.

Из нимфамид мы обнаружили вид Aglals cashmlrensis, из семейства глазчаток — вид Paralasa manioides, голубянки были представлены видами Polyonvnatus sarta sari aides, Р. stoliezkana. Встречается здесь также вид Stammodes pauperaria pamphilata.

Некоторые здешние виды бабочек аналогичны встреченным в Вахане, у других много общего с бабочками Памира, и у всех выявляется принадлежность к палеарктической зоогеографической области, к фауне умеренного пояса Азии.

…Лето в разгаре. Ближние и дальние окрестности базового лагеря досконально обследованы нами. Изучен характер растительного покрова, определены обитающие здесь мелкие грызуны и их паразиты. Настало время искать ответ на вопрос: до каких высот под Тиричмиром распространяется жизнь? Ведь в долине Ишмурх мне удалось обнаружить мелких грызунов и вообще прекрасные образцы высокогорной природы на 500 метров выше, чем я до сих пор имел возможность наблюдать их здесь.

Спортивная программа также постепенно приближается к своей кульминации. Трасса подъема по Верхнему Тиричскому леднику проложена и обеспечена рядом промежуточных лагерей: «двойка» на высоте 5500 метров, третий лагерь — 6000 и в процессе организации «четверка» на высоте 6500 метров. Могу и я со своей научной программой двинуться выше.

Высотный лагерь номер один разбит на ледниковый морене, там, где ледник круто изменяет направление от меридионального к широтному. Над лагерем вздымается грандиозная ледяная ступень, украшенная «кающимися грешниками». Под влиянием солнца и других метеорологических факторов на поверхности ледника возникают столбовидные образования, временами напоминающие процессию согбенных кающихся грешников в длинных, наброшенных на голову капюшонах. Обычно подобные формы не превышают несколько десятков сантиметров, но на крутом леднике над нашей «единичкой» они выше человеческого роста и очень разнообразны. Есть среди них и похожие на деревья с ветвями, отягощенными наледью, другие вызывают в памяти старинные канделябры. В просветах между ними открывается прекрасная панорама Верхнего Тиричского ледника, а высоко в северной части горизонта виден массив Ношак, по которому на картах проходит линия, разделяющая Пакистан и Афганистан. В то же время Ношак является высшей точкой Афганистана.

После крутого подъема попадаешь в мир Арктики. Обширные плато белого льда переходят в снежные поля на склонах долины. Кажется, что двигаешься по равнине и даже спускаешься, на самом же деле неуклонно поднимаешься вверх. Все одинаково бело, и оттого возникает этот оптический обман. Обрушившиеся на ледник крупные обломки скал лежат мертвой массой, засыпанные снегом. Нигде ни островка земли, свободной от льда, ни уголка, где могло бы существовать что-либо живое. Лишь пятна лишайника па оголенных камнях.

И все-таки! Прямо на поверхности ледника в его трещинах я вижу черных пауков. Пальцы коченеют, когда я ловлю их и вместе с кристалликами льда сую в банку, а в это время другие пауки стремительно убегают и скрываются в ледниковых трещинах. Если на поверхности ледника появляются летающие насекомые, то ясно, что их занесло сюда ветром. У пауков же (учитывая и их размеры) подобная возможность отпадает. Тем более интересно их присутствие на высоте 5500 метров. Впоследствии в тишине лаборатории зоологического факультета Карлова университета в Праге было установлено, что обнаруженные нами пауки принадлежат к неизвестному до сих пор виду, получившему название Evipella nigerrima.

В присутствии пауков непосредственно на леднике нет ничего необъяснимого. В мире насекомых есть аналогичные явления. Встречаются виды, живущие, как правило, прямо на снегу и на льду или же по краям тающих снежных и ледниковых полей.

Индийский зоолог М. С. Мани, крупнейший современный специалист в области изучения высокогорных, в особенности гималайских, насекомых, выяснил на основании обширной коллекции, собранной в индийских Гималаях, как развивалась фауна насекомых в высокогорье. Истоки ее возникновения можно проследить, обратившись к фаунистическим элементам предгорных областей Центральной Азии.

Ранние фазы развития были, по всей вероятности, связаны с переходом равнинных лесных форм в горные лесные формы. Переход этот, видимо, сопровождал процессы образования горных систем. По мере поднятия гор настолько изменялись общие экологические условия, что древесные формы и часть остальных растений должны были отступить. Образовалась верхняя граница леса — важный экологический рубеж, выше которого сохранились лишь те формы, которые сумели адаптироваться. Для этого цикл их развития должен был измениться и протекать с большей скоростью и в наиболее благоприятные сезоны года. Во многих случаях необходимо было найти дополнительные источники питания, особенно это касалось травоядных животных.

С увеличением высоты над уровнем моря условия жизненной среды становились все более суровыми. Насекомые были вынуждены уйти с поверхности почвы и укрыться в трещинах, под камнями или в верхних горизонтах почвы. С этим связаны некоторые изменения, происшедшие в строении их тела. Новые формы стали мельче, многие перестали летать, следствием чего стала частичная или полная потеря крыльев. Возникли новые, высокогорные виды, своим обликом и образом жизни отличные от исходных видов предгорных лесов. Весь этот процесс, измеряемый целыми геологическими эпохами, протекал более или менее параллельно с поднятием горных систем.

Однако приведенная схема развития многократно изменялась и усложнялась под влиянием местных условий, и прежде всего вследствие различной степени оледенения новых гор. Центральная Азия также испытала ряд ледниковых периодов. Правда, оледенение здесь никогда не достигало таких размеров, как в Европе. В эти периоды в большей части Центральной Азии преобладали аридные условия, что препятствовало образованию обширных накоплений ледниковых отложений. Покрытые льдом территории и мощные долинные ледники развивались на высоких горах и высокогорных плато. Над ледниками вздымались обширные нунатаки — обрывистые скальные участки, не покрытые льдом, которые оставались островами-убежищами флоры и фауны среди ледяного моря.

Таким образом, оледенение способствовало сокращению ареалов распространения высокогорных насекомых, и существовавшие более или менее монолитные популяции оказались рассеянными в виде небольших, в основном полностью изолированных групп на нунатаках. По мере отступления ледников некоторые группы расширили сферу обитания, другие же продолжают изолированно существовать и в наши дни. Мир насекомых в высокогорье в настоящее время относительно молод, и процесс его дифференциации еще далеко не завершен. Длительное пребывание популяций подвидов в изолированных условиях высокогорий и приспособление к изменяющимся условиям окружающей среды привели к дальнейшему усилению различий между подвидами вплоть до образования самостоятельных видов.

В третьем лагере, на высоте 6000 метров, в самой верхней части долины Верхнего Тиричского ледника меня ждал сюрприз: прямо в лагерь прилетела бабочка-крапивница. Безусловно, ее занес сюда ветер, но так или иначе, это стало высотным рекордом для экспедиционной коллекции.

Я поднялся на скалистый гребень над третьим лагерем, чтобы окинуть взглядом всю долину, изучение которой было одной из наших задач. Повсюду — только снег и лед…

Снова снежный барс

Прошло уже немало времени с того момента, как мы впервые вступили на Тиричский ледник. С тех пор здесь произошло много перемен. С переходом весны в лето ледник словно состарился. С его поверхности исчезло белое снеговое покрытие, по которому еще совсем недавно можно было довольно легко спускаться на лыжах, как по арктическому плато, вплоть до первого высотного лагеря. Ледник посерел, поверхность стала грубозернистой, проявилась каждая неровность, открылась малейшая трещина. Палатки в лагерях пришлось переставить Участки льда под ними, прежде тщательно утрамбованные, оказались сплошь в ямах и горбах, так что спокойно лежать стало невозможно, да и вытаявший снег освободил наши «якоря», сделанные из консервных банок, к которым крепились шнуры от палаток.

К середине дня поверхностный слой льда размокает, по нему местами бегут ручьи. Кое-где образуются лужи, а иногда и целые озерки. Самые большие изменения, разумеется, происходят в нижнем участке ледника. Обозначенную нами трассу подъема в одном месте полностью размыло бурным потоком.

Наступило время возвращаться обратно в базовый лагерь — к ловушкам, к нашей полевой лаборатории — и окончить раздел исследований нижней части ледника. Спуск с шеститысячной высоты третьего лагеря ко второму недолог, особенно если дождаться послеполуденного времени, когда трасса окажется в тени и размокшая поверхность ледника затвердеет.

Долго тянем с выходом, но наконец около пяти часов мы с Вильдой Геккелем на трассе. Дорога очень хороша. В резко похолодавшем воздухе пар вылетает изо рта, покрывая инеем усы и ворот свитера. Подошвы горных ботинок и острия лыжных палок, на которые мы опираемся, скрипят на твердом снегу. В тени снимаем защитные очки и наслаждаемся естественными красками, не измененными фильтрами стекол. В глубине под нами сгущаются темно-синие тени, но протянувшийся перед нами на горизонте Ношак еще полностью освещен. Ближе к вечеру его искристый ледяной и снежный убор отражает последние розовые лучи, резко контрастируя с темнеющем небом.

И вдруг в тот момент, когда Вильда обращает мое внимание на красоту ледникового озерка, под нами рушится снежный мост, по которому проходила протоптанная тропа. К счастью, проваливаемся каждый одной ногой. Я правой, левая остается странно подогнутой на поверхности. Осколки льда гремят в трещине глубоко под нами. На животах ползем в сторону от трещины. Думать о боли в ноге нет времени. Она дает о себе знать уже в лагере: целую ночь не могу уснуть из-за поврежденного колена.

На следующий день при спуске с «двойки» к «единичке» моим напарником идет кинооператор. С опухшим коленом я порядочно неуклюж, и, видимо, поэтому повторяется вчерашняя история с трещиной. Однако сегодняшняя трещина больше. В образовавшемся подо мной проломе остаюсь висеть только благодаря рюкзаку за спиной. В ушах долго стоит грохот от падающего в глубину льда. Оператору удается избежать неприятностей. К счастью, еще светло, и можно постараться дотащиться до темноты к базовому лагерю. Товарищ настаивает на том, чтобы я шел с ним немедленно, опасаясь, что за ночь колено распухнет еще больше.

Дорога плохая, нога болит, и каждый следующий шаг — проблема. Но останавливаться нельзя, чтобы не быть застигнутыми темнотой на леднике. Тяжелый груз и боль в колене выматывают все силы. Наконец выходим с ледника на боковую морену, и я присаживаюсь у водопада, который служит лагерным «водопроводом». До палаток уже близко, и хочется к ним подойти, а не приковылять.

Сидим тихо. В какой-то момент в сумерках бесшумно, как тень, мелькнула пищуха. Это похоже скорее на видение, чем на реальность, но я уверен, что не ошибся. Значит, они здесь живут! Мы долго и безрезультатно их искали, высматривали хотя бы их следы в виде характерных кучек помета в укрытиях под камнями. Н вот сама пищуха является на расстояние выстрела. Необходимо срочно подлечить ногу и завтра же выйти на охоту.

Лучшее время для охоты на пищух — минуты перед наступлением сумерек. Договариваюсь с Павлом о том, что завтра мы с ним придем на свидание с пищухой именно в это время. Пищуха тоже не подвела. Десять минут — и она у нас в руках. Если и в Вахане добыть пищуху было ценным достижением, то чем же стал для нас этот единственный экземпляр, полученный под Тиричмиром!

И еще одну неожиданность преподносит нам ледник — следы снежного барса. Там, где соединяются языки Верхнего и Нижнего Тиричских ледников, их боковые морены в результате взаимного давления изогнулись. В одном из широких изгибов образовалась ровная поверхность, пересекаемая водным потоком с Верхнего ледника. Колебания уровня воды привели к образованию на этой поверхности наносов тонкого песка. Барс как бы расписался на идеально отшлифованной поверхности цепочкой своих следов. Они отчетливо просматриваются на тонком песке. Плохо, что у меня нет с собой сантиметра. Приходится воспользоваться шнурком от экспонометра. Следы идут ровно, по одной линии, долго чередуясь так, что два располагаются близко друг к другу (расстояние между ними равно 15 сантиметрам), а затем следует разрыв примерно в 50 сантиметров. Судя по скорости, с которой приземный ветер сглаживает песок, следы явно свежие, не более получасовой давности. Нужно поспешить с фотографированием, пока они так отчетливы.

Барс, по-видимому, соскочил с каменного обломка морены, прошел через котловинку и снова исчез среди камней. Таким образом, следы идут «из ниоткуда в никуда». Поскольку они такие свежие, лучше не затевать преследования. В Вахане мы встретились с барсом почти нос к носу, и тогда я мог с минуту наблюдать эту «редчайшую и наименее известную из крупных кошек на свете». Сам я не поклонник сильных выражений, эти поэтические слова я позаимствовал у американского зоолога Г. Б. Шаллера, который в другой горной области Читрала в 1970 году имел возможность в течение довольно длительного времени наблюдать барса. Через четыре года после нашей экспедиции Шаллер в сборнике Американского географического общества опубликовал свои первые фотографии снежного барса, снятые непосредственно в природе. Там же были помещены и снимки следов.

Шаллер напал на следы барса на высоте около 3300 метров. Чтобы привлечь зверя, в качестве приманки были использованы козы, однако две недели прошли безрезультатно. Но вот как-то ранним утром ученый увидел, что над местом, где была привязана одна из коз, кружит стервятник. Около убитой козы находилась самка барса. Она оставалась поблизости около недели, время от времени возвращаясь к своей добыче. Так Шаллеру удалось сделать свои уникальные фотографии.

Барс охотится по ночам и в одиночку. В Гиндукуше, Гималаях и других горных странах Центральной Азии он бродит среди скал, забираясь на высоту до 5500 метров. По мнению защитников природы, существование снежного барса в настоящее время находится под угрозой. Никто не знает, сколько барсов сейчас живет на свете. В зоологических садах мира их меньше сотни. Международная федерация торговли мехами обратилась к своим членам с призывом прекратить добычу и торговлю шкурами барсов. Однако туристы в Пакистане и Индии продолжают нелегально покупать шкуры барса, и будущее этих зверей пока сулит мало утешительного.

Я, к сожалению, не смог раздобыть для приманки козу, как это сделал Шаллер, так как единственная коза, которой мы располагали в базовом лагере, незадолго до появления следов барса превратилась в отличный, остро приправленный гуляш. Коза паслась на свободе и однажды забралась на неприступный скалистый склон над базовым лагерем, откуда не могла спуститься. Помочь ей не было никакой возможности — и пришлось снять ее выстрелом. Может быть, она и привлекла барса к лагерю? Или он же и загнал ее на скалы. Во всяком случае следов барса больше не появлялось…

По сравнению с Ваханской областью позвоночных животных в области Тиричмира весьма мало. Использую весь свой опыт, в том числе почерпнутый в долинах Ишмурх и Чап-Даррах, но не могу обнаружить следов сурков. Айадудин, который остался нашим единственным верным помощником и носильщиком в высокогорье, утверждает, что он охотник. На вопрос, есть ли здесь сурки, отрицательно качает головой. Он знает этих зверьков по другим местам. В этой долине тишину ни разу не нарушил их характерный пронзительный свист. Что касается горных козлов, то я как-то нашел один скелет на дне небольшой долинки. Видимо, животное погибло под лавиной.

Неважно обстоит дело и с мелкими грызунами — основным предметом наших интересов. За несколько дней удается получить и обработать всего лишь два экземпляра, и это при громадном количестве ловушек. Немудрено повесить голову от соотношения количества расставленных в окрестностях лагеря ловушек и числа пойманных экземпляров. Оно весьма неблагоприятно — 1: 600!

И все это несмотря на достаточное количество травы! На лужайках среди осыпей над базовым лагерем ее больше, чем во всей Ишмурхской долине, а мелких грызунов так мало. При этом нельзя сказать, что мы не находим следов их пребывания. Правда, следы большей частью старые: крупные кустики прошлогодней травы частично обглоданы, а среди обломков сухих стеблей в пустотах между камнями можно обнаружить и какие-то намеки на звериные тропки. Однако ловушки с приманкой из ядер орехов, сухих фруктов и кусочков пропитанного маслом фитиля остаются неизменно пустыми.

Безусловно, на результатах отлова сказывается время года. Исследования на здешних высотах мы начали весной, когда можно встретить только переживших зиму мелких грызунов прошлогоднего поколения. Их немного, как в это же время в Средней Европе даже в биотопах с обилием корма и хорошим укрытием. Вместе с тем наличие только взрослых особей имеет определенное преимущество при научных исследованиях, так как позволяет правильно определить все физические данные животных. Кроме того, в это время года еще используются зимние норы, полные паразитов, что для нас крайне важно.

В отловах вблизи базового лагеря преобладают специфические высокогорные полевки — наши старые знакомые по северной, афганской, части Гиндукуша. Между ними попадаются и серые хомяки, которые на севере встречались лишь около деревни Ишмурх, в долине реки Аб-и-Пяндж (2750 метров) Под Тиричмиром они обнаружены нами на высоте более 4000 метров, что является высотным рекордом для этого вида.

Мелкие грызуны из окрестностей базового лагеря преподнесли нам главный сюрприз уже в Праге при подробном микроскопическом исследовании их внутренних органов. Когда препараты их легких, печени, селезенки и почек попали под микроскоп в виде тончайших срезов, измеряемых тысячными миллиметра и окрашенных специальными красителями, в легких двух полевок, пойманных на высоте 4080 и 4100 метров, обнаружились крохотные тельца, напоминающие по форме яйца червей. Аналогичные тела обнаружил за семь лет перед тем в легких некоторых живущих в природе американских грызунов зоогеограф В. Л. Эллисон. Тогда было установлено, что это своеобразный продукт паразитического грибка, названного Emmonsia cressens. Поскольку округлые формы, которые этот грибок принимает в своей паразитической стадии, называются адпаспорами, заболевание диких грызунов получило название «адиаспиромикоз».

Открытие это привлекло к себе внимание во всем мире, в том числе и в Чехословакии. Через три года после Америки адиаспиромикоз у мелких грызунов был обнаружен в ЧССР, где ученые занялись изучением этого интересного явления.

Оказалось, что грибок существует в двух формах, или стадиях. В зимней стадии он имеет волокнистый характер, а питательной средой для него является разлагающийся органический материал в норках грызунов. В холодное время года грибок растет медленно, зато бесперебойно производит споры. Как только при вдыхании они попадают в легкие грызуна, происходит их трансформация во вторую стадию — адиаспоры. В зависимости от их количества пораженное животное-хозяин либо погибает, либо ослабевает настолько, что легко воспринимает любую инфекцию из-за потери сопротивляемости. Если больное животное станет добычей более крупного хищника, то через пищевой тракт последнего адиаспоры пройдут, не претерпев изменений. Вместе с пометом они могут быть занесены в удаленные места. При понижении температуры во внешней среде адиаспоры начинают прорастать, снова переходя в зимнюю, волокнистую стадию, производящую споры. Тем самым замыкается цикл развития грибка. Теперь может быть заражено новое животное. Возникает вопрос: только ли мелкие грызуны становятся жертвами этого паразитического грибка? И что будет с человеком, если он вдохнет пыль, содержащую инфекцию?

Эти вопросы стояли перед наукой и тогда, когда мы обнаружили адиаспиромикоз у полевок из долины Тирич. Первая находка в этой части Азиатского материка (ранее адиаспиромикоз мелких грызунов был обнаружен в Японии, Корее и Закавказье), к тому же в девственной природной среде, могла сравниться с открытиями мирового значения.

Все значение этого открытия было оценено несколько лет спустя. В 1969 году в Чехословакии был установлен первый случай заболевания человека адиаспиромикозом. К счастью, свойства возбудителя были уже известны и больного удалось полностью вылечить. А через три года после этого коллектив сотрудников Института паразитологии Чехословацкой академии наук был награжден Государственной премией за результаты, полученные при изучении адиаспиромикоза и разработку методов борьбы с заболеванием, что способствовало охране здоровья людей.

Но вернемся под Тиричмир. Лужайки на склонах к северу от базового лагеря явили нам прямое свидетельство того, что именно здесь, среди нетронутой природы, начинается долгий путь инфекции, который может привести ее на улицы наших городов. Еще раз мы убедились в практическом значении работы паразитологов в отдаленных уголках гор Центральной Азии. Неизбежно напрашивается и вывод об опасности, угрожающей альпинистам не только при неверном шаге или при падении лавины. Адиаспиромикоз мелких грызунов под ледником Тирич не менее опасен, чем чумная блоха в долине Чап-Даррах.

Шаньякская идиллия

Мы заканчиваем исследования в районе слияния обеих ветвей Тиричского ледника и готовимся покинуть базовый лагерь. Остается последний пункт программы — спуститься к воротам ледника и обработать нижний участок долины. Однако мы не можем немедленно начать спуск. Заканчиваем обработку полевого материала, но главное, ждем известий сверху, где в это время решается исход восхождения, предпринятого нашими альпинистами. Из базового лагеря не виден ни Тиричмир, ни хотя бы один из наших высотных лагерей. К тому же у нас нет радиостанций. Все это вынуждает нас находиться в роли пассивных наблюдателей.

Погода отличная, небо по целым дням ясное, облака появляются лишь в нижней части долины, у конца ледника. Так что с этой стороны неприятности не грозят. Все наши в хорошей форме, за исключением Ирки Машека, но и он поправляется после воспаления легких. Так что успех альпинистов целиком зависит от их способности преодолеть сложность новой трассы подъема.

Наконец известие! Наш флаг развевается на верхней точке Тиричмира, на высоте 7706 метров! Впервые сюда поднялись норвежцы в 1950 году, и вот вторыми достигли вершины, пройдя по новой трассе, чехословацкие альпинисты: Червинка, Галфи, Яшковский, Шмида и Урбанович. Никогда до сих пор не развевался наш флаг так высоко. Но этим дело не ограничивается. Четверка Червинка — Галфи — Шмида — Урбанович совершает еще один подвиг: впервые достигает вершины Западного Тирича (7487 метров).

Атмосферу тех дней лучше всего передают слова Мирека Яшковского. Он рассказал о своих впечатлениях при первой же нашей встрече в базовом лагере, и я записал его рассказ, слегка отредактировав лишь несколько фраз. Вот этот рассказ.

«…Восемнадцатого июля на рассвете мы выступили из лагеря на высоте 6500 метров, где провели ночь. Стояла отличная морозная погода. С гребня, на котором расположен лагерь, мы должны были спуститься в неглубокий цирк и пройти по нему к противоположной, западной, стене Тиричмира. В цирке было много свежего снега, и у некоторых из нас от сильного мороза начали подмерзать пальцы ног. Поначалу мы не обращали на это внимания и размеренным шагом продолжали подниматься по заснеженному склону, на котором местами образовались плотные, твердые надувы.

Добравшись до преграды из сераков, которая пересекала склон, мы были вынуждены остановиться, так как Шмида совсем не чувствовал пальцев ноги. Стали усиленно массировать ногу, стегали веревкой, чтобы усилить кровообращение, но главная надежда была на появление солнца и ослабление мороза. Затем снова начали потихоньку двигаться дальше, но сильное утомление, связанное с недостатком кислорода, буквально связывало нам ноги, так что за время подъема на длину одной веревки (40 метров) мы должны были четыре раза отдыхать.

Рельеф перешел в ледово-скальный, и по нему мы постепенно приближались к одному из труднейших участков подъема — отвесному скальному желобу высотой сто метров. Первым его преодолел Шмида, за ним остальные. Это отняло у нас много сил и времени. От устья желоба к Западному седлу (7250 метров) мы добрались по ледовому кулуару уже в наступившей темноте. Здесь мы поставили одну трехместную палатку и, втиснувшись в нее впятером, провели мучительную ночь.

Ранним утром 19 июля мы покинули палатку и двинулись к главной вершине. По ледяному склону поднялись с седла на гребень. По нему, то по льду, то по скалам, с мужеством отчаяния понемногу поднимались вверх. Неожиданно перед нами на гребне возникла гигантская башня, похожая на один из пиков в Татрах. Так как на нее можно было взойти, лишь преодолев отвесно поднимающийся гребень, а мы уже находились на высоте около 7500 метров, то решили избежать этого подъема и траверсировать стену башни с севера, чтобы найти более приемлемый путь по другую ее сторону. Скала оказалась страшно хрупкой, таких хрупких скал я прежде нигде не встречал. Она крошилась, как пряник. Приходилось выбирать места, сцементированные льдом. Медленно, осторожно продвигались мы по этому ненадежному пути, в результате чего потеряли много времени. Подумывали даже о том, чтобы вернуться: ведь мы не взяли с собой бивачного снаряжения. Однако, закончив траверс «башни», мы все-таки оказались на более легком участке. К вершине вел ледяной желоб с торчащими кое-где обледенелыми скальными блоками. Где по желобу, где по обрамляющему его скальному ребру мы относительно быстро добрались до осыпи под вершиной. Здесь мы развязали связки и с интервалом в двадцать метров поднялись на обширный ледяной купол вершины Тиричмира.

Панорама с вершины открывалась фантастическая! Вокруг простирался необозримый океан гор. Лишь восточную сторону горизонта затянули облака. Летний муссон в массиве Каракорума не дал сбыться нашей мечте — увидеть отсюда кашмирские восьмитысячники. Было уже пять часов вечера, и нас ожидал тяжелый спуск по той же трассе к палатке на Западном седле…»

После второй ночевки па седле, на высоте 7250 метров, дождавшись, когда мороз несколько спал, Червинка, Галфи, Шмида и Урбанович приготовились к выходу на вершину Западного Тирича, на высоту 7487 метров. Гребень, по которому двигалась четверка, можно сравнить с ледяным ножом. Приходилось вырубать ступени для шагов с каждой стороцы «лезвия». Необычайно сложная экспозиция: склоны с обеих сторон обрываются на глубину 2500–3000 метров. Гребень в среднем имеет уклон 60 градусов, но есть и участки совершенно отвесные. На такой высоте подъем, при котором ради каждого шага приходится делать не менее десяти ударов ледорубом, выматывает все силы. Длина острого гребня около 450 метров. Преодолев его, четверка вышла на плато, по которому добралась до подножия собственно пика, возвышающегося над плато еще примерно на 100 метров. Вершина пика до того остра, что отдохнуть на ней четверке победителей оказалось невозможно. Так они и сидели — верхом па острие, а под ногами темнела бездонная пропасть.

Однако нужно было спешить, чтобы до наступления темноты успеть спуститься к палатке, на отметку 7250 метров. Ночь в переполненной палатке прошла почти без сна, и после нее спуск к следующему лагерю (6500 метров) был также задачей нелегкой. Нужно было восемь раз перебросить на всю длину четырехсотметровый страховочный шнур.

После двух одержанных побед все спустились в базовый лагерь, чтобы немного восстановить силы. Но уже через неделю штурмовые высотные лагеря снова ожили: вторично покорена вершина Дир-Зом, на которую выходили наши альпинисты еще в период акклиматизации, а затем совершено первое восхождение на вершину Агхар-Зом (6230 метров). Наконец, все лагеря свернуты, и их снаряжение спущено вниз. Осталась лишь палатка на седле, на высоте 7250 метров; ее прочно закрепили на льду, чтобы она могла противостоять шквальным ветрам. Наверное, ею воспользуется японская экспедиция, которая прибыла через две недели после нас к месту слияния Нижнего и Верхнего Тиричских ледников. Японцы решили повторить наши рекорды и шаг за шагом организуют свои штурмовые лагеря на наших бывших стоянках.

* * *

В это время мы с Павлом Редлем уже находимся в Шаньяке. Это островок зелени у конца ледникового языка. Несколько раз мы ходили в базовый лагерь и возвращались обратно: носильщиков у нас нет, а для создания солидной полевой лаборатории нужно перетаскать порядочно багажа. Наша палатка стоит неподалеку от того места, где мы впервые ночевали всем караваном, когда двигались в горы. С тех пор здесь многое изменилось. Свежие стебли ревеня, которые тогда с таким наслаждением поедали наши носильщики, к этому времени высохли, как и другие травянистые растения. Единственная свежая зелень — это заросли ив и берез, рассеченные языками скальной осыпи на отдельные полосы. Местами они напоминают настоящий лес. На пнях растут трутовики, под густыми ветвями прячутся нежные млечники телесного цвета и мелкие рядовки. Среди наших микологических находок есть и пара подберезовиков, таких же крупных и душистых, как в лесах Чехословакии.

Рощицы перемежаются ковыльными лужками. Светлые шелковистые метелки постоянно колышутся при самом легком ветерке и, пронизанные лучами солнца, напоминают опустившееся на землю покрывало из тумана. Дни и ночи стоят теплые. Все дышит спокойствием. После недель, проведенных на леднике, мы словно отдыхаем в санатории. Исчезла нервозность, которая проявлялась в последние недели в излишне резком обмене мнениями. Конечно, она объяснялась усталостью и стрессом из-за длительного пребывания на высоте. Очевидно, это естественная реакция организма на определенные жизненные условия. К сожалению, в большинстве книг, рассказывающих об экспедициях и об альпинизме, об этом не упоминается, и это очень плохо. Люди в них изображаются схематичными и безликими, словно все они вышли из-под одного штампа.

С Павлом мы всегда в добром согласии. Иначе и быть не может! Мы провели вместе столько полевых работ в Чехословакии и экспедиций в горах Юго-Восточной Европы. И сюда нас привели общие интересы: в Шаньяке мы просто упиваемся зоологическими изысканиями.

И без того достаточно сложная задача расстановки ловушек здесь еще усложняется. В глубине березовых и ивовых зарослей обитателей почти нет, а по краям, где предпочитают держаться мелкие грызуны, ветви так густы и все так переплетено колючим кустарником, что мои брюки разорваны и сзади и спереди, а икры ног сплошь в кровавых царапинах. Зато результаты охоты превосходны, и мы с Павлом радуемся всякий раз, когда делаем новую запись в полевом дневнике.

Кроме полевок и серых хомяков попадаются мыши (амбарные) и насекомоядные темные белозубки тех же видов, что в Вахане, но все сообщество обитает здесь на целую тысячу метров выше. В этом убедительно проявляется южное положение нашей нынешней сферы действия. Существенные различия обнаружились позднее, в лаборатории, при детальном анализе паразитов, и эти различия — наглядный результат контакта одинаковых видов животных с разным природным окружением.

Примером могут служить паразитические черви. Так же как и в Вахане, здесь среди них отсутствуют виды, претерпевающие сложный путь развития, который в одной из своих стадий нуждается в моллюсках в качестве промежуточных хозяев. На выжженных солнцем высотах Восточного Гиндукуша моллюски не живут. Поэтому здесь невозможно обнаружить тех паразитов мелких грызунов, которые в промежуточных стадиях своего развития связаны с моллюсками. Мы также не обнаружили у грызунов ни одного глиста Тrcmatoda, а из солитеров — лишь немногие виды, развитие которых связано с насекомыми. Зато преобладают круглые глисты, не нуждающиеся в промежуточных переносчиках. В Ваханской области между ними оказалось четыре ранее неизвестных вида; были найдены новые виды и под Тиричмиром. Общими для обеих областей являются виды, распространенные в основном в предгорьях. Собственно горные виды к северу и к югу от главного хребта резко различны, каждая группа специфична только для своей области.

Выводы из всего этого, казалось бы, должны интересовать только узкий круг специалистов. Но мы все же приведем их в качестве доказательства того, как много могут подсказать науке даже ничтожные микроскопические черви.

Обнаруженные различия в паразитах — результат разницы в условиях и влияниях, испытываемых одинаковыми видами животных-хозяев на севере и на юге Восточного Гиндукуша. И не только в наше время, но прежде всего на протяжении всего долгого процесса эволюции живой природы, когда формировались отношения между ее отдельными компонентами. Различия, которые невозможно измерить никакими, даже самыми чувствительными, приборами и выразить какой-либо единицей измерения, находят свое ясное отражение в видовом составе паразитов и в их отношении к видам-хозяевам.

Нашу рабочую идиллию нарушает нехватка питьевой воды. В начале нашего пребывания здесь мы потребляли кристально-прозрачную и холодную талую воду. Но после того как снег в желобе над лагерем окончательно растаял, тонкий ручеек ослабел и высох. Воду из ледникового потока, напоминающую скорее раствор цемента, использовать невозможно. Пришлось спуститься пониже, к тому месту, где Тиричская долина сливается с долиной Удрен-Гол. Когда мы поднимались в горы, нам попалась на глаза небольшая роща в стороне от тропы. В этом месте мы и подведем черту под нашими исследованиями.

Палатку и все, что не имеет прямого отношения к работе, мы оставляем в Шаньяке. Главное — захватить ловушки, сотни ловушек, чтобы за короткое время успеть получить как можно больше материала. А в остальном нас вполне устраивает спальный мешок, коробка растворимого кофе и несколько банок сардинок. Кроме того, у нас имеется деликатес — остатки хлеба, еще из дома. Хлеб упакован в специальный пакет, предохраняющий от плесени, но все же слегка заплесневел снаружи, а внутри стал твердым как камень. Но это ничего. Пилкой от охотничьего ножа Павла мы отпиливаем кусочки, размачиваем в воде и ощущаем во рту вкус домашнего хлеба.

Спуститься далеко нам не удается. Исчез естественный мост, по которому мы проходили весной. Там, где долину перекрывал не успевший растаять конус лавины, сейчас шумит река, и нам совершенно ясно, что на противоположный берег не попасть.

— Что же дальше?

— Попробуем еще спуститься по нашей стороне.

Идем среди нагромождений каменного моря, петляем, перелезаем, возвращаемся и снова с тяжелым грузом двигаемся вперед. К середине дня мы на уровне летнего поселения Бандок, но чуть ниже его путь начисто перекрыт конгломератовой стеной.

— Здесь не пройдем!

Река грохочет среди каменных глыб, сдвигает более мелкие обломки, и бурное течение уносит их вниз по долине. Без каната через реку не перебраться.

— Надо вернуться назад. Поднимемся на ледник и по нему перейдем на другую сторону долины.

Вечер застает нас снова в Шаньяке. Мы как будто предвидели это, когда оставляли здесь палатку.

Переход по леднику тоже оказался непростым делом. Нижняя его часть сильно разбита, отдельные ледяные башни разделены глубокими провалами. Мелкий песок, покрывающий лед, на проталинах смешивается с водой и образует жижу, по которой наши горные ботинки безнадежно скользят. Мы должны подняться по леднику довольно высоко, прежде чем обойдем широкую ледяную ложбину, полную мчащейся воды, и выберемся к боковой морене. Но и здесь трудности не кончаются. Морена совсем свежая. Она высокая и крутая. При каждом шаге из-под ног не только осыпается щебень, но срываются и крупные блоки.

Напрягая все силы, поднимаемся по краю морены. Вдруг под нами открывается зеленое пятно. Это Шаньяк, та его часть, которая расположена на правом берегу ледниковой реки. После полудня мы на уровне нашей палатки. Ярко-оранжевая, она хорошо видна на противоположном берегу, примерно в 500 метрах от нас. Путь, пройденный нами, невозможно преодолеть с большим багажом, не пользуясь помощью носильщиков. При предстоящем переселении надо будет устроить переправу через реку, забрав для этого в базовом лагере канат.

Снова выходим в направлении летних поселений Бандок и Атак. Наконец добираемся до слияния потоков Тирич-Гол и Удрен-Гол. В поле нашего зрения — зелень деревьев, но между нами и нашей целью снова река, вздувшаяся от боковых притоков. Опять та же проблема. На этот раз нас выручают остатки старого моста. Собственно, это просто нагромождения камней, ранее служившие опорами моста и даже не скрепленные цементным раствором. На них брошены два тополевых ствола — скорее жерди, нежели бревна, старые, почерневшие и выгнутые дутой, так что середина их провисает над самой водой, а временами и скрывается под ней. Удержат ли они нас? Не треснут ли, не соскочат ли с каменной опоры? Пока один из нас для страховки придерживает их за концы, другой осторожно продвигается вперед. Посередине, там, где жерди прогибаются особенно угрожающе, течение бьет по ногам. Все сооружение неприятно качается. Изрядно затрудняют продвижение объемистые рюкзаки, набитые ловушками. Но наконец мы на другом берегу и шагаем навстречу… глубокому разочарованию! Рощица, которую мы принимали за остатки естественной растительности, на самом деле представляет собой несколько тополей у ныне сухих арыков, ведущих к развалинам хижин. Под деревьями никакого травяного покрова, лишь серая, твердая, как цемент, земля. Здесь нам рассчитывать не на что. При всем желании мы не можем найти подходящих мест для наших ловушек, заполняющих два рюкзака.

Наступившее утро подтверждает вчерашние опасения: всю добычу составляет один-единственный экземпляр. Оставаться здесь на неделю совершенно незачем. Снова проделываем цирковой трюк — переправляемся по тополевым жердям и штурмуем подъем по долине Тирич. Груз давит на спину, словно мешок с песком, на ногах от усталости будто тяжкие оковы. Вечером в Шаньяке буквально валимся на камни и, голодные, глядим на ту сторону горного потока, где стоит наша палатка, полная продуктов. Три дня мы пробирались по осыпям и леднику, а в результате — одна серебристая полевка! Поймет ли это кто-нибудь у нас дома?

Последующие дни, заполненные работой в Шаньяке, на правом берегу тиричского потока, были и последними днями экспедиции. Когда, уже в Шагроме, мы расставались с Айадудином, это было прощание старых друзей. На пыльном пятачке у моста через Тирич-Гол, там, где начинается крутая тропа из Шагромской долины вниз к седлу Зани-Ан, наш друг устроил нам прощальный ужин. Мы ели яйца и свежие лепешки, пахнущие пеплом горных трав и сдобренные мелким песком, высыпавшимся из ложа жернова — жернова из гранита, обточенного водами потока Тирич-Гол.

Там, где остановилось время

Не дожидаясь восхода солнца, покидаем спящее селение Читрал. Августовская жара охватила горные долины, выгнала людей из душных жилищ на плоские глиняные крыши. Кому не хватило места, вытащили постели на улицу. Даже читралский пограничник спит на своем посту у моста через реку. Наш отъезд нарушает покой этого сонного царства. Небольшой грузовичок и джип, который, судя по его техническому состоянию, побывал в войну на всех фронтах, грохочут и вздымают облака пыли. Отъезжаем мы с легким сердцем: все, что нами было задумано, удалось выполнить. Остался лишь путь домой, который после всего представляется нам приятной прогулкой.

Остались позади ледники и выжженные склоны над рекой Мастудж. Быстро меркнет в дымке блеск ледяного купола Тиричмнра. Мы двигаемся на юг, где нас ждет прохлада хвойных лесов Ашретской долины. Но прежде мы еще завернем на запад, к пограничным горам, где в долинах Брамборет и Рамбур живут остатки народности кафиров — исконных жителей неприступных гор и пограничной области между Афганистаном и Пакистаном. Еще до недавнего времени они сохраняли в неприкосновенности не только антропологические признаки, племенные обычаи, уклад, национальный костюм, но и религию. Они поклоняются целому ряду богов. Религия эта отличается и от ислама, и от религий, исповедуемых индийцами. Она так и называется — кафири, что означает «язычество», а земля, населенная ее приверженцами, получила название Кафиристан, то есть «земля язычников».

Первые упоминания о кафирах (понятно, что это название появилось уже во времена ислама) встречаются в летописях походов Александра Македонского на восток. В начале лета 327 года до нашей эры он двинулся из Кабульской Долины в поход на Индию. По каньону реки Кабул он вышел к сегодняшнему Джалалабаду. Далее его путь проходил вдоль реки Кунар и через пограничные горы между современными Афганистаном и Пакистаном. Он перешел через перевал Нава, севернее Хайберского перевала, и встретил незнакомый народ, о котором в описаниях походов Александра Македонского говорится, что своим общественным строем, традициями и обычаями он напоминает греков. Согласно легенде, от этого народа и произошли кафиры. Вероятно, это и явилось основанием для тех суждений о происхождении кафиров, в которых неоднократно повторяется греческий мотив: кафиров считают потомками солдат Александра Македонского или же участников какого-либо другого греческого похода, происходившего на триста лет ранее. По другой версии, кафиры являются потомками греков, переселенных персами на восточные земли их империи, и т. д. Западное происхождение кафиров обсуждалось много раз.

Но вернемся снова к Александру и к летописям его походов. Там есть несколько упоминаний о Людях, которые весьма напоминают кафиров нашего времени. Римский историк Квинтус Куртиус Руфус, описывая встречу Александра с незнакомым народом, говорит о деревянных надгробьях и о скульптурах из дерева, устанавливаемых в память об усопших. Это похоже на обычаи современных кафиров, которые хоронят своих умерших в деревянных саркофагах, помещая их в деревянные же гробницы, сооруженные не в земле, а на ее поверхности. Традиция устанавливать здесь же деревянные фигуры существует и в наши дни.

Со времен падения империи Александра прошло больше двух тысяч лет. На территории Юго-Западной Азии чередовались различные политические, религиозные, культурные влияния. Наиболее сильным и активным было наступление ислама, но кафиры устояли и против него — в этом в течение столетий им помогали неприступные горы.

В конце XIX века был подписан так называемый договор Дуранда, устанавливающий границу между Афганистаном и тогдашней британской Индией (современный Пакистан). Кафиристан был отнесен к Афганистану, и эмир Абдурахман обратил кафиров в ислам буквально огнем и мечом. С тех пор их земли официально носят название Нуристан — «светлая земля». Религиозное перевоспитание сопровождалось в ряде случаев переносом целых поселений в Центральный Афганистан. Только через 25 лет, во время Амануллаха, смогли переселенцы вернуться на родину. Насильственные меры привели к тому, что традиции и обычаи кафиров были подавлены. Они сохранились лишь в долинах Брамборет и Рамбур на северо-западе Пакистана, у самой афганской границы.

Река, вдоль которой мы едем из Читрала на юг, — это бурлящий ледяной поток. Проехав первый мост, мы попадаем на правый берег, в боковую долину, через которую проходит путь к селению Бирир. Река широкая, а узкий деревянный мостик, висящий на стальных тросах, более пригоден для вьючного животного, чем для автотранспорта. Мы должны выйти из машины и перейти мост пешком, после чего водитель на малой скорости осторожно переправляет джип на ту сторону. Еще десять километров по узкому ущелью — скалистые склоны над нами и под нами. Шофер проявляет на узкой дороге все свое умение. И вот за поворотом появляются первые строения Бирира. Даже без всякого предупреждения можно понять, что мы в селении кафиров. Всего через десять километров пути все изменилось — и природа, и люди. Вместо глиняных построек вокруг нас деревянные строения, обшитые хорошо оструганными досками. Сразу же при въезде в Бирир в гуще деревьев — кладбище с деревянными гробницами. О таких и упоминает Квинтус Куртиус Руфус. Много деревьев, долина почти сплошь залесена. У дороги появляются женщины с открытыми лицами. Это неожиданно для мест, где ислам запрещает женщине выходить из дома без паранджи.

Автомобильная дорога заканчивается у деревянной гостиницы — она вполне может сойти за стилизованное пристанище туристов в горах у нас на родине. У строения несколько женщин в темных платьях, слегка напоминающих укороченную монашескую сутану. На головах — своеобразные уборы, закрывающие и половину спины. Приближаются к нам как бы мимоходом и предлагают фотографировать их за рупии. Видимо, привыкли к иностранным туристам, путь которых заканчивается у гостиницы, где они делают «документальные» фото и спешат дальше. Мы тоже спешим, ведь главная наша цель еще далеко за горами.

Деревня Бирир растянулась по долине от гостиницы до самой афганской границы. Идем вверх против течения реки, группы домов соединены ниточками тропинок, они то исчезают, то возникают вновь. Проходит около часа. Одна из тропок приводит нас к местной школе под открытым небом. Под раскидистым деревом, полным спелых орехов, сидит группа мальчиков разного возраста и учитель. Обходясь без скамеек и без доски, они повторяют вслух то, что прочитал учитель. С жаром и искренним увлечением перекрикивают друг друга. Наш приход нарушает урок, но учитель не сердится — напротив, он кивает одному из учеников, чтобы тот показал нам дорогу. Без этого мы бы еще долю искали тропу, ведущую в скальную расселину — своего рода ворота в узкий, глубоко врезанный каньон. Впереди, по нашим расчетам, еще четыре-пять часов ходьбы. Каньон очень узкий, он круто поднимается в гору, все время изгибаясь, так что впереди ничего не видно и нельзя угадать, сколько нам еще идти. Весной здесь бегут талые воды, а сейчас дно завалено окатанными камнями и щебнем. Наконец каньон кончается крутым уступом, преодолев который мы попадаем в пояс леса из прекрасной сосны, но главным образом из кедра. Между деревьями — пояс осыпи и сверкающего щебня из белого известняка, сопровождающий нас вплоть до седловины, высота которой приблизительно 3000 метров. Несколько ниже седла, но уже на другом склоне высятся леса удивительно стройных пихт с удлиненными иглами. Между ними впервые просматривается долина Брамборет. Тропа круто спускается вниз. Лес редеет, переходит в отдельные группы деревьев, между которыми по-прежнему преобладают кедры.

Наконец мы на дне долины. Она великолепна. Кругом известняковые скалы, поросшие хвойным лесом. Внизу все в зелени — на полях зреет кукуруза, благоухают луга, гигантские ореховые деревья полны зрелых плодов.

Брамборет — поселение кафирского племени калашу, одно из тех, что сохранили свой первоначальный облик. Особенно интересны жилые дома. Основой служит сооружение из толстых бревен, щели между ними заложены камнями. И так чередуются слой дерева и слой камня, причем деревянные брусья образуют как бы переплет. Большинство таких строений двухэтажные: низ занят хозяйственными помещениями, на втором этаже живет семья. Часто второй этаж значительно обширнее первого и образует над ним своего рода навес. Основная часть дома дополняется различными висячими пристройками — эркерами и балконами, если можно в данном случае пользоваться столь пышными терминами. Вход во второй этаж снаружи. Очень часто дом стоит на склоне и входят в него через открытую галерею, срубленную из нескольких толстых досок и упирающуюся одним концом в склон. Если в дом ведет лестница, то она сделана из цельного куска ствола. В бревне солидных раз-миров вырублена ступень для единственного шага, иногда вытесаны настоящие ступеньки. Перила везде отсутствуют, точно так же как у всех галерей и навесов. Подобные ступени часто ведут и на плоскую крышу.

Примечательна резьба по дереву — орнаменты с симметричным рисунком на наличниках дверей и окон. Кое-где резьба украшает и деревянную часть стены. В рисунке повторяются розетки и стилизованные цветы, украшения стен имеют вид плетеных косичек из трех или четырех прядей, причем каждая прядь изображена несколькими параллельными линиями. Обращает на себя внимание тот факт, что самой затейливой резьбой украшены, как правило, старые постройки. На новых украшения значительно скромнее, а то и вовсе отсутствуют. Это наглядный пример отхода от традиций даже там, куда не дошел эмир Абдурахман.

Интерьер кафирского дома мы увидеть не смогли. В этом смысле отношение кафиров к пришельцам не отличается от поведения исламского населения. Немного ближе мы знакомились с жителями вечером, когда наш проводник Аман Ашраф организовал танцевальное представление. В полной темноте, когда мы уже собрались залезть в спальные мешки, Аман привел группу женщин и девушек, двух музыкантов и толпу любопытных. Запылал костер, и танцы начались. Они очень просты. Ритм отбивают два барабанщика. У одного из них — большой деревянный барабан, обтянутый с двух сторон кожей. Кожу нагревают над огнем, в результате чего она туго натягивается, и затем бьют по ней загнутой палкой. У второго музыканта — барабан небольших размеров, в форме песочных часов. Он висит на шее, а барабанщик лупит по нему обеими руками.

Женщины танцуют сначала группами по три. Держа друг друга за пояс, троица кружится, делая мелкие шажки, слегка покачиваясь, — и это все. Второй танец почти аналогичен, только все танцуют в одном ряду, и каждый сам по себе, а в конце ряда пританцовывает маленький мальчик. Танец сопровождается однообразным напевом, скорее просто восклицанием вроде протяжного «а-а-а», исполняемого на два голоса. Оживление вносит появившийся откуда-то третий музыкант с дудочкой, на которой он виртуозно играет. Затем в танец включается солист-мужчина, партия которого состоит из комбинации прыжков и пируэтов — в зависимости от ритма. На этом представление заканчивается. Нам хотелось бы узнать о значении различных танцев. Аман стремится помочь нам, он расспрашивает присутствующих, переводит их ответы, но результат скудный и неопределенный. Мнения танцовщиц и крестьян-зрителей различны, даже противоречивы. В целом все виденное нами — импровизация. Мы не специалисты по фольклору и не можем глубоко вникнуть в особенности кафирских танцев. Но для нас важна н интересна сама атмосфера этого танцевального вечера у горящего костра, которая, как мы надеемся, способствовала нашему сближению с незнакомым народом, встреченным почти две с половиной тысячи лет назад войском Александра Македонского.

Помимо танцев мы смогли в этот вечер изучить вблизи одежду женщин. Что касается мужского костюма, то он такой же, как у жителей других мест Северного Пакистана: широкие штаны и свободно болтающаяся рубаха, надетая поверх них, — все из домотканой материи, чаще всего серого цвета, а на голове — плоская шапочка с подогнутыми краями. Наряд женщин более выразителен. Длинное и свободное платье из черной или темно-коричневой шерстяной ткани закрывает босые ноги до половины икры. На талии — пояс из более светлой материи, иногда он украшен цепочками с бубенчиками. Рукава также широкие, ниспадающие. На руках женщины носят множество металлических браслетов, а на шее — целые связки кораллов. В ушах — серьги. Но главным украшением является головной убор. Полоса из темной шерстяной ткани — наподобие шарфа шириной примерно 30 сантиметров — сшита спереди таким образом, что покрывает голову как чалма, а сзади падает на спину. Примерно две передние трети густо расшиты белыми ракушками от улиток[2]. Нижняя треть, спадающая по спине, украшена узорчатой вышивкой и, наконец (это, конечно, новинка последней моды), орнаментом из пуговиц от рубашек. На макушке — большой помпон, часто фиолетовый, иногда дополненный перьями или кистями на шнурах. Интересно, что вся эта одежда, включая головной убор, является каждодневной, а отнюдь не праздничной. Носят ее женщины всех возрастов, даже совсем маленькие девочки.

Жалеем, что невозможно фотографировать, и мечтаем договориться о повторном выступлении уже при дневном свете. Ложимся спать с надеждой на следующий день увидеть повторение. Но ничего не выходит. Женщины не прочь возобновить танцы, но мужчины решительно запрещают нам снимать не только танцующих, но и вообще что-либо. Удается украдкой сделать несколько снимков, но в нас летят камни. И нам ничего не остается, как быстро проститься с Брамборетом и поспешить за пределы досягаемости разгневанных кафиров.

МАХАЛАНГУР-ГИМАЛ —

«ГОРЫ СНЕЖНОГО ЧЕЛОВЕКА»

На горизонте — Гималаи

«Мы смотрели на восток и тщетно пытались проникнуть взглядом сквозь муссонные облака, закрывавшие Каракорум, Гималаи…» — так записал Мирек Яшковский во время минутного отдыха отряда альпинистов, только что взявшего штурмом вершину Тиричмира. Он говорил от имени всех участников тиричской эпопеи, потому что каждый из них, как только поднялся на вершину, повернулся в ту сторону, где вдали угадывались восьмитысячные великаны, и искал хотя бы щелку в облаках…

Столь же жадно и безуспешно пытаемся мы проникнуть взглядом сквозь сплошную облачность через иллюминатор «Боинга», который несет нас из Дели к столице Непала Катманду. Мы — руководитель экспедиции Иван Галфи, его заместитель и главный врач экспедиции Мирек Вольф и я — образуем передовой отряд Третьей чехословацкой экспедиции «Гималаи-73», которому предстоит решить сто и один организационный вопрос в Королевской канцелярии и Шерпском центре Гималайского общества в Катманду. В это же время шестнадцать остальных наших товарищей на грузовиках «Татра-148» и «Авиа-30» прорываются сквозь дорожную пыль североиндийского Бихара, с тем чтобы пересечь границу Непала в ее самой восточной точке — у селения Биратнагар.

Между покорением Тиричмира и сегодняшним перелетом в Катманду пролегло шесть лет. Все это долгое время продолжалась научная обработка материалов, полученных на вершинах Гиндукуша.

В наше время уже невозможно быть энциклопедистом, как каких-нибудь сто лет назад. Для решения различных вопросов необходимо объединить усилия специалистов разных областей, поэтому и для обработки материалов двух гиндукушских экспедиций были привлечены ученые из Академии наук, университетов и институтов, а также из пражского Национального музея. Вместе с тем это были годы подготовки новой экспедиции, целью которой было достичь «порога Вселенной» — Гималаев. Ведь Гималаи — самая высокая часть нашей планеты — еще много поколений будут ставить задачи перед естествоиспытателями, манить спортсменов к труднейшим восхождениям и приносить счастье тем, кто на их вершинах соприкоснется с красотой и величием природы, не подвластной давлению современного техногенного мира.

«Гималаи начинаются там, где кончаются остальные горы» — точнее и справедливее не скажешь. Одиннадцать из четырнадцати вершин мира, превосходящих 8000 метров, находятся в Гималаях. Еще более, чем высота над уровнем моря, человека поражает их относительная высота, потому что Гималаи встают внезапно, буквально как стена, над Индо-Гангской низменностью, расположенной на высоте всего 100 метров над уровнем моря. Но и их горизонтальные размеры говорят сами за себя: 2500 километров — с запада на восток и 200–300 километров — с севера на юг. Лишь в двух отношениях Гималаи уступают другим горным системам. Гималайские ледники далеко не самые крупные из известных горных ледников, и при фантастических высотах над уровнем моря Большие Гималаи вместе с тем не являются главным водоразделом. Крупные реки, такие, как Инд, Сатледж, Друн и Брахмапутра, берут начало севернее гималайской стены. Пропилив ее, они несут свои воды на юг, в Индийский океан.

Образование современных Гималаев относится к неогену, когда области современного Южного Тибета и Гималаев поднялись над морскими просторами, отделявшими до этой поры основу современного Азиатского континента (так называемую Азиатскую платформу) от Индийской платформы. Поднятие северной части Индийской плиты обусловило выход на дневную поверхность участков морского дна с тысячеметровыми толщами отложений. Гималайская складчатость проходила в своем развитии четыре главных этапа, охватывая меловой период, эоцен, миоцен и верхний плиоцен — до нижнего плейстоцена. В этих фазах сформировались основные черты рельефа Гималаев. Современный характер горной системы связан только с последними двумя складчатостями, протекавшими примерно от 18 до одного миллиона лет назад. Новейшие исследования показывают, что некоторые группы вершин Больших Гималаев еще более молоды: их возраст примерно 200–500 тысяч лет. Погребенные останки носорога, обнаруженные в Тибете на высоте 5180 метров исследователем гималайской природы Годвином Остином (его именем ранее называлась вторая по высоте вершина мира — Чогори, 8611 метров), — доказательство того, что Гималаи были подняты на 2500–3000 метров в относительно недавнем геологическом прошлом. Одновременно с поднятием усиливалась и развивалась эрозия, и в результате комбинации этих процессов сформировалась сложная горная система, развитие которой еще далеко не завершено. По своей геологической молодости и по интенсивности изменений, происходящих в настоящее время, гималайская система не имеет себе равных на планете.

Гималаи образуют гигантскую дугу, ограниченную с запада рекой Инд и массивом Нанга-Парбат (8125 метров) и на востоке — долиной реки Брахмапутра и не менее величественным горным массивом Намча-Барва (7750 метров). У географов пока нет единой точки зрения относительно внутреннего районирования Гималаев, однако в целом не вызывает сомнения выделение Восточных, Центральных (или Непальских) и Западных Гималаев. Восточные Гималаи включают горные системы Сиккима, Бутана и Асама. Центральная часть образована Непальскими Гималаями. К западной относятся горы Пенджаба, Кашмира и Гархвала. Непальские Гималаи на восьмистах километрах своей протяженности включают в себя восемь восьмитысячных вершин, в том числе высочайшую вершину мира — Джомолунгму (8848 метров).

Обледенелые Большие Гималаи, ширина которых не превышает 80 километров, сопровождаются рядом относительно параллельных горных поясов. На юге это система хребтов Малых Гималаев. Различные авторы и по различным мотивам делят Малые Гималаи на ряд самостоятельных единиц (в Непале это Махабхарат). Между Малыми Гималаями и областью рыхлых отложений Индо-Гангской низменности (область Терай) расположен Сивалик (Предгималаи), горный пояс, достигающий в ширину примерно 30 километров и еще более молодой, чем северное высокогорье. В его структуре преобладают продукты сноса из области главного хребта, поднятого в поздние этапы складчатости. На севере, уже в пределах Тибетского нагорья, простираются Трансгималаи, которые раньше называли по имени их первооткрывателя — горы Гедина (Гандисышань). Это тоже целый комплекс, который географы делят на ряд отрезков.

Центральные Гималаи занимают три четверти территории Непала. На площади, ненамного превосходящей размеры Чехословакии, можно обнаружить почти все характерные ландшафты нашей планеты — от равнин до высочайших вершин, от тропиков до Арктики.

В Восточном Непале, на самой границе с Тибетом, над главным гребнем Больших Гималаев господствует пятый из высочайших горных пиков Земли — Макалу (8475 метров). Одно из значений его имени — «черный великан». Действительно, Макалу отличается от всех своих ледовых братьев (в том числе и не достигших восьмитысячной высоты) тем, что он представляет собой скальную пирамиду с настолько крутыми склонами, что на них не могут удержаться даже висячие ледники. Свежевыпавший снег задерживается на них всего несколько часов, в редких случаях — два дня. Затем постоянные ветры очистят склоны, и снова выглянет черно-серая скала. Эти два цвета преобладают и в сложном рисунке чередующихся тонких прослоек и стометровых жил. Лишь в нижних участках Макалу имеются сравнительно короткие, круто падающие ледники, испещренные тысячами трещин и хаотически загроможденные каррами и ледяными башнями.

Приблизительно в 25 километрах к северо-западу, в массиве Джомолунгма, сосредоточено сразу несколько вершин, превышающих восемь тысяч метров. Они окружают высочайшую точку земного шара Эверест (Джомолунгма), который непальцы зовут поэтическим именем Сагарматха. В точном переводе это означает «лик моря». И в самом деле, возникший в глубинах древнего моря массив напоминает застывший пенящийся прибой из исполинских каменных валов, рвущихся с земной поверхности в космические дали.

Сагарматха — третий полюс нашей планеты. Между ним и Макалу расположена область Махалангур-Гимал — «горы большой обезьяны», иначе — «горы снежного человека». Эта суровая, всеми забытая, неприступная и непознанная земля — цель Третьей чехословацкой высокогорной экспедиции «Гималаи-73».

Гималаи открыли миру естествоиспытатели. Более чем за сто лет до первой экспедиции альпинистов, ученые начали шаг за шагом проникать в глубь высочайших гор, следуя извечному стремлению людей к познанию. Первые публикации о гималайской природе принадлежат Р. Саундерсу, который по пути в Южный Тибет уже в 1783 году провел ботанические и минералогические наблюдения в Гималаях. В середине прошлого столетия исследования в целом ряде направлений достигли масштабов, значительных даже с сегодняшней точки зрения. Так, например, с 1849 по 1851 год в Гималаях работал ботаник Дж. Д. Гукер, который совместно со своим коллегой Т. Томсоном описал в восточной части горной системы сотни новых видов растений. Три брата Шлагинтвейт исследовали в 1855–1857 годах Южный Каракорум, Западные Гималаи, Тибет и Куньлунь, дав миру необычайно богатую географическую и природоведческую информацию.

С основанием Института геологического изучения Индии (Geological Survey of India, 1862) исследовательские работы в Гималаях стали носить в основном геологический и в меньшей степени — общегеографический характер. Тем не менее многие исследователи того времени, как правило, обладали широким природоведческим кругозором и использовали его в полевых работах. Они выполняли свою научную миссию в условиях, которые участники современных гималайских экспедиций вряд ли могут себе представить, и отдавали ей не только знания и энергию, но нередко здоровье и жизнь. Однако знает о них лишь узкий круг посвященных. Результаты их работ находятся в хранилищах музеев, а жизненные судьбы людей, о каждом из которых можно написать роман, пока читаются лишь между строк пожелтевших страниц научных отчетов и трактатов.

Зато история спортивного покорения Гималаев стала содержанием многих книг. Родился особый отдел беллетристики — гималайский, пользующийся популярностью у широкого круга читателей. Горько думать о судьбе тех, кто прошел к вершинам гималайских великанов и остался забытым. Есть среди них и наш соотечественник— Фердинанд Столичка, который среди покорителей Гималаев был звездой первой величины, пока в возрасте 36 лет его не настигла смерть во время его третьей научной экспедиции в Западные Гималаи. В 1864–1865 годах он был сотрудником недавно созданной Индийской геологической службы в пенджабских Гималаях. Следующая его экспедиция относится к 1865–1866 годам, когда кроме других вершин он поднялся на высоту 6000 метров — это было в Лахули. В сентябре 1873 года, как участник географической и природоведческой экспедиции, Столичка исследовал верхний Инд, юго-восточное подножие Куньлуня и часть Тянь-Шаня. Совершив переход через перевалы Каракорума, он заболел менингитом и умер 19 июня 1874 года в деревушке Мургхи. Эта третья и последняя экспедиция привела Столичку в восточную часть современной Ваханской области. Он двигался с востока и дошел до селения Калайи-Ианджа, расположенного всего в 5 километрах от селения Ишмурх, откуда в 1965 году началась Первая чехословацкая экспедиция в Гиндукуш.

Столичка был прежде всего геологом и палеонтологом, но глубокие и всесторонние знания естествоиспытателя помогли ему заложить основы гималайской ботаники и зоологии. Его коллекции в — той области изучались ведущими учеными Британского музея, назвавшими его именем многие новые виды, собранные им в азиатском высокогорье. Среди них — растения, насекомые, грызуны и птицы. Столичка сам был автором многих научных работ, научная широта которых свидетельствует о его редком таланте и трудоспособности.

Кратко, но по существу оценивая значение заслуг ученого, звучит латинская надпись на обелиске в селении Лех, в горной долине реки Инд: «Под этим мрамором покоится погибший Фердинанд Столичка… Этого человека, рано встретившего смерть, оплакивают наука и индийское правительство…»

В конце XIX века создается первая альпинистская группа, сочетающая спортивные задачи с природоведческими. Подобная форма организации экспедиций становится особенно распространенной в период между двумя войнами и еще более в 50 е годы, после того как Непал открыл для исследователей свои границы. Белые пятна резко сокращаются. В этой связи вызывает удивление, что в область Макалу, в долину Барун, расположенную в непосредственной близости от Эвереста, на котором уже полстолетия сосредоточены интересы альпинистов и ученых, первая экспедиция пришла только в 1952 году. До этого существовали только фотографии самого Макалу, возвышающегося над долиной. Первую фотографию удалось сделать Д. Л. Мэллори в 1921 году с седла, расположенного к востоку от Эвереста. В 1933 году английская авиаэкспедиция проводила первую воздушную съемку массива Эверест и выполнила первую аэрофотопанораму Макалу.

Однако первые следы горных ботинок альпинистов отпечатались на снегу Барунской долины только в 1952 году под ногами двух титанов современной эпохи покорения Гималаев — Эдмунда Хиллари и Эрика Шиптона. Они прошли из области Соло-Кхумбу в верхнюю часть долины Барун. Двумя годами позднее, и через год после покорения Эвереста Хиллари снова вернулся сюда во главе новозеландской экспедиции. Ее участники помимо выполнения обширной альпинистской программы изучили многие прилегающие долины и закартировали их. Биологических вопросов они лишь коснулись, фотографируя предполагаемые следы «йети»[3] и снабжая снимки весьма общими комментариями.

1954 год связан с первым серьезным геологическим исследованием области Бару на. Его провели французы осенью после прохождения муссонов. Экспедиция искала тогда подходы к вершине Макалу. Вершина была успешно взята весной 1955 года. В обеих экспедициях принимали участие геологи П. Борде и М. Латрель. Кроме обширных геологических результатов Борде опубликовал в отдельном сообщении фото обнаруженных им следов, которые были, по его мнению, следами йети.

Самостоятельным путем действовала японская научная экспедиция на Макалу в 1970 году. Помимо сбора геологических коллекций в ее задачи входило брать пробы крови у жителей деревень по мере подъема в горы — для последующих лабораторных поисков антител против опухолеобразующего вируса.

Нашим ближайшим предшественником была югославская экспедиция 1972 года, которая включала в свою программу вопросы геоморфологии и орнитологии. Работая в осеннее время, экспедиция попала в крайне неблагоприятные условия. Альпинисты были вынуждены спуститься с юго-западной стены, и всей экспедиции пришлось отступить из-за глубокого снега и сильного мороза. От наших югославских друзей мы получили много ценных наставлений и советов, но о ходе и результатах их исследований я до сих пор ничего не знаю.

На этом перечень научных исследований в области реки Барун заканчивается. Таким образом, для биолога весь район оставался в полном смысле terra incognita.

Из субтропиков в Арктику

Катманду вызывает восхищение у каждого приезжего. Будь я туристом, с наслаждением побродил бы по старинным улочкам вокруг храма Живой Богини, понаблюдал бы жизнь на рынке перед старым королевским дворцом и совершил бы паломничество к священному Сваямбхунатху. Или постоял бы у ворот Пашупатинатху, которые для нас, иноверцев из Европы, остаются до сего дня за‘ крытыми, как и столетия назад. Поразмышлял бы у его стены, на берегу реки Багхмати, наблюдая, как те, кто окончили свой земной путь, навеки соединяются с нирваной на небольших кострах из очень дорогих здесь дров.

В Катманду тысячи соблазнов, у меня же в этом городе буквально горит под ногами земля. Я здесь один, все остальные уже давно в горах, у селения Дхаран-Базар, и на календаре стремительно приближается дата, когда там соберутся носильщики и караван двинется. Я же ежедневно посещаю правительственное здание Сингха-Дурбар в ожидании продления срока действия паспортов и документов на въезд в восточнонепальские районы. Кроме того, мне нужно выполнить массу мелких дел, которые Иван с Миреком не успели закончить.

Мне очень помог в Катманду Зденек Виднер, чехословацкий эксперт непальской топографической службы. Без его содействия мне было бы трудно в государственных учреждениях попасть в нужные комнаты и встретиться с ответственными чиновниками. Сингха-Дурбар — это гигантский лабиринт, в нем две тысячи дверей без номеров и указателей. Чтобы второй раз не заблудиться и снова найти нужные помещения, я украдкой черчу на выбеленных стенах малозаметные значки и стрелочки. Здание же Гималайского общества — другой объект моих хождений — вообще не соответствует широкой славе этого института и напоминает большой сарай или скорее некий салун из вестерна.

С нетерпением ожидаю момента, когда смогу покинуть Катманду. Правда, меня несколько тревожит мысль о том, как я один буду догонять экспедиционный караван по тропам Малых Гималаев в щегольском пиджаке с изображением старинных гербов на модных пуговицах, видимо, пришитых на нашей швейной фабрике для более представительного вида. К этому надо добавить лакированный чемоданчик в руке и сумку через плечо, до отказа набитую мелкими деньгами — я получил их в банке для расплаты с носильщиками.

Последний самолет регулярной линии Королевской авиакомпании, на котором я успел бы добраться до Бпратнагара к моменту выхода экспедиции, улетел без меня. Следующий полетит только через четыре дня. Следовательно, караван будет уже два-три дня в пути. Но Зденек находит решение: на следующий день рано утром из Катманду в Бпратнагар летит самолет грузового спецрейса, и меня согласны взять с собой.

Старый военный «Дакота», который так и не дождался после окончания войны нормальных пассажирских кресел, набит ящиками и грузами для строительства нового аэродрома в Бпратнагаре. На них кое-как устроился инженер из ФРГ, сопровождающий груз, за ним втиснулся и я. Самолет с ревом мчится по полосе, обрывающейся словно лыжный трамплин. Исчезает бетон под колесами — и мы уже плывем в голубом утреннем небе. Мне впервые удается увидеть ледяную стену Больших Гималаев. Это мой третий полет по этой трассе, но до сих пор все горные вершины были закрыты облаками. На сей раз погода отличная, и очень жаль, что пожелтевшие, исцарапанные, в трещинах стекла иллюминаторов не дают возможности фотографировать. Стараюсь ориентироваться по панорамной схеме, лежащей у меня на коленях. В этом царстве ледяных вершин все же нахожу пирамиду Лонг-Танга, а впереди по курсу самолета просматривается Гауризанкар. Вдруг горизонт начинает наклоняться, и затем становится ясно, что это не выправление курса, а мы поворачиваем обратно.

Открывается дверь пилотской кабины, нам сообщают, что произошла небольшая поломка радиопередатчика. Но даже непосвященному ясно, что один из моторов вышел из строя. Постепенно он совсем перестает работать. Под самолетом чередуются глубокие ущелья и крутые склоны. Горные вершины почти на одной высоте с нами. Но и внутри самолета, набитого ящиками, кое-как закрепленными веревкой, обстановка не особенно утешительна.

Инженер откладывает газету: «Я летаю на Востоке уже пятнадцать лет. Думаю, что и сегодня все обойдется». Он был прав. После полудня мы добираемся до Биратнагара. Я легко примирился с потерей панорамы гор, которые к полудню скрылись в облаках, и, наоборот, зеленые пятна полей в окрестностях Биратнагара кажутся мне на редкость приветливыми.

Низменная часть Непала на крайнем востоке государства представляет собой узкую тридцатикилометровую полосу. По ней проходит шоссе из Биратнагара в Дхаран-Базар, то есть от индийской границы к первым горным склонам. Это единственная автотрасса, связывающая север с югом.

Биратнагар окружен замкнутой душной низиной, занятой рисовыми полями и бамбуковыми рощами и полной малярии. Это одна из самых малярийных областей Непала. В этом году болезнь свирепствует особенно сильно, и информация о положении в районе публикуется на первых полосах газет в Катманду.

Кончаются обработанные поля, дорога входит в девственный лес, полный любопытных обезьян. Здесь это уже остатки лесов, но в других низинных районах Непала сохранились обширные массивы тропических листопадных лесов с тиграми, носорогами и слонами — джунгли, воспетые Киплингом. Как богаты были эти леса, видно из исторического документа, описывающего визит английского короля Георга V, который в 1911 году провел по приглашению магараджи Чандрасе десять дней на охоте в непальских лесах. В охотничьем лагере, уже тогда освещавшемся электричеством, для нужд «высочайших» охотников было сосредоточено 600 слонов и 10 тысяч солдат из племени турков. Король за эти десять дней собственноручно застрелил десять носорогов, двадцать одного тигра и двух медведей. Кроме того, в лондонский музей была отправлена коллекция трофеев, которую составляли шкуры, рога, бивни еще многих носорогов, тигров, медведей, слонов и других ценных животных. (Магараджа получил в качестве компенсации за эту охоту английский орден, 2000 современных ружей и 5 миллионов патронов.)

Низменность кончается внезапно, без перехода в первые горные поднятия. У самого подножия прилепился населенный пункт Дхаран-Базар, один из наиболее оживленных торговых центров Восточного Непала. Сюда спускаются горцы с корзинами апельсинов, бананов, сахарного тростника и риса, а обратно наверх путешествует все, что не может родиться на террасированных горных полях. Поэтому каждый день на базаре шумно и многолюдно, и сюда, к Дхарану, сходятся со всех концов нити пеших троп, как бы продолжая шоссе — единственный путь, связывающий с окружающим миром. Это идеальное место для старта экспедиции.

Наконец мы все вместе — экипажи экспедиционных машин «Татра-148» и «Авиа-30», доставивших сюда девять тонн снаряжения, и три человека, прилетевших самолетом. Всего 19 чехословацких граждан. Старшина шерпов Анг Темба из Намче-Базара, начинавший свою карьеру еще мальчишкой в легендарной экспедиции на Эверест, руководимой полковником Хантом (1953 год), участник второй французской экспедиции на Макалу (1971 год), привел свой отряд из десяти проводников и четырех их помощников. Прибыл и Базра Гурунг, лейтенант непальской королевской армии, офицер связи, приданный экспедиции.

В воздухе стоит поистине летний зной, хотя сейчас начало марта. Кузовы машин, еще недавно проходивших через снега украинских равнин и льды горных перевалов на своем длинном пути из Европы, сейчас раскалены так, что к ним не прикоснуться рукой. Девять тонн багажа выгружено и распределено. Снова все проверяем: наверху будет необходима каждая мелочь, и потому ничто не должно быть упущено. Шерпы еще добавляют большой рюкзак с молитвенными флажками и другими предметами религиозного культа. До поздней ночи шумно на нашем привале за Дхаран-Базаром. Тишина и покой нарушаются последними, самыми напряженными предстартовыми приготовлениями.

4 марта трогаемся в путь. Длинный хвост из более чем трехсот носильщиков тянется вокруг столика, у которого Мило Неуман записывает в толстую тетрадь их экзотические имена, а старшина Анг Темба вешает им на шею бирки с обозначением вида багажа. Само собой, не обходится без споров и крика, но недаром у шерпов большой опыт в организации караванов. Так или иначе, но, когда голова каравана уже высоко над Дхаран-Базаром, находит свое место на спине носильщика последняя поклажа.

В хвосте процессии носильщиков идут четыре женщины, заметно отличающиеся от жительниц Дхаран-Базара. Все у них иное — статные фигуры, скуластые лица и темные платья с длинными юбками, не совсем подходящие для такой жары. На головах — уложенные в несколько слоев мохнатые полотенца, привязанные косами на голове так, чтобы голову не давил лобовой ремень от багажа. Анг Темба поручил им хозяйственное снаряжение, довольно объемистое, но не столь тяжелое. Дружески здороваясь с нами, женщины складывают руки и при этом несколько раз повторяют: «Намаете, намаете». Они сразу же объединились с нашим поваром, Ангом Ками-старшим, и на всем пути помогают ему по кухне. Через несколько дней выясняется, что это шерпские женщины из Намче-Базара. Незаметно и ненавязчиво они увеличили состав наших шерпов. Тхома Чиринг представлена нам как законная жена шерпа Карма Тхеле; Нима Янг Джи — как подруга старшины; Анг Пхурба — двоюродная сестра и тезка нашего почтальона. Затруднение возникает при представлении Пхурбы Янг Джи. Шерпы долго совещаются, и наконец Анг Темба с улыбкой поясняет, что она «просто подруга всех остальных». Позже к нам присоединяется еще жена Анга Намаяла с их семимесячным сыном — он стал самым молодым участником экспедиции. С утра до вечера мать несет его на спине, и его головка мотается по ее плечам. С утра до вечера в пути, в жару и непогоду, а ночью — сон под открытым небом. Месяц пути без элементарных условий, необходимых грудному малышу. Так вырастают истинные шерпы! Эта пара будет сопровождать нас до селения Седоа, где кончается оседлая жизнь. Там мать с сыном будут ждать конца экспедиции и нашего возвращения.

Нам предстоит проделать уникальный маршрут. Мы должны пересечь Непал с юга на север, от индийской границы до Тибета, поднимаясь с высоты 300 метров над уровнем моря до 4900 метров, где будет оборудован базовый лагерь. Это означает, что мы должны преодолеть по прямой 200 километров, но при извилистости горных троп путь на самом деле гораздо длиннее. При этом надо преодолеть ряд горных систем. Первая из них — Сивалик, затем параллельные хребты Малых Гималаев, и, наконец, в Больших Гималаях нас ждут два седла выше 4000 метров. Лишь после этого мы попадем в долину реки Баруна, над верхней частью которой доминирует Макалу (8475 метров) пятая вершина мира и цель нашей экспедиции. Это похоже на то, как если бы мы отправились в поход из Праги в Брно, а поперек нашего пути возникли Крконоши, за ними — Низкие и Высокие Татры и в придачу массив Монблан.

Итак, поход из знойных тропиков к вечным снегам и ледникам Арктики начался. Нас, всех вместе, более 350 человек, и мы представляем собой поистине пестрое зрелище. По меньшей мере треть носильщиков — женщины. В поход двинулись целые семьи, и родственные отношения лучше всего проявляются по вечерам, когда караван становится на ночлег и носильщики расходятся группками, разжигают костры, варят рис и громко веселятся у огня, часто до поздней ночи. Благодаря присутствию женщин носильщики после целого дня тяжелого труда оживляются и становятся похожи на расшалившихся детей на школьной экскурсии. Ведь для них такой поход не только единственная возможность заработка. Это еще и счастливый случай, который сводит вместе людей из самых отдаленных селений.

На второй день пути вечером празднуем шерпский Новый год — 947-й. От нашего он отстает более чем на тысячу лет, но зачем создавать из этого проблему? Зато непальское официальное летосчисление значительно опережает наше: согласно ему, сейчас год 2029-й.

Праздник есть праздник. Из брезентового мешка, выполняющего в экспедиции функцию кассы, извлекаются двадцать рупий, на которые в ближайшей деревушке Пангрепати шерпы приобретают два больших глиняных кувшина, заткнутых зелеными листьями и спечатанных глиной. В них — сусло из забродившего проса, которое шерпские бармены разводят водой из ручья и затем разбалтывают руками так долго и тщательно, что руки, наверное, становятся идеально чистыми… Получается напиток, называемый чангом, — он заменяет аперитив, сухое и десертное вина и шампанское. В кустарниках, обрамляющих поля с посевами, кричат обезьяны. Пылают костры, гремят барабаны, звучат дудочки. Песнями и общим весельем достойно провожают последний день уходящего года, точно так же, как мы это делаем у себя дома. Лишь мы, бедные саибы, не можем избавиться от груза европейских предрассудков и видим в волшебном чанге лишь непригодную для питья воду…

На четвертый день похода разражается буря. Льет как из ведра, дождь сменяется градом, все промокли и продрогли, так как наш привал находится на высоте 1900 метров. Часть носильщиков отказывается идти дальше. Это означает задержку на полдня, зато отсеялись самые ненадежные. Теперь караван продолжает свой путь, словно хорошо отрегулированная машина, где каждый является безупречной составной частью налаженного механизма. В этот же день к вечеру достигаем берега реки Арун — ее течение будет нашим проводником в последующие дни.

Путь по реке Утренней Зари

Арун — мощная река, ее можно сравнить по расходу воды с Влтавой, и это уже сейчас, до наступления периода муссонных дождей. Это одна из рек, берущих начало в тибетских Трансгималаях. Пропилив все горные цепи Гималаев, Арун течет на юг, в Индийский океан. Особенность Аруна среди подобных ему рек в том, что его истоки находятся в районе самых высоких точек планеты. Он пробивает себе путь через систему Больших Гималаев между Эверестом (8848 метров) и Макалу (8475 метров) на западе и Канченджангой (8585 метров) на востоке.

Следы террас из речной гальки можно видеть на сто метров выше современного уровня реки. Справедливо ли предположение, что река старше, чем горы вокруг нее? Существует много версий, пытающихся разъяснить эту загадку. Наиболее весома ссылка на то, что каньон реки врезан в материал нижних гималайских покровов, а они безусловно старше, чем окружающие горы.

Арун на языке хинди означает «рассвет», «раннее утро», «утренняя заря». Местное поэтичное название можно символически связать с действительностью. Ведь именно эта река сыграла большую роль в освоении непальских Гималаев в период, когда это царство неприступных гор и льда было наглухо закрыто для внешнего мира.

Первый бесстрашный путешественник, проникший в долину Аруна и работавший там, был индийским сотрудником английской службы землеустройства. Его звали Хари Рама, но в целях личной безопасности он действовал под шифром «Человек номер девять». Словно приключенческий роман читается история его путешествия, которое он начал в 1871 году. Под видом паломника он вышел из Дарджилинга, пересек Сикким в северном направлении до Тибета и оттуда повернул к югу вдоль Аруна, во внутренние районы Непала. С карманным секстаном в виде ритуальной буддийской мельнички и тщательно запрятанным точным термометром, с помощью которого он фиксировал высоту над уровнем моря, он прошел огромный путь, но все же был схвачен. Раму допрашивали, пытали, но благодаря его познаниям в медицине и искусству врачевания он был в конце концов отпущен на свободу. С опасностью для жизни Хари Рама сумел уточнить положение нескольких важных вершин и ряда ориентировочных пунктов. Благодаря его работам открылся путь для географических исследований на территории около 70 тысяч квадратных километров, по существу ранее неизвестной. Особенно это касается бассейна реки Арун. Кроме того, Рама был пер-иым человеком, которому удалось приблизиться примерно на 40 километров к высочайшей горе мира.

Спустя шестьдесят два года тот же Арун служил ориентиром при аэрофотосъемке, проводимой английской воздушной экспедицией под руководством П. Т. Этертона (1933 год). Экспедиция первой пролетела над вершиной Эвереста (Джомолунгмы) и сделала уникальные аэрофотоснимки высокогорной области, включая район Макалу. Впоследствии эти снимки легли в основу изготовления точных карт, способствовавших дальнейшим исследованиям. За десять лет до этого непальские картографы, получившие образование в Индии, проникли до самого монастыря Тенгпочхе, в двадцати километрах по прямой к югу от Эвереста. Эти последние двадцать километров оставались закрытой книгой. Единственными материалами об этом районе были весьма схематичные зарисовки Хари Рамы и его последователя Гендерсона Сингха, которые Этертон сравнивал с детскими изображениями гусениц, ползающих по бумаге.

Итак, 3 апреля 1933 года лорд Клайдсдел сел за штурвал двухместного биплана, а главный наблюдатель экспедиции Л. В. С. Блэккер занял место у своих камер. Самолет отправился от равнинной части Индии к долине Аруна.

«Пыльная мгла обычно достигала высоты 2000 метров, но в этот день поднялась намного выше, чем привела нас в бешенство, — писал Блэккер. — Все же, когда я открыл люк в днище фюзеляжа и вглядывался в красноватую мглу, я увидел бесконечную цепь коричневых непальских гор с черными пятнами девственных лесов. Минутами нам удавалось увидеть быструю реку Арун. Мы пересекли границу запретного королевства на высоте 4000 метров. Скоро наш самолет разом выскочил из пыльного облака в чистый, прозрачный горный воздух, и справа перед нами открылась фантастическая панорама горы Канченджанга… Я откинул крышу кабины, высунул голову в поток морозного воздуха и увидел обнаженную красоту одинокого Эвереста. Всего лишь маленький треугольник, настолько белый, что издали он казался нереальным, а направо от него, на расстоянии едва ли не ладони — другая горная вершина, Макалу. Через короткое время вновь все затянула красноватая дымка, и мы не увидели ничего больше, кроме этих трех высочайших вершин — Эвереста, Макалу и Канченджанги».

После облета Эвереста пилот направил самолет снова к Аруну, туда, где река прорезает Большие Гималаи. Блэккер, еще потрясенный видами склонов Эвереста, далее пишет: «Мы вернулись к грозным обрывам каньона реки Арун через фантастический хаос горных пиков, гребней и зубцов…»

Прошло почти сто лет со времени героического путешествия исследователя Хари Рамы. И вот по долине Аруна, на этот раз с юга на север, движется наша экспедиция. Многое изменилось в этих местах за девять с лишним десятилетий. Религиозный фанатизм и кровавые столкновения остались только на пожелтевших страницах записей и путевых дневников. Теперь для целой армии носильщиков и шерпов экспедиции это желанная возможность хорошо оплачиваемой работы. В деревнях вдоль пути следования экспедиций население старается заработать, усиленно торгуя картофелем, помидорами и другими дарами этой земли.

Изменились люди, но не горы. Условия проходимости остались прежними, как и во времена Хари Рамы. Мы продвигаемся по тропам, где местами не пройдет и навьюченное животное и единственная возможность транспортировки — спины носильщиков. Наш проводник — река Арун. Но по дну долины не проходит ни одной тропы. В периоды муссонных дождей долина целиком затопляется, и потому все деревушки и отдельные дома стоят на склонах, а соединяющие их тропы проходят по окружающим гребням.

Только в первый день мы идем прямо вдоль русла, заполняющего всю долину. Сейчас, в период между муссонными дождями, оно почти сухое. Стремительная река меандрирует среди наносов щебня и тонкого серого песка. У реки — настоящее царство птиц, в небе— клинья диких гусей, на песчаных отмелях — утки. В листве деревьев, подступающих к реке, порхают стайки зеленых попугайчиков. Но лишь один день из месячного маршрута удается нам пройти по ровному дну долины. Уже назавтра долина резко суживается, песчаные наносы исчезают, и мы должны двигаться по тропе высоко по склону.

После недельного путешествия из Дхаран-Базара достигаем последнего оплота цивилизации. В мощном изгибе Аруна, при слиянии его с рекой Сава-Кхола, образовалась обширная речная терраса, настолько плоская, что не потребовалось никаких серьезных строительных работ. Надо было лишь убрать большие камни — и полевой аэродром может действовать. Деревушка Тумлинктар неподалеку отсюда состоит всего из нескольких убогих домишек. Но название деревушки на обзорных картах Непала снабжено силуэтом самолета, обозначающим аэродром. Она и для нас будет единственным пунктом связи с внешним миром на все время экспедиции. Сюда в последующие месяцы несколько раз спустятся два почтальона-шерпа, чтобы обменять наши письма на весточку из дома, доставленную маленьким почтовым самолетом Непальской авиалинии. Этот воздушный мост организовала для нас госпожа Хавлей, представительница агентства Рейтер в Катманду. Сама она будет иметь в связи с этим одно преимущество — надежный приоритет в получении информации о ходе нашей экспедиции для передачи в печать. В Тумлинктаре нам нужно только разыскать господина Нара Нараяна Шресту — торговца и представителя авиалиний — и договориться об организационных вопросах.

Караванная тропа обходит Тумлинктар стороной, поэтому к деревне нужно пройти по тропинкам между участками полей.

В северной части горизонта белеют ледники Больших Гималаев в обрамлении из листьев стоящих близко к нам могучих банановых деревьев. Но домики под ними настолько жалкие, что нам ясно: лавку Нара Нараяна Шресты мы здесь не найдем. У аэродрома стоит белый каменный домик, в нем — несколько солдат, которые хорошо знают господина Шресту. Оказывается, мы должны протащиться пешком еще часа три до ближайшей высотки — там расположен поселок Кхандбари, «столица» здешней глуши. «Вот там и найдете Нара Нараяна Шресту».

На карте у Кхандбари любопытное примечание: «Торговля по средам». Конечно, мы не обращаем внимания на эту пометку и вообще давно уже не вспоминаем о календаре, тем более не задумываемся над тем, какой сегодня день недели. По чистой случайности мы добираемся до Кхандбари именно в базарный день. Наши носильщики приходят в восторг и тут же окунаются в пеструю базарную сутолоку, и о присутствии экспедиции напоминают лишь оставленные тут и там экспедиционные грузы. На первый взгляд кругом полный хаос. Такое множество людей, каждый стремится повыгоднее продать и купить — для нас это может обернуться катастрофой. Сразу невольно всплывают в памяти рации, пропавшие на Тиричмире, и украденный под Нанга-Парбатом тюк с горными ботинками Мирека Яшковского. Но нравится нам это или нет, а накал страстей на базаре продолжается. Этот кажущийся хаос и пестрая смесь различных типов для этнографа были бы неоценимым кладом.

Находим лавку Нара Нараяна Шресты. На полках — рулоны тканей, на видном месте поблескивает красноватым отсветом бронзовая фигурка, освещенная жертвенным огнем. Под ней тлеют две ароматические палочки из сандалового дерева. Магазин отделен от улицы только деревянным барьером, у которого при нашем появлении моментально собирается толпа зевак. Господин Шреста — добряк, он хочет, чтобы каждый извлек что-нибудь из нашей встречи (что до него самого, то хорошую рекламу!). Поэтому он выносит деревянные столики прямо на середину улицы. Толпа зевак нас почти поглотила. На спины буквально насели мальчишки с неизменно мокрыми носами, проталкиваются поближе парни постарше, помогая себе зонтиками, которые служат здесь скорее атрибутами достоинства, чем предметами необходимости. Господин Шреста очень доволен, довольны и мы, так как обо всем договорено и все обусловлено именно так, как нам хотелось.

Разбиваем лагерь неподалеку от Кхандбари, на террасах еще необработанного поля. Движок питания съемочной аппаратуры работает на полную мощность, освещая не только кухонную палатку, но и все пространство, где сложено оборудование. Подобно летящим на свет ночным бабочкам, сюда являются из бархатной темноты ночи наши носильщики. Базар кончился, Кхандбари заснул, последние запоздавшие носильщики нашли оставленные вещи, и к полуночи все собрано вместе и лежит в полном порядке.

Через день, утром, мы стоим на горном гребне над деревней Бхотебас. Далеко внизу под нами — долина Аруна, а прямо напротив — Большие Гималаи, ничем не заслоняемая панорама ледяных гребней с десятками пиков и конусов, которые, трудно распознать. Над всем, словно ледяная стена, доминирует Чамланг (7319 метров) с длинным, почти горизонтальным гребнем. Гора напоминает палатку-«полудатку», на которую мы смотрим сбоку. Восточнее поднимается пик номер шесть — подобной же формы, но повернутый к нам «лицом» и похожий на симметричную пирамиду. А еще восточнее выступает Макалу с флаговыми облаками — дымящийся конус, не вызывающий никаких сомнений в том, что он принадлежит к мировым гигантам.

Дальнейший маршрут по гребню — один из самых замечательных этапов нашего путешествия по Малым Гималаям. Это в полном смысле слова обзорная научная тропа. При утреннем и вечернем освещении видимость к югу распространяется до Сивалика. Различные пояса Малых Гималаев кулиса за кулисой уходят вдаль, постепенно поднимаясь и поднимаясь, а на севере их белые гребни сливаются с белизной ледников Больших Гималаев. Весь этот океан застывших исполинских волн разрезан, как ножом, долиной реки Арун. Могучая борозда разделяет горы, природу, людей. Внизу, на равнине, буйные тропические листопадные леса. Они поднимаются по склонам до 1000 метров высоты, где переходят в тропические вечнозеленые горные леса, в которых появляются высокоствольные древовидные рододендроны (Rhododendron arboreum) — истинная жемчужина гималайской природы. Эти ветвистые деревья, достигающие двенадцати — пятнадцати метров высоты, контрастируют зеленью своих словно кожаных листьев и красными цветами с голубыми далями и белизной ледников на горизонте. К сожалению, наши носильщики понимают красоту вроде тех европейских воскресных отдыхающих, которые возвращаются в город с полными охапками лесных цветов. Носильщики украшают ими свои шапки, чтобы покрасоваться недолгое время. И за нами остается масса обломанных рододендронов и раздавленные на тропе цветы.

Горный гребень над селением Бхотебас — верхняя граница вечнозеленого леса. Выше нас ожидают «туманные леса». Как указывает само название, эти леса занимают пояс гор, большую часть года закрытый облаками и туманом. Высокая влажность воздуха усиливает буйный рост не только древесных пород, но и множества других растений, преимущественно эпифитов. Среди них мхи и лишайники, толстым слоем покрывающие стволы деревьев, и орхидеи, гирляндами висящие над нашими головами. Влажный воздух насыщен ароматом цветов неописуемой красоты, а запахи преющих листьев довершают ощущение опьянения, которое «туманный лес» вызывает у каждого из нас.

Время нашего пути отмеряет солнце, календарем нам служит путевой дневник. Ландшафт меняется не только вдали и в глубоких пропастях долин, но и непосредственно вокруг нас. Селения с их рисовыми полями сменяются лесами, которые картографы обозначают на картах как open mixed jungle — «открытый, или редкостойный, смешанный девственный лес». Они напоминают парки с цветущими пурпурными рододендронами и магнолиями. Только зеленые попугаи и крики обезьян — коричневых макак и серых лангуров — напоминают, что мы в Непале. Но затем и этот ландшафт сменяется густым, влажным лесом. Сквозь зеленые просветы его крон все чаще и ближе проглядывают ледяные гребни гор. Этот контраст голубоватого блеска ледников, густой зелени горных лесов и красных цветов древовидных рододендронов составляет непередаваемую красоту сказочного мира Гималаев.

Мост в джунгли

Еще задолго до того как мы двинулись по тропам Гималаев, мы знали о висячем мосте через Арун у деревни Нум, сплетенном из лиан и стволов молодого бамбука. Этот мост — единственная связь между двумя берегами, и нам предстоит его успешно перейти. Всякая экспедиция, направляющаяся под Макалу, не минует этот мост и в своих сообщениях уделяет ему особое внимание. О нем написали в своих книгах французы Франк и Параго, написал Эдмунд Хиллари. Нам были знакомы его фотографии. Мы знали все его внешние данные: где он находится, какова его длина, из какого он материала. Знали и о том, какие трудности он нам готовит. Еще перед отъездом из Праги бамбуковый мост стал для нас синонимом крайне сложного объекта — как перевал Шиптона или ребро Макалу. Но одного мы все-таки не знали: в каком состоянии будет мост, когда мы к нему подойдем.

Наша экспедиция не настолько богата, чтобы заранее выслать вперед группу шерпов с заданием нанять местных специалистов для возможного ремонта моста. Правда, Анг Темба и остальные наши шерпы по пути собирали информацию в деревнях и при встречах с другими носильщиками. Сведения были самые разноречивые, каждый мог выбрать версию по своему вкусу. Одни утверждали, что мост разрушен и давно не действует, у других были «точные» сведения о том, что мост укреплен стальными канатами.

С тем большим нетерпением торопились мы в глубь каньона, пока тропа не привела нас к первым домикам селения Нум. Арун, зажатый в узком ущелье, круто поворачивает вокруг выступа, заканчивающего гребень, по которому мы пришли. Там, где в реку впадает приток Нум-Кхола, должен быть мост. Когда мы наконец видим его на почти километровой глубине под нами, он похож на тоненькую ниточку или паутинку, подернутую утренней росой. Вскоре тропа начинает круто, почти отвесно падать к нему по склону. Мост, река и сама тропинка скрываются в лесу.

Грохот невидимой реки все приближается. Неожиданно кончается заслон леса, и рев бурлящей реки заполняет все вокруг. Мы у моста. На скалах, служащих естественными опорами, при помощи поперечных бревен укреплено пять канатов. По нижнему надо переходить. Следующие две пары натянуты чуть выше и образуют перила. Канаты переплетены лианами, чтобы нагрузка на несущий нижний равномерно распределялась и на остальные. В поперечном разрезе мост имеет форму буквы V. Чтобы при нагрузке боковые стороны не сжимались, мост через определенные промежутки имеет деревянные распорки. Все сооружение сделано только из природного материала — лиан, бамбука, жгутов из растений.

Ночуем у моста, переправляться будем завтра утром. В лагере ощущается нервозность, некоторые носильщики хотели бы перебраться уже сегодня, другие, с большими тюками, опасаются, что вообще не смогут перейти. Много и таких, которые настойчиво требуют помощи. Было бы наивно предполагать, что местные жители абсолютно владеют подобными цирковыми приемами. Такие есть, но большинство носильщиков явно боится, испытывая почти детский страх. Некоторые даже предлагают свой дневной заработок смельчакам, которые согласились бы перенести их груз. Я видел даже паренька, который в течение всего перехода плакал и громко причитал. В результате приходится поклажу разделить на две порции, что значительно усложнило ситуацию, так как движение на мосту стало двусторонним.

В честь события Анг Темба рано утром вывешивает гирлянду из символических молитвенных флажков. У моста образуется изрядная сутолока: каждый стремится поскорее оставить его позади. Шерпы пытаются установить должный порядок, но безуспешно. Беспорядок усиливается, когда некоторые начинают возвращаться за другой половиной своего груза. При встречах на мосту происходят сцепы, сходные с работой канатоходцев. В какой-то момент я насчитал па мосту тринадцать носильщиков. Толстый канат скрипит на подгнивших опорных бревнах, которые дрожат и не внушают доверия. Мост раскачивается из стороны в сторону, выгибается вверх и вниз. Необходимо как можно внимательнее следить за ногами, как можно осторожнее ступать по нижнему канату. Внизу мчится река, ренет, разбиваясь о камни. Мчится вода, и впечатление такое, будто летит и мост, и все вокруг. Анг Темба ликвидирует сутолоку на мосту по-своему: вывешивает священные флажки и на другом берегу. Наконец все благополучно перебрались, к тому же при минимальных потерях: недостает одного тюка с частью каркаса общественной па латки и одной шапки.

Через несколько недель, когда наш базовый лагерь был уже давно оборудован, шерпские почтальоны, вместе с первыми письмами принесли известие о том, что бамбуковый мост вскоре после нашей переправы оборвался под другой группой носильщиков. Что стало с людьми, наши вестники не знали. Страшно нам стало в эту минуту! Шерпы же восприняли новость по-своему: они лишь молились и молились…

Таким образом, мы оказались отрезанными течением Аруна от остального мира. К счастью, за время нашего пребывания под Макалу через реку вырос новый мост — лиановый отпрыск первого. Он построен в том месте, где река уже и стены каньона круче, так что подход к мосту еще более усложнился. И насколько он стал короче, настолько конструкция его субтильнее. Не удивительно, что при сильной качке один из носильщиков потерял равновесие и уронил тюк. К сожалению, именно в этом тюке находились геологические образцы с ребра Макалу и из верхней части долины Баруна. Жернова Аруна перемололи все коробки, и весь ценный научный материал был погребен в кипящих водах…

Итак, у бамбукового моста мы окончательно расстаемся с Аруном. Переваливаем через горный хребет и снова спускаемся — в долину реки Касува-Кхола, чтобы тотчас начать карабкаться по склонам к последним постоянным поселениям. К западу от нас остается деревня Седоа. В сущности трудно назвать деревней эти далеко одно от Другого разбросанные жилища, но все же Седоа фактически центр области. Здесь живет лама, представляющий на этой обширной территории как религиозную, так и светскую власть. В иерархию здешних лам я не вник. Последняя деревушка, у которой мы разбиваем лагерь, — Буйкин — тоже имеет своего ламу, но этот стоит на более низкой ступени и полностью подвластен ламе из Седоа.

Норбу-лама, сын Ламы из Седоа, идет с группой наших шерпов от самого Катманду как вербовщик и посредник носильщиков. Благодаря этому мы пользуемся благосклонностью его отца. Как только мы разбиваем палатки у деревни Бункин, тот с супругой приходит нас навестить. На первый взгляд — местный аристократ. Горные ботинки, спортивный костюм и длинное пальто европейского происхождения, но лицо, испещренное морщинами, и длинная седая коса типичны для истинного гималайского горца. Супруга также одета в европейское пальто из мягкого драпа когда-то модного светло-лиловатого цвета, но прежде всего ее отличают украшения — большое ожерелье и серьги, и то и другое из позолоченной меди. Бункинский лама носит на голове красивую тибетскую шапочку, но одет он в очень старый пиджак и довольно поношенное подобие тренировочных брюк. Нет ничего удивительного, что он нас обходит с осторожностью и лишь издали наблюдает наше братание с вышестоящим ламой из Седоа.

Домики Седоа построены довольно солидно: они каменные, под соломенными крышами, снаружи оштукатурены и побелены, кое-где украшены орнаментом. Лишь одно отличает их от хаток чешской деревни: у них нет окон и единственным источником света служит дверь. Переступив порог дома, сразу попадаешь в темноту. Все закопчено дымом из открытого очага, и проходит значительное время, прежде чем начинаешь различать контуры предметов. В Бункине, наоборот, домики легкой деревянной постройки, вообще не нуждающиеся в отверстиях в стенах. Даже удивительно, что жители самого высокого населенного пункта довольствуются столь легкими сооружениями.

Далеко внизу под Бункином лежит долина реки Касува-Кхола, высоко над ним — гребни гор. Где-то в этих горах — ворота к цели нашего похода, в долину Баруна. Склоны покрыты джунглями, которых еще не касалась рука человека. В предыдущие дни, двигаясь через обширные лесные массивы, мы снова и снова наталкивались на отрицательные следы человеческой деятельности. Каждая деревня дает о себе знать прежде всего уничтоженными участками леса. Обрубки деревьев с отсеченными кронами, ветви которых сохнут на земле, — благодатная пища для огня, который нередко поглощает все окружающее. Пожары длятся дни и недели, уничтожая участки леса, до которых не добрался топор. Столбы дыма днем и зарева лесных пожаров по ночам мы видели со всех сторон. После периода дождей, лишь только на гарях зазеленеет трава, они на короткое время становятся хорошими пастбищами. Однако пасти скот запрещено, чтобы лес мог восстановиться естественным путем и разрослись колючие кустарники, единственно способные противостоять животным и земледелию. По жители в свою очередь выжгут еще один участок леса — ведь это не столь уж сложная работа. На пожарище может развиться еще более тяжелый вид поражения ландшафта. Ливневые муссонные дожди разрушат почву на крутых склонах, смоют пахотный горизонт, и склоны, лишенные скрепляющей корневой системы, подвергнутся эрозии. Начнутся оползни почвенного горизонта, появятся обнаженные, незаживающие раны. Эти раны, словно светлые лишаи на зеленых склонах, безмолвно свидетельствуют о происходящем.

Бункин — важный «верстовой столб» на пути экспедиции. Здесь заканчивает свою работу с нами большинство носильщиков. Надо реорганизовать весь караван, экипировать его по-зимнему: в джунглях над Бункином мы вступим на снег, и он нас уже не отпустит. Теплые ночи на берегу Аруна остаются в области приятных воспоминаний. Шорты и легкие рубашки спрятаны в мешки — до обратного пути. Из тюка извлечен мощный бинокль, с помощью которого мы стараемся заглянуть в глубь девственного леса и распознать, где начинается сплошной снег. Анг Темба считает, что уже в лесу снег будет по пояс.

Мы стоим у ворот Больших Гималаев, и лишь недостаточное количество носильщиков мешает нам двинуться вперед как можно скорее.

Через перевал Шиптона

Река Барун, в долину которой лежит наш путь, — правый приток Аруна. Казалось бы, логичнее идти от бамбукового моста вверх по течению Аруна, к границе Тибета, к тому месту, где соединяются оба потока, и оттуда проникнуть в долину Баруна. На самом деле этот путь для нас закрыт. Река Барун обладает в целом исключительно сложными параметрами. Ее истоки находятся на высоте 5000 метров, у Верхнего Барунского ледника, а место впадения в Арун — на уровне 1150 метров. При этом протяженность реки всего несколько десятков километров. Кривая падения долины весьма неравномерна, и наиболее крутая часть приходится на последние километры перед устьем. Барун на этом отрезке мчится по неприступному каньону, и на нескольких километрах падение русла составляет 1,7 километра по высоте. На очень подробной карте, имеющейся в нашем распоряжении, плотность горизонталей в этом месте такова, что они выглядят сплошным темным пятном. Для нас преодоление каньона могло бы стать серьезным спортивным достижением, но для каравана носильщиков это неодолимое препятствие.

По этой причине мы должны обойти естественную преграду по долине соседней реки Касува-Кхола и проникнуть в долину Баруна через перевал Шиптона высотой более 4000 метров. Этим именем он обязан своему первооткрывателю Эрику Шинтону, который вместе с Э. Хиллари был одним из первых европейцев, прошедших этот путь. Местное население, однако, знает входные ворота из Малых в Большие Гималаи с незапамятных времен. Когда в конце мая исчезнет с перевала сплошной снежный покров и зазеленеют склоны под скальными утесами, двинутся по тропам через перевал пастухи из Бункина, Секедина и Седоа. Они перегоняют небольшие стада скота в отдельные места Барунской долины, где стоят летние пастушьи шалаши. Поэтому вполне оправданно местное название перевала — Барун-Ла, что означает «барунский перевал». Однако в современную литературу по альпинизму прочно вошло наименование «перевал Шиптона», поэтому это название прижилось и в нашей экспедиции.

Перевал Шиптона представляет собой вытянутую линию хребтов между долинами рек Касува-Кхола и Барун. Если по прямой нам нужно пересечь всего 15 километров, то фактически мы двигаемся на высотах около четырех тысяч, выдерживая общее направление, по очень сложному пересеченному рельефу. Преодолеваем целые системы хребтов, больших и малых, острых и зубчатых, как пила, и седловин, из которых наиболее высокие — Кеке-Ла (4140 метров) и Туру-Ла (4200 метров). Трасса подъема идет по резко очерченным голым снежным гребням, пересекаемым лавиноопасными участками. Таким образом, мы продвигаемся уже в зимних условиях, и эта часть перехода для нас — своего рода пробный камень, проверка людей, снаряжения и качества организации.

Все предыдущие экспедиции на этом участке испытывали трудности. Покоритель Эвереста Хиллари, возглавлявший новозеландскую экспедицию 1954 года, должен был здесь на большом отрезке пути использовать канаты и вырубать ступени. Руководитель первой французской экспедиции Жан Франк весьма ярко описывает сложности похода и мучения носильщиков, когда на перевале Шиптона их застигло ненастье. Во время второй французской экспедиции один носильщик, совершенно обессиленный, погиб. Тело его надо было спустить вниз, к границе леса, вызвать ламу из Седоа и предать тело ритуальному сожжению. Японская экспедиция была вынуждена послать группу шерпов обратно в Кхандбари купить обувь для части носильщиков. Но и потом им пришлось в наиболее опасных участках навесить защитные перила из канатов.

Опыт предыдущих экспедиций весьма поучителен, поэтому носильщики, не имеющие собственной обуви, получают от нас легкие горные ботинки и носки. Те же, у кого есть своя обувь (включая теннисные туфли), получают надбавку к оплате — за амортизацию. Однако наши благие намерения не полностью достигают цели. Многие носильщики, получив обувь, тут же привязывают ее к своей поклаже и продолжают путь босиком: с их точки зрения, было бы преступлением испортить на снегу такие хорошие ботинки — ведь их можно выгодно продать на ближайшем базаре. Зато солнечными очками все с радостью воспользовались. Представители чехословацкого объединения «Окула» были бы весьма удовлетворены такой популярностью их продукции.

* * *

В Бункине, конечно, снега еще нет и в помине. На фоне голубого неба плещутся белые священные флажки, укрепленные на длинных бамбуковых шестах перед домиками. На полосках террасированных полей кивают тонкие стебли колосящегося ячменя. Если мы шли до того вдоль обнаженных, рыжих от глины, мертвых полей, ждущих наступления муссонных дождей, то вблизи Бункина через две недели будут убирать урожай, так как это наиболее высоко расположенные поля во всей обширной области. Не тепло, а влага определяет их продуктивность — ведь здесь пояс облаков и туманов, пояс горных «туманных лесов».

Тропа, по которой перед нами прошли первые группы носильщиков, исчезает в девственном лесу. Могучие деревья с искривленными от возраста стволами и густыми, почти сплетенными друг с другом кронами образуют высоко над головой сплошную зеленую кровлю, сквозь которую пробиваются лишь узкие лучи солнечного света, вливавшего пас на тропе меж полями. Холодный воздух перенасыщен влагой и различными запахами. Преобладает запах влажной лесной почвы, обильно сдобренной продуктами распада растительной массы. С этим запахом сливается аромат цветов. Сейчас весна, и девственный лес оживает.

Наконец мы попадаем в гималайский лес в его наиболее первозданном виде, не тронутый ни топором, ни выжиганием. Однако он не кажется нам чем-то экзотическим. Большинство деревьев можно, без сомнения, отнести к родам, встречающимся в наших лесах. Однако виды здесь другие, а главное, их намного больше, чем в европейских лесах. Например, здесь растет одиннадцать видов дуба, основной породы здешних лесов, семь видов клена, ольха, граб, береза и другие деревья, родственники которых нам хорошо известны как декоративные породы, украшающие парки и дендрарии. Деревья в основном вечнозеленые, значительно меньшее количество составляют виды, сбрасывающие листву. Местами вкраплены и хвойные породы, родственные нашим лиственнице, ели и сосне. Только красный тис того же вида, что и у нас. Из всех древесных пород самое большое впечатление — особенно в это весеннее время — производят магнолии и рододендроны. Магнолий здесь три вида, их бледные восковые цветы как бы подчеркивают прохладную атмосферу леса. Из шести видов рододендрона особенно выделяется Rhododendron arboreuin, начинающий зацветать пучками пурпурных цветков.

Облик многих деревьев изменен до неузнаваемости. Густая поросль вьющихся растений, среди которых преобладают ломонос и дикий гималайский виноград, полностью меняет их внешний облик. К этому надо добавить подушки мха, которые укрывают не только стволы, но и ветви, оставляя нетронутыми лишь самые тоненькие веточки. Мхи и вьющиеся растения образуют различные складки и карманы, в которых, как и в трещинах и углублениях ствола, накапливается опад. И это является основой для развития последующих видов растений, образующих целые системы «висячих садов». Одни растения вырастают на теле других. Эти так называемые эпифиты чрезвычайно характерны для влажных горных лесов. Так растут не только орхидеи, но и родственники нашей брусники, в том числе и рододендрон (Rhododendron dalhousiae). Орхидеи — это поистине королевское украшение, свешивающиеся гроздья и каскады их цветов оживляют мрачную атмосферу влажного «туманного леса» с его деревьями, похожими из-за моховых наростов на жуткие призраки.

Но и внизу, под деревьями, масса цветов. Одуряюще пахнет волчье лыко, которого много повсюду. И еще длинный ряд видов, которые имеют только научные названия; их перечисление на бумаге было бы только длинным списком иностранных слов. Все это вместе создает ароматическую завесу, окутывающую и сопровождающую нас с первой минуты вступления под полог леса. Обширные заросли магонии очень декоративны и эффектны, но продираться сквозь них не слишком приятно. Среди кустарников, которые еще не зацвели, есть и знакомые вам, как, например, жасмин, калина и смородина. Травяной покров необычайно разнообразен, но и в нем мы находим виды, родственные нашим: аконит, горец, лилии, много видов недотрог, мытник, горькушу, сверцию из семейства горечавковых.

Все это лесное сообщество климатически очень четко ограничено. Нижнюю границу образует пояс, в котором отмечаются температуры не ниже нуля градусов; верхняя граница проходит там, где зимой снег лежит длительное время даже на южных склонах. Особую роль здесь играет высокая влажность воздуха. Осадки выпадают практически круглый год, резко возрастая в период муссонных дождей. Но и в период минимального количества осадков (с ноября по март) влажность сохраняется благодаря постоянным туманам. Общегодовое количество осадков значительно превышает 3000 миллиметров. Подобные климатические условия характерны прежде всего для восточной части Гималаев.

На лесной прогалине разбиваем наш последний лагерь без снега. Влажный вечер, так волнующе напоминающий приход весны у пас в предгорьях, действует на каждого. Это не столько эмоциональная, сколько физиологическая реакция. Организм из условий суровой в этом году центральноевропейской зимы был буквально за одну ночь перенесен в жаркое лето. Дальние переходы без дополнительных витаминов и других средств, помогающих справиться с утомлением, резкое повышение доз ультрафиолетового облучения, частичное обезвоживание — все это было тяжелой нагрузкой. Только в Бункине мы снова оказались в условиях весны, так необходимых организму. Их оптимум был достигнут именно сегодня, и это не замедлило сказаться и на нашем психическом состоянии.

Нежная красота орхидей (или просто их экзотичность?) воодушевила даже наших огрубевших альпинистов. Кто-то вскарабкался на высокий пень и сорвал огромный пучок, который тут же стал объектом фотографирования для всех участников экспедиции. Носильщики словно растворились в лесу. Многие залезли под вывороченные корневища и отлично устроились в этих укрытиях. Люди, живущие в постоянном контакте с природой, обладают органической способностью с нею сливаться. Лишь до поздней ночи светятся, как блуждающие огоньки, разбросанные тут и там костры, указывая, где какая группа расположилась на ночлег.

Когда спустя три месяца мы будем возвращаться через эти места, нам придется мчаться сквозь тучи мельчайшей, но зверски кровожадной мошкары из семейства Ceratopogonidae. И весь девственный лес превратится в рассадник пиявок, которые появляются с первыми муссонными ливнями. Против них клещи, которых я сейчас собираю на моих спутниках по экспедиции, — сущие невинные младенцы!

На высоте 3200 метров выходим на первый снег. Это ощущение надо пережить: шагнуть впервые на настоящий гималайский снег и отпечатать на нем следы своих ботинок! Но довольно скоро это чувство проходит. В конце концов снег как снег, ведь и в Гималаях от снега намокают ботинки и гетры. Вначале он появляется в виде изолированных пятен, немного выше это уже целые снежные языки, а далее снегом завален весь дремучий лес. Чем дальше, тем его больше. Высокий лес из старых деревьев остается внизу под нами и сменяется криволесьем и густыми зарослями рододендронов. Нелегко пробираться между их гладкими и упругими ветвями. Трудно еще и потому, что снег неравномерно покрывает нижние ветви и не видишь, на что ставишь ногу. Поднимаясь заснеженными джунглями, мы двигаемся неуверенно и то и дело проваливаемся между засыпанными снегом ветвями.

Поэтому мы принимаем решение идти по желобу — он не так зарос кустарником, правда, снежный покров в нем значительно толще. К полудню снег становится рыхлым, приходится преодолевать это месиво, идя в нем по колено, а местами и по пояс. Карабкаемся в крепких ботинках, гетрах и теплых брюках. Особенно страдают носильщики — они идут преимущественно в теннисных туфлях или босиком, имея на себе лишь трусы или узкие набедренные повязки под рубахами.

После полудня вокруг гор формируется облачность. Нас обволакивает туман, внезапные порывы ветра швыряют в лицо снежную крупу. Ухудшение погоды вызывает депрессию у носильщиков, особенно у тех, кто легко одет. В несколько взвинченном состоянии добираемся до места привала — это уже выше границы леса (согласно показаниям авиационного высотометра — около 3600 метров). Некоторые носильщики доковыляли из последних сил. Сняв поклажу, они нисколько не скрывают того, что для них поход закончился. Более выносливые садятся возле тюков на корточки, сбившись вместе, как куропатки на заснеженном поле, и ждут очередной платы. А кое-кто, сбросив багаж, просто-напросто убегает по собственным следам назад — вниз, к границе леса, где надеется укрыться, а главное, найти дрова для костра.

С нами остается лишь горстка самых отчаянных. Одни бродят неподалеку, пытаясь расчистить под скалами место для ночлега и разложить костер из свежих ветвей рододендрона. Другие, самые обессиленные, пристраиваются на ночь прямо на экспедиционных тюках. Они привалились друг к дружке, а мы набрасываем сверху полотнище от крыши кухонной палатки. Хотя атмосфера под этим пологом, наверное, не из легких, но все же она помогает скоротать морозную ночь. До утра шуршит по палаткам ледяная крупа.

За ночь фронт прошел, утро ясное. Солнце так пригревает, что под его лучами стаскиваем с себя свитеры и остаемся в одних рубашках. Вчера все тонуло в облаках. Теперь же мы можем спокойно осмотреться. Убеждаемся, что вчера в тумане, под зарядами ледяной крупы перешли орографическую границу между Малыми и Большими Гималаями.

На западе, довольно близко от нас, — скальные башни гребня, ведущего к массиву Чамланг. Самые высокие, по нашим расчетам, достигают 5000 метров. Не будь таких высот, можно было бы представить, что мы в Высоких Татрах и смотрим на гребень Натрия и дальше, до самого Сатана. Непосредственно над местом нашего привала вершина, почти доверху поросшая кустами рододендрона. Туда ведет наш дальнейший путь. Если же повернуться прямо против солнца, на восток и юго-восток, то откроется панорама ничем не затененной Яляле-Гимал — горной ступени перед восьмитысячной Канченджангой. Мы видим обледенелые северные склоны этого массива, их висячие ледники сверкают в лучах солнца, как полированные зеркала.

Ситуация с носильщиками, достигшая накануне критической точки, несколько нормализовалась. Из укрытий под скалами возле стоянки вылезают те, кто устроился там на ночлег. Один за другим появляются и скрывавшиеся в лесу. Солнечные лучи словно влили в людей новые силы и энергию, и они готовы продолжать поход. Правда, их уже не триста, как при выходе из Бункина, но и девяносто три отважных — это больше того, на что мы могли рассчитывать. Придется переходить на челночную переброску груза. Это означает, что мы будем проходить за день втрое меньше, но все же это движение вперед, а не безнадежное ожидание на одном месте, чего мы имели основание опасаться вчера.

Шерпы поднимают на утес над лагерем привязанную к шесту гирлянду молитвенных флажков — они развеваются на утреннем ветру и не замедляют оказать свое воздействие: носильщики тут же разжигают что-то вроде жертвенного огня из сухой, вырытой из-под снега травы, протяжно и жалобно, обратив лица в сторону гор, поют молитвы и затем разбрасывают во все стороны света горсти освященного риса. Теперь, когда весь необходимый ритуал соблюден, можно начинать переход через перевал Шиптона.

Вершинка над лагерем оказалась первой ступенью гигантской лестницы к седлу Тура-Ла. Лестницы, на которой трасса подъема давно превратилась в ледяной желоб. В утренние часы лед достаточно тверд, но уже к полудню превращается в мокрое месиво, в которое носильщики с тридцатикилограммовой ношей на спинах поминутно проваливаются. Каждый из них проходит этот путь три раза в оба конца. Таким образом, там, где Хиллари навешивал канаты, вырубал ступени и собственным примером воодушевлял остальных, наша босоногая бригада проходит как по обычной тропе, будто это само собой разумеется.

Седла Туру-Ла (4200 метров) и Кеке-Ла (4140 метров) — две наивысшие точки перевала Шиптона. Между ними находится западина с озером. Сейчас оно подо льдом и занесено снегом, только ровная поверхность да более темный тон снега определяют его контуры. После трудностей подъема сам выход на Кеке-Ла уже не является проблемой. Носильщики радостно приветствуют каменного идола на седловине, и каждый касается его рукой. Шерп Анг Пхурба, шедший с нашей группой, шепчет молитву и долго ищет по карманам что-нибудь, что могло бы стать приношением. Наконец находит молочную карамель из пражской кондитерской и засовывает ее между камнями. К большой радости шерпа Мирек подносит идолу красный запасной шнурок для ботинка, привязав его к верхней части изваяния. Склон, по которому мы спускаемся, принадлежит уже к Барунской долине.

Всего несколько минут мы можем видеть глубокую низину, и снова небо затягивается снежными тучами. Начинается густая метель. Вскоре мы достигаем пояса рододендронов. У верхней границы пояса они имеют печально поникшие листочки, но уже ниже на ветвях множество бутонов. И вот мы снова в лесу из причудливо искривленных пихт с длинными широкими иглами, со стволами, покрытыми мхом и лишайником. Это совсем иной мир, нежели тот, в котором мы были всего несколько дней назад над Бункином. Исчезли дубы и другие лиственные породы, остались только редко разбросанные березы. Основной фон составляют пихты и рододендроны.

На высоте 3750 метров выходим на довольно крутую поляну. Видимо, местные жители при летних переходах через перевал Шиптона используют ее для стоянки. У поляны есть собственное название — Мумбук. Здесь старшина шерпов Анг Темба останавливает движение. В густом снегопаде расчищаем в снегу площадки. Пользуясь близостью вывороченной пихты, нарубаем лапника и укладываем его на снег под палатки. К началу сумерек лагерь готов. Небо немного прояснилось, на душе — тоже. И хотя по календарю сегодня первый день весны, настроение у нас рождественское. Ледяная крупа барабанит по брезенту крыши, в палатке горит свеча и в «сенях» пахнет пихтовой хвоей…

Мой друг Анг Ками

Челночная переброска снаряжения задержала нас в Мумбуке на целых три дня — вполне достаточно, чтобы досыта насладиться этим рассадником ревматизма, холодным и сырым. Наконец двигаемся вниз по крутой заснеженной ложбине. Крутизна ее такова, что голова и плечи идущего впереди буквально у тебя под ногами. Лучше не думать о том, что будет, если кто-нибудь из носильщиков потеряет равновесие и с тридцатикилограммовым грузом полетит, словно по ледяной трассе бобслея, сбивая всех остальных.

Неделя, начавшаяся в тот день, когда мы простились с перевалом Шиптона, заканчивается у ревущих вод реки Барун на высоте 3200 метров. Долина в этом месте необычайно узкая и так глубоко врезана, что кажется, будто скалы по обеим ее сторонам опрокидываются на нас. Днище долины полностью занято течением реки, неустанно подмывающей берега, отчего склоны постоянно осыпаются. Наш берег полностью завален снегом, во многих местах лавины перекрыли русло, и река глухо урчит глубоко в снежном тоннеле. Лавины часто срывают и слой почвы, и на снегу разбросаны камни и целые острова земли, скрепленные корнями расщепленных, искореженных пихт и рододендронов. Стараемся проходить лавиноопасные места как можно быстрее.

Полдень. Снег подтаивает, и со склонов срываются небольшие лавинки, а с ними и камнепады. Одному из носильщиков камень угодил по ноге. К счастью, ранение поверхностное, хотя сначала казалось, что дело обстоит хуже.

Если взглянуть вверх по долине, то открывается симметричный треугольник вершины номер шесть. По мере нашего продвижения долина изгибается, и белый силуэт горы отодвигается в западную часть горизонта, а справа выступает курящаяся игла «нашего» Макалу. Затем долина расширяется, появляется признак речной террасы, солнце обнажило на ней пятна размокшей почвы, а по соседству, в лесу, лежит еще метровая толща снега. Мы в Пхематане, одном из мест для привалов, которыми пользуются местные жители при летних переходах в Бару некую долину. До базового лагеря под Макалу остается еще несколько дней пути, а возможно, неделя или больше. Все зависит от носильщиков — от их выносливости и терпения, от того, сколько их еще покинет нас и сколько останется.

Пхематан — место, во многих отношениях отвечающее нашим интересам. Здесь можно заложить первую научную базу и начать исследование нижней части долины Баруна. Задолго до отъезда из Праги, когда в тепле моей лаборатории мы уточняли все подробности программы исследований, мы уже знали, что определенное время научная группа должна работать отдельно от спортивного состава экспедиции. Нам было ясно, что мы должны иметь свои собственные лагерные точки, чтобы последовательно изучить всю Барунскую долину. Разумеется, основной лагерь останется центром. В план научных исследований мы включили также высотные (промежуточные) лагеря на ребре Макалу. Но кроме них нужно будет заложить три исследовательские точки под базовым лагерем и четвертую — высоко над ним, там, где кончается долина Верхнего Бару некого ледника, в непосредственном соседстве с Тибетом.

Вся научная работа лежит опять на двоих. Мой коллега — доктор Ян Калвода, геоморфолог, сотрудник Института геологии Чехословацкой академии наук. К геоморфологии его привела любовь к горам. Его участие в экспедиции значительно расширило ее тематику. Для взаимного обогащения нам надо было найти как можно больше точек соприкосновения. Думаю, что это вполне удалось. Гонза[4] — хороший товарищ и коллега, прямой, открытый, увлеченный своим делом. Это именно те качества, которые так необходимы в экспедиции. Он единственный ее участник, в прошлом уже побывавший в Непале и в своих геологических скитаниях добравшийся до Эвереста.

Первый ящик с геологическими образцами был заполнен и упакован еще в Дхаран-Базаре раньше, чем караван тронулся в путь. Следующие ящики остались как путевые вехи нашего похода: в Кхандбари, у торговца Нара Нараяна Шресты, и в одном из бун-кинских домиков. В целом — десятки килограммов образцов, весьма обычных на вид. Но результатами такой работы Яна наполнены многие специальные лаборатории.

Из лыжных палок он соорудил за нашей палаткой импровизированную фильтрующую установку с воронкой, с помощью которой процеживаем воду из реки Барун. Мы искренне радуемся, когда на фильтре остается осадок — для остальных это просто примесь, портящая вкус воды. Фильтруем мы и ветер, расставив в разных направлениях рамки с натянутой на них фильтровальной бумагой. То, что непосвященные называют пылью, для геолога — эоловые отложения, которые тщательно упаковываются и укладываются в специальное хранилище.

Моя зоологическая и паразитологическая программа состоит из тех же научных задач, что и в предыдущих экспедициях, но в то же время она, разумеется, приспособлена к особенностям непальских Гималаев и дополнена новой методикой, оправдавшейся в ходе полевых работ. Каждый отловленный экземпляр после сбора наружных паразитов помещаю в раствор детергента, очищающий шерсть от микроскопических форм некоторых паразитических клещей. Образовавшуюся пену осаждаю спиртом и после отстоя осадка сливаю раствор, а осадок помещаю в пробирку. Позднее, в лаборатории, он будет подвергнут центрифугированию и изучен под микроскопом. Новым в работе является и усиленное внимание к видам кожного грибка, которые, как предполагается, могут развиваться в шерсти или перьях животных и среди которых возможны болезнетворные виды. В ящиках у меня стерильные пробирки с ватными тампонами, которыми я обтираю тушки пойманных животных. Что ни поимка, то новая пробирка, с которой необходимо обращаться по всем правилам работы в микробиологической лаборатории.

В рамках микологических исследований собираю также образцы почвы вблизи нор мелких грызунов и в местах, где замечаю какие-либо их следы. Эти образцы в стерильных пробирках тоже будут направлены в микологические лаборатории, где в соответствующей питательной среде должны вырасти интересующие нас низшие грибы.

«За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь», — гласит старая пословица. Она приходит мне на ум всякий раз, как я открываю свою полевую книжку с перечнем всех моих задач. Это программа для целой рабочей группы, и одних рук на все явно не хватит. И однако же все «зайцы» должны быть обязательно пойманы! При составлении плана экспедиции было решено, что мне будет придан помощник-шерп. Теперь, когда закончен тяжелый переход, настал момент определить, кто же им будет.

Сидя перед палаткой-лабораторией (здесь невозможно работать под открытым небом, как в Гиндукуше), готовлю первую партию ловушек. Каждую нужно проверить после длительной переноски, когда тюки подвергались многим толчкам, а главное, наживить пастой из молотых земляных орехов с маслом. Шерп Анг Ками-младший, двоюродный брат и тезка нашего повара, подходит и останавливается поболтать. Рассматривает ловушки, пробует силу пружины, плавность спускового механизма, нюхает наживку. «Орехи очень хорошие», — констатирует он и в подтверждение слизывает немного пасты. Слово за слово, и выясняется, что Анг Ками несколько лет назад в течение целого сезона работал с группой из трех американских зоологов в Западном Непале — вначале как слуга, а затем как охотник с ружьем и ловушками для мышей.

В тот же вечер отвожу Анга Ками в сторону. Его английский язык весьма своеобразен, но при желании с ним можно договориться обо всем, в том числе и о деталях охоты на мелких грызунов и птиц, а также об их дальнейшей лабораторной обработке, о которой он не имел бы представления, если бы на самом деле не бывал в контакте со специалистами. Теоретическая часть экзамена проходит хорошо, и на другой день Анг Ками выдержал и практические испытания. Он получает рюкзак с ловушками: «Выбери сам места и постарайся поставить». Это у него выходит. Теперь остается договориться с начальником экспедиции и старшиной шерпов, после чего Анг Ками может стать, как он сам с достоинством говорит, моим ассистентом.

Ему 27 лет, дома его ждут жена и четверо детей. Вообще-то он не рвется в герои — покорители ледовых вершин. Скорее наоборот: как не раз оказывалось позднее, горы внушают ему настоящий ужас. Хотя он шерп по рождению, но предпочел бы ходить по долинам с группами туристов, которых организует и обслуживает Бюро путешествий в Катманду. Это безопаснее и не так утомительно, а заработать можно больше, — ведь все туристы жаждут, чтобы их сопровождали «тигры Гималаев». Ради этого Анг Ками идет сейчас с нами на Макалу: наша экспедиция котируется как «очень большая», и участие в ней обеспечит ему рекламу на несколько будущих туристских сезонов. Шерпов прошлых поколений считали людьми, которые в критические минуты не покидали обессиленных путешественников, согревали их своим дыханием или в конце концов погибали вместе с ними. Если подобное геройство существует не только на страницах книг, то Анг Ками в любом случае не из тех, от кого можно было бы требовать чего-нибудь в этом роде. Он представитель современного поколения шерпов, которое воспринимает экспедицию чисто профессионально, как возможность заработать.

Все же дни совместного одиночества и длинные вечера у костра сделали нас настоящими друзьями. Анг Ками — прекрасный знаток природы, прирожденный путешественник, мастер импровизации. Его рассказы и беседы с ним заставляют меня во многих отношениях по-новому взглянуть на жизнь шерпов.

В литературе о Гималаях довольно часто шерпами называют высокогорных носильщиков. Однако этим понятие «шерп» весьма суживается. Правильнее говорить о высокогорных носильщиках из народности шерпов, так как далеко не всякий принадлежащий к этой народности становится профессиональным партнером альпинистов, приезжающих в Гималаи. Остальные шерпы ведут обычную нелегкую жизнь земледельцев в горах, занимаются несложными ремеслами или уединяются в монастырях, предаваясь молитвам и размышлениям, как и остальные гималайские горцы.

Чем же все-таки объясняется, что именно шерпы заложили основу традиции этих профессий — высокогорный проводник и носильщик? Ответ следует искать в истории этого маленького народа — истории, насыщенной драматическими событиями и приведшей шерпов наконец к месту их современного обитания в южных предгорьях Эвереста, где они смогли обрести покой и свободную территорию.

Наперекор суровой природе высокогорья, шерпы основали в области Кхумбу-Гимал самое высокое в Гималаях постоянное селение. В борьбе за существование они превзошли как физически, так и духовно остальных горцев и стали замечательными знатоками гималайской природы. Этим объясняется их обязательное участие в открытии и освоении Гималаев: без них не обошлась еще ни одна важная акция — спортивная, научная или техническая.

До недавнего времени история шерпов была окутана туманом и сводилась к легендам об их появлении из неизвестных краев, лежащих к северу от Гималаев. За последнее десятилетие удалось прояснить большинство вопросов настолько, что сейчас можно говорить не только об истории общего заселения области Соло-Кхумбу, но и о возникновении отдельных деревень и даже об истории шерпских родов.

В 1965 году группа антропологов и демографов из ФРГ проводила исследования в шерпских поселениях. При этом собирались и изучались памятники письменности, сохранившиеся не только в храмах и буддийских монастырях, но и в частных домах. Было зарегистрировано большое количество письменных документов различного характера, давности и ценности. Наиболее важной явилась книга «Ruyi». Это название можно перевести как «Летопись родовой кости». (Слог «ru» означает буквально «кость»; кость же у шерпов символизирует мужскую линию рода. Женская линия не имеет, по шерпским понятиям, столь важного значения и обозначается словом «ша», то есть «мясо». Мясо и кости вместе образуют человека.) Оригинал книги — собственность ламы Нгаваны Тсетена в Метокпаке. Михаэль Опитц приобрел ее копии и по этому документу и другим источникам реконструировал историю прихода шерпов под Эверест.

Первоначально землей шерпов была восточнотибетская провинция Кхам, называемая в письменных памятниках Салмо-Ганг. На современных картах ее можно обнаружить на севере современной китайской провинции Сычуань. Оттуда под давлением монгольских набегов на рубеже XV и XVI веков первые семьи двинулись на юго-запад, в путь длиной более 2300 километров. Первыми, кто покинул Кхам, был Цхак Пон Сангие Палдьор с женой Нгомиюл. Он и был автором «Летописи родовой кости». Время передвижения подтверждается записью, согласно которой в числе переселенцев был ученик Тертена Ратни Лингби, тибетского ученого-ламы, который жил в 1401–1477 годах. Герои этой первой фазы шерпских скитаний принадлежали к четырем родам — Миниагпов, Схакпов, Сервов и Тхимов. Переселенцы надеялись, что обретут свою новую родину в области Тинкай, у озера Тсомо-Третунг, северо-восточнее Эвереста, но оттуда также были вынуждены уйти из-за нашествия с запада. Среди завоевателей были войска султана Саид-хана из Кашгара — фанатика-мусульманина, наступавшего на Тибет в 1531–1533 годах.

Предки современных шерпов двинулись дальше, на юг от главного хребта, перейдя его по перевалу Нангпа-Ла (5716 метров), и достигли ненаселенной области Соло-Кхумбу. Различные роды, пришедшие вслед за первыми, основали свои деревни и положили начало новым поколениям. С этим и связано заселение прилегающих к хребту территорий в направлении к югу и к западу.

В настоящее время в области Соло-Кхумбу живет примерно 13 тысяч шерпов, с теми же, которые разбросаны вне пределов их собственной территории, их насчитывается около 20 тысяч. Таким образом, на тысячу непальцев приходится два шерпа. Из них лишь малая частица стали спутниками гималайских альпинистов, но именно эта малая группа прославила имя шерпов во всем мире благодаря своей стойкости, упорству, силе характера.

Все имеет свой порядок, и поэтому не всякий шерп может сразу стать партнером альпинистов высокого класса. В этой профессии существует прочно установившаяся иерархическая и служебная лестница. Молодой адепт проводит свои ученические годы в качестве помощника повара. Следующая ступень — работа вспомогательного носильщика, подносящего дрова на кухню базового лагеря и одновременно помогающего перебрасывать снаряжение в нижние штурмовые лагеря. Затем он трудится уже самостоятельно — как почтовый связной, осуществляя связь между базовым лагерем и цивилизованным миром. Справится он со всем этим — станет настоящим высокогорным носильщиком и напарником в связке с альпинистами. Наиболее способные и выносливые становятся ведущими шерпских групп. Сирдар — это практически уже заместитель начальника экспедиции, или, как его называют шерпы, бара-саиба.

У Анга Ками — высшая шерпская квалификация, к тому же он умеет готовить и стрелять из ружья. Большего я не мог бы и желать.

Наши научные базы

Речная терраса в Пхематане покрыта снежным месивом. После экспедиционного каравана здесь осталось лишь несколько разбитых ящиков, консервные банки и огромная куча пепла, которая еще долго дымилась после ухода последнего носильщика. Всем хотелось обсохнуть и согреться, и гигантский костер пылал днем и ночью. Шерпы бросали в него целые стволы — в основном рододендронов. Мы обычно выискиваем для костра сухостой или вывороченные, упавшие стволы. Шерпы же, наоборот, с удовольствием разводят огонь из свежесрубленных деревьев и при этом предпочитают рододендроны, видимо, потому, что их гладкие сероватые стволы очень хорошо рубятся тяжелыми кривыми ножами — кукри.

И еще одно напоминание о пребывании шерпов остается здесь: мост, настоящий мост из трех пихтовых стволов, соединивший оба берега реки Барун. При первом же беглом осмотре территории стало ясно, что речная терраса на нашем берегу плотно огорожена лесом с метровой толщей снега. Значительно лучше условия для работы на противоположном берегу. После полудня он весь освещается солнцем, но, к сожалению, на нем не оказалось удобного места для стоянки. В первый день мы перешли реку по снежному мосту, образованному остатками лавинного конуса. Но в последующие дни снег подтаял, и быстрое течение буквально на глазах размыло «мост». Ничего больше не оставалось, как просить старшину шерпов Анга Темба о помощи. Мы имели в виду какое-нибудь импровизированное сооружение, но шерпы за скромное вознаграждение сделали мост из трех пихтовых бревен, укрепив их на каждом берегу солидным завалом из валунов.

С уходом каравана умолк в Пхематане характерный гомон, который все прошлые недели был здесь постоянным звуковым фоном. На первой нашей базе воцаряется атмосфера исключительно научной работы. База состоит из трех палаток. В одной живем мы с Гон-юй Калводой, в другой — Анг Ками и шерпский «ассистент» геолога — Анг Намаял. Третья палатка — лабораторная. По одну сторону от нее стоят геологические ящики, по другую — мой багаж. Ящики служат одновременно лабораторными столами и стульями. Необходимо только подкладывать под себя сложенную в несколько раз подстилку — иначе за короткое время определенная часть тела сильно промерзает. Четвертое сооружение научного лагеря — кухонный шалаш из ветвей рододендрона, связанных веревками и покрытых полиэтиленовой пленкой. Вначале мы за прозрачными стенками выглядели словно в стакане. Но постепенно пленка покрылась патиной от дымящихся сырых поленьев, и образовалось уютное убежище, в котором мы с удовольствием сидим по вечерам за чашкой чая, даже когда снаружи столбик термометра опускается на пару градусов ниже нуля.

Мне не удалось выяснить значение названия Пхематан. Но для моей работы оно явно означает счастливое начало. Сразу же после того, как мы ставим на пробу первые ловушки, в них оказывается шесть экземпляров, принадлежащих к трем видам мелких земляных млекопитающих. Точно определить их можно будет только в Праге, после того как будут обработаны шкурка и череп, проведены необходимые замеры и вычислены их соотношения и индексы. Но как по размерам только что пойманных зверьков (длина тушки и хвоста, размеры ступни задней лапки, ушной раковины и уха), так и по их общему виду уже можно сказать, что полевки, обитающие на задернованных местах речной террасы, принадлежат к виду полевок сиккимских. Об их присутствии здесь свидетельствуют искривленные ходы и галереи, особенно хорошо видимые на только что освободившихся от снега участках. Большая часть входов в норки еще засыпана снегом, лишь немногие уже открыты, и тем не менее мне так везет. Рыжие крысы с хвостом такой длины, что он намного превышает длину их тела, известны под названием Rattus eha. Они попадают в ловушки, расставленные на опушке леса, где завалы из стволов образуют надежное укрытие для мелких грызунов. Над видовой принадлежностью насекомоядных землероек долго раздумываю. Скорее всего они принадлежат к виду Soriculus саиdatus.

Охотничья удача не покидает меня и в последующие дни, до предела заполненные работой. Ловушки надо наживлять, расставлять, контролировать, переставлять — этот круговорот поглощает меня настолько, что я перестаю замечать, как бежит время и как день за днем приближаются к Барунской долине первые робкие шаги весны. Но однажды этого уже нельзя не заметить и, главное, не услышать. Лес, который еще стоит под снегом после морозных дней, вдруг под лучами солнца зазвенел от птичьего гомона. Преобладают голоса синиц. Углубившись в лес, с тем чтобы записать на магнитофонную пленку птичьи голоса, я чувствую себя как в нашем лесу в начале весны. Затем начинают появляться и другие весенние приметы, и наконец под скалой на другом берегу распускается целая куртина сине-фиолетовых примул. Вне всяких сомнений, весна двинулась вверх по долине. Вслед за нею будем подниматься и мы с Гонзой.

Наша следующая научная база на высоте 3600 метров, в месте, которое горцы называют Янле. Узкая долина внезапно расступается, скальные склоны образуют широкий амфитеатр с днищем в виде обширной, с небольшими повышениями равнины. Смена всего характера ландшафта так неожиданна, как будто мы через узкие ворота вдруг попали во внутренний двор какой-то мощной скальной крепости. Гонза Калвода, правда, оценивает явление строго по-научному и дает ему геоморфологическое наименование: для него Янле — депрессия, ограниченная тектоническими трещинами.

В нижней, наиболее широкой части котловины стоит пастушья хижина. Это строение из грубо обтесанных досок (топор был здесь единственным рабочим инструментом), находящееся в плачевном состоянии. Крыша разрушена зимними бурями, пол внутри покрыт слоем льда толщиной в несколько десятков сантиметров. Зато поблизости стоят три шеста с хорошо сохранившимися священными флажками. Они в прошлом году охраняли пасшийся здесь скот и, видимо, должны призвать благословение богов и в этом году. Ведь недаром лама с помощью деревянного клише отпечатал на этот раз слова молитв на добротном суровом полотне, а не только на легких лоскутках, как обычно.

Края котловины под скальными и осыпными склонами обозначены кольцом леса. В отличие от Мумбука и Пхематана, где деревья растут на крутых склонах и должны всячески приспосабливаться к неблагоприятным условиям рельефа, здесь, на отчасти ровном рельефе, девственный лес разросся во всем своем великолепии. Ботаники отнесли бы его к категории верхней ступени тропического вечнозеленого влажного горного леса хвойно-рододендроновой формации. Но на первый взгляд это совсем другой мир, нежели «туманный лес» на южной стороне перевала Шиптона, он значительно ближе к нашему представлению о лесе — настолько, что хочется даже усомниться в справедливости научной терминологии: название «тропический» вызывает совсем иные ассоциации.

Основная древесная порода здесь — пихта. Из других хвойных здесь растут сосна, ель, лиственница, тис, можжевельник и тсуга. Примесь лиственных состоит из березы и главным образом рододендрона. Древовидные рододендроны, характерные для нижних участков склонов, с высотой приобретают форму приземистых кустарников, постепенно переходящих в субальпийский пояс, где кусты рододендрона становятся преобладающей породой.

Ярус кустарников образован родами растений, хорошо известными и у нас, но представленными другими видами: это барбарис, ежевика, таволга, кизильник, волчеягодник и другие. Высокая влажность способствует развитию эпифитов, прежде всего мхов и лишайников. Только гладкая кора рододендронов остается непокрытой ими. Тем сильнее обросли остальные деревья, особенно пихты. В здешних условиях выражение «стройна, как пихта» теряет свое значение. Стройными остаются только молодые деревца на опушке леса. Взрослые деревья — как бы немые свидетели суровости климата, ободранные, изуродованные. Каждое из них несет на себе следы сокрушительных шквальных ветров. К тому же подушки мха и завеса лишайников превращают деревья в фантастическую театральную декорацию. Мир животных, будь то мелкие млекопитающие или птицы, сосредоточен на опушке леса или в местах, где упавшие деревья образовали прогалины.

Войдя в долину Варуна, мы как бы вышли из-под влияния тропической части Азии и перешли в ее умеренный пояс, хотя главный гребень Больших Гималаев удален от нас еще на несколько десятков километров к северу. Конечно, в географии животных и растений нет таких четких границ, которые можно было бы целиком перенести со схематической карты в природу. Но, принимая во внимание перевес ряда факторов, можно все же сказать, что Барунская долина принадлежит к умеренному поясу Азии, к ее палеарктической зоне.

Гималайские фазаны

Третья точка научных исследований на пути вверх по Барунской долине — это Тадоса (3950 метров). В этом месте резко меняется направление долины и характер ее продольного профиля. Теперь это узкий проход, связывающий два различно сформированных уровня долины. По нему же проходит верхняя граница леса. Здесь не только кончается плотный пихтовый древостой (выше пихты растут лишь отдельными островками среди густых зарослей березы, рододендрона и ивы), но и существенно изменяется климат. Это подтверждается уменьшением количества эпифитов, на деревьях сохраняются только некоторые малозаметные лишайники. Общее изменение ландшафта проявляется и в ином облике гор над долиной. Вместо скальных склонов, украшенных снежными полями, — пики, покрытые шапками висячих ледников.

В южном направлении можно рассмотреть перевал Шилтона, от которого тянется череда вершин, обращенных к нам северными, почти полностью заснеженными склонами. Последний в гряде этих вершин — скальный конус прямо напротив нашего лагеря. За ним поднимается пик номер шесть (6739 метров) — с этой стороны он выглядит симметричной пирамидой, покрытой льдом и открывающей «шествие» других ледяных исполинов.

На другой стороне долины прямо над нашей базой нависает почти отвесная скальная стена. Ее крутизну усиливают широкие гладкие плоскости. Вся стена напоминает гигантскую классную доску; изгибы складок начертали на ней историю чудовищных многовековых давлений, в результате которых образовались эти горы. Они мало напоминают спокойные складки на баррандовской скале Чешского массива. Причудливый рисунок изгибов образует сложный узор, оживающий в фантазии шерпов, превращающийся в загадочных тигров и в других зверей — особенно когда низкое послеполуденное солнце освещает влажную стену и выявляется пластика каждого скального изгиба.

Падающие во многих местах тонкие нити водопадов говорят о невидимых нам снежных полях над стеной. Эти ленточки низвергающейся воды — явление периодическое. Нам они служат термометром и одновременно часами. За ночь водопад превращается в каскад ледяных сосулек, до полудня скала сбрасывает лед, около полудня появляются первые капли воды, переходящие во второй половине дня в сплошную струю.

Лишь один водопад шумит постоянно, днем и ночью. Вблизи лагеря, примерно в 50 метрах над дном долины, из тоннеля в скале вырывается горная река. Ее появление из каменных недр неожиданно и на вид даже нелогично. У шерпов на это свое объяснение: они рассказывают о ламе-отшельнике, который пробил тоннель до самого Тибета, чтобы пустить по нему воду в Барунскую долину.

Посреди нашего лагеря лежит каменный блок огромных размеров. Сила его падения была, видимо, настолько грандиозна, что отбросила его далеко от скальных стен. Он возвышается словно одинокая пирамида над морем рододендронов и других кустов. Стелющиеся растения забрались даже на его вершину, куда сейчас воткнут небольшой священный флажок в знак приветствия от каравана нашей экспедиции, стоявшего здесь на привале по пути к месту базового лагеря. Под скалой есть небольшая выемка, в ней Лиг Ками организует склад и кухню — то есть центр нашей лагерной жизни. Этот приют под скалой приходится весьма кстати: полиэтиленовая пленка, укрывавшая нашу кухню на прошлых стоянках, совсем вышла из строя от огня и дыма костров и ее пришлось выбросить.

Высотный перепад от предыдущей точки в Янле относительно невелик, но природные условия здесь во многом иные и в соответствии с этим — другие результаты отлова. После периода, богатого добычей, сейчас у нас скудные дни, несмотря на то что рельеф, казалось бы, изобилует хорошими укрытиями для мелких животных и корма тоже вполне достаточно. Землеройки и мыши остались в нижней части долины, и на следы высокогорных полевок я тоже здесь до сих пор не напал. Пока единственный пойманный вид — сиккимская полевка. Зато в виде утешения растет коллекция птиц и не менее утешительны результаты отстрела дичи из семейства фазановых — они удовлетворили бы самых требовательных охотников-спортсменов.

В Тадосе мы встретили два вида фазанов — фазана кровавого и фазана блестящего. Оба вида обитают в верхнем лесном поясе. Кровавого фазана шерпы называют по-местному «цхилме». Чешское название «кровавый» не является переводом с латинского Ithaginis crueutus, оно обусловлено прежде всего тем, что длинные красные перья на шее и груди петухов — их самое заметное и яркое украшение. Фазан кровавый живет в Гималаях в поясе 3500–4200 метров, в высокоствольном субальпийском лесу с богатым подлеском, а также встречается в островках стланика над верхней границей леса.

Особенно красив был добытый экземпляр Lophophoras impejanus, по-шерпски — «дамбе», известный в Чехословакии как фазан блестящий. Это типичный обитатель верхней части гималайских лесов, но может попадаться и выше границы леса, вплоть до высоты 4500 метров. Под обрывистыми скальными склонами стометровой высоты, на осыпных конусах, нижняя часть которых еще погребена под плотным лавинным снегом, можно наблюдать эту пернатую драгоценность величиной с годовалого тетерева, увенчанную короной павлина и переливающуюся яркими красками с металлическим отливом. На фоне ледовых вершин птица производит настолько исключительное впечатление, что испытываешь страдание оттого, что должен воспользоваться ружьем.

Анг Камп уже не однажды доказал остроту своего слуха, когда в непрекращавшемся грохоте горного потока и в завывании ветра он безошибочно распознавал другие, тихие и невнятные звуки живой природы. Так и сегодня. Мы с ним расставляем ловушки в стелющихся кустиках жимолости, растущих среди камней у нижнего края мощного осыпного конуса. В какой-то момент Анг Ками выпрямляется и замирает, а его смуглое лицо выражает крайнюю сосредоточенность. Тщетно пытаюсь понять, что могло оторвать его от работы. После минуты напряжения он произносит по-английски единственное слово: «Pheasants'» («Фазаны!») Взаимопонимание между нами установилось так прочно, что достаточно нескольких жестов, и обоим все ясно.

Пара блестящих фазанов видна в верхней части осыпного конуса, с северной стороны. Анг Ками с ружьем, крадучись и в то же время быстро (почему бы мне не признаться, что на этих высотах он бегает по горам гораздо быстрее меня!), поднимается по другой стороне конуса и скрывается чуть выше того места, где находятся птицы. Я поднимаюсь по северной стороне, с тем чтобы погнать фазанов навстречу выстрелу. Подобный маневр с большим или меньшим успехом мы применяли уже не раз.

Анг Ками исчезает тихо, как пищуха, я тоже, пригнувшись, пытаюсь взбежать на гору, не производя лишнего шума. На четырехтысячной высоте подобное гимнастическое упражнение приводит к тому, что сердце бешено стучит где-то в горле, а легкие судорожно вдыхают воздух. Не вижу ни Анга Ками, ни фазанов. По тому, как я запомнил ситуацию, я должен быть от птиц не далее чем в пятидесяти метрах. Вдруг гремит выстрел — судя по звуку, очень близко и прямо напротив меня. Над моей головой свистит дробь и с шумом пролетает самка фазана. Она переходит в планирующий полет и исчезает в долине, далеко внизу под нами.

Я пытаюсь остановить Анга Ками, но, едва я приподнимаюсь, и вижу его, стоящего на коленях с ружьем, как снова раздается выстрел. Просто невероятно, как ему удалось так скоро перезарядить ружье! Я мгновенно бросаюсь на землю. Момент тишины, и вот уже голос запыхавшегося Ками: «О’кей, саб, дамбе, дамбе!» В одной руке у него ружье, в другой — отличный экземпляр петуха блестящего фазана. В этот момент мой помощник — олицетворение восторга и энтузиазма. Он снова и снова торопливо что-то говорит и выразительно показывает, как первым выстрелом промазал, зато вторым добился успеха. Анга Ками буквально трясет при каждой возможности выстрелить из ружья, хотя бы в любую консервную банку, и сегодняшнюю охоту он будет переживать еще долго.

Готовимся к спуску. Перед этим смотрю вниз, на нашу базу. Далеко под нами вижу три цветных прямоугольника палаток и между ними — красное подвижное пятно. Человек. По высокому росту и красному рюкзаку на спине понимаю, что это Мирек Вольф. Узнает его и Анг Ками. «Доктор-саб!» — кричит он весело, палит в воздух из ружья и издает некие звуки, напоминающие тирольские «йодли». Спешим к палаткам. Обоим нам не терпится услышать вести из базового лагеря, до которого теперь не так далеко.

Беседа льется, как вода из скального тоннеля поблизости от лагеря. Великолепный экземпляр фазана послужил науке, а то, что от него осталось, сейчас вращается на вертеле (вернее, на двух стержнях, служащих для закрепления капканов) над жаркими углями из ветвей рододендрона. Снаружи, на воздухе, умеренный мороз, а под навесом скалы, в нашей «кухне», теплая атмосфера, насыщенная ароматами жареной дичи и настоящей словацкой боровички, которую Мирек принес из базового лагеря словно в предчувствии нашей идиллии.

Следующий день знаменуется еще одним радостным событием. К нам приходят два наших шерпских почтовых бегуна с вестями из дома — первыми за два с половиной месяца. Оба очень довольны, что они снова среди своих, что их ждут в базовом лагере несколько дней отдыха и особое вознаграждение за полотняный мешок, в который мисс Хавлей в Катманду зашила все, что доставила регулярная почтовая служба в наш адрес. Анг Пхурба, крупный симпатичный парень с широким лицом, на котором можно, словно в открытой книге, прочитать его чувства, особенно сияет радостью от сознания исполненной миссии. Ведь вся его дальнейшая карьера зависит от того, как он себя проявит сейчас: служба почтальона для него — первая ступенька к будущей профессии шерпского проводника. И не надо долго его просить, чтобы он запел своим красивым голосом, еще не испорченным частыми пересыханиями гортани на больших высотах. Вначале звучит довольно грустная песня, но ее быстро сменяет веселый напев, и наконец Анг Пхурба исполняет песню собственного сочинения, в которой выражает чувства, переполняющие его сердце в эти минуты:

Выпьем немного чанга,

выпьем немного арака,

потому что я очень счастлив,

счастлив ходить по горам

и чехословацким друзьям-альпинистам

нести множество хороших вестей!

Дом под Макалу

На высоте 3900 метров лес кончается. Нам встречается лишь пара островков искривленных пихт, ив и низких, карликовых рододендронов, пробивающихся из-под снега. Днище долины идет вверх широкими ступенями. От выложенной из камней площадки для буддийских молитв высоко над границей леса можно видеть морену Нижнего Барунского ледника и его ледопад. Когда-то этот ледник соединялся с Верхним Барунским ледником, стекающим под склоны Макалу. Изменения климата способствовали отступанию ледников и в Гималаях, и сегодня обе ветви Барунского ледника изолированы друг от друга — каждая в своей части долины. Днище долины, заполненное тем, что осталось от старых морен, террасировано, и вид этих террас вызывает в памяти снимки экспедиции на Луну. Это обширные площади, заваленные щебнем и песком, с разбросанными на них каменными глыбами и целыми скальными блоками. Над всем этим царит поистине лунное безмолвие.

В лучах утреннего солнца длинные четкие тени подчеркивают каждую неровность и еще усиливают впечатление фантастического лунного ландшафта. На самой верхней террасе, за которой начинается современный Верхний Бару некий ледник, есть место, очень удобное для разбивки базового лагеря. Эти две сотни квадратных метров на высоте 4900 метров были прибежищем всех предыдущих экспедиций. Тут, на высоте Монблана, будет в течение последующих месяцев и наш дом.

Организовать базовый лагерь — большая и достаточно трудная работа. К тому же участок в очень плохом состоянии. Последний раз здесь в послемуссонный период прошлого года располагались югославы, пытавшиеся штурмовать юго-западную стену Макалу. Однако под напором внезапно наступившей суровой зимы они были вынуждены поспешно покинуть лагерь. В завалившем все глубоком снегу исчезло множество мусора и отбросов. Когда же снег сошел, все это оказалось под открытым небом. И как только поверхность земли немного оттаяла, прозрачный горный воздух наполнился сладковатым гнилостным запахом — так пахнут отходы сахарных заводов.

Наши друзья из Любляны предупреждали нас об этом и заранее просили извинения. Но действительность превзошла все ожидания. Чуть ниже лагеря — настоящий завал из консервных банок и массы разных отбросов. Здесь и бутылки, и упаковка от японских концентратов, и банки из-под пива и т. п. Все это необходимо убрать и расчистить площадку. Это безусловно оценят те, кто придет сюда после нас.

Базовый лагерь разместился у подножия мощной погребенной морены, на слабозадернованной поляне, усеянной камнями. Посреди лагеря главенствует надо всем большая красная палатка — своего рода кают-компания и одновременно склад продовольствия. В ней три отдельных помещения. Прежде всего большая столовая, за ней, в комнате поменьше, мы соорудили небольшую кухню с газовой плитой и духовкой. Небольшой третий отсек заполнен ящиками.

Это склад продуктов питания. Здесь могут распоряжаться только врач, который выдает провизию, и очередные дежурные по кухне. Один угол занят продуктами, предназначенными для свободного употребления. Кают-компанию украшают магнитофон и радиоприемник, по которому мы можем слушать передачи из Чехословакии для Юго-Восточной Азии. Перед палаткой постоянно стоит трехногий штатив от кинокамеры и на нем — большая подзорная труба, в которую можно будет наблюдать все ребро Макалу и даже следить за подъемом отдельных альпинистов.

Между каменными глыбами мы поставили пять жилых палаток, а немного поодаль — палатку, приспособленную под лагерную больницу. Выше, на плоской площадке, стоит палатка руководителя экспедиции и около нее — маленькая палатка, предназначенная для высотного лагеря; сейчас это резиденция офицера связи.

По другую сторону от общественной палатки находится наша кухня — в помещении, известном в литературе как «отель Макалу». Это землянка со стенами из валунов, сложенная 18 лет назад первой французской экспедицией, которой руководил Жан Франк. Тогда пришлось использовать «отель Макалу» как операционную: одного из участников экспедиции потребовалось срочно оперировать в связи с острым приступом аппендицита. У нас же здесь кухня. Крыша сделана из желтого брезента, под ней повар Анг Ками-старший со своим помощником стряпает на двух открытых очагах. Землянка полна дыма — пожалуй, только шерпы способны вынести такой чад. Всякий другой, войдя сюда, вынужден тут же присесть на корточки, чтобы не задохнуться. Потому-то каждое блюдо, начиная с чая, приносимого нам еще в спальные мешки, пахнет дымом. Вечером, когда костры в кухне превращаются в кучки тлеющих угольев, здесь, у шерпов, гораздо приятнее коротать досуг, нежели в кают-компании, где становится холодно уже с закатом солнца.

Между общественной палаткой и кухней стоят четыре жилые палатки шерпов. В камнях над лагерем они укрепили высокий шест, с которого свисает большое священное полотнище, привязанное к нему своей длинной стороной. От шеста к камням протянута веревка с разноцветными флажками, и на каждом из них оттиснута своя молитва.

4 апреля в базовом лагере небольшой праздник. На импровизированном флагштоке подняты флаги Чехословакии и Непала. Шерпы получают красные эмблемы нашей экспедиции. Звучат наш и непальский государственные гимны. Праздничный ужин, приготовленный по случаю торжества, завершил официальную часть и как бы ознаменовал переход к началу выполнения рабочей программы.

Из базового лагеря склоны Макалу кажутся близкими, чуть ли не рукой подать. Как на ладони видны трассы подъема наших предшественников: западное ребро — французов (1971 год), юго-восточный гребень — японцев (1970 год), юго-западная стена — цель прошлогодней неосуществленной попытки югославов. Прямо напротив лагеря вызывающе высится и ждет юго-западное ребро — совершенно девственный, никем не испытанный путь к вершине.

Практически одновременно с завершением организации базового лагеря заложен штурмовой лагерь номер один. Он стоит на вершине скальной башни, обтекаемой ледником, на высоте около 6000 метров, на том же месте, где прошлой осенью была югославская «единичка». Постепенно здесь образуется солидная база с большой палаткой (стандартная туристская палатка «бедуин»), палаткой, называемой «вахан» (это название укрепилось за ней во время альпинистских восхождений в афганском Вахане), и двумя штурмовыми палатками, которые на альпинистском жаргоне называются «дугами» из-за дугообразных креплений. Не хватает в этом комплекте лишь «коробочки» — прямоугольной палатки, предназначенной для установки на ледовой поверхности, — иначе был бы полный смотр всех типов палаток, изготовляемых в Чехословакии.

На площадке между ледниковыми трещинами на высоте 6200 метров 6 апреля сооружен лагерь номер два. Он находится на нижнем конце уже собственно ребра, сплошь покрытого льдом и снегом. Преодоление следующего участка, до лагеря номер три, занимает целую неделю объединенных усилий. Необходимо технически обрабатывать каждый метр подъема — вырубать ступени, навешивать сотни метров страховочных канатов и укреплять их скобами во льду.

Путь с «двойки» на «тройку» проходит по ледяному лезвию ребра и через первые скальные выходы, пересекающие ребро по горизонтали на высоте 6500 метров. Преодолеть этот участок очень сложно, и мы стараемся облегчить путь шерпам тем, что навешиваем в самом трудном месте десятиметровую веревочную лестницу. Наконец достигнут второй снеговой пояс, и на нем 13 апреля собраны первые три палатки третьего штурмового лагеря. Он находится на высоте 6600 метров, в самом начале скальной части ребра, на хорошо выбранном месте. И все же перемещение вокруг палаток требует чисто альпинистского искусства: обрывистый склон под ними падает отвесно вплоть до уровня первого лагеря.

* * *

Во второй половине апреля я заканчиваю исследования в долине Варуна под базовым лагерем. Наша научная группа перебирается в базовый лагерь вслед за остальными, и на краю его появляется еще одна палатка— лаборатория. Так как дальнейших передвижений не будет, организую ее так, как положено исследовательскому рабочему месту. Но далеко не все помещается под крышей. За палаткой нашли свое место большие металлические эклекторы, в которых при постепенном высыхании почвенных образцов отделяются мельчайшие живые организмы — всякий другой механический способ для них был бы чересчур груб. Целую батарею подобных устройств меньшего размера, которые я сам смастерил из пластиковых мешочков и алюминиевой фольги, навешиваю внутри палатки, под гребень, на случай непогоды. Стеклянные пробирки, прилепленные к ним лейкопластырем, висят как сосульки и, когда ветер надувает полотнище, ритмично покачиваются, словно палатка плывет по невидимым волнам.

Только здесь, на высоте 5000 метров, я наконец нахожу грызунов — высокогорных полевок. Их родичи в Гиндукуше живут на значительно более низких высотах. В долине Варуна на высотах, где я их наверняка ожидал, попадались только сиккимские полевки (Pitymys sikkimensis) — единственный вид мелких мышеподобных млекопитающих, распространенный от пояса субальпийских лесов (3600 метров) до верхней границы альпийских лугов (4800 метров).

Ниже лагеря всего на каких-нибудь 100 метров обнаружить полевок не удается. Нижняя граница их распространения образована мощной старой мореной ледника, когда-то спускавшегося из-под вершины номер четыре. Сегодня это короткий, незначительный язык льда под восточными склонами горы. Но в период большего оледенения ледник образовал морену, подпрудившую отток из Верхнего Барунского ледника, в результате чего образовалось озеро (от него сохранилась обширная ровная поверхность неподалеку от базового лагеря). Морена безымянного ледника, игравшая когда-то роль плотины и преграждавшая путь живым организмам, и до сего дня препятствует распространению мелких грызунов: под ней кончается зона обитания обычных полевок, выше начинается мир высокогорных полевок.

Как в населенных местах скопления жилищ привлекают целый ряд мелких грызунов (их называют синантропными), так и наш базовый лагерь становится местом притяжения высокогорных полевок. На свежевыпавшем снеге я вижу цепочки их следов, связывающие нагромождения камней над лагерем с продуктовым складом в одном из отсеков общественной палатки и с шерпской кухней. Тысячи ловушек, которые за несколько недель мы расставили на широком пространстве вокруг лагеря, полны добычи и красноречиво показывают, что высокогорные полевки стянулись к лагерю так же, как перемещаются осенью мыши и полевки с полей и гумна в надворные строения и погреба наших крестьянских усадеб.

Не только наш приход обусловил такое их количество. Видимо, у многих из них не стерся рефлекс на пребывание югославской экспедиции, а еще более ранние поколения кормились около кухни японцев. И потому, стоило в этом отдаленном от всякого жилья месте появиться новой экспедиции со своим балластом отходов, как немедленно возникло явление синантропизации.

Если бы вместо периодических базовых лагерей здесь был постоянный альпинистский центр, то подобная популяция высокогорных полевок могла бы стать серьезной медико-санитарной проблемой. Но пока эти серые домовые никому не мешают. Главный врач экспедиции с любопытством следит, как мы расставляем ловушки вокруг склада, и однажды удивляет меня просьбой установить между ящиками с продуктами ловушки побольше и с сильной пружиной: «Поближе к компотам: думаю, они лучше сохранятся, если кое-кому прищемит пальцы…» Ну что ж, человек, увы, существо слабое…

Наш лагерь привлекает не только грызунов — еще более активно реагируют на наше присутствие птицы. Почти каждое утро, пока еще относительно тихо, появляются желтозобые галки и производят инспектирование ямы для отбросов, устроенной ниже лагеря. Иногда с ними прилетает лесная ворона, стайками прилетают снежные голуби, гнездящиеся в скалах под Тадосой. Однажды внезапно появился хохлатый удод. Постоянными обитателями лагеря стали певчие птички, своим поведением немного напоминающие воробьев. Они беспрестанно скачут по камням между палатками, снуют по земле и на нас не обращают внимания. При приближении человека отлетают на два-три метра и снова продолжают свою возню.

Несколько таких птичек пали жертвой охотничьего азарта нашего офицера связи Базра Гурунга. Ружье с комбинированными стволами, прибывшее вместе со мной в базовый лагерь, буквально очаровало его. Кроме того, с помощью этого оружия он, видимо, утверждает себя как мужчина. Пользуясь своим положением в экспедиции, он считает себя больше вправе рассчитывать на внимание одной из четырех шерпских женщин, нежели Анг Пхурба. Однако все его домогательства остаются безрезультатными. И вот в лагере время от времени гремят выстрелы, и Базра несет мне комок перьев, который недавно был птичкой. Не хочу касаться его качеств солдата и мужчины. Как он владеет непальским мачете — кукри, он продемонстрировал нам не раз при разделке баранов, купленных для кухни Анга Ками-старшего. Но умение пользоваться охотничьим ружьем явно не самая сильная его сторона. Мирек Вольф в связи с этим уже не раз предупреждал: «Я ведь не военный хирург». И однажды, после того как в лагере в час послеобеденного отдыха прогремел выстрел, да так неудачно, что заряд дроби рикошетом от валунов забарабанил по крыше палатки доктора Вольфа, Базра с его охотничьими забавами был выдворен за пределы лагеря. Птички, обретя покой, становятся еще более ручными, и в лагере их что ни день, то больше.

Совсем иначе ведут себя тибетские улары (Tetraogallus tibetanus): они никак не могут привыкнуть к нашему присутствию и успокоиться. На рассвете старая морена над лагерем оживает от их свиста, но достаточно малейшего движения (например, если кто-нибудь выглянет из палатки), и свист сменяется тревожным кудахтаньем, напоминающим голоса спугнутых куропаток.

В тех местах, где старая морена скреплена густым низким дерном, часто встречаются следы, оставленные этими птицами в поисках корма. Ямки глубиной в несколько сантиметров очень похожи на свежие норки мелких зверьков, что не раз вводит в заблуждение участников экспедиции. Большие участки дернины буквально разворочены. Кажется, что здесь обитает большое количество птиц. В действительности это небольшая стая, которая в период гнездования разбивается на отдельные пары. Птицы, как я уже говорил, очень пугливы, уже за несколько сот метров они реагируют на появление человека и удирают с большой скоростью по земле, взлетая лишь в крайних случаях. Убежищем им служат скальные карнизы, по которым они бегают очень ловко, или расселины в скалах, куда птицы исчезают мгновенно. Вот почему отлов их очень сложен и утомителен.

Мы с Ангом Ками снова используем тактику скрытого стрелка и гонщика, который издалека поднимает птицу и гонит ее на выстрел. Иногда меняемся ролями, но после многочасовых попыток, как правило, остаемся с пустыми руками. Первый успех достается Ангу Ками, и для меня это очень хорошо, ибо старший тезка и двоюродный брат моего напарника, он же повар экспедиции, прямо-таки свирепеет при виде нашей добычи — Sab, it’s very bad! («Господин, вы поступили очень плохо! Этих птиц никому нельзя трогать!»).

Анг Ками-старший, похожий в своей шапчонке на какую-то местную разновидность хулигана и обычно больше занятый игрой в карты или кости, чем кухней, пугается при виде мертвого улара и рассказывает нам несколько историй о том, как убийцы этих птиц сами тем или иным путем расстались с жизнью.

Однако же, поскольку тибетский улар все равно мертв и освежеван, для нашего повара он из священного табу быстро превращается попросту в свежее мясо, и теперь профессиональная честь требует от Анга Ками показать, на что он способен. Чтобы утолить аппетит всех жителей лагеря, подстреленный экземпляр должен бы быть размером не меньше лебедя. Увы, это не так. После недолгого совещания принимаем решение: мясо будут есть саибы, а бульон с потрохами достанется шерпам. Анг Ками с этим полностью согласился. И тем не менее, когда через несколько недель произошло роковое событие, его первые слова были:

— Никто не должен трогать этих птиц — я и раньше говорил это!

И я абсолютно убежден, что случившееся у нас в экспедиции он приобщит к историям, которые будет рассказывать у костра в своих будущих странствиях по Гималаям.

Приближается конец апреля. Всего две-три недели остается до начала периода муссонов. За это время обязательно должна быть завершена экспедиционная программа — этого требует неумолимый климат Гималаев. Для нашей научной группы это означает завершение исследования наиболее высокого участка Верхнего Барунского ледника. Отряду альпинистов предстоит выйти на верхнюю оконечность ребра Макалу.

По календарю сейчас пасха. Где-то на тысячи метров ниже базового лагеря распускаются почки на ивах — совсем как у нас дома на окраинах сел. Но на Макалу весной и не пахнет. Наоборот, к пасхальному воскресенью погода резко портится, скальные участки трассы заносит снегом. Свежий снег выпал и в базовом лагере. А погода все ухудшается. Чувствительный авиационный барометр-высотометр непрестанно падает: давление снижается, и это сказывается на состоянии каждого из нас. День за днем ждем, что наконец распогодится, но пока напрасно. Таковы Гималаи.

30 апреля на ребре на высоте 7300 метров оборудован четвертый штурмовой лагерь. Закончив устройство лагеря, группа альпинистов спускается к «тройке», заваленной полуметровым слоем снега. Третий лагерь находится в очень сложном месте — на него постоянно сползают мелкие лавинки, так что палатки приходится постоянно откапывать.

Первомайское утро туманное и снежное. На «тройке» остались только Мило Неуман и Гонза Коуницкий. Пока они стараются уберечь лагерь от завалов снега, остальные спускаются. Ситуация, однако, складывается драматически. В два часа Мило сообщает по радио в базовый лагерь, что за последние полтора часа на «тройку» сошло подряд восемь лавин. Через час сообщение более оптимистическое: кажется, снегопад ослабевает. Однако позднее, к концу дня, положение снова становится критическим: в 17 часов на третий лагерь сошла большая лавина. В 18 часов по радио между базовым лагерем, «тройкой» и «единицей», в которой находится руководитель высотной группы Иван Галфи, происходит разговор. Он был записан на магнитофонную ленту и поныне живо и непосредственно свидетельствует о том, что приходится выносить людям, вступившим в единоборство с жестоким нравом Гималаев.

«Тройка» (у микрофона Мило Неуман): «Только что сошла адская лавина. Она завалила нас и прошла ниже. Палаток не видно. Прорыли ход к «дуге», над ней два с половиной метра снега. Докопались до входа и достали рацию. Будем рыть до ночи — надо открыть «дугу» и «коробочку», чтобы хоть было куда деться…»

Базовый лагерь (доктор Милан Шимунич): «Но, Мило, послушай, уже проясняется: стало видно вершину Шестерки и дует со стороны Эвереста — значит, будет погода. Думаю, снег скоро перестанет…»

«Тройка»: «Черта с два нам это поможет! Палаток нет, забраться некуда. Это во-первых. А во-вторых, при новом вихре со стены свалится следующая порция…»

«Единичка» (Иван Галфи): ««Тройка», слушаем вас!»

«Тройка»: «Иван! Примерно в половине пятого с вершины ребра сошла большая лавина. Нас обоих захватило, я удержался за шнур, крепящий палатку, а Гонза — за палатку. Мы смогли быстро откопать «фиксы» (то есть постоянно натянутые в месте стоянки страховочные канаты) сбоку у «дуги», но, когда мы до них добрались, сошла еще одна лавина. Над «дугой» два с половиной метра снега, сейчас мы прорыли… (Перерыв в связи.) «Единичка», слышите «тройку»?»

«Единичка»: ««Тройку» слышим. Прием…»

«Тройка»: «…да, так мы смогли пробиться к нашей палатке, но она теперь всего сантиметров тридцать высотой, потому что передние опоры сломаны. У центральной опоры (она выдержала) высота семьдесят сантиметров. Сверху два с половиной метра уплотненного снега. Стараемся как-то пролезть внутрь, достать наши спальники. Сейчас прояснилось. Надеемся любым способом добраться вниз — к «коробочке», там хоть сидя переночуем. «Бахан» исчез совсем, не видно также…»

Вечером снова звучит голос Мило Неумана: «В данный момент мы уже в «коробочке». В палатке страшно тесно, голова у нас упирается в потолок, потому что на все здешние вещи мы навалили то, что удалось притащить из сломанной «дуги». Как только вечером начал дуть ветер, пошли мелкие лавинки, так что в «дугу» было забираться рискованно. Сейчас обстановка следующая: палатка шерпов торчит из-под снега всего сантиметров на десять… Как только ночью снова задует, обязательно сойдет еще одна большая лавина — как вчера и сегодня утром. Если ветер будет от стены, сорвет еще одну…»

Ночь. Лежим в палатке. Снег шуршит по смерзшейся парусине. Спать мы не можем, все мысли наши — на «тройке». Утром напряженно ждем. Наконец проходят томительные минуты, и «тройка» выходит на связь. На вопрос, как спали, отвечает усталый голос Мило: «Практически мы вообще не спали. Здесь до того мало места, что все время один сидел, а другой не мог уснуть от напряжения… Но, к нашему удивлению, лавина сошла относительно слабая — она не засыпала всего, что мы успели откопать вчера после той, гигантской,»

«Горы снежного человека»

Жизнь в Больших Гималаях так сложна и многообразна, что нет нужды приукрашивать ее сенсационными вымыслами. Но раз уж я путешествую и работаю в районе Махалангур-Гимал, то есть в «горах большой обезьяны», или «горах снежного человека», как же не упомянуть о йети, царство которого находится здесь. Именно из этой части Гималаев идут известия о его следах, здесь рождается множество вымыслов и небылиц о его существовании.

Редко какое-нибудь открытие в области зоологии привлекало к себе столько внимания и вызывало такое смятение, как одни лишь предположения о существовании снежного человека. Были сказаны тысячи слов, исписаны сотни страниц, и все по одной причине — из-за наличия следов на снегу! Сенсация экстракласс! Неизвестное существо, подобное человеку! Живое промежуточное звено между обезьяной и человеком! А может быть, это люди, покинувшие общество себе подобных, укрывшиеся в горах и утратившие свое человеческое обличье? Примерно в таком духе преподносились сенсационные известия теми, кто, как правило, не видел ни Гималаев, ни тем более следов йети. Погоня за гонорарами и стремление к дешевой популярности были здесь движущей силой в гораздо большей степени, чем поиски точного ответа. Сквозь потоки подобной «информации» трудно пробиться объективным сообщениям, которые гораздо более разумны, а главное, более критичны.

Проблема йети встала еще сто с лишним лет назад, когда Дж. Д. Гукер в своей книге о путешествии по Гималаям (1876 год) привел рассказы местных жителей о волосатых людях, якобы обитающих в диких местах высокогорья. Полковник У. А. Уэддел, автор книги «Among the Himalayas», изданной в 1899 году, видел отпечатки широких ступней, приписываемые им «волосатому человеку», живущему в области вечных льдов. Правда, Уэддел оговаривается, что это мог быть и медведь. В старых архивах Королевского географического общества в Лондоне хранились записки путешественника Г. Дж. Элвиса с упоминаниями о том, что он видел и следы, и того, кто их оставил. Однако оригинал рукописи был утерян. Зато Лондонское зоологическое общество располагает служебными сообщениями, относящимися к 1915 году, от лесничего Дж. Р. О. Чента из Дарджилинга о двуногом существе, покрытом огненно-рыжими волосами, примерно 120 сантиметров роста, которое живет высоко в горах.

После первой мировой войны, когда начались систематические попытки покорения Эвереста и в связи с этим усилился интерес мировой общественности к Гималаям, возрос и поток новых известий. В «джунглях» всех этих сообщений прорубил путь Ральф Иззард, репортер лондонской газеты «Дейли мейл», автор и поныне лучшей книги, посвященной проблеме снежного человека. (Книга издана в переводе на чешский язык.) Иззард упорядочил имевшуюся информацию, ко многим версиям отнесся критически и попытался на основе всего материала сделать объективные выводы. В 1954 году редакция «Дейли мейл» направила в Гималаи специальную группу, в которую вошли и ученые с большим опытом. Однако загадка осталась неразгаданной. Не более успешно закончились и последующие экспедиции, хотя в них принимали участие специалисты с громкими именами. Не нашли и не видели никого — только следы и следы… «Вещественные доказательства» существования йети — скальп и мумифицированная рука — оказались фальшивыми. Реальными были лишь устные рассказы жителей да непонятные следы.

Количество сообщений о виденных следах, приписываемых йети, очень велико, подчас обескураживающе велико. Можно подумать, что их видело большинство экспедиций, направлявшихся в эту высокогорную область. Информация об этих «находках» проникала в популярные статьи, официальные документы экспедиций и научные журналы. Комментарии в зависимости от характера авторов были осторожными и критическими, допускавшими, что эти следы могли оставить какие-то другие животные, но иногда и безоговорочно утвердительными.

Довольно трудно судить о чем-либо, если это что-то видели другие, да к тому же они и сами не могут представить в качестве подтверждения ничего вещественного, не могут ничего исследовать повторно и сопоставить с первыми данными. О том, как могут возникнуть подобные известия о «следах», говорит и опыт нашей собственной экспедиции.

Первое известие о следах на гребне над перевалом Шиптона принес 23 марта Ежи Псотка. Мы тогда стояли лагерем под седловинкой Кеке-Ла, в урочище Мумбук, и носильщики заканчивали переброску последних грузов с перевалочного пункта высоко на перевал. Те из нас, кто не был занят сопровождением носильщиков, разбрелись поблизости. Ясный и легкий морозный день обещал хороший обзор и прекрасные возможности для фотографирования панорам. Попутно можно было провести разведку ближайших четырехтысячников. Ежи и Польда Паленичек, вернувшись с ближайшей вершины, рассказали, что между предвершиной и высшей точкой они напали на следы, которые шли по снежному гребню, уходили вниз к Кеке-Ла и затем исчезали в нагромождении скал. Следы были затверделые и благодаря подтаиванию снега четко выступили на поверхности. Оба сразу же решили, что следы принадлежат кому-нибудь из участников экспедиции. Учитывая, что под влиянием солнца и мороза форма следов изменилась, мы не стали уделять им особого внимания.

В следующий раз следы на снегу увидел геолог Ян Калвода. Это было на склоне одной из пятитысячных вершин над научной базой в Янле. Зверь ступал по мягкому снегу, так что образовались довольно глубокие впадины, но на их дне след лапы отпечатался четко. Гонза зарисовал следы в натуральную величину и сфотографировал их. Они, без сомнения, принадлежали большой кошке. Судя по размерам, это был снежный барс. Однако Анг Намаял, шерпский помощник геолога, осмотрев следы, безапелляционно заявил, что следы оставил йети. Он тут же торжественно сообщил об этом Ангу Ками, который принял его слова за чистую монету и был весьма озадачен, увидев, что я не хочу этому верить. Подобной же была реакция и других шерпов, когда Анг Намаял хвастался своим «открытием» в базовом лагере.

Всякий крупный след на снежном поле для шерпа является неопровержимым доказательством существования йети, и форма следа уже не играет важной роли. Надо сказать, что размер следов зависит не только от состояния снежного покрова и глубины ступания животного, но и от интенсивности солнечных лучей, из-за изменения которой снег то оттаивает, то замерзает. Безусловно, безоговорочная вера шерпов повлияла на тех, кто оповещал весь мир о найденных «следах снежного человека».

Сейчас мы подошли к вопросу о том, на чем основана вера шерпов в существование йети. Ведь шерпы действительно знатоки жизни Гималаев, чутко улавливающие каждое ее проявление. В существовании йети они убеждены полностью и даже различают три разновидности этого существа. Первое из них — drema или telmа, появляясь в какой-нибудь местности, обычно предвещает несчастье. (Согласно работе М. Опитца, тибетское слово dred или его сложное производное dred dmar (сокращенно — drema или telma) означает в своем первоначальном смысле один из подвидов бурого медведя — Ursus arctos isabellinus.) О нем говорится как о двуногом существе с рыжеватой, коричневой или черной шерстью, родственном человеку. Размерами и поведением оно напоминает обезьяну, но в отличие от нее не имеет хвоста, а шерсть у него мохнатая. «Тельмы» — существа общественные и живут группами. Встречу с ними шерпы считают очень плохим предзнаменованием. А еще хуже услышать их голоса и особенно присвист «ке-хии» — он-то и является сигналом несчастья, им они накликают болезнь, бедность, смерть детей и другие ужасные бедствия. Тот, кто услышит этот сигнал, обречен вместе с членами своей семьи на всяческие беды. Но оказывается, сами «тельмы» тоже уязвимы: они страшатся малярии и потому не спускаются ниже верхней границы леса. Однако в давние времена они, бывало, спускались к шерпским селам и изрядно вредили людям. Когда они приближались, шерпы зажигали костры из можжевельника. Почуяв запах дыма, чудовища пугались, что попали в места, пораженные малярией, и поэтому спешили быстро вернуться восвояси.

Другой вид йети— chuty (убийца коров). Синонимом этого слова является выражение p‘yugs tired, которым в Тибете обозначали медведя, то есть убийцу, нападающего на скот. Согласно шерпским легендам, это существо значительно крупнее медведя, шерсть у него черная, коричневая или светло-рыжая. Передвигается оно, как правило, на четырех лапах, но при нападении на овцу или на яка становится на две задние. Несколько поколений назад chuty уничтожали у шерпов целые стада. Они существуют и в наши дни, но стали очень осторожны и пугливы.

Последний, третий, вид йети — mity (грабитель). (Тибетское выражение mi deed или просто mity буквально переводится как «медведь-человек», но оно же используется для обозначения медведя.) Представители этой группы покрыты рыжеватой или совсем светлой шерстью, череп их имеет вытянутую форму, на голове — спадающая на глаза грива. Размерами они не превосходят человека, зато сильнее медведя. Положение тела вертикальное, но ступни повернуты назад, так что следы mity указывают направление, обратное его действительному движению. Шерпы рассказывают, что самки этой разновидности йети обладают столь длинными грудными железами, что касаются ими земли.

Из всех таинственных «человеко-зверей» mity наиболее опасны: они крадут людей, причем мужчин убивают, а женщин, которых они предпочитают своим вислогрудым соплеменницам, утаскивают в недоступные убежища и берут себе в жены. Шерпы утверждают, что они тщательно охраняют похищенных женщин от ревнивой ярости представительниц собственного рода.

Мой шерпский друг Анг Ками родом из Кхумджанга, где в местном монастыре хранится один из трех существующих мнимых скальпов йети. Следовательно, родина Анга Ками — центр особого почитания этих таинственных существ. В разговоре с ним я не раз пытаюсь завести об этом речь. Но Анг Ками, обычно такой словоохотливый, отделывается несколькими фразами и старается поскорее перейти на другую тему. Лишь заявление Анга Намаяла о появлении свежих следов развязывает ему язык. Он явно хочет дать понять, что не Ангу Намаяла, а ему, уроженцу Кхумджанга, известно о снежном человеке намного больше других. На следующий вечер, когда мы с ним сидим вдвоем в Янле, он сам начинает рассказывать истории о йети.

Перед наступлением сумерек впервые после целой вереницы хмурых дней с мокрым снегом и ледяной крупой начало проясняться. Видимо, это связано с тем, что луна скоро войдет в свою полную фазу. Уже и сейчас она освещает снег и лед на вершинах гор голубоватым светом. Заметно подмерзает, и, если бы не возможность греть ноги у дымящихся стволов рододендрона и тлеющих вокруг них углей, сохраняющих горячим чай в котелке, мы давно уже спасались бы от холода в спальных мешках. На коленях под пуховой курткой я прячу от холода кассетный магнитофон — его батарейки при температуре ниже нуля очень быстро садятся, а сегодня он мне нужен, как никогда: хочу записать каждое слово, произнесенное Ангом Ками. Неповторимые минуты! Наверное, луна и сверкающие в ее свете горы завораживают рассказчика, и он не обращает внимания ни на позднее время, ни на холод, ни, к счастью, на микрофон, который я будто бы случайно держу в руках.

«Саб, если я видел только следы йети, то мой дядя знает старых людей, которые с ним встречались. Как только закончится экспедиция, поедем вместе к нам в Кхумджанг и найдем этих людей. Они вам подтвердят все, что я сейчас расскажу».

Дед Анга Ками пас скот в горах, когда на него напала стая йети. Вместе с другими пастухами он успел укрыться в пастушьей хижине, сложенной из тяжелых камней. Йети заглядывали в щели, страшно кривляясь, и пытались просунуть внутрь свои уродливые когти. Положение стало критическим, когда нападающие обнаружили в кровле отверстие для дыма и готовились проникнуть через пего в хижину. Но пастухи вовремя вспомнили о спасительном средстве: они быстро развели костер и побросали в него все, что могло гореть и дымить. Едва не задохнувшись, йети были вынуждены ретироваться не солоно хлебавши…

Как-то раз один из йети утащил с пастбища молодую женщину из Кхумджанга. Это была красавица, известная в целой округе. Через три года ей удалось бежать и вернуться к своим. Но в селении никто ее не узнал: она покрылась грубой шерстью, а череп у нее удлинился, как у настоящего снежного человека.

Гораздо более сложным путем вернулась в общество людей другая украденная шерпская девушка. Йети бдительно стерег ее в течение нескольких лет. Она стала матерью. Время шло, и надежда бежать казалась все более несбыточной. Наконец она решилась прибегнуть к хитрости. Достала из тайника в пещере тибетские сапоги из кожи яка. Она хранила их как память о лучших днях жизни в родной деревне. Давно не надевала она на ноги обуви, и йети сразу же обратил внимание на перемену в ее облике. Сапоги очень ему понравились, и он изъявил желание иметь такие же. А она так расхваливала их достоинства, что йети, не в силах бороться с соблазном, стал просить сшить сапоги и ему, на что женщина ответила:

— Я бы с радостью, но мне нужна шкура яка…

На следующий же день йети поспешил на пастбище, где забил крупного яка. Окровавленную шкуру он принес в пещеру. Это была минута, которой и ждала женщина. Она сняла мерку и начала быстро шить сапоги. Шила всю ночь при свете луны, не отдыхая ни минуты. Утром, когда йети проснулся, она подала ему сапоги, а сердце ее замирало.

— Примерь их сейчас же, — попросила она.

Он натянул сапоги и стал гордо в них расхаживать. Взошло солнце, наступил жаркий день. Свежая шкура быстро высыхала, и сапоги начали сильно жать.

— Посиди спокойно на солнышке и будь терпелив. Как только шкура высохнет, сапоги сядут по ноге.

Очень скоро боль стала невыносимой. Йети пытался снять сапоги, но безуспешно. Он вопил от боли и умолял жену помочь. Она же спокойно собрала свои пожитки и, пользуясь тем, что йети не мог сдвинуться с места, благополучно добралась до родного селения…

Следующая история, рассказанная Антом Ками, объясняет, почему йети прежде были гораздо многочисленнее, чем теперь. Одно время снежные люди так расплодились, что их стаи спускались с гор к деревням, уничтожали посевы, убивали скот, нападали на всех, кто отваживался выйти за пределы деревни. Шерпам грозил голод. Люди долго думали, как прогнать пришельцев. Вступить с ними в открытую схватку никто не решался. Наконец было найдено решение — поразить йети в наиболее уязвимое место, а этим местом было их стремление сравняться с людьми и во всем на них походить.

Началась тщательная подготовка «кампании». В каждом доме приготовили как можно больше чанга — алкогольного напитка из перебродившего проса — и наполнили им деревянные сосуды, так называемые тхека. В другие такие же сосуды налили чистой воды. Из дерева вырезали точные копии кукри — широких кривых ножей, оружия, с которым никогда не расстается горский крестьянин.

Во второй половине дня шумная толпа вышла из деревни. С ближайших скальных утесов йети наблюдали за дикой оргией. Однако крестьяне пили из сосудов, наполненных водой, и лишь прикидывались пьяными. Когда «разгул» достиг своего апогея, его участники вытащили деревянные ножи и стали рубить друг друга по голове, пока все не свалились на землю.

В темноте мнимые убитые тихо уползли домой, оставив на месте «оргии» сосуды с настоящим чангом и настоящие ножи кукри. Как только рассвело, йети слезли со скал и начали пить. Чанг им понравился, и скоро они опьянели. Потом взялись за ножи и стали рубить друг друга, как шерпы. Скоро последний из них упал в кровавое месиво. Крестьяне радовались, что надолго обрели покой. Но они ошиблись: одна из йети была в ожидании потомства и потому не принимала участия ни в попойке, ни в побоище. Все современные йети — ее потомки.

История эта весьма популярна среди шерпов. Ее знают все наши местные помощники, будь то жители Намче-Базара, Тхаме или других поселений. Кроме устных преданий сюжет этот отражен н в старых шерпских рукописях. М. Опитц (о его заслуживающих внимания публикациях шерпских документов мы уже говорили) опубликовал перевод рукописи Сатак Лунгминг, составленной настоятелем монастыря Серло Седхуп. Рукопись кроме сведений о существовании и повадках снежного человека содержит историю, очень близкую к той, что рассказал мне Анг Ками…

Какие же еще черты приписываются йети в шерпских преданиях? И есть ли все-таки на свете подобные существа? Шерпы считают, что они наделены разумом и близки к людям своими повадками и способностями. Обладают памятью, понимают человеческую речь, между собой говорят на своем языке. Способны любить, ненавидеть, ревновать, быть застенчивыми. Боятся малярии, а значит, смертны. Пытаются действовать как люди, хотят быть на них похожими. Для шерпов это доказательство того, что йети в своем развитии близки к человеку. Однако же стремление наделенных разумом существ во всем слепо подражать людям говорит об их примитивности. Противопоставляя себя людям, они всегда проигрывают. Но при всей своей враждебности к роду человеческому на сознательную месть они не способны.

Йети не обладают сверхъестественной властью над человеком. Исключение составляют telmа, которые способны наслать болезнь, смерть и любые иные беды. Нельзя однозначно отнести их к представителям нечистой силы, духам или демонам. Но для шерпов они и не разновидность медведя, хотя внешне на него похожи. Наружностью напоминающие зверя, обладающие как демоническими, так и человеческими чертами, они, в представлении шерпов, реально существующие обитатели гор.

М. Опитц, имевший больше возможностей, чем я, изучить взгляды шерпов на снежного человека, пришел к выводу, который ясно и просто раскрывает суть проблемы:

«Один из хорошо осведомленных шерпов на мой вопрос, почему ни один из его ныне живущих соплеменников не говорит о своей встрече с йети, а лишь о встречах с ними людей прошлых поколений, ответил так:

— Йети живет, но мы его не видим. Можем его чувствовать, но никогда не можем к нему притронуться.

Не звучит ли в этом ответе признание невозможности обнаружить таинственное существо в реальном мире?»

Сегодня йети стали даже предметом торговли. Невероятно, по факт, что непальские авиалинии предлагают вам свои услуги через посредство «Йети»-сервиса, в магазинах продается виски «Йети», а дорогое ночное заведение в Катманду известно как бар «Йети» Но гораздо больше меня поражает тон, которым Анг Ками объявляет о возможности увидеть скальп йети, хранящийся в монастыре Кхумджанга. Двадцать лет назад это представляло бы трудную проблему. Сегодня же Анг Ками мне говорит:

— Конечно, за десять рупий его показывают всем туристам.

И затем он добавляет:

— Саб, за пятнадцать или двадцать рупий вы можете его и на голову надеть…

В ледовом сердце Махалангур-Гимала

Нашу научную программу должно завершить исследование верхней части Верхнего Бару некого ледника. Там закончится непрерывная цепь исследований, начавшихся в самых низких точках Непала и шаг за шагом поднимавшихся все выше, к главному хребту Больших Гималаев, к порогу Тибета. Это, если можно так выразиться, официальное обоснование данной, части программы. Но есть и иные, невысказанные побуждения, толкающие нас вперед и вверх. Мы с Гонзой Калводой никогда не говорим о них вслух, хотя оба задолго до отъезда из дома старались предугадать каждый наш шаг. Наверное, оба мы чувствовали одно и то же. Говоря откровенно, нами владело стремление к неизведанному, мечта посетить и познать эту единственную в своем роде область, затерянную между высочайшими вершинами мира, куда до сих пор удалось проникнуть лишь немногим избранным.

Старая пословица «В тихом омуте черти водятся» применима и к Гималаям. В самом деле, дикая и недоступная область Верхнего Барунского ледника, расположенная всего в нескольких километрах от «третьего полюса планеты», долгое время остававшаяся непознанной, стала точкой, куда устремились самые страстные помыслы альпинистов всего мира. Но пока еще нетрудно сосчитать следы тех, кто сумел побывать здесь. Среди первых были два гиганта в истории освоения Гималаев — Эдмунд Хиллари и Эрик Шиптон. Они увидели Верхний Барунский ледник в 1951 году с шеститысячной высоты седла над ледником Хонгу (Хунко).

«Перед нами открылся грандиозный просвет между горами. В нем к востоку и югу вздымались один за другим великолепные заснеженные пики, простирались ледники, и все это было увенчано вершиной Макалу. Под ее обрывистым западным склоном располагается ледник Барун. Шиптон и я были первыми европейцами, которые увидели эту фантастическую феерию. Нехватка продовольствия вынудила нас возвратиться…»

Через год Хиллари был снова здесь вместе с Шиптоном, Эвансом и Лоу. Преодолев ледник Хонгу, они достигли Верхнего Барунского ледника и были заворожены видом мощной ледяной пирамиды, которую до тех пор обозначали как пик «номер 39». Они назвали ее Барунтсе («тсе» по-тибетски означает «вершина»), «Она одна стоила бы специальной экспедиции», — говорил потом Лоу. Наступил май 1953 года, и Хиллари с Тенсингом ступили на вершину Эвереста. В эти минуты Хиллари взглянул на юго-восток, чтобы представить себе возможность подъема на другой исполин — Макалу, и позднее написал об этом так: «Между Макалу и тем местом, где я стоял, лежала полоса абсолютно неизвестной земли — лабиринт гор, ждущий своих исследователей».

В этот лабиринт в 1957 году Хиллари повел новозеландскую экспедицию. Она прошла вдоль и поперек всю область, поднялась на несколько вершин (в том числе на Барунтсе) и предприняла попытку подняться на Макалу. Дальнейшую инициативу в исследовании этой области проявили французы. Осенью 1954 года их экспедиция готовилась к восхождению на Макалу. Пройдя по леднику до его верхнего участка, альпинисты поднялись на несколько седловин и вершин и весной 1955 года взяли главный пик Макалу. Некоторые члены этой экспедиции, включая геологов Р. Борде и А. Латреля, повторили путь в область питания Верхнего Барунского ледника. Следующие экспедиции на Макалу (вторая французская, японская и югославская) все свое внимание сосредоточили на восхождении, гак что Верхний Барунский ледник по существу оставался вне поля зрения.

У нас был строго определенный план: подниматься вверх по Верхнему Барунскому леднику под северо-западную стену Макалу и гам, на месте первого высотного лагеря обеих французских экспедиций, организовать нашу четвертую научную базу. Оттуда должен быть проделан ряд радиальных маршрутов, охватывающих верхнюю часть долины. Для нас было бы выгоднее перебраться выше и заложить еще один лагерь, но это оказалось трудноосуществимым. На юго-западном ребре в эти же дни идет напряженная работа, каждая пара шерпских рук ценится там на вес золота, и для переноски снаряжения к «единичке» мобилизуется нередко и помощник повара. Нам приходится рассчитывать на собственные силы, так что для устройства нашей базы потребуется несколько дней. Надо тщательно взвесить каждый предмет, учесть каждый килограмм, который мы понесем на себе.

Гонза Калвода грустен. Надо же, чтобы на этой завершающей стадии работ у него разболелся зуб, да так, что доктор Мирек Вольф должен сначала лечить тяжелое нагноение десны, прежде чем сможет приступить к удалению зуба. Несколько раз откладываем выход, так как Гонза все еще не в порядке. А пока его шерпский помощник Анг Намаял уходит на ребро, чтобы подменить Лхакпу, у которого на больших высотах начинается непрекращающееся расстройство желудка. Тридцатисемилетний Анг Намаял — самый старший по возрасту шерп в экспедиции. Это сразу заметно — не по внешности, а по его отношению к участию в экспедиции. Коротко говоря, он — представитель старой школы самоотверженных шерпов, таких, каких знала классическая история альпинизма. Спокойный, очень внимательный, с большой ответственностью относящийся ко всему, что делает, он никогда не проявляет даже признака усталости или сомнения. Знает только один ответ: «Yes, sir». В сравнении с ним мой помощник Анг Ками, при всех его неоспоримых достоинствах, выглядит словно болтливый мальчишка в школьном походе.

Наконец покидаем базовый лагерь. Поначалу двигаемся той же тропой, что ведет к нашей «единичке». Но уже через час направление подъема изменяется. Еще отрезок пути можем идти по боковой морене, на которой французы оставили выложенные из камней гурии, фиксировавшие их путь. Однако далее эти следы исчезают — все сгладил в своем движении ледник. Вступаем в мир, вся жизнь которого подчинена законам эрозии. Все силы, ее вызывающие, объединились здесь в совместном действии. Повсюду вокруг нас каменные осыпи, остатки того, что когда-то формировало покров Больших Гималаев.

Через запутанный лабиринт трещин и сбросов подходим к восточному краю ледника. Верхний горизонт погребенной морены высоко над нами напоминает о размерах максимального оледенения в прошлые геологические периоды. Если над нашим базовым лагерем эта старая морена избежала разрушения и даже, наоборот, частично скреплена дерном, а местами и стелющимися кустами рододендронов, то здесь Верхний Барунский ледник неустанно шлифует и подрезает ее основание, так что обнажаются все новые и новые профили стометровых склонов. Очень трудно без точных отметок, которые могут быть отправной точкой для сравнения, определить высоту обнажений древней морены. Но в конце концов не столь важно, будет это сто двадцать или сто пятьдесят метров. Существенно то, что это почти отвесная стена рыхлой породы, и достаточно порыва ветра, сдвига ледника или сильного солнечного прогревания, чтобы она пришла в движение, подчиняясь законам гравитации. Каждый шаг здесь сопровождается риском. Каждые несколько минут что-нибудь происходит. Иногда небольшой камень, сброшенный ветром, вызывает целый камнепад. Или срывается и летит вниз огромный блок — скачет, грохочет, как бомба, и своими осколками вызывает новую волну камнепада.

Стараемся себе представить, как вел бы себя в этом маршруте Анг Намаял. Наверняка у него была бы своя точка зрения, своя тактика. Он бы точно знал, куда двигаться. Анг Ками озадачен и, когда мы пытаемся определить, куда идти дальше, мнется и говорит каждый раз одно и то же: «Пойду за вами! Пойду так, как идете вы!» Уроженец Гималаев, с детства привыкший видеть Ама-Даблам и другие троны шерпских богов, полностью доверяет свою судьбу саибам из Средней Европы. А когда, преодолев один весьма небезопасный отрезок пути, мы присели отдохнуть за упавшим скальным блоком, детские глаза Анга Ками полны страха.

Под северо-западной стеной Макалу, в шести километрах по прямой от своего окончания, Верхний Барунский ледник принимает в себя с востока ледник Чаго. В остром углу стыка оба ледниковых языка образовали в плейстоцене мощный моренный мыс с относительно широкой, хорошо сохранившейся со всех сторон поднятой поверхностью. Этот островок спокойствия среди бушующего каменного моря, где постоянно надо быть настороже, кажется нам санаторием для нервнобольных. Здесь место первого французского штурмового лагеря (5400 метров), которое руководитель экспедиции охарактеризовал следующими словами:

«При организации первого лагеря мы использовали очень удобное место в этом безлюдном ландшафте, единственное место, где природа оказалась ласковой: на поверхности моренного вала образовался слабоволнистый рельеф с участками земли и песка, на которых сохранилось несколько клочков сухого мха».

При нашем приходе возле остатков прошлогодней растительности ярко «цвели» груды жестянок — от газовых баллончиков до банок из-под консервированных деликатесов, в том числе и советских крабов. От французских палаток остались дюралевые колышки, а от шерпских временных укрытий — стенки из камней, между которыми приютились кустики поблекших прошлогодних эдельвейсов.

Ставим две палатки — нашу и шерпов. Третья, рабочая палатка осталась в базовом лагере — мы и так немало ломали голову над тем, как свести груз до минимума. Всего в нескольких шагах от палаток стоит гурий, и отсюда открывается хороший обзор, но все соотношения смещены перспективой и не поддаются точному определению. Глубоко под нами — Верхний Барунский ледник, большей частью перекрытый осыпью. Лед обнажен лишь на отвесных стенках трещин и разломов, мерцающих вдали слегка затуманенным серебряным блеском.

Вокруг — ледяные вершины, над которыми на юго-востоке господствует расчлененный пик номер четыре. Нагромождение льда и скал соединяет его с пирамидой Барунтсе. Острые скальные формы кажутся нам не совсем гималайскими, скорее они напоминают увеличенные Альпы. Видимо, и французы воспринимали их так же, когда давали им имена на альпийский манер — Супер-Экрин и Супер-Триоле. Каждый такой пик в Европе был бы величайшей достопримечательностью, а здесь это всего лишь безымянная высота.

К северу от Барунтсе виден изгиб долины у ледяного шлема Чо-Полу, который теряется на фоне вершин Эвереста, Лхотсе и Лхотсе-Шар. Это поистине центр области, ледовое сердце Махалангур-Гимала, гор Снежного Человека.

Весь горизонт на юго-востоке занят массивом Макалу. Хотя между нами и завораживающими скальными стенами лежит язык ледника Чаго, расстояние не настолько велико, чтобы была видна главная вершина великана Макалу. Западная стена Макалу увенчана вершинами Близнецы — так назвал их в своей книге Жан Франк, и это название прочно вошло в жизнь. Франк сравнивает Близнецов с двуглавым Монбланом. От них вздымается вверх острый каменный нож — ребро, взятое второй французской экспедицией в 1972 году. С запада Макалу почти всегда как бы курится. «Французское» ребро часто бывает рубежом между ясным днем и областью тумана, что еще более подчеркивает его элегантный силуэт.

Если посмотреть из нашего лагеря на северо-восток, в сторону хребтов, граничащих с Тибетом, можно видеть над ледником Чаго седло Макалу-Ла, боковую вершину Макалу II (или Канчхунгтсе, 7640 метров) и нижнюю часть трассы восхождения первой французской экспедиции на Макалу в 1955 году. Ледник Чаго — одна из наших ближайших целей. Его ледопад кажется чуть ли не в пределах досягаемости, и сразу же за ним— пограничный гребень. Однако за ледопадом находится обширный цирк, где французы перед штурмом склонов Макалу II должны были поставить еще два промежуточных лагеря.

Под внушительными ледяными башнями ледопада Чаго обнаруживаем несколько полузамерзших озерков и между ними — прекрасную каменную пирамиду, принесенную ледником вместе с другими обломками откуда-то сверху. Но этот камень особый. Его расцветка играет всеми цветами радуги, и на скупом фоне высокогорья он кажется нам своеобразным символом — символом нашей работы, наших совместных усилий в познании живой и неживой природы.

Вечера в Верхнем Варуне ясные, но часто мы с беспокойством наблюдаем, как внизу, над базовым лагерем, сгущается облачность. На нашей же высоте по вечерам небо, как правило, чистое, только над Лхотсе и Эверестом иногда висят черные тучи — словно дымятся сопки. Вначале мы пугались, что наступает ухудшение погоды, но затем привыкли. Дымило и вечером, накануне нашего подъема к истоку Верхнего Варуна. Но уже на рассвете небо очистилось и обещало хорошую погоду.

Это утро — счастливое. Первая же попытка удачна: в ловушке, установленной в нескольких метрах от палатки, — высокогорная полевка. Это наша самая «высотная» добыча из мелких грызунов. На таких высотах до сих пор вообще поймано очень мало экземпляров, и для науки каждый новый — на вес золота. Отмечаем удачу крепким кофе и консервированными сосисками. С восходом солнца двигаемся к северу по «живым» осыпным склонам. Бесконечные осыпи и мощные поперечные хребты затрудняют ориентирование, замедляют темп нашей нетерпеливой группы. Зато мы вознаграждены панорамой противоположной стороны долины с доминирующей над ней вершиной Барунтее и ее боковыми ледопадами. На уровне пика Чо-Полу долина изгибается к северо-востоку. Перед нами открывается основной ледниковый поток, перекрытый осыпями. Ледовая масса изборождена трещинами, ощетинилась башенками и пирамидами «ледяных грешников» (nive penitente). Спускаемся с бокового гребня до уровня ледника. Отсюда, в просвете между вершиной Чо-Полу и безымянной горой высотой 7502 метра, открывается вид на близкий Лхотсе-Шар (8383 метра). Вид его южных склонов настолько фантастичен, что трудно поверить в их реальность.

Истоки Верхнего Бару некого ледника рассечены скальным гребнем. Он-то и является нашей целью, так как с него, видимо, открывается обзор всей области. На первом плане над хаотическими нагромождениями морен с осыпями вздымаются сильно выветренные скалистые утесы. Ветер бьет в них, зловеще завывая, напор его так могуч, что кажется невероятным, как оторвавшиеся блоки могут преодолевать его в своем падении. Отдохнув, оставляем в надежном месте часть продуктов и тяжелую 35-миллиметровую камеру Петра Сиротека — он присоединился к нам сегодня.

Двигаемся дальше по гребню. Осыпи чередуются с заснеженными скалами. Кажется, что вершина совсем рядом, но пока это лишь очередное повышение, за которым снова подъем. На одном уровне с нами планирует желтозобая галка, не оставляя нас даже на высоте 6000 метров. И это не единственный посланец жизни: на заснеженном гребне мы находим следы высокогорных полевок; они видны на протяжении нескольких десятков метров, а затем исчезают на склоне. Это не ошибка, не наваждение. Я хорошо знаю эти следы: в районе базового лагеря их цепочка бывала точно такой же и заканчивалась обычно у взведенной ловушки. Однако здесь, на шестикилометровой высоте, где только скалы, снег и лед, это для нас полная неожиданность.

Наконец последнее усилие — и мы на гребне. Дальше подъема нет. Сравнение с двускатной крышей, пожалуй, подошло бы здесь больше всего. Под нашими ногами на обе стороны круто падают склоны далеко к леднику. Насколько протянулся этот гребень? Под неистовым ветром, дующим прямо в лицо, он кажется бесконечным. Но внезапно оказывается, что ступать больше некуда: перед нами примерно в десяти — пятнадцати метрах нагромождение покрытых снегом скал с каменным гурием. Это точка 6140 метров. Двадцать лет назад здесь стоял Хиллари, и его, как и нас в эти минуты, привел в восторг открывшийся перед ним вид. Вся высочайшая часть мира — от Эвереста до Макалу — видна отсюда. Открывается новая панорама Тибетской стороны, и, не будь мы связаны временем, могли бы дойти и туда. Глубоко внизу белеет наивысшая часть Верхнего Барунского ледника. Отсюда это ровная, освещенная солнцем поверхность, пронизанная черными жилами трещин. Где-то там Хиллари боролся за жизнь Мак-Фарлана, и битва едва не кончилась поражением.

Быстро, пока позволяет погода, ухудшающаяся с каждой минутой, фотографируем панораму и добавляем камней к гурию, сложенному, очевидно, новозеландской экспедицией. Морозные вихри, от которых стынут руки и ноги, вынуждают нас покинуть вершину, вспоминая о которой Хиллари спустя год после взятия Эвереста сказал: «То, что я увидел оттуда, превзошло все наши ожидания…»

Спускаемся и повторяем вопрос, которым Хиллари заканчивает повесть об исследовании Баруна: «Вернемся ли когда-нибудь сюда?» Очень хотелось бы вместе с ним ответить: «Верим, что да!»

Высотные рекорды

Понятие рекорда, к которому нас давно уже приобщила спортивная печать, неведомо науке. И потому я прошу извинения, что так назвал эту главу — ведь в ней пойдет речь не столько об альпинистских успехах, сколько о зоологии, об исследовании животного мира на максимальных высотах над уровнем моря. И все же мне кажется, что слово «рекорд» в данном случае допустимо.

При оценке научных результатов нельзя не учитывать авторский приоритет и не отдать дани оригинальному решению проблемы. Так, приоритет в изучении жизни высокогорья в Гималаях принадлежит немецким ученым, братьям Шлагинтвейт, которые являются выдающимися фигурами времен первоначального освоения азиатского высокогорья. Поистине неистовая энергия этих юношей (Адольфу, Герману и Роберту было во время их великих путешествий от 21 года до 26 лет) помогла им 120 лет назад пройти тысячи километров по горным тропам Тибета, Сиккима, Непала и Гахрвала и поставить неофициальный спортивный рекорд, когда в 1855 году они достигли высоты 6785 метров. Но самым замечательным было то горение, с которым молодые люди занимались исследованиями в области географии, метеорологии, гляциологии, ботаники и зоологии. Результатом их четырехлетних походов были 800 топографических схем и более 15 тысяч различных экспонатов. Ими был написан весьма компетентный труд «О границах распространения животных на максимальных высотах и влияние высоты на человека». Исследовательская деятельность Шлагинтвейтов была прервана насильственной смертью Адольфа. Он погиб не на горной тропе, а от руки палача: возбудив своей работой подозрение в шпионаже, А. Шлагинтвейт был арестован, заключен в тюрьму и казнен в Кашгаре.

Следующее поколение природоведов не ставило своей прямой задачей установление верхней границы жизни, но каждое новое исследование приближало к решению этой проблемы. Индийский энтомолог М. С. Мани в 1962 году опубликовал таблицу наибольших абсолютных высот, на которых были найдены те или иные насекомые и другие членистоногие, весьма сходную с таблицей спортивных рекордов. Показательно и то, что в течение последующих шести лет таблица устарела и уже в 1968 году была опубликована в новой редакции, значительно дополненная. Это говорит о том, как быстро шло исследование, дававшее все новые сведения о границах высотного распространения отдельных групп членистоногих.

В настоящее время наука располагает результатами многих наблюдений, сделанных и в других высокогорных областях мира. Сравнительный анализ всех данных позволяет сделать некоторые общие выводы. В первую очередь о том, что с увеличением высоты над уровнем моря быстро сокращается количество видов в отдельных группах животных (однако это нисколько не касается числа особей, принадлежащих к этим видам). Сокращение обусловлено целым рядом местных факторов, как, например, разницей в экспозиции гор. При сравнении данных, полученных в высокогорных районах с различными палеогеографическими условиями, довольно четко выявляется то обстоятельство, что отдельные группы животных, приспособившиеся к постоянному обитанию в высокогорной среде (в так называемых гипсобиотах), достигают больших высот над уровнем моря в горах третичного возраста, нежели в геологически более древних областях, и что жизнь их более разнообразна в обширных горных комплексах, чем в изолированных массивах. Бесспорное и безусловное первенство в этом принадлежит Гималаям.

Все сказанное относится и к формам насекомых, постоянно обитающих в высокогорье. Жизнь их сосредоточена в мелких пустотах под камнями или в скальных щелях. Конечно, высоко над ледниками часто можно наблюдать и летающих насекомых из более низких горных поясов: воздушные потоки занесли их так высоко, что вернуться обратно они уже не могут. Так, например, в верхней части долины Верхнего Барунского ледника, на высоте 6050 метров я сам собирал на снегу занесенных туда ветром комаров. А за шесть лет до этого на леднике под Тиричмиром (6000 метров) я в подобной ситуации увидел бабочку-крапивницу.

Гораздо сложнее определить верхнюю границу возможного существования позвоночных. Для птиц в этом случае основой могла бы послужить высота нормального гнездования, но найти гнездо зачастую труднее, чем отыскать иголку в стоге сена. Пока мы можем только констатировать, что в Гималаях в пределах альпийского пояса (то есть над верхней границей леса — 3900 метров) обитают 39 видов пернатых. Многие из них нам хорошо известны и встречаются в наших широтах, например галка желтозобая, большой ворон, горихвостка домашняя, крапивник обыкновенный, завирушка, пищуха скальная, а из хищных — пустельга обыкновенная и орел скальный.

Птиц можно встретить на таких высотах, где жизнь вообще невозможна. О пернатых, посещавших базовый лагерь, я уже писал. На четвертой научной базе, на высоте 5400 метров, у впадения ледника Чаго в Барунскую долину, меня развеселила скальная пищуха. Совсем как некогда в Низких Татрах, где эта птичка, похожая па большую пеструю бабочку, регулярно прилетала на подоконник моего окна в мансарде.

Во время нашего подъема по скальному гребню в верхнюю часть долины Верхнего Барунского ледника мы временно оставили в одном месте часть груза, среди которого находились и продукты — коробка сардин и соленое печенье в пакете из фольги. Было это на высоте 6000 метров. Стоило нам отойти, как галки тут же набросились на печенье, оставив нам лишь фольгу. Кинооператор снял впечатляющие кадры галок, парящих при шквальном ветре, даже в третьем лагере, на высоте 6700 метров. И все же это еще не предельный рекорд высоты для птиц. В литературе описаны перелеты через главный Гималайский хребет. Альпинисты, штурмовавшие Эверест, были поражены, когда в лагере на Южном седле (высота 7986 метров) появились птицы, хотя это место принято считать самым пустынным на Земле.

Тяжелые условия обитания делают из крупных высокогорных млекопитающих самых больших бродяг. К постоянной перемене места их вынуждает прежде всего недостаток пищи в высокогорье, особенно если речь идет о жвачных животных (например, о горале, таре, бхарале) — живой добыче хищников (барса). К ним можно отнести многое из того, что сказано о птицах.

Более точную информацию о высотной дифференциации нам помогает получить отлов мелких млекопитающих, особенно насекомоядных, грызунов и пищух, которые довольно четко отражают характер определенного биотопа. Судя по литературным источникам, первенство в этом отношении принадлежит суркам, обнаруженным на высоте 5500 метров, пищухам из рода Ochotona (до 5300 метров) и полевкам из рода Pitymys (на восточных склонах Эвереста — до 5180 метров). Наши наблюдения в долине Верхнего Барунского ледника и добытые там трофеи оказались поистине рекордными, особенно следы высокогорных полевок на высоте 6000 метров и поимка этого зверька на высоте 5400 метров. Предельная высота, на которой мне удалось поймать пищуху, всего лишь на полсотни метров не дотянула до шести тысяч. Это было около первого штурмового лагеря нашей экспедиции. Начало этой истории было интригующим.

…Однажды в первой половине апреля, когда уже начался штурм юго-западного ребра Макалу и была полностью организована «единичка», ее временные обитатели дополнили один из радиосеансов интересным сообщением.

— Доброе утро, как спали?

— В общем хорошо, только ночью было холодновато, а утром странные следы…

— Не был ли это йети?

— Кажется, нет, для йети следы чересчур деликатные.

— Ну если деликатные, то это наверняка молоденькая йети. Не забудьте ее поприветствовать…

Так родилась наша собственная легенда о йети, постоянной обитательнице «единички». О ней ходили всяческие разговоры, но никто, естественно, ее не видел. Конечно, особого значения услышанному по радио никто не придал, поскольку таких розыгрышей наша радиостанция выдала в эфир уже немало. Но вот как-то в «единичке» ночевал в полном одиночестве Зденек Брабец. Таинственная незнакомка была, видимо, обманута тишиной и стала менее осмотрительной. И тут-то Зденек встретился с ней, если можно так выразиться, лицом к лицу… Последовавшее за этим сообщение по радио было настолько конкретным и убедительным, что я сразу же по возвращении с истоков Верхнего Барунского ледника поспешил к нашей «единичке»…

К западу от основания ребра стоят две скальные башни. С трех сторон их обтекает ледник, формирующийся на юго-западной стене Макалу. С четвертой стороны зияет пропасть глубиной более 1000 метров. Передняя башня довольно тонкая и заостренная, задняя — более мощная и высокая, с тупым верхом, покрытым осыпью. Здесь, на высоте 5950 метров, стоит наш первый штурмовой лагерь — «единичка». Скальные башни похожи на крепостные укрепления неприступного средневекового замка. Их надо брать штурмом в тысячу метров по вертикали.

Первая часть подъема проходит по башне, ближней к леднику. Примерно на половине ее высоты начинается траверс своеобразной скальной трубы. По ней нужно подняться к седлу между обеими башнями — но как? Внизу, у начала подъема, укреплена солидная эмалированная табличка с надписью: «Вход в трубу и подъем по ней строго воспрещается!» Не знаю, какой трубе в Чехословакии принадлежала эта табличка, но подобная шутка — наглядное доказательство того, что большая высота над уровнем моря вовсе не притупляет чувство юмора. Табличка особенно нравится шерпам, которые никогда не забывают, проходя мимо, старательно очистить ее от снега. Видимо, они принимают ее за некое европейское подобие их священных флажков.

Подъем по обрывистым и гладким скальным плитам над трубой выводит прямо на небольшую, покрытую щебнем плоскость, на которой стоят палатки «единички». Нигде ни следа высших растений, только лед и скалы с пятнами лишайников, единственного проявления жизни. Может ли тут вообще существовать пищуха? Не является ли упомянутая «молоденькая йети» лишь плодом воображения радиошутников?

«Единичка» пуста, ее сторож — ворон неохотно отлетает при нашем появлении. По состоянию лагеря видно, что штурм вершины происходит уже где-то в верхней части ребра. Значение «единички» явно уже не то, она стала лишь транзитным пунктом, и недалек день, когда она будет ликвидирована. Такое впечатление больше всего создается состоянием самого крупного «объекта» лагеря — типовой палатки «бедуин». Словно последний ее обитатель наскоро собрался и покинул ее, оставив после себя кучу ненужных вещей.

Между разбросанными предметами снаряжения — обрывки газетной бумаги. Это остаток газет с датой нашего вылета из Праги! Есть в них и информация о нашей экспедиции, полная громких слов о геройстве. Сглаженный стандартный журналистский стиль, воспринимаемый читателями в утреннем трамвае или дома, за вечерним кофе, как нечто привычное и само собой разумеющееся, здесь, в контрасте с гималайской действительностью, вызывает невольную усмешку.

Среди хаоса, царящего внутри палатки, меня в первую очередь интересует радиопередатчик и состояние его батарей. Признаюсь, я ожидал большего от осмотра передней части палатки — «сеней», где помещается лагерная кухня. На плитке — котелок с остатками горохового супа, вокруг стоят миски, так, как их оставили последние обитатели. В банке с недоеденным компотом вместо жидкости — ледяное «сало». Вход нельзя закрыть на «молнию», потому что ветер нанес сюда целый сугроб снега. Поверхность его ничем не нарушена, ничто не говорит о том, чтобы среди остатков еды хозяйничала пищуха.

Перед палаткой сложена из камней низкая стенка — для защиты от напора ветра. Около нее несколько картонных коробок с продуктами, не поместившихся в палатке. Внимание! К одной из коробок ведут следы, а внутри… визитная карточка! Помет пищухи, похожий на горошины, и отметины ее зубов на разорванной обертке от шоколада. Итак, все-таки!

Выглядит все это весьма обнадеживающе. Можно ожидать и прямой встречи с пищухой, которая и происходит буквально через несколько минут после того, как я разместился в одной из штурмовых палаток — «дуге». Надо же, чтобы как раз в этот момент я оказался «не у дел», а просто шел к краю нашего пятачка отдать дань физиологической потребности и заодно взглянуть на уходящие вниз склоны! Ружье, конечно, осталось в палатке. Пищуха, привыкшая к тому, что лагерь уже долгое время пустует, на какое-то мгновение оцепенела. Но лишь до той минуты, когда я двинулся с места.

С этого момента началось трехдневное ожидание. Условия оптимальные. «Единичка» затихла, Анг Ками меня покинул — ушел в другой лагерь помогать перебрасывать снаряжение. Я один. Но на сей раз это не робинзонада, как было при походе за сурками в ваханском Гиндукуше. Три раза в день включаю радиостанцию, и сквозь треск и писк в эфире я в курсе всего, что происходит в экспедиции — от базового лагеря до высотной «пятерки». В основном это технические переговоры, связанные с направлением движения людей и снаряжения между лагерями. Часто в переговорах повторяются сведения о новых снегопадах, морозе и особенно о необычайно сильном и холодном ветре, который грозит обморожением, а внутри палатки не дает уснуть, грохоча по стенкам. Эти данные передаются в микрофон приглушенными, с придыханием, голосами — свидетельство усталости, которая все нарастает по мере подъема.

Мирек Вольф не только опытный врач и альпинист, но и отличный психолог. Каждый день с наступлением сумерек, когда движение на ребре останавливается из-за усилившегося мороза и весь мир ограничен полотняными стенками палатки, он запускает в эфир веселую программу. Начавшись скромно, с песенки, записанной на магнитофонную ленту, она выросла в специальную передачу — «Культурная программа для ребра Макалу».

Каждый день в предвечерние часы слышатся магнитофонные позывные: «Пока мы живы, все о’кей!» (рефрен песенки «Фермер Билл»). Далее следует программа легкой и классической музыки. Ее запускают в эфир те, кто в данный момент находится в базовом лагере. Программа располагает своей картотекой, организуются передачи по заявкам слушателей, и вряд ли какая-нибудь радиоредакция имеет столь благодарных слушателей, как те, что сейчас находятся в высотных лагерях на ребре Макалу. Студия разместилась в общественной палатке, частым гостем программы бывает старшина наших шерпов Анг Темба, и стоит посмотреть, какую радость доставляет ему происходящее. Музыка — допинг, намного превосходящий любое лекарство, а главное, его не смог бы запретить даже самый строгий из олимпийских судей.

* * *

Площадка, на которой стоит «единичка», сплошь обложена ловушками. Сто пятьдесят маленьких — для полевок и двадцать больших, предназначенных для пищух, превратили лагерь в минное поле. Два раза в день заботливо обхожу ловушки, очищаю их от снега, обновляю наживку из смеси масла и молотых земляных орехов. В промежутках долгие часы сижу в ожидании. Пищухи вообще не охотники лезть в петлю, и здесь они, конечно, не явятся исключением. Поэтому жду до изнеможения, скрючившись за камнями, с ружьем на взводе. Играю с пищухой в прятки. К сожалению, здесь невозможно выбрать точку, откуда был бы виден весь лагерь: мешают камни и особенно палатки. Поэтому приходится постоянно менять позицию (у меня их две-три), а когда я это делаю, то неизменно нахожу совсем свежие следы как раз на том месте, которое до этого было от меня закрыто.

Иногда видимость снижается до минимума, и лагерь тонет во мгле. Стоит проясниться, как я немедленно делаю обход, словно лесник, по своему участку, в котором могу сделать неполных сто ш; гов, из них тридцать — по льду. Но пищуха продолжает свои шутки, иногда граничащие с дерзостью.

Просыпаюсь рано, еще затемно, чтобы с рассветом быть уже на посту с ружьем. При свете карманного фонарика растапливаю в «сенях» палатки лед и готовлю чай. Добавляю таким образом немного тепла, за ночь выдутого ледяным ветром. Кто не пробовал сам этого делать, тот не поверит, как много нужно времени, чтобы в мороз приготовить чай из льда на небольшом примусе. Наконец все готово, и я на несколько минут покидаю палатку.

Уже рассвело, так что, возвращаясь к палатке, я могу разглядеть перед входом несколько петель из следов пищухи, оставленных не больше пятнадцати минут назад. Внутри палатки, около примуса, кучка помета, еще не схваченного морозом. А потом весь день нигде ничего — только пара галок планирует на ветру!

Время несется вскачь и подгоняет гималайскую природу. Уже нет сомнения, что приближается муссон. Стена облаков со дня на день угрожающе надвигается по долине Барун, она уже давно закрыла базовый лагерь и поднимается все выше и выше. Часто идет густой пушистый снег, и «единичка» пропадает во мгле. Все кругом как бы перестает существовать. Только ближние ледопады дают о себе знать вздохами разверзающихся трещин и грохотом обрушивающихся ледяных башен.

Ясная часть дня все короче, в те минуты, когда облачность становится немного реже, открывается видимость в отдельных направлениях. В предвечерние часы облачность снижается настолько, что над ее пеленой, словно острова, выступают горные вершины, и прямо над «единичкой» загорается юго-западная стена Макалу. В косых, но ярких лучах заходящего солнца выступают как на ладони не только все детали морфологии, но и раскраска этого уникального скального образования. Светло-серые граниты главной вершины, черные гнейсы предвершины, а между ними оба тона чередуются в виде сетки тонких прожилок и широких параллельных поясов. Кто-то поэтому сравнил Макалу с полосатым тигром. Да, это очень точно. Правда, отсутствует обычно рыжеватая тигровая окраска, так что Макалу скорее носит мантию благородного белого тигра из заповедников магараджи из Ревы.

В те дни, когда окружающий мир исчезает в тумане и мгла глушит звук твоего голоса, сильнее ощущаешь одиночество. Безусловно, это один из источников своеобразного образа мышления горцев, не исключая и наших шерпов, у которых сотрудничество с экспедициями из разных концов света никак не ослабило веру в сверхъестественное и непознаваемое. Думаю, я многое понял в свой последний вечер в «единичке». Сквозь просвет в облаках низкое солнце ярко осветило вершину скальной башни. Поворачиваюсь лицом к стене Макалу, закрытой облаками… Невероятно! Там, где в ясную погоду виден порог тысячеметрового склона, сейчас продолжается плоскость, и на ней стоит серая фигура, окруженная со всех сторон ярким разноцветным сиянием. Поднимаю руку — фигура отвечает мне тем же жестом! Это моя тень, спроецированная в мелких распыленных капельках — частицах тумана. Мне понятно, что это чисто физическое явление, суть которого мне давно объяснили на школьных уроках физики. Но как растолковать его шерпу, если он к тому же «тигр Гималаев»?

Мало-помалу я примиряюсь с неудачей. Присутствие пищухи на этих высотах доказано прямыми наблюдениями, но ни о ней самой, ни о ее паразитах сказать, увы, нечего. Надо готовиться к спуску, так как дальнейшее пребывание здесь потребовало бы дополнительной доставки продовольствия.

Однако история «молоденькой йети» все же получает свое завершение— в формалине и на страницах полевых записей. Когда уже казалось, что она сумела устоять перед всеми возможными приманками, вдруг, буквально в последнюю минуту, «незнакомка» вскочила в ловушку с шоколадом! Так не только был получен ответ на вопрос о верхней границе существования млекопитающих на Макалу, но и значительно сдвинулась вверх известная до сих пор высотная граница распространения целого ряда паразитов.

Черные дни экспедиции

Наши исследования почти закончены. Осталось только дополнить ботаническую и энтомологическую коллекцию, так как только сейчас начинает развертываться под Макалу чудо пробуждения весенней природы. Об этом оповещают не только бабочки-язоны и некоторые другие насекомые — жизнь вернулась и к казавшимся высохшими стелющимся кустикам рододендронов (Rododendron niveum) на морене выше лагеря. Теперь они сплошь усыпаны звездочками цветов, таких мелких, что на первый взгляд трудно и догадаться, что это рододендроны. Они до того милые, что я не могу удержаться и кроме образцов для гербария срываю несколько распустившихся веточек и ставлю в импровизированную вазу на обеденном столе нашей кают-компании.

Теперь у нас появилась возможность собрать образцы почв из нор и ходов мелких животных. Их нужно как можно скорее отправить в лабораторию, где из них в питательной среде (подобно тому, как выращивают бактерии) будет выращена плесень. Некоторые ее виды паразитируют не только на мышеобразных грызунах, но могут поразить и человека. Эта проблема встала особенно остро, когда было установлено наличие одного такого паразитирующего грибка (возбудителя легочного заболевания — адиаспиромикоза) у высокогорных полевок под Тиричмиром. Теперь мы обходим все наши здешние охотничьи угодья и собираем образцы в пробирки, стерилизованные несколько месяцев назад в пражской лаборатории.

Потом нужно все привести в порядок и приготовить к транспортировке. Сейчас, более чем когда-либо, справедлива мысль о том, что трудно собрать материал, но еще труднее в целости и сохранности отправить его домой. Нужно предусмотреть все — от неосторожного обращения носильщика до возможной потери багажа. Некоторые образцы не должны высохнуть, другие, наоборот, — промокнуть. И для тех и других опасна тряска, миллионы мелких толчков при пешем переходе и при перевозке на автомобиле.

Спустившись с «единички», я прочно обосновываюсь в базовом лагере и таким образом становлюсь участником событий тех дней, в которых главным является спортивная программа экспедиции, стремление достичь вершины Макалу по новой трассе. Напряжение борьбы за эту цель отразилось во фразе из записки, которую доктор Вольф в начале мая вместе с продовольствием прислал к нам на научную базу на Верхний Барунский ледник:

«Наперекор отвратительной погоде пробиваемся к высотном с лагерю номер пять…» Дальнейшие сообщения были, однако, тревожны: «В базовом лагере четверо больных, из них один довольно серьезно (Кришак — правостороннее воспаление легких, постоянно под кислородом)».

Плохая погода не только задерживает, но и берет свою дань. Что и говорить, не везет нам: штормовые ветры, мороз, надвигающиеся муссоны. Но разве все это исключение здесь? Нет, просто таковы Большие Гималаи…

Последующие события, если говорить вкратце, развивались следующим образом.

11 мая на высоте 7850 метров организован пятый лагерь. Здесь ребро практически заканчивается тремя мощными скальными башнями. Первая палатка укреплена прямо у основания юго-восточной башни, она частично врублена в лед, частично укрыта скалой. Над «пятеркой» вздымаются скальные стены, в которых чередуются темные и светлые слои. Снежно-ледниковый склон над ними постепенно переходит в купол предвершины (8010 метров), где новый путь подъема заканчивается и смыкается с трассой японской экспедиции.

12 мая Иван Галфи объявляет состав штурмового высотного отряда: Ежи Псотка, Леопольд Паленичек, Ян Коуницки. Предварительные расчеты позволяют надеяться, что вершина может быть взята к 18 мая. Однако лазарет в базовом лагере все увеличивается. Попадает сюда и старшина шерпов Анг Темба с поврежденной лодыжкой. Из-за большого кровоизлияния нога отекла так, что трудно определить, вывих это или перелом. Одновременно с ним спустились с «пятерки» два шерпа, обморозившие ноги. Вернулся и Мишо Оролин (он не может говорить, только сипит). Милан Кришак уже обходится без кислорода, зато он понадобился Лудо Загоранскому, заболевшему бронхитом.

Погода упорно ухудшается. Высотные лагеря сообщают об усиливающемся морозе и сильных ветрах. И все же к «пятерке» поднимаются Мило Неуман, Карел Прохазка и четверка шерпов с продовольствием. Часть этой группы должна заложить лагерь номер шесть. За ними двинется тройка восходителей. Подготовка к штурму в полном разгаре.

16 мая «пятерка» сообщает: в 16.30 прибыла вспомогательная группа и устанавливает еще одну палатку — для атакующей тройки, которая через час также достигла лагеря номер пять.

На следующий день в утренней передаче с «пятерки» слышно завывание ветра, заглушающее голоса Мило Неумана и Ежи Псотки. Мороз и ветер достигают такой силы, что, по их мнению, обморожение неминуемо минут через тридцать по выходе из палатки. В 9.00 снова снег и ветер. В 10.00 ситуация та же. Экипаж «пятерки» заблокирован на весь день: шквальный ветер достигает такой силы, что выйти из палатки невозможно.

Мирек Вольф подготовил к полуденной передаче «Апассионату» Бетховена, сопроводив ее прочувствованными словами. «Пятерка» в знак благодарности отвечает «симфонией Макалу»: из приемника слышатся завывание шквального ветра и треск брезента, заглушающие каждое слово. Всю ночь и весь следующий день в базовом лагере стоит несмолкаемый гул. Порывы ветра, ударяясь о стену Макалу, грохочут, словно бесконечно падающая лавина. Муссон дает о себе знать снегопадами, начинающимися обычно уже в утренние часы.

Настроение на «пятерке» хорошее, плоха только погода. В каждой передаче в первой половине дня 18 мая повторяется сообщение о морозе и шквальном ветре. Во второй половине дня ветер немного утихает, и вспомогательная группа Прохазки — Неумана спускается. Под башнями ожидает своего часа штурмовая группа Псотка — Паленичек — Коуницки.

19 мая ситуация не меняется. Утром «пятерка» сообщает: снова сильный ветер препятствует подъему. Трудности и у второй вспомогательной группы (Фиала, Оролин и два шерпа), которая сегодня должна преодолеть участок между третьим и четвертым лагерем. У Мишо Оролина начались сильные боли, похоже на аппендицит. Он получает приказ немедленно спускаться в базовый лагерь. Вверх двигается Иван Фиала с шерпами.

20 мая также не приносит улучшения погоды. В утренней передаче уточняется план, по которому штурмовая группа сегодня попытается достичь предвершины, а завтра сделать последний рывок. В это время Иван Фиала с двумя шерпами добирается до «пятерки», а Гонза Червинка совершает переход в два этапа от «тройки» до «пятерки», чтобы заменить заболевшего Мишо Оролина. Завтра все поднимутся на «шестерку», чтобы доставить туда продукты для тех троих, что должны спуститься с вершины, и быть готовыми, если понадобится, прийти им на помощь…

Шквальный ветер с неослабевающей силой и скоростью бичует ребро, не давая возможности подняться над лагерем номер пять. Группа восходителей уже пятый день прикована к ребру на высоте 7850 метров! Пять дней и четыре ночи на крутом морозе и жутком ветре, не дающем ни высунуться наружу, ни отдохнуть в палатке, которую постоянно заносит. Приближается пятая ночь на высоте, находящейся в так называемой зоне смерти…

Вспомогательному отряду все же удается закончить подъем к «пятерке». Здесь собралась самая сильная группа, какой в данный момент располагает экспедиция: Псотка, Паленичек, Коуницки, Фиала, Червинка и шерпы Пемба Дорже и Чхумби. Дальнейшее будет зависеть от состояния погоды, о котором мы узнаем из завтрашней передачи в шесть часов утра. Завтра утром все должно решиться…

Наконец погода начинает улучшаться. Сокрушительный ветер, до сих пор терзавший склоны ребра и палатки пятого лагеря, сменился в ночь на 21 мая вполне терпимым ветром. Видимо, наступает затишье, обычное перед тем, как муссон ударит в полную силу. Оно длится иногда два дня, иногда неделю или две. Это последняя возможность достичь цели.

В 6 часов утра «пятерка» подтверждает улучшение погоды, и Иван Галфи обсуждает по радио с Ежи Псоткой последние детали штурма вершины. Вся группа из «пятерки» пойдет сегодня наверх, возьмет предвершину и продолжит подъем до седла под основной вершиной, где будет поставлена единственная палатка лагеря номер шесть. Оттуда Иван Фиала, Гонза Червинка и шерпы Чхумби и Пемба Дорже вернутся к «пятерке», где будут ждать в качестве вспомогательной группы и запасной штурмовой команды. На «шестерке» переночует тройка Псотка — Паленичек — Коуницки, которая завтра, 22 мая, начнет атаку вершины…

Верхняя часть ребра и вершинный гребень закрыты облаками, но утренний ветер слабеет. Весь состав «пятерки» двинулся… Их передатчик в последующие часы связи молчит, но это значит, что подъем продолжается, — связь будет уже из шестого лагеря.

В базовом лагере было принято следующее решение. Теперь, когда известно точное время первого штурма, можно рассчитать и дату возможной второй попытки. После нее понадобится несколько дней, чтобы ликвидировать высотные лагеря и подготовить снаряжение к обратной транспортировке. После этого мы сможем выйти из базового лагеря. Значит сейчас — самое время отправить почтальона к Норбу-ламе из деревни Седоа с указанием прислать носильщиков: 28 мая мы собираемся двинуться в обратный путь. Хочу воспользоваться этой возможностью для отправки последней корреспонденции. Дописываю письма. Иван готовит заявку на самолет. Последний отрезок обратного пути, из Тумлинктара до Биратнагара, мы хотим лететь, сократив таким образом наш путь на целую неделю. В одиннадцать часов почтальон Анг Намаял отправляется.

В лагере праздничное настроение. Наконец-то наступил кульминационный момент, которого мы так долго ждали. Несколько лет подготовки дома и ровно три месяца работы экспедиции! Да, вчера минуло четверть года, как мы покинули Прагу, и почему бы не признаться, что каждый из нас уже сыт по горло. Да и нет причин сомневаться в окончательном, завершающим успехе: над «пятеркой» уже натянуто два страховочных каната, а выше уже должно быть меньше технических трудностей. На предвершине новая чехословацкая трасса выходит на японскую трассу, ведущую к основной вершине. Конечно, этот последний этап не будет просто прогулкой, но все же он уже был пройден, а это значит, что трасса известна. К тому же в некоторых местах можно будет использовать канаты, навешанные еще японцами.

После десяти часов утра облачность разорвало, открылась верхняя часть ребра. В базовом лагере все собрались у подзорной трубы, направленной на предвершину. Не так уж трудно разглядеть темные точки на крутом снежном склоне над пятым лагерем. Все мы очень взволнованы: по нашим расчетам, они должны быть гораздо выше— ведь приближается полдень, а они еще не достигли пред-вершины… Проходит час, а они все стоят на месте и вот, кажется, начали спускаться! Что-то не в порядке, но хочется верить, что это всего лишь небольшая техническая неудача.

В полдень — голос радио с «пятерки». У микрофона Ежи Псотка. Его сообщение нас потрясает. Примерно в 150 метрах над лагерем, то есть уже приблизительно на восьми тысячах метров высоты, сорвался Гонза Коуницки! Падение выдержал, ранен, сейчас его спускают в пятый лагерь. Передача короткая: радио необходимо для указаний врача. Что будет с Гонзой в лагере, нам сообщат…

Проходят долгие и мучительные минуты неизвестности. За это время каждый на свой лад пытается найти повод для оптимизма. Надеемся, что положение не окажется тяжелым, главное, Гонза жив. Шестьдесят минут догадок и предположений, когда уже начинают обсуждаться варианты предстоящей спасательной операции. Подзорная труба ничего не дает. Радиостанция включена на прием, но пока молчит. Наконец в 13.00 «пятерка» заговорила. К сожалению, подтверждается сообщение, переданное час назад Ежи Псоткой: участник штурмовой группы доктор Ян Коуницки сорвался и был в падении примерно 80—100 метров до того, как застрял на скалах около 60 метров над «пятеркой». Остальным удалось за час спустить раненого в лагерь и уложить в палатке.

У передатчика Иван Фиала. Он сообщает диагноз, поставленный Гонзой Червинкой и Ежи Псоткой. Оба они опытные врачи с большой практикой лечебной работы в горах. Мы слышим их голоса рядом с Иваном, слышим и короткое, затрудненное дыхание раненого. Основная травма, по-видимому, — ушиб левой половины груди, очевидно с переломом ребер. На голове — рваная рана длиной около девяти сантиметров, причиненная редукционным вентилем кислородного баллона, который при ударе о скалы раскололся.

Врач базового лагеря отдает распоряжение о немедленной транспортировке вниз, но положение осложняется шоковым состоянием, в которое впал пострадавший. На «пятерке» мобилизованы все средства для оказания помощи. Мирек Вольф по радио руководит мерами противошоковой терапии, обращает особое внимание на то, как важно сохранить у больного хорошее психическое состояние. После первых необходимых мер надо немедленно начать спуск.

В базовом лагере микрофон берет Иван Галфи и просит сообщить, как произошло падение. Иван Фиала отрывочно передает события последних часов:

— …Шел под кислородом, но, видимо, баллон начал отказывать, так как замерз редукционный вентиль. Сорвал маску и позвал. Хотел пройти на снежный заструг и там исправить, но не дошел. Сам не знает, как это случилось — может быть, на какое-то время потерял сознание, он ничего не помнит…

Галфи:

— Как ты думаешь, сколько вам оставалось до предвершины?

Фиала:

— Ну, это лучше видно снизу. Если посмотреть на те более светлые гранитные полосы — так мы были уже на них. А вообще, представь себе: мгла и снегопад, как сейчас, так что трудно сказать, сколько нам еще оставалось. Но трудности уже были позади…

Да, чисто альпинистские трудности были уже позади…

В передаче в 14.00 сообщается, что врачи продолжают противошоковое лечение. Ясно, что продолжать спуск сегодня уже невозможно. Необходимо решить проблему, связанную с нехваткой места на «пятерке»: палатка, переправленная в лагерь номер шесть, осталась наверху. Решено, что шерпы спустятся вниз. В «пятерке» всего две палатки. Одна отведена раненому и тем, кто дежурит около него, в другой будут по очереди отдыхать остальные.

В 15.00 шок проходит, пострадавший в сознании, психическое состояние хорошее. Жалуется на боли в левой части груди. Уложен в три спальных мешка, и товарищи постоянно растирают ему руки и ноги, которые наощупь уже теплые, хотя вначале казалось, что они были переохлаждены.

Передача в 17.00. Во всех лагерях густой снегопад. На «пятерке» спокойно. Гонза Коуницки спит. Ежи Псотка, нервничавший во время утренней передачи, сейчас говорит в микрофон совсем спокойно. Просит, чтобы базовый лагерь передал наверх «Апассионату». И снова, на сей раз без единого слова сопровождения, звучит над долиной Варуна музыка Бетховена. Слушаем и мы в базовом лагере и воспринимаем музыку совсем иначе, чем в прошлые вечера. Вокруг стола в кают-компании сидят Оролин, Прохазка, Кришак, Шимунич, Вольф, Галфи, Калвода, Сиротек и я. Все в испачканных, порванных «пуховках», усталые, головы глубоко втянуты в поднятые воротники. У Карела Прохазки, этого вечного шутника, тихо ползет по щеке слеза. Звучит Бетховен. Через крышу палатки, прожженную солнцем, капает вода от тающего муссонного снега, в нескольких местах образовались лужицы. Звучит «Апассионата», и все думают об одном: это — конец экспедиции, конец надежды на вершину…

Для штурмовой группы наступает шестая ночь на высоте 7850 метров.

Вместо подъема флага на вершине перед экспедицией теперь новая цель — спасение жизни, спасение товарища. Разворачивается акция, которая по своему характеру не имела подобных себе в истории гималайского альпинизма. Высота, на которой находится раненый, и крайне трудный подход к «пятерке» заставляют думать о необходимости использования вертолета. Но в нашем распоряжении только собственные силы — наши и друзей-шерпов. Никто не хочет остаться в стороне.

Уже 21 мая в середине дня выходит первая спасательная группа. Все движение людей между лагерями строго продумано и подчинено новой задаче. Это как строго рассчитанная шахматная партия. Возможность ночевки в промежуточных лагерях крайне ограниченна, нигде не должно быть ничего непредвиденного. От каждого сегодняшнего перемещения зависят завтрашний и последующие дни. Разумеется, что при всех акциях на ребре все высотные лагеря должны быть и в дальнейшем постоянно заняты и обеспечены продовольствием — иначе может оказаться отрезанной головная группа.

Возрастающее число заболеваний (в эти дни с высокой температурой слег заболевший воспалением легких Иван Галфи) требует постоянного состава в базовом лагере. Однако каждый, кто получает, хотя бы и неуверенное, разрешение врача, спешит наверх.

На следующий день трое товарищей пытаются спустить раненого в нижний лагерь. В «пятерке» остается только Польда Паленичек, страдающий снежной слепотой. Червинка, Псотка и Фиала полтора часа сражаются за двенадцать метров спуска, но к полудню из-за состояния раненого они вынуждены осилить эти же двенадцать метров обратно к палатке. Неудача первой попытки не имела бы значения, если бы не обнаружилось, что у Гонзы Коуницкого не только ранение головы и ушиб грудной клетки, но поражен позвоночник и задет спинной мозг.

Целую неделю продолжается тяжелое сражение с высотой, с налетевшим муссоном, со временем, со смертью. Неделя, которая кажется вечностью, которая навсегда останется в памяти каждого из нас. Неделя, закончившаяся в понедельник 28 мая в 12 часов словами Польды Паленичека по радио из пятого лагеря:

— Он скончался…

В безмолвии спускаем государственный флаг, развевавшийся над базовым лагерем. Из «пятерки» возвращаются двое ее последних обитателей — Польда Паленичек и Карел Прохазка. На высоте 7850 метров остается только одинокая могила — первая могила на Макалу и самая высокая в Гималаях. Карел Прохазка вместе с Польдой Паленичеком оказали товарищу последнюю услугу. Нам в базовом лагере они рассказали:

— Гонза похоронен в том же положении, в каком он умер. Он лежит на спине, со скрещенными на груди руками. Под голову мы подложили его штормовку. Он лежит в двух спальных мешках, еще два спальника мы положили сверху и все закрыли сложенной палаткой. Тент закрепили семью кислородными баллонами. На его груди лежит флаг Чехословакии. На кислородные баллоны мы навалили камни и щебенку, а сверху, уже чисто символически, засыпали снегом. Он погребен на том месте, где стояла палатка, в которой он умер, в своего рода естественном гроте, дно и стены которого из льда, а крыша — нависающая скала…

…Идет густой снег. Завтра, наверное, придут первые носильщики из Седоа[5].

Муссон и пиявки

На дальнейшую судьбу экспедиции глубоко повлиял муссон. Тяжелые тучи уже не только постоянная завеса, закрывающая от нас горы, но главным образом источник дождей и грозовых ливней, переходящих на высоте в плотный снегопад. И в те редкие минуты, когда под напором шквального ветра разрывается завеса облаков и на короткое мгновение горы освещаются, они выглядят совсем иначе, чем мы привыкли их видеть. Макалу уже не кажется ни полосатым тигром, ни черным великаном. Теперь это как бы его гипсовая модель, на ней нет уже иного цвета, кроме белизны свежего снега. Снег покрыл места высотных лагерей, которые мы узнавали по конфигурации склонов и по синим ниточкам страховочных канатов, протянутых вдоль юго-западного ребра. Исчезли под белыми покровами черные башни, а у их основания снег засыпал палатку, так и оставшуюся на высоте. Таким мы в последний раз видим Макалу.

Муссон осложняет нашу жизнь на каждом шагу. Носильщики, которые три месяца назад охотно шагали босиком по снегу и коротали морозные ночи под открытым небом, теперь, в период муссона, потеряли всякий интерес к походу. Поскольку теперь у нас осталась лишь незначительная часть прежнего багажа, Норбу-лама не прислал сразу достаточное количество носильщиков, и караван придется разделить на две, а потом — на три партии. И кто знает, как бы все обошлось, если бы Норбу-лама, сын великого ламы из Седоа, не унаследовал от отца уважение жителей горных селений во всей округе.

Покидаем базовый лагерь — первая группа из пятидесяти одного носильщика, трех шерпов и восьми наших товарищей. Без радости и без веселья. Видимо, завтра или послезавтра, в зависимости от того, когда подойдут следующие носильщики, двинутся остальные. Если к этому времени не прилетит вертолет, нужно будет нести больного Ивана. Но больше ждать уже нельзя.

Спускаемся сквозь тучи и дождь в глубокую долину Баруна. В Тадосе низкая зеленая трава, кустарники еще голые, но почки уже начинают лопаться. Зато рододендроны расправили свои скрученные морозом листья, и на них расцвело целое море цветов разных оттенков. Преобладает темный пурпур, но от него идет целая гамма пастельных тонов — до самого светлого и даже до легкой воздушной желтизны. Обилие цветов и красок, как весной в парках под Прагой. Рододендрон служит нам высотомером. По мере спуска все больше увядших, порыжевших цветов, а еще ниже, на уровне Янле и Пхематана, рододендроны давно уже отцвели.

Перевал Шиптона изменился до неузнаваемости. Ложбина, по которой мы подымаемся к Мумбуку, не изменила своей крутизны, но из ледовой трассы бобслея она превратилась в русло временного потока. И теперь ноги скользят не по снегу, а по камням, густо поросшим лишайниками, печеночниками и мхом.

Выше границы леса — целые луга темно-фиолетовых и желтых примул, а между ними в разных местах разбросаны цикламены. В котловине с озером между седлами Туру-Ла и Кеке-Ла до сих пор сохранилось небольшое снежное поле, но повсюду, где уже обнажились пятна влажной почвы, распускаются примулы. На берегу озера при каждом шаге под ногами чавкает вода, но наши палатки, да и все остальное снаряжение, настолько мокрые, что абсолютно все равно, где делать привал. Ночью подмораживает, и до утра все сковано морозом — последним гималайским морозом: завтра мы надеемся быть уже в Бункине.

Прежде чем покинуть Большие Гималаи, мы должны долго продираться через девственный лес, тонущий в облаках и потоках дождя. Вода повсюду. Распыленная на мельчайшие капельки тумана, она стекает по свисающим завесам из лишайников, превращает тропу в скользкую болотную жижу. А когда прекращается дождь и на минуту выглянет солнце, вода, которая до этого падала в виде дождя, поднимается над землей облаками пара. Этих моментов повышения температуры ожидают целые сонмы мельчайшей кровожадной мошкары из семейства Ceratopogonidae. Мошкара забирается в уши, проникает в носоглотку, облепляет глаза и невероятно кусается. Ее столько, что там, где она вылетает из гущи листвы, словно возникают легкие облачка дыма. По-чешски этих двукрылых мучителей мы называем «колючками», но думаю, что гораздо точнее их русское название — гнус.

Мошкара не единственная неприятность, которую приготовили нам влажные горные леса. Еще более неприятным явлением оказываются пиявки — буквально вездесущие, подстерегающие в траве, на ветвях кустарников и деревьев. Им не нужна вода и вполне хватает воздушной влаги, а ее здесь более чем достаточно. Пиявки впиваются в нас, стоит лишь чуть дотронуться до растения. Сядешь на камень — можешь быть уверен, что пиявка молниеносно окажется тут же. Кровососущие членистоногие против них младенцы. И дело не в количестве крови, необходимой пиявке для насыщения, а в способе кровососания. Пиявка присасывается к коже словно резиновыми присосками. Затем особыми приспособлениями, напоминающими острые ножи, кожа прорезается, и все это так мгновенно и безболезненно, что вы ничего не успеваете почувствовать. Чтобы кровь в ране не свертывалась и пиявка могла беспрепятственно сосать, она выделяет в кровь свою слюну, содержащую вещество, называемое гирудином. Пиявка кормится до тех пор, пока из обычного тонкого червяка не превратится в наполненный кровью «баллон», после чего освобождает присоски и отпадает. Однако гирудин в ранке продолжает действовать еще несколько часов. Кровь не сворачивается и очень долго не образуется струп, поэтому значительно больше крови, чем выпила пиявка, свободно вытекает из ранки. Когда смотришь на окровавленных, словно они брели в потоках крови, носильщиков после окончания дневного маршрута, начинаешь понимать их нежелание участвовать в походе.

Конечно, пиявки не выбирают и точно так же впиваются и в нас. Заползают под ремешок от часов, залезают в ботинки и без труда сосут через тонкие хлопчатобумажные гольфы. Не оставляют они нас и ночью, и на спальных мешках появляются кровавые пятна. В первый раз мы подумали, что занесли пиявок в палатку на своих ботинках. В следующую ночь мы всячески старались преградить им путь и все же обнаружили их в палатке. Вход плотно закрыт «молнией», которая для них является непреодолимой преградой, но они ухитряются заползти внутрь через крышу, найдя невидимые нам просветы вокруг опорных стоек. При этом они очень хорошо ориентируются по свету. Пиявка, попавшая в луч фонарика, двигается за ним послушно, как собачонка на поводке.

В следующие ночи мы на пиявок уже не жалуемся. Все возможные пути их проникновения в палатку мы опрыскали диетилтолуамидом, который в виде баллончиков выпускают у нас как средство против насекомых. На пиявок он действует очень сильно, а в случае прямого попадания наступает мгновенный конец.

Однако во время маршрутов мы непрестанно сражаемся с пиявками, так же как и наши носильщики. Лучше всего было как можно чаще осматривать себя и сбрасывать пиявку прежде, чем она успеет присосаться. Носильщики часто помогают себе горящими окурками сигарет или зажженными спичками. А когда случается короткий привал, они мгновенно разводят костер и сжигают на нем собранных пиявок. Видимо, этот огненный ритуал — акт мести за причиненные страдания.

Не доходя до лесной опушки, мы увидели на поляне немудреную хижину. Вокруг бродит несколько коров, мелких и тощих (это и неудивительно — пиявки висят на них гроздьями). У костра, под навесом, сплетенным из бамбука, сидит мальчуган примерно в возрасте нашего первоклассника. Несмотря на это, он держится важно, как хозяин, когда ведет с нами переговоры о продаже небольшого количества молока. За последние пять сигарет, которые здесь считаются хорошей платой, он продает нам несколько глотков. В банку из-под говядины в собственном соку, которую мы, видимо, опустошили еще по дороге в горы, он отмеряет нам грязного кислого молока, сильно пахнущего дымом… Но кто в эту минуту думает о нарушении санитарных норм? Главное, что перед нами молоко, а мы умираем от жажды! На вторую банку у нас под рукой нет сигарет, приходится залезать поглубже в карманы рюкзаков, чтобы получить новую порцию. Из леса выходят еще двое наших, и цена растет. Пока мы еще не знаем, что все это в сущности лишь прелюдия к тому, что ожидает нас в Бункине.

Лес остался позади. Мы быстро шагаем по межам и подпорным стенкам полей — это значит, что мы снова среди людей. Хотелось бы, не задерживаясь, проскочить Бункин и как можно скорее продолжать путь. Но у носильщиков совсем иные планы. Придется остановиться на том же месте, где мы стояли, направляясь в высокогорье.

Как только поставлены первые палатки, со всех сторон начинают стекаться жители. Выглядит это обнадеживающе: не будет проблем с носильщиками, завтра же заменим тех, кто не хочет идти дальше. Но очень скоро мы понимаем, что ошиблись. Нет ни одного желающего разделить с нами оставшийся путь, всех интересует только содержимое нашего багажа и одежда, которую мы носили в горах и которую сейчас, когда холодные дни и морозные ночи уже позади, мы можем сменить на более легкую. Все это вызывает большое оживление, у каждой вещи толпится по нескольку заинтересованных. Когда мы одеты уже совсем по-летнему, приходит черед наших тюков. Теперь уже вся «ярмарка» занята обменной торговлей. Бункинцы предлагают всякую всячину. Иногда это просто никчемные безделушки, но попадаются предметы народного быта, которые и в самом деле оригинальны и самобытны. Обмен вещами продолжается весь день, а когда торгующие устают, в ход идет чанг. Неожиданно появляется несколько предприимчивых личностей с сосудами, полными этого грязно-белого напитка из перебродившего проса, и вот уже цедят его каждому желающему. Надо сказать, что на этот раз чанг приходится нам очень кстати.

Целый день уходит на то, чтобы наши личные вещи перекочевали из тюков в бункинские домишки. На следующий день подходит вторая часть каравана, и все начинается сначала. Рубашки, свитера, шапки — а взамен деревянные сосуды и миски, почернев шие от времени ложки и черпаки, улыбающиеся маски, амулеты, тибетские монеты и ожерелья (последние, как правило, сломанные, с недостающими деталями). Чанг и танцы, песни и снова чанг. Настоящее народное празднество, которому не мешает налетающий по временам дождь.

Бункинский лама не отстает от своих прихожан. Соблазненный мирской суетой, он отдает в обмен и большой погребальный бубен, и деревянные клише, с помощью которых оттискивают молитвы на ритуальных флажках.

Норбу-лама должен был использовать свой авторитет и все влияние своего отца-ламы, чтобы мы вообще смогли выбраться из Бункина. Наконец караван тронулся — тремя партиями, с интервалами в одни сутки между ними. Спешим вперед по знакомому пути. Раскисшие дороги, невозможность найти сухое место для привала, пиявки — все это подгоняет нас, так что дневные переходы сейчас гораздо длиннее, чем когда мы двигались по этому пути в горы. Впереди Тумлинктар, это означает конец «мокрого марша» и надежду за какие-нибудь тридцать — сорок минут долететь до Биратнагара, избавившись таким образом от еще одного недельного перехода. Там мы обсохнем, там в машинах нас ждет несколько ящиков с продуктами — в последнее время нам их ощутимо не хватает.

Из Кхандбари до Тумлинктара еще полных два часа ходу, но изгиб Аруна и речная терраса со взлетной полосой аэродрома на ней уже видны как на ладони. Под нависшими облаками, очень низко над днищем долины появляется силуэт серебристой стрекозы. Она пролетает над Тумлинктаром, слабый звук моторов разносится над долиной, затем машина разворачивается, и два небольших турбовинтовых двигателя гудят уже над нашими головами. Это самолет типа «Twin-Otter». Непальские авиалинии используют такие для полетов в горах. Через несколько минут самолет садится. Такой же прилетит завтра за нами.

Завтра? В самом деле? Может быть, мы ошиблись в календаре? В прошедшие месяцы мы мало думали о днях недели и, возможно, сбились со счета. Насколько позволяет раскисшая дорога, прибавляем шагу. Но совершенно напрасно: едва мы прошли около двухсот метров, как самолет снова в воздухе! Вот он исчезает за горизонтом. Однако сомнения остаются. Подгоняем носильщиков, а они не могут взять в толк, зачем такая спешка: ведь к вечеру мы в любом случае будем в Тумлинктаре!

Мы с Гонзой Червинкой обгоняем караван, переходим на бег. С каждым шагом внутреннее беспокойство растет. Взлетная полоса уже совсем близко. Навстречу нам идет наш шерпский почтальон Анг Намаял с письмом в руке. Все ясно. Самолет, которому мы так восторженно махали, прилетал действительно за нами. Однако он прилетел на день раньше, чем было договорено. И все-таки мы с ним не разминулись бы, если бы не вынужденная остановка в Бункине!

Когда самолет сел, на аэродроме находилась небольшая группа тех, кто вышли из Бункина первыми. Все они улетели, оставив часть багажа, не поместившегося в самолете. Груда ящиков, одинокая фигура Анга Намаяла, который получил приказ ждать нас, да следы самолета в размокшем грунте, — вот все, что застали мы в Тумлинктаре. Это означает, что впереди еще неделя похода, при том что носильщики дальше не пойдут, а продукты и деньги на исходе. После минут, заполненных ругательствами, наступает апатия. Уже незачем спешить, и совершенно неизвестно, где раздобыть носильщиков..

Вдруг из-за облаков снова доносится свист моторов. Вынырнувший самолет на бреющем полете пролетает над нами. Бежим к полосе, машем руками, кричим, пытаясь обратить на себя внимание. Но это излишне: самолет и так уже заходит на посадку и вскоре подруливает к нам. Бежим к самолету. Европейского пилота, наверное, повергли бы в ужас фигуры в рубашках, покрытых кровавыми пятнами от пиявок и просоленных от пота, с кусками глины на ботинках, с лицами, обожженными солнцем и морозом, с длинными растрепанными волосами. Но командир только что приземлившейся машины в отлично отглаженной форменной рубашке улыбается из дверей кабины, сверкая белоснежными зубами на смуглом лице. Он понимает наше состояние, наши опасения, как бы он снова не исчез в облаках, словно появившаяся на мгновение добрая фея. Он полон готовности помочь нам. В Тумлинктар он вернулся с какой-то металлической конструкцией, которая уже давно лежала в Биратнагаре в ожидании транспортировки. Да, на сегодня он уже освободился и может сделать для нас два-три рейса, если позволит погода: ведь здесь нет ни системы радиолокации, ни иных наземных средств обеспечения полета. Разумеется, все рейсы должны совершиться один за другим, у машины не должно быть простоя.

Шерпы бегут в направлении Кхандбари — поторопить тех носильщиков, которые еще на подходе. Грузим багаж, оставшийся на аэродроме от предыдущего рейса, расплачиваемся с последними носильщиками. Разочарования позади, все идет как по маслу. Командир присматривает за укладкой багажа, проверяет шасси — не сели ли, сам помогает распределить грузы. Только мои пластиковые сосуды с образцами в формалине вызывают его подозрения: «Это не кислород? А то я не полечу — не хочу при вынужденной посадке сгореть!»

Когда загруженный самолет в третий и последний раз поднимается над домиками Тумлинктара, в его кабине — четыре шерпские женщины, Гонза Червинка, я и, разумеется, последний багаж, доставленный носильщиками к отлету самолета. Больше ждать нельзя, так как день кончается и быстро наступают сумерки. На взлетной дорожке остается грустный старшина шерпов Анг Темба. У открытого люка самолета, символизирующего быстрое возвращение к относительному комфорту, шерпы перестали быть его подчиненными… А ему нужно дождаться последних пятнадцати носильщиков, которые еще в пути.

Через 42 минуты садимся в Биратнагаре. Жара и духота нас просто сразили. Мы снова в тропиках. Далеко остался лед и снег, а девственные горные леса, полные влаги и пиявок, стали только воспоминанием. Мы вернулись в царство комаров и малярии. Пиявки пускали нам кровь, но хотя бы безболезненно, так что можно было спать, комары же первую нашу ночь на равнине превращают в сплошной ад.

Спустившись с гор, мы, к сожалению, не избавляемся от трудностей. Муссонные дожди заполнили полувысохшие русла рек бурлящими потоками. Наши экспедиционные машины «Авиа» и «Татра» оказались разделенными непреодолимой водной преградой. После нескольких дней драматической и безуспешной борьбы со стихией Милан Кришак и Мило Неуман покидают Непал на «Авиа» совсем другой дорогой, чем основная часть состава экспедиции на «Татре». Бесконечные поломки машины и связанные с ними задержки в пути стали лишь началом злоключений пассажиров «Авиа». Когда она тарахтела ночью по индийской территории, тяжелый грузовик с заснувшим шофером полностью разбил машину, и было еще большим счастьем, что наши парни отделались легкими ушибами.

Просто удивительно, как бежит время, особенно когда оно заполнено постоянными осложнениями. И вот уже 16 июля. Прошло семь недель с того дня, как мы покинули базовый лагерь, и наша «Татра-148» стоит у экспедиционного склада в Праге. Потные, запыленные «саибы» выгружают то, что осталось от девяти тонн багажа, под ногами у них вертятся ребятишки, стараясь обязательно ступить на вещи, которые побывали «там», а чуть поодаль от всей этой кутерьмы жены толкуют о малозначащих мелочах и нетерпеливо ждут, когда же можно будет отправиться по домам. Жизнь входит в свою колею.

Завтра пойду на работу и начну немедленно классифицировать привезенный материал. Прежде всего надо переместить образцы из пластикового контейнера, который лопнул при аварии «Авиа» и был заклеен пластырем. Затем предстоит постепенно передать образцы и документацию во все организации, которым будет поручено апробировать нашу работу. Ну а потом займусь своим разделом. Для меня экспедиция не кончилась — завершился лишь ее полевой этап. Лабораторная обработка продлится не меньше года. Но это уже другая, будущая глава…

Послесловие

Прошло десять лет с тех пор, как Первая чехословацкая экспедиция поднималась в горы Восточного Гиндукуша. Десять лет — достаточно долгий срок для обдумывания результатов, полученных при исследовании природы азиатских высокогорий, при том, что часть материала еще обрабатывается. Особенно это относится к новым коллекциям, привезенным из Гималаев. Но и по Гиндукушу остается еще многое доработать.

Лабораторная обработка материалов, собранных в поле, — только первый, непременный шаг к их обобщению, а рабочие записи — лишь начальная ступень их оценки. Длинная дорога ведет от скупых полевых записей, где зафиксированы объекты исследования, место их обитания, образ жизни и т. д., до научной публикации. Потребуется по меньшей мере год или два для подготовки такой публикации, а затем рукопись будет детально обсуждаться специалистами, которых редакция попросит о сотрудничестве.

К концу 1975 года было подготовлено 27 научных работ по зоологии, паразитологии и ботанике. Если их объединить, получится объемистый труд, каждая страница которого содержит новые данные. В работе участвовали 22 автора из институтов Чехословацкой академии наук, Национального музея в Праге и различных высших учебных заведений. В одном случае сотрудничал и энтомолог из Британского музея. Уже одно это перечисление говорит о широте научных интересов и высокой научной квалификации авторского коллектива. Лабораторной обработкой геологических образцов, доставленных гималайской экспедицией, также занимался целый коллектив специалистов.

Основным содержанием работы, давшей ценнейшие результаты, было сравнение жизненных условий паразитов и видов-хозяев в девственной природе с тем, что мы знаем о них применительно к территориям, которые человек изменил своей тысячелетней хозяйственной деятельностью. Естественное состояние природы этих территорий мы можем с очень большим трудом, а часто и неточно теоретически реконструировать. Проблема окружающей среды, экологические проблемы в наши дни пронизывают не только всю биологию, но и ряд других научных дисциплин.

В этой связи уместно вспомнить поговорку о человеке, который влез на дерево и подпиливает сук, на который уселся. Чем интенсивнее он пилит, тем слабее опора и тем более критическим становится его положение. Исследовательская работа в высокогорье должна прежде всего привести к познанию здоровой, крепкой, нетронутой ветви, которая в состоянии сама справиться со всеми своими трудностями, со всеми случайными природными вредителями.

Работа в отдаленных высокогорных районах, которые для науки все еще остаются непознанными землями, принесла и другие значительные результаты. Это особенно относится к исследованиям в Восточном Гиндукуше, где до чехословацкой экспедиции никаких зоогеографических изысканий не проводилось, и поэтому каждый обнаруженный там вид животных (или растений) явился открытием. Так, было собрано много новых данных о распространении представителей флоры и фауны и об их связях с прилегающими областями. Среди обнаруженных организмов оказалось 40 ранее совершенно неизвестных видов животных и растений. В ходе наших экспедиций они были собраны, а затем описаны соответствующими специалистами.

Отклик на наши исследования в кругах зарубежных ученых был весьма положительным. Это проявилось не только в общем интересе и во многих положительных оценках опубликованных нами работ и докладов, сделанных нами на различных международных конгрессах и симпозиумах, но и в желании принять непосредственное участие в обработке собранных нами коллекций и научных сведений.

Успешным оказалось десятилетнее сотрудничество в высокогорных экспедициях Чехословацкой академии наук и Чехословацкого союза физкультуры и спорта.

Кратко, но точно подвел итог работы вице-президент Чехословацкой академии наук академик Богумир Росицкий по возвращении экспедиции на Макалу:

«Достигнутый успех является прочным вкладом экспедиции в выполнение общественно важной задачи и способствует обогащению не только чехословацкой, но и всей мировой науки».

Путь проложен, нужно идти по нему дальше.

Прага, 1975 г.

Милан Даниел

Литература

Основная литература по теме книги

All Salim, Ripley S. D., 1968–1974. Hanbook of the birds of India and Pakistan, together with those of Bangladesh, Nepal, Sikkim, Bhutan and Sri Lanka, v. 1 — 10. Oxford Univ. Press, Bombey — London — New York.

col1_0, 1933. The аёпа! conquest of Everest. — Nat. Geogr. Mag., 64 (2), «127–162.

Cernik A., 1970. Tajemstvi snSineho cloveka. Praha, Olympia, 1—203.

Cernik A., Sekyra J., 1969. Zemepis velehor. Praha, Academia, 1—393.

Daniel M., Kalvoda J., 1978. Himalaj. Nove obzory vedy, sv. 18. Praha, Academia.

Diesselhorst G., 1968. Beitrage zur Okologie der Vogel Zentral und Ost-Nepals.—

Khumbu Himal, Univ.-Verl. Wagner, Bd. 2. Innsbruck — Munchen, 1—417.

Ellerman J. R., Morrison- Scott T. C.S, 1966. Checklist of Palaearctic and Indian Mammals 1758 to 1946 (2 nd ed.). British Museum (Nat. History). London, 1—810.

col1_1, Blacker L. V. S., Etherton P. T., Clydesdale, 1934. Prvni pres Everest (пер. на чешский), nakl. V. Petr. Praha, 1—207.

Franco J., 1959. Makalu (пер. на словацкий). Bratislava, 1—127.

Gansser A., 1964. Geology of the Himalayas. London. Interscience Publishers, 1— 289.

Гансер А. Геология Гималаев. Пер. с англ. Под ред. и с послесл. Д. П. Резвого. М., 1967, 1-351.

Gruber U. F., 1969. Tiergeographische, okologische und bionomische Untersuchungen an kleinen Saugetieren in Ost-Nepal. — Khumbu Himal, Univ.-Verl. Wagner, Bd. 3., Lfg. 2. Innsbruck — Munchen, 197–312.

Hagen T., 1971. Nepal, Konigreich am Himalaya. (2 Aufl.) Bern, Kummerly & Frey Geogr. Veriag, 1 —183.

Hillary E., 1955. Beyond Everest. — Nat. Geogr. Mag., 108 (5), 579–610.

Hooker J. D., 1857. Himalayan Journals. Tagebuch auf einer Reise in Bengalen dem Himalaya, in Sikkim und Nepal, dem Khasiagebirge usw. Leipzig.

Izzard R., 1960. Po stopach sneZneho muze (пер. на чешский). Praha, Mlada fronta, 1—325.

Ерыжансвский О. JI., 1965. Состав и происхождение наземной фауны Средней Азии. М,—Л., 1—419.

Mani М. S., 1962. Introduction to high altitude entomology. London, Methuen & Co., 1—302.

Mani M. S., 1968. Ecology and biogeography of high altitude Insects. The Haag, Junk Pub!., 1—527.

Oppitz M., 1968. Geschichte und Sozialordnung dec Scherpa. — Khumbu Himal, Univ.- Verl. Wagner, Bd. 8. Innsbruck — Munchen, 1 —170.

Prater S. H., 1971. The book of Indian animals (3 rd rev. ed.). — Nat. Hist. Soc. Bombay, 1—324.

Schaller G. B., 1971. Imperiled phantom of Asian peaks (first photographs of snow leopards in the wild). — Nat. Geogr. Magazine, 140 (5), 702–707.

Schlagintweit H. A. u. R., 1862. Bemerkungen fiber Aufenthalt und Grenzen der Tiere in extremen Hohen und Einfluss der Hohe auf den Menschen. — Arch. Na-turg.. 28. 253–265.

Schweinfurth U., 1957. Die horizontale und vertikale Verbreitung der Vegetation im Himalaya. — Bonner Geogr. Abhandlungen, 20. Bonn, 1—373 (2 тару).

Spate O. H. K-, 1954. India and Pakistan. A general and regional geography. London.

col1_2 Индия и Пакистан. Общая и региональная география с главой о Цейлоне, написанной Б. X. Фармером. Пер. с англ. Под общей ред. А. М. Ряб-чикова. М., 1957, 1—834.

Stoliczka F., 1878. 1891. Scientific results of the Second Yarkand Mission, v, 2. Calcutta.

SedivyV., 1967. Na Ledovcich Vachanu. Praha, Sportovni a turisticke nakladatelstvi, 1 — 126.

Sedivy V. 1974. К vrcholu Tiric Miru. Praha, Orbis, 1 —157.

Weigel I., 1969, Systematische Obersicht fiber die Insektenfresser und Nager Nepals nebst Bemerkungen zur Tiergeographie. — Khumbu Hirnal, Univ.- Verl. Wagner, Bd. 3, Lfg. 2. Innsbruck — Miinchen, 149–196.

Wolf J., 1975. Reka jmenem Cernanky. Praha, Olimpia, 1—201.

Научные публикации, посвященные вопросам зоологии и ботаники, основанные на материалах чехословацких экспедиций в Гиндукуш и Гималаи

Barus V., Daniel М., 1976. Capillarrids from passeriform birds of Nepal. — Folia parasitologica, 23, 105–110.

Barus V., Rysavy B., Daniel M., 1975. Some Cestodes and Nematodes parasitizing gallinaceous and columbiform birds in Nepal. — Folia parasitologica, 22, 327–335.

Blazek K., Daniel M., 1970. Adiaspiromycosis caused by Emmonsia crescens in small Mammals from Hindu Kush Mountains (W. Pakistan). — Folia parasitolo-, gica, 17, 314.

Cerny V., Hoogstraal H., 1977. Haemaphysalis (AJlophysalis) danieli sp. n. (Ixodoi-dea: Ixodidae), female and tentatively associated immature stages from high mountains of Northern Pakistan and Afghanistan. — J. of Parasotology, 63(3), 567–574.

Daniel M., 1973. Chiggers in the high altitude region of the East Hindu Kush. — Proceedings of the 3rd International Congress of Acarology, Prague, 1971, Praha Nakladatelstvi Academia, pp. 393–396.

Dlabola J., 1971. Taxonomische und chorologische Erganzungen der Zikadenfauna von Anatolien, Iran, Afghanistan und Pakistan (Homoptera, Auchenorhycha). — Acta entomologica bohemoslovaca, 68 (6), 377–396.

Dusbabek F., Daniel M., 1975. Hirstionyssus stoliczkai, sp. n. (Acarina: Hirstionys-sidae) from the high altitude region of East Hindu Kush (Afghanistan). — Folia parasitologica, 22 (1), 81–84.

Dusbabek F., Daniel M., 1975. Two myobiid mites (Myobiidae: Trombidiformes) from the Great Himalaya Mountains. — Folia parasitologica, 22. 369–374.

Erhardova — Kotrla B., Daniel M., 1970. Parasitic worms of small Mammals from the mountain regions of the Eastern Hindu Kush. — Folia parasitologica, 17, 201–216.

Erhardova- Kotrla B., Daniel M., 1971. Parasitic worms of small Mammals from the region of the Tirich Mir (Hindu Kush, West Pakistan). — Folia parasitologica, 18, 227–233.

Gaisler J., 1975. Comparative ecological notes on Afghan rodents. — In: «Rodents in desert environments», Dr. W. Junk Publisher, The Hague, pp. 59–74.

Gregor F., 1970. Drei neue Arten der Gattung Timia Wiedemann (Diptera, Ulidii-dae). — Acta entomologica bohemoslovaca. 67 (3), 198–204.

Gregor F., 1971. New species of Mycetaulus Loew (Piophilidae) and Meoneura Rond. (Milichiidae) from Hindukush (Diptera). — Acta entomologica bohemoslovaca, 68 (1), 52–57.

Gregor F., Daniel Л4., 1971. A contribution to the knowledge of fauna of synanthropic flies in the East Hindu Kush. — Folia parasitologica, 18, 347–357.

Gregor F., Daniel M.‘, 1976 A contribution to the knowledge of fauna synanthropic flies in the Nepal Himalaya. — Folia parasitologica, 23, 61–68.

Gregor F., 1975. Paregle danieli sp. n. (Diptera, Anthomyidae) from Himalaya. — Acta entomologica bohemoslovaca, 72, 266–268.

Hadac Е., 1970. A plant collection from Hindukush. — Plants collected by M. Daniel in the Vakhan region, NE Afghanistan Feddes Repertorium, 81 (6–7), 457–479.

Miller F., Bucher J., 1972. Einige neue Spinnenarten (Araneae) aus dem Hindukush. — Acta Universitatis Carolinae— Biologica, 1970, 383–398.

Moravec F., Daniel M., 1976. Rhabdochona minima sp. n. (Nematoda: Spiruroidea) from the loach, Neomacheilus inglisi (Hora) of Nepal. — Folia Parasitologica, 23, 175–178.

Moucha J., 1971. Ergebnisse der Tschechoslovakischen Expeditionen 1965–1967 in Hindu-Kush-Gebirge. Nr. 7: Lepidoptera. — Faunistische Abhan-dlungen, 3(16), 181–186.

Moucha J., Chvala M., 1967. Horse- flies (Diptera, Tabanidae) collected in the East Hindukush Mountains, Afghanistan. — Folia parasitologica, 14(2), 189–191.

Nosek J., 1974. A new species of springtail from Hindukush: Dagamaea danieli sp, n. (Collembola: Isotomidae). — Revue suisse Zool., 81(2), 397–399.

Povolny D., Daniel Л4., 1966. Some findings of parasitic Diptera from warm-blooded Vertebrates in the Hindukush Mountains and lower localities of Afghanistan. — Folia parasitologica, 13(4), 370–378.

Rasavy, B., Barus V., Daniel M., 1975. Helminths from Ithaginis cruentus cruentus (Phasianidae) from Nepal. — 60-th Birthday Comm. Vol. of Dr. B. S. Chauhan (Calcutta).

Smetana A., Daniel M., 1970. Some Anopiura from small Mammals in Afghanistan. — Folia parasitologica, 17, 299–306.

col1_0 M., Rosicky B., 1973. Siphonaptera from Hindu Kush. — Folia parasitologica, 20, 235–253.

col1_1 M., Rosicky B., 1976. Siphonaptera collected by Dr. M. Daniel in Nepal, — Folia parasitologica, 23, 135–159.

Статьи, популяризующие научные результаты чехословацких экспедиций в Гиндукуш и Гималаи

Daniel. М., 1965. Vedeck6 cile expedice do Hindukuse. — Turista, 4(9), 317–318.

Daniel Л4., 1965. Vysledky pfirodovedeckeho vyzkumu I. cs. expedice Hindukus 1965,—Turista, 4(11), 389–390.

Daniel M., 1965. Vedecky program cs. expedice do Hindukuse. — Rude pravo, 45 201 (20. 10. 1965).

Daniel M., 1965. Prvni dny v Kabulu. — Rude pravo, 45, 185 (6. 07. 1965).

Daniel M, 1965. Pfed Hindilkusem: z Kabulu do Fajzabadu. — Rude pravo, 45, 209 (20.07.1965).

Daniel M., 1965. Na Hindukusi s cepinem i mikroskopem. — Cs. sport, 13, 168 (19.07.1965).

Daniel M., 1965. Co nasel biolog ve Vachanu. — Cs. sport, 13, 236 (6.10.1965).

Daniel M., 1965. Velehorsky lov pro vedu. — Mlada fronta, 21, 250 (3.10.1965).

Daniel M., 1965. Cs. horolezci dobyvaji Hindukus. I. Kabul — me-to pamatek. — Zemedelske noviny, 21, 174 (22.07.1965).

Daniel M., 1965. Cs. horolezci dobyvaji Hindukus. II. Mimo program do vyse 4702 m. — Zemedelske noviny, 21, 176 (24.07.1965).

Daniel M.. 1965. Cs. Horolezci dobyvaji Hindukus. III. Predsunute tabory ve sra-zech. — Zemedelske noviny, 21, 224 (18.09.1965).

Daniel M., 1965. Po stopach Marka Pola. — Zemedelske noviny, 21, 225 (19.09.1965).

Daniel M., 1965. Posledni dny v Afghanistany. — Zemedelske noviny. 21, 237 (3. 10.1965).

Daniel M., 1966. Hindukus 65. Vedecky program expedicie. — Krasy Slovenska, 43 (2), 50–53.

Daniel 714., 1966. Vedecky program expedice. — Teorie a praxe tSiesne vvchovv, 14 (9), 530–534.

Daniel М., Wolf J., 1966. Hindukus 1965,— ZemS a lide, 15 (2), 69–77.

Daniel M., 1966. Pfiroda v Hindukusi. — Ziva, 14(3), 81–86.

Daniel M., 1967. Allahu ismarladik. — Mlada fronta, 23(161), 3(13.06.1967).

Daniel M., 1967. S tatrou na Hindukus. — Mlada fronta, 23(165). 1(17.06.1967).

Daniel M., 1967. Pod Biiyiik Agri Dagi. — Mlada fronta, 23(171), 1(23.06.1967).

Daniel M., 1967. V doprovodu Himalajskeho tygra. — Mlada fronta, 23(173), 1(25. 06.1967).

Daniel M., 1967. Karavana mifi к Tiric Miru. — Mlada fronta, 23(180), 1(2.07.1967).

Daniel M., 1967. Tabory na ledovci. — Mlada fronta, 23 (212), 1 (3.08.1967).

Daniel M., 1967. Nasi na Hindukusi. — Mlada fronta, 23 (253), 2 (13.09.1967).

Daniel M., 1967. Navrat z HindukuSe. — Mlada fronta, 23 (263), 1 (23.09.1967).

Daniel M., 1967. Dvacet tisic pasti. — Mlada fronta, 23 (271), 2 (1.10.1967).

Daniel M.t 1967. S Tatrou 138 az pod Stity HindiikuSe. — Rude pravo, 47 (183), 8 (5.07.1967).

Daniel M., 1968. Pfirodovfedecky vyzkum v ramci II. cs. expedice do HindykuSe. — Teorie a praxe telesne vychovy, 16(4), 216–224.

Daniel M., 1968. Podruhe v Hindukusi. II. Ceskoslovenska expedice HindukuS 1967,— Lide a zemC, 17 (2), 68–76.

Daniel M., 1968. Expedice Hindukus. — ABC mladych techniku a pfirodovedcu, 12 (19), 10–11.

Daniel M., 1968. S karavanou pod Tiric Mir. — ABC mladych techniku a pfirodovedcu, 12 (20), 10–11.

Daniel M., 1968. dak se dela veda na ledovci. — ABC mladych technikou a pfirodovedcu, 12 (21), 10–11.

Daniel M., 1968. Parasitologove v Hindukusi. — Rude pravo, 48 (23), 5 (24.01.1968).

Daniel TH., 1968. NavMeva v Kafiristanu. — Lide a zemC, 17 (9), 396–400.

Daniel M., 1969. Ceskoslovensti parasitologove pod TiriC Mirem. — Vesmir, 48, 4–7.

Daniel M., 1969. Ledovy svdt velehor. — Vesmir, 48, 296–302.

Daniel M., 1969. Vlajki nad Tiric Mirem. Solidarite- Solidarity.

Daniel M., 1973. Pfes Shiptonuv prCismyk. — Mlada fronta, vikendova pfiloha, c.

29 (29, 172), (21.07.1973), s. 8.

Daniel M., 1973. Zakladni tabor. — Mlada fronta, vikendova priloha, c. 30 (29, 178), (28.07.1973), s. 8.

Daniel M., 1973. Ve hfmeni lavin. — Mlada fronta, vikendova priloha, c. 31 (29, 184), (4.08.1973), s. 8.

Daniel M., 1973. Drsna symfonie vysin. — Mlada fronta, vikendova pfiloha, i. 32 (29, 190), (11.08.1973).

Daniel M., 1973. Osudova. — Mlada fronta, vikendova pfiloha, c. 33 (29, 196), (18. 08.1973).

Daniel l/L., 1973. Modra stezka nahoru. — Mlada fronta, vikendova pfiloha, c. 34 (29, 202), (25.08.1973).

Daniel M., Kalvoda J., 1973. V ledovem srdci Mahalangur Himal. — Lide a zeme, 22 (12), 541–548.

Daniel M., 1974. Cestou feky Jitrni zare. — Lide a zemC, 23 (11), (pfiloha Volno), 481–486.

Daniel M., 1975. Horolezci a vCda. — Cs. sport, 23 (214) (pfiloha Volno), 12.09.1975, s. 1–5.

Daniel M., 1975. Pfed deseti iety v Hindukusi. — Cs. sport, 23 (219) (priloha Volno), 19.09.1975, s. 4–7.

Daniel M., 1975. Vyzva z Himalaje. — Cs. sport, 23 (233) (pfiloha Volno), 3.10.1975, s. 4–5.

Daniel M., 1975. Deset let jezdi ceskoslovenske expedice do asijskych velehor. — Vesmir, 54 (5), 137–140.

Daniel M., Kalvoda J., 1975. Makalu, III. ceskoslovenska horolezecka expedice Himalaj 1973,— Rocenka Lide a zeme 1975. Praha, Academia, s. 85–97.

Новые виды животных и растений, описанные чехословацкими экспедициями в Гиндукуш и Гималаи

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Вершинная часть и снежные карнизы горы Анушах (5290 м)

Файзабадский базар

Лагерь перед Файзабадом на берегу реки Кокча

Средняя часть Ишмурхской долины имеет уже высокогорный характер (на горизонте гора Кала-Пяндж, 6328 м)

Каменный «стол», свидетель далекого прошлого, когда «сад под облаками» был покрыт льдом

Главный гребень Гиндукуша и область питания западной ветви Ишмурхского ледника, снятая с вершины массива Академии (5150 м)

Базовый лагерь чехословацкой экспедиции у лобовой части Ишмурхского ледника

На канате через ледниковый поток в долине Ишмурх

Промежуточный лагерь Трапеция на морене восточной части Ишмурхского ледника под склонами Упарисины

Упарисина (6050 м). Снежные завихрения указывают путь схода лавины

На пути под Тиричмир. Караван носильщиков на морене Тиричского ледника

Вершина горы Гевад (6894 м), наивысшей точки Ишмурхской области

Агама (Agama himalayana) часто бывает переносчиком клеща

Научный лагерь на краю полынной степи (Чап-Даррах, 1600 м)

Носильщики из Шагрона преодолевают трещины в леднике на пути к базовому лагерю

Норы сурков уже издали обнаруживаются благодаря колючим подушкам растений из рода Acantholimon

Сурок (Marmota caudata)

Серая пищуха (Ochotona roylei)

Лаборатория под открытым небом в базовом лагере под Тиричмиром (впереди справа, между камнями, — эклекторы для обработки почвенных образцов)

Лагерь на Верхнем Тиричском леднике на высоте 5500 — м. На горизонте — Западный Тирич IV

Ледопад Нижнего Тиричского ледника

Ледниковый «гриб» на Тиричском леднике

Летнее поселение Бандок

В деревне Шагром

Научная станция в «саду под облаками» (Ишмурхская долина, 4550 м)

Горькуша (Saussurea gnaphalodes): слева — нерасцветная, справа — в полном цветении

Высокогорная серебристая полевка (Alticola roylei)

Длиннохвостый сурок (Marmota caudata)

Первоцвет (Primula moorcroftiana) на склонах над Тиричским ледником

В седле Зани-Ан (4000 м). В центре горизонта — массив Тиричмир (7706 м), высшая точка Гиндукуша

На пути в горы. Экспедиционная «Татра-138» у руин античного города Сиде (Турция)

Лагерь на высоте 6000 м на Верхнем Тиричском леднике. На горизонте гора Ношак (7492 м), высшая точка Афганистана

Высокогорный лагерь (6000 м), затерянный в просторах Верхнего Тиричского ледника

Первый снимок снежного барса в природе, который посчастливилось сделать в 1970 году зоологу Г. Б. Шаллеру

Панорама гиндукушских исполинов, снятая с гребня над ледником

Панорамная карта высочайших гор мира

Крестьянский дом в долине реки Арун

Девушка-носильщик из деревни в долине Аруна

Панорама из долины Баруна на пятую вершину мира — Макалу (8475 м). Слева от нее на горизонте — Джомолунгма, Лхотсе-Жар и Лхотсе

Девственный пихтовый лес в долине Баруна

Охотничий трофей — фазан блестящий (Lophophorus impejanus)

Ледопад Нижнего Барунекого ледника

Оторвавшийся скальный блок с прослоями смятых магматитов, пронизанных жилами кремния, оживляет своими красками поверхность ледника Чаго

Чехословацкий флаг под Макалу. Базовый лагерь на высоте 4900 м

Макалу (8475 м)

Высшая точка мира — Джомолунгма (8848 м) и ее соседи. Вид из долины Баруна. Слева — Лхотсе (8501 м) и Лхотсе-Шар (8383 м)

Основная вершина Макалу (8475 м) и привершинная часть ее юго-западной стены

Сивалик, первый горный пояс Гималаев

Состав экспедиции «Гималаи-1973». Стоят слева направо: М. Кришак, М. Оролин, Я. Коуницкий, М. Шимунич, Базра Гурунг (офицер связи), за ним— И. Галфи, Я. Вольф, Ч. Войчик, П. Сиротек, Я. Калвода, P. Брабец, Я. Червинка; сидят слева направо: М. Неуман, И. Фиала, K. Паленичек, М. Филип, К. Прохазка, М. Даниел, K. Загоранский, Я. Псотка

Вид с Малых Гималаев на Большие Гималаи. На первом плане — террасированные поля деревни Седоа (1580 м), на горизонте слева — белая пирамида пика «номер шесть» (6739 м), справа в облаках— вершина Макалу (8475 м)

Бабочка из рода Parnassius

Орхидеи — украшение «туманного» леса

Тропический горный «туманный» лес. На стволах деревьев — эпифитные мхи и лишайники

Гималайский желто-белый эдельвейс (Leontopodium ochroleucum)

Пихтовый лес. В нижнем ярусе — заросли рододендрона (долина Б аруна, Мумбук, 3600 м)

Первый ключ к долине Барун — бамбуковый висячий мост через реку Арун у деревни Нум

Второй ключ — перевал Шиптона (снимок сделан летом)

Мой шерпский друг и «ассистент» Анг Ками

Самая высотная лаборатория Чехословацкой академии наук. На горизонте пик «номер шесть» (за работой — автор книги М. Даниел)

Серый хомячок (Cricetulus migratorius)

Несколько минут назад здесь прошел снежный барс…

Макаки (Масаса mulatta), расположившиеся на архитектурных памятниках в Катманду

Кафирская красавица в головном уборе, расшитом раковинами моллюсков

Катманду. Боднатх — буддийский храм

Базовый лагерь чехословацкой экспедиции (4900 и) под склонами Макалу. Слева — основная вершина (8475 м), справа — юго-восточная предвершина (8010 м)

Морозное утро в базовом лагере

Первый штурмовой лагерь (5950 м) под юго-западной стеной Макалу, место наиболее высотного отлова серой пищухи (Ochotona roylei)

Область питания и истоки Барунского ледника. Сзади и облаках— гора Барунтсе (7220 м). На первой плане — гребень, ведущий на так называемую высоту Хиллари (6140 м). На нем мы на высоте 6000 м встретили свежие следы полевки

Ледяная стена горы Чо-Полу (6734 м) над Верхним Барунским ледником. На втором плане — Лхотсе (8501 м) и Лхотсе-Шар (8383 м), справа от них — Джомолунгма (8848 м), которая в перспективе кажется третьей по высоте

INFO

Даниел М.

Д 18 Жизнь и смерть на вершинах мира /Науч. ред. и предисл.

К. Г. Тарасова. — М.: Мысль, 1980.—200 с., ил., 24 л. ил.

1 р. 30 к.

Д 20901-107/004 (01)-80 183-80. 1905020000

ББК 26.89 (5)

91 (И5)

Даниел Милан

Жизнь и смерть на вершинах мира

Заведующий редакцией А. П. Воронин

Редактор Т. М. Галицкая

Младший редактор С. И. Ларичева

Редактор карт Е. А. Шемякина

Художественный редактор Е. М. Омельяновская

Технический редактор И. И. Сошникова

Корректор И. С. Приставка

ИБ № 1482

Сдано в набор 07.12.79. Подписано в печать 8.07.80. Формат 60х84^1/16. Бумага типографская № 1. Литературная гарнитура. Высокая печать. Усл. печатных листов 14,42 (с вкл.). Учетно-издательских листов 16,44 (с вкл). Тираж 70 000 экз. Заказ № 1029. Цена 1 р. 30 к.

Издательство «Мысль»;. 1 17071, Москва, В-71,

Ленинский проспект, 1 5.

Ордена Октябрьской Революции

и ордена Трудового Красного Знамени

Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.

113054. Москва, М-54, Валовая, 28

Примечания

1

Автор приводит одно из существующих толкований названия Гиндукуш. Буквальный перевод этого слова — «индийская гора» (перс. — «хинду кух»).

2

Эта деталь сама по себе весьма интересна. Улитки (рода Сургаеа и близких ему) — морские моллюски с красивыми, гладкими, словно фарфоровыми раковинами. Они издавна использовались для украшений. Мелкие раковины «кауры» (Сургаеа moneta L.) ходили в качестве мелкой монеты в Китае, Японии, Индии и Африке. Возможно, что главное украшение одежды кафирских женщин говорит не только о верности старинной традиции, но и о переходе некоторых частей одежды из поколения в поколение (Прим. asm.).

3

Так жители Гималаев называют «снежного человека» (Прим. пер.).

4

Гонза — по-чешски уменьшительное от имени Ян (Прим. пер.).

5

Три года спустя, 24 мая 1976 года, чехословацкие альпинисты Милан Кришак и Карел Шуберт вместе с участником испанской экспедиции Хорхе Кампруби взошли на главную вершину Макалу. При спуске Карел Шуберт погиб (Прим. авт.).

Content

Милан Даниел
ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ
на вершинах мира

Предисловие

От автора

ГИНДУКУШ — ГРОЗНЫЕ ГОРЫ

Куда направлялся Марко Поло

Только скалы и лед

Вопросы зоологии

Куда не долетают птицы

Шангри-Ла — «сад под облаками»

Поющие сурки

Как ловить сурков

Снежный барс в долине Чап-Даррах

Путь вниз

Гиндукуш с юга

Читралский маршрут

Лагерь под Тиричмиром

Бабочки над ледником

Снова снежный барс

Шаньякская идиллия

Там, где остановилось время

МАХАЛАНГУР-ГИМАЛ — «ГОРЫ СНЕЖНОГО ЧЕЛОВЕКА»

На горизонте — Гималаи

Из субтропиков в Арктику

Путь по реке Утренней Зари

Мост в джунгли

Через перевал Шиптона

Мой друг Анг Ками

Наши научные базы

Гималайские фазаны

Дом под Макалу

«Горы снежного человека»

В ледовом сердце Махалангур-Гимала

Высотные рекорды

Черные дни экспедиции

Муссон и пиявки

Послесловие

Литература

Новые виды животных и растений, описанные чехословацкими экспедициями в Гиндукуш и Гималаи

ИЛЛЮСТРАЦИИ

INFO

Примечания