Франсуа Бальзам

ЧЕРНЫЙ КОЗЕРОГ

*

Главная редакция географической литературы

LE CAPRICORNE NOIR

par

FRANÇOIS BALSAN

Paris, 1968

Перевод с французского

A. Г. МОСКВИНА и M. И. БЕЛЕНЬКОГО

Научная редакция, предисловие и комментарии

Л. Е. КУББЕЛЯ (Институт этнографии АН СССР)

Оформление художника А. Б. БОБРОВА

© Перевод с французского. Издательство «Мысль», 1974.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Хозяйничающие на юге Африканского континента южноафриканские расисты и португальские колонизаторы не слишком-то охотно допускают в свои владения исследователей и журналистов, способных сколько-нибудь объективно обрисовать положение коренных жителей региона, испытывающих на себе гнет расистского режима и жесточайшей колониальной эксплуатации. И если благомыслящие, с точки зрения администрации стран с реакционным режимом, журналисты из капиталистических государств Западной Европы и Америки еще сохраняют какие-то шансы на то, чтобы посетить ЮАР, Намибию, Мозамбик или Алголу, то для граждан социалистических стран такая возможность пока почти полностью исключена, И потому весьма заслуживают внимания советского читателя те сравнительно немногие произведения западных авторов, которые правдиво описывают жизнь коренного населения африканского Юга, — такие, как предлагаемая ему в переводе книга Франсуа Бальзана «Черный Козерог».

Ф. Бальзан — французский географ и путешественник, объездивший многие страны Азии и Африки, автор двух десятков книг об этих путешествиях. В «Черном Козероге» объединены заметки о нескольких его поездках в районы, прилегающие к Южному тропику — тропику Козерога; эти поездки совершались на протяжении более чем десяти лет, и, понятно, за это время произошли немалые перемены в политической обстановке. Намибия (до 1968 года Юго-Западная Африка) в те времена, когда по ней путешествовал автор «Черного Козерога», считалась еще подопечной территорией британского доминиона Южно-Африканский Союз; с тех пор доминион превратился в независимую расистскую Южно-Африканскую Республику, а подопечная территория была просто-напросто объявлена ее пятой провинцией, несмотря на протесты основной массы поселения, мировой общественности и решение Генеральной Ассамблеи ООН 1960 года о лишении ЮАР права на управление этой территорией. Исчезли с карты британские протектораты Басутоленд и Свазиленд — их место заняли независимые государства Лесото и Свазиленд. Королевство Боротсе (Бароце) стало одной из областей Республики Замбия. В Анголе и Мозамбике уже годы идет упорная война за независимость и там же возникли освобожденные районы, находящиеся под контролем созданных народом органон власти. Но перемены в социально-экономической сфере и в повседневной жизни, в быту народов этих стран наступают гораздо медленнее перемен в области административно-политической. Поэтому очень многое из того, что видел Бальзам во время своих экспедиций, и в наши дни остается живой реальностью.

Конечно, при этом нужно иметь в виду, что и перед Бальзаком ужо представала картина отнюдь не первозданно «чистого» быта коренного африканского населения этих стран, к какой бы языковой или расовой группе оно ни относилось. История Южной Африки полна страниц, трагических как для древнейших обитателей этой части континента — народов койсанской группы, т. е. готтентотов и бушменов, — так и для появившихся здесь позднее негроидных народов, говорящих на языках большой семьи языков банту. Бушмены, когда-то занимавшие практически весь юг Африки, подверглись беспощадному истреблению колонистами европейского происхождения — африканерами, — и жалкие их остатки (даже цифра в 54 тысячи Бальзану кажется завышенной) загнаны в пустынные районы, совершенно непригодные для жизни человека. Готтентоты тоже перенесли немалые страдания — часть их была истреблена, часть обращена в полурабов-полукрепостных африканерских фермеров, — и в конечном счете почти совершенно утратили свою этническую самобытность, превратившись в несколько немногочисленных неполноправных этнических групп в составе населения ЮАР. Что же касается народов семьи байту — коса, зулу, свази и других, — то им пришлось вести долгие и кровопролитные войны и с африканерами, и с англичанами, так что в итоге лишь часть из них сумела сохранить призрачные остатки прежней независимости в рамках британских протекторатов. Все эти события оказывали существенное воздействие на жизнь и социальную структуру коренного населения, нарушая ого естественное этническое и общественное развитие. И хотя британская администрация в этом районе придерживалась в основном политики «косвенного управления», то есть стиралась сохранить и использовать в своих интересах традиционных вождей, гарантируя им за это сохранение их социальных и имущественных привилегии внутри племен, даже самые эти «туземные власти» оказывались в большой мере искусственным образованием, призванным затормозить общественное развитие и направить его в нужную колонизаторам сторону. Таким образом, Бальзан видел уже в известной мере искаженную картину, и такая картина, естественно, предстает и перед читателем его книги.

Франсуа Бальзана нельзя упрекнуть в расистских предрассудках. Он относится к черным и желтым африканцам, с которыми ему пришлось встречаться, с неизменным уважением. И уважение это нередко переходит в искреннее восхищение человеческими качествами этих людей, их умением поставить себе на службу окружающую природу, располагая лишь самыми грубыми и несовершенными орудиями труда. Ярким примером такого отношения может служить описание путешествия с охотником-байейе Мопало; ничуть не менее показательны и неоднократные упоминания о блестящем мастерстве бушменов — охотников и следопытов. У нас нет никаких оснований упрекать автора и в снисходительно-сочувственном отношении к африканцам: к своим товарищам и спутникам он относится как к равным. Нельзя пройти и мимо несомненно личного мужества путешественника: ведь в книге хорошо видно, что и в наши дни при колоссальном развитии техники транспорта и связи путешествия, скажем по пустыне Намиб или по безводным частям Калахари, являются далеко не простой и безопасной туристической прогулкой. Читателю симпатичен и добрый юмор Бальзана. Все это в сочетании с острой наблюдательностью и вниманием к деталям увиденного делает его книгу интересным и убедительным свидетельством очевидца.

Вместе с тем следует сказать, что не все в оценке и понимании Бальзана того, что ему пришлось увидеть, может быть нами принято или встречено сочувственно. Да, французский путешественник не расист, он с искренним уважением относится к своим африканским товарищам. Но он не слишком-то вдумывается в истинный характер взаимоотношений между черным и белым населением Юга, вернее, целиком и полностью придерживается взгляда на эти проблемы, характерного для значительной части либеральной интеллигенции в странах Запада. Для него остается непреложным фактом благотворное влияние колонизации на жизнь коренного населения, принадлежащего к черной или желтой расам. Но единственным его доводом в пользу этого служит тезис о прекращении после прихода европейцев межплеменных войн. Действительно, в конечном счете колониальная администрация способствовала искоренению таких столкновений, хотя, с одной стороны, их роль и размах в буржуазной историографии обычно сильно преувеличиваются, а, с другой стороны, до установления колониального господства европейцы весьма охотно пользовались разжиганием межплеменной вражды как действенным средством укрепления своих позиций на африканской земле.

Но одновременно установление колониального режима в любой его форме означало невиданное в доколониальной Африке усиление эксплуатации коренного населения и хищническое разграбление природных богатств завоеванных стран. И как раз показ этой эксплуатации в книге Бальзана почти отсутствует, автор ее как бы не замечает. Впрочем, он достаточно объективен для того, чтобы упомянуть, например, компанию «Венела», занятую вербовкой рабочих на рудники ЮАР в соседних странах, или же показать читателю фигуру англичанина Мокфорда — одного из вербовщиков. Мокфорд и достаточно умен, и достаточно циничен для того, чтобы сопоставлять свою деятельность с работорговлей правителей Мономотапы (хотя, конечно, и утверждает, что он-то, Мокфорд, набирает не рабов, а добровольцев, аргументируя «хорошим заработком и прекрасным путешествием в глубь земли»). Но для Бальзана эта сторона деятельности англичанина не представляет интереса: в его глазах Мокфорд — романтик, одиноко живущий в буше, «человек авангарда». Можно, конечно, возразить, что Бальзнн путешествовал по сравнительно глухим районам Юга, и действительно Калахари не южноафриканский Ранд, и эксплуатация в ней не так заметна. Однако речь идет не о частностях, а об общем подходе французского автора к проблеме Юга, о его, по видимому, искренней вере в благой в некотором отношении характер воздействия английского, южноафриканского или даже португальского колониализма на негроидное население этой части Африканского континента.

Нельзя пройти мимо еще одного существенного недочета книги Бальзана: отсутствия в ней четкого разграничения таких понятий, как раса, язык и культура. Проявляется это прежде всего в том, что он явно разделяет основные положения так называемой хамитской теории. Согласно этой теории, «примитивное» древнее негроидное население Тропической Африки будто бы обязано главными достижениями своей культуры, и в первую очередь традициями государственности и скотоводческим хозяйством, неким светлокожим пришельцам из Азии, приобщившим его к своей, более высокой культуре. Эти предполагаемые носители более высокой культуры говорили на языках, относящихся к хамитской группе семито-хамитской языковой семьи. Отсюда у Бальзана и рассуждения о «примеси хамитской крови».

Нужно со всей определенностью подчеркнуть, что «хамитская теория» не выдерживает сколько-нибудь серьезной научной критики. Мы можем только утверждать, что существуют народы, говорящие на хамитских языках семито-хамитской языковой семьи, по нет и никогда не было особой расы хамитов; и еще менее можно говорить о культуре как о создании и исключительной принадлежности какой-то одной расы, даже если такая раса, не в пример хамитской, и существует реально. Собственно, ту же самую ошибку смешения расы и культуры делает Бальзан и тогда, когда употребляет слово «банту» для обозначения народа и расы; банту — это только языковая семья, и народы байту — это хотя и широко распространенное, но не вполне точное обозначение народов, говорящих на языках этой семьи, причем антропологический их облик может быть очень разным. Подчеркивать это приходится в особенности потому, что термин «байту» в официальном языке ЮАР и официальной политике апартеида — «раздельного существования рас» — обозначает негроидное население страны исходя как раз из антинаучного отождествления расы и культуры.

Читатель, несомненно, отметит и определенную склонность французского путешественника к идеализации традиционных племенных вождей, с которыми он сталкивался. Здесь надлежит прежде всего разграничить вождей народов, у которых еще сохраняется преобладание норм родо-племенных отношений, и вождей таких народов, которые уже сравнительно давно в общем преодолели стадию родо-племенного строя и вступили на путь становления классового общества. Если в применении к первой группе еще можно и сейчас с известным основанием говорить о демократизме традиционной власти, то по втором случае (а сюда относятся почти все бантуязычные народы, описываемые Бальзаном) его же собственные рассказы начисто опровергают идиллические представления об отношениях вождя со своим народом: чего стоят хотя бы нравы многочисленной аристократии народа свази! Когда же Бальзан прямо признает наличие произвола и деспотизма традиционных вождей, то делает он это на примере зулусского правителя Чаки, явно недооценивая объективно прогрессивную роль этого вождя в истории бантуязычных народов Южной Африки: не случайно зулу считают Чаку своим национальным героем.

Все эти слабости идейной позиции Бальзана отразились в его книге, и их надо иметь в виду при ее чтении. Но ошибочные оценки автора не могут лишить его путевые впечатления свежести непосредственного восприятия и несомненной объективности в описании увиденного и пережитого им в отдаленных и сравнительно мало у нас известных областях Африканского континента. Поэтому познавательная ценность книги «Черный Козерог» остается весьма значительной. Она знакомит с простыми людьми юга Африки, с их очень нелегкой, а порой просто героической борьбой за существование и за сохранение своей индивидуальности, причем делает это автор с явной симпатией к ним. Эти качества книги и позволяют рекомендовать ее советскому читателю.

Л. Е. Куббель

Глава первая

В ЮГО-ЗАПАДНОЙ АФРИКЕ

Киты и сардины. «Белые» острова побережья. Мои живописные рассказчики. Жестокое безбрачие тюленей. В пустыне Намиб. Готтентоты топнар в своем пекле. Оригинальные нравы готтентотов. Алмазный рай. На север, во внутренние районы. Сильный народ овамбо

Парадоксально, по интерес к странам Черной Африки, лежащим у тропика Козерога, пробудили у меня мои прежние работы в Западной Азин и на Среднем Востоке.

Тропик Козерога — 23°27′ южной широты — пересекает области, резко отличающиеся одна от другой своим населением, края весьма любопытные. Этой части земли я посвятил двадцать последних лет своих исследований.

Конечно же, маршруты моих экспедиций — пешеходные, караванные, иногда автомобильные — были извилисты. В этой книге, чтобы упорядочить свои наблюдения и воспоминания, я расположил эти маршруты с запада на восток, или, если угодно, от Атлантического океана к Индийскому.

КИТЫ И САРДИНЫ

Итак, мы начнем с местности, быть может, самой очаровательной в Южной Африке: юго-западного побережья.

Первым европейцем, открывшим эти берега, был португалец Диогу Кан (1484 г.). В ту героическую эпоху лузитанские корабли по планам Эприку Мореплавателя, поддержанным Жуаном II, устремились на штурм таинственного африканского Юга.

Кан встал на якорь у мыса Кросс (Креста). Он приказал высечь и водрузить этот крест со следующей надписью: «В 6685 году от основания мира и в 1485 году от Рождества Христова достославный король Жуан II Португальский дал приказ открыть эту землю и поставить сей памятный знак Диогу Кану, Рыцарю Его свиты». Оригинала уже нет на место: его увезли в Киль немцы, высадившиеся в Юго-Западной Африке, но император Вильгельм приказал заменить крест точной копией.

Долго Диогу Кан здесь не задержался. Вероятно, он ничего не увидел, кроме тюленей, кишащих близ мыса Кросс. Унылый, пугающий вид песков побудил его поскорее вернуться на корабль.

Год спустя пришел черед Бартоломеу Диасу отправиться в неизведанные дали. В 1487 году ему удалось достичь Кабу-дапт-Торменташ, мыса Бурь, который сегодня зовут более ласково: мыс Доброй Надежды. Но до этого Диас, как и Диогу Кан, высадился несколько севернее, поблизости от современного Людерица, не задержавшись в этом безжизненном краю дольше своего предшественника. Он и не подозревал, что покидает самый богатый алмазами берег в мире!

Ближе к нам по времени, в 1889 году, в Юго-Западной Африке высадился немецкий капитан Курт фон Франсуа, чтобы организовать здесь германскую колонию. Он подошел к эстуарию пересохшей реки Свакои. Место это окрестили Свакопмундом (в переводе «устье Свакопа»).

Совсем рядом со Свакопмувдом, южнее, уже тогда существовал маленький туземный порт, единственный в тех местах, причем со странным названием: Китовая бухта, ныне Уолфиш-Бей. Там и проходит тропик Козерога.

До появления белых бурная деятельность оживляла эту бухту. Готтентоты топнар (выраженный тип желтокожих, как и бушмены, по о расовой их принадлежности мы поговорим позже) устроили там свою китобойную базу с настоящими промысловыми вельботами. Старые гравюры, сделанные по описаниям немцев, еще видевших эти суденышки в действии, показывают нам, как туземцы рассекают волны на длинных челнах, продвигаясь на веслах, и атакуют китов самодельными гарпунами.

В открытом океане вспыхивали острые схватки. Морские чудовища, всего лишь раневые таким оружием, яростно отбивались и часто опрокидывали челн, пленниками которого были, да уж скорее челн бывал пленником кита… Сколько эпических приключений, предвосхищающих единоборство хэмингуэевского Старика с его акулой, было близ этих опасных песков! В 1962 году западнее мыса Гвардафуй, в Сомали, я стал свидетелем победной схватки маленького экипажа хадрамаутских моряков с огромной тигровой акулой — это был только один эпизод, аналогичный тем, в которых в свое время ежедневно участвовали готтентоты Уолфиш-Бея…

Конец этим героическим обычаям положила высадка европейцев. Те решили взяться за дело более совершенными методами. Неглупые киты ушли в открытый океан. И тогда промысловики принялись за сардину, косяки которой у побережья Юго-Западной Африки достигают огромных размеров (ее берут тысячами тонн).

Некоторые судовладельцы устремились к знаменитым Доггер-банк и Агулья-банк на далеком юге, рыбные богатства которых сравнимы с богатствами ньюфаундлендских вод… Там кишат тресковые, слепы, дорады, поблескивающие всеми цветами радуги сарги, морские щуки. Укажем, между прочим, что на эту бескрайнюю ниву отправляются главным образом из более южных портов, особенно из Салданья-бея.

Сами же топнар, все уменьшаясь в числе, потому что исчезали их средства к жизни, а следовательно, и самый смысл их существования, вынуждены были удовлетвориться мелкой рыбой. Одних завербовали в экипажи рыболовецких судов или на консервный завод. Другие, оставшиеся отчужденными и гордыми, продолжают промышлять для себя.

Но киты ушли далеко в океан, в прибрежных водах остались только сардины. Хорошей пищей топнар служат скаты, но они часто ядовиты. Среднего размера акулы дают рыбий жир и мясо для их слишком привередливых ртов. В понтонах, куполообразных хижинах готтентотов, оставшихся верными традиционной кухне, меланхолически вспоминают минувшие добрые времена, гигантские, захватывающие дух уловы.

Спрашивается, почему же топнар выбрали именно эту бухту для своей деятельности? Во-первых, выступающий мыс защищает огромную акваторию. И по-моему, еще и потому, что в различные сезоны, особенно же в октябре, рыба массой спешит туда — явление, еще никем по объясненное.

А оно влечет за собой другое, еще более интригующее. Через неправильные промежутки времени отлив оставляет мертвую рыбу тысячами. Как бы понравилась эта рыба тем гурманам, что угощаются дичью с душком! А ведь акулы — какой бы смертью они ли погибли — сохраняют тот ценный жир, который испокон веков добывали готтентоты.

Здесь же и пеликаны, которых не прогонишь с богатых рыбой берегов. Тяжелые, вороватые, крикливые эскадрильи. Они щелкают своими вместительными желтыми клювами, раздувая белое оперение, бросаются по 100–200 штук на добычу и жестоко дерутся из-за нее! Объединены для атаки, разделены распределением. Когда мой моторный баркас проходил совсем близко, они много раз подскакивали на волнах, прежде чем неуклюже подняться в воздух. Но, набрав высоту, они летят быстро.

Океан, к счастью, отвлекает внимание от городка: собранный с миру по нитке, прорезанный там и сям зданиями консервного заводика, он весь провонял рыбьим жиром. С фасада его ограничивают волны, с тыла сжимают дюны, которые сами выдерживают напор восточного ветра, пытающегося их сдвинуть. Мощный частокол, защищающий Уолфиш-Бей от уничтожения, придает ему с этой стороны вид галльской крепости… Это его единственная поэтическая черта!

«БЕЛЫЕ» ОСТРОВА ПОБЕРЕЖЬЯ

Белые от гуано — богатых азотом и фосфатами экскрементов морских птиц — острова протянулись на близком расстоянии от континента — от тропика Козерога до бухты Людериц на юге. И даже дальше.

Перу начало использование этого исключительного удобрения, которое пернатые Тихого океана откладывали на его островах и которое уже в начале XIX века достигло непомерной стоимости. Ииеппо тогда американский мореплаватель капитан Бенджамин Морелл открыл «белое сокровище» в Юго-Западной Африке — вдоль берегов Намиба. А его тезка — англичанин капитан Бенджамин Уэйд — лучше Морелла понял открывающиеся перспективы и начал в 1843 году добычу гуано. Местами он обнаружил 40-футовую (свыше 12 метров) мощность слоя помета. Слух о его удаче распространился с быстротой молнии. Началась гонка за гуано. Эту гонку только усилила начавшаяся вскоре интенсивная охота на мирных тюленей, которые посещали ту же самую гавань. Постоянные конфликты между промысловиками из-за хорошего места для добычи гуано или для охоты на тюленей в конце концов привели к тому, что губернатор Капской провинции в 1861 году аннексировал острова. Отдавая себе отчет в достоинствах рейда Китовой бухты, он и ее аннексировал в 1878 году вместе с 300 тысячами квадратных миль прилегающей территории.

Но тут в спор вступили немцы. В 1894 году они получили согласие Англии на организацию колонии в Юго-Западной Африке; тем по менее острова и сектор Уолфиш-Бей остались под властью Капской провинции. Порт я ужо описал. Теперь перейду к островам.

МОИ ЖИВОПИСНЫЕ РАССКАЗЧИКИ

Мне приходится вновь открывать свои старые записные книжки из Уолфиш-Бея. И, перелистывая эти пожелтевшие, затвердевшие страницы, я не без радости отыскал записанные мною рассказы двух старых рыбаков, с которыми я когда-то случайно познакомился в Уолфиш-Бее. Мои заметки достаточно подробны, чтобы воскресить их живописный образ. Один из рыбаков — Джим, плотного телосложения, с глазами цвета морской воды, беспрерывно покусывающий свою трубку-носогрейку Его приятель — Джо, не менее старый, однако совершенно другого типа: сухощавый, тщедушный и некурящий — он любил жевать табак.

Большая бухта

Болтовню обычно начинал щуплый Малыш Джо:

— Лично я любил бухту Салданья. Пройдешь кишащие птицами скалы, которые ее защищают, и сразу же попадаешь на спокойную воду. Но кажется, не мы одни чувствовали себя хорошо там! Старинные парусники тоже впали этот адрес. Порой они даже перестреливались за место…

— Мне также хвалили соседнюю бухту Сент-Хелина. Вы не ходили туда? — спрашиваю я.

У Малыша Джо вид раздраженный, словно я сомневаюсь в нем:

— Еще бы! Эта бухта в общем-то не для отдыха. Там крепко вкалывают. То же самое — Ламбертс-Бей, а севернее — Хондеклип-Бей, бухта Собачьих камней.

Тогда его товарищ — Большой Джим выпускает облачко дыма из своей трубки и говорит Джо:

— Ты говоришь о берегах, а не о рыбной ловле. Расскажи-ка ему лучше про то, что мы не могли долго забыть, — о нашем большом тунце…

— Как же! Когда его подвесили рядом со мной, он был выше меня на добрый локоть!

— Ты такой коротышка, что для сравнения не годишься! Лучше указать его размер: шесть футов в длину!

Маленькие тайны островов

— Посети, — продолжал Большой Джим, — это остров южнее Людерица. Там обитает большая колония пингвинов.

— А немного дальше к северу, — продолжал Джо, — на острове Ичабу — миллионы чаек-глупышей. Они очень красивые: с белоснежными перьями, желтыми клювами и голубыми глазами, обведенными черной каемкой.

Большой Джим соглашается:

— Да. Надо вам сказать, что они слетаются туда, чтобы снести яйца. Однажды мы причалили к острову на вельботе как раз во время кладки яиц. Проклятые самки поднимали в воздух тучи лежалых перьев, которые буквально ослепляли нас. Самцы кружились над водой: они пикировали и вновь взмывали с рыбиной в клюве. Сказать откровенно, на островах не соскучишься. Там есть свои маленькие секреты, да не всем дано их узнать…

— А Холламс Берд? — продолжил Джим, — Это недалеко: в ста милях южнее Уолфиш-Бея. Там родина здоровенных тюленей, клянусь вам в этом. Когда океан становится холодным, они плывут в Холламс Берд, чтобы найти у берега теплые воды. Мы наблюдали, как охотятся там промысловики. Море трепало, швыряло их шлюпки, колотило о скалы, пока они карабкались, держась за натянутый трос. Охотники застали зверей врасплох и положили их штук двадцать ударами деревянных дубинок: ружьем они бы испортили шкуры.

Из трубки Большого Джима вырвались два завитка дыма:

— Они сколачивали состояния — охотники на тюленей. Меха, жир — это дает доход! Те, которых мы встретили, уверяли, что одна команда забила за сезон почти двенадцать сотен тюленей. А нам надо было брать тысячи тонн трески, да и они не наполняли мошну — с нашей трудной работы миллионерами не возвращаются, а, Джо? Но в конце концов есть что вспомнить…

Два ветерана сыпали историями, то и дело возвращаясь к арене своих морских подвигов. И если они не были в настроении говорить или не находили такого, как я, собеседника, то молча разглядывали «великую синеву»: один курил, другой жевал табак, может быть мысленно беседуя с морем. Они окидывали строгим взглядом ультрасовременные промысловые суда, выходящие из Уолфиш-Бея или возвращавшиеся туда, — сверкающие, шикарные суда, как они непохожи были на обшарпанные посудины, на которых когда-то служили эти дна ветерана…

Испуг старого аборигена

Часто искал их компании один молчаливый готтентот, также занимавшийся рыбным промыслом. Между ними завязывались длинные беседы, где они понимали друг друга с полуслова, говоря на том «морском эсперанто», которое так помогает брататься морякам различного цвета кожи.

Однажды вечером абориген, видимо, живо заинтересовал обоих белых: перестав бросать ему реплики, они целиком превратились в слух. Не в силах следить за монологом, насыщенным щелкающими звуками и гортанными словечками, я воспользовался коротким молчанием, чтобы осведомиться, о чем шла речь. Малыш Джо перевел мне рассказ готтентота:

— Давным-давно, в юности, он жил в Готтептот-Бее. Ловил там рыбу в узких проливах и несколько лет работал на сборе гуано. Нам приходилось встречать его ореховую скорлупку даже в сильное волнение. И ничего он не боялся. Но однажды ночью и он струсил.

Его лодку, получившую пробоину, прибило на удивительный островок. Когда он ступил на сушу, то потерял равновесие. Думаете, от усталости, от долгой болтанки? Нет. Там была маленькая пещера, он прилег, но не мог закрыть глаза: шепот, свист и постоянное колыхание почвы не давали уснуть. Суеверный, как все они, готтентот тогда посчитал себя в жилище духов. Проклятие! Он хотел спуститься назад к лодчонке, поскользнулся, упал и добрался к лодке наполовину вымокший.

Сбив дыхание, он греб футов триста, потом осмелился обернуться: весь остров дрожал на споем фундаменте. Папаша Билль, наш дружок, который одно время жил там, добывая гуано, рассказывал нам, что остров порой трясет так, словно палубу корабля. Он весь просверлен шахтами, туннелями, и морской прибой заставляет его дрожать. Если остров зовут Меркурий, так это потому, что под ударами воли он подвижен, как ртуть[1]. Но пытайтесь объяснять готтентоту, что там нет ничего сверхъестественного: он ни за что не отречется от своего.

ЖЕСТОКОЕ БЕЗБРАЧИЕ ТЮЛЕНЕЙ

К северу от Свакопмунда находятся соляные копи. Под жгучим небом, в царстве песка эти чистые шахты, их сверкающие крепежные столбы выглядят довольно странно. Немного дальше видны уходящие в море деревянные эстакады, привлекающие миллионы капских бакланов, а иногда и других пролетных птиц, с готовностью откладывающих там гуано. И наконец мы попадаем на мыс Кросс — убежище оригинальных ушастых тюленей, уже упомянутых в рассказе об островах. Это arctoceplialus pusillus из большого семейства морских слонов и морских львов… От обычных тюленей они отличаются большей величиной, более длинными конечностями, которые позволяют им ловко передвигаться, и очаровательными торчащими ушками. Нежная и топкая шерсть с проседью, усеянная белыми пятнышками, которые покрывают тюленей до самой головы, прядает особую ценность их шкурам, известным на наших рынках под именем морской выдры.

Откуда и когда они пришли? И почему заняли побережье Юго-Западной Африки? Вероятно, их колыбель была где-то у полюса, вернее, у обоих полюсов, потому что ушастых тюленей встречают также на Аляске. Им это место побережья, вероятно, понравилось своими скалами, выступающими из океана и дающими хорошее пристанище.

От 80 до 100 тысяч тюленей резвилось на моих глазах, не обнаруживая никакого желания уходить при моем появлении. Они плавали группами, выбрасывая вверх маленькие фонтаны воды, возвращались на свои каменные лавки, дрались и мирились — жертвы вечной горячности, причина которой далеко но банальна… Старики в возрасте пяти и более лет завладевают самками — до двадцати на одного самца — и ведут себя, словно султаны, ревниво следящие за своими гаремами. Следовательно, молодые самцы обречены на безбрачие; это и вызывает их ярость.

Конечно, некоторые пытаются мошенничать, распутничать с какой-нибудь супругой вожака, уведя со в открытое море, где, впрочем, флирту не хватает комфорта. Нарушители подвергаются жестоким репрессиям! А весьма спокойные ветераны мирно предаются любви со своими покорными подругами на лежбищах; любовные игры длятся по нескольку месяцев и истощают самцов; они теряют часть жира, отлагающегося под кожей, особенно у шеи.

Подобный цинизм удесятеряет силы лишенных ласки юнцов — min тратят энергию как могут, не имея права посвятить себя Эросу, И это каждое утро толкает молодых самцов на роковой поступок. Первый проблеск на востоке служит сигналом, тюлени внезапно налипают плыть толпой к пляжу… своей Голгофе.

Там их поджидают, лежа ничком в песчаных ямах, готтентоты топнар. Они позволяют тюленям приблизиться. А потом вооруженные длинными палками зверобои выпрыгивают из засады. На счету каждая секунда, потому что страх быстро гонит зверей назад.

Готтентоты бьют по мордам — самому чувствительному месту; от простого шока тюлени падают в обморок. На берегу остается двадцать — тридцать жертв, иногда до пятидесяти. Потом оглушенных вверен убивают, а туши разрубают на части.

Но аборигенов, набивших руку на таких молниеносных нападениях, сейчас осталось мало. Между тем когда-то зверобоев было даже слишком много… И вот вмешались белые. Немец-концессионер получил право на организацию этой необыкновенной охоты а пределах 10 тысяч голов в год. Он руководил последними опытными промысловиками из топнар.

Меха, которые здесь добывались и оценивались от тридцати до пятидесяти долларов за штуку, потом превращались в шикарные манто стоимостью по полторы-две тысячи долларов для элегантных женщин с Парк-Лейн. Сами же готтентоты с незапамятных времен добывали из тюленей только жир, не пренебрегая, впрочем, хорошими кусками мяса. Еще сохранились их старинные железные котлы вместимостью по пятьсот литров — шедевры, если вспомнить о примитивных средствах их изготовления.

Куда же подевалось большинство отважных китобоев и охотников на тюленей? В Уолфиш-Бее остались только обычные рыбаки да у мыса Кросс — горсточка деградировавших зверобоев. Остальные переселились в опасную, убийственную страну, принадлежавшую их братьям-охотникам, — в тот почти неизведанный край, один вид которого дал повод европейским морякам называть его многозначительно «Берегом скелетов»…

В ПУСТЫНЕ НАМИБ

Это как нельзя более верное название: вереница скелетон действительно протянулась вдоль берега сердитого океана — кости людей, потерпевших кораблекрушение, надеявшихся найти спасение, по скончавшихся после жестокой агонии.

У первых песчаных гряд они осознавали, что дальше воды но будет. Они шли и шли, увязая все больше в сухом песке, и не встречали ни деревьев, ни птиц, ни источников. Или, скорее, они видели все это возникающим в миражах, которые обманывали их чувства и мало-помалу приводили к безумию.

Тогда несчастные старались вернуться назад. Они могли лишь принести своим товарищам безнадежное «ничего!» и умереть со всеми вместе между насмехающейся над их жаждой соленой водой и убийственной пустыней: на большее они были неспособны. Кости скелетов да корабельные обломки — вот и все, что осталось от этих несчастных.

На протяжении восьмисот километров, от Уолфиш-Бея до Анголы, и на двести в глубь материка протянулись Намиб и его по менее адские окрестности — Каокофелд, что в переводе с языка герреро означает «Земля Одиночества»[2].

SOS

Первая экспедиция через Намиб состоялась в 1942 году. Моторизованный отряд вышел на спасение ста пассажиров корабли «Данедин Стар», погибшего далеко на севере. Корабельное радио успело передать сигнал SOS, который услышали в Уолфшп-Бее.

Война была в разгаре. Большинство южноафриканских судов и самолетов участвовали в боевых действиях в северном полушарии. Тем не менее власти Кейптауна решили привлечь к спасению терпящих бедствие все имевшиеся средства. Британское грузовое судно я норвежский пароход, оказавшиеся ближе всего к месту катастрофы, срочно изменили курс. Одновременно 200-тонный траулер «Нерин», превращенный в военный тральщик, и 328-тонный буксир «Сэр Чарльз Эллиотт» покинули Уолфиш-Бсй.

Довольно быстро соединившись на месте катастрофы, четыре корабля вследствие очень плохих метеорологических условий смогли взять на борт только людей, оставшихся на обломках судна — около трети общего числа пассажиров. Многие достигли земли еще до прихода спасателей на шлюпках. Находившимся на берегу уже не надо было бояться утонуть! Все были уверены, что к ним немедленно пошлют самолет, который сбросит воду и продукты. «Нерин» и «Сэр Чарльз Эллиотт», возвращавшиеся в Уолфиш-Бей, должны были ускорить воздушную помощь.

Но «Сэр Чарльз Эллиотт» никогда но вернулся на свою базу… В ста пятидесяти километрах южнее места крушения «Данедин Стар» он сам наскочил на подводные скалы Кабу-Фриу. Второе несчастье! А так как за двумя несчастьями редко не следует третьего, то оно и произошло: самолет «Вентура», посланный на север к терпящим бедствие, пытаясь приземлиться как можно ближе к ним… намертво увяз в песке.

Тяжесть положения теперь утроилась. Пришлось привести в действие все ресурсы и средства. Потерпевших кораблекрушение снабжали по воздуху. Одному из самолетов на этот раз удалось взять несколько пассажиров, так же как и «Нернну» во время второго репса. Наконец, моторизованная колонна, вышедшая из Оучо, прошла по суше путь, которым никогда прежде не проходили, который никто даже не принимал в расчет. В конце концов после долгого кошмара все были спасены, кроме одного заблудившегося. Одна женщина даже родила в пустыне ребенка…

Но моторизованная колонна в составе восьми автомобилей и 16 человек, выполняя свою миссию, одновременно провела бесценную рекогносцировку.

Семисоткилометровая диагональ

через Каокофелд и Намиб

Не раз отряд вынужден был пересекать сухие русла речек, некогда несших свои воды к океану: теперь в этих руслах остался один песок; отряд преодолел разреженный злой буш внутренних районов и спустился в западную пустыню.

Дважды отряд встретил коренных жителей этой геенны. В первый раз они брели маленькой группой под палящим жаром пустыни. Другой раз — отдыхали в деревушке, каким-то чудом влачившей свое существование…

Через несколько диен жара стала невыносимой: казалось, с неба падало пламя, отражавшееся обожженной почвой; по в самый тяжелый момент испытания среди маленького, скудно обводненного оазиса показался кристальной чистоты источник. А перед яйцевидными хижинами, прорезанными только низкими входными отверстиями, они увидели людей, вырывавших жизнь у невозможного. Там каждый прожитый цепь был победой. Здесь жили готтентоты топнар, смешавшиеся с клип-кафрами, низшей настой дамара, и несколькими овашимба — соседями готтентотов-звартбой в Каокофелде.

Эти люди согласились стать проводниками, не требуя вознаграждения. Да и что мм было делать с деньгами? Они удовлетворились лишь обещанием получать «дары неба» — пищу и воду.

То были по только случайные встречи по маршруту. Сколько этих людей скиталось по безграничным просторам Каокофелда и Намиба, охотилось, стараясь перехитрить но подпускающих к себе диких зверей, вооружившись только копьями или негодными ружьями!

Экспедиция принесла первые сведения о Намибе, которые могли бы указать направление последующим исследователям.

ГОТТЕНТОТЫ ТОПНАР В СВОЕМ ПЕКЛЕ

В пустыне условия более благоприятны там, где горные массивы останавливают ветры и конденсируют ничтожные количества атмосферной влаги. Порой незначительное количество воды аккумулируется в предгорьях. Изредка встречаются там чудовищные колчанные деревья с неровными стволами и скрученными ветвями, на конце каждой из которых — цветок, напоминающий когти колдуна. Бушмены делают из этого дерева свои колчаны.

О приспособлении растений и животных к безводью этих мест писал А. Стюард в своей интересной книге «Священная миссия», отрывок из которой я цитирую:

«Бросив материнский сосок, козлы больше не пьют. Они стучат по твердой земле своими маленькими острыми копытами и берут из луковиц и корней влагу, в которой нуждаются. Большая взрослая лань научилась бесконечному терпению. Часами она лижет почву или иссякший, но еще влажный источник. Рыбы зарываются в ложе реки до тех пор, пока не вернутся дожди и вода не найдет их. Насекомые утоляют жажду крохотными частичками влаги, а птицы, поедая насекомых. Все птицы знают дерево, которое на африкаансе называют дольфбом; даже в сухой период оно содержит воду в своем полом стволе: в одном таком стволе нашли пятьсот литров воды… Маленькие животные и рептилии находят себе питье в яйцах птиц, а львы — во внутренностях своих жертв.

Все, что живет на Юго-Западе, должно прежде всего бороться с жаждой. Это— вопрос жизни и смерти».

Самое засухоустойчивое растение — реликт мезозойской эры… welwitschia mirabilis[3], которая почти полностью обходится без воды. Ее длинные лакированные листья развертываются на уровне песка, словно пучок рептилий, не имея силы подняться.

…Гуаль, одна из первых сухих речек, пересеченных экспедицией, которая шла на спасение пассажиров «Данедин Стар», ошеломила людей своим доисторическим видом, Окаменевшие деревья устилали русло. А по пути виднелись следы динозавра, нетронутые на протяжении миллионов лет.

Посмотри на столь враждебную стихию, фауна здесь сравнительно обильна. Животные пришли издалека, соблазненные простором: серый жемчужный орико с полосатой черно-белой мордой, рыжие бубалы, светло-желтые лани, бурые буйволы (количество последних наиболее велико и наиболее стабильно в Калахари). Бродят также слоны.

Хищники следуют за травоядными… Они крайне опасны у источников в час водопоя, хотя кровь жертв несколько утоляет их жажду. Топнар, как все готтентоты, беспредельно уважают льва и никогда его не атакуют, но храбро защищаются, когда он завладевает инициативой.

Дикие дыни нара, гораздо худшие, чем калахарские саммы, до некоторой степени компенсируют недостаток влаги. Но этих дынь, также как росы, хватает лишь на то, чтобы на время обмануть жажду антилоп. Когда же скудный рацион становится невыносимым или антилопы чувствуют себя в опасности, их не пугает и 200-километровая скачка. Однажды я видел, как они словно бы летели над бугристой равниной.

Старики топнар утверждают, что в их стране выжило одно четвероногое, считавшееся истребленным, — квагга, близкий родственник лошади, с полосами на шее и голове. В 1932 году один белый охотник утверждал, что видел два экземпляра квагги. Другим животным не так повезло: черногривый капский лев и прекрасная голубая антилопа пали под бурскими пулями.

Топнар и прочно аборигены не располагают современным оружием: у них есть только копья, иногда — ветхие ружья. Поэтому они делают меньше опустошений, чем белые. У этих людей охота требует главным образом инстинкта, хитрости, совершенного знания повадок животных.

ОРИГИНАЛЬНЫЕ НРАВЫ ГОТТЕНТОТОВ

Большие нама, которые вместе с малыми нама занимают несколько районов Юго-Западной Африки, являются почти единственными сохранившимися потомками древних готтентотов.

Темноватая, скорее оранжевая кожа — следствие древнего смешения желтых бушменов и черных хамитов[4]. Отсюда и прозвище — Красные Охотники. Высокие скулы, маленькие глаза, короткие и скрученные в шарики волосы. Развитие ягодиц — стеатопигия — вероятно, также явилось результатом смешения с бушменами, очень давно поселившимися на восточном побережье Африки, до их миграции на юго-запад.

Вероятно, готтентоты происходят от тех самых вак-вак[5], которых средневековые арабские путешественники отметили в устье Сави; не их ли имя передавали как «кой»? Как бы там ни было, они и бушмены (сап) составляют единую семью народов, называемую койсанской. И бушмены, более отсталые, робкие, менее стойкие, любят жить поблизости от своих более ловких двоюродных братьев и сопровождать их на охоте.

Женщины у готтентотов красивы, иногда очень красивы; что-то неуловимое напоминает в них азиаток, как и янтарный цвет лица. Они наслаждаются ухаживаниями мужчин и свободно выбирают себе мужа, все еще мирясь с полигамией.

Готтентоты непримиримы в вопросах целомудрия. Они строго осуждают преувеличенный флирт…

Готтентоты чтут бога-владыку Цуй-Гоаба — в память о столкновении его с бушменским божеством. Вот вам повое доказательство связи двух цивилизаций.

Готтентоты в целом явно многочисленнее, чем небольшая куч ка «чистых» намибцев. Последние принадлежат к семье больших нама, главные области расселения которых располагаются вдоль среднего меридиана Юго-Западной Африки, от Виндхука до Оранжевой. Южпее этой реки, между областью больших нама и пустыней Намиб, теперь живут малые нама. Лишь один их клан Амраль как исключение обитает восточнее больших нама, внутри вилки, образованной реками Элефант и Нособ, северо-западное Калахари.

Готтентоты широко распространены в Калахари, огромные просторы которой и обилие дичи соблазняют их. Охотники по призванию, готтентоты разводят также крупный рогатый скот, если им это позволяют условия. Они выращивают длиннорогих зебу. Животные перевозят материал для устройства жилищ: ветви и циновки, из которых строят куполообразные хижины «понтоки».

Все больше и больше используется местными жителями осел из-за своей выносливости: как верховое животное и в упряжке. Я встречал грубо сколоченные повозки, запряженные пятью-шестью парами маленьких длинноухих осликов, похожих на зайцев, буксирующих черепах.

Хлопоты по уходу за стадом окружены примитивной магией. Крупные деревянные статуэтки коров должны способствовать увеличению поголовья.

Из 35–40 тысяч готтентотов, живущих в наши дни, большинство явно изменилось после контактов с белыми. Эти в прошлом воинственные люди стали мирными пастухами-скотоводами.

В прошлом веке их вождь Йонкер Африканер в течение тридцати лет держал в страхе своих соплемеппиков. Он вошел в легенду. Именно он дал столице имя Виндхук — искаженное название формы в Капской провинции, на которой он жил в детстве. Его могила стала объектом паломничества. Она находится в Окахоидже, где готтентоты и герреро раз в год поминают своих древних вождей.

Тем более не надо забывать витбоя Картуша, запросто присвоившего себе титул «великого короля Намакваленда»… Он действовал близ вулкана Бруккарос, в кратере которого ловко прятал свои отряды, как только чувствовал приближение опасности.

Люди племени героеро (семья банту) яростно сопротивлялись в начале нашего века немецким оккупантам из кайзеровской Германии, потеряв тогда две трети своего населения.

АЛМАЗНЫЙ РАЙ

Полоса прибрежных песков протянулась от Уолфиш-Бея до реки Оранжевой. Недавно ее единственными хозяевами были намибские бушмены, рассчитывавшие, что здесь они будут недосягаемы. Они ошиблись!

В 1908 году, когда немцы тянули узкоколейку к порту Людериц, один из чернокожих рабочих принес старшему мастеру найденный им странный блестящий камень, Это был алмаз… С этого времени началась алмазная лихорадка.

Прошлое

Много было неудачников, упорно рыскавших в окрестностях Оранжевой реки, в поисках легендарных алмазных сокровищ. Конечно, нет дыма без огня, алмазы там были, по они лежали глубоко сокрытыми, и их не находили.

В конце XVIII века полковник Гордон, исследователь, окрестивший реку Оранжевой в честь пославшего его принца Оранского, расположился лагерем как раз возле ставшего позднее знаменитым месторождения, не обнаружив его. И в 1800 году Джеймс Александер разбил с готтентотами свою палатку на самой настоящей алмазной россыпи… не подозревая об этом.

В 1909 году англичанин Фред Корнелл прибыл в Намакваленд, область, расположенную южнее Людерица, с твердой решимостью стать миллиардером. Миссионеры рассказали ему, что, мол, посланцы библейского царя Соломона (какие только басни ни снизывали с этим монархом!) собрали здесь столько сокровищ, что не смогли погрузить на корабль и оставили их на место. Корнелл искал эти сокровища тринадцать лет.

После неимоверных трудностей он, кажется, нашел тайник с драгоценными камнями. Конечно, что-то он обнаружил, потому что привез с собой некоторое количество алмазов. Ио, вернувшись в Лондон, чтобы получить средства для экспедиции, которая должна была закончить раскопки и вывезти «колоссальную» добычу, он внезапно умер. И его секрет вместе с ним!

С тех пор бесчисленные авантюристы скитались по Намакваленду — счастья было мало, несчастий куда больше… Дю През вернулся безумным, ничего не зная о судьбе своего спутника Осборна. Холленд и Кемнион скончались от укусов змей, а их компаньон Раст возвратился истощенным до предела. Кларк и Ролл оставили в пустыне свои окаменевшие тела.

Настоящее

Все эти неудачливые пионеры бессознательно намечали дорогу в необычное будущее. Сейчас Людериц и более южный Ораньомунд (Устье Оранжевой) — ведущие центры по разводко и добыче алмазов. Ультрасовременные драга там перекапывают но только песок суши, но начали прочесывать и шельф (морскую отмель)…

Вулканы внутренних районов распространяли свои выбросы на обширные пространства. Так, например, кратер вулкана Бруккарос (высота— 1500 м) можно сравнить с дальнобойной пушкой. Где бы в его западных предгорьях я ни странствовал, всюду видел вулканические породы с включениями розового или белого кварца, бледных халцедонов, красных яшм, черных, кремовых, каштановых ониксов, прозрачных кальцитов, аквамаринов, агатов и флюоритов цвета морской воды. В гранитных ядрах содержались кристаллики других пород. А мраморы сохранили царапины, полученные при выбросе. Но мне не удалось напасть на алмаз!

Однажды я проводил на легком самолетике рекогносцировку в районе будущих поисковых работ на западе Калахари. Ночь и пустой бак застали врасплох моего пилота, спортсмена по натуре, которому больше правилось преследовать стада диких животных, чем помогать мне в моих наблюдениях. Он вынужден был посадить самолет возле какого-то ранчо, огни которого мерцали в глубине темной бездны.

Фермер-немец, неразлучный со своей широкополой шляпой, остался здесь (как и многие другие немцы) после ликвидации немецкой колонии. Эти люди были верны памяти своего императора, но порицали нацистскую эру и хорошо уживались с южноафриканцами. Он был крупным овцеводом — владел пятнадцатью тысячами каракулевых баранов — и разводил страусов. И он не мог нахвалиться своими рабочими — готтентотами, так же как и хорошими доходами от своих стад.

— Куда вы помещаете свои прибыли? — спросил я у него.

— В карман (он хлопнул себя по карману) и… в алмазы. На Юго-Западе их хватает… и это лучшее, куда можно вложить капитал.

НА СЕВЕР, ВО ВНУТРЕННИЕ РАЙОНЫ

Очарование «Белой Дамы»

Если бы мы поднялись в направлении центрального плато Виндхук высотой 1625 метров, то слева от нас оказались бы интересные археологические объекты.

Прежде всего — это выдвинутая в сторону Намиба гора, изрытая пещерами, последний скалистый вал перед бесконечными песками… Почти все эти пещеры расписаны бушменами, укрывавшимися в них в далеком прошлом. Именно там, в Брандберге, аббат Брей обнаружил древнюю фреску — «Белую Даму», как он ее назвал. Прическа, цвет кожи, цветок (лотос?), который она грациозно держит в руке, внушили ему мысль, что это белая женщина. Если гипотеза окажется справедливой, то можно будет сделать вывод, что античные средиземноморские путешественники задолго до португальцев посещали Юго-Западную Африку.

Сколько раз аббат принимался передо мной опровергать возражения различных ученых:

— Будущее докажет мою правоту! — и прибавлял шутливо; — Будем надеяться, что очарование «Белой Дамы» в конце концов сломит сопротивление всех неверующих!

Потом, оставив эту спорную тему, он рассказывал мне о своем пребывании на Брандберге — высоком массиве, господствующем над Намибом.

Восточнее Брандберга возвышается потухший вулкан Эронго с выходами прекрасных мраморов. Весь массив усыпан наскальными рисунками, а на ощетинившихся западных гребнях их такое изобилие, что его называют бушменским музеем.

Эронго — одно из тех редких мест, где талантливые бушменские художники сумели тщательно отделать рисунки, работая поистине в акробатическом положении. Возможно, они поступали так, чтобы придать мистический смысл своим творениям и лучше воздействовать на потусторонние силы.

Можно надеяться, что жирафы, носороги, львы и антилопы, выгравированные на скалах, возвышающихся посреди пустыни, принесут счастье местным охотникам, подвергающимся на охоте стольким же опасностям, как и добыча…

Герреро, бывшие «гранды» страны

Герреро занимают территорию северное тропика, хотя родина их вовсе не здесь. В самом деле, они пришли всего три (?) века назад из страны, лежащей севернее экватора, может быть, даже из Эфиопии, где галла немного похожи на них, а быки с лирообразными рогами очень близки к скоту герреро.

Пройдя через область Замбези, Бароце и, наконец, Южную Анголу, — путь, который я недавно проделал пешком, — они примерно в XVIII веке вошли в Юго-Западную Африку и там увидели удобные земли, где они вполне могли бы жить.

Но на реке Свакои герреро столкнулись с племенем готтентотов топнар, поселившимся здесь очень давно, и вынуждены были отступить к плато. В настоящее время там живет около 45 тысяч герреро.

После первой стычки герреро с готтентотами оба племени разделили между собой зоны влияния в этой лучшей части страны. У герреро существовала могучая пастушеская организация. Они во главе с вождем Самюэлем Магерреро оказали самое ожесточенное сопротивление немецкому вторжению в конце прошлого века. И по странному стечению обстоятельств тело Самюэля Магерреро покоится в Окахандже рядом с прахом великого готтентота Йонкера Африканера.

Именно там мне выпал счастливый случай встретиться с большой массой герреро, когда во время полнолуния они пришли со всех концов страны, чтобы отметить память Самюэля.

Рост мужчин, их по-хамитски тонкие лица обнаруживали связь с различными народами, которыми я любовался в Эфиопии. Стройные молодые женщины и благородные матроны безбоязненно встречали мой взгляд и не отводили глаз… Они были одеты, как на Мартинике: в широкие блузки, юбки и высокие тюрбаны, которые набивали тряпками, чтобы возместить отсутствие длинных волос и придать объем тюрбану. Их исключительная склонность к красным хлопчатобумажным тканям с оттенком фольги придавала женщинам вид блестящих манекенов. Этой модой они обязаны немецким миссионерам. Те пользовались здесь тридцать лет полным авторитетом, обучая аборигенов соблюдать целомудрие и предлагая им для этого костюм, только пошедший на пользу женскому кокетству. Честное слово, несмотря на предпочтение, которое я отдаю прекрасной наготе, костюм этот и меня соблазнил!

Герреро не охотятся, как готтентоты, но так же разводят крупный рогатый скот, которым они весьма дорожат.

В Окахандже все еще жил преподобный Генрих Феддер, приехавший из Германии в начале века. Он рассказывал одну красочную историю, показывающую безграничную привязанность герреро к скоту.

Некий вождь, собственник многих тысяч животных, знал кличку каждого из них и пользовался, как он считал, безграничной привязанностью со стороны своих животных. Однако, решив, что ходить с голыми ногами особе его положения неприлично, он отважился купить в фактории брюки. Весьма гордый, он вернулся к себе в хижину.

Быки его, когда он, как обычно, хотел приблизиться, разбежались, а стоило ему проявить настойчивость, как они лягались или угрожали ему рогами. Они больше его не узнавали!

В итоге старый герреро, не колеблясь, пожертвовал своими штанами…

Я проделал аналогичный опыт в конце длинного перехода; с тех пор, как я сменил свои шорты на брюки и вновь принял человеческий вид, ослики, до этого очень меня любившие, объявили мне бойкот.

Жилище — понток — здесь обмазывают глиной и коровьим навозом. Оригинальная традиция не претерпела изменений, и понтоки строят на круглом основании: северная половина хижины принадлежит женщинам, южная — мужчинам. Дом вождя находится на востоке, лицом к священному огню, который поддерживает его старшая дочь. Вождь обязан пробовать молоко перед тем, как распределить его между своими подданными.

Этот вождь, Живой Мукуру, происходит, как здесь считают, непосредственно от первого Мукуру, жившего в древние времена, и избирается советом мудрецов. Обычно это младший брат предшественника или сын его самой старшей сестры. В других племенах, где я наблюдал тот же принцип наследования, обычай этот объясняли очень просто: он препятствовал возможному нарушению супружеской верности женой умершего. В случае прелюбодеяния у се сына не было бы ни капли династической крови, тогда как у брата вождя таковой все сто процентов, а у племянника — пятьдесят.

Вероятно, это правило является отчасти пережитком матриархата[6]. У герреро и теперь женщины играют важную роль во всех социальных вопросах. В религиозных же делах мужчины сохранили всю власть.

Своего верховного бога Ньямбо, или Ньямби, они считают заступником за живущих.

По случаю ритуального обрезания мальчиков устраивают публичную церемонию. При половом созревании зубы стачивают до-остра. «Драгоценные быки» весьма своеобразно принимают участие в свадебных торжествах: их моча служит очищающим окропленном.

Герреро приняли язык байту, и поэтому многие этнографы относят их к банту, что, по моему мнению, ошибочно.

Бедные дамара[7]

Они обитают в районе, находящемся южнее нашего маршрута. И кроме того, образуют многочисленные островки среди герроро, на севере, в Каокофелдо, и среди готтентотов. Всего их здесь 44 тысячи.

Когда-то они только охотились и занимались собирательством. Потом постепенно разделились на горных и равнинных жителей; первые остались верны охоте, вторые пристрастились к разведению коз. Их низший клан, так называемые клип-кафры, до колонизации определенно был в рабстве у господствовавших племен.

У дамара вид настоящих негров: очень черпая кожа, характерные черты лица. Тем не менее их нравы, их исконное охотничье признание, их искусство собирания плодов роднят их с бушменами. Этнографическая проблема остается пока нерешенной и от этого делается еще более интересной. Что же касается языка, то они переняли язык готтентотов.

Их полусферические шалаши из ветвей деревьев расположены вокруг костра. Огонь величают тем же самым титулом, что и восходящее солнце.

Матери к моменту совершеннолетия своих дочерей делают им насечки над грудями. Отцы при обряде инициации обмазывают мальчиков кровью, взятой из сердца животного. Родители заключают между собой соглашения с целью женить своих детей, по спрашивая согласия молодых. Обязательства, впрочем, не жесткие: хорошие друзья могут меняться супругами…

Бог Гамаб — близкий родственник готтентотского Цуй-Гоаба. На небе, «по ту сторону звезд», согласно поверью дамара, он окружен плеядой покойников, которых называют «гага». За их могилами на земле благоговейно ухаживают. Исступленные позы колдуна, когда он обращается к Гамабу, мало отличаются от соответствующих действий его бушменского собрата.

Дамара были рабами не только герреро, но и нама. Один из моих знакомых готтентотов в Калахари обратился в моем присутствии к бедному дамара, попавшемуся нам в пустыне, крикнув ему: шу дама («дерьмо дама»). Впрочем, я и раньше слышал это презрительное прозвище. Готтентот невинно ответил на мой упрек: «Но все их так называют!»

Немцы окрестили их клип-кафрами, или скальными кафрами, а горные кланы назвали клип-шпрингерами, или скальными прыгунами. Один суровый зарейнский охотник, прижившийся в Юго-Западной Африке, рассказывал мне, как однажды, преследуя бабуинов где-то на обрывистых склонах, подумал, что слышит сухой, хрипловатый лам этих больших обезьян. Он был уверен, что бабуины совсем близко. Тогда он осторожно полез вверх. Однако он выбрался к двум пещерам испуганных дамара, которые, увидев, что подходит белый человек, испугались и сигнализировали из одной ниши в другую, подражая, чтобы не выдать себя, бабуинам.

Страх и вызвал когда-то бегство наивнейших дамара в возвышенные районы. Они болезненно суеверны и вообразили, что им угрожают враждебные силы, похищающие и поедающие их детей.

СИЛЬНЫЙ НАРОД ОВАМБО

Бантуязычные овамбо (300 тысяч человек; обитают немного севернее герреро). Их история почти но отличается от истории герреро. Иммиграция обеих групп произошла в одно и то же время, или примерно в одно и то же. Черты лица овамбо также обнаруживают «иностранную» тонкость.

Как мне дать типичный образ овамбо — каким он был в чистом виде? Где найти свидетелей той эпохи? Я сравнительно мало путешествовал среди овамбо, хотя и привез в Париж очень хорошие образцы их искусства. Итак, к кому обратиться?

Еще немного истории

Прежде всего я вспоминаю старого хранителя минералогического и археологического музея в Виндхуке — Целле. Немцы, живущие здесь и после передачи Юго-Западной Африки под мандат Южно-Африканского Союза, остались верпы своим традициям и своим привычкам. Англичане и буры приняли их такими, какие они есть, и всегда обращаются к ним «герр» вместо «мистер» или «сэр».

Любознательный, с методическим складом ума, герр Целле, едва услышав какой-либо мой вопрос, направлялся маленькими шажками к степному шкафу и вытаскивал вещественные доказательства: рапорты, заметки, написанные от руки или на машинке, переписку самых различных корреспондентов. Он хранил и быстро находил все.

Однажды, вернувшись из Калахари, из экспедиции, ставившей себе задачей разыскать развалины забытого города, перестав, и не без основания, верить в его существование, я сидел с ним и беседовал. Память герра Целле вдруг прояснилась:

— Подождите минутку… у меня должна быть бумага на этот счет…

И он откопал письмо некоего Конрада Раста от 12 июля 1950 года, где сообщалось, что герреро по имени Кападжа будто бы видел в пустыне Калахари какие-то руины и собирал старинную глиняную посуду у магонов[8]. Потом он рассказывал об Овамболенде.

То, что я узнал от него, стоило больше призрачного свидетельства о забытом городе! Герр Целле располагал солидными документами, которые собрал в моем присутствии в точение нескольких минут. Разнообразные по размеру листки он тасовал, словно игральные карты. Потом заговорил сначала глухим, потом все более крепнущим голосом:

— Кажется, сэр Фрэнсис Голтон был одним из первых, если не самым первым, кто отважился проникнуть к овамбо. Это было во время его экспедиции 1851 года… К несчастью, он им слишком убедительно продемонстрировал достоинства своих ружей. Овамбо сомневались в этих достоинствах, ссылаясь на то, что за полотом пуль нельзя проследить, как за полетом их дротиков! Ах, эти охотники!.. Лучше бы Голтон не пытался ошеломить овамбо, потому что с тех пор начался активный ввоз оружия в Овамболенд.

В моих бумагах есть сведения об отчаянном вояке — вожде Мандуме. Смельчак! Опьяненный арсеналом имевшихся у него старых ружей, включая сюда те, что изготовляли его ловкие кузнецы, он осмелился атаковать португальцев в Анголе, правда, безуспешно.

Это было уже тогда, когда Южно-Африканский Союз решил установить первую веху протектората: в 1917 году майор Мэннинг, комиссар по делам туземцев, обосновался в Опдангве. Именно он спровоцировал Мандуме, нарушив недавние обещания бескорыстной дружбы. Мэннинг же срочно вызвал военные подкрепления. Мандуме сначала только смеялся над комиссаром. Но не тут-то было: прибывшие вскоре солдаты разбили его отряд, а сам Мандуме был убит в бою.

Кем были овамбо?

Немецкие ученые Бауманн и Вестсрмани причислили овамбо к замбезийскому кругу матриархальных земледельцев, в то время как герреро, почти одновременно с ними пришедшие в Южную Африку, родственны земледельцам пило-хамитского патриархата. Овамбо более или меньше перемешались с охотниками буша — в итоге в них сочетаются врожденные черты оседлых жителей и приобретенные черты динамизма, свойственные непоседливым охотникам. Те же немецкие этнографы, долго жившие среди овамбо, считают, что у них много признаков древней эфиопской крови.

После этою краткого научного вступления я вновь открываю свои записные книжки на страницах, которые наскоро исписывал, вернувшись из охотничьего бара в Виндхуке.

Охотники, посещавшие этот бар, были грубыми, неотесанными людьми, не слишком-то обходительными. Они не потерпели бы моего присутствия за соседним столом, если бы я вмешивался в их беседы, Я был до некоторой степени анонимным посетителем, пришедшим откуда-то со стороны, который не мешал им обмениваться своими маленькими тайнами и вообще не слишком напоминал о своем присутствии. Я старался воспроизвести в своей записной книжке все, что слышал, все их отрывочные рассказы.

Главным действующим лицом этих застольных бесед был самый старший из охотников со шрамом на правой щеке. Обращался он преимущественно к рыжему, самому младшему из трио, который считался метким стрелком.

— Где ты сработал свою пару львов? — спрашивал он у молодого, — Сразу самца и самку… Это редко случается. Тебе повезло.

— В двух днях пути юго-западнее Ондангвы. Знаешь? Немного севернее Этоша-пана. Антилопы там водятся в изобилии, следовательно, есть и хищники. У львицы не было маленьких; должно быть поэтому она охотилась со споим супругом. Удачный выстрел, ей-богу. Мой черный слуга и я притаились в кустах, выжидая, пока к нам приблизятся пасшиеся невдалеке ориксы. Но парочка львов тоже хотела полакомиться ориксами. Мы увидели, как львы ползут метрах в пятидесяти от нас. Пожертвовав ориксом, я убил льва со львицей — двумя пулями.

— Известное дело, ты не рохля! Я сам убил льва в тех краях… лет тридцать назад. По чего вы, молодые, больше не увидите, так это того, что ожидало нас по возвращении с охоты в деревне наших загонщиков…

— Ну да! Мой слуга приводил меня к своим хижинам.

— Та-ра-та-та! Никакого сравнения. В «мое время» по было дураков искать их жилье. Так мастерски овамбо маскировались! Выпало, продираешься сквозь густой кустарник — и вдруг налетаешь на загородку: входишь в лабиринт, скрывающий соломенную хижину вожди. Многочисленные коридоры оканчивались маленькими площадками — для молотьбы, для хлебных амбаров, для пивных погребов. Удобные домики: низкие, с соломенными куполами крыш и глиняными стенками. Снаружи бывало сорок градусов жары, а внутри — всего градусов двадцать пять.

Его рыжий товарищ, у которого побелели лишь одни виски, несмотря на преклонные годы, всегда брал слово после человека со шрамом. Он сказал:

— Хорошие были времена… И когда мы приносили мясо, то нас принимали по-княжески. Индуба упаивал нас пивом. У него было одиннадцать или двенадцать жен, голых до пояса, со склеенными глиной волосами, куда вставляли кусочки коры, вырезанные в форме рогов. Может быть, потому в форме рогов, что старый вождь, несомненно, был рогоносцем! Его супруги были кокетливы, но не очень красивы.

Охотник со шрамом кашлянул:

— Хм! Свободны они были потому, что при женитьбе овамбо не платят за невесту и поэтому девушка чувствует себя менее связанной обещанием.

…Современный Овамболенд не похож больше на образ, представший перед нами в рассказах двух старых, опьяненных черным пивом охотников, когда в назидание молодым они вспоминали свою юность…

Невероятное богатство открытых здесь месторождений полезных ископаемых, ввод в эксплуатацию крупных медных и свинцовых рудников, где добывают также серебро, кадмий, германий, обеспечили работой десятки тысяч бывших скотоводов-овамбо.

Первобытнообщинный строй постепенно начинает уходить в прошлое…

К главе 1

Рис. 1

Гнездо «птиц-республиканцев» на юго-западе Калахари

Рис. 2

Военный танец шангани

Рис. 3

Дюны прибрежной пустыни Намиб

Рис. 4

Южная Африка

Рис. 5

Деревня овамбо

Глава вторая

КАЛАХАРИ, КРАСНАЯ СТЕПЬ

«Сахара» Юго-Западной. Африки. Встреча с ма’сарва. Бакалахари. Дальше на север. Погибший Город Фарини и горы Цодилло. Возвращение в пограничную зону Ханзи. Огонь, вода, снег. Королевство бамангвато. Большая диагональ. Королева батавана. В поисках бушменов ма’букакуэ. Болота: африканская Полинезия. Прощание с бушменами

В 1948–1958 годах я объехал всю Красную степь. В этой главе я излагаю то, что видел своими глазами, то есть только факты, пойдет ли речь о людях, растениях или фауне Калахари. Закапчивается глава описанием жителей пустыни — бушменов.

«САХАРА» ЮГО-ВОСТОЧНОЙ АФРИКИ

Калахари почти повсюду покрыта кустарником, а по соседству с озером Игами и теряющимся в известняках руслом Окаванго — даже высокоствольным лесом. Но на юго-западе Красной степи есть абсолютно безводный «мешок» между сухими руслами Молопо и Носон. Когда я впервые приехал в Южную Африку, мне описали этот «мешок» как точную копию Сахары.

Никто никогда не пересекал этот уголок Калахари; ни одно человеческое существо, даже бушмены, но рискнуло туда забраться. Там нет ничего, кроме носков, столь же опасных, как в Намибе. Выло бы безумном пытаться проникнуть туда.

Другой рекомендации мне и не надо было, чтобы решиться на путешествие. Да и можно ли делать столь категорическое утверждение, если никто там не был? Беспокоили, однако, вопросы техники. В то время еще не существовало автомобильных камер с регулируемым давлением, необходимых для движения автомашин по песчаной пустыне. Кроме того, выяснилось, что очень трудно достать вездеход с двумя ведущими осями; впрочем, и для него упомянутая проблема оставалась бы в силе. Наконец, казалось на первый взгляд невозможным набрать верблюдов и проводников в район, совершенно лишенный воды.

Без особых надежд я добрался до Цабонга. Я знал, что в Цабонге есть несколько верблюдов и маленький отряд Верблюжьего корпуса[9]. Я рассчитывал на его помощь. По из импортных дромадеров, собственности Британской короны, один ободрал себе ноги, а четверо остальных оказались больны. Для регулярного сообщения они еще годились, но не для путешествия в пустыню.

Зато мне рассказали про двух охотников-готтентотов, изъездивших округу на своих южноафриканских осликах, которые способны по три-четыре дня выдерживать жажду.

Одни из охотников, Адам Купер, отсутствовал. Он носил фамилию доблестного вождя Симона Купера, который в начале нашего века прорвался через немецкие пограничные посты и увел своих соплеменников в южные районы Калахари, Возможно, он был потомком этого вождя?

Не без труда я уговорил второго, Карци, «не такого хорошего» (так говорили в Цабонге; а в действительности он оказался заме-нательным человеком), рискнуть вместе со мной и моим «боем» Кгобуацеле (банту из племени батлахаро) проникнуть на запад, одолжив мне своих ослов.

Согласился он только с тем условием, что сможет отказаться, если «к исходу двух дней» я ничего «не найду», Я принял его условие, почувствовав в Карци пылкое, преданное, неспособное к малодушию сердце. Я был уверен, что, «если к исходу двух дней я ничего по панду», по почую кое-что дальше, он продолжит путь…

После ожесточенных споров мне удалось собрать только пять ослов. На двух самых сильных я приказал навьючить симметрично полотняные мешки с 16-литровыми бидонами, полными воды. Трех остальных пришлось оставить под седло. Итак, мы везли только сто двадцать восемь литров — это на переход как минимум в двести километров; во время перехода мы будем вынуждены пить очень мало, а поить животных придется только один раз в день…

Пустыня

Уже у последних деревьев за постом ветры обнажили корпи, которые в поисках воды уходили вертикально вниз. Затем в течение целых двух дней мы не видели ничего, кроме пожелтевших трав, колыхавшихся от легкого ветерка. Желтый сыпучий песок принял эстафету от красного песка Цабонга. Ни антилопы, ни даже птицы. Несколько карликовых термитников, крошечных муравейников… и безумная жара.

Но к вечеру второго дня появились ящерицы и птицы-секретари, которые поедают этих ящериц и вообще рептилий. Две первые увиденные нами птицы сильно удивили меня, потому что издалека я принял их за людей… У них была человеческая походка. Они напоминали гуляющих. Птицы спокойно позволили нам приблизиться, рассчитывая на свои длинные ноги, чтобы при желании «оторваться» от нас. Между тем перья за головой (откуда их имя) вызывающе выпрямились. Но они еще продолжали выискивать ящериц, а затем, утомленные нашим преследованием, побежали, сделали несколько скачков и поднялись в воздух. Они летели, вытянув ноги и шею, словно журавли, время от времени взмахивая крыльями, чтобы удержаться в этом планирующем полете.

Птицы, находившиеся подальше, неизменно парами, были единственными нашими попутчиками в течение многих часов. Одна из птиц отдыхала, усевшись на спои длинные плюсны, так что живот касался песка. Последняя попавшаяся нам пара птиц-секретарей преследовала змею-напильник (mehelya capcnsis), извивавшуюся под самыми копытами моего «скакуна».

Потом прошли царстве иным галопом серо-жемчужные ориксы. Они словно летели над травяным ковром, откинув шеи и склоняя на спины свои острые, как шпаги, рога длиной более метра. Наконец, грузно прошествовал черный гну, усердно работая ногами, стуча копытами и рыча, — топорная подделка апокалиптического чудовища. Никаких сомнений — это возвращалась жизнь.

Глаза Карци сверкали, ноздри его раздувались. Он никогда не заходил по пустыне так далеко, и в нем пробуждался инстинкт охотника. О возвращении он уже не говорил…

Третий день одновременно и порадовал, и испугал. Буш действительно возродился: появились деревья, чаще попадались животные: бубалы, антилопы-прыгуны, ориксы; к несчастью, появились также и львы. Один из них дремал под колючим кустарником acacia giraffa. Желая сфотографировать его в упор, я заставил своего ослика броситься на землю перед самым носом хищника, но ослик тут же галопом вернулся к своим собратьям, а лев… убежал в другую сторону!

Мы встретили гепарда, преследовавшего страусов. Чувствуя себя побежденными этим не знающим соперников бегуном, страусы безнадежно удлиняли гротескные шаги и, вероятно, спрашивали себя, кто же из них падет жертвой.

Львы

Ночлег наш был очень драматичным. Назревал бунт: почтительный до некоторой степени у готтентота, агрессивный у банту. Мы расположились на холме, и мои спутники разожгли костер из нескольких деревьев. Львы буквально окружили пас. Их бешеный концерт не прекращался всю ночь, конечно, они не атаковали, запуганные огнем, но они деморализовали и Карци, который, как всякий добрый готтентот, боялся львов столько же, сколько уважал. Почти вся вода была израсходована, чтобы напоить ослов, топтавшихся перед полотняным ведром. Сами люди выпили остаток: один или два литра. Они все время твердили лишь одно: «Мы должны вернуться обратно». Но мне удалось на четвертый день уговорить их двинуться в дальнейший путь. Я просто сказал:

— Нет, наши животные, возможно, могли бы прийти к цели, но не мы, потому что мы опустошили ведра с водой. За нами, мы знаем, смерть! Впереди, может быть, спасение. Буш и антилопы возвещают о бахчах, о воде. Пошли вперед! — закончил я, и они последовали за мной…

Крысы

Вскоре мы нашли одну единственную дыню самма. Увы! Все другие вокруг были съедены. Несмотря на это, находка была хорошим предзнаменованием. Нам грезились целые фруктовые сады. И мы сохранили свои порыв. Но вскоре заросли поредели, потом кончились. Их сменила голая, шишковатая от песчаных барашков равнина, С первых же шагов наши ослики стали проваливаться по грудь. Выпрыгнув из седла, чтобы освободить их от липшего груза, мы сами зарылись в песок до середины бедер. II началось изнурительное шествие. Мы подталкивали своих верховых животных. мучили их, били, падали вместо с ними и вырывали у них куски шерсти при попытке поднять их. Долгие часы физической и моральной муки постепенно погасили надежду.

Мы пересекали область проклятых крыс квание (так их зовут по-готтентотски), которые своими галереями подкапывают пустыню в местах, где водоупорный горизонт приближается к поверхности; вода питала бахчу, сейчас она предлагала свою свежесть крысам. Укрытые почвой, эти отвратительные животные по подвергались ярости солнца.

Мы никого не встретили, кроме трех насмешливых бубалов, легко скакавших по этой убийственной для нас равнине. Одни из них остановился метрах в трех от меня, мгновение смотрел на мои смешные в сравнении с его непринужденностью движения и, пресыщенный, удалился прочь.

Несколько затерянных в песках деревьев сгибались под тяжестью огромных гнезд малюсеньких, объединенных в сообщества птичек-республиканцев. Эти philoleriis socius вылетали из своих жилищ, носились, испуская резкие крики, и снова стремительно скрывались в гнезде.

В неумолимой пустыне мы достигли предела истощения и уже смотрели в лицо смерти. Скоро нас не станет! Наши взгляды туманились, сухие глотки мешали говорить, поддерживать бодрость духа звуками голоса. Мы были жалкими, еле ковылявшими автоматами.

А солнце между тем село. В течение последнего часа одно только оно поддерживало нашу активность, уставив в нас с запада свой красный шар как проводник и магнит… «Что произойдет, — говорил я себе, — когда и оно исчезнет?» И в этот самый момент ноги мои почувствовали, что песок больше не обрушивается. Изрытая крысами зона кончилась. Мы повалились под первое попавшееся дерево рядом с ослами.

Дыни

Рассвет пятого дня застал нас распростертыми там же… Ночь достаточно подкрепила нас, чтобы мы могли лучше осознать опасность. Абсолютно обезвоженные, мы не имели никаких шансов выбраться отсюда. Но, не желая отступать, мы заковыляли дальше на запад. Солнце отправилось за вами: нам достаточно было плестись за своими ползущими тенями.

Мы шли пешком между ослами, столь же ослабевшими, как и мы сами. Каково же было наше удивление, когда вскоре они навострили уши, раздули ноздри и ринулись вперед.

— Они почуяли саммы! — воскликнул Карци.

Через какой-нибудь километр началась фантастическая, нетронутая бахча. Под солнцем блестели миллионы ярко-зеленых дынь. Они сотнями цеплялись за длинные стелющиеся стебли, звездообразно расходившиеся от мощного центрального корня, уходившего в глубину на двадцать — тридцать метров. По примеру наших животных мы ели мякоть. Обильный пресный сок утолил нашу жажду, потом мы заполнили им бидоны.

Этим вот обилием самм в различных местах пустыни и объясняется большое количество антилоп в калахарской Сахаре.

Нам понадобилось еще два тяжелых дня, чтобы прибыть к руслу пересохшей реки Носон. Еще не веря в успех, остановились мы над узкой зияющей впадиной. Итак, несмотря ни на что, мы окончили путь!

Верблюжьи колючки отмечали сотнями вех тальвег — линию подземных вод; удивительная лепта зелени протянулась в сухом, жарком песчаном ложе. На склонах виднелись черные пасти шакальих нор.

Через три года, вернувшись сюда с мыслью вновь увидеть конечный пункт нашего рейда, я созерцал в сумерках удивительную живую фреску. Пятьсот антилоп-прыгунов шли плотной массой, сжатые обрывистыми берегами. Из самой гущи некоторые прыгуны взмывали дикими прыжками, планировали в четырех-пяти метрах над стадом и падали, пускаясь в новые прыжки. Закат золотил этот копошащийся поток в русле пересохшей реки.

Карци, Кгобуацеле и я еще два дня спускались по Носону. Однажды утром параллельно нам по краю высокого западного берега прошла львица. Она преследовала орикса, который вырисовывался на фоне неба в ста метрах перед ней с подветренной стороны. Ни хищница, ни ее добыча не обращали на нас ни малейшего внимания. Расстояние между ними таяло. Мы должны были присутствовать при смертельном прыжке, может быть, при обоюдной смерти, потому что порой кинжалы рогов орикса пронзают льва, прыгающего антилопе на спину. Но когда мы приблизились, вмешалась собака Карци, и схватка не состоялась.

Только на посту Тие-Рифирен («две реки» на языке африкаанс) мы почувствовали себя вновь ожившими. Это первое пересечение юго-западного «мешка» показало, что большой центральный буш Красной степи продолжается к югу, между Мололо и Носоном, и там, в безопасности, вне пределов досягаемости человека, даже самых отважных готтентотских охотников, процветала самая многочисленная в разнообразная фауна, равной которой я нигде не видел в Африке.

Подобного сборища антилоп нет даже в Кении. Что же касается хищников, то они буквально избороздили пустыню своими следами.

ВСТРЕЧА С МА’САРВА

У меня были хорошие отношения с Альбертом О’Рейлли, ирландцем по происхождению, в машине которого я совершил свою первую поездку в отдаленный Цабонг. Его отец, крепкий старик с живым умом, много ездил по Красной степи. Он знал торговца-африканера, который время от времени отправлялся на запад Калахари, следуя вдоль центрального буша на юг, в Лехутуту, к царьку бакалахари. Там жил еще одни торговец — индиец. Эти двое были единственными неафриканцам, жившими — первый наездами, второй постоянно — в «столице хижин», затерянной в саваннах, отделяющих Юго-Западную Африку от лесов Калахари.

Лес на этой широте считался наименее благоприятным для жизни, но зато он изобиловал дичью. Здесь раскинулась охотничья территория бушменов ма’сарва — знаменитых псовых охотников.

Было решено, что О’Рейлли отвезут меня в Лехутуту, а там уж я сам увижу, как мне попасть в западный буш. Они привели в порядок грузовик, который должен был нам подойти, потому что здешние пески не были такими предательскими, как на «сахарском» Юго-Западе… Нам к тому же надо было только следовать по колеям, выбитым шинами автомобиля африканера или индийца.

Все шло великолепно до Капье, селения бангвакеце, одного из главных племен банту, сравнительно недавно пришедших в Калахари. Капье лежит еще на плато, окаймляющем гранитные предгорья Трансвааля. Горные породы образовали скопления крупных блоков — такую поверхность африканеры называют «копьес».

Капье состоит из симпатичных хижин с элегантными остроконечными соломенными крышами и тщательно обнесенными забором загонами. Контакты с резиденцией властей британского протектората, расположившейся в Мафекинге, были довольно частыми. И дорога сначала была великолепной. Мы не задержались у бангвакеце: о них, как и о батлахаро из Цабонга, как и обо всех банту, у меня еще будет время рассказать основательнее. Пока же достаточно только сказать, что бангвакеце, просачиваясь и Калахари, не удаляются от линии тальвегов, которые собирают влагу за три месяца дождливого сезона; эти линии отмечены панами — впадинами — и великолепно подходят для копания колодцев. Как раз по одной из таких полос, ведших от селения бангвакаце к селению баролонгов— Куконгу, а потом к местообитанию бакалахари — Лехутуту, мы и следовали.

От окраины селения Канье на запад шла только одна утоптанная дорога: тропа кочевых аборигенов, перерезанная то тут, то там следами белых торговцев. Грузовик страшно трясло, по очарование местности скрашивало нам путь. Стоил сентябрь — южноафриканская весна. Колючие растения цвели шариками белого, желтого, розового пуха — словно неуловимый ветер веял в жарком воздухе, осыпая нас пушинками. Под сапфирово-голубым небом и огненно-красным солнцем пела целая гамма пастельных тонов.

Перед огромным, сверкавшим кристаллами соли паном Какиа мы повстречали стадо размеренно шествующих черных быков, принадлежащих людям из племен бангвакаце.

Второй лагерь мы разбили близ хижин селения баролонгов— Куконг. Здесь уготован нам был сюрприз.

Делегация из буша

На исходе дня очень сильный для этого сезона холод вынудил меня поставить палатку, тогда как О’Рейлли спали снаружи, у костра, поочередно то поджариваясь, то замерзая, смотря по тому, подбрасывали ли они топливо или забывали поддерживать огонь костра. Проснувшись первым, я вышел из своего алькова, чтобы увидеть необычное зрел виде.

На песке друг против друга сидели на корточках две группы люден, разделенные кучей кожаных ремешков, к которым они то и дело протягивали руки. Четверо баролонгов, меняя железо на эти прочные кожи, упрямо торговались с бушменами, вышедшими ранним утром из зарослей: мужчиной и двумя женщинами, у каждой из которых был привязан младенец.

Случай неожиданно опередил мои планы: отправиться из Лехутуту на поиски желтокожих охотников. Буш сам прислал ко мне в Куконг делегацию от них… Я вмешался в торг, помогая нашим «боям», плохо говорившим по-бушменски.

Невозмутимость байту, уже знакомых с белыми, остановила первый порыв ма’сарва — отойти. К тому же я сразу стал раздавать табак. Мужчина по имени Меккиль был уже в летах. Из-под прищуренных век он внимательно разглядывал мое лицо, мою одежду. Его жены (одна немножко, другая значительно моложе его) в сравнении с ним казались изысканными. Очень короткая, редкая шевелюра делала их похожими на наших стриженых модниц.

Костер угасал, и поэтому бушмены оставались в своих мешковатых широких плащах из сырой кожи — кароссах. Но вот брызнули первые лучи солнца. Шершавые панцири упали с плеч женщин, и показались атласная бледно-желтая кожа, тонкие запястья, длинные руки, а также и груди: у старшей, Накки Сааны, обвисшие от неоднократных кормлений, у младшей — остроконечные.

Младенцы, заметно испугавшись меня, прижались к материнским грудям. Один забыл меня, потягивая сосок, увы, скуповатый после продолжительного перехода. Другой продолжил кричать.

Я расстроил торговлю, но никто не протестовал, потому что к маленьким порциям табака я добавил сигарет. Невероятна привлекательность пахучего дыма для людей, не знающих никакого другого курева, кроме дикой конопли или гашиша из сухих листьев! Меккиль так сильно затягивался своей сигаретой, что сильно-сильно кашлял, чуть ли не разрывая легкие. Его супруги также кашляли. Крик младенца и кашель взрослых составляли невообразимую какофонию.

Я спросил Меккиля, часто ли он курит.

— Да, это заглушает голод и жажду, — ответил он.

Начатый таким образом разговор продолжался легко.

Меккиль сказал, что его род охотился в ближних кустарниках. С незапамятных времен у них была своя собственная территория, и они зияли ее границы без всяких межевых знаков! Любое нарушение границ вызывало суровые репрессии соседей — тогда летели в людей стрелы и дротики, предназначенные для антилоп.

Вдоль пути своих годовых кочевий жители буша строили из коры хижины и занимали их тогда, когда охотничьи перипетии приводили их к одной из этих хижин.

— Сколько вас?

На этот вопрос бушмену бывает трудно ответить, так как представители этого народа считают только до трех: ино, тса, пони… Мои готтентот Карци считал по-готтентотски до четырех; гуй, гаме, гобе, хаца. Меккиль, впрочем, ответил:

— Три семьи.

Точно так же это могло означать четыре или пять семей… но не шесть, потому что тогда бы он сказал дважды три.

— А кто у вас вождь?

— Лучший охотник…

И он рассказал о последнем его подвиге: засаде, которая позволила ранить трех бубалов, приконченных потом один за другим после погони по свежему следу. Ремни, которые бушмены принесли баролонгам, были вырезаны из шкуры этих антилоп — самой крепкой шкуры, какая только может быть.

Здесь Моккиль возобновил прерванную торговлю. Солнце встало ужо высоко, мы свернули лагерь и запустили мотор грузовика.

Когда случай ведет к цели

Достопримечательностью Куконга был неглубокий ров — вмятина в известняке, где блестело маленькое чистое озеро. Пастух баролонг сказал нам, что ров этот когда-то очень давно сделали слоны. В самом деле, слоны устраивают иногда странные сборища, во время которых какое-то коллективное безумие заставляет их танцевать, топтать землю, в результате чего она продавливается. Мой старый друг Жан д’Эм, ныне покойный, как раз написал по этому поводу в книге «Львы Африки» (иллюстрированной фотографиями Уолта Диснея) столь же захватывающие, сколь поучительные строки:

«На одной своей охоте, в ночь полнолуния, Рана открыл слоновий «танцевальный зал». Это была яма в форме огромного прямоугольника глубиной около метра (как и в Куконге), в которую попадали по широкому наклонному спуску на одной из сторон прямоугольника. Дно и внутренние стенки ямы были твердыми и полированными, словно они были сделаны из мрамора. По всей длине этих стенок были выдолблены закоулки, что-то вроде гигантских ниш. Здесь в пору любви, в ночи полнолуния, казалось, мастодонты отплясывали чудовищную кадриль…»

Во всяком случае на широте Калахари слонов уже давно пет, и я не стану уточнять, они ли выдолбили в Куконге углубление.

Дорога, еще вчера бывшая отвратительной, сегодня ужо совсем перестала походить на проезжий путь. Мы тряслись, делали зигзаги в поисках менее скверного проезда. А жара еще усиливала распыленность песка.

Мы продвигались в оранжерейной духоте, среди облака пыльцы и пронзительного пения бесчисленных птиц: капских скворцов с большими топазовыми глазами, птиц-вдов с черными шлейфами, розовых сизоворонок, калао с клювами, нескладно согнутыми в форме колена, песчаных куропаток, бегавших перед самым капотом нашей машины, соразмеряя свою рысцу с черепашьей скоростью автомобиля.

На ровной поверхности спешно-белого пана мы получили непродолжительную передышку. Антилопы-прыгуны и бубалы щипали уродившуюся на солончаке травку, похожую на пух. Но компания серых страусов во главе с черно-белым самцом испугалась нашего грузовика и с шумом умчалась.

На подъеме по западному склону пана, хотя Альберт выпустил на двадцать процентов воздух из камер, бедный грузовик пыхтел изо всех своих сил, сползал и жалобно вибрировал, упираясь в клубки твердых корней, запрятанных в песке.

Временами казалось, что грузовик окончательно пригвожден к месту. Мы подкладывали под задние колеса кучу сцементированных песком корней, пытаясь мобилизовать врага себе на пользу. Но однажды эти комки остановили нас окончательно: мы сломали ось.

Непоправимое несчастье! У О’Рейлли не было запасных частей. Мы уже видели себя парализованными в сердце пустыни, довольно далеко от Куконга (где бы мы, впрочем, не нашли никакой помощи) и недостаточно близко от Лехутуту и друга-торговца. Регулярного сообщения вдоль нашего пути не было; мы встречали только антилоп и птиц… До каких же пор мы останемся здесь?

Имея на борту запас продуктов на три недели и хороший охотничий карабин, О’Рейлли решили ждать. Я подумал о другом выходе:

— Мы, вероятно, находимся не дальше чем в сорока милях от Лехутуту.

— Нет, семьдесят самое меньшее! — отрезал О’Рейлли-старший.

— А как вы полагаете, ваш товарищ из Лехутуту одолжит нам ось?

— У него такой же грузовик, как у меня.

— Тогда я пойду и попрошу у него эту ось.

— Вы с ума сошли? Вы никогда не дойдете.

Альберт гарантировал мне смерть от жажды, «бои» кричали про львов… Но я знал, что делаю, или, скорее, что я сделаю. Тогда мне было сорок шесть лет — возраст расцвета физических сил, кроме того, я тренировался в кроссах на сверхдлинные дистанции и был весьма уверен, может быть слишком уверен, что успешно приду к финишу дистанции. Глухой к крикам моих товарищей, я натянул шерстяную фуфайку, шорты, жадно проглотил два литра черного кофе, съел заднюю ногу маленькой каменной антилопы, убитой накануне Альбертом, и в сумерках отправился.

…К полуночи, чередуя равные по времени отрезки бега (со скоростью 200 метров в минуту) и ходьбы, я одолел пятьдесят километров. Но потом свет луны перестал помогать мне. Я не различал больше сплетении корней и после нескольких падений вынужден был перейти на шаг.

В 2 часа 30 минут утра нашел две саммы и сделал небольшую передышку, чтобы выпить их сок. В этот момент я услышал возле себя хруст ветки. Вспомнив про львов, которыми меня стращали слуги, я прикрепил к ветке электрический фонарик и… спокойно засопел в своем укрытии из колючего кустарника. Холод рано поднял меня на ноги. Я снова двинулся в путь, полагая, что он будет последним рывком перед финишем.

Приходилось то и дело подсвечивать себе, чтобы обходить препятствия, и и упрекал себя за расходование батарейки, но, погасив фонарик, я оказался бы, может быть, в большей опасности… Однако не будем забегать вперед.

Преградивший дорогу пан озадачил меня. Он был буквально заполнен пасущимися антилопами, расплывчатые очертания которых я различил сквозь туман, сгустившийся над впадиной. Я слышал даже ворчание гну. Большого желания быть опрокинутым стадом при пересечении без предосторожностей этого цирка у меня но было. И вот я двинулся вперед, помахивая своим «факелом». Это вызвало шумное беспорядочное бегство стада; феерические призраки возникали передо мной в пелене тумана.

После этого пана я поклялся ни разу не останавливаться до восхода солнца. Однако, когда солнечные лучи ласковым светом залили буш, я все еще продолжал идти, боясь, что не смогу подняться после отдыха.

Постепенно усиливавшаяся жара, когти колючек, цеплявшихся за одежду, жгучая жажда и чрезмерная усталость поддерживали меня в состоянии отупения. К счастью… потому что я но замечал, сколько прошло времени! Только в пятнадцать часов я все-таки свалился в тени мопапи.

Маленькая ящерица решилась составить мне компанию. Считая меня неопасным — и справедливо, — она уставилась на меня своими зрачками размером с булавочную головку, остановившись сантиметрах в пятидесяти от моего лица. Скромный зверек вселил в меля умиротворенность.

Дав себе часовую отсрочку, я решился продолжить свой путь.

Не прохромал я и тысячи метров, как показались стадо коров и пастушка в тюрбане.

Я кричал, размахивал своим никелированным фонарем. Тщетно! Животные и девочка умчались прочь от окровавленного и оборванного призрака белого человека.

Бешенство придало мне сил, Я погнался за ними и по их следам вышел к хижинам бакалахари.

Эти люди сразу же поняли мое состояние — они протянули мне глиняный кувшин с простоквашей. Я проглотил не меньше литра. Придя в себя, произнес слово «Лехутуту». Они указали на север. Одни из них, сблизив свои ладони, дал мне понять, что я недалек от цели. Сунув две белых шиллинговых монеты самому молодому бакалахари, я показал ему на резвящихся внутри крааля осликов и повторил: «Лехутуту».

Когда начало темнеть, я вместе с ним отправился в путь. Три часа спустя опять показались палисадники, на этот раз более импозантные. «Лехутуту?» — спросил я. Он отрицательно покачал головой и сказал:

— Цане.

В это время у входа появился, моргая со сна веками, могучий атлет. Увидев белого, он обратился ко мне… по-английски.

Это был сержант Рапотченг Калабенг — начальник маленького поста Верблюжьего корпуса, заброшенного на крайний запад, но связанного с Цабонгом, отстоявшим к югу в пяти днях пути на верблюде. Он разинул рот, узнав о моем переходе!

Откуда? Как? Почему? Я с удовольствием объяснил ому, пока он наспех готовил мне еду и разворачивал мягкую постель из шакальей шкуры.

* * *

На следующее утро, проспав как сурок, я отправился с сержантом в дальнейший путь на верблюдах. Наши дромадеры соперничали друг с другом в скорости. Вскоре мы прибыли в факторию Лехутуту. Африканер — хозяин фактории воздел руки к небу при известии о происшествии с его дорогим О’Рейлли. Мы взяли врученную нам запасную ось и, не интересуясь пока Лехутуту и его царьком, поспешили на джипе на помощь своим товарищам.

По спидометру я увидел, что сделал сотню километров: О’Рейлли-старший и я, мы оба, были правы: он в оценке расстояния, я в своей убежденности в успехе. Но прежде чем добраться до грузовика, приблизительно на полдороге, случай раскрыл мне великое мое везение.

Недалеко, как мне показалось, от папа с антилопами нам встретился караван готтентотов. Их ослики были нагружены кусками туш гну. Африканер пробормотал:

— Это интересно, надо бы остановиться на пару минут, чтобы их расспросить. (Он немного говорил на их языке.)

Когда мы ступили на землю и африканер начал расспрашивать готтентотов, они ответили, что возвращаются с охоты. Мужчины несли первую долю мяса к своим хижинам и спешили, желая как можно быстрее вернуться к партнерам-бушменам для продолжения охоты. Беседуя с торговцем, они не сводили глаз… с моих башмаков. Что же было необыкновенного в моих башмаках?

Я спросил своего нового друга узнать об этом у них. И вот что он мне перевел:

— Они опознали ваши башмаки по следам, которые заметили у пана: пара львиных следов шла за вашими до того момента, когда готтентоты свернули с дороги.

— Вероятно, мне было хуже, чем льву!

— Шутки в сторону, вы знали об этом?

— Неопределенно… я опасался. Но со мной был электрический фонарик.

— Как бы там ни было, разве вы не знаете о том суеверном страхе, который готтентоты испытывают перед львами? Они считают, что вы под божьим покровительством, они видят в вас героя!

Я воспользовался моментом:

— В таком случае, может быть, они захотят помочь мне? Пусть они возьмут меня с собой, направляясь к бушменам.

И они согласились. Охотники должны были только отнести свою добычу женам и с наступлением темноты договорились вновь встретиться здесь же. А пока мы поспешили на выручку своим товарищам.

— Поехали! — сказал мне африканер, — и благословите свою удачу: вы не представляете себе, как вам повезло… Будьте уверены, я тоже приму участие в экспедиции. И предполагаю, что О’Рейлли тоже не откажутся.

Ночью на стоянке псовых охотников

Пропустим словоизлияния О’Рейлли, их крики о чудо, когда они увидели меня целым и невредимым; заменив ось, мы вовремя прибыли на свидание с готтентотами.

Имеете с ними мы проехали на грузовике, насколько оказалось возможным в густом, темном лесу. Потом покинули машину и пошли гуськом вслед за готтентотами.

Их начальник отличался пытливым взглядом, нервным напряжением, молчаливостью. Он находил приметы, недоступные органам чувств белых, учитывая, например, характер растительности или положение луны и звезд. Теперь он должен был найти чутьем возможное место лагеря бушменов, тех самых, которых готтентоты оставили накануне. Я бы сказал: «Найти иголку в стоге сена!» Тем не менее он смело шел вперед, едва меняя иногда курс.

— Почему бушмены сделали новый переход? — шепотом спросил африканер одного из готтентотов.

— Там остались подраненные животные.

Диалог тихо продолжался. Готтентот объяснил, что причиной заключения охотничьего соглашения с бушменами было огнестрельное оружие его племени. Но оружие полезно только в том случае, когда убивают наповал, потому что антилопы, только лишь задетые пулей, живут дольше тех, кого ранят ядовитые стрелы.

Было не теплее 4–5°. Несмотря на быструю ходьбу, мы дрожали от холода. В глубине леса раздавались крики хищников, то завывающие, то рокочущие. Фосфоресцирующие глаза диких кошек. или сервалов, наблюдали за нами. Изредка парами пробегали дикобразы, ощетинив свои иглы и не сворачивая с дороги. Мы бы могли легко их догнать, если бы не занимали нас другие интересы.

Наконец мы услышали лай. Собаки! Готтентот направился в сторону, откуда слышался лай. Показав на листву деревьев, очень слабо освещенную красноватым светом над местом лагеря, прошептал: «Пришли…»

Три диких фокстерьера с длинными хвостами бросились на нас, но метрах в пятидесяти их остановил гортанный приказ нашего вожатого. Тогда, сразу став послушными, они повели к тому месту, откуда только что выскочили.

…Множество ям было вырыто в песке. От них исходил слабый свет: там, вероятно, горели костры. Когда мы приблизились, из-под земли показались головы бушменов.

Тридцать ма’сарва обоего пола и всех возрастов покинули свои удивительные спальни и, ошеломленные, приглядывались к нам с любопытством, не уступавшим нашему.

Как и в Куконге, угощение табаком сблизило нас с бушменами ма’сарва. Пока набивали сделанные из костей антилопы трубки и передавали сигареты, мы рассматривали это племя человеческое, оживлявшее в наших глазах доисторические времена…

Мужчины, по виду явные азиаты, были тщедушными, на исхудалых телах не видно волнистых линий мускулов.

Женщины, очаровательные, как индонезийки, еще не оправились от испуга. Одна из них съежилась в яме, подставляя к огню новорожденною, увидевшего свет вчера или позавчера на переходе. Женщины носили кулоны в форме подковы из мягких, как бархат, стручков верблюжьей колючки и ожерелья из осколков страусиных яиц. деревянных шариков, косточек. Осколки страусиных яиц украшали также волосы.

У большинства матерей одна грудь была атрофирована, вероятно, из-за постоянного закрепления ноши на одном и том же плечо. Девичьи груди были симметричны: некрупные, но с большим соском у самых молоденьких, а у достигших половой зрелости — с выступающим валикообразным удлинением размером четыре-пять сантиметров. Молодые замужние женщины (я видел одну моложе десяти лет!) мало-помалу теряют эти вызывающие аппендиксы, сохраняя только обычные полушария, похожие на груди старших. А потом частое материнство производит свои разрушения.

У двух сморщенных дуэний лица приближались к тибетскому типу. На их опавших грудях болтались черепашьи панцири, наполненные желтым порошком лечебных трав.

Мой взгляд остановился на сидевшей поодаль Диане, которая ужо давно пыталась привлечь внимание. Черная кожа, правильные черты лица, сверкавшие вожделением глаза резко выделяли ее в среде бушменов. Это, конечно же, была бакалахари, убежавшая в буш; ее горячая кровь предпочла любовь и жизнь в лесу домашней работе в хижине. Ее глаза искали во мне мужчину. Она испытывала меня, пыталась зажечь желание. И, будем откровенны, этой дикой Кармен удалось у меня высечь маленькую искру!

Отдавалась ли она бушмену? В этом не было ничего невозможного. Бакалахари (первые банту, прибывшие в Калахари) были приняты желтокожими почти так же хорошо, как готтентоты. Я видел их повсюду в Калахари. Они живут небольшими группами, частично смешавшись с бушменами, а то и командуя ими. Хотя у бакалахари есть тенденция рассматривать бушменов скорее как крепостных, чем как равных себе, они берут в жены бушменских девушек, а иногда выходят замуж за бушменов, что считается большой честью для тех.

Я отмечал легкость разводов в этих сообществах. Обычно там мужчины имеют двух жен, к которым привязываются, если они храбры и хорошие производительницы, — нежность отходит на второй план! Но если одна из жен пресытилась и хочет уйти, она свободна… Особенно банту, жена высшего ранга.

Не упражняла ли моя «Мессалина» свою соблазнительность на готтентотах и не играла ли она роль в заключении охотничьего союза? Для нее чувственность должна была быть полезным оружием и великой целью. Это было то, чем она отличалась от своих бушменских подруг — покорных самок, которые ожидают от своих супругов только неистовых и коротких встреч. Рожать побольше детей, кормить, носить, воспитывать. Для них сладострастие было неведомой роскошью.

Но моя интермедия с соблазнительницей длилась меньше, чем я ее описываю и комментирую. Изыди, сатана!

…Жизнь в лагере между тем шла своим чередом. Настало время восстанавливать костры. Ночью их гасят. Разбрасывают даже горячие угли, которые обычно переносят от одной стоянки к другой между двумя вогнутыми камнями. На рассвете костры опять восстанавливают. Удивленный нашим вниманием, добряк бушмен продемонстрировал нам, как получают огонь.

Он сел, закрепил между ступнями обломок мягкого дерева, в котором с помощью острия стрелы он высверлил лупку, куда насыпал мелкого сухого сена. Потом он поместил внутрь твердый прут, которому придавал ладонями неравномерное вращение справа налево и слева направо. Когда гнездо достаточно нагрелось, он осторожными дуновениями разжег огонь.

Наше восхищение его ловкостью соответствовало уважению, которым он был окружен соплеменниками. Оказывается, этот человек был мумка — колдун. Он ухаживал за больными, умел составлять яды (об этом говорил он сдержанно), «вызывать духов умерших, привлекать на охоте расположение бога Ина».

Так как ночь приближалась к концу, а охота должна была возобновиться с рассветом, мумка подумал о молитве. На серебристом небе еще сверкала полная ясная луна. Отойдя в сторону, он устремил свой взгляд к луне, изогнулся и стал шептать что-то похожее на заклинания.

Не раз писали, что бушмены обожествляют луну; я уверен, что это ложно. Они почитают только Верховный Дух, Отца Мира. А луна, по их представлениям, не что иное, как глаз небесного свода, нечто вроде перегрузочного пункта возносящихся молитв.

Функции колдуна переходят по наследству, тогда как вождь рода избирается. Вождем у них был коренастый детина с энергичным выражением лица, он был сильнее и ловче своих партнеров, хотя рост его не превышал среднего: на глаз 1,58 метра.

Вождь, как нам показалось, нервничал. После неоднократных недомолвок он заявил, что «верблюжьи патрули поста Цане его беспокоили, что начальник поста Калабенг придирается к ма’сарва, что он приказал арестовать знаменитого соседского охотника Матобе и держит его пленником…».

…Хотя стоянка здесь была кратковременной, на лагере уже лежала печать обжитости: куски мяса висели на ветках деревьев, под которыми собаки подлизывали кровавые подтеки. К стволам деревьев были приставлены копья, луки, рогатины, трости стариков. палки-копалки, а подле были сложены противовесы (гальки с отверстием). Там же виднелись стрелы, кончики которых были выпачканы черной отравленной массой. Страусиные яйца, разложенные на песке, служили бидонами для воды. А так как запас влаги редко возобновлялся в сухой зимний сезон (европейское лото), то бушмены заготавливали на зиму дыни саммы ради их сока. Я увидел также снопы твердых тростинок, которые служат для высасывания воды из подземных ручьев.

Застревать здесь надолго мы не могли. Потревожив сон бушменов, мы их вынудили бодрствовать до рассвета: теперь и они готовились в путь. Женщины вновь укладывали и связывали свои кожаные мешки, мужчины взяли оружие. Вместо прощального подарка мы дали им самое ценное: воду. Мы перелили содержимое своих бидонов в страусиные яйца. Излишек буквально опьянил рты, стремящиеся хоть однажды погасить свою жажду. Особенно наслаждались водой дети — как нектаром. Потом, чтобы не отставать от взрослых, они тоже взяли в руки свое «оружие» — маленькие метательные палицы, предназначенные для зайцев, крыс, дикобразов.

БАКАЛАХАРИ

Две крупные группы байту пришли когда-то с севера в Южную Африку. Первая, которую составляли нгони, тонга и зулусы, придерживалась побережья Индийского океана. Вторая (сото и тсвана) прибыла позднее и прошла западнее.

Сото поселились в современном Лесото. Тсвана, или чуапа (по Броуну, этимология этого слова означает «те, кто всегда отделяются»), и и самом деле отделились от прочих банту.

Одно из племен сото давно пришло в Калахари, установило сношения с бушменами и, присвоив себе имя этой страны, стало называться бакалахари.

Между тем другие племена сото задержались в Трансваале или еще севернее, пока не соединились со своим головным эшелоном; не выходя на восточные и южные границы Красной степи, они добрались наконец до района северных болот. Эти племена сохранили свои тотемные имена: баквена (люди крокодила), батавана (люди львенка), батлахаро (люди змеи), баролонг, бангвакеце, бамангвато и т. д. Тсвана и сото поселились вне пределов буша. Англичане из-за них назвали Калахари Бечуанилендом («страна бечуанов»), Сначала это был британский протекторат, а недавно там провозглашено государство Ботсвана.

Для диких животных и Африке устроили заповедники, по почему же не оставили бушменам кусочек их Калахари? По меньшей мере хотя бы те районы кустарниковых джунглей, где никогда не ступал ни один бечуана и которые были исконными владениями бушменов?

Вождь Монсиуа и его подданные

О’Рейлли, потеряв веру в свой грузовик, намеревались отправить его на пенсию. Африканер возвращался в Южно-Африканскую Республику. Я же решил поселиться в Цапе, у бравого чернокожего сержанта.

Вдали от своего майора в Мафскииге, другом которого, он это знал, я был, сержант считал меня как бы англо-французским капитаном. И он от всего сердца пытался мне услужить. Когда я сказал ему о пленнике Матобе, он состроил недовольную грима су, как и пристало настоящему бангвакеце, считающему желтокожих жителей кустарников людьми низшего сорта.

— Он охотился на антилоп! — вздохнул сержант. — Моя обязанность — оберегать этих животных. Да, мои люди поймали его на месте преступления и привели ко мне. С тех пор его растерянные соплеменники шныряют в округе. Гм!.. А если я пошлю к ним кого-нибудь сказать, что я разрешаю навестить Матобе, может быть, они осмелятся прийти? Раз уж ты интересуешься этими людьми… ты их увидишь. Хорошо?

Я ответил, что это было бы очень хорошо. И без дальнейших обсуждений мы отправились на мехари[10] через саванны Лехутуту.

В этих саваннах четыре обитаемых пункта образовали вершины ромба. На севере — Лехутуту, резиденция царька. На востоке — пост и большой пап Цане. На западе — Хукунци, где была контора африканера. На юге — Локвабе, где свою контору держал другой торговец — пакистанец Сайед Саиду Расул.

Поселки эти расположены на расстоянии десять — пятнадцать километров друг от друга, а все окружающее пространство полностью выбрито на топливо. Высокие травы заменили срубленные деревья. И в этих травах паслось свыше десяти тысяч голов скота и неисчислимое поголовье коз.

Погонщики быков, полуголые пастухи с походкой молодых дикарей, были внимательнее к мелкой дичи, чем к своим мирным животным. Очаровательный карликовый лис с круглыми ушами был их любимой мишенью, но он редко попадался.

После дневного жара или на рассвете стада направлялись к вырытым посреди пана источникам. Коровы превращались тогда в неистовых буйволов, поднимающих столбы пыли и наперегонки мчащихся к воде!

Цепочки хорошеньких, закутанных в материю девушек в тюрбанах из пестрой хлопчатобумажной ткани и с кувшинами на голове тянулись за водой, которая находилась иногда очень далеко от селений. С грузом и без него девушки сохраняли грацию своих силуэтов а, проходя мимо нас, украдкой строили глазки.

Выдавая замуж дочь-подростка, родители получают от жениха «лобола» в размере десяти — двадцати голов скота как благодарность за потомство, которое их дочь принесет своей новой семье. По случаю свадьбы устраивают маленький праздник, на котором пьют просяное пиво и танцуют.

Ночь не останавливает этих забав, в которых участвуют представители обоих полов. Здесь не всегда только молодые супруги познают восторги любви…

Подобные празднества, впрочем, устраивают и без определенного повода, как показывает следующий случай: как-то я расположился лагерем в стороне от деревушки бакалахари Моямбо, между северными болотами и Квандо. Ночью меня разбудили исторические крики и аплодисменты. Я направился по направлению этих звуков и обнаружил вакханалию, которую скрывали от меня стволы моцаба.

Там тряслись в дикой пляске двадцать потных женских фигур, гримасничая, надрывая горло и широко открыв глаза… Их безумие было заразительным. На рассвете вакханалия все еще продолжалась! Я спросил у мужчин, философски остававшихся в своих хижинах, почему жены их покинули?

— Без какой-либо определенной причины… — сказал мне вождь Цеди. — Порой «на них находит»… от красоты ночи и от необходимости развлечься… Мы живем вдали от всего!

Это была скорее необходимость «побеситься». У этих пылких девушек, которых мужья удовлетворяют только на скорую руку, наполовину… вспыхивает время от времени бешенство чувств, пробуждая лесное эхо…

Однажды мы поехали на верблюдах приветствовать старого вождя, о котором Калабенг мне прожужжал уши.

Его круглая хижина с конической крышей, похожая на все соседние, была окружена лишь изгородью покрасивее. Нам не ладо было входить: Его величество дышал воздухом на своей террасе, восседая в деревянном кресле между двух своих супруг, сидевших на корточках: первая по званию — одетая, вторая — голая.

Мопсиуа Лесуане носил окладистую седую бороду и… серый котелок, измятый, несвежий, о котором и уже слышал во время пути до Лехутуту!

Он улыбался и говорил неизменно «да»; я мог бы попросить его супругу, и он тоже сказал бы «да».

Я заметил, что скот его подданных щадил траву с желтыми цветами, росшую вокруг королевской резиденции. Он сказал:

— Да, — но добавил:

— Не их заслуга! Это инстинкт: эти растения вызывают бесплодие. О! Наши женщины это знают очень хорошо. Когда они считают, что народили достаточно детей, они знают лекарство!

Ну, такого еще не произошло с венценосными дамами: мы невольно перешагивали через их многочисленных ребятишек. Все девушки, возвращавшиеся с. кувшинами от источника, столпились посмотреть на меня. Мужчины и женщины постепенно увеличивали сборище. Аудиенции потеряла торжественность. Я стал гвоздем программы в ущерб вождю. Чтобы уйти, мы воспользовались обещанием нанести визит Расулу.

Сайед Саиду Расул

Я с удовольствием опять увидел этого почтенного пакистанца с пергаментной кожей, черными блестящими глазами, белой бородой, с красной феской на голове, всегда одетого в сюртук, и трех его сыновей, жесты которых напоминали мне пенджабских бродячих комедиантов.

Мы нашли хозяина на обычном посту: на крытой приподнятой галерее, откуда он наблюдал за торговыми операциями на дворе фактории. Глаза его бегали, ни на секунду не отвлекаясь, отмечая малейший мешочек зерна, принесенный чернокожими, малейшее колебание коромысла весов. Еще издалека он оценивал быков, которых предлагали его сыновьям. Эти последние суетились, взвешивали, платили, тогда как отец не бросал ни одного даже лаконичного замечания. Он был головой дела, они — руками.

Раздвигая группы африканцев и лавируя среди животных, мы подошли к жилью. Солнце уже садилось, сделки вот-вот должны были прекратиться. Нас пригласили нить чай.

Интерьер дома Сайеда Саиду Расула перенес меня из Черной Африки в мусульманскую Азию. От красной пыли — к свежести восточного дивана. Циновки, желтые подушки, низкий стол, перегруженный индийскими, а может быть японскими, чашками из чеканной меди.

После суматошного дня наши хозяева, придя домой, обрели спокойствие и любезность. Не видно было ни одной женщины. Я предположил, что старейшина, овдовев после первого союза и вновь женившись на негритянке, по считал необходимым слишком то выставлять напоказ вторую жену. Вспомним, что мусульмане вообще держат слабый пол вдали от постороннего взгляда. А супруга Османа, одного из сыновей Расула, жила в Пакистане.

В Южной Африке свыше 500 тысяч выходцев из Индии и Пакистана живут в больших городах, а также в отдаленных поселках, Они трудолюбивы, а честность их пошла в поговорку. В Мафекинге один на лавочников искал меня по всему городу, чтобы вернуть два шиллинга.

Иммиграция из Индии началась с 1860 года, когда англичане стали выписывать из своих азиатских владении квалифицированных рабочих на плантации сахарного тростника. Большинство иммигрантов здесь весьма преуспевали. Сегодня выходцев из Азии встретишь во всех слоях общества[11]. Для них открылись бы благоприятные возможности, если бы они пожелали вернуться на родину, но большинство отказалось. Они предпочли репатриировать только свои барыши. Некоторые, как Осман, оставили своих жен в Лахоре или Карачи и ездят туда раз в год, чтобы поддерживать домашний очаг.

Я был связан тесной дружбой с сыном Расула Османом, и тот одолжил мне для продолжения моих путешествий разбитый джип.

Отъезд был назначен назавтра утром.

Семья пленника

Утро назавтра выдалось великолепным. Я занимался последними приготовлениями. Во дворе Калабенг болтал с двумя солдатами, ожидая джип Османа. Вдруг, прекратив пустословие, он ворвался в мою комнату.

— Они подходят!

— Расул?

— Нет… бушмены.

Я поспешно вышел. Маленький отряд шел, прячась под верблюжьими колючками берегов пана, как будто боялся показаться. Отсюда они напоминали муравьев, ползущих по краю стола. Предупрежденная семья Матобе, не знаю уж каким образом наконец-то решилась навестить пленника — своего родственника.

Несколько минут спустя они явились на пост и сели в стороне, ни о чем не спрашивая.

Жена, три взрослых дочери, большой парень с обмазанной каолином головой и четверо малышей. Только женщина и две самые старшие девушки носили кароссы. Все остальные были голы.

Сначала, казалось, ошеломленный, Калабенг очнулся: одному своему солдату он приказал найти Матобе, второму — наполнить водой миски.

Вода переходила из рук в руки. Эти бедные люди пили осторожно, прикладываясь по нескольку раз, неспособные, несмотря на великую жажду, отказаться от привычки пить маленькими глотками, считая каждую каплю. Я раздавал им сигареты, когда к нам присоединился Матобе со своими телохранителями по бокам.

На нем была трикотажная кофта в черную и белую полоску. Его встреча с семьей ограничилась и с одной стороны и с другой обменом взглядами. Свиделись — этого и достаточно. Их стесняло присутствие черных полицейских и этого подозрительного белого. Матобе продолжал стоять в напряжении, его жена сидела внешне безразличная Но много немых вопросов и ответов, должно быть, заключалось в этом простом обмене взглядами.

Калабенг предоставил инициативу мне. Жестами я пригласил Матобе располагаться поудобнее. Сняв свою кофту, он расслабился и едва заметно улыбнулся, взяв у меня горящую сигарету.

У него было жестокое выражение лица, необычное для этой расы. Кольца его шевелюры спускались на лоб почти до бровей, еще больше подчеркивая свирепый вид. Он, должно быть, немилосердно бил копьем. Калабенг показал мне это копье, которое вырвали из убитой лани: на острие остался только обломок древка, весь расщепившийся от ударов о деревья.

Человек, который к нам привел Матобе, в свое время и захватил его, и, когда он вновь начал упрекать пленника, я отвел грозу, вспомнив про охотничий танец бушменов. Это было самое сильное средство, чтобы разморозить очень холодное семейное собрание под таким ярким солнцем. Бушменам от этого, казалось, самим стало легче, и они объявили «танец орикса».

Несколько слов, несколько повелительных щелкающих звуков Матобе — его жена и дочери сбросили свои плащи — кароссы. Они поднялись, чтобы хлопать в ладоши, тогда как он, подросток и мальчонка стали ходить по кругу.

Они сближались маленькими скачками, попеременно то сгибаясь, то ползая, то выпрямляясь, то имитируя удары рогов. Хор вторил их движениям хлопками и пением. Они но умели притворяться: они играли эту сымпровизированную сцепу с той же убежденностью, как и в лесу, когда она возбуждала охотничий дух. Бушмены не способны повторять в полсилы свои привычные жесты: им надо верить в то, что они делают.

Прибыл джип, а семья Матобе должна была вернуться в буш. Они ушли, унося премиальный табак. Я думаю, Калабенг заверил бушменов, что срок наказания Матобе скоро кончится.

ДАЛЬШЕ НА СЕВЕР

Я договорился с Османом Расулом, что мы проедем вдоль центрального буша, кое-где заезжая в самую гущу кустарников.

Мы пересекли тропик Козерога в пятидесяти километрах севернее Лехутуту. Растительность изменилась. Верблюжья колючка. или металла (acacia giraffa), мало-помалу уступила место мокуане с вкусными бурыми ягодами, могоннону, листья которого похожи на иву, и монани, похожему по виду на ореховое дерево. Монани — главное дерево африканских лесов на этой широте от Анголы до Мозамбика.

Пожары джунглей вскоре вынудили нас изменить маршрут. После многих приключений мы попали в район, где живут бушмены оква.

Ма’наро, ма’гон и ма’каукау

Мы направились к камням монолитам, диссонансом возникшим в песках. Эти циклопические скалы не могли быть принесены, потому что не существовало циклопов, которые смогли бы их сдвинуть. Следовательно, камни лежали вечно и, вероятно, поражали воображение аборигенов. Может быть, именно поэтому в 1885 году великий охотник и великий «враль» Фарини оставил будущим поколениям загадку под напыщенным именем — Погибший Город?

Последующие годы показали, что его «открытие» располагалось не очень далеко от района, занятого окна, и представляло собой… Мы об этом упомянем в надлежащий момент.

Сейчас, карабкаясь на холм, мы увидели там бушменов ма’наро, высоких, стройных в противоположность низкорослым ма’сарва. Они носили на голове колпаки из мягкой кожи, представляющие собой точную копню тех, что фигурируют на древних наскальных рисунках. (В 1966 году я открыл такие же на фресках в Южной Родезии, где бушмены были очень многочисленны до XIV или XV века. Так как впоследствии бушмены полностью исчезли оттуда, возможно, что ма’наро происходят именно от этих орд, пришедших В Калахари.)

Другие желтокожие, вероятно, кочевали поблизости, потому что мы заметили немощного кривоногого старика из рода ма’гон. Нытик по натуре, презираемый пришельцами оква, он был очень польщен, когда Осман заговорил с ним. И он рассказал нам немало.

По его слонам выходило, что соседние ма’каукау (или ауэн) не жили в добром согласии с ма’наро: между ними происходили распри из-за охотничьих угодий. Он удивил меня, пытаясь уверить нас и том, что травянистые равнины вдоль сухой реки Окна, далеко на востоке, были «собственностью» его рода ма’гон; потом он внезапно замолчал, как будто слишком много сказав об атом. Старики часто опрометчиво болтают! Осман спросил у него, не там ли находится его племя в настоящий момент. Он схитрил:

— Нет, хотя это наша собственность, но мы туда не ходим…

К старику не замедлили присоединиться несколько молодых ма’гонов. Они оказались не менее любезными, чем он, и не менее сдержанными.

Тогда мы обратились к ма’наро. Сами очень уклончивые, они намекнули, что восточные степи «посещали, скорое, ма’гикве», — так они считали, не будучи твердо в этом уверенными. На своем неисправном джипе мы не могли туда отправиться. Я намеревался вернуться на следующий год с более подходящими средствами, чтобы пересечь весь загадочный район по диагонали.

Разбитые рессоры и астматический мотор даже не позволяли вернуться в Лехутуту — нужно было любой ценой достичь Ханзи, возможно, даже Мауна, где жило несколько белых, и попытаться отремонтировать машину.

Человек из колючих кустарников

Когда мы снова отправились и путь, нее окрестные грифы взвились высоко в воздух. Эти отвратительные хищные птицы были в какой-то степени даже красивы и полете.

Около сотни километров отделяло нас от Ханзи, но мы охали не быстрое, чем семенят ящерицы. Компаниям цесарок не ладо было даже лететь, чтобы оставить нас позади. А тяжелые лазурно-голубые дрофы строго глядели на нас, не сходя с места.

Для лагеря мы выбрали узкую поляну посреди колючих кустарников. Машина едва помещалась рядом с нами. Мало места— мало и прохлады! Калабенг, забыв свою должность командира поста, отрабатывал ежевечерний наряд по доставке сухой древесины. Осман вынул одеяла и распаковывал кухню. Четверть часа спустя огонь уже потрескивал и вверх струились завитки дыма.

Ели мы плохо, зато опустошили три чайника. Оставался десерт — банка варенья. Ночь распростерла над нами свои крылья. Внезапно колючие кустарники расступились и к нашим ногам рухнул бушмен, левая нога которого представляла собой одну сплошную рану.

Человек лежал неподвижно. Он выглядел крайне истощенным. Вокруг его раненой конечности песок пропитался кровью. Я наполнил стакан холодным чаем и поставил ему под руку. Он схватил его, поднял и жадно выпил.

Когда я потом пододвинул к нему блюдце с вареньем, он заколебался: не отравлена ли эта оранжевая, маслянистая пища? Но его терзал голод. Он попробовал. Блаженство засветилось в остекляневшем взоре. Собирая массу пальцами, он вскоре все съел, потом вылизал блюдце, наконец, и свои ладони. Бушмены знают вкус сладкого, потому что они добывают пчелиный мед, но в такой форме гладкое было для него новинкой.

— Ты говоришь немного на его языке, Кала, — сказал я, — расспроси его.

Вот этот бессвязный, прерываемый щелкающими звуками и одышкой горестный рассказ:

— Я — из ма’каукау. Мы преследовали двух ориксов, пронзенных дротиками… Мы разделились в поисках следов крови. Я заблудился… Я был далеко ото всех. Пень мокаллы рассек мне ногу… Пришла ночь. Мой дротик унес орикс, лук сломался… А вокруг рыскали львы… я увидел дым… Не зная, чей это костер, я пришел сюда…

От кровотечения и усталости после непрерывной двухдневной ходьбы без пищи он стал бессвязно бормотать и закрыл глаза.

— Пусть поспит! И мы выспимся! — сказал надменный, как всегда, Кала.

Я забылся тревожным сном. Только движение луны на небе напоминало мне о времени. У неподвижно лежавшего Османа черты были совершенны, как у индийской статуи. Бушмен казался мертвым. Я не поверил своим глазам, когда задолго до рассвета он бесшумно встал. На четвереньках он приблизился к той дыре среди кустарников, через которую пришел из буша, и резким прыжком скрылся в ней.

Мои спутники, проснувшись, радовались его уходу: «Уф! что бы мы делали с ним?»

Отправившись по дороге в Мауи, мы оставили за собой зону между Ханзи и Гобабисом, разделяющую две группы бушменов (я имею в виду образ жизни, физическое строение, отчасти язык).

Красная степь еще раз сменила декорацию. Баобабы тянулись к небу своими высокими стволами и широко раскидывали изогнутые ветви. Меньше стало верблюжьих колючек, больше — деревьев мопани. Появилось «крокодилье» дерево, сплошь покрытое мелкими чешуйками. Вечнозеленые мопани выставляли напоказ свои толстенные бородавки. В подлеске виднелись гигантские термитники. Мы видели, как кишел их муравьиный народишко, тогда как королева-мать откладывала яйца в глубине термитника.

У этих животных бывают периоды любви, тогда они пускаются в брачные полеты. Элизабет Маршалл Тейлор рассказывает, что на севере, в Кунгфоресте она была почти ослеплена одной из муравьиных стай из-за того, что зажгла свою портативную лампу. А бушменки набрасываются на эту манну небесную и глотают ее, словно изысканное лакомство. Большие стаи птиц и летучих мышей вертятся с открытыми ртами в туче насекомых. А на земле соединяющихся влюбленных уносят огромные пауки…

Для тех, кто вышел из сухих бушменских маки, вода, неоглядная ширь болотистого рукава реки производили фантастическое впечатление.

Но у меня еще будет случай описать эту область, ведь я ее пересек четыре раза.

ПОГИБШИЙ ГОРОД ФАРИНИ И ГОРЫ ЦОДИЛЛО

Продолжая путешествие по Калахари, мы направимся теперь северное болот Окаванго, на узкую, длинную полосу территории Юго-Западной Африки, расположенную между Ботсваной и Анголой и носящую название Каприви.

В этом районе проводил свои исследования американский этнограф Маршалл. Он и его сотрудники прожили целый год среди большого клана бушменов ма’кунг. Он изучил язык ма’кунгов, свободно разговаривал с ними.

Сам я встречал в этих районах бушменов ма’тепнкво и ма’гокве, но только одни раз встретился в Каприви с ма’кунг.

Преувеличения и неточности Фарини

В 1885 году Фарини — американец итальянского происхождения — направился в Калахари с одним южноафриканским метисом, которому не повезло в Соединенных Штатах и который сулил Фарини найти здесь множество алмазов… Они отправились сначала вдвоем, на границе пустыни наняли еще одного метиса, Ява Абрахама, и двинулись дальше на бычьей упряжке.

Фарини много охотился, но алмазов не находил. Впоследствии один издатель предложил ему написать бестселлер. Возможно, Фарини захотел приукрасить свои странствия. Поэтому он утверждал, например, что открыл «огромные руины, которые можно было принять за китайскую степу после землетрясения».

Он писал, что развалины достигали в длину более 1600 метров. Стена развертывалась в дугу, внутри которой с интервалом в дюжину метров видны были овальные бассейны или округленные эллипсы полуфутовой глубины; одни высечены прямо в скале, другие — в прилегающей каменной кладке.

Огромные камни были обтесаны в прямоугольники. Между их основаниями можно было различить цемент, исключительно хорошо сохранившийся. Блоки, занимавшие вершину обвалов, приняли (вследствие эрозии, объяснял он) самые странные формы: некоторые имели вид каменных грибов.

Настилы из плит, раскрытые посредине площадки под песком, были украшены «мальтийским крестом». Цоколи имели «желобки». Короче, эта изысканная точность заставляла верить в увиденное, тем более что рассказ сопровождался яркими рисунками.

Прошло почти полвека; никто не сомневался в словах Фарини и не хотел их проверять. Ученые увлекались различными интерпретациями. Может быть, Фарина (ей дали такое название) была «золотым городом», когда-то отдаленно связанным с городами родезийского царства Мопомотана?

В 1933 году дна южноафриканца — Борхердс и Паверс, сначала принявшие на веру сведения путевых заметок Фарини, вскоре были вынуждены отказаться от этого документа, вдохновленного чистейшей фантазией. Фарини не был географом, и у него нет ни единого намека на географические координаты. Однако в его тексте были слова: «Погибший Город находится в трех переходах от места, называемого Каи-Каи». Это место в излучине Носопа хороню известно туземным охотникам. Борхердс и Паверс очень долго искали развалины в этих краях — напрасный труд.

Однако в 1943 году Борхердс получил от готтентотов указанно о «каменном карьере» на Носопе, но он неожиданно умер в 1948 году, когда готовился отправиться туда. Это случилось за два месяца до моего рейда в «Сахару» Юго-Запада, открывшего проход именно в эти районы. Я тоже не обнаружил ни малейших признаков Погибшего Города! Более того, я увидел знаменитый карьер: он был круглым, но маленьким и нисколько не напоминал развалины.

В 1951 году экспедиция Тайнтопа-Рейца бесполезно бороздила Каи-Каи. Я сам в том году произвел два рекогносцировочных полета в часы низкого стояния солнца. Тщетно. Итак, Погибший Город оказался призраком?

Не совсем… Фарини не только приукрасил, но и запутал свои воспоминания. Прежде чем спуститься от Носопа к Каи-Каи, он нашел в буше, в шестистах километрах севернее, еще одно Каи-Каи. И его изумительный мираж относится именно к тому месту. Он спутал две географические точки!

Старейший фермер этих мест Ханзи Дроцки, которому я рассказал об этой истории в 1958 году, затянувшись из своей трубки, уставился на меня бледно-голубыми глазами и сказал:

— Для меня тайны здесь нет! Я прибыл в эту страну в 1898 году с отцом. У меня было время поскитаться. В сотне миль севернее Ханзи, у подножия горы Аха, в холмах Каи-Каи, находится исток древней реки. Ее называют Каи-Каи-Дум, Я отправился туда в 1933 году, когда там еще кочевали ма’каукау, с того времени продвинувшиеся к югу, и видел пещеру, заваленную огромным камнем (непонятно, как бушмены смогли сдвинуть такой камень?), и древнюю плотину подковообразной формы, воздвигнутую, возможно, их предками. А Фарини охотился в этих местах. Судите сами.

Это было так убедительно, что я сразу же решил поехать туда. Но в 1963 или 1964 году этот район посетил родезийский чиновник Джек Лич. Он обнаружил «стену длиной в полмили, подковообразной формы, состоящую из конгломератов. Стена казалась обработанной человеческой рукой. Местами попадались отшлифованные камни на подточенных эрозией ветра подставках («каменные грибы» Фарини?). Теперешний вид руин — результат многочисленных обвалов. Многие участки провалились под неоднократным воздействием ног крупных животных. Они вполне могли произвести впечатление вымощенных площадок». И Лич отверг гипотезу о том, что это обработанные человеком камни.

Мне норой кажется, что, должно быть, Фарини здорово смеется на небе (если он там), подсчитывая, скольких людей он отправил но своему туманному следу…

Священные горы с наскальными рисунками

Калахари — обширное, сложенное красным песком плато высотой около 900 метров. В южной части этою плато скальных пород пет, кроме нескольких выходов известняков и гранитов в предгорьях Трансвааля. По севернее линии Ханзи — Маун вновь появляются скалы. Самые северные из них — Цодилло. Они находятся в ста двадцати километрах северо-северо-западнее горы Аха и холмов Каи-Каи.

По прямой они расположены всего в пятидесяти километрах от Окаванго, поэтому я направился к ним именно с этой стороны. Две вершины из слюдистых сланцев сходятся под прямым углом друг к другу. Одна из них, Самец, срезана, как крепостная стена. Другая вершина, Самка, куполообразная. Вершины кажутся какими-то нереальными посреди окружающего их леса.

Многочисленные антилопы, стада зебр, даже жирафы охотно пасутся у этих скал, хотя обстановка здесь (высокоствольные леса) непривычна для них… Бушмены же, восхищенные этим чудом природы, устроили здесь святилище.

Они окрестили одну из скал Цодилло Самцом, потому что он выставляет напоказ только суровые обрывы. Другую же назвали Самкой, потому что на вершине, сколь бы удивительно это ни показалось, находится источник Материнский. Ежегодно в сезон дождей соседние бушменские общины располагаются лагерем у подножия Самки и поднимаются пить воду из источника. Там же проводятся религиозные церемонии.

Мой проводник Кехоре Хилли, байту из обитающего на болотах племени байейе, успел рассказать мне все это, пока мы устраивали лагерь. Атлетически сложенный Кехоре был заядлым охотником. Он завоевал симпатии бушменов и часто участвовал-в псовой охоте.

До нас Цодилло видели из европейцев лишь Пассарге в 1907 году и Манне в 1913 году, но они осмотрели массив слишком бегло. Они сняли несколько копий с монохромных, ровных по колориту рисунков, украшавших только (это их мнение!) западный склон Самки.

Утром на плоской площадке на вершине я увидел только пепел костров, обглоданные кости, сухие дынные корки, заброшенные бревенчатые корытца для собак. Был сухой сезон, и бушмены занимались охотой. Зато на ребристых поверхностях слюдистых сланцев, а также по сторонам крутой тропинки я увидел множество рисунков. Здесь были изображены оранжевым лимонитом носороги, жирафы, антилопы-ориксы, обезьяны, гиеновые собаки и так далее. Количество рисунков явно преобладало над их качеством. Это была прекрасная работа воображения, но не большое искусство.

Следуя за фресками, мы поднимались от уступа к уступу по головокружительной тропинке. Я назвал ее Дорогой Жажды. Эта лестница из естественных блоков, привалившихся к отвесной стене, привела нас на площадку, на которой бушмены обнаружили воду.

Но сейчас вода иссякла даже в глубокой воронке, на краях которой были видны следы животных. Наши люди спрыгнули в яму, пробили твердую корку и, не привередничая, напились тошнотворной черной жидкости, собранной ими в дыре.

Кехоре Хилли показал мне скалу, на которой священнодействовали служители культа — мумки. В скале было высечено углубление в форме колена, разумеется, чтобы помочь какому-то ритуалу. Здесь, наверху, жрецы призывали верховного бога и духов, выпущенных им в мир — Xисе, Исеба, Ксюэ. Бушмены просили благословения, отправляясь на охоту, или здоровья. Вид, открывшийся с утеса, отличался величавостью. Воздух был одновременно и пронизан светом, и затуманен маревом. Лес простирался до самого горизонта, сливаясь с небом. Несколько грифов парило в воздухе, выискивая добычу, обнаружив ее, грифы стремительно пикировали вниз. Над макушками деревьев блуждали головы жирафов.

Мы то карабкались вверх, то осторожно протискивались вниз под шатающиеся скалы. Порой завал из глыб, похожих на доисторических чудовищ, преграждал нам путь.

Мое внимание привлекла маленькая, поразительно зеленая пропасть. Укоренившийся внизу баобаб дотягивал свою крону почти до нас. Может быть, там есть источник, неизвестный Кехоре Хилли? Спуск произошел неожиданно быстро; мы скатились по тридцатиметровому откосу, тщетно пытаясь ухватиться за выступающие корни. Я шлепнулся на землю, на меня упал почти стокилограммовый Кехоре. Я оказался в настоящем нокауте.

Открыв глаза, я действительно увидел пересохший источник не больше ключа. И рядом — пещеру, пепел костра, кости животных… Значит, бушмены сюда приходят. Но откуда?

Вероятно, узкий проход из пещеры ведет куда-то к подножию Самки. Мы вошли в проход. И метров через пятьдесят Кехоре Хилли оглушительно закричал.

Ценнейшая фреска занимала выступ оранжевого камня, защищенный от непогоды. Ее стиль, ее композиция не допускали никакого сравнения с. набросками на западном склоне.

Два внушительных носорога были рельефно нарисованы гематитом. Пурпурная краснота контура постепенно исчезала внутри фигуры. Объем передавали светлые пятна каолина.

Другие рисунки добавлены позднее. Корова была, вероятно, изображена две-три сотни лет тому назад: именно в ту эпоху банту привели свои стада в Калахари, а для бушменов их стада стали поначалу очередной мишенью! Неловкие наброски жирными каолиновыми линиями представляли змею, собаку, капкан. Впрочем, я часто отмечал, что фрески первых художников дразнили плохих подражателей. Уточним, что сейчас во всяком случае бушмены уже не рисуют.

Я показал цветные фотографии этой фрески аббату Брею. Изучив их, он заявил, что фреска очень древняя, может быть, даже древнейшая в Южной Африке, произведение одновременно и дикое, и утонченное. Фреске не меньше семи — девяти тысяч лет. Изображенные там носороги вида Simus уже давно полностью исчезли из Калахари. Simus неправильно зовут белым носорогом: он такого же цвета, что и его черный брат, но отличается от собрата огромными размерами и квадратными губами (Simus — широкоротый).

Возраст сокровища, спрятанного в каменном ларце в недрах Самки, доказывает, как рано люди заселили Цодилло.

Я принялся думать об источнике, который бушмены пробили на вершине, об экстазе, который охватывал охотников на этом каменном балконе, об их молитвах. Тот, кто живет и охотится на равнине, должен быть околдован этим резким возвышением, приближающим к небу! Откуда же ближе взывать к богам? Именно так, по-моему, и возникли связанные с Самкой суеверия.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПОГРАНИЧНУЮ ЗОНУ ХАНЗИ

Счастье мое, что один год моим спутником был молодой доктор П. В. Тобиас из Витватерсрандского университета в Иоганнесбурге, ученик известного профессора Дарта. Простой в отношениях, идеальным друг, Тобиас — теперь профессор с мировым именем, признанным одним из лучших специалистов-бушменоводов.

Бушменами он увлекся в первый свой полевой сезон в Калахари, в зоне Гобабис — Ханзи, где мы с ним и познакомились. Эта зона разграничивает северных и центральных бушменов. Первые представлены кланом ма’каукау, вторые — ма’наро. Бушмены обеих групп все больше и больше смешиваются между собой.

Слепок с лица

Продвигаясь с запада на восток, мы обходили Олифант Клоф («слоновья пропасть») — маленький сторожевой пост Верблюжьего корпуса вроде Цане. Ма’паро бродили в южном буше. Один из них, Даби, привел нас к кочевым приютам своих соплеменников — это были просто пучки кустарника, перевязанные сверху веревками. Прочные веревки ма’наро делают из сухожилий бубалов.

Даби позволил доктору Тобиасу снять слепок со своего липа. Это было нелегко! Когда пария положили на доски, он вообразил, что ему хотят вскрыть живот… Пришлось сделать подарок, чтобы успокоить его. Даби снова улегся.

Его лицо намазали вазелином. Он скорчил недовольную гримасу. Я держал Даби за руку, пока Тобиас засовывал ему в нос дыхательные трубки, словно две огромных макаронины Даби еще ерзал. Мы наложили жидкий гипс. Это успокоило Даби, и он покорно лежал те двадцать минут, необходимых для того, чтобы маска высохла на солнце.

Наступил деликатный момент — отклеивание маски. Сверкнули кривые ножницы, которые доктор просунул между маской и лбом, чтобы срезать приклеившиеся к маске волосы. Даби вздрогнул: не хочет ли белый мумка поранить его? Но его быстро успокоили по-женски проворные пальцы антрополога. Ножницы не коснулись кожи. Резким движением он отделил маску и показал ее пациенту…

Тот сначала тупо смотрел, потом узнал свое лицо в вывороченном наизнанку виде и звонко рассмеялся. Тобиас ликовал не меньше: маску он снимал впервые в жизни.

Знахарь Т’омако

Из Олифант Клоф мы переехали к метису Каму — владельцу скота и посевов в пустоши К’апункас, которую по-бушменски называют также Кс’анаруса. Метис оказался нам полезным при изучении жизни и быта ма’гонов.

Прежде всего благодаря ему мы составили словарь. Слоги было уловить легче, чем щелкающие звуки, предшествующие слову или дробящие его.

Кам свел нас с мумкой Т’омако. Тот показал нам, как куют наконечники стрел и как их затачивают на камнях, кропотливо полируя места сочленения. Для стрел тростник подбирают по калибру и прочности. Он показал нам манки для дичи.

Мы увидели и кожаные ремни, которыми стягивают грудь, облегчая страдания при болезнях бронхов, столь частых у тех, кто спит под открытым небом, и растертый в порошок дикий миндаль, которым мумка натирает опухоли, содержащееся в миндале масло заменяет мази, и какой-то ценный корень, употребляемый в молотом виде для лечения открытых ран. Мумка рассказал о маленькой ящерице, которую сушат, толкут, а потом употребляют как противоядие от болезней, вызванных отравленным оружием. Яд для оружия извлекают из какого-то зеленого жесткокрылого насекомого.

Шаг за шагом мумка вводил нас в самую суть основной своей функции — врачевания. Происшествие с Камом послужило ему предлогом продемонстрировать свою науку.

Наш метис, упав с лошади, вывихнул, а может быть сломал, руку. Он посоветовался с Доком, как он называл доктора Тобиаса, который попытался вправить поврежденную кисть. Но страдания не прекращались, и Кам решил обратиться к Т’омако; тот согласился вмешаться, по обязательно ночью.

В сумерках, следуя за слугой, несшим фонарь, мы отправились на свидание с мумкой, которое тот назначил где-то среди колючего кустарника. Наша процессия напоминала шествие куклуксклановцев… Мы остановились на поляне, где у тлеющего костра нас ожидало человек тридцать ма’гонов.

Как только мы прибыли, они раздули пламя. Костер озарил навес из ветвей. Резкими голосами запели женщины. Когда хор на короткое время замолкал, одна старуха пела соло. А потом опять вступал хор.

Наконец пришел черед мужчинам начать выступление. Они топали ногами, двигаясь по кругу и постепенно сжимая его вокруг нас. Мешочки с шариками или кремнем, подвязанные на голени, вторили их шагам, словно кастаньеты. На лицах появилось исступление. Сам Т’омако тоже танцевал, чтобы достигнуть той степени возбуждения, которая была необходима для сеанса магии.

Кам, как-никак центральная фигура этой бешеной пляски, оставался бесстрастным. Его метисская кровь внушила ему доверие к мумке. Т’омако покинул наконец хоровод. Бушмены сразу же после этого остановились. Мумка подошел к Каму.

Он щупал, гладил, вытягивал поврежденную руку. Сквозь сжатые зубы он цедил хриплым голосом какие-то слова. До нас доносились также жалобные вздохи — свидетельство того, что мумка излечивает, вырывая зло, чтобы взять его себе и растворить в своем теле. Кам, знавший это, признавался потом: «Если мумке сопутствует удача, то мои страдания по крайней мере на один день переходят к нему!»

Временами массаж прекращался, и мумка пел несколько тактов гимна темным силам. Изнуренный, мокрый от пота, он поднялся и жестами выразил недовольство танцем и хоралом. Он не смотрел на Кама, так как знал, что потерпел неудачу.

— Другой пробовал вылечить раньше меня… — зло прошептал он.

Но то, что он инстинктивно обнаружил вмешательство Дока, искупило в наших глазах его неудачу.

Его сила, когда ему не мешают, должно быть, эффективно воздействует на душевнобольных. (Бушмены часто подвержены психическим заболеваниям.) Шансы мумки увеличивает слепая вера этих простаков в его могущество. Ведь даже в Европе говорят, что оптимистически настроенный больной наполовину выздоравливает еще до врачебного вмешательства.

Тобиас как-то увидел одного сумасшедшего ма’каукау. Вскоре мы обнаружили второго, когда в Маунской больнице проводили прививку против мухи цеце. Нас поразило рычание, доносившееся из одного корпуса:

— Вы и львов лечите? — спросил я у проходящей медсестры.

— Пока нет… Это старый ма’дагга. На него бросился лев. Копья его товарищей спасли несчастного, но старик вообразил, что душа льва вошла в его тело. Он катается по земле и подражает львиному рыку. Племя бросило его в буше. Верблюжий патруль подобрал его и привез к нам. Мы пытаемся… приручить его.

В подобных случаях мумка имел бы больший успех, чем европейская медицина, даже с учетом очарования хорошенькой медсестры. Впрочем, вскоре мы увидели, как действует колдун.

* * *

Док, желая поподробнее исследовать ма’наро и ма’каукау, провел пятнадцать дней у фермера М. Т. Хардбаттля. Благодаря своему такту Док делал с бушменами все что хотел: подвергал их допросам, измерениям, медицинским испытаниям и сиял еще семь масок с лица. Тобиас провел исследования на пятидесяти пяти индивидуумах. Его работы вызвали живейший интерес в научных кругах.

Разграничение северных ма’каукау и южных ма’наро нечеткое, потому что первые постепенно продвигаются на юг.

— С одной стороны, — сказал мне Тобиас, — это хорошо: постоянный обмен женщинами идет на пользу обоим племенам. Но есть и неудобство: на одной территории происходит смешение некогда враждебных племен. Втайне они еще враждуют. Географическое сближение увеличило опасность конфликтов, которые прежде смягчало расстояние.

Я пытался разобраться в причинах этой закоренелой вражды. Она разгорелась постепенно от вещей, столь маловажных для нас, но имеющих первостепенное значение для бушменов!

Ма’каукау всегда соприкасались с северными группами, главным образом с ма’кунгами; и диалект ма’каукау похож на язык ма’кунгов, одинаковы и яды, и охотничье вооружение. Ма’наро, наоборот, сталкивались с южной группой — ма’сарва, гораздо меньшей, но имевшей свой собственный язык. Несмотря на наличие общих слов, ма’наро и ма’каукау с трудом понимают друг друга. В Европе это затруднение устраняют переводчики! А в буше люди, которые не могут поговорить между собой, обычно косо смотрят друг на друга.

Лечение плевками

Нс успели мы снова собраться в Хапзи, как произошла маленькая драма. Где-то, по направлению к Оква, вспыхнула ссора между ма’наро и ма’каукау — обычный охотничий конфликт! Среди ма’каукау были даже убитые. Эхо этой ссоры достигло Ханзи и вынудило начальника поста действовать.

На место происшествия спешно отправился отряд верблюжьей кавалерии. Отряд вернулся с ма’гонами из Оква, которых нашли близ поля битвы и взяли как свидетелей.

Они шли три дня без воды и почти без еды, ели только то, что сами находили в буше. Я сразу же узнал их стройные силуэты и типичные для них кожаные колпаки. Ма’каукау, первыми отважившиеся прийти отстаивать свои прана, тепло встретили их. Они дали ма’гонам пить и есть, а встречу отметили танцами.

Присутствие на вечере комиссара округа, начальника и солдат поста, наконец, наше присутствие располагало людей так танцевать, чтобы склонить завтра правосудие в свою пользу.

Танец орикса танцевали, прогнувшись, украсив голову обращенными назад рогами, изображая антилопу, пронзающую прыгнувшего ей на спину хищника. Танец животной любви бушмены сопровождали яркой мимикой. Бешеные скачки прижатых друг к другу тел раскрывали нам заключенную в этом танце символику.

Девушки, подкрашенные гематитом, освободились от своих плащей каросс и не оставили никакой другой одежды, кроме короткого, покрытого бисеринками передника. Они пели во все горло, исступленно хлопали в ладоши, содрогаясь от собственного пыла.

Массовые сцены следовали одна за другой. Приближался главный номер — лечение одержимых.

После короткой паузы на середину круга вышли, пошатываясь, два ма’гона. Они теряли равновесие, поднимались и слова падали. Из тени дерева мимозы вышел, отбивая такт, мумка племени ма’каукау. Сухо бряцали его ножные подвески — кастаньеты. Когда он приблизился, одержимые рухнули на песок и не подавали признаков жизни, тогда как танцоры вдруг снова пустились в пляс.

Мумка тем временем отправился в буш. Он сорвал между длинными иголками мутно листья, набил ими рот, добросовестно прожевал их и вернулся на «сцену».

Встав над лежащими, он оплевал их своей жвачкой. Потом мумка начал массировать одержимым животы, их распростертые тела в конвульсиях содрогались. Они попытались подняться. Мужчины им помогали, взяв их под мышки. Встав, одержимые пошли зигзагами на дрожащих логах. Но их походка мало-помалу выправлялась, пока не стала опять нормальной. Глаза их потеряли галлюцинирующий блеск, они вновь обрели дар речи. Сеанс лечения был окончен.

* * *

Мы не узнали решения, принятого англичанами по поводу потасовки ма’наро и ма’каукау, так как уехали раньше разбирательства конфликта. Лично я не беспокоился! Я помнил историю, услышанную мной в первый свой приезд в Маун, в 1948 году. Комиссар округа узнал по радио, что два офицера британских ВВС, вылетевших из Леопольдвиля, не прибыли в Иоганнесбург. Маршрут полета пересекал Калахари, и все посты были подняты по тревоге. Новости распространяются и в лесу. Батавапа рассказывали в Мауне, что англичан на востоке Калахари якобы убили бушмены.

Эго было странно. Наоборот, в историях, которые обычно рассказывали, утверждалось, что больше всего на свете бушмены боятся белых. Осведомителей засыпали вопросами. Они сообщили кое-какие подробности. Дело было так: ма’церекве преследовали раненых жирафов, на которых формально администрация протектората запрещала охотиться. Вдруг в небе появился самолет. Он стремительно снижался, покачиваясь и дымя. Самолет приземлился в буше, поблизости от охотников. Помочь экипажу — значит потерять добычу. К тому же, возможно, спасенные выдадут бушменов властям.

— Теперь, — спросил я комиссара округа, — вы пошлете к ним патруль?

— Зачем? Наказание не вернет жизнь двум мертвецам. Наконец, я сомневаюсь, что они позволят отряду настичь себя!

ОГОНЬ, ВОДА, СНЕГ

В принципе дорога от Ханзи до Мауна продолжалась на северо-восток, до Ливингстона, но там она была практически непроходимой, и на юго-восток, к Серове и Франсистауну. Последний участок был лучше.

Однажды я решил отправиться в Ливингстон. В Мауне подвернулся удобный случай. Самбок, метис довольно приятной внешности, собирался с помощью нескольких парней перевезти партию кож на старом, разбитом грузовике, несмотря ни на что еще находившемся в приличном состоянии. Путь лежал вдоль южного края болот, пересекал огромный Мабабе-пан, окаймляя леса, ставшие роковыми для двух летчиков, потом шел на север, вдоль чрезвычайно мало изученной реки Чобе.

Огонь

Мы двинулись вечером, когда песок бывает крепче. В Мауне перед хижинами беседовали, покуривая, батавапа. Парни Самбока, должно быть, пользовались здесь успехом: то и дело они кивали с машины встречным девушкам.

В лесу уже стемнело. Дорога кончилась. Парни перестал и шутить. Водитель включил фары, а его лицо стало сосредоточенным. К полуночи мы остановились у восточной оконечности болот.

Между тростниками, за уродливыми стволами деревьев и лианами блестела под луной вода. Трескотня лягушек разрывала нам барабанные перепонки. Безжалостно атаковали тучи комаров. Мы быстро вынуждены были возобновить путь.

На рассвете машина уже тряслась по Мабабе-пану. После болотного моря нас окружило песчаное. Дороги больше не было. Теперь достаточно было ехать напрямик, придерживаясь северо-восточного азимута.

Лопнувшая покрышка стала причиной смешной сценки. Наши парии подставили клинья и копали яму, чтобы снять колесо. В это время в сотне метров от нас из-за кустов появилась львица в сопровождении маленького львенка. Звери не видели нас. Самбок схватил свой старый обрез, ствол которого был прикручен к ложу стальной проволокой, а вместо мушки служил крысиный зуб, и, желая удивить нас, трижды выстрелил. Однако пули прошли мимо, и львица спокойно ушла. На неловкого стрелка посыпались насмешки. Выстрелы потревожили два стада гну, голов по триста каждое. Антилопы умчались галопом, и облако пыли долго висело в воздухе.

…Мало-помалу нас снова окружили высокие деревья. Мы опять стали пленниками леса. На стволах, словно соломенные юбки, висели прилипшие сухие травы четырех-, пятиметровой длины — следы наводнений Мабабе-пана.

Целый птичник цесарок зигзагами бежал пород самой машиной. Мы часто вспугивали бородавочников, бубалов и грациозных импал. Из маленького грязного пруда выскочили, ломая ветки, два жирафа. Несколько минут мы видели, как удалились над зарослями их головы.

Камеры Самбока, столь же дрянные, как и ружьишко, все время спускали. А единственный насос работал плохо. Я сообщаю об этом, чтобы подчеркнуть печальное состояние нашей машины перед началом опасного участка.

Сигнал тревоги прозвучал неожиданно: мы заметили беспорядочное бегство антилоп. В общем стаде перемешались все виды. Антилопы бежали на большой скорости, не сворачивая. Вглядевшись, мы увидели вдали огонь. Прошла еще раненая каппа. Больше животных не было. Один только мертвый лес.

На поляне мы столкнулись с бушующим пламенем. Огонь шел прямо на нас. Мы быстро сближались, и вскоре тысячеметровый фронт огня подошел к нам. Ничуть не обеспокоенный, Самбок повернул налево.

Оставив тропинку, грузовик запрыгал на корнях и остановился. Перед нами сплошным потоком ползли змеи. Над нами низко кружились грифы, получающие немалую выгоду от лесных пожаров. По временам грифы резко кричали.

Вернувшись под высокоствольные деревья, мы считали, что обманули огонь, но ошиблись. Он тоже маневрировал! Внезапный поворот ветра погнал его вперед, рассыпая снопы искр.

Мы были вынуждены постоянно подкачивать камеры и вскоре были окружены более или менее тесным кольцом пламени. Машине едва удавалось вырываться из огненных тисков. Если мы по хотели поджариться, то должны были подчиниться Самбоку.

Единственным нашим шансом была лобовая атака. Мгновенно родилась солидарность. Один работал с насосом, остальные лопатами забрасывали песком подступающие языки огня. Самоок, сущий дьявол в этом подлинном аду, разбрасывал горящие угли и змеи.

Мы прорвали стену огня, бензин не загорелся, и мы считали, что выпутались. Увы! То же самое повторялось, не помню уж сколько раз. Только инстинкт самосохранения вел вас, словно роботов, в битву. Мы больше не думали ни о надежде, ни о безнадежности.

Наконец очередное освобождение привело нас в зону, где пожар угасал. Мы выискивали глазами новый очаг, но не находили его. Тишина, не слышно больше треска горящих веток, к которому уже стали привыкать уши. Ночной холод погасил пожар.

Мы проехали еще несколько сот метров, потом Самбок заглушил мотор. Все спрыгнули на землю и повалились навзничь, побежденные усталостью.

Объем бедствия, спущенного с цепи ма’церекве, мог бы, кажется, навлечь на них обвинение в бессовестном уничтожении своего кормильца. Но это было бы клеветой. Несмотря на жаркие перипетии дня, я установил: огонь шел слишком быстро, чтобы повредить высокие и средние деревья. Пламя пожирало только траву, в результате чего на пепелище появятся молодые кустарники. Бушмены произвели всего лишь ежегодную чистку, после которой потучнеют пастбища для антилоп, станет лучше добыча. Сами же охотники, зная о капризах ветра, спокойно держались в сторонке!

Вода

На следующий день мы вышли к берегам Чобе. В Анголе, у истоков, ее зовут Квандо, в низовьях, на последнем отрезке перед Замбези, — Липьяпти. Другого берега реки мы не видели. В ее водах бушмены ма’хукве ловят рыбу, а в прибрежных рощах охотятся.

Мы пересекли территорию, опустошенную слонами. Приходя пить и радуясь утолению жажды, они ломали мопани и мимозы, оставляя в покое только могучие баобабы.

На большой равнине мы попали в самую середину большого стада примерно из полутора сот черных водяных козлов, вожак которых, старый самец с бородкой, остановился разглядывая нас, но не давал приказа к бегству.

И вот наконец мы перед водопадом Виктория — торжествующим потоком воды, который заставил забыть недавние языки бушующего огня! Наши люди, никогда до этого не выходившие из сухой Калахари, были ошеломлены роскошными каскадами воды. Они без конца подставляли свои тела под мелкие струи и созерцали яркую радугу, зажженную солнцем в водяных брызгах.

Водопад Виктория (высота 130 метров) — одно из чудес света, открыт только век назад, в 1855 году, английским исследователем Ливингстоном. Приближаясь к обрыву, Замбези бьется о свои последние острова, особенно о наиболее выдвинутый к водопаду — тот, где знаменитый путешественник выгравировал свои инициалы Д. Л. Охваченная паникой рыба становится легкой добычей смелых рыбаков, рискнувших на пирогах войти в бурлящий поток. Потом река низвергается с высоты ста метров, и падающая вода уносится с пеной в лабиринт скал.

Большие тушканчики

В другой раз я отправился из Мауна в Серове.

По этой дороге издавна осуществлялась связь между двумя землями бечуана — Батавана и Бамангвато. Но дорогу забросили, как только провели прямое шоссе из Мауна в Франсистаун, которым теперь предпочитают пользоваться, чтобы выиграть время.

После Мауна русло болотного протока Тамалакане разделяется на два рукава: первый, Нгабе, впадает на юго-западе в озеро Игами, второй, Ботлеле, идет на юго-восток и, если по пути его не выпьют пески, достигает порой озера Дау, а потом солончаков высохшего озера Макарпкари.

Итак, я преодолел Ботлеле. Хотя был сухой сезон, вода в реке струилась. Поток был неглубоким, но широким. После этого мы поехали вдоль реки. Песчаная равнина была мягкой, как тальк. Река углубляла свое русло и становилась уже. Мы свернули от берега, чтобы срезать излучину.

Единственными хозяевами этой слегка холмистой местности были дрофы. Они то блуждали в рассеянности, то, поверяя ветру свою печаль, стояли так неподвижно, что казались статуями.

Мы расположились лагерем на открытой местности. Впечатление отверженности от мира живых не покидало нас. Мы не гасили фары — так ночь казалась менее мрачной. По вот, как по мановению волшебной палочки, одна, две, сотня рыжих мордочек показались в луче света. Зверьки падали, подпрыгивали, перебегали дорогу друг другу. Это был как бы непрерывно возобновлявшийся фейерверк, нет, скорее ошеломляющий балет. Приблизившись сбоку, мы наблюдали за сарабандой зверьков.

Они не были так меланхоличны, как дрофы! Необычный свет в пустыне привел их в восторг, и, не пытаясь узнать причину итого света, они вволю наслаждались фантастическими прыжками.

По виду зверьки напоминали маленьких кенгуру: короткие передние и длинные задние лапы позволили им совершать молниеносные прыжки. Голова же роднила их с зайцами, по по весу они были раза в три больше зайцев.

Чтобы рассмотреть их поподробнее, мы убили из револьвера одного зверька. Это был капский тушканчик, helamys или pedetes cafer — один из специфичных для пустынь и саванн Южной Африки грызунов. В течение сухого сезона они спят в глубине своих нор как сурки; если бы сухой период не подошел к концу, мы бы ни за что их не встретили. Кормиться травой тушканчики выходят только по ночам.

Мы снова выбрались к Ботлело. Она еще несла немного поды. На зеленеющих берегах строился пост Верблюжьего корпуса и стоили соломенные хижины аборигенов. Это был Ракопс.

Река все больше и больше мелела. В межень она не доходит до озера Дау, расположенного в сорока километрах отсюда. Мы нашли это озеро высохшим.

Окружающий буш был территорией бушменов ма’хура, внимательно наблюдавших за близким к ним устьем Ботлеле — депрессией Макарикари. Они приметили, что антилопы любят растущую там молодую траву солончаков. Ма’хура знали наперечет места, где в изобилии мирно пасутся антилопы. Используя для маскировки малейшие белесые барханчики, применяя разнообразные обманные движения, бушмены устраивали смелые экспедиции к этим пастбищам.

Снег?

Макарикари я собрался посетить, отправившись из Франсистауна в Маун по новой дороге, которая проходит вдоль северной оконечности солончака.

Надвигалась ночь — самое благоприятное время для наслаждения бескрайним открытым пространством. Не было никакой преграды холодному ветру. Не возвышалось ни одного препятствия. Ковер из кристаллов соли скрипел под колесами. Мы не различали неровностей местности. Только ускоренный или замедленный ритм мотора сообщал, спускаемся мы или поднимаемся. В сгустившемся тумане я смутно различал очертания животных. Остановив машину, я вышел из кабины.

Очарование стало полнее. Мои бесшумные шаги не нарушали глубокой тишины. Легкость воздуха пьянила.

Пара канн и их оленята подняли головы и вновь принялись щипать траву, В другом мосте приплясывающие гну, такие раздражительные дном, равнодушно смотрели на меня. Один шакал в отдалении сопровождал нас. Чуть подальше шла гиена. Одни звери вышли из окрестных степей попастись, другие — съесть этих животных.

Мое движение по прямой линии без подозрительных остановок успокаивало животных. Я не беспокоил ни ориксов, смутно различавшихся на фоне холма цвета слоновой кости, ни самку бубала, кормившую молоком своего малыша. Зебры, которых я не раз вспугивал в буше, думали только о том, как бы наесться. А внезапное бегство далекой, неразличимой массы каких-то животных было, вероятно, вызвано очередным маневром льва.

Встала луна, оживившая Макарикари. Вся его поверхность искрилась. Этот пан в свадебном наряде был непостижимым феноменом в центре враждебного Калахари. В свое время в Финляндии меня заворожили бесконечные снежные пространства. Это впечатление повторилось под тропиком Козорога. Пейзаж был уже неземным, а словно какой-то девственной планеты. «Ночь — это обиталище…» — писал Сент-Экзюпери. Здесь, на соляных плитках, под кровом усыпанного звездами небесного свода, она была сказочным белым обиталищем.

У меня не было никакого ориентира. Да и как бы я его отыскал ночью?

Чтобы вернуться к машине, я попытался ввериться только инстинкту, этому шестому чувству, атрофировавшемуся у пас, по сохранившемуся у бушменов. Я свернул наугад, предполагая, что иду верно.

Туман сгущался. Я пересекал хаммам[12] посередине. Находившиеся неподалеку от меня стада антилоп стали возвращаться в пустыню. Придерживаясь избранного направления, вскоре я различил края пана. Там виднелось черное пятно. То были грузовик и банту, которому надоело ждать меня, он решил отправиться на поиски и сам заблудился!

Макарикари имеет около 100 километров в ширину при глубине 80–90 метров. Кроме пересыхающей Ботлеле на юге в него впадает еще одна река на севере — родезийская Ната с более регулярным стоком. Вся поступающая вода испаряется и отлагает соль.

В 1958 году по дороге в Маун я пролетал над большим паном днем на маленькой «Сессне», Это было еще в сухой сезон. Под самолетом, летевшим на бреющем полете, галопом, плечом к плечу шли гну. Одна из антилоп, уставшая от бега, остановилась и брыкалась на месте. Сотня ориксов, запрокинув назад свои длинные рога, свыше километра сохраняла аллюр атаки, потом все стадо остановилось и ориксы уставились на наш самолет,

КОРОЛЕВСТВО[13] БАМАНГВАТО

В числе бечуана, два или три века назад пришедших в Калахари, были и бамангвато, которые заняли восточный район с хорошими пастбищами. Но их двоюродные братья «зубастые» баквена («люди крокодила») выжили их оттуда, заставив уйти в северные болота, где они остались жить под новым именем — батавана.

Второй волне бамангвато, более мощной, а может быть более счастливой, удалось устроиться рядом с баквена. Отсюда они больше никуда не уходили. Эти люди сохранили свое изначальное племенное имя. Именно у них, в Серове, разместилась столица освобожденной Ботсваны[14].

Один из королей бамангвато, Кхама III, прославился тем, что пресек вольность нравов, составил кодекс законов о собственности и стал поощрять христианство. Его королевство посещали миссионеры, прежде всего из близкого Трансвааля. Он умер в 1923 году в патриархальном возрасте девяноста трех лет. Принц Уэльский приезжал на открытие памятника Кхаме, так как он чистосердечно сотрудничал с британской администрацией. Его сын, Сегкома II, правил только два года, до 1925 года. Затем на престол вступил четырехлетий сын Сегкомы, но ему пришлось под опекой регента подождать немало лет, пока он смог стать Кхамой IV.

Когда молодой принц учился в Лондоне, то познакомился с британской девушкой Рут Вильямс, которую затем привез к себе в страну и в 1948 году пожелал на ней жениться…

Британская корона забеспокоилась. По многим причинам англичане считали более предпочтительным, чтобы королевой была чистокровная бамангвато, а не белая женщина.

Вспыльчивого Кхаму вызвали на переговоры в Великобританию, которые продолжались довольно долго. Власть тем временем передали регенту Чокеди. Но регент был недалеким правителем. В стране начались народные волнения, и британский комиссар округа взял правление в свои руки.

Время всегда все улаживает. В конце концов Кхама смог вступить в законный брак с избранницей своего сердца. А когда Англия под давлением населения Бочуаналенда вынуждена была предоставить независимость этой стране, Кхама был назначен главой государства… Вместо того чтобы быть королем Кхамой IV одного племени бамангвато, он теперь президент республики… но гораздо более обширной республики[15].

Я жил в Серове. Окружающие Серове невысокие горы заставили меня вспомнить об Аддис-Абебе. Местность очень напоминала Эфиопию. Три или четыре тысячи хижин с коническими соломенными крышами, дымящими как абиссинские тукули. Улочки, заполненные медлительными людьми, козами, собаками, курами. Приятные и неприятные запахи пропитывали теплый воздух. Страна тогда еще была политически нестабильной: то здесь, то там белое пятно военной палатки вызывающе светлело среди соломенных хижин.

Где бы я ни бывал, завербовав бечуанов в свои отряд, я всегда обнаруживал у них прекрасные качества. Это честные, добродушные люди. Земледельцы и скотоводы, они не презирают охоту, но у них почти нет охотничьих способностей, за исключенном племен бакалахари и байейе.

Люди они смелые, но страх перед львом у них врожденный. Когда я на Юге отправился от моста аварии в Лехутуту, ни один «бой» из бечуанов не решился сопровождать меня. Нужно прибегнуть к сильным средствам, чтобы заставить бечуана пойти ночью в буш!

Правда, они объявляют войну льву, истребляющему стадо, по в борьбе пользуются исключительно ловушками, столь же сложными, сколь и неэффективными: часть антилопьей туши помещают в круг, образованный кустами колючек. В круг нет другого входа, кроме узкого горла, где в песке прячут клапанный механизм. Обычно попавший в западню лев уносит ловушку на себе, бросая антилопу, и становится опаснее прежнего.

На севере Калахари я вынужден был убить такого льва, в актине которого было девять принадлежавших африканцам коров. Мы его настигли в нескольких километрах от западни, и «хомут» не помешал ему еще довольно хорошо прыгнуть!

Зато у бечуанов есть добрые качества оседлых народов. Они заботятся о своих хижинах, о своих приподнятых над землей хлебных амбарах, о своем скоте; они хорошие кузнецы и корзинщики. Я также видел, как ловко вырезают они статуэтки животных из твердого дерева или из легкой, как пушинка, бальзы. Довольно тонкие черты, умеренной толщины губы и часто очень светлая кожа резко отличают их от внешнего облика представителей народов бассейна реки Конго.

По сравнению с многочисленными племенами Юго-Западной Африки население Калахари представляет собой однородную расу.

На территории Калахари в 1967 году открыли алмазы (близ озера Дау), богатейшее медно-никелевое месторождение (на востоке, на границе с Южной Родезией). Руды цветных металлов активно ищут также западнее озера Нгами. Все это создает предпосылки для будущего экономического развития страны.

Обозрев южные, западные и восточные районы Красной степи, мы теперь поговорим о северных территориях, наиболее контрастных. Там, в покрытой тем же самым песком степи, появляются высокие деревья, обильная фауна; здесь больше воды, значительная часть площади занята болотами Окаванго. Это владения батавана.

Я предлагаю читателю пойти на север по диагонали, но которой когда-то в Окве я поклялся пройти на лучшей машине, чем наш бедный поврежденный джип.

БОЛЬШАЯ ДИАГОНАЛЬ

В этот район направилась экспедиция Маршалла. В ее составе было пятнадцать человек, включая проницательную наблюдательницу Элизабет Маршалл Тейлор, южноафриканского ботаника, представителя властей протектората, двух пассажиров-американцев, механиков и обслуживающий персонал.

Объектом их исследований были поросшие кустарником равнины, вытянувшиеся вдоль сухого русла реки Окна, и более южный участок, где маленькие группы бушменов ма’гикве живут собирательством и охотой на мелких животных. Работа, которую Элизабет Тейлор выполнила там и описала в книге «The Harmless People», несравненна.

По у меня был совсем другой план: пересечь девственный буш по прямой линии Молепололе — Ханзи. Рейд предстоял серьезный. Расстояние по прямой линии составляло 500 километров, но на местности неизбежные серпантины увеличивали дистанцию по крайней мере на 30 процентов.

Я купил в Йоханнесбурге новый «Виллис Оверлэнд», специально сконструированный как вездеход. Машине нужен был первоклассный техник. Мой 24-летний друг Лоррейн Потгитер, сотрудник фирмы «Лейлэнд Альбион», с энтузиазмом принял мое предложение. Он любил свою профессию и обожал приключения. Лоррейн обкатал джип и установил на нем запасные баки вместимостью 300 литров горючего и 80 литров воды.

В противоположность Маршаллом, работавшим в сухой сезон, мы отправились в путь в марте, в самый разгар сезона дождей. Следовательно, машине предстояло продвигаться через густую растительность — высокую траву. Мы рассчитывали, что нам удастся пополнять в пути запас воды, поэтому не надо было везти лишний груз — машина и так была сильно перегружена. Все было высчитано верно, даже слишком верно. Но не старик ли Паскаль говорил: (Надо жить с риском»?

Система ориентации была простой и точной: черные гуттаперчивые солнечные часы, приклеенные к капоту под вертикальным штырьком. Каждый час я должен был указывать Поту сектор, в котором ему надо удерживать тень стрелки. Мы не должны были уклоняться от линии юго-восток — северо-запад.

7 марта 1958 года мы выехали из Молепололе — столицы царька баквена. Назавтра мы достигли деревушки Кудумалаишве, где надеялись нанять кого-либо из местных жителей. В буше он бы оказался весьма полезным. Но ни один местный банту, ни одни бушмен из вырождавшейся деревушки Салатве не захотел поехать. Они слишком боялись хищников.

В ту ночь мы разбили лагерь под гнусным, пронизывающим дождичком. Перед нами возвышалась зеленая стена, которую предстояло наутро атаковать всего двум белым. Но эта перспектива нас не беспокоила. Она только подстегивала наш пыл. Если нам суждено победить, мы сделаем это без чьей-либо помощи.

Пауки и шакалы

9 и 10 марта с рассвета до сумерек шла битва с. непроходимым лесом, Мы объезжали крупные деревья и крушили мелкие. То и дело попадали в замаскированные травой шакальи норы. Одна из этих ловушек стала роковой: мы вытащили из нее джип только с помощью рычага, каким стал ствол дерева. Я как противовес балансировал на одном конце, Лоррейн Пот возился у другого, вставлял клинья и командовал.

На нас сыпались сломанные ветки, а с них — насекомые. Огромные, круглые желто-черные пауки, протянувшие от дерева к дереву крупную паутину, похожую на пластмассовую сеть, дюжинами падали на нас, обдавая сладковатой слизью. Порой у меня на коленях обалдевший богомол вращал маленькой головкой со сферическими глазами. Дукеры, куду и другие антилопы прыгали менее чем в двадцати метрах от капота.

Разгружая машину, чтобы вытащить ее из ямы, в которую она попала, мы не заметили, как под колючки закатился бидон с водой. Там он и остался! Когда пропажа обнаружилась, мы отъехали уже далеко, и было невозможно вернуться, потому что джунгли опять смыкались на нами.

Потеря была серьезной, но мы не падали духом, а уверенно продвигались вперед, ориентируясь по своим солнечным часам. И я рассчитывал обнаружить на первых же полянах ростки дынь.

Мы были отданы на милость буша, объятия которого сжимались вокруг нас, вместо того чтобы раскрыться. И жестокий страх наполнил наши души, хотя мы не хотели в этом признаваться друг другу, когда вечером глушили мотор. Я думаю, что, если бы какое-нибудь человеческое жилье оказалось поблизости, мы бы помчались к нему со всех сил. Так же однажды близ Оквы раненый ма’каукау искал убежища у моего огня…

Трубка — лучшее средство, отвлекающее от черных мыслей. Мы закурили, поглядывая на свой маленький костер и обменивались короткими репликами.

Вдруг я услышал голос, много голосов… Потрескивал сухой кашель. Может быть, нас учуяли бушмены и от волнения напрягают свой речевой аппарат, издавая свои щелкающие звуки. Нами овладела надежда встретить людей. Но шум, сопровождавший эти шепоты, быстро прояснил дело. Этот шум издавало стадо горных прыгунов, продиравшееся сквозь кусты.

Их заинтересовал костер. Прыгуны бродили минут пять вокруг него и затем ускакали.

Дыни, убежавшие люди, жирафы

Но вот 11 марта мы вышли из леса в огромную степь, усеянную дынями, которые бушмены окрестили «к’ан». Ощетинившиеся маленькими рожками, желтые, размером с грейпфрут, они значительно лучше, чем саммы. Мы наполнили соком несколько пустых бидонов. А в трех-четырех километрах от этой плантации открыли другую, гораздо лучшую. В окрестностях встречались к’ан и кучо — трюфели песков.

Здесь стояли четыре хижины. Их только что оставили обитатели. Пепел костров был еще теплым. Вероятно, нас выдал шум машины, обратив бушменов в бегство. Именно поэтому там, где можно, я предпочитаю передвигаться пешком!

Попятно, почему бушмены устроили здесь временное жилище: повсюду в окрестностях бродят чующие дыни ориксы. Бесподобное охотничье хозяйство! И дичь, и собаки питаются одними и теми же дынями.

Продвинувшись еще на несколько километров вперед, мы скрылись под высокой красной травой пана, над которой возвышались живые «Эйфелевы башни» — жирафы. На 23-м градусе широты! Это казалось абсолютно невероятным: жирафов не встречали в Калахари южнее 19 градусов. Все послеобеденное время мы видели на песке их следы. А под группой деревьев нашли даже следы столики жирафов.

…12 марта мы продолжали ехать по травяной равнине. Она причиняла джипу еще больше неприятностей, чем буш. Его мы ломали, прорывали, проходили. А травы хотя и были врагом податливым, их пучки гнулись, не разрываясь, но они сдерживали нас, набиваясь за решетку радиатора, доводя воду в нем до кипения. Поросший лесом участок вырисовывался на горизонте почти как убежище.

Лес манил не только нас: там мы застали пять жирафов. Они были ближе чем в тридцати метрах, но мы увидели только тела: головы были где-то вверху над верблюжьими колючками, хорошо прозванными на африкаансе «жирафий терновник». Увидя нас, жирафы с большим шумом пустились наутек.

Так далеко на юг жирафы, я думаю, заходят крайне редко, они неизвестны большинству жителей этих краев. Жирафы — охраняемые животные, но их легко убить: они наивны, и охотникам легко обмануть животных. Браконьеры-бушмены не любят хвастаться своими охотничьими успехами…

Потоп в Калахари

13 марта погода испортилась. Мои солнечные часы погасли. Я вынужден был каждые полчаса смотреть сквозь черные очки на небо, отыскивая солнце в наиболее светлой части облаков и рукой указывая курс.

Переутомление убило аппетит, и мы выбросили подстреленных накануне куропаток. Дыни больше не попадались, а наш запас дынного сока испортился. Мучила жажда.

В довершение несчастий проклятый куст морротуа, из которого бушмены делают луки, наносил повреждения нашим плотным покрышкам. Счетчик больше не внушал доверия. Пройденный километраж намного превышал расстояние по прямой. Не сбился ли я с пути?

Пошел мелкий дождик. Поспешно выставленные стаканы, тарелки и резиновый матрац собрали два литра воды.

День 14 марта также занимался пасмурный. Характерная для района Ханзи растительность все не показывалась. Я понял, что сбился с пути, и решил повернуть машину на запад. Мы проехали 40 километров. Пейзаж не менялся. Но что случилось? Ориксы, саблерогие антилопы и каппы спешно перебирались на юго-запад. Степь пустела. На рассвете 15 марта небо стало чернильным, Ориентир по солнцу мы взяли только при выезде. Потом солнце скрылось за черной завесой облаков. Мы катили наугад.

Все еще была полутьма. Мы чувствовали, как приближается гроза, толкнувшая антилоп к переселению. С фантастическим буйством гремел гром, полыхали молнии. Потом начался потоп. Нескольких минут было достаточно, чтобы степь превратилась в озеро.

Уровень вскоре поднялся до подножки нашего стального островка. Мы, сняв рубашки, шорты, приняли душ, а затем напились досыта. Отведя душу, мы подумали о следующих днях и наполнило водой бочонок.

Потом вернулись на свои места под откидным тентом и стали созерцать спектакль. Он длился пять часов под монотонное тиканье «дворника». Мы больше не узнавали Пустыни Жажды. Не голубь с оливковой ветвью[16] объявил нам о наступающем затишье, а грифы, искавшие утонувших зайцев и крыс, как в других местах они летают над пожарищами.

К счастью, пересохшая земля быстро впитывает воду. Не прошло и часа после дождя, и мы вновь двинулись в путь. Но позднее, остановившись на ночевку, мы долго не могли разжечь костер. К тому же комарье в тот вечер просто взбесилось.

16 марта я инстинктивно выбрал курс прямо на север. Менее чем через 15 километров мы наткнулись на следы коров и грузовика. А вскоре мы ужо входили в ранчо Дроцкого — пионера Ханзи.

Лицо пионера

Разрядка была слишком резкой для Пота и для меня. Мы сразу перешли от непрерывной девятидневной борьбы к беспечной жизни. От голода — к столу, на котором дымился в настоящих чашках настоящий кофе… Мы были сбиты с толку такой переменой и некоторое время мимикой изображали, что по можем поверить в реальность этой простой, по чистой комнаты, в молчаливую услужливость миссис Дроцки, в присутствие самого старика. Он остался крепким, несмотря на совсем седые волосы и бороду. У него были голубые глаза и взгляд ребенка, сохранившийся нетронутым даже после богатой приключениями жизни.

Жена его была именно той женщиной, которая подходила ему: внимательная, скромная, его эхо и его подруга. Как все те женщины, что знавали в молодые годы героические времена Южной Африки. Волнения и прогресс современной эпохи ее даже не коснулись! Ее мысли были о прошлом и о человеке, который и сегодня еще напоминал ее это прошлое…

Ранчо называлось «Купца» (от «ца» — вода на языке ма’наро и «кун» — сокращенно от «кунг», то есть бушмен, — бушменская вода).

— Вода, — сказал мне Дроцки, покусывая трубку, — здесь только в шестидесяти футах от поверхности, в известняках. А вы ведь знаете, на какой глубине она находится в других местах Калахари?

— Да, в 300 футов. Я думаю, что ма’наро удалось здесь добраться до воды, как это позволяет предположить название вашего ранчо? Вы их выселили?

— Что вы! Земля у них осталась. Я даю работу тем, кто хочет ее получить. И многие хотят! Весь мой персонал — ма’наро. Мы хорошо ладим друг с другом. Я говорю на их языке и понимаю буш так же, как и они. Моя жена зовет меня белым бушменом.

Могли ли мы не остаться подольше у человека, который мог оценить проделанный памп путь и поделиться своим чрезвычайно богатым опытом? Но меньшей мере два кофейника уже исчезли в наших желудках. Постепенно Дроцки вернулся к нашему путешествию. Он расспрашивал, какие растения и каких зверей мы встретили. Любое паше сообщение пробуждало в нем воспоминания. Но с наибольшим удовольствием он, казалось, говорил… о солнечных часах.

— С таким прибором вы всегда можете быть уверены, что доберетесь куда вам нужно. Когда я иду далеко в буш, то не беру других приборов для ориентировки. В больших переходах я всегда пользовался куском картона с воткнутой иглой!

Мы попросили своего гостеприимного хозяина рассказать о своих странствованиях.

— Мне придется слишком далеко возвращаться в прошлое.

— Старые истории могут быть интереснее новых.

Он набил трубку. Вечно молчаливая миссис Дроцки в пятый или шестой раз наполнила чашки. В окне показалась голова ма’наро, и добрая женщина сделала ему знак не беспокоить хозяина.

А у того глаза блуждали… Он готовился рассказать любопытную историю!

Молодой человек и его быки

«Надо вам сказать, что я прибыл в Ханзи вместе со своим отцом в числе самых первых поселенцев. В 1898 году… Его родители остались в Польше и, должно быть, умерли, потому что он уже долгое время не получал известий от них. Отец основал это ранчо, чтобы иметь возможность позднее оставить мне средства на жизнь.

Мы вырыли колодец, построили маленький дом для себя и большой крааль для быков. Однако у нас их было сначала немного. Прежде надо было убить хищников, которые орудовали здесь, а затем установить контакт с бушменами, отучить их нападать на наших животных, привлечь их себе на помощь.

Фортуна нам улыбнулась. У нас была по меньшой мере тысяча голов скота на 10 тысяч моргенов (11700 гектаров), когда не свирепствовал ящур.

Отец предоставил мне распоряжаться стадом. Он знал, что я любил скот и верховую езду. И когда в 1913 году он решил продать 260 голов в Южно-Африканский Союз, он поручил мне сопровождать стадо.

Покупатели были в Лутле; от нас это 250 миль (400 километров) по прямой линии. Немалое расстояние! Не думайте, что в те времена мы могли рассчитывать на ма’наро. Они никогда не соглашались уходить далеко от своего племени. Итак, я отправился один. Одни человек и двести шестьдесят голов скота… Я пошел почти без припасов, если не считать маленького мешка с мукой. Буш должен был кормить меня. Я знал все его секреты. Ведь я воспитывался вместо с бушменами… Отец не сомневался в успехе, и на прощание он мне бросил только: «Иди, мальчик, удачи тебе!»

В первый день самое трудное было заставить быков попять, что я веду их не на пастбище, а в путешествие. В конце концов они повяли, что их вывели не пастись, что они должны идти, и они пошли удивительно кучно, не отставая.

Животные сопровождали меня, как собаки своего хозяина. Мой размеренный шаг увлекал их за собой. И руководимый маленькими картонными солнечными часами, я не отклонялся в сторону. А ведь ваш рейд длился двадцать восемь дней…

Дни были так похожи друг на друга, что я перестал их считать, просверливая только каждый вечер еще одну дырку в своей картонке; так отмечают на прикладе карабина каждую убитую антилопу.

Переходы были разделены на два этапа: утренний, с рассвета до 11 часов, самый длинный; вечерний, короткий, с 13 до 17 часов. Я останавливал стадо в самые жаркие для марша часы, чтобы оно паслось, потому что ночью я не мог следить за скотом, а темнота наступала вскоре после того, как я устраивал ночлег.

По пути я не пропускал ни одной к’ан. Я выкапывал мясистые корни, луковицы и даже несколько раз крупные трюфели к’аука, чему меня научили в свое время ма’наро. Так я заботился об обеде! Дыни же давали мне питье. Время от времени мне удавалось подстрелить дрофу или маленького козленка.

В полдень, как я уже говорил, скот завтракал. Трапеза двухсот шестидесяти животных стоила мне забот: ведь животные не желали пастись друг подле друга из страха, что соседи съедят их дыни или траву. Они бы разбрелись по степи, если бы не собаки, которые кусались, как черти, и я мог спокойно вздремнуть. К тому же в эти часы не надо было бояться хищников.

Но в сумерках все было по-другому. Я торопился разжечь костер, запасшись большущей кучей сухих деревьев. Эти часы были самыми прекрасными в моем долгом путешествии. Они и сейчас еще мне дороги. Собакам не было нужды лезть из кожи. Скот сам сосредоточивался вокруг меня. Они чуяли опасность. Инстинктивная потребность в защитнике толкала стадо к человеку, к жаркому пламени нашего общего очага.

Окружив меня величественными шеренгами, коровы, стоя или лежа, пристально смотрели мне в глаза. Они, казалось, говорили, что рассчитывают на меня. Они меня любили, и я их любил. Они хорошо знали мой голос. И разве не сказано в Евангелии, что пастырь узнает свое стадо, и оно узнает его. Это как раз про пас. Моим коровкам не хватало только слов…

Собаки вытягивались подле меня и отдыхали от своих сторожевых обязанностей. Я делился с ними кукурузной кашей и соком к’ап. И костями, если у меня была дичь.

Помимо основного костра поодаль от него я разжигал еще несколько и три-четыре раза за ночь вынужден был подниматься, чтобы поддерживать их. Это было нетрудно: я просыпался автоматически. Я так привык к этой обязанности, что, мне кажется, выполнял ее во сне.

Если раздавался крик хищника, стадо инстинктивно жалось ко мне, к пламени моего костра. Вспоминаю большие рога, устремленные на меня взгляды, тепло, исходившее от животных, запах стойла… Я никогда не мерз. Я никогда не чувствовал себя одиноким.

Но то, что казалось хорошо мне, было мучительно для животных. Они испытывали танталовы муки. Им докучали гиены — эти трусы, на лету выхватывающие добычу и немедленно отступающие.

Чем больше мы продвигались вперед, тем больше я привязывался к бушу и к своим коровкам. Я не мог и подумать о близком дне, когда все это кончится.

…Между тем я прибыл в Лутле. Здесь стояло всего несколько бедных хижин, среди которых заведение торговцев выделялось своим шумом. Со всех сторон шли стада, их оценивали оптом, платили наличными. Мое стадо затерялось в этом разношерстном потоке. А я, продав его, вроде бы совершил святотатство. Во взглядах моих коров я питал упрек, когда их смешали в краале с другими. Их ждал последний переход — на бойню. Я был подавлен.

Свистнув собак и отказавшись от предложенного пива, пустился в обратный путь. Скорбь по товарищам в трудной дороге душила меня…

Тогда я был молод! Впоследствии я много раз продавал скот, по расстраивался меньше. Очерствел, что ли? Но о продаже в Лутле всегда вспоминаю с болью!»

Старик закончил свой бесхитростный рассказ. Он заставил нас пережить вместе с ним свое юношеское путешествие.

— Что такое наш рейд «только двух белых», по все-таки двух. — сказал я Поту, — в сравнении с этим подвигом одиночки! С помощью двадцати пяти лошадиных сил джипа мы достигли цели за девять дней. Дроцки же вел двести шестьдесят голов скота двадцать восемь дней…

КОРОЛЕВА БАТАВАНА

Приветливая властительница

Вторая половина пути шла между охотничьими владениями бушменов ма’менкаль (на севере) и ма’дагга (на юге). Самый интересный пункт здесь — негритянский городок Сехитуа.

Населяет его 5 тысяч герреро — люди из Юго-Западной Африки, которых легко отличить по высоким тюрбанам и юбочкам женщин. Они остаток группы, убежавшей в 1905 г. от репрессий немецких колонизаторов. Добравшись до плодородных земель Нгамиленда, они здесь и обосновались.

Как раз за Сехитуа поблескивало озеро Нгами. Мы восхищались там розовыми фламинго, белыми хохлатыми цаплями и черными бакланами. Озеро — один из двух стоков болот Окаванго. Другой — Макарикари. С помощью удочек и сетей рыбаки герреро вылавливали здесь беззащитную рыбу. Мальчишки браконьерствовали даже с помощью маленьких луков, успешно нацеливаясь в лещей и учитывая при этом эффект рефракции.

Обилие дичи щедро одаривало обитавших в окрестностях бушменов рода гу.

По земляной насыпи мы поднялись на длинную, широкую песчаную отмель, окруженную двумя питавшими озеро рукавами. Мощные верблюжьи колючки покрывали перемычку. На деревьях спокойно сидели кривоклювые ибисы. Эти водные птицы сильно отличались от больших желтых ибисов ангольских и мозамбикских лесов.

Ив другом краю озера, на берегу Тамалакане, стоит Маун — главный город тех бамангвато, которых изгнали с юго-востока баквена; они перенесли свои очаги сюда и стали называть себя батавана, что означает «люди львенка». Тамалакане по выходе из болот течет вровень с посевами кукурузы и сорго. Видны зернохранилища в форме опрокинутых копусов: остриями вниз, отверстиями вверх, чтобы не позволить грызунам забраться в них.

Высокоствольный лес затеняет приятный пляж, на котором виднеются хижины батавана. Поразительна чистота этих круглых домиков: все заботливо расставлено, ничто не валяется в беспорядке. В маленьких, обнесенных тростником клетушках, прилегающих к домам, любят посплетничать женщины.

Первый визит я нанос «королеве, Маленькой Львице, правящей людьми львенка». Она была только маленькой, но совсем но львицей. Мягкая, пухленькая, она с улыбкой приняла меня на пороге своего домика, отличавшегося от своих соломенных соседей квадратной формой и кирпичной кладкой.

Пусть пол владычицы не вызовет мыслей о династическом матриархате. Вожди батавана, как все их конкуренты бечуана, — мужчины и наследуют друг другу, Морреими III вступила на престол в результате особых обстоятельств.

В 1946 году случайно погиб ее супруг. Сын Морреими — Летгполатебе был ребенком, а ее, уже тогда пользовавшуюся всеобщей популярностью, провозгласили регентшей под именем умершего. Еще в прошлом веке батавана правил вождь, которого звали Морреими.

Во время его правления сото, оставив основные силы тсвана, своих братьев, и Калахари, поселились в горах Басутоленда. Там, около 1823 года сото испытали давление со стороны своих соседей — зулусов. Это побудило один клан уйти. Себитвале, вождь этого клана, привод его в Бечуаналенд, пересек страну и завоевал земли батавана; в 1841 году он переправился через Замбези и вторгся в Баротселенд.

Себитване не хотел уничтожать покоренные народы и подражал, не зная этого, примеру Александра Великого, предоставив побежденным свободно жить, признав его главенство. Так как Баротселенд сопротивлялся, Себитване низложил старую династию Луйп. Но это не утихомирило беспорядки. Огонь борьбы тлел еще лет двадцать, пока в 1864 году империя макололо не погибла.

В тот год в Нгамиленде король батавана вернул свою власть, отнятую Себитване. И в наши дни я оказался перед его тезкой — умной супругой одного из его потомков.

Она сумела сохранить трон, хотя племя батавана составляет только пятую часть населении страны. Напомню о гордых, 5 тысячах герреро из Сехитуа! Нужно также считаться с многочисленными байейе и иммигрантами-мамбукущамп в болотах — это население я еще представлю читателю в соответствующем месте.

Королева дала согласие на все мои просьбы. Я хотел исследовать крайнюю северную зону между Окаванго и Квандо, потом впервые пройти по середине болот.

Она побеспокоилась и о том, чтобы предупредить Жуту Мологацеле, вождя байейе, который одновременно со мной гостил у своей повелительницы. Добряк обещал мне свою поддержку. Я обошелся, правда, без нее: слишком далеко я был от его деревушки Серонга, когда он, съездив на поклон, вернулся в свою страну!

Англичане очень ценили Морреими и оказывали ей значительную помощь. Они построили в Мауне школу и маленький госпиталь. Англичане также послали туда группу по борьбе с мухой цепе — второй «королевой» Нгамиленда[17]. Кроме того, южноафриканская компания по найму рабочей силы «Вепела» улучшила дорогу, идущую в Анголу, и спроектировала шоссе во Франсистуан для связи Ботсваны с Трансваалем[18].

Существенный доход владычице приносили два великих охотника за крокодилами — Сименс и Вильмотт, которым она даровала: одному — западное побережье болот, другому — южное. В 1958 году общее число их жертв достигло 3 тысяч. А ведь Морреими брала по фунту стерлингов за шкуру! Ясно, что с подобными «асами» и при таких темпах крокодилы скоро будут истреблены. Через несколько лет после своего путешествия я узнал, что их осталось там уже совсем мало.

Мамбукуши

Они тоже пришельцы. Большинство их живет теперь вдоль Окаванго до ее впадения в болота.

Я думаю, что был одним из немногих, кто разыскивал их повсюду, куда их забрасывала судьба. Сообщение одного из пионеров в изучении этого края, Ф. Ворсингтона, составленное в 1905 году, которое куратор музея в Ливингстоне мистер Джервез Клей нашел для меня в архиве, позволило мне полностью восстановить их трагическую историю.

Еще в конце XVIII века они жили на берегах Замбези, у южных границ Бароцеленда. Глава этого «королевства» захотел их покорить. Тогда одни их клан немедленно ушел в Калахари — вечное убежище преследуемых. Другой — укрылся на острове Импалира, у слияния Замбези и Линьяити. Остальные мамбукуши попали в плен и были уведены на север, вверх по Замбези.

Но двум принцам мамбукушей удалось поднять пленников на восстание. Они опрокинули стражников и всей массой направились на запад, в леса Анголы, где их уж не могли настичь.

Что касается скрывшихся на острове Импалира, то о них забыли. Позднее они вымерли, словно полный разрыв с братьями отнял у них жизненную силу.

Луи де Контансон и я пешком прошли по следам отважных мамбукушей в Южном Бароцеленде и Южной Анголе. Это было увлекательное путешествие в девственной стране к той точке, которую португальцы прозвали краем света. Цепочка нетронутых лесных деревень с неизвестными миру именами, где под покровом леса сохранились неизменными оригинальные черты племени мамбукушей: великолепные женщины с «гривами» из растительных волокон, смазанных маслом и завитых, с богатыми ожерельями из осколков страусиных яиц, с украшениями из раковин каури, с медными кольцами на руках и ногах; мужчины, ездящие верхом на резвых быках с расходящимися рогами.

Кажется, только одна традиция предков исчезла. К счастью, Ворсингтон шестьдесят лет назад описал ее в следующих словах:

«Мне говорили: для того, чтобы вызвать священные дождь, вождь племени должен вступить в связь со своей сестрой[19]. Если нет родной сестры — с двоюродной. Ребенка, рожденного от этой связи, убивают после родов».

Искупительная ценность жертвенного ребенка объясняется тем, что по вождю-отцу он воплощает нацию, по матери — династию.

Влияние матриархата проявляется в наследовании власти. Если умирает вождь и у него нет брата, наследственный табурет переходит к сыну одной из его сестер. Существенная разница с патриархальным режимом бечуана.

Живущие вдоль Окаванго мамбукуши произошли от постепенно распространившихся на юг беглецов из Бароцеленда.

* * *

Поселок Шакане весьма очарователен.

Могучий поток Окаванго плещется у подножия высокого берега, на котором стоит селение, и колышет папирусы — бесконечную тростниковую равнину. В заливчике, откуда берут воду, сменяют одна другую мамбукушские девушки с царственной осанкой. На головах — пузатые кувшины. Соблазняющая нагота контрастирует с кокетством накладных волос и украшений. Среди тучных бечуана они похожи на очаровательных манекенщиц.

Мамбукушские женщины — признанные мастерицы гончарного дела. Без гончарного круга они формуют для себя и соседних племен посуду из серой глины и красного песка. А мужчины вырезают из твердых стволов дерева мокуа пирóги-мокурро, которыми пользуются все живущие на болотах племена. Они также занимаются кузнечным ремеслом, пользуясь забавными мехами с керамическими цилиндрами и водяными клапанами. На распаханной целине выращивают кукурузу и сорго. А мальчишки пасут на диких пастбищах скот.

От Калахари до Южной Анголы мамбукуши живут непрерывной полосой в долине реки Окаванго. У них одинаковые брачные обычаи, религия, празднества.

— Сколько у тебя жен, старина?

— Как у всех, две…

«Как у всех», кроме вождей.

— Сколько лет твоим?

— Первая моего возраста, вторая, хм! молодая.

Поскольку развода добиться легко, то можно устроиться так, чтобы всегда иметь молоденькую девушку у семейного очага.

— А ваши дочери добровольно выходят замуж?

— Мужчины их выбирают, по девушка может отказать.

— Значит, они свободны? Они разводятся по своей воле?

— Да, при условии, что действительно есть на что пожаловаться.

Однажды я спросил у одного вождя, что он думает о Потустороннем?

— Ньямбе — создатель неба и земли!

— Ты ему молишься?

— Я в него верю… разве этого не достаточно?

— А ваши мертвецы?

— Зачем мне им молиться?.. Они ведь у Ньямбе!

Он привел меня на кладбище, к могилам, разбросанным по песчаной почве, без каких-либо оградительных веток или указательных колышков. Можно было запросто ходить по погребениям. Он мне сказал, что покойников закопали «на глубину, превышающую человеческий рост». Он, вождь, «соба», будет похоронен распростертым на ложе рядом с оружием и личной глиняной посудой. Поражает по сравнению с обычаями банту отсутствие культа предков.

Перепрыгнув от ушедших из жизни к вступающим в нее, я спросил, распространено ли у них обрезание.

— Нет, но у наших соседей практикуется обрезание: это церемония эвамба.

Однажды после полудня в Шакаве был праздник.

К нему начали готовиться еще накануне. В кувшины с кипящей водой бросали массонгу (муку из сорго) и долго вращали в этой смеси деревянный диск, а потом переливали массу молочного цвета в пирогу, где эта масса всю ночь бродила. Утром узко осветленную массу опять разлили по котелкам и поставили кипятить. Этот тщательно прокипяченный и надлежащим образом охлажденный напиток зовут марово (он соответствует бечуанскому чхалла или эфиопскому тхалла).

Обильно напившись марово, мужчины, игриво пьяные, начали стучать по обтянутым кожей барабанам. А женщины принялись хлопать в ладоши, петь, танцевать. Между упругими, длинными грудями подрагивали мамбукушские ювелирные изделия. Словно кулон, болтался резак, которым сильно вспотевшие могли грациозными жестами соскоблить пот… На ногах звякали, словно кухонная посуда, наложенные одна на другую спирали из красной меди.

Привлеченные шумом собаки вносили свою лепту ворчливым лаем. Нанес визит даже осел, который тупо ревел, пока его по прогнали, хлестнув веткой.

День кончился, но это почти не прервало веселья; наоборот, сумерки только благоприятствовали уединенным беседам.

* * *

Но где же окончился путь мамбукушей, которые когда-то, ловко избежав плена, исчезли в Восточной Калахари? Исследуя восточные болота, я надеялся найти ответ.

На той стороне болот живет по большей части то же самое племя байту, что и на западной, южнее Шакаве — макуба. или байейо, к которому принадлежал мой старый проводник Кехоро Хплли. Вождем племени был Жута Мологацеле, которого я встретил на приеме у королевы Морреими.

Теперь я собирался переправиться через Окаванго и устроить в городе Серинге, резиденции вождя, базу для подготовки к путешествию на восток.

В ПОИСКАХ БУШМЕНОВ МА’ВУКАКУЭ

В тридцати километрах ниже Шакаве от Окаванго отделяется широкий рукав — Бонга, идущий параллельно основному руслу. Оба потока разделены пяти-, семикилометровой полосой периодически затопляемых тростников, в которых укрываются бегемоты.

Бонга омывает лесные районы. Потом она вдруг изгибается под прямым углом и теряется в песках. Но ее сухое русло доказывает, что было время, когда река достигала Квандо, а последняя — Замбези.

Главное русло, прежде чем разлиться в огромных болотах, сильно меандрирует. Возможно, настоящая Окаванго и есть Вонга. Тот же поток, за которым сохраняют первоначальное имя, — всего лишь русло стока, переставшее в одни прекрасный день впадать в Квандо.

По традиции переход от Окаванго к Вонге туземцы совершают в районе меапдр. Это очень трудный и в то же время очень красивый путь. Здесь больше, чем где либо в Африке, чувствуешь тысячелетнюю борьбу земли и воды: они как бы остановились в неустойчивом равновесии и еще противоборствуют.

В Шакаве я взял переводчика Роту. Он должен был помогать моему «бою». Роту завербовали в Басутоленде; его родной язык не отличался от языка бечуанов.

У байейе

Мы пристали к берегу в Саронге. Перед нами лежала неизвестная страна, фантастически изобилующая растительностью.

Был сезон дождей. Под чудовищными баобабами и другими деревьями высоко поднимались украшенные золотыми бутонами травы, соперничая в росте и богатстве окраски. Воздух был на полнен трелями птиц: хохлатых турано, красноклювых пересмешников, длиннохвостых вдовушек[20]. В атом идиллическом окружении ютились соломенные хижины байейе.

В отсутствие Жуты Мологацеле, задержанного в Мауне его милостивой повелительницей, меня принял его первый сановник — мудрый Намбао.

Этот приветливый и мягкий старик замещал своего вождя в «правительственной» хижине. Рядом с ним был «солдат» Бумбо, единственный представитель (безоружный!) вооруженных сил Бонги. Этот атлетически сложенный, жизнерадостный «солдат» вырядился в шорты и перевязанную красной лептой шляпу, несомненно вывезенные из Мауна. Добряк Намбао поглаживал свою окладистую седую бородку и говорил мне:

— Ты хочешь идти на восток… но это опасно! Там много львов. Мы не покидаем нашего крутого берега.

Я отвечал, что львы во многих случаях проявляли ко мне уважение и что со мной его людям нечего бояться.

— Кого же ты рассчитываешь взять с собой?

— Кого ты мне дашь. У меня уже есть помощник и переводчик — тот, кто говорит с тобой за меня, — бравый Роту из Верблюжьего корпуса Шакаве. Ты мне подберешь других мужчин.

— А как вы пойдете?

— На осликах, которых ты мне также дашь. Я их видел здесь повсюду.

После утомительной дискуссии было решено, что армия Бонги в лице Бумбо будет сопровождать меня, что у нас будет пять ослов, по предварительно мы посоветуемся с «очень великим охотником» байейе — Киленеледже, живущим в Текаи — южной оконечности страны.

Я сладко выспался у причала, где наутро ко мне присоединилась «кавалерия». Чтобы достигнуть Текаи, мы часов шесть шли вдоль Бонги, порой прямо по воде. Бумбо не уставал в таких случаях уговаривать нас вернуться на сушу. Он кричал, что у крокодилов длинные зубы…

Киленеледже оказался старым хитрюгой. Мое оружие всерьез заинтересовало его. Он стянул у меня несколько патронов, чтобы переделать их потом в боеприпасы для собственного ружья. После этого я сразу стал ему симпатичен, и он мне сказал:

— Удаляясь от пас, ты пройдешь сначала вдоль местообитании мамбукушей, потом макалахари. Они живут вдоль единственной тропы, которая не отходит далеко от старого русла Бонги. Потом уже никого по будет, кроме бушменов. Один из них, Ямбо, сейчас здесь. С завтрашнего дня он будет в твоем распоряжении.

Я не сомневался в том, что там, на востоке, живут бушмены. Серпа Пинту[21] слышал о них, но не мог отклониться от своего маршрута: ведь тогда Африка была еще девственной, первые исследователи шли вдоль рек или по коммуникациям местного населения. Глухие местечки приходилось обходить и нам. Зона в междуречье Бонги и Квандо, остававшаяся неисследованной, как раз была одним из таких местечек.

Так в первый же день пути, я уверился, что меня ждут открытия, и благодаря Киленеледже у меня будет человек, который поможет мне их сделать.

Бессонная ночь была колоритной. Приезд первого белого привлек все небольшое население деревушки, словно бабочек к горищей лампе. В особенности женщин, проявлявших обычное для своего пола любопытство.

Одна из них, сильно возбужденная, расположилась у меня в ногах. У меня было такое чувство, что я Соломон, принимающий царицу Савскую… Я набил и раскурил свою трубку, не прекращая беседу с Киленеледже. Мы разговаривали через Роту, не менее меня заинтересовавшегося разговором.

Байейо не только называли себя хозяевами болот и ближайших лесов, они еще считали себя более древними жителями этой области, чем батавана, вассалами которых формально были.

— Вассалы на расстоянии… — настаивал старик. — Мы их не боимся! Мы были здесь до них! А до нас здесь жили только макалахари и бушмены.

Он дал этим макалахари презрительную приставку «ма», потому что те жили в тесной близости с желтокожими. В глазах банту они опустились. Бакалахари царька Монсиуа Лесуапе, на юго-западе Калахари, остались «ба», так как они сдержаннее в отношениях с. бушменами.

Я задал сидящей около меня женщине вопрос о стадах скота, мычание которого порой нарушало ночное спокойствие:

— Вы продаете скот?

— Да. Время от времени, в Иквохе. Мы гоним его по протокам, по которым ты прошел на лодке.

Затем она рассказала, что животных ведут вплавь полтора дня. Стадо окружают пирогами, чтобы защитить от крокодилов. Люди бьют по воде шестами и громко кричат, чтобы отпугнуть их. А животные, цепляясь друг за друга рогами, порывисто дышат; их колеблющаяся масса борется с потоком, и вода под ними кипит.

По ночам опасность удваивается. Тогда зажигают факелы. Красноватые отблески ложатся на папирус. Людям страшно, и они поют, пока не достигнут Иквохе, где их ожидают торговцы.

Киленеледже расхваливал мне «крупную рыбу», которую ловят здесь в большом количестве, если… смыслят и этом дело:

— Рыба идет на большой скорости, придерживаясь одной и той же линии, и ты видишь, как кипит пода. И она пожирает всех менее крупных рыб. У них ужасные челюсти.

Я видел эту рыбу в Шакаве. Это были «тигровые рыбы» (hydrocion lineatus) с выступающими из пасти зубами. Аборигены слишком лакомы до них и часто во время еды прокалывали себе костью небо и затем просили нас помочь им.

Мамбукуши лесов Калахари

Излучину Вонги окружают неглубокие, по обширные болота. В сорока километрах от Токаи Бонга разделяется на два пересыхающих, направленных к Квандо рукава. Южный, основной, рукав называют Маквегана (или Селинди). Мы пошли на северо-северо-восток, по северному рукаву.

Одну за другой мы прошли полдюжины деревень байейе. Население выращивало сорго, кукурузу, сахарный тростник. Если бы они посеяли рис, они бы были удачливей!

После Гунутсюа крупный рогатый скот исчез: дорога подошла к лесам, где царствовала муха цеце. Это делало невозможным разведение скота, кроме коз, которые, так же как и антилопы, нечувствительны к укусам мух. Ослы также их не боятся.

Первый укус, болезненный не более чем укол осторожно вводимой в тело булавки, я получил под удивительно стройным тридцатиметровым баобабом, который в восхищении разглядывал. Я смазал лицо, руки и ноги отпугивающей цеце жидкостью. Всякий раз, когда я забывал об этой предосторожности, муха не упускала случая! Я получил семь укусов, но в этот период цеце не очень опасна.

Сравнительная близость грунтовых вод ограничивает здесь глубину колодцев четырьмя-пятью метрами. Это же благоприятствует произрастанию великолепных деревьев: розовых мосаори, могучих мошеше и тех самых мокуа (цветы у них величиной с маргаритку), из стволов которых делают пироги-мокурро.

В фауне обильно представлены буйволы, слоны, жирафы. Мне попалось на глаза родное животное — ратель из семейства куньих. На лапах у рателя огромные когти, помогающие ему взбираться на деревья, чтобы лакомиться медом диких пчел.

Потом долгое время деревень не было. Мы ехали рысцой в лесном безлюдье. Во главе отряда пришпоривал ослика бушмен Ямбо. Мы уверенно следовали за ним, не сомневаясь, что какое-то предчувствие заставляет его спешить. И действительно: вскоре разразилась гроза. Хижины появились, когда мы уже насквозь промокли.

Ямбо завел лас в одну из них. Капли дождя, словно из пулемета обстреливавшие соломенную крышу, низвергали на нас клопов и клещей. От влажности дым сигарет, которыми я угостил присутствующих, застаивался. Стало душно.

— Роту, спроси у него, где мы, — прошептал я в темноту.

— В первой мамбукушской деревне.

Я ждал с нетерпением, чтобы небо вновь закрыло свои шлюзы. Выйдя из хижины, увидел костер из шипящих поленьев, слабо освещающий прекрасно физически развитых мужчин и женщин, почти нагих. Девочки жались к матерям. При звуках наших голосов мальчики спустились гуськом но грубо сколоченной лестнице из расположенного на дереве шалаша — их воздушной спальни.

На первый взгляд эти мамбукуши нисколько не походили на своих собратьев в Анголе или на берегах Окаванго. Мужчины были сильнее тех, женщины — слабее. Обилие стоящих у степ хижин копии выдавало постоянную необходимость защищаться от хищников и любовь к охоте. Женщины удовлетворялись естественной короткой шевелюрой и ничего не знали о тщательно выделанных париках своих западных сестер. На шее — никаких безделушек.

Бумбо признался нам, что он мамбукуш. Он переводил пашу беседу. Эти бедные люди предложили нам все, что у них было: сорго, цыплят, козье молоко.

За их деревней шли одна за другой другие мамбукушские деревни, составлявшие область Бетсаа. Итак, вот она, коночная точка пути мамбукушей, ушедших в Калахари свыше ста пятидесяти лет назад при первом натиске бароце. Уютные, светлые леса, близость грунтовых вод, миролюбие устроившихся здесь раньше макалахари («Ты увидишь их за Бетсаа!» — сказал мне вождь) соблазнили мамбукушей, и дальше они по пошли.

Между тем лес был опасен. В глубине его слышна была вся гамма голосов хищников. Жалобно причитал («улу! улу!») земляной волк — protelos cristalus. И внезапно раздался сухой лай гиеновых собак, которые охотятся, собравшись в стаю по восемь — десять животных. В таком числе они по-настоящему опасны.

Окруженные высокоствольным лесом, полным ночных опасностей, мы лучше прочувствовали благополучие нашего очага у обездоленного племени, по у настоящих друзей. И мы отлично поспали часа два-три.

Обряд вырезания

Проснувшись, я обнаружил отсутствие женщин. При этом мое внимание привлекли какие-то ритмичные женские выкрики, раздававшиеся и зарослях. Роту, Бумбо и я пошли в этом направлении, несмотря на внезапную сдержанность Бумбо.

Впрочем, когда последний занавес из зеленых веток раскрыл нам происходящее, он схватил нас за руки:

— Не приближайтесь. Делают операцию маленькой девочке.

Мы видели только сбившиеся в круг голые спины, склоненные к таинственному центру, и возбужденно хлопающие руки. Старая кума, сидевшая в нескольких метрах от всех, казалось, руководила церемонией.

— Она-то и оперирует, — прошептал нам Бумбо.

— Чего она ждет?

— Чтобы шум к полудню усыпил ребенка.

— Я все еще не вижу девочку.

— Ты и не можешь ее увидеть. Она лежит под кожами, в центре образованного женщинами круга.

Я представил себе, что, отупевшая от шума, полузадохнувшаяся, она на исходе пяти-шести часов, пожалуй, почти не будет страдать и даже не отдаст себе отчета в том, что с ной сделают. Это было обезболивание… песней!

Будучи мамбукушем, Бумбо знал, где положить предел нашему любопытству, и не хотел, чтобы мы оставались до конца. «Такие церемонии, — объявил он, — требуют тайны. Операцию проредят в отдаленном месте. Мы и так слишком далеко зашли, приблизившись к женщинам; было бы неприлично упорствовать: они могут рассердиться и прервать обряд».

Мамбукушский обряд вырезания помимо своей исключительности навел меня на интересную мысль. Ведь подобного обычая нет у мамбукушей ни в Шакаве, ни в Анголе. Может быть, здесь они подражают макалахари? Что же, это еще одно приспособление к новым условиям жизни или необходимость детской гигиены? Бочуана, а возможно, и родственные им по крови макалахари, проводит инициацию именно таким образом.

Не обращая на себя внимания, мы покинули поляну. Возвратясь в деревню, мы поблагодарили вождя за прием и простились.

Следующие деревни мамбукушей в отличие от первой были обнесены изгородью. Насаженные на колья черепа убитых на охоте зверей составляли их единственное «украшение». Безобразная голова буйвола, высовывающая огромный черный язык, испугала даже моего ослика.

У меня была новейшая карта страны пятисоттысячного масштаба. Этот район был девственным, «белым пятном». Я сам отмечал на карте названия населенных пунктов. Последней в зоне Бетсаа была деревня Садибан.

У макалахари

Начался высокоствольный лес, искалеченный слонами. Ехать верхом было мучительно, так как нашим осликам приходилось обходить лежащие деревья или перепрыгивать через них. Антилопа куду с благородно закрученными рогами застыла по стопке «смирно», а потом побежала почти рядом с нами.

Мое ружье оставалось висеть на ремне. Я не хотел объявлять ружейным выстрелом о своем приходе в страну, не знавшую белого человека. И успокоенная куду составляла нам компанию до первой деревни макалахари — Сангоко.

Не теряя из вида основной своей цели — бушменов, я останавливался как можно меньше в этих деревушках. Чтобы не дробить рассказ, я дам здесь общую картину.

Четыре деревни макалахари подчиняются авторитетным, сильным вождям. Женщины возделывают землю и ухаживают за козами, мужчины охотятся в тесном союзе с бушменами. Эти желтокожие, «ма’букакуэ», показывают макалахари следы буйволов и слонов, приносят в их деревин кожи.

Я видел, как одни бушменский мумка оперировал пятку у мужчины-макалахари. Он достал из плетеного нитчатого футляра длинный шип, прозондировал рану наискосок и удалил крупную занозу. Другой ма’букакуэ был специалистом опиливать доостра зубы. Бушмены поставляют своим собратьям также сочные оранжевые ягоды мокаммапауа (гревия из семейства липовых).

При каждой встрече бушмены и макалахари сообща курят бушменскую «дебс» — водяную трубку, сделанную из рога саблерогой антилопы, — самый древний кальян в мире. Макалахари называют эту трубку «бонголо», а мамбукуши — «тхеко».

…Подгоняемые надвигающейся бурей, мы опять устроили гонку. Мои осел перепрыгивал кучи ветвей, как лошадь на конкуре. В конце концов мы вынуждены были спрятаться в первой же попавшейся нам пустой лачуге посреди заливаемой потопом деревни.

Когда погода прояснилась, я увидел, что к нам приближается женщина, закутанная в плащ из шкуры куду, обшитый у шеи головами каракалов. Цвет ее кожи, как у готтентотов, должно быть, произошел от скрещивания черной и желтой расы. Вслед за ней пришел ее муж. Он очень нежно относился к ней (явление нечастое) и даже потрудился нам ее представить через посредство Роту:

— Ее мать была бушменкой… в Майембо, в Гойе мои братья-макалахари часто женятся на ма’букакуэ!

Потом он привел нас в восхищение своей коллекцией львиных шкур и слоновых бивней (это свидетельствовало, что мужчина был смел).

Как он нам и предсказывал, в Майембо мы увидели около хижин столько же желтокожих женщин, сколько и черных. Дети первых, тощие на вид, были гораздо выносливее, чем их упитанные кузены.

Деревня краем своим зашла на соседние поляны на опушке могучего леса. Муха цеце отступила отсюда, и быки вернулись. Каждое утро они отправляются к пруду на водопой.

Кроме дичи, кукурузы, сорго местные жители едят орехи арахиса, который здесь зовут манного, хрустящий миндаль дерева манного, кормящего всю Тропическую Африку, и, наконец, красные плоды мосаори.

Цеди, здешний вождь, отличался крепким телосложением и, вероятно, бьющим через край темпераментом; он взял себе четырех жен, три из них — ма’букакуэ. Следовательно, у меня был хороший повод поговорить с ним о бушменах, просочившихся в общину макалахари.

Он ответил покровительственным тоном, что убедил одну группу бушменов поселиться рядом с Майембо, по соседству с границей леса. Потом, посасывая мой подарок — трубку с никелированной крышкой, он заявил, что велит провести меня к ним.

Ма’букакуэ

Мы дали отдохнуть своим до смерти уставшим осликам. И поутру гуськом углубились в травы, хотя и замедленным шагом. За людьми Цеди шли Бумбо, Роту и, наконец, я. Ямбо остался в Майембо с какой-то искусительницей. У меня осталось впечатление, что тесный союз макалахари с бушменами допускает внебрачные связи.

Сначала в отряде переговаривались, курили. Потом жара вызвала какое-то давящее оцепенение. Мы медленно двигались в кишащей цесарками траве.

Не знаю, сколько прошло времени, когда мы уперлись в квадратное кукурузное поле, откуда выпорхнуло очаровательное создание, точно на наших глазах вдруг родился цветок.

Девочка лет четырнадцати, по уже хорошо сформировавшаяся, манила своим диким телом, своими белыми ожерельями. Весь ее костюм состоял из короткой юбки из шкуры антилопы, разрезанной узким ремешком и усыпанной бисеринками. Эта маленькая лесная фея стала случайной посланницей деревни, притаившейся за рощей.

Хижины в деревне, хотя и менее опрятные, чем соломенные жилища Майембо, ни в какое сравнение не шли с конурами ма’сарва, построенными из ветвей и коры Здесь жилье было капитальным. Ствол дерева, поваленный между хижинами, служил скамейкой.

Отбившись от собак, мы с удовольствием приветствовали удивленных женщин, одетых столь же скудно, как и сильфида из буша.

Смешанные браки макалахари и ма’букакуэ, вероятно, взаимны, потому что в семьях этих бушменов мы отметили многочисленные негроидные признаки. Примесь негритянской крови, жизнь в достатке, вода без ограничений отяжелили девушек по сравнению с дианами Центральной Калахари. У них нет и следов аскетизма, часто утончающего бушменский тип.

Оседлав ствол дерева, мои храбрецы и я под табачный дым завязали беседу. Женщины с наслаждением затягивались сигаретами, обильно пересыпая свою речь щелкающими звуками. Живший с ними сморщенный старик всякий раз запаздывал, пытаясь взять слово.

Я рассмешил его, спросив, не он ли владелец всего этого гарема — окольное средство узнать, куда ушли мужчины.

— На… охоту, — пробормотал он.

Мы взяли мальчишку, чтобы он провел нас к охотникам. Вскоре мы добрались до разбросанных групп ма’букакуэ.

В зависимости от момента и настроения охотников могут меняться приемы установления дружбы. Решающим козырем обычно служит табак. Я успел отметить охотничье честолюбие и ограниченность средств. Подробное описание ма’букакуэ мы оставим до возвращения в деревню, а пока поговорим о применяемых ими способах охоты.

Бушмены парами уходят по следам саблерогой антилопы или куду, но буйвола они не преследуют, если только их не поддерживают своими старенькими ружьями макалахари. Размер следов сообщает им возраст и пол животного, а свежесть следа позволяет судить о том, насколько животное опередило преследователей. Когда животное выслежено, ого атакуют копьями сразу с двух сторон.

Другие группы, вооруженные довольно большими луками и деревянными стрелами с железным наконечником, имеющими силу удара большую, чем легкие стрелы ма’сарва, наполняют котел мелкой дичью: ящерицами, зайцами, дрофами.

Теперь поговорим о физическом облике мужчин ма’букакуэ.

Лица у них монголоидные, с более тонкими чертами, чем у женщин. У некоторых есть даже небольшая бородка, непривычная у псовых охотников с их скудным волосяным покровом. Редкие, курчавые волосы выбриты на висках, на затылке и на лбу — стрижка «под горшок» модна уже у некоторых ма’каукау.

Я почти не видел шрамов инициации, зато странные насечки, сильно отличающиеся от простой татуировки, уродовали различные места тела даже у женщин.

— Что это? — спросил я у Бумбо.

Мумка ответил:

— Это я сделал надрезы, чтобы вылечить больных.

Итак, это были следы врачевания, родственного по духу китайскому иглоукалыванию. Несколько экстравагантно для Северной Калахари…

Но ужасные шрамы, которые были у одного детины на грудной клетке и на плечах, объяснялись, конечно, совсем по-другому. Вопрос на эту тему вызвал живое возбуждение, прелюдию к какой-то большой истории… Мы вновь достали табак. И пока ма’букакуэ набивали им кости антилоп, пока моя трубка циркулировала между Роту, Бумбо и мною, раненый поднялся, чтобы лично рассказать свою историю.

Он начал с того, чем следовало кончить, если бы он рассказывал логически… Когда я коснулся пальцем шрамов, бушмен сразу же лаконично сказал:

— Это лев!

Его спокойствие при упоминании имени самого страшного для жителей Калахари зверя показывало, что у него не было врожденного страха перед львом. И что он не обезумел под львиными когтями. Но мы хотели тем не менее узнать об этом немножко больше. Вот кратким пересказ его истории.

Когда лев бывает охотником

Все раскрылось в нескольких словах: ма’букакуэ по только не убегают от льва, но… они его преследуют.

В сумерках они ложатся спать у последних обнаруженных следов хищника. Они знают, что ночью лев пойдет убивать. С рассветом они вновь идут по следу прямо в тот район, где лежит убитая, но полностью не съеденная жертва, потому что лев не может покончить в одни присест с крупной антилопой. И лев прячет остатки, чтобы доесть их следующей ночью одному или с семьей.

Ма’букакуэ быстро похищают эти остатки. И снова пристраиваются «в кильватер» льну, ожидая его новой охоты.

Порой эта «золотая жила» не скоро кончается. И лев работает на… людей. Но наступает день, когда лев задается вопросом, кто же его обкрадывает и заставляет трудиться без передышки? Этот день надо угадать, иначе произойдет драма, похожая на ту, в которой был ранен наш бушмен. Лев, которого обкрадывали наши друзья, однажды утром вернулся по своим следам проверить свой последний склад. И застал бушменов на место преступления…

Первым скачком лев ухватил одного из них, вторым — затащил несчастного в колючий кустарник. Эти хищники, когда считают добычу мертвой, всегда уносят ее в укрытие. Это стоило льву жизни… Человек только притворялся неподвижным. Несмотря на неудобную и болезненную транспортировку, он железной хваткой держал свой дротик. И человеку удалось вывернуть дротик и погрузить его зверю прямо в сердце. Но он слишком близко находился к агонизирующему льву я получил новые раны.

Эта охота «позади льва», с ее трофеями и се риском показывает мужество ма’букакуэ, которых вначале я слишком поспешно оцепил ниже настоящих псовых охотников.

— Знаете ли вы в окрестностях бушменов, оставшихся верными кочевой гонке? — спросил я.

Да, такие бушмены есть на севере, вдоль Каприви, и на востоке, между Майембо и рекой Квандо — и был очень близко от этих мест. Намеки ма’букакуэ касались северного клана маракуанда и других настоящих кочевников, а также восточного клана ма’хукве.

Ма’хукве мы с Контансоном встречали в 1902 году в Южной Анголе, когда шли по пути мамбукушей. Бушмены этих районов были ветвью ма’хукве, эмигрировавших из Калахари и кочевавших поблизости от мамбукушей, которым они поставляли шкуры антилоп в обмен на железные наконечники дротиков.

Двести километров безводного леса представляли собой трудную для прохода зону на пути мамбукушей к большой реке. Они решились рискнуть, как сообщают предания, только благодаря помощи охотников на слонов. Те им рассказывали о чистых, богатых рыбой водах и хвастали, что могут провести туда. И мамбукуши дошли до реки в одни переход, не основав ни одной деревни по дороге.

Последнее поселение, самое южное, которое они оставили за собой в стремительном броске, называлось Димбу. Именно там вождь мамбукушей согласился попробовать вместе с нами преодолеть опасное южное мату[22]. Он запряг двух самых лучших своих быков в пирогу, которая, набитая пашей экипировкой и полным бурдюком, должна была служить санями.

Но мы шли медленно по зыбкой почве. И вода в бурдюке почти исчерпалась, когда появился бушмен Мукулу из клана ма’хукве, ставший нашим партнером по путешествию. Отныне нам казалось, что лес приручился, что в нем не осталось ничего неизвестного. Этот бушмен обходился с лесом, как с другом, он находил и использовал его малейшие ресурсы: деревья с дикими плодами, трюфели, сочные корни, животных. Два раза подряд он отыскал ямы, прорытые ма’хукве до семиметровой глубины, где еще застоялась черная грязь, которая, если ее выжать, давала жидкость отвратительную, но драгоценную: прокипяченная, подсахаренная, разбавленная чаем, она нам показалась великолепной!

Ночью огромный раскаленный огненный шар катился нам навстречу. Горел лес. «Пойдемте! — сказал бушмен. — Трава слишком редкая, чтобы огонь представлял серьезную опасность». И действительно, быки, пирога-сани и мы сами спокойно прошли через барьер огня.

Время от времени бушмен отлучался, «следуя своим носом», как собака, по следам цессебе. «Идите вправо! — говорил он. — Я вас догоню». Мы считали, что он бросил нас! Однако через час или дна он вновь выходил из чаши и присоединялся к нам, как будто никогда нас и не покидал. Он между делом взял на заметку стадо антилоп, к которому он потом вернется охотиться…

У Мукулу чувствовался тот инстинкт великих псовых охотников, за который ма’букакуэ в Майембо расхваливали нам своих братьев из Северной Калахари — ма’хукве.

Но отсюда, из Майембо, я никак не мог попасть ни к ма’хукве, ни к ма’ракуанда. Жалкое состояние наших осликов, изнуренных гонкой по лесу, не позволяло этого. Больше того, я не знал, будут ли они в состоянии вернуться домой, почуяв тучные пастбища Серонги.

Когда я высказал намерение сократить обратный путь через леса Бонги, срезав часть дороги, мои спутники воспротивились. Вождь макалахари Цеди сказал им, что там нет ни одной деревни, что там «хозяйничают» львы, что единственной дорогой жизни была та, по которой прошли мы. Итак, мы вновь выбрали ее.

БОЛОТА: АФРИКАНСКАЯ ПОЛИНЕЗИЯ

Я вновь встретил в Серонге доброго Намбао.

После того как он услышал лирически приукрашенное Бумбо сообщение о пашем переходе, у него захватило дух, когда я сразу же попросил гребцов, чтобы пересечь все болота с севера на юг но самой середпне.

Я услышал обычную фразу об опасностях, потом более серьезное предостережение: сезон дождей является также сезоном сельскохозяйственных работ, и ни один человек не покинет своего поля. Наконец, он нанес последний удар: никто в Серонге не плавал дальше островов, населенных байейе.

— Хорошо… — сказал я. — Набери экипаж до этих островов: там мы легко найдем знающих болота людей.

Шло время. Я стрелял турако, подстрелил грифа — сливом, отдыхал с пользой. Однажды я растянулся на берегу под одним из деревьев мопаррота, продолговатые плоды которых, весящие по два-три килограмма, имеют плохую привычку падать без предупреждения. Один плод упал совсем рядом со мной.

Наконец через несколько дней Намбао привел мне четырех не слишком требовательных «добровольцев». После бурных споров, дважды прерывавшихся и дважды возобновлявшихся, обещание хорошего вознаграждения соблазнило их: «До островов, а там увидим». Но я уже столько раз до этого убеждался, что, начав движение, трудно остановиться.

Роту должен был возвратиться в Шакаве: ведь великодушный Намбао повелел: «Солдат за солдата», а Бумбо остался со мной. «Армия» байойо будет сопровождать меня на воде, как эскортировали на суше, ее «генерал-рядовой» станет моим «адмиралом-матросом»…

Четыре моих рекрута причалили к лагерю солнечным утром. С ними было две пирога: большая и маленькая. Я поместился в первой, громогласный Бумбо — во второй. Шесты погрузились в воду.

Намбао махнул рукой. Я крикнул ему: «Na ihimélélol» (Спасибо!)— «Golébala!» (Я сохраню о тебе добрую память!) — ответил он.

Тиски папирусов

Много причин побуждало меня совершить этот переход. Прежде всего никто никогда не пытался пройти посредине болот. Доктор дю Тойт Ван Зель прошел вдоль их восточной границы, следуя по течению потока, одна ветвь которого — Окаванго, другая — Нгока. Что же касается двух упомянутых ранее великих охотников на крокодилов, то они бороздили только западную и южную окраины болот.

Если бы власти решили сфотографировать район болот с самолета, фантастическая путаница травянистых вод и поросших лесом островков превратила бы монтаж аэрофотоснимков в недешифрируемое пятно ядовитой зелени — нельзя бы было что-либо различить. Итак, успешный переход позволил бы по меньшей мере проложить на карте линию островов и увидеть, на каких из них живут люди.

Нужно ли после этого добавлять, что эта девственная озерная страна была особенно привлекательной для путешественников? Ее возможное население, ее нетронутая фауна, ее наземная и водная растительность не могли быть ординарными.

Конечно, переход предстоял трудный. Расстояние от Серонги до Мауна составляет 160 километров по прямой, а наши хрупкие «крейсера», зарывающиеся в камыш и вынужденные огибать сотни островков, вовсе не летали как птицы!

Пироги мокурро, вырезанные из цельного ствола тяжелого дерева мокуа, весили свыше тонны. Созданные одним топором, они имели неодинаковую толщину корпуса — в одном месте непомерно большую, в другом — слишком малую. Сидеть в мокурро можно только посредине, между двумя шестовиками, один из которых стоял на носу, другой — на корме. Своеобразный таран служил в случае необходимости для ручного управления лодкой.

В начале реку Бонга то и дело перегораживали камышовые запруды рыбаков. С пляжей на нас смотрели молодые байейе. Время от времени позади них из кустов высовывались рыжие коровы.

Близ деревни Анкапес Бонга делала изгиб и уходила на юго-юго-восток. Там же рождался новый рукав Нгока; мы пересекли его. За ним сразу же началась война с папирусом…

Папирус занимал площадь не меньше пятидесяти квадратных километров; слабое течение способствует здесь росту папируса. Забравшийся в этот водяной лес терял всякую надежду продвинуться или вырваться из объятий этих цепких растений. Первый Же день стал для нас тяжелейшим испытанием, и с самого начала мы постоянно были на-чеку, чтобы не попасть в папирусный плен.

Маленькая лодка мокурро легко проходила в смутно различимый капал, проложенный островитянами, когда те плавали в Серонгу. Мою пирогу, более крупную, приходилось силой проталкивать в проход. Большая длина мешала ей следовать за всеми изгибами фарватера. Гладкие стебли так сжимали борта наших лодок, что те скрипели. А согнувшиеся над нами аркой белые султаны папируса осыпали нас пухом.

Люди налегали на шесты и толкали лодку при каждом усилии всего на тридцать — пятьдесят сантиметров. Порой ударами копий приходилось прорывать заторы. Мы задыхались в зеленых сумерках. Заметного продвижения вперед не было, по не было и возможности отступать.

Мы пережили тревожные часы. Густые заросли пропускали узкие челноки островных байейе, но они блокировали грузные лодки их сухопутных соплеменников… Более того, такая ужасная медлительность подвергала нас опасностям атаки бегемотов, которых выводит из себя вторжение людей в их уединенный мир. Кроме того, поблизости плавали крокодилы, привлеченные потомством бегемотов; часто случается, что бегемоты разбивают лодку, не причинив никакого вреда находящимся в ней людям… Тем не менее пассажирам не удается спастись от крокодилов.

Мабона, наш лоцман, старался не потерять фарватер островитян. Но после полудня Мабона все же спутал его с просекой бегемотов, которая привела нас прямо к их логову… И как раз в этот момент моя мокурро застряла в протоке и затрещала. В образовавшуюся трещину начала проникать вода.

Глубина протоки была не больше полутора метров, так что с этой стороны опасности не было. Но к нам, ворча, приближались толстокожие. Если они разобьют эту утлую посудину, то ночью с нами сведут счеты крокодилы.

Я поразился смекалке одного из моих байейе — Маеци. Он вырвал толстенный папирус, зубами снял оболочку нижней части стебля и вытянул оттуда трутообразную массу, которой заткнул трещину. После этого мы вычерпали из лодки воду. Потом еще трижды происходили такие же несчастья, и каждый раз мы чинили пробоины тем же способом.

Но в конце концов уставшие мускулы ослабели. Парни стали сомневаться в удачном исходе путешествия. Между тем солнце стояло еще над горизонтом, а крокодилы выходят на охоту только в сумерках. Но мы так желали увидеть чистую воду, что бредили ею.

И она показалась в сумерках. Однако теперь, когда открылась свободная вода, мы сначала не поверили своим глазам. Когда стемнело, наша компания уютно устроилась на необитаемом островке Каро под растрепанными лианами у самой воды.

Ежедневный рацион банту — килограмм кукурузы; мои парни его удвоили… Запах костра и пантагрюэлевская доза каши отогнали почти все запахи трав и цветов!

Потом мы вновь сели в лодки и легко достигли первого острова архипелага байейе. Он назывался Жао.

На счастливых островах

Жао, Нгабекха, Кинира, Жижибе, Кангбе, Гачика, Спани, Табакана, Маммосиссаине, Чорроро, Аррамба — длинная цепочка островов, которых нот ни на одной карте и которые дали приют отшельникам — бечуанам. Остров очень подходил для них — рыболовов и охотников. Но здесь нечего было и думать о скоте: слишком свирепствует на островах муха цеце, чтобы стало возможным заниматься скотоводством. Байейе выращивали сорго, кукурузу, а также табак, который продавали в виде спрессованных конических кусков в Серонге; торговля была специальностью мужчин. Уход за полями лежал на плечах женщин.

Островитянки, смешливые, свободные от «комплекса неполноценности», ничуть не считавшие себя подчиненными мужчинам, весело работали, оживленно болтая при этом. Я видел, как плывут над высокими травами или колосьями их голубые и красные тюрбаны, мелькающие, словно цветы. И часто я слышал некие островитянок, не видя их самих. Я сделал в записной книжке такую заметку: «Если бы Жан-Жак Руссо посетил остров Спанн, он нашел бы там «идеальное» государство своих мечтаний».

Мужчины после рыбной ловли или охоты собираются в хижине и слушают меланхолические звуки, которые какой-нибудь подросток извлекает из своего примитивного ксилофона. Они обсуждают здесь свои недавние охотничьи походы. Порой мужчины уходят на две-три недели. Компас им не нужен! Они знают малейшие закоулки, грунты и течения этой головоломной путаницы воды и земли.

На острове Кипира мы взяли проводника Мопало, лучшего из «болотных братьев». Росту в нем было 1,80 метра, плечи — боксерской ширины. У него был радостный вид довольного своей судьбой смертного. Глаза его заблестели, как только я заговорил о путешествии в Маун; он стал обшаривать взглядом далекий горизонт…

Мопало тут же пошел собрать свой узелок. Вернулся он с удивительным оружием. Почти стершаяся марка сообщала: «Холлис и сын. 1850». Шероховатый, будто вышедший из литейной мастерской кустаря ствол (длиной 105 см) удерживался на прикладе с помощью кожаных ремней… Мушки не было. Эта «труба для пуль» напоминала о Великом Треке[23]. Она заряжалась с дула: сначала надо было засыпать порох, который Мопало утрамбовывал шомполом, потом поместить вылитую из железных отходов пулю.

— И ты добиваешься хороших результатов с этим? — спросил я его.

— Да, но я стреляю только наверняка.

С тех вор Мопало стал душой нашего отряда.

Аррамба, последний из пройденных памп островов, значительно отличался от других. Здесь голые, сдержанные в обращении байейе занимались чисто бушменскими работами: сушили шкуры антилоп, затачивали наконечники копий. Их лачуги едва выделялись в густой растительности. И сама растительность выглядела по-новому: господствовали высокие пальмы дум (или коросо). Среди местного населения встречались люди с явными признаками бушменской крови. Заход к жителям Аррамбы был коротким: они не проявили желания задержать нас разговорами… А когда мы отошли от берега островка, началась незаселенная местность.

Звериное царство

Здесь все принадлежало только животным. Многочисленные крокодилы скользили под нашими мокурро. Некоторые из этих пресмыкающихся спали на вдающихся в воду песчаных косах. Заметив пас, крокодилы плюхались в реку. Благодаря ловкости Мопало, мы насколько возможно избегали запруд из папируса, близ которых слышались голоса бегемотов. Шоколадные с белыми нагрудниками скопы нарами облетали сноп охотничьи владения. Африканские водорезы (rliynchops flavirostris) проносились над самым потоком стаями от пятидесяти до ста штук. Их сильно удлиненные нижние челюсти служили своеобразными ложками: ими птицы черпали планктон, подбирали насекомых. Одним единственным зарядом я убил их штук пять или шесть сразу влёт в Северном Мозамбике, над рекой Рувумой. Поэтому здесь я их щадил. Черные бакланы пикировали на рыбу с высоты. Потом, проглотив ее, они парили в небе, раскинув крылья.

Вокруг нас щеголяли хохлатые цапли. А в спокойных, заросших кувшинками бассейнах оранжевые якапы устраивали бешеные гонки. Казалось, что они бегали по воде, потому что широкие перепонки на лапах позволяли птицам держаться на плавающих листьях, которые даже не гнулись под их шагами. Разнообразные ибисы высовывали клювы из кроны оказавшихся на залитой территории деревьев. А порой из чащи тростника вылетали вспугнутые утки, криками выражая свой ужас. На берегу в ожидании стояли изумительные марабу — мешочники. Под клювами у них болтался оправдывавший их имя мешок из фиолетовой кожи. Эти большие голенастые птицы любят есть падаль.

Однажды, когда мы пристали передохнуть, Мопало остался стоять, тревожно всматриваясь в заросли.

— Боишься? — спросил я, думая задеть его.

— Да, буйволов. Здесь они у себя дома. Когда я был здесь в последний раз, они на меня напали.

— Но ведь ты ушел от них?

— Я сбил ближайшего и прыгнул в пирогу.

Я еще не видел в действии его пороховой сарбакан[24]. Вскоре такая возможность представилась.

Назавтра чем-то возбужденный Мопало увлек часть группы за собой в заросли высоких злаков, предупредив, что надо идти молча. Он быстро дошел до стада импал в сотню голов. От неожиданности животные даже по шевельнулись. Тогда Мопало, находившийся метрах в семидесяти от них, вскинул ружье.

Выстрел и отдача мушкета были великолепны. Все антилопы отбежали, кроме одной, упавшей замертво. Немного подальше они перегруппировались и потеряли еще одну подругу. Обе жертвы были убиты в голову… «Иначе, — объяснил мне Мопало, — я бы попортил шкуры». Просто невероятна меткость этого ружья, достойного музея бурской войны.

Несмотря на многочисленные повороты, к которым нас вынуждали выступы берега или заслоны папируса, мы следовали точно на юго-восток. Достаточно было нам свернуть чуть западнее или чуть восточнее, как зоологическое изобилие резко увеличивалось. Огромные стада антилоп пришли, очевидно, из буша: их далеких предков привлекла вода, и то отважились забраться сюда, в низкую воду, а потом остались, соблазненные пастбищами или остановленные подъемом воды. Увы! Вскоре за ними последовали львы.

Хищники быстро размножились. У этих топких пространств есть одно преимущество: они удерживают в плену добычу. Львов не боялись только буйволы и водяные козлы, но они хорошие пловцы. Для безопасности мы по ночам зажигали большие костры, слыша порой рокочущий голос царя зверей.

Между прочим, меня поразило, что все эти острова, на которых не было людей, носили бушменские имена (Мопало безошибочно называл их по памяти). Я вспомнил о смешанном типе аррамбских жителей.

— А бушмены посещают болота? — спросил я.

— Да, по они не могут здесь жить, как мы, «более крепкие».

— Они вымерли? Или ушли обратно?

— Нет, немного осталось — ты их увидишь. Мы скоро войдем в их воды.

Река бушменов

Так Мопало назвал довольно широкую и глубокую протоку, где вновь появилось течение; мы добрались сюда после ужасной схватки с папирусами. Я искал бушменов, однако произошла совсем другая встреча.

Две пироги, нагруженные так, что чуть не скрывались под водой их борта, вышли нам навстречу, с востока, и взяли курс на север. Мы остановились борт к борту.

Двое голых мужчин опирались на длинные шесты, а между ними сидели ребенок в шкуре зебры и злая собака. Оказалось, это были родственники Мопало.

Они рассказали ему о своих успехах. Впрочем, об успешности охоты свидетельствовали и куски мяса, которыми были завалены пироги. Голова бородавочника, уже смердящая, лежала лицом к носу лодки. Хорошо же она, протухшая, будет пахнуть в котелке!

Едва увернувшись от клыков фокстерьера, я протянул парию сахар. А когда мы расставались, старший охотник бросил нам ляжку зебры. От нее тоже шел сильный запах, который мои байейе втягивали с видом гурманов.

Наступил вечер. Моя мокурро следовала за пирогой Мопало. Мы плыли бесшумно. Птицы только что попрятались. Одна скопа задержалась еще и украшала, словно герб, небо. Блики последних солнечных лучен скрывали от нас крокодилов, плававших вровень с поверхностью и выныривавших только ночью.

Стоя в своей пироге, Мопало курил трубку, разыскивая одному ему известные ориентиры. Поредевшие слева от нас тростники предвещали малые глубины: мы повернули влево. Шесты, которые после входа в реку бушменов мы использовали как весла, вновь коснулись илистого дна.

Противная коричневая волна побежала от лодок. Множество крупных комаров поднялось в нашу честь. Набросились и мухи цеце, пыл которых усиливается как раз на закате. Двух из них я раздавил на голой спине Маеци.

Дурные запахи обострились. Киль коснулся типы. Показалась спина крокодила. Мы подошли к слабо возвышавшемуся над водой острову, окаймленному густой растительностью.

— Нгукао, — сказал Мопало.

Три или четыре выщербленных нескладных мокурро были привязаны к кривым кольям. В бухте лодка села на мель.

Пока мы высаживались, в кустах прокрадывались рахитичные существа, жадно смотревшие на нас… В глазах их мы прочитали «голод» по себе подобным, надежду на посещение, на подарки…

Когда я, белый, ступил на землю, они попятились. По когда они увидели Мопало, потеряли всякий страх, так как знали его.

А Мопало уже разговаривал с местными, будто они расстались накануне, мы же направились к хижинам со степами и крышами из листвы. Перед этими хижинами отдыхали в конце дня люди общины Нгукао; их было человек пятнадцать.

Впереди сидел кашляющий, то и дело поплевывающий старик-глава общины. Другой мужчина был метисом, перебежчиком из племени макуба. Их окружали супруги, большие и маленькие дети. Болотная лихорадка воспалила глаза, иссушила лица, на которых чрезмерно выделялись скулы. У мужчин еще сохранились мускулы. Больше всего страдали женщины, которые были очень худы. Мопало сказал, что эти люди — ма’теникуэ из западных лесов. Возможно, их маленький род поддерживал связь со своим племенем-родоначальником и время от времени получал приток свежей крови?

Свою трапезу мы решили разделить с бушменами. Они подглядывали, что мы положим в свой котелок. Великодушные бедняки собирались предложить нам самые лучшие свои продукты: узкие полоски, нарезанные из мяса водяного козла или буйвола, свалявшиеся, покрытые муравьями. Насекомые добрались и до нашего куска зебры, покрыв его, как накипью.

Пока эта разношерстная смесь варилась, хозяева и гости обильно курили. На десерт я открыл банку фасоли, хранившуюся для торжественных случаев. Бушмены подталкивали друг друга, нюхали содержимое банки — понравилось, и они все вылизали. Саму банку старик взял себе.

Наевшись, они остались сидеть на корточках. Отблески пламени даже самых некрасивых делали симпатичными. Старик, слишком намучив желудок обильной едой, одной рукой держался за бок, а другой машинально размахивал в воздухе, как бы отгоняя мух. Дети с гноящимися глазами выставляли напоказ раздутые животы.

Лишь двое зрелых мужчин, на которых, видимо, лежала ответственность за безопасность клана, чувствовали себя нормально и беседовали с Мопало. Я догадался, что они расспрашивали о дели моего путешествия, обо мне самом, о моем снаряжении.

Нити растительных волокон, украшавшие гирляндами ближайшие деревья, метательные орудия, разбросанные гарпуны рассказывали о древних обычаях рода. Я с помощью своих «переводчиков» стал расспрашивать хозяев об их жизни.

Вождь рассказал, как они вечером ставят сети и поднимают их на рассвете. Обычно выбирают место с быстрым течением, но неглубокое, чтобы там крокодилы не могли порвать сети. Затем он рассказал об охоте на водяного козла, которого пронзили дротики, когда он пытался спастись вплавь, о конце цессебе, загнанного охотничьим «улюлю» на узкий мыс, и недавней охоте на буйвола, которого отделили от стада и затем убили с опасностью для собственной жизни.

В двадцати метрах от нас шумел болотистый рукав, заглушая слова. Длиннокрылые анофелесы и миллионы москитов вернулись к утихающему огню. Чтобы размять ноги, я пошел к реке.

Под желтым светом полной лупы в воде отражалась тростниковая поросль. То там, то здесь ряды стеблей тростника дрожали: через заросли пробирались какие-то звери. Ужасный рык сопутствовал ссоре бегемотов. И еще я видел скользящие красные точки — глаза крокодилов. Выстрел в эти малюсенькие фосфоресцирующие мишени приводит к мгновенной смерти крокодила. Но надо быстро загарпунить тело, иначе оно резко погружается и всплывает много времени спустя уже вздутое, обесцененное. Мопало рассказывал, что его кузены погибли, когда прыгнули в воду, чтобы захватить добычу: стая крокодилов-мстителей стремительным броском искромсала их на куски.

Я вернулся к угасающему костру. Островитяне тронули меня своей нуждой, которую они даже не осознавали. Их свайные постройки, их орудия напоминали о древних озерных народах, по здесь картина наводила на мысль о вымирании… Как и другие, эти бушмены были рождены для жизни в лесах. Вода и ее миазмы губительно действовали на них. Но они уже не могли уйти обратно. Они предпочитали жить больными на островах, изобилующих животными, чем искать здоровье в буше, но в вечной погоне за охотничьей добычей.

Еще одно селение бушменов мы увидели под высокоствольным лесом из деревьев марюла с вкусными плодами. Дородный байейе руководил там небольшим родом ма’гума, бежавшим сюда из Калахари и состоявшим преимущественно из женщин и детей.

Наконец мы спустились по Иварелонгване, второй реке бушменов, миновав множество островов. На последнем малюсеньком безлесном островке мы разбили лагерь, по не сразу заметили, что островком владело стадо бегемотов, которые приходили сюда лакомиться травами. И вот, когда настала темнота, они яростно потребовали освободить свое место. Наш костер раздражал их и внушал страх. Бегемоты плавали под нашим берегом, ревели во всю мочь, выпускали вверх настоящие гейзеры Бумбо, Мопало и Маеци, сменяя друг друга, подкладывали сухое дерево в костер.

Наутро мы снова двинулись в путь. Течение вынесло наши лодки в протоку Боро, по которой мы и приехали в Маун.

Когда я прибыл туда, обросший бородой, оборванный, обожженный солнцем, то понял, что оставил позади иной мир… лучший, чем мир электроники и космических полетов.

ПРОЩАНИЕ С БУШМЕНАМИ

Читатель понимает, что если я столь много распространялся о Калахари и о бушменах, так это было потому только, что Красная степь и ее желтокожие, без сомнения, недолго останутся в своей блестящей изоляции. Я попытался описать страну и народ, единственные в своем роде.

Многие авторы писали о бушменах, компилируя с достойной похвалы добросовестностью сообщения исследователей и экспедиций, часто работавших в ограниченном районе. Но мне кажется, что в этих печатных «итогах» отсутствует жизнь. Мы же объехали всю Калахари, проникли в последние неизвестные уголки, по-настоящему изучили бушменов. Рассказав то, что видел, я могу теперь перейти к выводам. Прежде всего о проблеме происхождения.

* * *

Крупный южноафриканский антрополог Р. Дарт[25] считал, что устройство глаза, монголоидное лицо, желтая кожа, тенденция к брахицефалии и к педоморфизму[26] свидетельствуют об очень древнем влиянии на бушменов азиатской крови.

После этого профессор П. В. Тобиас, подтвердил, что педоморфная тенденция, обнаруженная у древних эксгумированных скелетов, была «очень ранней, что служит полным доказательством азиатского влияния»… «Не менее вероятным остается, — добавлял он, что между Азией и Африкой существовали значительные контакты», которые могли усилить тенденции физического строения, заложенные еще раньше.

Я полагаю, что сравнение групп крови могло бы лучше всего подтвердить эту гипотезу. Одни из анализов дал такой результат:

Любопытно сходство (кроме группы В) между бушменами, индонезийцами и полинезийцами. А в крови готтентотов, сметанной с хамитской кровью, группа О ослаблена.

П. В. Тобиас говорил мне, что рассчитывает продвинуть изучение эндокринных желез бушменов и что он многого достигнет именно в этом направлении.

Стеатопигия (ожирение ягодиц), бесспорно, впечатляет, но не слишком ли она выставлена напоказ? Эта особенность строения тела присуща многим африканским народам. Но только для бушменов свойствен глубокий вырез поясницы, что вызывает сильную выпуклость ягодиц, которые даже сливаются при беглом взгляде. Надо отметить, что все народы групп сап и койсап откладывают обильные запасы жира, которые рассасываются в движении и питают лишенный еды организм. На отдыхе эти запасы восстанавливаются.

Насечки и язык

Защитные метки, полученные при инициации, наблюдаются у бушменов обоих полов. Мальчики получают метки накануне того дин, когда они станут охотниками. Метки посыпают прахом самой смелой аптилопы — орикса. У девочек метки смазывают древесным углем.

Невеста и жених, очень рано связанные обручением, женятся как только становятся возможными половые сношения. Миссия Маршалла видела девочку лет восьми или девяти, обрученную с мальчиком, которому было лет десять. Невеста приходит жить в семью будущего мужа навсегда или только на время, но не имеет сношений с ним, пока не достигнет половой зрелости.

Мне не довелось обнаружить столь ранних союзов, но и я видел очень молодых супругов. Рожать бушменки начинают рано, роды следуют одни за другими, и это сильно увеличивает семью. Но не забывайте при этом о высокой детской смертности, о гибели людей в сухой сезон от жажды, о несчастных случаях на охоте, а также эпидемиях оспы, которые производят большие опустошения среди аборигенов.

Язык бушменов кажется простым. Он, правда, отличается у северных и южных кланов, но важнейшие слова сохраняются: охотиться (ахе), отец (мба), мать (’хиха), луна (мма или ммуэ), заботиться (’мумка), вождь (хиха или хаиха). Равным образом слова «да» и «пет»: «хе» и «а». Но Добрый Бог, верховное божество, называется Нла у ма’каукау, Куба — у ма’наро, Иче — у ма’букакуэ. А Злой Гений, с которым бушмены считаются не меньше, чем с богом, — Нгауа у первых, Заче — у последних.

Одно и то же слово означает часто предметы, дополняющие один другой, — таковы огонь и дрова, лук и стрелы.

Довольно-таки небольшой словарь бушменов умножается благодаря применению щелчков, которые, предшествуя слову или разрывая его, совершенно изменяют смысл слова. Ма’каукау говорят: г’у (вода),’гу (ночь), гу (взять).

Разнообразно этой игры языка с зубами, щеками или нёбом делает для европейца очень трудным бушменский язык. Кроме Дроцкого из Ханзи я видел только двоих белых, кому это в полной мере удавалось: это были сын Маршалла и «брат Чарлз», бывший воспитанник Кейптаунского университета, ставший миссионером в Анголе. Неоценимы для них были непосредственные контакты с бушменами.

Собаки и яды

Обилие встреч с бушменами дало мне достаточно поводов описать охоту. Я скажу еще несколько слов о собаках.

Аббат Брёй часто повторял мне, что этого животного нет на старых южноафриканских фресках. Следовательно, предки бушменов не использовали собак. И в наши дни в самых примитивных общинах, таких, как степные ма’гикве, живущих на севере центрального буша, псы не встречаются. У других племен есть рыжие или желтые длиннохвостые фокстерьеры, безоговорочно послушные своим хозяевам, но свирепые к объектам охоты. Они очень полезны при погоне по кровавому следу. Но как неприветливы они к пришельцам! В Северной Калахари мой ослик не раз резко останавливался, когда острые зубы фокстерьеров впивались в его ногу.

…И еще немного об одном цепном атрибуте хорошей охоты — магическом луке. Это миниатюрный лук, из которого пускают по выбранным направлениям маленькие стрелы, согласно поверью, несущие богу или духам просьбы о ниспослании удачной охоты. Стрелы не возвращаются, не сообщают результаты заступничества «высших сил»… Но бушмены надеются, верят, доказывают, что благодаря этим стрелам псовая охота часто бывает удачной.

Важное значение для охоты имеют яды, которыми намазывают стрелы. Я сомневаюсь, чтобы можно было дать хоть одну формулу этих ядов… Но миссия Маршалла сделала важное открытие в этом отношении. Я процитирую по памяти, насколько это мне удастся, то, что неутомимый американский этнолог сказал мне несколько лет назад в Париже. Меня так заинтересовало его сообщение, что, надеюсь, я смогу почти слово в слово воспроизвести его выражения. Оп, впрочем, счел важным подчеркнуть, что главной частью рассказа он обязан своей сотруднице Элизабет Маршалл Тэйлор, о чудесной книге которой я уже упоминал.

«В центральных степях, — рассказывал мне Маршалл, — восточнее Окна Элизабет заметила в руках одного ма’гикве маленькие буроватые шарики цвета почвы, шероховатые наощупь. На земле они были бы незаметны. Ну так вот это были хризалиды — те же самые, которыми на северо-западе Калахари пользовались ма’кунг, чтобы отравить наконечники своих стрел. И их предназначение должно быть похожим.

Скарабей (латинское название насекомого — doaiuphida simplex) откладывает, по словам бушменов, яйца на листья одного определенного кустарника. Не обнаружив кладки, мы все же выяснили название кустарника: manila kaffra. Но Элизабет повезло; ма’гикве показали ей эти яйца в момент, когда личинки только что вылупились. Бушмен по вмени Го объяснил ей, что личинки спускаются под корой от ветвей до корней, между которыми они и превращаются в ядовитые хризалиды.

Среди них выбирают желтых самцов, снабженных ядовитыми мешочками у кончиков передних лап; мешочки отрывают, чтобы получить одну каплю яда; у оранжевых самок яд распространен по всему телу; Элизабет рассмешила нас, сказав, что на них достаточно надавить, как на тюбик с вазелином».

Я думаю, что Маршаллы проникли в секрет самого сильного яда. Не приводя к столь быстрой смерти, как растительные соки, богатые дигитоксином, которые применяют некоторые племена мозамбикских банту, этот яд действует через несколько часов, максимум через один день (на крупную антилопу). И в других районах я часто отмечал применение яда рептилий, но это были только суррогаты, годящиеся лишь для мелкой добычи.

Задают вопрос, как же бушмены без опаски едят мясо животных, убитых таким способом, тем более что в результате преследования раненого животного яд распространяется по всему организму? Ответ прост. Прежде всего желтокожие никогда не едят сырого мяса, они его парят. И потом яд безвреден в пищеварительном канале, по меньшей мере если тот не поврежден язвой. Он смертелен, как и для антилопы, только тогда, когда проникает в кровь.

Однако случается, что бушмены получают ранения отравленными стрелами, или при несчастных случаях на охоте, или в стычках между собой. Именно в этом случае, когда им угрожает смерть, у их знахарей есть противоядие: одно из них (это наблюдение П. В. Тобиаса) — экстракт, составленный из одной мелкой ящерицы с очень короткими передними лапами. Тобиас указал: «Эту ящерицу сушат, растирают в порошок, который впоследствии накладывают прямо на рану; по-видимому, это дает хорошие результаты. Большинство бушменов всегда носят при себе кусок сушеной мелкой ящерицы».

Собирательство

Оно одно обеспечивает жизненный минимум бушменов в тот драматический период, который предшествует весеннему обновлению, — в последние недели европейского лета. Диких плодов в то время нет, тем более нет дынь, а трава еще не выросла, и дикие стада не закрепились на пастбищах.

В тот период жизнь зависит от женщин. Они прочесывают развернутым строем саванну, повесив на спины кожаные мешки и взяв в руки отточенные палки. Они умоют находить места, где под слегка растрескавшимся песком прячутся трюфели. Они вырывают корни, накапливающие влагу. Старый Дроцки рассказывал, что он подражал бушменам во время своего смелого рейда с быками через Калахари: «Глаза и нюх у меня стали такими же острыми, как у девушки ма’наро!» — пошутил он.

Великан удача, если случается найти нетронутые дыни. Это главным образом к’ап, которыми Пот и я — за недостатком лучшего! — объедались до отвращения. У меня осталась уменьшенная модель этих дынь: огурец, похожий по виду на усеянный пупырышками банан. Он очень богат витаминами, по горек. Бушмены считают его изысканным блюдом. Бедные: вкус продукта для них безразличен! Ценятся только его питательные качества!

Самым высоким качеством отличаются дыни самма; бушмены наслаждаются ее мякотью, пьют ее сок, жарят ее плоские семечки, которые потом перемалывают в довольно сносную муку. Используют и корки; из них делают миски и даже резонаторы примитивных ксилофонов… В дело идет вся дыня!

Во время сбора чего-либо съедобного женщины подбирают славящихся сладким вкусом гусениц, муравьев-путешественников, скарабеев. Они замечают расположение термитников, которые потом придут опустошать мужчины. Вареные термиты — это «бушменский рис».

Собирательство обязательно прекращается в сумерках, до того как змеи покинут свои норы, отправившись на ночную прогулку. Я поневоле вспоминал здесь одни случаи, когда однажды ночью я соприкоснулся с большой опасностью… или скорее опасность со мной соприкоснулась.

Я шел во тьме с одним батавана. Вдруг он резким ударом по плечу отправил меня в кусты. Какая муха его укусила? Ио дело было не в мухе… а в кобре, которую он хотя и не видел, но чувствовал. Змея бросилась на меня справа. Я услышал шипение между мной и батавана. И, возвращая удар за удар, отблагодарил своего спасителя дружеским тумаком!

Искусство и ремесла у бушменов

Маршалл не раз подчеркивал, как незаменимы в экспедиции женщины, интеллигентные женщины. У них необыкновенный дар наблюдений. Они подмечают мельчайшие детали жизни аборигенов. Так, например, его дорогая Элизабет изучила от начала и до конца дубление лисьих мехов.

Вынув лису из капкана, бушмены пропитывают меха мочой, которую храпят в тыквенных сосудах. Меха долго размягчают, растирая их мокрыми между ладонями, а затем кладут сушить на солнце. После этой обработки оборотная сторона шкурок нежна, как замша.

Тонкость описанной работы говорит о настоящем мастерстве аборигенов Калахари. Возникает вопрос: остались ли бушмены хорошими ремесленниками после того, как, изгнанные с хороших земель, где у них было достаточно досуга, они стали вынуждены вести постоянную кочевую жизнь в суровой пустыне Калахари? Да, времени у бушменов не хватает, по они все же выкраивают время и для ремесла.

Бушмены производят выделку антилопьих шкур. Они лучше, чем кто-либо, шлифуют осколки страусиных яиц и получают совершенные диски, похожие на изделия из слоновой кости. Нанизанные на волосы гну или зебры, эти диски превращаются в ожерелья, кулоны в прическах и даже благодаря хитрому монтажу в диадемы, которые мужчины повязывают вокруг головы во время танца. Женщины отыскивают душистое дерево, из которого вырезают маленькие кубики или шарики, разнообразящие ожерелья. Используют для этой цели также стручки некоторых растопил. Я видел однажды, как девушки ма’букакуэ плели браслеты из тонких, прочных трав.

Из корок саммы бушмены делают грубые ксилофоны, иногда на резонаторах. Несколько нот, извлеченных из этих жалких инструментов, трогательно-красивы посреди сурового буша. Я слышал монотонные рассказы ксилофонов в саваннах — казалось, что звуки улетают в бесконечность.

Но то, что прославило бушменов, — их живопись, — увы! стала уже воспоминанием. В Южной Африке обнаружено восемьсот пунктов фресковой живописи. Но время создания этих фресок бушмены вели сравнительно мирный образ жизни. И к счастью, поблизости от мест, где они жили, оказались скалы…

В Калахари бушменов полностью захватила псовая охота, обеспечивающая их существование. Бушмены, украшавшие каменные бастионы Цодилло, делали это до массового прихода банту и последовавших за ними белых фермеров.

Следовательно, наскальную живопись бушмены оставили… на путях миграции. Она как бы отмечает определенный этап их пути. Она памятник культуры, сохранившийся со времен преобладания бушменов в Южной Африке, когда они занимали весь «зеленый пояс», шедший от Великих озер к мысу Доброй Надежды.

Сюжеты фресок очень разнообразны: люди и животные, охота и танцы, семенные сцены, даже роды и любовные пары. Часто бушмены просто изображают природу: деревья, цветы. Их стилизованные изображения превосходят стилизацию наших футуристов. Но на эту тему сказано уже слишком много, чтобы развивать ее здесь еще раз.

Отмечу во всяком случае интересное направление работ доктора Шерца (компаньон Брея в Брандберге) и доктора Денинджера о научной датировке фресок. Они исходят из большей или меньшей степени разложения прилегающего к породе пласта, на который наносили краску. Хроматографический анализ определяет дефицит аминокислот, по которому узнают, сколько веков прошло со времени написания фрески. Денинджер считает, что он в состоянии определить возраст живописи в пределах 2000 лет.

Будущее бушменов

Дети природы, что с вамп случится, когда окружающая среда изменится? Может быть, вас адаптируют соседние племена? Макалахари и готтентоты и даже байейе охотно берут в жены бушменских девушек. Порой происходит и обратное. Пока же смешение крови очень ограничено.

Некоторые, самые непримиримые группы бушменов (например, ма’гикве, живущие восточнее Оква, или последние бушмены из болот Окаванго) никогда не откажутся от нечеловеческих условий существования и не пойдут на сближение с другими племенами. Но таких меньшинство! Другие постепенно будут изменяться, рискуя потерять свои самые характерные особенности.

На юге Анголы я видел ма’хукве, равнодушных к своему племенному имени, более или менее покорившихся мамбукушам, позволяющим своим женам подражать мамбукушским парикам. Живущие рядом с ними ма’канкалла стали загонщиками в крупных фирмах, организующих сафари. Фирмы «обещают» слова, буйвола или льва какому-нибудь бизнесмену-миллиардеру и обязаны подвести животное под выстрел. Контакты с белыми, «бакшиш» рано или поздно изменят образ мышления бушменов-проводников.

Численность скитающихся по Южной Африке бушменов выше, чем указывают некоторые необоснованные оценки. Привожу статистические данные, подготовленные для меня в 1957 году моим другом П. В, Тобиасом: 30 000 бушменов обитали тогда в Бечуаналенде (нынешняя Ботсвана), 20 000 — в Юго-Западной Африке (Намибии), 4000 — в Анголе. Итого 54 000, но эта цифра мне кажется теперь несколько завышенной. Однако она ободряет! Простимся же с бушменами на этом благоприятном выводе. Он смягчит картину вымирания, открывшуюся нам на затерянном в болотах, зловещем острове Нгукао…

K главе 2

Рис. 6

Бушменка

Рис. 7

Фрагменты бушменских фресок, открытых автором и 1966 году и Южной Родезии (район Луиди). На головах человеческих фигурок — кожаные колпаки, какие еще и сейчас носят ма’гоны Калахари

Рис. 8

Бушмен из племени ма’гон

Рис. 9

Мой маленький отряд, доведенный до изнеможения, наконец-то достиг реки Нособ

Рис. 10

«Пан» (слабое понижение рельефа) Цани

Рис. 11

Бушменская девушка

Рис. 12

Мой проводник Кехоре Хилли показывает нам гору Цодилло, украшенную у основания фресками

Рис. 13

Жена вождя макалахари и плаще из шкуры куду

Рис. 14

Одна из древних бушменских фресок в районе Цодилло

Рис. 15

Знахари бушменского племени ма’гон лечат больных массажем

Рис. 16

Женщины племени ма’гон, согласно ритуалу, хлопают в ладоши во время «сеанса лечения» знахарями больных

Рис. 17

У этого ма’гона (слева) ясно видны стеатопигия и насечки на руках

Рис. 18

Бушменские танцы

Рис. 19

Бушменская живопись на склоне горы Цодилло

Рис. 20

Водопад Виктория на крайнем востоке Калахари

Рис. 21

Женщина батавана возвращается домой

Рис. 22

Девушка батавана, играющая на «музыкальном луке». (С этой фотографии была когда-то сделана почтовая марка протектората Бечуаналенд)

Рис. 23

Бушмен из племени ма’букакуэ. Волосы подстрижены «под горшок»

Глава третья

БАРОТСЕЛЕИД — ПОСЛЕДНЕЕ УЦЕЛЕВШЕЕ «СВОБОДНОЕ КОРОЛЕВСТВО» ЮЖНОЙ АФРИКИ

Небесное происхождение. Славный король. Географический профиль Юга. Островные маши. Где самый лучший был самым бедным

НЕБЕСНОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ

На карте южная граница Баротселенда (Бароце) идет параллельна северной границе Калахари, с которой он граничил когда-то, пока и начале пека полоса территории Юго-Западной Африки — Каприви — не вклинилась между ними.

Узкая большая часть страны образована «коридором. Замбези» — широкой равниной, окаймленной с востока этой рекой, а с запада — рекой Маши (или Квандо), границей Анголы.

Сегодня, когда почти вся Африка свергла своих наследственных владык, именно эта страна представляет собой курьезное исключение: там правит король.

Национальная традиция баротсе[27] называет первым человеком по нашего Адама, а баротсе Камопу. Между тем, как и Адам, он оскорбил бога Ньямбе, обитавшего в те времена на земле. Но Ньямбе, несмотря на это, не изгнал Камопу из рая — он сам удалился на небо. Вознесся он на паутинке, специально сотканной для этой цели пауком. Но это доброе насекомое лишилось зрения, и даже для него остался тайной воздушный путь, по которому про следовал бог.

Богу не было больше нужды вновь спускаться на нашу землю: здесь остался его след. Ведь после его вознесения одна женщина, Мбуямбвамба, зачавшая без греха, родила ребенка, отцом которого считают Ньямбе. Этот божественный отпрыск, Мванасерунду, говорит легенда, стал основателем доныне царствующей династии.

Баротсе — первоначально они назывались балуйи — обосновались в бассейне Замбези лет триста назад. Хамиты по внешнему виду, они занимались главным образом скотоводством. У них существовало разделение на касты. Пришельцы застали в этих краях матриархальных земледельцев, не знавших социальной иерархии. Баротсе превратили их в своих вассалов, но, вступив в контакт с оседлыми племенами, изменились и сами.

Между баротсе и овамбо много общего как в физическом облике, так и с точки зрения путей миграции. Баротсе сразу же стали неотъемлемой частью замбезийской среды.

Завоеватели

В конце XVIII века Мванасерунду в широком масштабе приступил к покорению окружающих племен. Он еще не добрался до мамбукушей, обосновавшихся ниже по течению реки; их покорением занялся его юный племянник Мулиа, правая рука вождя. Остановимся подробнее на этих событиях.

Вождь мамбукушей Синупгу погиб в битве, и множество его подданных попало в рабство. Но его брату Лепеланги удалось вывести остаток племени в направлении слияния Замбези с Линьянти (так называется участок нижнего течения Квавдо в Калахари) и укрыться на острове Импалира, удобном для защиты. Несмотря на относительную безопасность, несколько семей предпочли уйти еще дальше от преследователей; они пошли на запад, в леса Бонги, к болотам Окаванго, где до сих пор живут вместо с макалахари.

Неистовый Мулиа увел тем временем пленников на север, вверх по коридору Замбези, ко двору короля Мванасерунду, который должен был решить их судьбу. В пути, когда отряд проходил мимо острова Мабета, Мулла приказал оставить там прекрасную пленницу Лукунгу — племянницу побежденного Синупгу. Нескольких часовых было вполне достаточно для ее охраны!

Возможно, он действовал из лучших побуждений, посадив там же под арест двух кузенов молодой женщины — Машамбу и Maбунгу, покорившихся только для видимости. При первой же возможности, когда надзор конвоиров ослаб, они убежали на запад, уведя с собой немало людей.

Бегство было хорошо рассчитано, Мамбукуши знали, что обеспечат свои тыл, если достигнут вод широкой Маши. А по ту сторону реки начинались девственные леса Анголы; беглецы надеялись, что там их не будут преследовать; так и случилось. Мванасерунду забыл о них, потом умер. А его наследники были не столь настойчивыми… вплоть до царствования Н’Гомбалы.

Тот решил возродить воинственные традиции. Сначала он пошел на мамбукушей, обитавших у слияния Замбези с Линьянти. Их он покорил без боя, испугав числом своих воинов. Тогда же он подчинил своей воле масубия, соседей и друзей мамбукушей. Победитель, однако, ограничился тем, что оставил у побежденных племен сборщиков налогов.

Наконец он добрался до ангольских беглецов, которыми все еще командовали храбрые Мангамба и Мабунга — инициаторы бегства. Не желая подвергаться риску длительной войны со слишком мощным соперником, вожди мамбукушей вступили в переговоры: дело ее там кончилось назначением сборщика налогов. Машамба с Мабунгой даже воспользовались этим договором, чтобы добиться восстановления в правах своей кузины Лукунги.

Потом они коварно нарушили соглашение и, углубляясь все дальше и дальше в леса, достигли Окаванго, где стали труднодоступными для незадачливых сборщиков контрибуции. Так беглецы снова попали в забвение, удобное для них.

Падение и возрождение

К тому же в Баротселенде хватало своих неприятностей, чтобы почти не интересоваться судьбой этих беглецов. Наследники Н’Гомбалы не отличались энергией. В 1841 году пришедшие из Басутоленда макололо наводнили страну. Их вождь Себитване (или Себитуана) оказался очень ловким правителем. Он подкупал мягкостью. Из своей столицы, построенной на юге, на Линьянти, он управлял страной через снисходительных наместников. В 1850 году, незадолго до своей смерти, он принял Ливингстона.

С кончиной Себитване все изменилось. Сын его Секелету перевел свои двор в Сешеке, где вскоре умер от проказы. Воспользовавшись моментом — в 1865 году, поджидавший своего часа Сепона, молодой князь баротсе, устроил макололо «Варфоломеевскую ночь».

Восстановив свой трон, он вернул престолу его блеск, но установил на подвластной территории слишком жестокий режим. В 1876 году Сепона был смертельно ранен своими недовольными подданными.

Один из его племянников наследовал троп Сепоны, но ненадолго. У другого же племянника, Левианики, было долгое и славное царствование.

После кончины Леваники правили его сыновья Йета III и Имунко. Их младший брат, нынешний правитель Мванавина III, и принял меня и 1962 году.

СЛАВНЫЙ КОРОЛЬ

«Сессна», вылетевшая из Ливингстона, доставила меня вместе с Луи де Коптансоном в Монгу — местопребывание административных служб, созданных англичанами для Баротселенда[28]. Мы попросили аудиенцию у Мванавины.

Его резиденция — Леалви — окружена излучинами реки и расположена довольно далеко от Монгу. Порой в большую засуху до нее можно добираться по суше. Но мы прибыли в благоприятный период: в этот год вода недостаточно спала. Итак, мы взяли лодку.

Лабиринт королевский в конце

лабиринта водного

В начале вашего плавания пирогу несло течением. С крутых берегов рыбаки забрасывали леску между ныряющими бакланами — своими конкурентами. Потом мы достигли рукава Замбези, которая вилась среди топких лугов, недоступных поклонникам удилища. Только зимородки составляли нам компанию, порхая над потоком и таская добычу в свои галерейные гнезда, видневшиеся в береговых откосах. Цапли, ибисы, дикие утки и гуси резвились на просторе. На одиноких, разделенных большими промежутками деревьях бормотали крупные черные птицы, которых здесь называют «открытыми клювами», потому что нескладные нижние челюсти не могут у них сомкнуться с верхними и остается зазор.

Когда идет дождь, здесь все покрывается водой. Можно плыть куда хочешь… Однажды реки Манги и Замбези даже объединились, их русла превратились в одно сплошное озеро.

За два часа гребных гонок мы забыли о цели своей поездки, однако она сама вдруг напомнила о себе, и весьма неприятным способом. Ответвление реки, которое должно было привести нас в Леалви, пересохло или, скорее, стало слоем грязи! Пришлось снимать штаны, надетые ради визита к королю, и заканчивать еще довольно далекий путь босиком, с туфлями в руках.

На пригорке перед тростниковой оградой резиденции Мванавины никого. Следовательно, за нашим смешным прибытием не наблюдали. Тем более не увидят, как мы будем одеваться под прикрытием хилой рощицы. По крайней мере мы на это надеялись.

Восстановив благопристойную внешность, направились ко дворцу. Его цветной соломенный массив с выступающими соломенными же крышами напоминал резиденцию эфиопского феодала. Перед входным проемом мы уже, было, приготовились закричать: «Эй, кто-нибудь!», как навстречу вышел человек, без сомнения, все время следивший за нами. Он не переставая хлопал в ладоши, склоняя в приветствии голову и корпус. Что-то бормоча, конечно приятное, он, пятясь, вводил нас в официальный вход: либанга-лакута. Наш чичероне привел нас и кашанди — красивую длинную, обтекаемой формы хижину для приемов.

Внутри никого не было. Предоставленные самим себе, мы любовались обширным нефом, целиком заставленным произведениями местного искусства: гончарными изделиями и предметами из плетеной тесьмы, выставленными напоказ. Но паше внимание отвлекли снова хлопки, послышавшиеся снаружи и постепенно нараставшие.

Прибыл его величество Литунга («власть») в сопровождении Мойо Имвамбо («жизнь») — первой из двадцати его супруг. Пять министров, стоя на коленях, хлопали в ладоши; когда королевская чета подходила к ним, министры поспешно отодвигались, освобождая проход, потом возобновляли свой церемониал.

Дородный Мванавина с лукавой улыбкой на лицо мило продемонстрировал нам свое расположение. На нем были куртка и панталоны, как у покойного Леваники, принимавшего первых миссионеров: уже в те времена европейский костюм символизировал у африканских монархов могущество…

Королева, такая же крупная и приветливая, как он, была выряжена на манер герреро: объемистый тюрбан и развевающееся платье, под которым вырисовывались маленькие ноги, контрастировавшие с могучим станом.

Наш хозяин оставался в кашанди только необходимое по протоколу время: он сразу же пригласил нас в кванду — дворец в полном смысле слова, святая святых… И снова мы поразились аплодисментам, возобновившимся вместе с началом движения королевской четы.

Парадный зал представлял собой прямоугольник. Под коньковым брусом были подвешены остроносые пироги, которые заменяли водосточные трубы в случае продолжительного дождя. Хорошая идея для украшении морского клуба, не правда ли? А на устилавших пол циновках выстроились в ряд скамьи и кресла. Мы уселись, вынужденные разговаривать повернувшись друг к другу в профиль: король с краю, потом я, переводчик, Контансон и замыкавшая ряд королева.

После обмена положенными любезностями Литунга похвалил Францию, которую олицетворял для него главным образом Наполеон. Легенды об этом великом полководце привлекали потомка завоевателей баротсе. Он посетил Париж на обратном пути из Лондона, где присутствовал на коронации королевы Елизаветы, «доброй своей покровительницы в Содружестве Нации». Там он обедал в ресторане на Эйфелевой башне. Отголоски этого события дошли и до меня, так как коленопреклоненные аплодирующие министры имели тогда у посетителей ресторана огромный успех.

Пока силачи с боксерским размахом плеч подавали чай и пирожки, я скромно приступил к объяснению доли нашего визита: помимо чести поздравить Литунгу мы желали бы получить врано свободно передвигаться в коридоре Замбези, изучать там население и при случае поохотиться. Только этот последний пункт вызвал замечание Литунги:

— Не слишком-то стреляйте! Я должен сохранить эту привилегию для наших подданных…

Мы обязались быть умеренными и быстро вернуться… хотя про себя уже твердо решили не возвращаться и добраться до Анголы.

— Кстати, о наших зверях, — продолжал он разговор, — не хотите ли посмотреть трофеи, которые мне присылают?

После этого мы под звуки аплодисментов прошли к тому месту ограды, где был врыт высокий кол с соломенной шапкой. Бивни слонов, рога антилоп, хвосты буйволов висели на нем, наглядно показывая изобилие живности в стране баротсе.

Потом на словах (прогулки по дворцу несовместимы с протоколом) Мванавина посвятил лас в тайны своей огромной резиденции. Она разделена на участки различного размера, предназначенные соответственно для Мойо Имбамбо, для Моно Макена (его второй супруги), для прочих жен… Каждый участок содержит жилую и парадную хижины, помещения для слуг. Все ото связано лабиринтом коридоров.

Пришло время проститься. Это дало повод для новых проявлений дружбы. У нас остались приятные воспоминания о Литунге, его уме и хороших манерах.

Неуверенность в будущем

Структура этого небольшого монархического государства пока еще прочна. Еоаджикана, сестра Мванавины, управляет провинцией Калабо. Его дочь Милена Муконе (принцесса) Макуили — южной провинцией Сенанга, ниже по течению Замбези. Другая половина страны поручена заботам мужчин: король Лувинда — в Сешеке, король Амукена — в Манкое. Литунга своего рода «царь царей»…

Англичан призвал в советники его отец, Леваника. Чтобы не вызвать возмущения населения, тот говорил только о временной опыте, «который оценят по результатам». Найдя опыт удачным, Леваника решил его продолжить.

Одновременно Леваника открыл границы протестантским миссиям, убежденный, что они поднимут нравственность. Он сам подал пример, посещая богослужения, но… попал в затруднительное положение: в самом деле, как совместить требования христианской морали, признающей только одну жену, с традиционной обязанностью властелинов баротсе содержать импозантный гарем? Он нашел решение: удовлетворил свое благочестие, не приближаясь к столу причастия. Мванавина остается верен этому компромиссу.

ГЕОГРАФИЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ ЮГА

Мы начали пересеченно коридора из Сенанги — владения королевы Макуиви. На реке Замбези нет мостов. Переправиться нам помог паром. И наш отряд — двое белых и восемь черных, не считая полицейского Налубе — быстро продвигался по идеально ровном местности, раскинувшейся между двумя реками.

Это классическая равнина наводнений, хотя воды с запада в с востока соединяются (временами) несколько севернее. С первого дня мы отклонились от линии деревень бассейна Замбези — Мулелекута, Камбонде, Инитуа, Катаба, — населенных маченджо — племенем, которое, как и много других, было завоевано баротсе. Слитком частые расширения государства повредили национальному единству.

Южане носят одежду из хлопчатобумажной ткани или грубого холста, выращивают кукурузу и разводят скот. Они запрягают быков в пироги, используемые как сани.

…Великолепные быки и коровы мчались галопом в крааль Катаба. Заходящее солнце золотило поднятую ими пыль, а мычание заглушало наш разговор со старым вождем.

На рассвете мы увидели процессию очаровательных девушек, которые шли доить проявлявших нетерпение животных. И лишь только кувшины наполнились пенистым молоком, стадо бросилось в направлении, противоположном вчерашнему.

Исключительно злые сторожевые собаки используются для охраны стада и на охоте. Впоследствии, когда Контансон убил грифа с крыльями метра на два с половиной в размахе, наши баротсе отделили от тушки клюв и сердце.

— Зачем?

— Мы разотрем их с молотыми тонизирующими корнями и дадим эту смесь нашим собакам: злее будут кусаться.

За линией деревень началось кустарниковое безлюдье. Грунтовая влага здесь способствует развитию растений. Широкие поляны прорывали заросли. Мы постоянно замечали цессебе (Damaliscus liniatns) — преобладающий вид антилоп, а также зебр, гну, жирафов. Слоны держались настороже, но то и дело попадавшийся слоновий помет выдавал их присутствие.

Из-за вязкого песка продвижение стало мучительным. Наши люди, нагруженные мукой и другими тяжестями, старались обмануть усталость, наблюдая за играми животных и подкрепляясь молодыми побегами пальмы дум. Они ловко сдирали кору пальмы, очищали нежную, как сыр, сердцевину и ели ее.

На четвертый день по могучим деревьям, по появившимся опять деревням мы поняли, что близко река Маши. Мы остановились в деревушке Лилапо — в клане маши, гораздо более примитивном, чем замбезийские маченджо.

Полуголые, очень черные люди рода маши полностью примирились со своей жалкой судьбой. Кормил их сбор дикорастущих плодов да урожай чахлых сельскохозяйственных культур. Скота у них почти нет.

Старик с отсутствующими глазами готовился умереть, сожженный лихорадкой. Он лежал скрючившись, в позиции, какую занимают тела в погребениях или которую занимает ребенок во чреве матери. Когда агония запаздывает, семья бросает несчастного на произвол судьбы, не дожидаясь последнего вздоха… Если умирающий еще сохраняет слабое сознание, он понимает, что шансов выжить у него не осталось!

Следующую деревню — Монамбо — оглашали резкие звуки местного музыкального инструмента. Под семью деревянными клавишами внесли тыквы постепенно уменьшающегося размера, по которым стучал ребенок. В целом эти источники звука давали полную музыкальную гамму.

Нам встретилась группа женщин, возвращавшихся со сбора ягод. Увидев нас, словно по команде, они опустились на колени и в такт захлопали в ладоши подобно министрам Мванавины! Аплодисменты продолжались, пока мы не удалились. Я обернулся, чтобы в последний раз окинуть взглядом очаровательных девушек.

…Мы подошли к реке Маши, широкой как морской пролив, Даже сейчас, в сухой сезон, ширина ее местами достигала десяти-пятнадцати километров. Здесь кончился Баротселенд. Так как мы никого не предупреждали о споем желании идти еще дальше на запад, нам нечего было сетовать, что наши спутники-африканцы сошли с дистанции. Ладно! Завтра будет виднее!

А пока был прекрасный вечер, у воды пели бесчисленные птицы: турако, птицы-носороги, хохлатые кукушки (бело-красно-черные) и другие пернатые обитатели тростников. Единственный патрон шестого калибра поразил шесть горлиц из тех, что усыпали маленькое деревцо монани. Наше меню дополнили также только что пойманные лещи.

Люди радовались отдыху, полученным деньгам, предстоящему возвращению домой. Они много шутили. Осторожно подошли маши, заинтригованные этими шумными товарищескими отношениями, объединяющими двух белых с черными.

Увидев наше оружие, они показали нам свое — то, которое употребляют против крупных животных. Плохонькие ружья маши оказались такими ржавыми, что представляли больше опасность для стрелка, чем для цели…

ОСТРОВНЫЕ МАШИ

Река обязана своим именем — Маши — прибрежным жителям. Южнее, в пределах Калахари, она называется Кваидо. А перед тем как покинуть пустыню и слиться с Замбези, она становится Линьянти[29].

Почти нее маши были когда-то подданными могущественного Баротселенда. Но изменение границы включило островитян в Анголу с согласия Литунги и англичан. Кое-кто был недоволен изменениями. Вождь племени Летиа перенес даже свое жилище, чтобы не оказаться в Анголе; деревин Лилапо, через которую мы недавно проходили, тоже изменила свое местопребывание.

Жители Каунги не были склонны сопровождать нас на запад. Но они согласились перевезти нас на остров. Там, если нам улыбнется счастье, мы сможем пополнить свой отряд.

Без пироги нечего и думать пересечь реку Маши. Как раз у восточного берега расположены наибольшие глубины. Наши лодки виляли среди тростников и папируса, откуда взлетали крупные птицы. Озера чередовались с поросшими травой и кустарником болотами, где скакали антилопы мазве.

Мы благополучно пристали к берегу в Летиа — бывшей резиденции вождя племени до его ухода в Баротселенд. К счастью, у обездоленных нет возможностей гранда… его подданные не покинули свои поля.

Их низкие соломенные хижины были армированы перекрещенными ветками и обмазаны глиной. Для крыш использовался тростник. Я думаю, что мы были там первыми белыми посетителями! Не стесняясь, выставляли они напоказ обнаженные тела. Староста засуетился, предложил табуретки, послал сорвать плодов папайя, приказал подать просяного пива… Обилие плодородной земли и рыбная ловля обеспечивали жителям хороший уровень жизни.

Люди из Каунги отправились в обратный путь. А жители Летиа предпочли переадресовать нас соседям: те, мол, скорее смогут помочь. И они отвезли нас на пирогах к другому острову — Какомбуэ.

Там местный колорит стал ярче. Сказывалась изоляция местных жителей от соседей. Контакты с селениями на обоих берегах осуществлялись редко. Обилие дротиков, зазубренных гарпунов, рыболовных вершей показывало, что наравне с пастушескими заботами здесь почитался рыбный промысел и охота.

У вождя, ощетинившегося взъерошенными полосами, был вид настоящего дьявола. А женщины устроили нам настоящую овацию. Пятеро мужчин быстро согласились отправиться с нами на поиски приключений в Анголу. Одни из них даже бывал там.

Прежде всего надо было дойти на пирогах до края глубокой впадины, откуда перед нами откроются «мелководья».

Мы погрузились в лодку и поплыли. По дорого увидели забавную упряжку; два огромных быка тащили под общим ярмом небольшую пирогу, в которой восседал между корзинами хозяин. Сначала она проскользила по полю, потом по траве, потом достигла воды и закачалась позади животных, попеременно то шедших, то плывших. Повозка-амфибия!

Вскоре мы достигли пресловутой «мелкой поды». То есть сначала она была мелкой… Но потом вода поднялась до уровня груди, несмотря на то что проводник тщательно выбирал маршрут. Сломанные стебли тростников, невидимые в воде, резали вам ноги, а на редких островках твердой земли короткая жесткая трава колола ступни. На островках, мимо которых мы проходили, женщины прекращали пахоту, чтобы с изумлением и интересом посмотреть на этих шлепающих по воде белых, столь же голых, как они сами.

Такие испытания продолжались четыре часа. Порой только нос высовывался из воды. Наконец, мы ступили на ангольский берег. Слегка удивленные маши направили нас в свою деревню, близкую, как уверяли они. Оставалось всего два часа до темноты. Тропинка привела нас в селение. Деревню сторожили две беззубые старухи. Они не проявили к нам интереса! Склоненные под своими ситами перед обитой шкурами диких животных хижиной, они являли удивительную картину дикой Африки.

Тропа вела дальше. Мы продолжали свой путь. Глухой ночью она привела нас в менее нищую деревню — Шевана. Ее жители спасались от полного холода в обнесенных оградой двориках. Сквозь щели мы видели отблески пылавших еще очагов.

Ужасная атака собак возвестила о нашем прибытии. Выскочили люди, которые, казалось, обрадовались нам, что нас удивило. Лесным маши правилось принимать своих братьев — водных маши. Женщины целовали ладони наших носильщиков. Мы рассчитывали на такую же нежность, но вместо итого — может быть мы их напугали? — нам дали только молока, яиц да сухих веток для костра. Наши парни, несмотря на расположение к ним местных жителей, великодушно согласились разделить ночлег с нами. Завтра начиналось неведомое.

ГДЕ САМЫЙ ЛУЧШИЙ БЫЛ САМЫМ БЕДНЫМ

Нашей целью, о которой мы не сказали Мванавине, было выяснение пути мамбукушей, убежавших примерно в 1800 году из каравана рабов, который вели баротсе по берегу Замбези. Было бы неразумно объявлять королю, что нас интересует судьба побежденных, убежавших от его предка-рабовладельца. Не менее затруднительно было бы исхлопотать в Лиссабоне разрешение на право въезда в Южную Анголу — «край света», по португальскому выражению.

Но этот эпитет — «край света» — позволял предположить, что там, на границе со спокойным, далеким тогда от театра военных действий Югом, никакого надзора не будет, или почти не будет. Так и оказалось на самом деле: мы увидели мундиры солдат колониальных войск только в самом конце путешествия по Анголе, уже выходя к Окаванго!

Начиная со второго дня пути мы встречали селения мамбукушей; эти деревин, огороженные примыкающими друг к другу кольями, я легко узнавал, так как был знаком с подобными селениями в другом районе — в Северной Калахари.

Безумные Йея

После многих изнурительных дней пути наш отряд остановился в виду холма Йея, откуда навстречу нам хлынула дюжина одержимых.

Их возбуждение и говорливость не были вызваны вашим приходом. Но чем же тогда?

Мы стоически выдерживали пулеметный обстрел словами, которых не понимали. Наконец, самый высокий и самый седой (возможно, вождь общины) вышел вперед. Его длинные усы падали двумя запятыми в углы рта, край верхней губы был выбрит. Оглушительным голосом он закричал: «Добро пожаловать! Устраивайтесь! Выпьем!»

Слово «выпьем» нам все объяснило: эти люди, очевидно, все послеполуденное время пили пиво — марово. Поэтому они и были такими крикливыми. Увидев, что мы приняли приглашение устраиваться и разбили под деревом лагерь, они поспешили продолжить свои возлияния.

Мужчин сменили дерзкие женщины. Бахус захватил в плен их мужей. Может быть, они надеялись хорошо провести время с нами? Заметив более серьезных девушек, носивших воду из какой-то лужи, мы попросили у них воды, для того чтобы совершить свой первый туалет за ширмой из одеял, растянутых нашими людьми.

Освежившись, мы решили нанести вождю визит вежливости. Полный комплект давешних крикунов окружал кувшин с мирово и одуревшего пятидесятилетнего человека, беспрерывно наполнявшего чашу.

Было бы неприлично отказаться от нескольких полных до краев стаканов. Дрянное пиво марово опьяняет только в больших дозах, а мы от таковых отказались. Мы добрались до своего дерева я час спустя во всю храпели.

Проснулись среди ночи. Наши проводники, чрезвычайно обеспокоенные, бормотали, что «там дерутся»… На пригорке, со стороны хижины, в которой шел пир, раздавались крики, и жестикулирующие силуэты мелькали перед соседним костром.

Вдруг кучка людей устремилась в нашем направлении, как и в момент нашего прибытия, но на сей раз это было опасно. Один детина, держа в руках длинный нож и отчаянно крича, преследовал противника; его самого преследовали, стремясь обезвредить.

Наши постели остановили людскую волну. Три геркулеса толкнули в спину одержимого, им удалось вырвать у него клинок. О, короткая память пьяных! Обезоруженный, безумец забыл свою ярость. И размахивая руками, враги и усмирители поспешили утопить инцидент в марово.

Успокоенные, мы опять заснули, потому что новое угощение пивом повергнет этих безумцев в беспробудный сон.

У онамбо есть мера предосторожности: во время застольного веселья всех лишают кинжалов. Она была бы полезна и у мамбукушей…

Хорохорящийся помещик

Хатвина — царек Либебе…

На биваках мамбукуши нам прожужжали уши этим именем! На окраине Анголы у племенных вождей еще остался их вековой престиж…

И вот наконец начался домен владыки. После бесконечных застойных прудов с юркими пиявками — струящаяся вода. Река Луэнге. За ней — резиденция, отличающаяся от обычных деревянных краалей. Вокруг нее никакой защитной ограды: может быть, слава Хатвины обеспечивала ему безопасность? Три квадрата легкой тростниковой изгороди окаймляли большую площадь.

Прежде чем мы успели стряхнуть дорожную пыль, из-за изгороди вышла ошеломляющая процессия. Во главе царственно шагала тучная матрона, за нею — двадцать женщин, одетых, как и она, только в черные мини-юбки. Царственная госпожа, сестра Хатвины, потрудилась принять нас, пока он временно отсутствовал. Ведь в ее жилах текла королевская кровь, тогда как супруги ее брата таковой не имели. Она была его заместительницей и командовала его гаремом.

Она села, позволила другим сесть полукругом возле себя и, произнеся положенные слова, словно бы подала сигнал простому дружескому созерцанию.

Хороши мы были — грязные, оборванные — перед лицом этой горсточки прекрасного пола! В это время Хитвина вернулся из поездки. И в самый подходящий момент, чтобы разбить молчание, которое становилось немного тягостным.

Одутловатый, пузатенький, весь в поту, с вытаращенными глазами и неровной походкой, он, казалось, перепился марово у своих подданных. Так же как и другие черные сеньоры, старавшиеся казаться поважнее, Хатвина вырядился в форму хаки и шишковатый колониальный шлем.

Его мягкие руки вспотели, взгляд блуждал. Его сестры и супруги обратились в истуканов, лишь только он выступил на сцепу.

Было бы бесполезно осторожничать, так же как и сразу объявить ему, что нам от него нужно. Мы вынуждены были рассчитать наших уставших маши, перенесенных в чуждую обстановку и готовых уже повернуть оглобли… Но вот мы заметили двух лошадей и ослика, резвившихся на берегу Луэнге, редких у мамбукушей — приверженцев рогатого скота. И мы поклялись себе добыть их.

При первых же наших словах на эту тему хитрый блеск появился в зрачках большого господина. Хатвина знал стоимость звонкой монеты. От жителей пограничных районов к жителям внутренних областей время от времени переходят португальские или английские деньги, заменяя монету из раковин. После жестокого сражения за цену мы вырвали у него неопределенное обещание продать животных.

Новый спор разгорелся из-за козы для бульона. Я открыл предпоследнюю пачку сигарет и протянул Хатвине, чтобы он взял одну сигарету, — он положил в карман всю пачку и пошел к себе в резиденцию купаться.

Его уход повлек за собой исчезновение женщин. Оставшись один, мы помылись в реке. Затем последовал Пантагрюэлевский по сравнению с кашами минувших дней ужни. Далее мы приготовились лечь спать.

Именно в этот момент вновь появился Хатвина, умытый, закутанный в одеяла и настроенный поболтать перед сном. Он тщательно осмотрел мои туфли, решив, видимо, забрать их в качестве дополнительной уплаты за лошадь и осла! Тогда, взяв его под руки, мы мягко, но решительно отвели его домой и пожелали приятных снов. Если бы мы оставили ему свободу действии, он бы полностью нас обчистил, прежде чем отдать животных.

На следующий день, так как животные еще не прибыли к нам, мы направились к резиденции Хатвины. Там мы просунули головы в отверстие одной из оград, над которой увидели поднимавшиеся и вновь опускавшиеся песты ступ для размола зерен. Мельничихи глазами пригласили нас войти. И мы застали за работой весь вчерашний гарем.

Между тем Хатвина, поддержанный своим злобным братом Макангой и жадным кузеном, утроил за ночь свои требования. Кроме того, под предлогом того, что между некоей деревушкой Димбу и Окаванго (наша цель) лес считался лишенным воды и «смертельным», он хотел, чтобы его животные туда не входили!

Обострение спора между Хатвиной и нами привлекло царственную госпожу и ее придворных, к ним присоединились другие. Оцепив сложившуюся обстановку, мы с Контансоном после короткой беседы наедине решили, что я сделаю вид, будто сержусь, а он выступит посредником…

Эта хитрость удалась. Цены на аренду животных были согласованы. Мы порешили, что Маканга будет нас сопровождать до Димбу, получит там расчет и увезет с собой обратно кобылу, жеребца и ослика. Мы сделали свое дело!

Казалось, кости брошены; однако в этот момент наши маши отказались следовать с нами дальше: им не на шутку приелась Ангола. Ничего не поделаешь, мы пойдем без них. Разве не удался вам раньше рейд только двух белых через центр Калахари? Правда, тогда у меня был джип, но наши ноги его стоили.

В присутствии Хатвины, его разинувших рты пэров и дам мы попрощались с нашими людьми и сели верхом на лошадей. Несчастный ослик согнулся до земли под весом Маканги и грузов. Честь была спасена: прибыв пешком, мы уезжали гарцуя.

Великодушие обездоленного

После долгого пути Маканга покинул нас в маленьком краале Димбу, который Хатвина по зря объявил потерянным островком… Большой лес окружал его со всех сторон. После отъезда Маканги больше не могло быть речи об отступлении к северу. Но пробьемся ли мы к югу? Однако мы перестали сомневаться в этом, едва установили контакт со скромным вождем Тате.

Parvus соrроrе, sed magnus animi[30]… Неимоверно гордый, что принимает нас у себя, он всячески старался нам помочь.

Мы прожили несколько дней в на редкость теплых отношениях с ним и его людьми. И хотя судьба больше не сведет нас, привязанность к нему останется в наших сердцах навсегда.

Эту нашу совместную жизнь с непорочными людьми из Димбу — самыми чистыми из мамбукушей — я и хочу описать, потому что, действительно поняв их обычаи, почувствовали биение сердец этих простых людей. Димбу — потерянный островок? Главным образом нетронутый.

Мы расположились лагерем на открытом воздухе рядом с оградой усадьбы Тате. Ночью он удалился к двум своим женам, которые прислуживали ему под лепет детей.

С восходом полной луны одна из супруг увела детвору спать и оставила для другой место возле хозяина. Каждой своя очередь… Тогда завязался тихий разговор на обыденные темы. Режим матриархата предоставляет женщине у домашнего очага роль доверенного лица и даже советника. Тате — примерный муж, библейский, сказал бы я, если бы он был христианином, — относился к своим женам как к равным.

Вспышки огня озаряли щели в кольях, изолировавших нас от супружеской четы. Разговор продолжался шепотом по соображениям настоятельной потребности совместного размышления. Эти люди, поглощенные целые дни заботами материального порядка, давали сейчас возможность выговориться своей душе.

Когда огонь перестали поддерживать, воцарилась тишина.

…С рассветом началось кукареканье во всех курятниках. Без всякого перехода дневная деятельность возобновила свой обычный ход. Матери разжигали очаги, кормили грудных детей, брались за песты или за пахоту. Девочки доили коров в загонах. Старухи дробили орехи монгонго (дающие превосходные ядра и масло, необходимое для причесок) или собирали алые ягоды с двух могучих деревьев, затеняющих Димбу. А мужчины сеяли в поле зерно.

Доставка воды входила в обязанности детей. Сопровождая их, мы поняли, почему это делают дети. Яма для получения грунтовой воды была вырыта в самой низкой точке местности — в пятистах метрах от деревушки. Яма уходила в песок почти вертикально, и в ней были сделаны узкие, осыпающиеся ступени. В это тесное отверстие могли пролезть только подростки…

Так с давних пор жило соление Димбу…

Наше упрямое желание пройти через южный лес взволновало жителей поселка. Пройти через этот лес, не значит ли это вновь проделать последний этап великого похода их прародителей? Мысль проследить до конца тот путь, каким пришли предки, в глубине души увлекала Тате, так же как и нас…

В одно прекрасное утро он запряг двух своих лучших быков в пирогу, куда погрузил наши мешки, запас муки, бурдюк. «Вперед!»— сказал он. И так началось приключение, о котором я уже рассказывал раньше.

К главе 3

Рис. 24

Болотный житель байейе с шестом

Рис. 25

Бегемоты и болотах Окаванго

Рис. 26

Автор книги слушает игру на национальном ксилофоне племени маши

Рис. 27

Повозка-«амфибия», применяемая жителями острова Кякомбуэ на реке Маши

Рис. 28

Мамбукши используют быков для верховой езды

Рис. 29

Шешешга, жительница острова Шилоан

Рис. 30

Вождь шангани — Мамптуа и его супруга

Рис. 31

Многочисленные супруги мамбукушского царька Хатвины (Южная Алгола) толкут в ступах зерно

Рис. 32

Женщина из народа нгони (район озера Ньяса)

Глава четвертая

СЕВЕРНЫЙ ТРАНСВААЛЬ

Нгони. Ндебеле, шангани и венда. Макапансгат — высокое место. У королей гор. Великий любовник и мудрец! Земной рай парка Крюгера. Близкая и заманчивая Мономотапа

Тропик Козерога, пересекающий Калахари недалеко от Серове, проходит далее через Северный Трансвааль очень близко от его границы с Южной Родезией. Именно там мы оказались на песчаном плато высотой 900–925 метров, окруженном скальными массивами. В северном (Соутпансберг) и западном (Ватерсберг) массивах есть вершины свыше 2000 метров; что же касается центральной части — цепи Драконовых гор, то она вздымается много выше. Здесь есть и зелень, и вода, в горячие источники — столько факторов, влияющих на дух и нравы населения.

Банту проникали в Южную Африку несколькими группами. Выше было отмечено, что сото-тевана осели: одни — в Басутоленде, другие — в Бечуаналенде под именем бечуанов. Их общее число — три миллиона человек, преимущественно басото. Другие группы остались в Трансваале или по соседству (об их происхождении и по сей день еще спорят); это нгони вместе с зулусами и идебеле, тонга, венда, шангани.

На пути к местам своих окончательных поселений на огромной территории Южной Африки они мало-помалу изменяли свой язык. В наши дни существует семь различных языков банту![31] И когда один банту встречает другого банту, можно сказать, что иногда они не понимают друг друга. На золотых рудниках, где все племена работают вместе, африканеры употребляют почто вроде эсперанто собственного изобретения — фанакало.

НГОНИ

Как и все банту, нгони (говорят также: «нгуни») спустились на юг Африки вдоль великих озер[32].

В конце XVII века они пришли к горам Северного Трансвааля. Среди основных современных подгрупп этого народа прежде всего следует назвать свази, которым мы еще посвятим целую главу, затем коса. Их бантустан Транскей лежит немного южнее нашей параллели[33]. Наконец, ближе к северу обосновались зулусы, историческая роль и воздействие которых на соседние племена были особенно заметны.

Зулусский огонь

Они мирно занимались земледелием и скотоводством, когда в 1816 году один из их вождей, Чака, которому тогда исполнился тридцать один год, навязал всем зулусам свою власть и приступил к широкой военной подготовке.

Индуна Чака организовал полки, каждый из молодых людей одного возраста. Он запрещал воинам жениться, пока они служили. Воины жили в особых поселениях. Их содержало племя (были мобилизованы даже женщины…).

Метательный дротик был заменен копьем, более удобным в рукопашной схватке. Чака ввел обязательное употребление мечей с колющим и рубящим клинком, насиженным на короткую деревянную ручку. Когда бросали дротик, воин оставался безоружным, а поэтому схватки бывали короткими. Ущерб они наносили небольшой. Совсем другое дело сабля. Ею можно нанести врагу гораздо больший урон. Так войска Чаки получили превосходство, которое приносило им победу за победой над племенами, оставшимися верными традиционному оружию.

Он применил также более совершенную тактику. До него воины встречались противостоящими шеренгами и, обильно осыпая друг друга оскорблениями, бежали одна шеренга навстречу другой, чтобы бросить свои дротики с удобной дистанции. Часто бой прекращался после первого же столкновения. Войско, где было больше убитых и раненых, бежало… Единоборства происходили редко.

Чака надумал разделить свои силы на три отряда: «лоб и рога быка». «Лоб», прикрываясь большими щитами, атаковал неприятеля и выводил из строя его шеренгу, пока она расходовала свои дротики. В это время «рога» окружали противника и атаковали его с тыла, блокируя путь к отступлению. Происходило жестокое побоище.

Так Чака последовательно победил все кланы нгони, расположенные от его владений до Индийского океана. Населением этих кланов очень быстро овладел ужас; оставшиеся в живых воины бежали на запад вместе с женщинами, стариками, детьми и стадами. Чака догонял и уничтожал взрослых. Молодежь он брал в плен и распределял по своим полкам.

Буры, не поладившие с Чакой, называли его «африканским Наполеоном…»[34].

У Чаки появились подражатели. Первым был Маникусе. В 1819 году он опустошил все побережье португальского Мозамбика. В 1966 году в эстуарии Сави я видел следы его набега на Мамбоне. Преследуемый зулусским вождем, Маникусе разбил его и основал свою собственную империю — Батуд, которую только в 1895 году покорил Мозинью ди Альбукерки.

В свою очередь около 1820 года родственник Чаки — Моселикатсе вместо со своими приверженцами сверг иго деспота. Он вторгся в Южную Родезию, где находилась при последнем издыхании знаменитая золотая империя шона Мономотапа, и основал там свое царство вокруг Булавайо, ставшего центром так называемого Матабелеленда.

Его сын Лобенгула завершил разгром Мономотапы, но его самого укротил в 1893 году Сесиль Родс.

Друг Моселикатсе — Звангендеба в Родезии не остановился: замыслы его шли гораздо дальше. Углубившись на север, он по пути разбил вождя народа розви — данника Мономотапы, жившего в великолепной цитадели Налетале, и рассеял его народ.

Потом завоеватель переправился через Замбези. К 1860 году он достиг озера Ньяса… В море отлив следует за приливом, лесной олень возвращается на свой след. Так и Звангендеба, сам не зная этого, возвращался к озеру, мимо которого его предки шли на юг Африки…

Он подчинил себе все соседнее население. И его наследники оставались здесь хозяевами до восстания 1906 года против немецкого господства в Танганьике. Восставшие потерпели сокрушительное поражение[35]. Моя экспедиция на север Мозамбика в 1959 году прошла только через две деревин нгони, южнее пограничной реки Рувумы — это были последние следы описанного выше нашествия…

Многозначащие жемчужины…

Зулусы опять вернулись к мирным занятиям, как и до кровавой эпохи Чаки и его кондотьеров-раскольников. Теперь зулусы выделяются среди соседей уже не копьями — тем не менее сохранившимися, — а крайне своеобразными хижинами и любовью к… жемчугу.

Зулусское жилище совершении отлично от соломенной хижины бечуанов. Оно похоже на спящего слона… Хижина построена из согнутых в обруч ветвей, обильно оплетенных травой и смазанных изнутри слоем глины. Между прочим, этот тип жилища не восприняли соседние племена.

У слова «зулу» ласковая этимология; «амазулу» означало народ с неба. Если это и было девизом, то Чака и его соратники изменили ему, с легким сердцем принеся в жертву около миллиона человеческих жизней! Но отразился ли этот девиз на страсти банту к жемчугу?

Белые жемчужины означают любовь, розовые — бедность, зеленые — возбуждение, черные — тоску, красные — печаль, желтые — удачу, полосатые — сомнение, бурые — разочарование… Из комбинации жемчужин можно составить сообщение или декларацию, не прибегал к письменности. Разве это не самый живописный словарь?

Обрученные, если они разлучены, прибегают к этому словарю для переписки. Тогда они обращаются к ожерельям, где комбинация жемчужин передает язык сердец. Различные украшения, которые носят всю жизнь, воплощают в себе поговорки или пророчества.

Склонность к цвету распространяется и на одежды, но здесь выбор более ограниченный. Здесь господствуют очень яркие красный или голубой цвета.

Пусть эта показная изысканность не говорит об уменьшении врожденной энергии зулусов. Из их среды, например, набирают лучших загонщиков.

В целом, нгони-зулусы и их братья по крови насчитывают теперь около пяти миллионов человек.

НДЕБЕЛЕ, ШАНГАНИ И ВЕНДА

По происхождению ндебеле — этническая ветвь нгони. Хотя они живут в классических хижинах байту, их склонность к жемчугу остается поистине зулусской… Но у них есть отличительная черта. Они хорошие художники, о чем свидетельствуют их настенные росписи.

Разноцветные, строго геометрические рисунки составлены из прямых линий: квадраты, прямоугольники, греческий орнамент, пересекающиеся полосы; изображение круга — редкость. Ндебеле с легкостью выполнили бы любую из тех кубистских картин, что наделали в свое время много шума в европейских столицах. Подобными картинами ндебеле расписывают стены своих жилищ.

Еще одна любопытная деталь: их женщины носят массивные ожерелья, они такие длинные, что покоятся на плечах, словно шейные колодки у преступников в древнем Китае.

Королева дождя

Наибольшего внимания заслуживают лобеду — часть народа ндебеле, живущая в Северо-Восточном Трансваале.

У лобеду нет вождя сильного пола. Их королева сохраняет еще титул королевы дождя — титул знаменитой Муджаджи: она, правда, умерла, но ее считают бессмертной.

В «столице» этой прародительницы ничто не изменилось. Двор по-прежнему окружает скульптурный частокол. Она живет в заточении, это монахиня-государыня, или, скорее, матка термитов. Показывается она только тогда, когда подданные в сухой период года приходят за пей.

Тогда они умоляют королеву использовать ее чрезвычайную силу и вызвать дождь. Королева дождя ограничивается только словесным приказом облакам, не прибегая к тем жестоким средствам, которые применяют мамбукуши…

Когда королева умирает, отдавая спою душу небу, на которое она умела воздействовать, ее немедленно замещает молодая, посвященная предварительно в «секрет дождя». В наши дни она уже практически используется этим секретом, возможно оттого, что небо стало более милостивым. А может быть, вступив в контакт с белыми, ее народ усвоил более цивилизованные обычаи. Но из уважения к традициям и в предвидении «года тощих коров» королева дождя ревниво хранит свои секрет. И эта маленькая тайна окружает ее магическим ореолом.

Сильный народ шангани

Шангани— хорошие земледельцы и, по меркам банту, хорошие охотники — распространились на большом пространстве. Я встречал их в Трансваале, Южной Родезии, между реками Ширедаи и Сави. В этих районах, изобилующих мухами цеце, шангани отказались от разведения скота; они выращивают кукурузу и устраивают облавы на антилоп. Вооружены они копьями, прочными луками, стрелами с ромбическим железным наконечником, заостренным по всему контуру. У некоторых есть примитивные ружья. К несчастью, они даже слишком умны в постановке капканов, и то здесь, то там находят трупы благородных животных, унесших на себе петлю и погибших медленной, мучительной смертью.

В охотничьем раю Мозамбика у концессионеров резервата в среднем течении Сави нет лучших загонщиков, чем шангани. Делового человека из Нью-Йорка, Парижа или Бонна, желающего стрелять животных «по каталогу», вывозят на восходе солнца в «лендровере» к звериной тропе. После недолгой ходьбы он «находит» зверя. Тогда ему остается только убить или… промахнуться.

Шангани держатся сплоченно — признак расовой гордости. Однажды я разбил лагерь на берегу Сави. Недалеко от селения этого племени мужчины рубили кустарник, подвижные женщины тискали на головах огромные кувшины воды. Одна, лет вод сорок, показалась мне очень ослабленной.

— Ты больна, мама? — спросил и ее.

— Сейчас уже нет. Думала что не выздоровлю, по отправилась к королю шангани — Мамитуа, и он меня вылечил.

Привлекательные венда

Их 300 тысяч, они обосновались в горах Соутпансберг, в 30 километрах от тропика Козерога. В противоположность описанным выше банту — потомкам древнего гомогенного блока — венда произошли от родезийских шопа.

Они охотно воспевают Зимбабве — резиденцию владык золотых рудников, где высокая овальная ограда, коническая башня и внутренние коридоры отражают стиль, неизвестный африканцам. Говорят, что на память об этом прошлом, когда война заставила их эмигрировать, они унесли камни своих родезийских алтарей и реконструировали «Зимбабве» (княжеское жилище) в местечке Дзата, где также обнаружены развалины.

Родезийское происхождение сказалось на их приверженности к земледелию, характерном для шопа. Венда были последними банту, выплавлявшими для собственных нужд железо и медь. Работа по дереву знакома им меньше.

Соутпансберг, где обосновались венда, изобилует источниками и хорошей землей. Одновременно с людьми горы были засолены легендами… Сколько волшебных сказок получилось бы, если бы собрать вместе истории о каждом из уголков Соутпансберга!

Романтичны его манящие воображение пещеры, озеро Фундуэп, которое носит странное название — Озеро Жертв… И некоторые вершины, подниматься на которые запрещено, чтобы не беспокоить обитающих там духов.

У венда гостя окружает богатый фольклор, его поражают многочисленные церемониальны и обряды. Танцы, исполняемые девушками под барабанную дробь, особенно танцы Плодородия и Домба (Питон), — настоящее очарованно для глаз, а когда девушки еще и поют, также и для слуха. Соутпансберг, ставший Вендалендом, — это неведомый европейцам фольклорный рай.

МАКАНАНСГАТ — ВЫСОКОЕ МЕСТО

Я имел счастье посетить ого вместе с П. В. Тобиасом, тогда молодым доктором, приехавшим оканчивать свою научную работу, которую он выполнял вод руководством профессора ван Рит Лоу. Вспоминаю, как я шутил: «Эта страна тебе была предопределена… ведь соседняя речушка называется Тобиас!»

Мы находились в Ватерсберге — «водных горах», сильно изрезанных, орошаемых многочисленными речушками. Узкие извилистые проходы, скалы, обрывистые склоны — вот что представляет собой эта пастушеская страна с зелеными вершинами и еще более зелеными долинами. Но когда там началась война, она стала страной смерти.

Историческая местность

В 1854 году известный бурский охотник Херманос Потгитер нарушил права ватерсбергских банту из племени макапан, придя убивать слонов в их страну. Банту устроили засаду, захватили его в плен и казнили.

Питер, брат Херманоса, узнал об этой казни. Ему удалось собрать два отряда буров, чтобы отомстить за убитого. Руководил походом девятнадцатилетний Пауль Крюгер[36].

Четыре сотни белых приближались к горному массиву, везя с собой две пушки, которые аборигены называли «гром» и боялись их так же, как грома. В надежде обескуражить преследователей макапан отступили в глубину гор.

От ущелья к ущелью, все время преследуемые, они пришли на дно каменного мешка, ставшего для них ловушкой: это были почти вертикальные склоны, окаймляющие узкий тальвег. Макапан (их было 5 тысяч человек) сделали глупость, укрывшись в пещере, зиявшей в скале. Они подражали страусу, который прячет голову, чтобы не видеть опасности, и думают, что та исчезает…

Они недооценили ловкости Пауля Крюгера и Питера Потгитера. А те, по пятам преследуя беглецов, установили, что макапан не прикрыли подножие грота; предводители буров решили, что битва состоится именно здесь. Но, желая избежать бесполезных жертв, они приказали навести свои орудия на пещеру, не стреляя, установить осаду и ждать капитуляции. Буры считали, что таковая вскоре последует. Макапан, набившиеся в пещеру, должны будут выйти, как только у них кончится вода. Вода же была только внизу, ее сторожили бурские ружья.

Несколько раз по ночам обитатели пещеры пытались подобраться к воде. В темноте скользили тени. Свистели пули. Некоторые попадали в цель. Но уцелевшим удавалось поднимать полные бурдюки.

И так прошло три недели…

Тогда Питер Потгитер, сгоравший от нетерпения, предложил свой план действий. Пушки годились только для блокирования выхода. Если применить их для поддержки атакующих буров, то они нанесут белым такой же урон, как и черным. Внезапная вылазка пяти тысяч отчаявшихся банту окончилась бы для четырехсот буров катастрофой. Оставалось одно средство, которое и предложил Потгитер, — поразить внезапностью. Хорошо вооруженному десанту достаточно было посеять панику, нанести первый урон и побудить макапан выйти на убежища, а выход из пещеры оставшиеся внизу буры держали на приделе.

Потгитер увел с собой только добровольцев. Они подобрались совсем близко к пещере и искали расщелину и скале, чтобы открыть через нее огонь, когда Питер оступился и упал в гущу осажденных, которые немедленно убили его.

Наступил двадцать седьмой день осады. Никаких признаков капитуляции… Торчать здесь дольше было невозможно, и Крюгер в одиночку отважился на безрассудный поступок, на который был способен только девятнадцатилетний юноша с его энергией и совершенным знанием диалекта банту.

Безлунной ночью он разделся и весь обмазался сажей: кто бы отличил его теперь от макапан? В последнее мгновение его верный слуга Мапуга попросил разрешения сопровождать хозяина. Крюгер согласился.

Они нагрузились бурдюками и поползли, будто возвращаясь с вылазки за водой. А чтобы усилить правдоподобие, буры получили приказ стрелять… стараясь посылать пули поближе к смельчакам.

Хитрость удалась. Они добрались до пещеры, разыгрывая истощение, и тут же их бурдюки были подхвачены мужчинами и особенно женщинами, страдавшими от жажды. Они коварно позволили ссориться им из-за воды, а сами растворились в толпе. И тут они увидели ужасную картину. Матери рожали на голой земле, кричали новорожденные, агонизировали старики. Запах тления витал в воздухе, позволяя предположить, что многие из осажденных уже были мертвы (тысяча, как узнали впоследствии!). Но они услышали, как горланили вожди, побуждая к сопротивлению до конца. Крюгер пробрался в их сторону.

Все еще изображая смирение, он осторожно бормотал замечания: «Буры сами устали», «Их ярость, должно быть, спала», «Их не считают кровожадными», «Умереть — за что? Не лучше ли сдаться им?»

Наступил благоприятный момент. Вожди заколебались. Тогда Крюгер медленно подошел к выходу из пещеры, внезапно оттолкнул пятидесятилетнего сторожа с впалым животом и скатился вниз… Ни ружейного, ни пушечного выстрела не последовало. Тогда сто, двести, тысяча макапан устремились за ним. В конце концов вскоре все осажденные, исключая мертвецов, конечно, оказались перед белыми.

Крюгер, все еще черный, но уже перевоплотившийся в бура, объявил свои условия. Никаких казней: страданий было достаточно. Но макапан должны подчиниться строгому контролю со стороны белых.

Может быть, потеря горделивой независимости послужила тому причиной, но на плато Ватерсберг макапан теперь почти нет: они рассеялись по другим территориям.

Повторяя уже в наши дни подъем по маршруту Крюгера, Тобиас и я вошли в пещеру. Она осталась в том же самом состоянии, в каком оставили ее осажденные в 1854 году… Мы увидели каменные ложа, высеченные несчастными, где угасали старики и рожали женщины, подстилки из сухой травы и загородки из ветвей, позволявших нескольким семьям изолироваться от остальных, и камни очагов. Степы и своды еще были черными от дыма. Среди мусора — куски копий, обломки посуды. Горестный музей…

…и археологическая житница

Рядом с пещерой макапан, почти на том же уровне, производили раскопки ван Рит Лоу и Тобиас. Они обнаружили там множество доисторического каменного оружии и скелет, датируемый той же эпохой. Однако если похожие метательные снаряды уже находили в других районах земного шара, то нигде возле них не покоился использовавший их охотник.

Пробил великий час науки. В этот год Тейяр де Шардэн специально приехал из Соединенных Штатов, несмотря на свое шаткое здоровье, чтобы изучать то, что назвали потом макапанским человеком. После долгих обсуждений ученые окрестили его более научно: australopithecus africanus.

Этот предок жил полтора миллиона лет назад в долине, где свершилась месть буров. Его рост был всего 1,37 метра, а вес — только 40 килограммов. И он, должно быть, не отличался красотой: у пеги были приплюснутый пос, широко расставленные глаза, выступающие челюсти…

Потом последовала другая находка — в старом известковом карьере. Южноафриканская пресса с юмором, по по без основания назвала ее «полицейская драма двухмиллионнолетней давности»… В данном случае это была нижняя челюсть человекоподобного существа, разбитая ужасным ударом, который вызвал мгновенную смерть. Правда, истек срок давности… Убийце нечего беспокоиться, если только на том свете еще боятся правосудия этого мира!

Наконец, Тобиас ввел меня в две пещеры: Известковую и Буйволову, где он орудовал киркой. Они были буквально битком набиты костями ископаемых животных.

Профессор Дарт в приветственной речи на совете научных обществ в Иоганнесбурге подчеркнул важность использования костей для производства орудий труда вплоть до ориньякского периода (35—100 тысяч лет до нашей эры).

«В 1965 году, — заметил он, — я набрал достаточно образцов, чтобы сказать, что кости собраны доисторическими людьми не случайно, но с определенной целью. Наиболее часто встречаются кости головы, чаще всего — нижние челюсти, дающие возможность прокалывать, пилить и резать.

Мы нашли также многочисленные позвонки, разбитые или обнаруживающие следы их использования. Несомненно, их применяли для сверления и рытья. Столь же обильные остатки верхних челюстей, вероятно, служили в руках доисторических люден скребками при отделении жира и мяса от скелетов».

До сих пор археологи уделяли довольно мало внимания «первым попавшимся» костям. Они сохраняли только крупные, которые могли помочь при идентификации убитых животных. А больше всего их интересовали каменные орудия.

В Калькбанке, в сотне километров от Маканансгата, доктор Ровиль Масон, к счастью, сохранил все кости, которые он собрал вместе с инструментами каменного века.

«Это предоставили нам возможность, — говорит профессор Дарт, — сравнить использование и обработку костей человеком в Маканансгате около миллиона лет назад с тем, что сделано в Калькбанке пятнадцать тысяч лет назад».

Самое удивительное — это то, что техника обработки костей, употреблявшихся в течение столь долгого промежутка, изобретена австралопитеком, наследники которого были только жалкими подражателями.

У КОРОЛЕЙ ГОР

Через Потгитерсруст и Питерсбург — населенные пункты, названные в память о Питере Потгитере, — мы отправились на восток, несколько южнее тропика Козерога, и углубились в массив Драконовых гор.

Только что прошли дожди, и все краски земли и растительности обновили свою палитру; зеленая — кактусов и молочаев, красная — латеритов, буро-сиреневая — песчаников составляли разноцветный букет. Когда мы добрались до высоты 2000 метров, окрашенные в голубоватый цвет сосны, мимозы, эвкалипты добавили новые краски. Все западины были заполнены крупным тростником и множеством цветов. Туман таял под обстрелом солнечных лучей, и райский пейзаж непрерывно менялся.

Но не стоит слишком опрометчиво отдаваться буколическому очарованию плато! Мы не одни его оценили — змеи также его любят. Пауль Крюгер рассказывал, что патруль, которым он командовал, был атакован черной мамбой и потерял трех людей и двух собак, бросившихся на змею. А в районе Потгитерсруста, у шангани, будущий известный охотник Александр Лейн, прибывший сюда вместе с отцом, пережил в юности драматическую стычку о двумя мамбами, в конце концов убитыми на месте.

Мы опять спускаемся с высот в долину Летабы, украшенную дикими смоковницами. В Мозамбике Летаба впадает в Лимпопо.

Большой гарем короля демари

Демари, вождь племени демари, проживал в своем маленьком поместье Демари… Его маленький народец происходил от племени шангани с примесью крови сото.

…На площадке, окруженной хижинами, пятнадцать хозяек дружно стучали пестами. Шум неописуемый. Это был рокот бомбардировки или… шум мощного пятнадцатицилиндрового мотора. Чтобы не оставлять во время работы младенцев, женщины крепко привязывали их к своим спинам, так что крики детей сопровождали неравномерные движения матерей.

На мой вкус, красотки демари немножко толстоваты. Но какие их украшали ювелирные изделия! На икрах или на руках у каждой бряцало по меньшей мере два килограмма медных браслетов. Мужественные мельничихи должны были в равной мере быть старательными птичницами, так как сплошной куриный поток непрерывно плескался у них в ногах в надежде украсть кукурузное зерно или муку, высыпавшуюся из деревянной ступы.

Его величество был в восторге, увидев наш интерес к ого подданным. Мы легко разговаривали с ним на пиджин-инглиш. Редко беседа бывала для меня более приятной — от сознания того, что собеседник говорил по-английски столь же плохо, как и я!

Я спросил его, практикует ли он обрезание.

— Конечно! Это гарантия здоровья наших мальчиков.

— Где же они сейчас?

— Они стерегут стада — самый верный наш доход. Мы хорошо продаем своих животных за пределами Коронных земель.

На своих табуретках перед ритмично поднимающимися и опускающимися пестами мы походили на почетных пассажиров галеры, разглядывающих каторжников, которые налегают на весла. Эта глупая ассоциация направила мои мысли на исторические темы — я робко задавал монарху вопросы о прошлом. Он немедленно выбирал то, что больше всего должно было бы поразить мой ум:

— Ты слышал, что говорят о сокровище народа магато?

— Нет.

— Один их король зарыл колоссальные богатства.

— Где же это?

— В шестидесяти милях от меня.

— И конечно же, их не тронули?

— Ну да… никто не знал места, куда был зарыт клад.

Хотя не бывает дыма без огня, я сравниваю эти слухи с аферой Фарини. Пропавший Город… Пропавшее сокровище… Это звучит одинаково.

Наконец король обрадованно сообщил мне, что его государство никогда серьезно не страдало от походов Чаки, Маникусе или других военных гроз.

— Районы с крутыми склонами, как наш, суровы для обитания, по и добраться к нам трудно! Это часто останавливает завоевателей!

ВЕЛИКИЙ ЛЮБОВНИК И МУДРЕЦ!

Танцоры короля Мамитуа

Коронная территория, или Туземная резервация Мамитуа, насчитывает шесть тысяч мамитуа — клан чистокровных шангани — в сорока километрах вверх по реке, следовательно, севернее демари.

Дождь возобновился, мы приехали под настоящим душем, и водные пары украшали деревню.

Из-под навесов, где они укрывались, мамитуа смотрели на ливень, благоприятный для их полей и пастбищ. Козы теснились к людям, а те, хотя и дрожали от холода, были счастливы.

Какой-то старик побежал к тростниковой ограде, окружавшей самую большую хижину. И пока мы устраивали лагерь рядом со своим автомобилем, старик вернулся к нам в сопровождении дородного банту, одетого, как другие; это был сам Мамитуа.

Его рукопожатие было царственно-простодушным. Отерев струившиеся по лицу капли, он с видимым удовольствием приветствовал нас по-английски, и его английский был лучше, чем у его коллеги Демари или у меня. Мы пообещали нанести «официальный» визит на следующий день. В ответ на нашу вежливость он обещал устроить в пашу честь традиционные танцы своего племени.

Перед уходом он справился, по нуждаемся ли мы в чем. Так как со всех сторон доносилось кудахтанье кур, мы сказали, что одной из них самое бы время попасть в наш котелок, уже наполовину заполненный ливнем.

— Кур мы не едим: ведь они несутся! — ответил он. — Но вы легко найдете петуха, хорошего петуха.

Пронзительное «кукареку» раздалось в момент, когда он нас покидал. Сразу же после этого один из наших, шустрый и насмешливый француз, отправился на охоту. Он вернулся, когда мы распаковывали свое имущество, и принес добычу, так отчаянно хлопавшую крыльями, что его шатало. «Я встретил хорошенькую курочку[37], и она продала мне хорошего петушка!» — пошутил он. Сердитое животное защищалось криком и шпорами до самой своей скорой казни. Мясо этого толстокожего не могло не быть жестким. Мы прожевывали его дольше обычного — это лишь продлило удовольствие! Потом легли спать, чтобы проснуться пораньше и быть пунктуальными при посещении пышных празднеств Мамитуа.

Но празднества начались еще раньше.

Посланцы должны были за ночь обегать всю Коронную территорию— на рассвете группы украшенных перьями и увешанных звериными шкурами воинов прибыли в поселок. Окончив путь, воины репетировали роли наводящих ужас сказочных персонажей праздника, угрожали копьями и упражнялись в нанесении ударов, останавливая копье в нескольких сантиметрах от «противника», — это напоминало смелое искусство наших метателей ножей…

После дождя установилась хорошая погода, яркое солнце освещало следы недавнего потопа. Небо улыбалось празднику. Под впечатлением тренировки отдельных воинов мы с интересом ожидали общего представления, которое по традиции начинает сам Мамитуа. Его посланцы пришли за нами. Но, миновав тростниковую ограду, мы не смогли узнать короля.

Он сидел на деревянном троне, вырядившись в головной убор из леопардовой шкуры с двумя белыми страусовыми перьями, вставленными в нее, закутанный с головы до пят в шкуру огромного леопарда, лапы которого спереди лежали на его плечах, а хвост виднелся между пятками. Близ короля сидела на земле очаровательная маленькая женщина с чистым тюрбаном, в голубом платье.

Наш французский друг толкнул меня локтем и шепнул: «Если бы я знал!.. Она оказалась королевой, моя вчерашняя подружка с хорошеньким петушком!» Но это было вчера, когда девушка не отличалась от других, как и ее супруг не отличался от своих подданных. Сегодня они были королем и королевой! Аудиенция была короткой. Столпившиеся во дворе воины топали ногами. Мамитуа пригласил нас следовать за ним.

При его появлении все копья поднялись в воздух и раздались громкие возгласы, наподобие «ура». Столь нее торжественно, сколь вчера он был снисходительным, Мамитуа начал смотр войск. Палка из чрезвычайно тяжелого красного дерева размером с посох паломника отстукивала такт его шагов, а по земле волочился хвост леопарда.

Его люди, тесно сгрудившиеся, отличались как строгим единообразием своего наряда, так и его смешными деталями: высокими шапками из перьев черного страуса — невольным подражанием киверам английских конногвардейцев, причудливыми ожерельями, тяжелыми браслетами, пучками болов шерсти, подвязанными у колен в спадавшими на ноги, накладными бородами из той же самой шерсти, а на груди у каждого была целая коллекция татуировок: диск и точки — солнце и звезды?

Копья, достойные Чаки, были с толстыми древками и клинками сомнительного качества. Овальные щиты из звериных шкур были украшены накладными планками из кожи или нарисованным в центре красной краской глазом, который, несомненно, призван был гипнотизировать врага…

Парад кончился. Вдруг без всякого приказа все воины запели великолепный гимн, настоящий церковный хорал, то поднимавшийся до звучания топора, то спускавшийся в басы. Гимн был прелюдией к вступительному танцу короля.

Он прошелся перед своими людьми покачивающейся походкой, ритм, которой задавал хор. Воздерживаясь от несовместимой с его рангом акробатики, он между тем выполнял над головой своей палкой забавные фехтовальные приемы и обнаруживал гибкость, заставлявшую забыть его тучность. Он радовался своему выступлению, улыбался. Все глаза следили за малейшими его движениями, величественная песня резко оборвалась в ту же секунду, как Мамитуа остановился.

Тогда, жестом, он объявил общий танец.

Мужчины расположились но кругу, ощетинившись оружием. Они покачивались на месте, и это волнообразное движение передавалось вдоль строя. Они резко, вызывающе покрикивали. Впрочем, скоро мужчины разделились на группы, которые сошлись лицом к лицу.

Мы вновь увидели бескровные состязания на копьях, в которых узнавал» утренние репетиции. Столкновения щитов, сверкание железа, трясущиеся перья слились в переливающуюся разноцветную карусель.

После нового жеста короля начались индивидуальные танцы. Пыл разгорался. Противники старались превзойти друг друга. Копья слегка задевали голову или грудь. Зрители делали вид, что порой хотят разнять этих одержимых… Не знаю, по каким признакам присуждалась победа. Мамитуа подходил к побежденным и, словно настоящий император, ставил на них ногу!

Этот холостой разгул мужества длился два часа.

— Теперь, — сказал нам король, — хватит военных танцев; я хочу вам показать танцы, прославляющие наши свадьбы. На этот раз и женщины будут участвовать.

Прокричав приказ, он отвел нас в тень и дал народу время для подготовки. Раз уж король заговорил о свадьбах, я спросил, сколько у него жен.

— Только та, с которой я вас принимаю, — одной достаточно, если она хорошая!

— Наверно, ты сам хороший, если твои люди с радостью тебе повинуются?..

Он затянулся сигаретой, которую я ему только что предложил:

— Видишь ли, дружба — лучший способ править своими подчиненными!

На большой площади ждали только его сигнала. Копья сменили на длинные шесты, украшенные белыми куриными перьями, а щиты — на тростниковые ширмы. Дамы с привязанными к телу малышами и девушки нарядились в белые платья и тюрбаны. И всю эту человеческую массу удерживал в неподвижности взгляд короля.

Когда он поднял руку, вся толпа двинулась шагом пятью-шестью плотными шеренгами. Предводительствовал голый мальчишка, на каждом шагу ударявший по колену щитом, который остался у него одного, и он держал этот щит перед собой на вытянутых руках. Он задавал темп, постепенно ускоряя его. Мужчины шли за ним, размахивали своими щитами с перьями, как это делают тамбур-мажоры. Свадебный март окончился на краю площади почти скачкой. Этот танец должен был служить олицетворением любви: ведь и она становится все более и более экзальтированной — но меньшей мере мамитуа так думают во время танца.

«Парад любви» — такой бы титр дали этим кадрам американские кинематографисты. Очаровательно было это множество людей в белых одеждах. Прекрасные песни усиливали эффект.

И вновь пошли те же самые фигуры; опять начинали замедленно, а оканчивали в бешеном темпе. Наше внимание ослабло. Кордебалет в свою очередь тоже устал и умирал от жажды. Вскоре после полудня занавес опустился.

Мы рассыпались в благодарностях. Но, желая устроиться на ночлег в парке Крюгера, до которого было всего несколько оборотов колос, мы простились с Мамитуа.

Я надеялся сделать ему приятное, подарив компас, на который, как я заметил, он не раз косился. Манипулируя им, он великодушно позволил появиться на споем лице разочарованию:

— Но… он не показывает время?

Я объяснил ему, что это не часы, и магнитная стрелка показывает только направление на север, да и то при условии, если он не будет шевелить рукой. Малоубежденный, он возразил, что стрелка все-таки дрожит! Наконец поверив в новинку, он сунул ее в карман и, освободив руки, по-братски обнял каждого из нас.

Король без королевства

По дороге в парк Крюгера надо было сделать небольшой крюк, чтобы заохать к известному по всей округе африканцу. Он был своеобразным королем — мясным королем. Его звали Нгобени. Родом Нгобени был из Табины, недалеко от Мамитуа. Едва пообтесавшись в начальной школе, он захотел отведать прелестей жизни в большом городе, о котором ему рассказывали хвастуны, вернувшиеся с золотых рудников. Говорят, в город он отправился пешком… и застрял в одном из богатых предместий Иоганнесбурга «боем».

Испытав за семь лет другие не слитком почетные профессии — садовника, повара, гарсона в кафе, — он вернулся в деревню. Но одно только пребывание в столице окружило Нгобени в его далеких горах ореолом известности. Его нанял торговец из соседнего Цанепа. Еще семь лет в тени этого ловкого босса он приобретал опыт. И в 1947 году открыл на собственные сбережения мясную лавку в Летабе.

Он знал, где дешево купить, и хорошо торговал. От одной лавки дело расширилось до нескольких. Он накупил земельных участков. Теперь Нгобени — магнат, который ездит на американском автомобиле. Он правит бычьим Трансваалем. У фортуны повсюду одно лицо, каким бы оно ни было — белым или черным![38]

Он не устраивал для нас танцев… Ничего, кроме широкой улыбки и рукопожатия счастливого смертного. Его стоило поздравить. Тем не менее, вечный ретроград, я предпочитал перья демари и Мамитуа золотым кольцам бычьего короля. И уголок своего сердца я отдал королям гор, а не этому принцу бифштексов.

ЗЕМНОЙ РАЙ ПАРКА КРЮГЕРА

От резервации Мамитуа достаточно спуститься с гор параллельно Летабе, чтобы через какую-то сотню километров прибыть в парк Крюгера.

Мы проехали очень близко от мест, когда-то известных и снова ставших известными, — это Пхалаборва. Байту добывали, там в течение многих веков железо и медь. В дебрях еще видны остатки их забоев, вонзившихся в гранитные холмы и глиняные горны, где они плавили руду. У местных банту не было другого занятия. Они не возделывали землю, не выращивали скот, потому что производимых ими оружия и украшении, шедших на продажу всем соседним племенам, хватало, чтобы обеспечить существование.

После но меньшей мере трехсотлетней деятельности добыча прекратилась около 1840 года, когда пришли белые с более совершенными техническими средствами добычи руд. Эти пионеры были вынуждены отказаться от добычи руды из-за непомерно высоких транспортных расходов. Они не знали и двадцатой доли тех богатств Пхалаборвы, что открыла современная геологоразведка.

Пхалаборва дает медной руды больше и лучшего качества, чем многие другие рудники Африки. Туда уже провели железную дорогу, линию электропередачи. Бывшая пустынная зона вскоре превратится в один из муравейников промышленной эры.

Описав излучину, река Летаба догнала нас, и мы вступили в Маланене — в земной рай, который я бы назвал вестибюлем Мозамбика. Там охотник братски сосуществует с животными, бывшими его обычной мишенью. Обрадованный исследователь находит там приветливый лес, тем по менее подвергающий его испытанию. И оба — исследователь и охотник — спрашивают себя: «Как произошло такое чудо?»

Это случилось в 1902 году. Пауль Крюгер, став в завершение своей карьеры президентом Республики Трансвааль, всего лишь за два года до своей смерти выдвинул «грандиозную идею». Удрученный опустошениями фауны за годы хозяйничанья белых в Южной Африке, Крюгер решил основать огромный оазис, где смогло бы возродиться и умножиться поголовье диких животных. Он поручил эту трудную задачу Джеймсу Стивенсону Хамильтону — своему другу, любителю животных, бывшему охотнику, у которого, однако, оказалось мягкое сердце. Этот офицер поселился южнее современного Национального парка. Туземцы быстро прозвали его «Скукуза» — всепотрясающий.

Он сам выбрал двух недюжинных помощников. Один из них в бытность свою владельцем ранчо победил в рукопашной схватке с одним кинжалом льва. Фаланга охранников парка Крюгера начинается этим трио.

Двадцать пять лет прошло в разметке дорог, установке лагерей, обеспечении равновесия между хищниками и антилопами — порой приходилось и стрелять… В 1927 году парк принял первых посетителей.

Курьезы животного мира

Я довольно долго пробыл в парке вместе с П. В. Тобиасом. Опытный ван дер Схюфф, назначенный доктором Нелем сопровождать нас, ждал в лагере Летаба. Полезным для нас оказалось знакомство с Франсуа Жубером, начальником лагеря Шингвидзи — самого дальнего, близ границы с Мозамбиком. Жубер — потомок французского кальвиниста. Он служил в Европе в 1918 году военным летчиком и сохранил теплые воспоминания о Марселе.

Почти всем, что я хочу сообщить о парке Крюгера, я обязан сведениям, полученным от них. Как и большинство людей, путешествовавших по джунглям, я знал всех животных в движении. Здесь же они жили «оседло», доступные наблюдениям в спокойной обстановке. Их изучали вблизи, выявляя мельчайшие детали их нравов, о которых в других условиях ученые даже бы и не подозревали.

Тропик Козерога пересекает парк несколько севернее Летабы и долит его на две различные части: южную — со сравнительно умеренным, субтропическим климатом и северную (где расположен Шингвидзп) — тропическую. На севере более густая растительность, обилие рощ монани; это богатейший вольер для птиц и излюбленный район слонов: там их 2500.

Спокойствие не мешает слонам порой ломать деревья. Мы этому удивлялись, но Жубер объяснил, что в этом не было потребности разрушать: слоны валили деревья, чтобы безо всякого труда присвоить себе аппетитные плоды или почки.

У бушменов на островке Ко я не догадывался, что могу опьянеть от слив марула. Я даже съел их несколько штук. Но не объелся ими, как слоны! Они так наедаются этими сливами, что удаляются, пошатываясь. Только в этом состоянии слоны способны прийти в ярость.

— Но не они одни ценят сливы, — сказал мне Жубер, — бородавочники и даже дикобразы ради слив часто сворачивают с пути!

Он рассказал мне о ежедневном рационе толстокожих, который я не мог проверить из-за отсутствия в буше средств измерения и взвешивания: 450 килограммов зелени, 60 литров воды. И он разбил мои иллюзии об их предельной скорости, которую люди имеют тенденцию преувеличивать под впечатлением пришедшей в движение массы животных; скорость слонов не превосходит 30 километров в час.

Великолепная операция была проведена в парке в 1966 году, чтобы поймать и доставить молодых слонов в Соединенные Штаты.

С вертолета, летевшего на очень маленькой высоте, в животных стреляли из лука, причем концы стрел были пропитаны снотворным. Выведя из строя одного, старались удалить стадо, чтобы наземный отряд смог подогнать автомобиль и погрузить слоненка.

Охотники сообщали, что «семейные узы», существующие среди толстокожих, создавали серьезные трудности. Матери не только пытались поднять заснувшего ребенка, но еще и пробовали схватить вертолет своим хоботом…

Наконец животные весом от 350 до 700 килограммов были пойманы и отосланы в специальный загон, где их готовили к отправке в США. Отлавливая слонов, охотники выполняли программу Совета национальных парков, желавшего избежать «перенаселения», которое может произойти в результате отмеченного учеными роста количества слонов.

Мы покинули слонов после встречи с одиноким мизантропом. Покрытый густым слоем мух, он стоически обсыпал себя песком. Но так как мухи продолжали к нему липнуть, слон медленными шагами направился к реке, чтобы принять душ.

Крокодилы при нашем приближении не соизволили нырнуть, так же как в свое время перед моими пирогами в болотах. Один из них завтракал остатками импалы, несомненно доставшейся в наследство от наевшегося льва. Крокодил жевал с трудом, несмотря на обилие зубов. И при каждом глотке нищи он принимал такой вид, будто вот-вот подавится.

Несколько бегемотов, плававших, словно стволы деревьев, бросали на него полузлобные, полунасмешливые взгляды: они, казалось, считали, что, если бы этот ужасный любитель их потомства удовлетворялся травой, как они, ему не было бы столь трудно глотать!

По вечерам на берега рек выходят разнообразные антилопы: черные саблерогие и их пегие сестры — чалые антилопы, болотные антилопы с круглыми белыми отметинами на ягодицах, самые большие антилопы каппы, цессебе — самые быстрые из антилоп, антилопы куду с витыми рогами.

Бродят объединенные стада гну и зебр. Дикие буйволы пьют в стороне. Однажды, когда мы хорошо спрятались, пятнадцать мощно вооруженных голов все разом наклонились к воде на противоположном берегу.

Я видел мельком белого носорога, шедшего через лес напролом, как локомотив.

Львы — их насчитывают до тысячи — поражали пас, прогуливаясь или небрежно развалясь, словно большие собаки, слишком избалованные общим котлом. Им почти не приходилось прилагать усилии, чтобы каждую ночь добывать себе пищу. Благодаря заботам человека 180 000 горных скакунов[39] оказались в пределах львиной досягаемости! Да, у львов больше не было нужды в хитростях того рода, о которых рассказывал старый бур в джунглях: «Чтобы заставить скот выйти из лагеря, львы располагались с подветренной стороны; ветер нес их запах к скоту и лошадям, которые, встревожившись, разбивали ограды своих хрупких загонов или рвали путы и, пытаясь спастись, сами выходили на открытую местность на свою погибель…»

Гепарды, как более достойные, держались на расстоянии, сохраняя свою кошачью походку, уже знакомую мне. Творец лишил их убирающихся когтей, дав им взамен наивысшую из всех хищников скорость. В парко Крюгера, где оказалось возможным хронометрировать гепардов в погоне за дукерами среди бела для (гепарды — дневные охотники), их скорость оцепили в 80—110 километров в час (вторая цифра мне кажется завышенной). Только страус способен выдержать такую скорость.

Норы, когда-то приведшие в Калахари к поломке нашего с Потом джипа, здесь вызывают забавные истории. Например, бородавочник, вооруженный загнутыми назад резцами, чтобы не попасться, как рыба, на крючок, возвращается домой, пятясь задом! Галопом подскакивая к норе, он резко тормозит и соскальзывает в нору, проталкивая сначала зад.

Нам рассказывали много историй о присвоении нор. Я сам видел антилопу, укрывшуюся в шакальей норе. В парке Крюгера гиены и шакалы хладнокровно занимают галерейные поры обездоленных дикобразов. «Право сильного»…

Я бы хотел, чтобы сюда приехал современный Лафонтен понаблюдать эти сцены из жизни маленьких и больших животных, и передал бы их поэзию лучше, чем это сделал я. Меня оправдывает то, что этот искусственный земной рай показался мне несколько безвкусным и слишком легковесным после настоящих девственных лесов, пройденных мною в экспедициях…

Лагеря отдыха или убежища?

В парке двенадцать лагерей и десять деревень на площади 19 000 квадратных километров. Они разбиты в самых живописных местах, возле воды или на возвышенностях, откуда открываются дали, и тщательно огорожены, чтобы предотвратить неожиданные проделки зверей.

Стало криком моды использование туземного стиля европейцами. Круглые хижины превращают в удобные жилища, сверкающие известью, клеевой краской и старательно покрытые соломой. Европейцы убегают от привычного, не жертвуя привычными удобствами. Пища им подается довольно хорошая, а по вечерам положен душ. Вышколенный черный «бой» скромно и безукоризненно исполняет свои обязанности.

Когда мы попали в парк, в начале сезона дождей, его только что закрыли для посещении. Специальное разрешение доктора Неля открыло нам ворота. У нас, стало быть, была привилегия жить одним в лагерях отдыха, а вокруг, словно бы специально ради нас, жили животные, которых зовут дикими.

Больше всего привлек нас лагерь Шингвидзи, потому что он самый удаленный и его менее всего посещают. Мы пообедали там с Жубером, слушая его истории. Лампа на нашем маленьком столике выхватывала из темноты тесный круг. Глаза импал бороздили мрак двумя блуждающими огоньками. Животные, которых человек фотографирует днем, приходят ночью в свою очередь посмотреть на людей, проявляя любопытство к его странному для них поведению…

После первых ливней появилось множество цветов, причем столь же быстро, как они растут в кинофильмах благодаря чудесам замедленной съемки. Мы вдыхали их запахи, оживленные свежим воздухом. Малюсенькая ночная обезьяна, прыгавшая с ветки на ветку, упорно разглядывала нас с высоты дерева, где она вы давала себя только фосфоресцирующими зрачками. Но она не соизволила спуститься и разделить с нами яйца и ветчину…

Звуки подлинной Африки прерывали слова Жубера: сухой кашель импалы, львиный рык (лев тоже собирался закусить), призывы слоновьих труб. А от реки поднимался привычный шум спящих вод.

Тобиаса в этот самый вечер особенно лихорадило; после обеда он обследовал Шингвидзи, найдя многочисленные доисторические обломки. В раю жпвотных он встретил древнего человека… и он приходил в отчаяние, что необходимо бросить археологические раскопки, чтобы следовать за мной в Мозамбик, куда я торопился.

На следующий день ван дер Схюфф проводил нас до самого крайнего лагеря на севере, Пунда-Милпя, что означает на суахили «полосатый осел», где, попрощавшись с ним, мы продолжали путь на северо-восток, к пограничному посту Пафури.

«Авангардист»

Почти ничего не было видно. Дорога поднималась довольно круто, так как этот северо-восточный уголок Трансвааля поднят на сотню метров относительно низкой северной части парка Крюгера. Мы взбирались на маленький выступ, окаймляющий излучину Лимпопо (граница Родезии), перед спуском в Мозамбик.

В уединении, вдали от лагерей отдыха и постов охраны там живет Мокфорд, занимающий должности наблюдателя, полицейского, таможенника и… еще одну, о которой я расскажу позднее.

Над небольшим домиком Мокфорда буйно нависают густые ветки деревьев, а вокруг яркая оргия разнообразных цветов.

Он принял меня, не проявив никакого удивления. Уже долгое время ничто больше не удивляло этого человека. Чтобы посмотреть, кто же все-таки прибыл, он направил мне в лицо электрический фонарь, затем предложил стул под раскидистым деревом и приказал «бою» принести плоды папайи.

При слабом свете из окошка я различил молодое загорелое лицо Мокфорда. Этот родившийся в южном полушарии англичанин говорил мало. В самом начале нашей беседы он поставил свои стакан пива на стол, сорвал с крюка ружье, проворно зарядил его, подложил свои фонарик под цевье и навел его вместе с оружием на листву нашего дерева.

Прогулка светового луча была короткой; я увидел то, что он услышал: медленно, очень медленно вдоль ветки скользила змея к загипнотизированной птичке. Раздался выстрел. Рептилия упала, разорванная надвое, а разбуженная выстрелом птица улетела.

— Вам приходилось так? — спросил он меня.

— Да, когда в центре Калахари одна из этих мошенниц повисла у меня над головой. Но у вас чертовский нюх!

— Необходимость! Моя собака погибла из-за змеи. Бедный Дик! Теперь я одни. И даже нельзя спокойно выпить на холодке…

— Вы скучаете, хотя бы иногда?

— Нет. Дел много. Половину времени меня здесь не бывает. Я набираю добровольцев в шахты: в парк, в Мозамбик и в Южную Родезию, на левый берег Лимпопо, где на триста лет раньше я был бы конкурентом для Мономотапы… Правда, короли этого государства захватывали рабов, я же — нет! Я предлагаю хорошую зарплату и «прекрасное путешествие в глубь земли» — решающий аргумент.

Он произнес «Мономотапа», и это название дало нам интересную тему для беседы. Это старое царство, не имевшее точных границ, в самом деле покушалось на территорию за рекой Вааль, когда республике не хватало рабочих рук, тоже для золотых рудников. Поэтому Мокфорд и говорил о конкуренции, которую бы он составил, если бы жил в семнадцатом веке…

Перед тем как повести читателя дальше на восток, я должен сообщить, чем было это знаменитое негритянское феодальное государство, процветавшее семь веков и навсегда исчезнувшее.

БЛИЗКАЯ И ЗАМАНЧИВАЯ МОНОМОТАПА

В империи шона издавна добывали много золота. Этот благородный металл, а также слоновую кость и рабов продавали на рейде Софалы или в устье Сави. По одной из главных дорог империи (и прошел по ней в 1966 году) доставляли взятых на реке Лимпопо рабов к большому торговому перекрестку — слиянию Лунди и Сави.

Могущество шона, хозяев золота, началось по меньшей мере в XII веке. При переселении племен тсвана, нгони, венда, ндебеле с севера на юг они пересекли территорию империи шона — Мономотапу и видели золотые рудники. Может быть, это смутное воспоминание и гнало лотом на завоевание Севера Чаку, Моселикатсе, Звиде, Звангендебу?

Моселикатсе хотел осуществить свою давнюю мечту — основать южнее Мономотапы свое собственное царство Матебеле, которое могло бы позднее начать войну с Мономотапой. Но империя шона уже была в агонии: ее собственные вассалы насмерть поразили прославленное государство, К тому же рудники уже были закрыты, лишь речные россыпи некоторое время еще эксплуатировались. Спрос на золото в Софале упал.

Шона

В сущности шона — это первые банту, прибывшие в XI или XII веке в страну золота, которое добывали их скромные предшественники— вак-вак. Водворившись в стране, шона сделали это богатство своей собственностью.

Вак-вак, которых они застали на этой земле, представляли собой, вероятно, племя смешанной азиатско-хамитской крови; они были близкими родственниками готтентотов. Древние арабские мореплаватели посещали их в Софале. Вак-вак собирали россыпное золото и поставляли его на крупную базу, созданную мусульманами в Килве (Танганьика), по дорого, шедшей вдоль озера Ньяса.

Может быть, еще раньше народы, которых ученые объединяют под названием «культура штампованной керамики», добывали золото в Южной Родезии, потому что в их могилах находят золото. (Ни одна из могил не датируется раньше чем I–II веками пашен эры — это опровергает гипотезы, по которым Офир самого царя Соломона был расположен в этих краях две тысячи лет назад. Скорее всего, Офир находился в Эфиопии.)

Сначала шона заключили договор с вак-вак, изучили их золотые разработки. Поклонники железа и меди, шона не столько были ослеплены золотом — слишком мягким, по их мнению, — сколько выгодами от его продажи. Познакомившись с методами своих предшественников, они старались развивать торговлю.

Арабы в то время продвигались по Восточной Африке все дальше и дальше на юг вдоль берега океана. Шопа же нацелились на более близкий порт — Софалу.

О вак-вак больше в исторических источниках по упоминается. Может быть, их вытеснили? Пли они исчезли совсем? Преуспевшие ученики заменили своих скромных наставников. А среди самих шона один клан — макаланга — принял на себя управление, а другие кланы работали поденщиками, считайте — крепостными.

Макаланга (здесь приставка «ма», как и у мамбукушей, не должна давать повод к какой-либо путанице с бушменами!) означает «дети Солнца». Разве подобный титул не приносит могущества? Во главе их сильной организации стоял мамбо (вождь), великий принц, которого звали, как и государство, Мономотапа. Разумеется, у него была царская резиденция — зимбауэ, как и у вассалов мамбо рангом пониже, но правитель хотел, чтобы его резиденция была самой красивой. Идеальным местом ему показалась долина Мтиликве. Там высился огромный холм, издавна служивший культовым мостом для коренных жителей. С его вершины призывали Небо, а в сухой период просили у Неба дождя, что несколько напоминает бушменское святилище на горе Самка Цодилло.

Мономотапа возвел свою цитадель у подножия этого холма, которому он оставил культовое назначение. Эта цитадель и есть Зимбабве.

Красота творений династии Мономотапы намного превосходила все, что создали банту. Тем не менее до 1808 года Европа ничего не знала о Зимбабве. Арабские сообщения были известны лишь в узком кругу исламского мира. А португалец Антониу Фернандиш, первый исследователь империи Мономотапа, живший там в 1514–1515 годах, должно быть, попал туда в момент дворцового переворота; если он и встретил владыку Мономотапу, то встреча эта произошла не в Зимбабве. После него в 1569 году Франсишку Баррету, прозванный Завоевателем Рудников Мономотапы за победу в крупной военной экспедиции, умер от истощения вскоре после одержанной им победы, не углубившись далеко в земли империи.

Потом деятельность португальцев на этих берегах замерла, перекинувшись в более привлекательную для Лиссабона Бразилию. Португальцы остановились на том, что успели захватить. Лафонтен в одной из своих басен, «Два друга», намекнул на империю Мономотапа. Тайна превратилась в басню… Гораздо позднее эту тайну раскрыл простой охотник.

Зимбабве

В 1868 году охотник американского происхождения Адам Рендерс пошел на север ради стада слонов, которое он проследовал. Он гнался за стадом, ожидая момента, когда слоны устанут. Тогда их неподвижная, компактная группа станет хорошей мишенью и даст ему много слоновой кости.

Через саванну и лес, по горам и водам шли толстокожие; они перешли Лунди, потом поднялись по ее притоку Мтиликве. Вдруг русло этой последней речки расширилось, и Рендерс увидел гигантскую эллиптическую степу, над которой выступала коническая башня, вся из тесаного камня, столь непривычная для его взгляда, привыкшего к соломенным крышам и соломенным хижинам банту… Кому же принадлежала эта могучая крепость в сердце дикой Африки? На соседнем холме громоздились другие сооружения. Наконец, свободная часть долины между двумя городищами была разделена невысокими оградами из необработанного камня. Репдерс предположил, что эти камни являются остатками жилищ. Хотя наш охотник по был археологом, он приблизительно уловил основные черты своего открытии: цитадель имела все признаки резиденции властителя, а рядом находились, вероятно, дома простонародья.

Рендерс поспешно вернулся в Трансвааль, взволнованный открытой им (как потом выяснилось) столицей Мономотапы — Зимбабве.

В 1871 году он вернулся в Зимбабве и остался там жить. Но некоторое время спустя он умер. Его тайна, однако, не погибла вместе с ним. Почти в то же время в этот район попал другой охотник — Джордж Филип. Он обратил на это место внимание Карла Мауха, немца, которому приписывают открытие золота в Южной Африке, Маух отправился на поиски удачи… Вскоре он попал в руки макаланга и до 1872 года был в некоторой степени их почетным пленником.

Увы! Геолог захотел сыграть роль археолога. Маух придумал фантастические интерпретации. А когда он освободился, то еще и приукрасил действительность. Но все сказанное или написанное им нуждалось в подтверждении, хотя и находило отклик в умах белых южноафриканцев, чрезмерно возбужденных сказками о Мономотапе.

С тех пор, как в 1893 году Сесиль Родс закончил завоевание своей «Родезии», открыв широкий доступ в страну белым, одни за другим в Зимбабве приезжали археологи, более серьезные, чем Маух. Но и их вела одна интуиция. Зимбабве казалось им то Пунтом фараонов, то Офиром царя Соломона, то поставщиком золота для сабейского царства…

Эпоха «высоких теорий» продолжалась до 1929 года, когда Гертруда Кэтон-Томпсон решила их судьбу, начав свои археологические исследования. В 1950 году были сделаны радиоуглеродные анализы, а в 1958 году последовали работы Роджера Саммерса и К. Р. Робинсона.

Чем же было Зимбабве в действительности? Оно было творением поколении макаланга!

Главное место в развалинах занимает священный холм, который ныне зовут Акрополем. Туда взбирались во узкой лестнице, устроенной в трещине среди скал. Лестница оканчивалась у квадратных ворот, пробитых в нижней части высокой, увенчанной семью башнями стены. Внутри ограды круговая дорога, вьющаяся между гранитными блоками, минуя какие-то переходы с пробитыми в степах бойницами, вела к месту, где плавили золото, и к террасе ритуальных обрядов.

По-видимому, добыча всех рудников Мономотапы, а также золото, собираемое в качестве дани у вассалов, стекались в Акрополь. Плавку производили в керамических тиглях. Готовые цилиндрические слитки золота затем отправлялись к арабским, а потом португальским или азиатским покупателям, корабли которых стояли на якоре в Софале. По-видимому, ничтожно мало золота использовалось для личных нужд макаланга: в Зимбабве нашли только золотые листочки, служившие для плакировки[40] статуй, и немного золотой проволоки. Местное население по-прежнему ставило железо и медь выше золота.

Но больше всего ложных гипотез вызвала культовая площадь. Там, на полукруглой стене, сохранились стеатитовые фигурки соколов, настолько топко вырезанные, что, не обращая внимания на типично африканские детали подставок: круги, треугольники, крокодилов, антилоп, их приписывали древним иноземным художникам. По авторы этой гипотезы забывали, что у байту, у которых гончарным ремеслом занимаются женщины, мужчины очень хорошие резчики. II если в один прекрасный день резчику-банту вместо дерева под руку попал красивый камень, у того по было никаких оснований отказываться от его обработки. Сохранился еще песчаниковый постамент, на котором приносили в жертву скот.

С Акрополя открывается уникальный вид на королевский дворец, окруженный эллиптической оградой. В крепостных стенах, сложенных плоскими, хорошо обтесанными прямоугольными камнями без цементирующего раствора, есть только три выхода — три вертикальных щели. Высота стен до фриза из двух рядов ажурных кубиков — 12 метров. Во времена Мауха макаланга называли эту крепость Мумбахуру (то есть «дворец женщины», может быть названный так в честь матери царствовавшего правителя?). Внутренность крепости представляет собой запутанный лабиринт — точная копия (только в более жестком материале) лабиринта Мванавины в Бароцеленде, где я побывал в 1962 г. Тот был соломенный, обшитый деревом. Оба лабиринта прекрасно отражают любовь африканцев ко всяким поворотам и закоулкам.

Очень длинный и очень узкий периферийный коридор, повторяющий изгибы стен, ведет к знаменитой конической башне и к маленькой башне-близнецу (обе сплошные), которые сбили с толку первых исследователей. Большую башню отождествляли с нуррагами Сардинии, с южноиндийским Майсором, с Библом, где один храм был посвящен Астарте, ассирийским и финикийским символом которой был сокол, между прочим напоминающий птиц здешнего Акрополя.

Эта коническая, но сплошная башня не должна была вызывать столь рискованных и отдаленных по времени интерпретаций! Я тщательно осмотрел эти места в 1962 и 1966 годах. Сопоставления с моими прежними наблюдениями в Иране и Аравии склонили меня к простому и поэтому, может быть, справедливому объяснению. Они подтверждают авторство макаланга, если говорить о постройках Зимбабве, но… не отдают всю заслугу им.

Трудно допустить, что банту, строившие только из глины и дерева, в один прекрасный день вдруг превратились в каменотесов; больше того — в гениальных архитекторов. Сравним с золотом: они открыли коммерческую стоимость золота, но они не потрудились обрабатывать его для самих себя. Что же до стеатитовых статуэток, то их размеры далеки от дворцовых!

Какие же влияния, чьи советы могли научить макаланга строить в таком масштабе, да еще по всем правилам строительного искусства? По-моему, их арабских и персидских торговых партнеров…[41]

С тех пор как торговцы стали посещать бухту Софалы, они вынуждены были, ожидая свои грузы, поближе познакомиться с поставщиками, оцепить их средства, добиться, чтобы поставщики привозили больше товара и обслуживали лучше. А ведь лесть — главный козырь убеждения у мусульман… Может быть, они сказали Мономотапе, что великим королям необходимы дворцы? Что могущество обязывает? Что у них в Аравии или Южном Кране у правителей есть достойные их резиденции? А дальше — только один шаг до присмотра за работами. Они могли оставить чертежи или даже своих архитекторов.

Бойницы Акрополя вдохновлены выходцами из Южной Аравии, а фриз дворца напоминает, как верная копия, многочисленные дворцовые фризы, которые я видел в Иранском Белуджистане. В Дар-аль-Химьяри, в Йемене, на горе Сабер, на высоте около 3000 метров, я видел в 1959 году коническую башню с кладкой без цемента старшую сестру башни в Зимбабве, по аравийская башня была полой…

Может быть строя свою башню, Мономотапа хотел, чтобы ее силуэт напоминал фаллос. Но прорезать окна, сооружать внутри башни лестницу было трудно. Ну, что ж! Мономотапа приказал тогда заложить внутреннее пространство камнем.

Рудники и дороги

В наши дни трудно найти нетронутый рудник из тех, что шона научились выдалбливать в доломитах и кварцах. Виноваты в этом европейцы, которые с конца прошлого века пытались использовать старые разработки. Современные рудники захватили частично или уничтожили полностью большинство шахт Мономотапы. Но несколько шахт уцелело. Их можно различать по характеру проходки и по небольшой глубине.

Ввиду отсутствия подъемно-спусковых механизмов рабочие (или рабы) спускались в забой по крутому наклонному ходу — порой уклон доходил до 60°. Рудокопы разжигали костры возле жилы, а потом откалывали куски породы, поливая ее холодной водой. Затем на спине или на канате они вытаскивали эти куски на поверхность.

Никогда они по рисковали забираться ниже водоупорного горизонта, расположенного на глубине максимум 160 футов. На боковых стоиках я увидел следы железной кирки, похожие на следы кирки в рудниках Среднего Востока. На поверхности минерал размельчали ударами кувалд. А потом мелкие куски растирали с каменными шариками в гранитных лунках. Там поблескивали частицы драгоценного металла. Добыча была сравнительно невелика, по достаточна для рынка. Мономотапа должен был довольствоваться совсем небольшой выручкой. Доход, по нынешним понятиям, был заурядный.

Пыл первых рудокопов-европейцев быстро угас, как только они установили бедность руды. К тому же вскоре поело их прибытия начались войны, особенно война с матабеле. В наши дни на небольших южнородезийских разработках продолжают добывать золото (примерно 25 тонн в год).

Хотя при владыках Мономотапы добыча золота не достигала такого уровня, все же караваны регулярно с золотом передвигались по дорогам империи. Чтобы составить карту этих дорог, я основывался на том факте, что поставки золота прекратились, вероятно, в начале XIX века, но караваны рабов и слоновой кости продолжали передвигаться по тем же самым маршрутам по меньшей мере до 1850 или 1860 года — даты прекращения торговли рабами на побережье. Но в эту эпоху еще жили деды нынешних стариков — стало быть, их внуки, вспоминая слышанные в юности разговоры, могут дать представление о былых маршрутах этих караванов.

Здесь не место описывать эти поиски. Скажу только, что три встречи среди прочих имели решающее значение. Одна — с португальцем-метисом, предок которого был комендантом крепости в Софале и видел, как каждую неделю прибывали два-три каравана, — их путь мне указали. Другая — с вождем макаланга, происходившим по прямой линии от последнего монарха… Наконец, третья — с царьком, сохраняющим имя своих предшественников и все еще занимающим свою вотчину у слияния рек Лунди и Саби — «поворотный круг» многих путей торговцев золотом.

Эта сеть дорог перечертила огромную территорию, расширив далеко на восток рынки империи; дороги доходили до самого морского побережья Мозамбика.

К главе 4

Рис. 33

Уголок эллиптической стоны вокруг развалин дворца в Зимбабве — древней столицы Мономотапы

Рис. 34

Риза со шлейфом элегантной женщины из народа н’дебеле

Рис. 35

Женщины и дети н’дебеле в ожидании прибытии новобрачной

Рис. 36

Вход во двор в селении н’дебеле

Рис. 37

Женщины народа н’дебеле в праздничной одежде

Рис. 38

Девушка — представительница народа шангани

Рис. 39

Вождь шангани совершает обход своих воинов

Рис. 40

Коническая башня в Зимбабве (внизу, для сравнения, древняя коническая башня в Йемене)

Рис. 41

Красивая каменная кладка старинной цитадели племени розви, — в прошлом вассалов Мономотапы

Рис. 42

Семби: маленькая цитадель размером 25x40 метров на реке Мтиликве в Мономотапе. 1, 2, 3, 4, 5 подземные входы: а, b — алтари

Глава пятая

ДВА УДИВИТЕЛЬНЫХ ГОСУДАРСТВА

Бастион Басутоленда (нынешние Лесото).

Клин Свазиленда

Два небольших государства «вклинились» в ЮАР — Лесото и Свазиленд. Значительное расстояние, отделяющее их от тропика Козерога, в принципе вроде бы не позволяет нам интересоваться этими государствами. Но их населяют чистокровные банту. Эти страны крайне интересны в социальном и политическом отношении. Поэтому давайте заглянем туда.

БАСТИОН БАСУТОЛЕНДА

(НЫНЕШНЕЕ ЛЕСОТО)

О Басутоленде я попросил написать профессора Этьена Крюгера. Его отец жил в этой стране в конце прошлого века, да и многочисленные члены его семьи бывали там. Он и сам долго жил в Лесото. Впоследствии обширная переписка позволила ему, как он выразился, никогда не отрывать свое внимание и свое сердце от сото. Я воспроизвожу ниже то, что он написал.

* * *

Окруженный вельдом и карру с севера и запада, прибрежными равнинами Наталя с юго-востока, Басутоленд представляет собой горный массив, высшие точки которого зимой покрываются снегом. При получении независимости, в октябре 1966 года, страна вновь обрела свое традиционное имя — Лесото, что означает «страна сото». Напомним, что в соответствии с общей для языков банту игрой приставок мосото означает члена племени басото, который живет в Лесото и говорит на языке сесото[42].

Граница с Наталем идет по хребту Драконовых гор. С южноафриканской стороны горы очень обрывисты — только три или четыре перевала позволяют проникнуть на северо-западный склон, принадлежащий Лесото. Все вершины превосходят 2500 метров, а высшая точка, гора Монт-о-Сурс, достигает 3400 метров. Открытая в 1836 году одним из наших миссионеров, гора сохранила удачно выбранное (французское название[43]: как раз в этой части массива рождаются Оранжевая рока, текущая к Атлантическому океану, и ее приток Каледон, а также многие другие реки, среди прочих Тугела, текущая через Наталь к Индийскому океану.

Лесото — гористая страна, почти три четверти королевства лежат выше 2000 метров над уровнем моря. Таким образом, для всех соседних стран Лесото служит как бы очень живописной «водонапорном башней».

Между самыми западными цепями массива и Каледоном протянулась так называемая равнина, на которой живот и возделывает землю большинство жителей страны. Правду сказать, эта равнина представляет собой, скорее, лабиринт крутых и скалистых холмов, изрезанных эрозией и изборожденных крутыми, каменистыми в сухой сезон ущельями; но в сезон дождей по этим ущельям бешено мчатся потоки.

Очень долго горы Лесото оставались почти пустынными. По рост населения из года в год вынуждает многих люден селиться в местах, которыми прежде пренебрегали из-за того, что они холоднее, неприветливее и в особенности менее плодородны.

Недавно на высоте свыше 3000 метров открыли выходы алмазоносных жил Ранда (знаменитая «голубая земля» Кимберли), и весь наличный состав старателей-любителей ненадолго осел в ущелье. Старатели нашли несколько крупных алмазов, и это стимулировало их рвение, но в настоящий момент труднодоступность района препятствует развитию современных методов добычи, и разведка остается в руках одиночек-кустарей. Может быть, когда-нибудь маленькое королевство найдет там и другие ресурсы, которых ему так по хватает…

Равнина не опускается ниже 1450 метров над уровнем моря; холмы расположены между 1600 и 2000 метрами. Общая площадь страны на несколько квадратных километров превышает площадь Бельгии.

Горцы

Численность населения Лесото — около 1 миллиона человек, в том числе 150–200 тысяч постоянно или временно живут за пределами страны. Только небольшое число этих последних населяет соседние округа — прежние владения басото, завоеванные потом бурами. Большинство же живущих за границей работают в шахтах Ранда (ЮАР) и составляют значительную и самую ценную часть мигрирующей рабочей силы, без которой известные золотые и алмазные рудники Ранда нельзя было бы эксплуатировать. Почти вся молодежь мужского пола уходит на работу по долгосрочным контрактам, которые запрещают привозить с собой семьи и возобновляются по окончании только после перерыва в несколько месяцев. Они возвращаются с небольшими сбережениями, которые составляют важный денежный вклад в экономику Лесото.

В этой стране нет ни одного города. Главный населенный пункт — Масеру, в недавнем прошлом местопребывание британской администрации, стал столицей королевства. Его население не превосходит нескольких тысяч жителей. В старые времена великий вождь басото селился на вершине холма, удобного для защиты от врагов. После его смерти наследник должен был искать себе другую резиденцию, но холмов с крутыми склонами тогда хватало. Британская администрация располагалась и особых лагерях, где мало-помалу палатки заменяли на капитальные здания. Верховный комиссар жил в лагере Масеру, на берегу Каледона, — так было положено начало столице.

В первые годы нашего пека железная дорога прошла рядом с шоссейной, пересекла по хорошему мосту Каледон и остановилась в километре за рекой… Этот километр дороги и составляет всю железнодорожную сеть Лесото! Местные жители приходят туда посмотреть на прибывающие товарные поезда: пассажирские составы уже давно отменены из-за отсутствия клиентов!

Если в стране нет городов, то где же тогда живут довольно многочисленные басото? У вновь прибывшего создается впечатление, что страна вообще не заселена. Но если он встанет достаточно рано, с восходом солнца, он удивится, заметив поднимающиеся, кажется прямо из скал, маленькие голубые дымки. Тростниковые и соломенные хижины так низки и так слипаются с выжженными пастбищами и с окружающими скалами, что глаз новичка с трудом отличит их — разве что по топкой струйке дыма от очага, в котором, сжигая коровий навоз, готовят пищу.

Бесчисленные деревушки разбросаны по склонам холмов как можно ближе к водным источникам.

Белые в Лесото

Договор, которым Британская империя предоставила в 1868 году свое «покровительство» великому вождю Мошешу и его подданным, предусматривал, что в соответствии с традицией земля остается коллективной и неделимой собственностью племени. Более того, ни один белый по мог поселиться в стране, если у него не было на то специального разрешения великого вождя: разрешения, в котором ему отказывали, если присутствие белого казалось бесполезным для племени; кроме того, однажды предоставленное разрешение могло быть отобрано без предупреждения, если белый переставал правиться.

Во всем королевстве сейчас не более 1400 белых (в основном англичан): чиновники, технические специалисты, миссионеры (протестантские, католические, англиканские, методистские) и, наконец, коммерсанты, которым вождь разрешает кое-где держать лавки. Все белые занимают сильно ограниченные по площади, обнесенные стонами «станции». В пределах ограды можно строить что угодно.

Но в случае самопроизвольного или вынужденного отъезда все строения — жилые помещения, склады, церкви, школы, диспансеры — возвращаются обществу без какого-либо возмещения убытков, потому что юридически они являются собственностью племени, кто бы ни был их временным владельцем.

Великий враг — засуха

Эти «станции», религиозные или гражданские, можно издалека узнать по деревьям. На довольно голой скалистой местности они представляют собой очаровательные зеленые оазисы. Кроме этих садов, деревьев в Лесото мало. Когда первые басото оккупировали страну, к концу XVIII века, древесная растительность была довольно обильной. В частности, равнина в 1830 году была еще очень зеленой. Но люди истребляли леса, чтобы обогреваться и строить; овцы и козы обгладывали стволы; и теперь деревья редки. В сухой сезон земля совершенно голая. А стоит засухе продлиться, исчезает вся зелень, ветер поднимает облака пыли, и пасущийся под присмотром маленьких пастухов тощий скот с трудом отыскивает выжженные солнцем побеги. После первого дождя за несколько дней появляются всходы, поля оживают, люди пашут и сеют, жизнь возвращается в недавнюю пустыню.

Однако иногда дождь не приходит совсем или выпавшей влаги не хватает. Год независимости (1966) был третьим подряд, когда не выпало ни одной капли воды. Тысячекратно повторенный в украшении столичных улиц и зданий национальный девиз приобрел тогда поразительную актуальность: «Хоцо, Пула, Нала», что означает Мир, Дождь, Процветание. И когда в момент открытия памятника Мошошу I короткий ливень неожиданно хлынул на толпу, разодетую в многоцветные покрывала, все расценили это как очень хорошее предзнаменование.

Немного истории

Откуда пришли банту в Южную Африку? И когда басото овладели страной? В Лесото часто обсуждают эти вопросы. Но ответить на них можно, опираясь только на зыбкие гипотезы. Ясно, что когда-то басото жили в центре Африки. Постепенный рост населения вызвал эмиграцию на юг. Дату начала этого движения, как и дату перехода через. Замбези, установить нельзя. Известно только, что в начале XVIII века предки басото уже жили в долине Каледона.

Семьи вождей сохранили генеалогические списки, порой очень обширные. Учитывая возможное долголетие перечисленных там лиц, самый древний из предков, считающийся основателем племени, мог жить в XVI и даже… в XII веке или еще раньше, по различным оценкам!

В 1818–1828 годах Южная Африка пережила ужасное время. Все население от побережья Наталя до реки Замбези мигрировало, пока наконец не пришло в места современного расселения. Этот период войн и анархии басото называют «Лифакапе».

Начало беспорядкам положил великий зулусский вождь Чака, о котором уже шла речь в этой книге.

Благодаря своей непобедимой армии он в точение десяти лет — пока его не убили в 1828 году — настойчиво преследовал кочевью племена и захватывал их стада. Влияние его кровавой политики чувствовалось и в долине Замбези, и даже на берегах Виктории.

Как раз когда начались беспорядки Лифакапе, к басото проникли первые белые. Это были французские миссионеры-протестанты, посланные Парижским обществом евангелических миссий. В поисках паствы они встретили охотника-метиса, который рассказал им о горах Малути, где великий вождь будто бы хотел принять миссионеров и уполномочил его, охотника, доставить их; вождь ему даже доверил стадо в двести голов скота, которое должно было убедить миссионеров! К несчастью, скот отняли разбойники… В июне 1833 года после долгого путешествия молодые французы наконец предстали перед Мошешом в его цитадели Таба-Босью.

Мошешу тогда было сорок лет; он был сыном, причем даже не старшим, какого-то второстепенного вождя мокотели, младшей ветви баквена, одного из кланов племени басото. Это был смелый вони и искусный дипломат; в удобный момент он признал себя данником Чаки, а тот помог басото отразить атаки других захватчиков.

Мошеш обосновался на неприступной столовой горе Таба-Босью, окруженной отвесными, головокружительными скалами. Когда зулусская армия попыталась захватить эту естественную крепость, осажденные засыпали атакующих сверху лавиной камней, и зулусы отступили.

Мошеш пошел на хитрость; он послал к вождю осаждавших стадо тучного скота с эдаким посланием: «Мошеш подумал, что вы на него напали, потому что голодны; он посылает вам немного скота, чтобы вы могли поесть и уйти с миром». Никогда больше зулусы не осмеливались выступать против басото.

Как и Чака, Мошеш стремился увеличить число своих подданных. Но вместо молодых пленников, родителей которых убивали, он пытался привлечь жалкие бродячие остатки племен, пережавших вторжение Чаки. Он собирал их, предоставлял им землю и вербовал молодежь в свои войска. За прошедший век все беглецы ассимилировались. Еще и сегодня эти приемыши вспоминают о кланах, из которых они вышли; но в конце концов из всех этих элементов выковалась нация басото.

После зулусов — буры

Миссионеры, прибывшие в Лесото в 1833 году, смогли спокойно работать в течение нескольких лет, пока басото, освобожденные от угроз Чаки, вели мирную жизнь. Но очень скоро появилась новая опасность — буры.

Лондонский парламент провозгласил начиная с 1834 года отмену рабства в Капской колонии. Хотя было предусмотрено возмещение убытков владельцам рабов, большое число колонистов, главным образом голландских (буров), считали, что с ними поступили несправедливо. Чтобы продолжить существование сообразно своим привычкам, они решили покинуть колонию и осесть во «внутренних районах» вне досягаемости британских властей. Эмиграция, начавшаяся в 1834 году, приняла вскоре значительный размах — она стала «событием» в южноафриканской истории, получившим название Великий Трек.

Сначала буры заселили плодородные равнины за Ваалем (Трансвааль), потом — Наталь, столица которого, основанная в ту эпоху, впоследствии получила имя английского губернатора д’Урбана. Мало-помалу буры достигли Западного Лесото, где после периода Лифакане население сильно поредело, — колонисты, стало быть, считали, что могут занимать пустующие земли, не причиняя никому вреда.

Но земельные захваты расплывались как масляное пятно на воде! И с 1838 года началась партизанская война басото с бурами. Жизнь стала невыносимой. Мошеш обратился к англичанам. Те, не проявляя большого желания заниматься не имевшим экономического будущего горным массивом, склонялись то к бурам, то к басото. В 1843 году мирный договор определил границы, которые Мошеш не признал. Он продолжал военные действия. Желая покончить с этим, генерал Кэткарт вторгся в страну. Его ждал неприятный сюрприз: потерпев поражение, английские войска в беспорядке отступили за Каледон…

Однако Мошеш хорошо знал, что борьба с бурами будет безнадежной, если он не примет английское покровительство. Он настойчиво добивался этого покровительства. Оно было предоставлено только в 1868 году, к большому возмущению голландских колонистов, вынужденных уйти из страны, где отважный вождь басото остался единовластным хозяином. Но новые границы отняли у него все права на районы западнее Каледона.

Подданные королевы Виктории

Английское правительство вопреки положениям договора 1868 года передало протекторат над Лесото парламенту Капской колонии. Вскоре было обнародовало решение, которое запрещало всем африканцам владеть огнестрельным оружием. Оно встретило сопротивление у различных племен Капской колонии и Трансвааля; в Лесото же оно послужило сигналом к всеобщему восстанию.

«Ружейная война» свирепствовала в течение нескольких лет. После безрезультатных кампаний капское правительство отказалось от мысли разоружить протекторат и вернуло лондонскому министерству колоний управление упрямыми горцами, которые с тех пор стали подданными королевы Виктории.

Поселившийся в Масеру английский верховный комиссар управлял страной примерно восемьдесят лет, по фактически правил и верховный вождь и подвластные ему вожди в соответствии с традициями.

В октябре 1966 года была провозглашена полная независимость[44]. Потомок Мошеша по прямой линии стал королем Лесото под именем Мошеша II. Это был молодой человек тридцати лет, учившийся в Оксфорде.

Повседневная жизнь

Хотя басото не «наслаждались» благодеяниями колонизации (защищенные от массового вторжения белых условиями договора, сделавшего их страну протекторатом, а не колонией), они тем не менее за полтора века контактов с европейцами подверглись влиянию белых во всех областях жизни благодаря миссионерам, чиновникам и пребыванию местных жителей в шахтах Ранда. Возьмем, к примеру, жилища. Прямоугольные дома, которые строили себе миссионеры, показались столь удобными Мошешу I, что он тоже захотел построить себе дом с окнами, дверями и камином. Эта резиденция, построенная тогда из военных соображений на плато Таба-Босью, была затем покинута и превратилась в руины; сейчас ее реставрируют.

Многие подданные короля подражали ему, строя себе прямоугольные дома, имевшие камин и трубу. Но круглые хижины не исчезли, хотя больше не являются обязательными.

Незадолго до прибытия первых белых басото узнали о существовании лошади. Мошеш I еще не видел кавалерии, пока не был атакован в 1827 года бандой разбойников-метисов. При случае он захватил в плен двух или трех верховых животных, всадники которых были убиты, и понял преимущество, которое эти животные дадут его воинам. Через несколько лет поголовье лошадей значительно выросло. Был момент перед войной 1914 года, когда у каждого басото была своя лошадь и английская администрация восхищалась искусством верховой езды этого народа.

Традиции предков

Как только удаляешься от центров, встречаешь деревни, очень похожие на те, что были пятьдесят или сто лет назад. Жизнь развертывается в рамках характерной для Африки большой семьи. Так как басото живут оседло, эта большая семья сжимает индивидуума гораздо сильнее, чем раньше. Родственные связи у басото развиты в такой степени, какой даже не представляют себе в другом обществе! Каждый способен подробно рассказать запутанные ветви генеалогического дерева своей семьи, тем более сложные, что еще существует полигамия, хоти сейчас она распространена меньше, чем в былые времена.

Все члены общества обязаны принимать участие в событиях, неприятных или счастливых, которые являются уделом одного из них. Идет ли речь о трауре или рождении, о свадьбе или обрезании, все должны участвовать в расходах. Это бывает и тогда, когда кто-нибудь приговорен к штрафу, когда кто-то затевает строительство, когда кто-то болен в момент срочных сельскохозяйственных работ. Не обсуждая (скажем, «не слишком обсуждая!», потому что спор — соль жизни), каждый вносит свой пай, уверенный, что в один прекрасный день он и сам воспользуется подобной взаимопомощью. Вдов и детей никогда не оставляют без помощи.

У басото две страсти: дети и… скот. Дети кроме удовольствия, которое они доставляют, являются источником богатства. Мальчики в юности наблюдают за стадами, участвуют в полевых работах; раньше они сражались рядом со старшими; девочки выполняют со своими матерями все хозяйственные работы, потом, выходя замуж, каждая из них приносит своим родителям двадцать — тридцать голов скота, предложенных семьей жениха. Вот, кстати, случай поговорить сразу о свадьбах и о скоте.

Брак из-за скота

Само по себе создание нового очага не ставит перед заинтересованными липами экономической проблемы, потому что забота о средствах существования сводится к минимуму. Каждый член рода получает от вождя пахотную землю в необходимом ему размере, а когда он женится, его надел увеличивается. Что же касается одежды, то когда-то она состояла только из кожи домашних животных или добытых на охоте мехов. Ныне продажа излишков урожая позволяет приобретать ткани и покрывала. Жених и невеста, стало быть, не имели и не имеют никаких забот о носильных вещах. Но трудным делом было и остается приданое, которое молодой человек должен дать семье своей невесты.

По традиции женитьбой сына занимается только его отец. Именно тот останавливает свой выбор на той или иной девушке; помолвки часто заключаются даже без согласия сына. С этого момента девушку «придерживают», две семьи втянуты в дело, хотя еще не приступали к переговорам о приданом.

Родители молодого человека, зная условия, выбирают в своем стаде или собирают у родственников животных, которых они предложат в приданое. В назначенный день — иногда через несколько месяцев или даже через год-два после первого разговора — семья жениха надевает свои самые лучшие наряды и отправляется к «другим». После приветствий и обстоятельных речей садятся, и мальчишка-пастух приводит отобранный скот. Идут быки и коровы. В этот-то момент и происходит торг. Родственники невесты говорят, что такое-то животное слишком худое, или слишком старое, или плохой масти. Дарители протестуют, жалуются на бедность. Им отвечают, что не откажутся от милой, работящей дочери за такую малость! Все это ритуал: все знают, что по знаку своего хозяина пастух приведет еще одну партию скота. В конце концов намечается соглашение.

Теперь очередь матери невесты выступить на сцену. Намеренно одевшись в лохмотья, она жалуется, что лишается такого услужливого ребенка, не получив в качестве компенсации даже средств, чтобы прилично одеться… Это тоже предусмотрено ритуалом — маленький пастух подгоняет последнего быка, которого зовут бык кормилицы.

Потом начинается веселье. Отец невесты посылает за тучным быком из собственного стада. Быка убивают, и все весело пируют — без юноши и девушки, которые не имеют права присутствовать на этих трапезах, устроенных по поводу их союза…

Проходит еще несколько педель. В один прекрасный день во двор избранницы падает ожерелье. Она понимает, что ее час пробил, что она должна уйти; она подбирает ожерелье, созывает подруг детства и вместе с ними медленно идет к будущему мужу… Вскоре она останавливается под предлогом чрезмерной усталости. Ей дарят второе ожерелье, которое склоняет ее вновь пуститься в путь, поломавшись для вида. Новая остановка — новый подарок. И так несколько раз.

У свекра и свекрови новое препятствие: ни невесте, ни ее подругам не нравится пища, для них полагается приготовить то, что они хотят. Потом необходимо вычистить предназначенную для невесты хижину. На следующий день убивают быка, приглашают соседей, и ночью молодые люди занимают свое жилище.

Для басото торжественное дарение скота (знак богатства) в обмен на молодую девушку является проявлением уважения к ней, к силам, которые она представляет. Кроме того, этот скот становится основой прочности союза как нерасторжимый контракт. В самом деле, если беспутство мужа вынудит жену развестись, она уходит к своим родителям, которые не возвращают полученных в приданое быков. А если ошибку совершила женщина, семья заставляет ее уладить дело, чтобы не возвращать свадебного скота. Таким образом, скот становится очень мощным фактором равновесия в браках.

Церковное венчание, какое миссионеры (протестантские или католические) пытались ввести в обычай, кажется басото простым «трюком парней», желающих раздобыть жен даром; они не дают своим невестам никакой гарантии в постоянстве их союза, кроме словесной! В самом деле, больше всего свадеб играют по древнему обычаю, даже среди сторонников различных христианских церквей.

Супруга становится членом своей новой семьи. И даже овдовев, она не освобождается: ее отдают брату умершего (холостому или уже женатому), которому вменяется в обязанность создать умершему потомство. Не принято отдавать вдову — конечно же, за выкуп скотом — кому-либо со стороны. Разумеется, вдова может вернуться к родителям, но тогда им надо вернуть полученный при сватовстве скот, однако, если у нее есть дети, они в этом случае остаются в своей родной деревне…

Полигамия редка. Вероятно, таких случаев насчитывается не больше десяти процентов. У вождей порой много жен, представляющих, как правило, различные кланы; это дает вождю больше прав на землю и позволяет ему оказывать лучшее гостеприимство: ему бы не удалось прокормить своих гостей, если бы его посевы и уровень жизни зависели от единственной супруги.

Про Ленье I, старшего сына и наследника Мошеша, говорят, что у него было сто двадцать детей от сорока жен… у простых людей, если они многоженцы, не бывает обычно больше трех «половин». Такой человек женится очень молодым на незнакомой девушке. Потом он отдает свое сердце другой, на которой женится по любви, с подношением скота, разумеется. Но его «первая» сохраняет главное место в доме. Если речь идет о первой жене вождя, ее называют «большая жена». Только ее сыновья могут наследовать.

В маленьких гаремах часто рождается ревность. Между тем случается, что супруга № 1, когда она бездетна, сама побуждает мужа взять вторую жену. Она благосклонно встречает приход молодой, которая будет помогать в хозяйственных работах и оживит хижину своим потомством.

Деревни

Все они построены по традиционным правилам. Вождь выбирает место, чаще всего на склоне холма, поблизости от источника. Место должно быть таким, чтобы можно было приглядывать за пасущимся скотом, сельскохозяйственными угодьями на равнине и за проходящими людьми. Когда-то стратегические соображения вынуждали строить поселения и труднодоступных местах; теперь, после восьмидесяти лет мира, предпочитают более гостеприимные уголки.

Дом первой жены вождя находится на самой высокой точке. Дома других жен, если их у вождя много, стоят по соседству. Остальные жилища располагаются вокруг загонов из камня, куда на ночь укрывается скот. Молодежь там также собирается потанцевать.

Перед домом вождя находится высокая тростниковая ограда, защищающая дом от ветра. Укрытие в центре двора предохраняет собеседников от дождя — это «лехота» — двор вожди, там он вершит правосудие, знакомит со своими административными решениями, руководит общественной жизнью.

Старинные жилища строились полностью из тростника и соломы. Хотя, как мы видели, во все большем числе растут прямоугольные дома из более прочных материалов, круглые еще существуют; они являются самыми распространенными (rondable — «кругообразные» — бурский термин для цилиндрических южноафриканских хижин).

Выбрав место будущего порога, мужчина проводит борозду шириной в одну мотыгу, пятясь задом… а когда он возвращается в исходную точку, образуется правильный круг. Потом сооружают каркас из жердей, согнутых внутрь и связанных у вершины в купол. Этот каркас горизонтально опоясывают травяной оплеткой и покрывают ого соломой. В наши дни цоколь строят из камней или кирпичей, между которыми вставляют жерди.

Сводчатый навес защищает очень низкий вход. Почву внутри укрепляют, утрамбовывая ее крупными валунами, потом пол обмазывают коровьим навозом, который, высыхая, становится даже блестящим. Так же наводят глянец на стены. Мебели никакой нет: только корзины с нарядами и оружие. Вся семья спит на земле, на бычьей шкуре и под одеялом. Зимой, когда идет снег и температура часто опускается ниже нуля, зажигают очаг; дым выходит сквозь солому как попало.

В хижине стараются находиться как можно меньше. Стряпня идет на открытом воздухе, в маленьком эллиптическом загоне, который строят себе хозяйки, чтобы защититься от ветра. Очаг построен на булыжном настиле. Этот служебный дворик («лелапа») — владение хозяйки дома, которая неохотно покидает его.

Обычно муж не ест в лелапа; он только приходит туда забрать свой котелок и возвращается в лехота, где ест в компании других мужчин. Между трапезами, если не надо заниматься полевыми работами, муж бездельничает или болтает с друзьями. Иногда он вырезает деревянные предметы или делает плащ из бычьей кожи; он утончает сухую кожу, отделывая ее с помощью тесла, потом часами растирает ее, чтобы придать коже эластичность, наконец, выскабливает ее пучком связанных железных острий. Когда-то все мужские и женские одежды делали таким образом.

Единственная одежда, изготовляемая женщинами, — маленький передник из травяных тесемок — первый костюм маленьких девочек. Басото всегда соблюдали приличие, даже тогда, когда их соседи-зулусы еще ходили голыми и покрывались шкурами только на ночь.

Питание

Женщины на плоском камне размалывают сорго (известное с незапамятных времен) и кукурузу, появившуюся гораздо позднее. Мука, высыпанная в горшок кипящей воды, варится на огне, пока не вберет в себя всю жидкость. Получившееся тяжелое тесто скатывают в большие шары, которые едят с простоквашей или с белым сыром (очень ценимым).

Овощи, фасоль, тыквы выращивают очень мало. После плохого урожая зерно становится редкостью; тогда собирают различные травы, заменяющие в питании пашу зелень. Скот убивают только в исключительных случаях; мясо съедают почти сырым в неумеренных количествах, потому что оно все равно не сохранится — с ним кончают и тот же день! Путник берет с собой в дорогу муку сорго или поджаренные кукурузные зерна, которые он по дороге разводит в воде и в таком виде ест.

Во все времена басото производили алкогольные напитки. Есть два сорта пива: очень хмельное — жоала и более слабое — летинг.

Сорговый солод бросают в кипящую воду и долго перемешивают круглой лопаткой. Когда смесь остывает, добавляют остаток старого пива, специально сохраненный для этой цели. Этот остаток и производит ферментацию. Потом напиток пропускают через сотканный из трав фильтр, чтобы удалить отруби. Скорее, это светлая каша, а не напиток. Там еще плавают мучные взвеси. Так приготовляют летинг (ежедневно, если урожай был обильным); он является основной пищей многих людей.

Жоала бродит дольше, оно гораздо крепче и пьянит. Его берегут для праздников.

У басото с давних пор были кузнецы, умевшие плавить железную руду, обычную в горах их страны. Они выделывали топоры, кирки, сельскохозяйственные инструменты. Мехи делали из кожаных мешков, как то, что я уже описал у мамбукушей.

Женщины изготовляют глиняную посуду, готовят калебасы, плетут маленькие корзинки; но плетение огромных корзин осталось обязанностью мужчин. Эти корзины используют для сбора урожая: самые большие служат тарой для десяти — двенадцати центнеров зерна. Они сплетены так плотно, что не пропускают дождь. Ни одни европейский сосуд не может их заменить.

Больше всего поражают среди плетеных изделий конические соломенные шляпы, ставшие национальной эмблемой и фигурирующие на государственном флаге Лесото.

Народ земледельцев

В начало пахоты бывает, что сам король Мошеш II отправляется на тракторе в поле… Это не показной поступок. Он ведет себя как хороший отец семейства, и все находят это совершенно нормальным. Конечно, не у всех его подданных есть трактора!

Обычно после сезона дождей соседи объединяются для пахоты. Выстроившись в ряд, локоть к локтю, напевая монотонную мелодию, они ритмично поднимают и опускают свои мотыги. Женщины приносят в поле легкое пиво, с помощью которого мужчины поддерживают бодрость и хорошее настроение. Вечером в деревне им подают более хмельной напиток.

Сев проводится между июлем и ноябрем. В течение периода вегетации прополками и перепашкой занимаются женщины. Когда зерно созревает, на женщин возлагается обязанность отгонять тучи воробьев.

Сняв урожай, мужчины на ровной площадке вблизи поля молотят палками колосья, потом женщины провеивают зерно.

Скот

Престиж каждого басото зависит от количества принадлежащего ему скота. Иметь скот, как можно больше голов скота — вот мечта любого из них.

В результате скота в стране гораздо больше, чем его могут прокормить существующие пастбища, поэтому животные здесь очень тощие. Практически пользы от них мало! Мясо не едят из бережливости. Коровы дают мало молока. Зато социологическая роль скота первостепенна: мы уже рассказали про сватовство; скот дарят вождям; штрафы также накладывают в головах скота.

Навоз, побочный продукт скотоводства, мог бы служить удобрением, если бы его не предназначали для других целой: на топливо, строительство хижин и обмазку стен.

На рассвете худые мальчишки лет пятнадцати и моложе выгоняют стадо из краалей и ведут ого на пастбища, следя, чтобы животные не потравили поля. Между животными и сторожами рождаются поистине дружеские отношения, Коровы позволяют ездить на себе верхом, вьючить груз. Когда-то даже организовывали гонки быков, которых дрессировали так, что они сами бежали к цели. Увидеть победу своего животного — настоящий триумф для молодого хозяина. Животные понимают смысл некоторых песен. криков или свистков. Однажды уланский отряд генерала Кэткарта захватил четыре сотни голов скота и увел их. Пастухи спрятались за скалами, боясь ружейных выстрелов, и подождали, пока похитители удалятся. Несколько мгновении спустя, услышав знакомый крик, стадо, сбивая с ног солдат, галопом вернулось к своим хозяевам…

Если рогатый скот имеет, скорее, символическую ценность, то лошади у басото занимают особое место. С середины XVIII века до 1880 года губернаторы Капской провинции ввозили великолепных жеребцов: арабских — из Пакистана и берберских — из Испании, потом чистокровных британских. Впоследствии порода ухудшилась. С течением времени в горах Лесото сформировалась порода, в совершенстве приспособленная к условиям местности. Скромные, выносливые, с твердой поступью басутолендские пони пользуются широкой известностью.

Подражая рысистым испытаниям, которые организовывали в своих лагерях англичане, каждый вождь хотел устроить свои бега. Зрители наблюдали за состязаниями тоже в седле, что делало скачки очень живописными.

Баранья шерсть — одни из главных продуктов экспорта. В Лесото разводят также свиней и коз.

Общественная жизнь в Лесото

Воззвание 12 марта 1868 года и договор в Аливаль Норс (февраль 1869 года) установили над страной британский протекторат. Высшую власть осуществляли представители королевы Виктории, но внутри страны вожди сохранили почти все свои прерогативы; и большинство народа полагало, что ничего не изменилось. В общих чертах этот режим сохранился в течение века; если и произошли небольшие изменения, демократизировавшие старые обычаи, то ввести их вынудило общественное мнение.

Достижение независимости — в октябре 1966 года — почти не повлекло видимых перемен. Правда, были проведены выборы (причем не обошлось без стычек между сторонниками разных кандидатов), парламент унаследовал законодательные функции прежнего верховного комиссара, приступили к работе министры-басото, но все это не принесло вреда племенным обычаям. Пока что многоступенчатая лестница вождей прочно держит власть в своих руках.

Самой маленькой деревушкой правит наследственный вождь — рамоцна («отец деревушки»), его также зовут морена («сеньор»), чтобы польстить ему. Он распределяет земли, оставшиеся в общественном владении, принимает решение о времени выгона скота на пастбище, дает задание о заготовке тростника и трав, необходимых для постройки хижин и оград, а также для изготовления корзин.

Он также першит правосудие, руководствуясь своим добрым желанием, обычаями и прецедентами. В случае тяжелого преступления у него есть право объявить себя некомпетентным и отослать судящихся к вождю более высокого ранга.

Итак, рамоцна милостиво исполняет обязанности мэра, мирового судьи, полицейского комиссара и сельского полицейского, вместе взятых…

Над ним стоит окружной вождь, зависящий в свою очередь от вождя провинции, непосредственно подчиненного великому вождю. В наши дни — это король, верховный морена.

Вождь окружен советниками, выбранными им самим, и товарищами, которые и образуют его двор. Все дела обсуждаются публично, на открытом воздухе, в лехота. Присутствующие мужчины слушают и безбоязненно высказывают свое мнение, руководствуясь пословицей: «Не ищут ссоры с человеком, который ошибается на собрании…» Никакого голосования нет. Когда все высказались, вождь удаляется и сообщает о своем решении, когда захочет.

Если речь идет о делах национальной важности, король созывает всеобщее собрание народа — «ницо». Сотни или тысячи мужчин собираются вокруг вождя, слушают его, желающие выражают свое мнение. Потом монарх решает.

Обязанности вождя не вознаграждаются, но вождь считает себя «отцом» своих подданных и ожидает от своих «детей» помощи в сельскохозяйственных работах. Поля вождя призваны прокормить его большую семью (особенно, если он многоженец) в многочисленных гостей, которых он принимает у себя от имени общины. Болев того, вождь удерживает долю от любого штрафа, налагаемого им, но избегает при этом излишеств, потому что ничто не помешает его недовольным подданным перейти в другое место, к более умеренному морена… Забота о сохранении популярности умеряет, стало быть, тенденцию к абсолютизму.

Политические вопросы, касающиеся жизненных интересов всего племени, возлагаются на администраторов основных территориальных подразделений. Между ними непрерывно ездят курьеры, которые держат их в курсе всех дел. Когда-то информацию передавали изустно, в наши дни известия пишут на бумаге.

Такая система правления явно обветшала, тем не менее она обеспечила длительным период мира. И все же два или три раза в конце прошлого века мятежи младших вождей принуждали великого вождя применять силу.

Литература и искусство

У басото нет пластических искусств. Они не делают ни масок, ни статуэток; единственными украшениями их жилищ служат декоративные линии, нарисованные на стенах, обмазанных глиной и навозом. А ведь у них есть перед глазами примеры для подражания: старинные бушменские фрески на скалах и в пещерах.

Способнее басото к музыке. Они используют любой слушай, чтобы потанцевать под монотонный аккомпанемент бесконечных песен. Но лучше всего выражают их душу сказители, а за последние сто лет и писатели. Многие рассказы и сказки, пословицы и поговорки басото даже напечатаны. Самые древние из этих текстов — «литоко» — эпические фрагменты о великих деяниях знаменитых вождей и их воинов. Некоторые литоко читают по вечерам на древнем языке старики, хотя и им далеко не все и тексте понятно. Фольклор басото содержит большое число элементов, достойных войти в сокровищницу человечества.

В XX веке появились настоящие писатели, которых печатают газеты и журналы Южной Африки. Самый известный из них Томас Мофоло. Он печатается с 1907 года; некоторые его романы переведены на европейские языки.

Наука и медицина

Как и другие африканские народы, басото обладают весьма обширными практическими знаниями о природе. Их словарь содержит сотни названий растений, а наблюдения привели басото к констатации сходства между многими растениями, получившими у них видовые имена. Многие люди глубоко знают лечебные свойства растений. Эти знания передаются в семьях знахарей от отца к сыну. Снадобья делают из корней, коры, листьев. Чтобы усилить крепость лекарств, в смесь добавляют всякого рода магические ингредиенты: толченых ящериц, насекомых или ракообразных, желчь животных, львиные экскременты… Эта странная рецептура удивительно напоминает французские рецепты XVII века! Но независимо от добавок целебная сила применяющихся снадобий несомненна.

Имеющие мрачный вид и сметную внешность, ловкие костоправы успешно лечат вывихи, переломы, нехронические болезни.

Обрезание

Каждый случай обрезания окружен тайной. Те, кто перенес, операцию, должны поклясться никогда не раскрывать другим людям никаких сведений о ней, следовательно, нельзя в точности узнать, как она происходит.

Когда в деревне наберется достаточное количество еще необрезанных мальчиков в возрасте от двенадцати до шестнадцати лот, для них устраивают лагерь — «мофато». После различных очищающих церемоний туда приводят детей. Их сопровождают несколько взрослых, которые под руководством знатока ритуала принимают участие в обряде инициации целиком.

Операцию делают в первый же вечер совершенно неожиданно для молодых людей, потому что правило молчания, действительное и для взрослых, оставляет мальчиков в полном неведении относительно того, что с ними произойдет. Они только знают, что должны страдать, и только те станут мужчинами, кто не шевельнется, не крикнет.

В течение последующих шести месяцев они проходят курс специального обучения и живут в спартанских условиях, чтобы закалиться. По любому поводу их секут до крови. Они ходят голыми и спят раздетыми на открытом воздухе. Им преподают традиции племени, генеалогию великих вождей, гимны древним героям, которые они должны уметь произнести без ошибки, несмотря на архаизм языка. Наконец, они получают уроки полового просвещения.

В перерывах устраивают физические тренировки, военные игры; юношей учат обращению со старинным оружием. Изнурительные переходы по горам чередуются с метанием дротиков, уроками владения топором, охотничьими упражнениями.

Пищу обычно приносят женщины из их родной деревни. Но во время поста юноши должны сами позаботиться о том, чтобы не умереть с голоду. Дозволены все средства при условии, что испытуемых не поймают: и вот они воруют кукурузу, кур, мелкий, а иногда и крупный скот. Но горе тому, кто позволит раскрыть себя или не выдержит, слушая жалобы потерпевших, — его жестоко побьют.

Не все выносит столь бесчеловечное обращение. Кое-кто сдается. Некоторые убегают; если их поймают, вождь лагеря имеет право убить их. Надо сказать, что в ваши дин народ склонен осуждать такие крайности. Случаи смерти менее выносливых исключительны. Однако общественное мнение все еще разрешает наказывать проходящего инициацию. Правосудие в такие дела не вмешивается.

Перед возвращением в деревню мальчики получают (или выбирают) новое имя. Перед тем как покинуть лагерь, они натираются с ног до головы жиром, им дают маленькую набедренную повязку и новый плащ, в который они закутываются. Потом посвященные вереницей отправляются в обратный путь. Оборачиваться им запрещено. Хижины и все, что служило им в течение шести месяцев, сжигаются воспитателями.

В деревне уже подготовлена встреча этих «новых мужчин», Лагерный вождь подводит их одного за другим, и они произносят свою первую речь: теперь они мужчины, они имеют право выступать публично. Новички называют свое новое имя и клянутся в верности вождям и традициям.

С этого момента они начинают взрослую жизнь, проводят свои дни в лехота и, пока еще скромно, вмешиваются в дискуссии. До свадьбы они остаются как бы личной гвардией вождя. Из их числа вождь выбирает своих вестников.

Большинство европейцев, особенно миссионеры, видят только жестокую сторону инициации. Действительно, часто она неизлечимо травмирует мальчиков. По басото приписывают этому обычаю важное значение. Это необходимо объяснить подробнее.

Человек, не прошедший мофато, обесценивается; ему почти невозможно жениться, он останется в изоляции. Наоборот, товарищи по выпуску образуют фалангу друзей. Их дружбу выковали совместно перенесенные испытания. В дни, когда беспрестанно свирепствовали войны, эти группировки посвященных составляли военные единицы, где каждый член слепо верил в своих братьев. Настоящий басото должен пройти через мофато.

Девушки тоже проходят в течение нескольких недель очень тяжелые испытания. В противоположность тому, что говорят плохо информированные люди, я узнал, что вырезание у них не проводится. Однако тайна их инициации («леболло») сохраняется еще строже, чем в случае мофато, настолько строго, что абсолютно невозможно описать ее детали.

КЛИН СВАЗИЛЕНДА

Свазиленд — совсем маленький клинышек! Но какой заметный: двести километров с севера на юг, сто двадцать пять километров с запада на восток, примыкающий с одном стороны к Мозамбику, с другой — к Южно-Африканской Республике. Живет в этой стране 375 тысяч человек.

Англичане позволили Свазиленду пользоваться весьма ограниченной независимостью, но в сентябре 1968 года эта страна получила полную свободу.

Несмотря на превратности своей судьбы, вопреки тяготам протектората Свазиленд сумел сохранить свои специфические особенности: древнюю династию, курьезный монархический строй, национальное самосознание, патриотизм. Наконец, сохранились характерные традиции и врожденная воля к непрерывному самосовершенствованию.

Эти соображения побудили нас отвести Свазиленду в этой книге место, явно несоразмерное его малой площади. Мы воспользуемся бесценным опытом миссис Хильды Купер, ныне профессора Калифорнийского университета, которая родилась в Родезии, специализировалась по антропологии в Иоганнесбурге, в Витватерсрандском университете, потом в университете Наталя и провела целых два года в Свазиленде.

Она любезно позволила мне изложить здесь содержание ее книги «Свази, южноафриканское королевство»[45] — итог ее многочисленных ранних работ. Из этой книги я позаимствовал все, что я напишу про Свазиленд. Поблагодарив этого выдающегося автора, я прошу извинить меня за ошибки в переводе или интерпретации, которые я невольно мог совершить.

Вот случай охватить под руководством ученого все аспекты — исторический, социальный и политический — жизни народа. И притом с такой строгостью, какой я самому себе, вообще говоря, не позволял, чтобы не увлечься и не сделать из книги этнологический трактат.

Пусть Свазиленд будет исключением! Тем более приятным, что даже мельчайшие подробности исследования Хильды Купер увлекательны.

Прекрасное убежище

Свази, по происхождению нгони, прибыли издалека на место своего теперешнего расселения, нашли его соответствующим своему вкусу и закрепились здесь.

Страна расположена в узком интервале между 26-м и 27-м градусами широты, уступами от 1000 до 1860 метров и пересечена с запада на восток тремя реками: Комати, Усуту, Мапуто. Неплохо орошаемая земля плодородна. В западной, самой возвышенной, части страны расположены богатые пастбища. В зимние месяцы туда устремляются из Трансвааля огромные стада. Центральная часть хорошо возделана. Покрытая зарослями песчанистая восточная часть годилась бы под обработку, не будь здесь нездорового климата и будь здесь побольше воды.

В стране разводят крупный рогатый скот, коз и немного лошадей; выращивают апельсины, грейпфруты, табак, кукурузу, хлопчатник.

Довольно значительны месторождения золота и асбеста в западных районах, антрацита — на прибрежной низменности[46].

Предвидели ли такие возможности свази, когда они пришли сюда? Как бы там ни было, они остались. Они легко покорили племена, обосновавшиеся здесь ранее, и, смешавшись с ними, так же как и с иммигрантами-зулусами, создали народ, полный решимости жить самостоятельно.

Двуглавая монархия

Этот очень редкий случай «двуглавой» власти стал одним из мотивов, побудивших нас подробнее описать Свазиленд.

Власть там разделена между королем и королевой-матерью. Он — «ингвеньяма» (лев). Она — «индловукати» (госпожа слониха). Два животных, которые в джунглях не дружат между собой!

Она славится своим «влиянием на выпадение осадков» — славную заботу Африки. Ее народ не считает дождь или засуху простыми природными явлениями: он верит, что так выражается удовлетворение или недовольство династических духов, на которых может воздействовать индловукати.

В противоположность владыкам других стран, которые, чтобы задобрить облака, полагаются на третьих лиц, королева-мать считает необходимым лично исполнять эту роль, представляющую к тому же один из лучших козырей монархии.

Монархия наследственна внутри гордого клана нкоси дламини. Свази утверждают, что у них было двадцать пять следовавших один за другим королей, но только восемь не вызывают споров. Первым достоверный правитель — Нгвана II (следовательно, до него был еще Нгвана I?). Он появился в конце шестнадцатого века — я несколько сомневаюсь в столь отдаленной датировке. Как бы там ни было, только его имя сохранилось в преданиях и упоминается во время ритуальных церемоний.

Неясная мечта увлекла его на юг и, заставив удалиться от побережья, направила к тому месту, где он основал новую родину. Каждый год паломники посещают его могилу в поэтичном месте на залесенной возвышенности.

Вознесение

Его внук Собхуза I сначала вел борьбу за пастбища с могущественным соседом Зидзе на клана ндванде. Он действовал последовательно. Дабы избежать прямого противоборства, он сначала отступил на север, к подножию гор Мдзимбе, которые и сегодня остаются центром королевского домена, вотчиной «настоящих свази», сердцем страны. Там он укрепил спою власть, покорив несколько мелких кланов нгони или сото, живших в этих местах до него, — предшественников. От них он набрался опыта традиционного «воздействия на дождь», военного искусства. Потом он затеял два крупных брачных маневра.

С одной стороны, он попросил руки дочери своего старого врага Зидзе, тотчас согласившегося на эту сделку. С другой — он послал двух своих дочерей в гарем зулусского вождя Чаки, обеспечив ого нейтралитет.

Когда, около 1830 года, Собхуза умер, он оставил королевство своему наследнику Мсвати, который сплотил страну и создал весьма эффективную для тогдашнего времени военную организацию. Оружие он получал из нынешней Южной Родезия. Его мощь привлекла под его покровительство окружающие племена: это были «пришедшие позднее» — третья категория населения свази. По большей части эти племена состояли из нгони, частично — из сото; совсем немного было среди них тонга.

Параллельно Мсвати, может быть легкомысленно, установил связи с англичанами и особенно с бурами, стада которых все чаще и чаще переходили границу Свазиленда, чтобы воспользоваться хорошими пастбищами. Задаренный скотом и товарами (Timeo Danaos et dona ferentes…[47]), он даже заключил пакт, имевший опасные последствия: практически Мсвати открыл свою страну белым, и в такой степени, что почти уступил ее им, сам того не ведая.

Зависимость

Царствование Мсвати окончилось около 1860 года. Его сын Лудонга был малолетним, и бабка принца, дочь Зидзе, на которой женился Собхуза I, стала регентшей вдвоем со сводным старшим братом маленького принца.

Внезапная и, как показалось, ненормальная смерть короля-ребенка вызвала волнения. Его сводного брата обвинили в том, что он приказал убрать мальчика, чтобы захватить его трон. В конце концов верхушка согласилась выдвинуть другого сироту из королевской фамилии — Мбандзени, оставив регентство матери Лудонги.

Узнав об этих событиях и последовавшем восстановлении династии, буры спешно послали четыреста человек на церемонию коронации… И сразу же после того, как церемония окончилась, буры заставили новое правительство ратифицировать кабальные соглашения, под их нажимом заключенные покойным Мсвати.

Свазиленд был крайне важен для буров. Он открывал им выход к океану, делая независимыми от англичан, отношения с которыми у буров постепенно обострялись. Англичане в свою очередь весьма хотели захватить Свазиленд, чтобы расширить свое господство на юге Африки.

Все это не предвещало ничего хорошего…

Вскоре Мбандзени поссорился с королевой-матерью. Отняв у нее власть, он принялся истреблять оппозицию. Буры и англичане ограничились протестами. Но положение Мбандзени было не из лучших, и он позвал на помощь типичного авантюриста того времени — оффи[48] Шепстона, которого назначил советником, национальным агентом и уполномочил вести переговоры с белыми.

Фактически оффи еще больше открыл двери в страну. Концессии, которые он предоставлял, стали формой мирного захвата. Однако король слепо верил ему, оставляя в его руках бразды правления, пока неожиданная, как и у его предшественника, смерть не унесла его в 1889 году.

В смерти Мбандзени заподозрили колдунов. Стало правилом, что после кончины монарха убивали подозрительных. И регентша уже потрясала мечом…

По на этот раз принцы воспротивились «чистке», которую регентша намеревалась провести за один день! Они находились под влиянием англо-бурских предупреждении. Объединившись, принцы свергли подстрекательницу и назначили новую королеву-мать — одну из вдов Мбандзени, известную своим умом Гвамиле Мдлули, сын которой, шестилетний Буну, должен был впоследствии стать королем.

Но соперница предупредила события. Начались беспорядки. Рассказы о зверствах, происходящих в Свазиленде, проникли через границу… На этот раз многочисленные белые поселенцы, беспокоясь за вложенные в Свазиленд капиталы, поняли необходимость установления стабильного правительства в этой стране.

Протекторат

Итак, в 1894 году они пришли к соглашению, даже не консультируясь со свази, что… провозгласят страну протекторатом Трансвааля.

Вскоре за этим последовало обложение жителей страны налогом с хижины. Им сказали, что они должны оплачивать вторжение белых…

Тогда возникло движение сопротивления. Страна разделилась на непреклонных и коллаборационистов. Когда ассамблея сторонников белых была перебита в столице Свазиленда, правительство Трансвааля решило привлечь к ответу малолетнего короля Буну, но тот укрылся у одного англичанина в Зулуленде и обвинил буров во всех своих несчастьях.

Отношения между бурами и англичанами ожесточались со дня на день, хотя их интересы в Свазиленде совпадали. Англичане в конце концов уладили дело, приговорив Буну к штрафу в 500 фунтов и вновь отправив его на свой пост, отныне ставший чисто номинальным. Независимость ушла в забвение.

В следующем году (1898) вспыхнула англо-бурская война, однако спали в нее по вмешивались. К тому же Буну умер, Гвамиле и младший брат умершего — Малунге взяли правление в свои руки, а одна из вдов, Ломана, была названа будущей королевой-матерью. Ломаву избрали потому, что она принадлежала к известному клану ндванде, откуда великий король Собхуза I некогда взял себе супругу. Ее сын Мона, который получил имя Собхузы II, правит и в наши дни… В момент, когда я пишу эти строки, ему семьдесят лет!

Волей неволей страна подчинилась британскому контролю, хотя и тягостному. После 1902 года административная машина удвоилась за счет маленького полицейского соединения, на которое возлагалась обязанность предупреждать волнения среди свази и собирать непопулярный налог.

В 1906 году страна перешла под власть верховного комиссара Южной Африки. А в 1907 году повое правительство Свазиленда было подчинено непосредственно резиденту-комиссару.

Было обнародовано следующее решение, не подлежавшее обжалованию: треть территории оставалась у свази, но две другие передавались белым, которые получили право в течение пяти лет заставить свази выселиться со своих участков.

Это решение вызвало только словесные дебаты! Впрочем, все оружие белые давно реквизировали. Когда король Мбандзени позволил своему другу и правой руке оффи населить Свазиленд множеством англо-буров, он надеялся получить взамен прибыль от их хозяйств и спекульнуть на этом. Он уговаривал себя, что традиционная система не будет нарушена. Ссылаясь на факты, Гвамило и Малунге, большие реалисты, перестали питать иллюзии; констатировав, что секрет силы оккупантов заключался в образовании, они решили распространить в своем лагере эту силу.

Гвамиле учредила школьный налог. Дети знатных семейств получали образованно у преподавателя-зулуса. И будущий король маленький Собхуза II занял место среди его учеников. Потом воспитание наследника доверили южноафриканским миссионерам, которые занимались с королем, пока тому не исполнился двадцать один год.

Тогда Гвамиле в напыщенном письме объявила резиденту-комиссару, что молодой монарх полностью созрел для задач верховного вождя свази.

Вступив на престол, Собхуза II принялся оспаривать концессии, противозаконно предоставленные белым. Колониальный суд отказал ему, и он в 1922 году отправился защищать свое дело в Лондон. Конечно же, ему не удалось выиграть спор! Но он произвел хорошее впечатление на англичан, что равнялось успеху. Пирровыми зовем мы победы, когда, выигрывая, теряют. Он же выиграл, потерпев поражение — остались надежды на будущее…

Небанальный социальный кодекс

Мы видели, что с точки зрения этнической свази делятся на «настоящих», «предшественников» и «пришедших позднее». С точки же зрения иерархической они образуют четыре группы.

Высший клан составляют нкоси дламини — колыбель королевского рода, хранилище драгоценной наследственной крови. Вторую группу составляют кланы, поставляющие королеву-мать. Третью — тот, откуда выходят различные официальные лица. Четвертую… все остальные. И это разделение возникло в глубине времен!

Но наибольшая оригинальность общества свази состоит в его матримониальных законах.

Ни один мужчина не имеет права жениться в своем собственном клане, кроме короля, если такова будет его воля. И в то время как аристократии у многих народов банту не запрещено кровосмешение в буквальном смысле слова, здесь такую возможность одновременно предупреждает и порицает трогательная священная песня на ежегодном великом королевском празднике.

Всякая избранница владыки, взятая среди его родни, не может претендовать на титул первой жены. А ее отец будет исключен ipsofacto[49] из нкоси дламини: он должен будет организовать свой собственный подклан. Эта мера ограничивает численный состав высшего класса и сохраняет его элитный характер.

Экзогамия, как общее правило, обеспечивает обновление крови и умножает социальные связи. Ее рекомендуют самому монарху, несмотря на исключительные льготы, которые, как мы увидим, ему предоставлены, потому что это хорошее средство расширить свое влияние, свой блеск и тем самым лучше представлять всю нацию.

Как и у большинства банту, претендент предлагает своим будущим теще и тестю скот. Это — лобола. Мелкий собственник доходит до дюжины голов, принц — до шестидесяти, а король — до нескольких сот в обмен на ручку хорошенькой девушки…

Однако в Свазнленде лобола нисколько не приравнивается к покупке жены: она означает приобретение права отцовства и освящает надежду основать семью. Это гораздо более возвышенное значение свадебного подарка.

Некоторые коренные африканцы вовсе не верят в родительскую роль супруга; они считают, что ребенок рождается в результате непорочного зачатия… У свази мужчина путем лоболы торжественно освящает свои отцовские обязанности. Если по какой-либо причине, в частности из-за нехватки средств, отец не может дать скот, ребенок, который от него родится, становится собственностью семьи тестя, а жена такого человека снова выходит замуж.

Бедняга избежит этой двойной экспроприации только в том случае, если соберет с запозданием лоболу, — тогда он сможет законным образом получить обратно малыша… с женой или без нее, если он больше ею не дорожит! Он становится, таким образом, «полным отцом» своего ребенка, и этот ребенок считается принадлежащим к отцовскому клану.

Если незамужняя девушка забеременеет «по недосмотру», она должна раскрыть имя своего любовника, которого ставят перед таким же выбором: либо уладить положение накладным платежом, либо отказаться от всех прав на ребенка.

Случается, но редко, что внебрачный ребенок, достигнув зрелости, сам выплачивает лоболу, которую не выплатили матери при его рождении. Мы видим в этом желание искупить прошлое и создать себе восходящую линию.

Если замужняя женщина нарушит супружескую верность и забеременеет, она обязана в этом сознаться, иначе ей суждены болезненные роды или смерть. Искренность в наши дни почти безопасна, но когда-то смертная казнь наказывала обоих партнеров преступной любви.

Перейдем теперь к обычным союзам, и прежде всего к сватовству.

Оно сопровождается комическими сценами: девушка притворяется безутешной, ее будто бы принуждают, она зовет на помощь братьев, которые и ведут ее в новую семью. Эта новая родня настаивает… Наконец красотка сдается. Немного позднее тонкий слой красной глины на ее лице объявляет, что вскоре она потеряет девственность. А парень, которого сажают возле нее, свидетельствует, что у нее будет потомство.

Никогда первая по времени супруга не бывает первой по титулу. Для этого ранга важны лишь социальные соображения: происхождение, качество родственников. Например, сестра короля или принца имеет преимущество перед соперницами.

Большинство браков происходит по сделкам — не без того, правда, чтобы позаботиться о взаимных склонностях молодых людей. Но пылкие девушки, которые слушают только голос чувства, торопятся к своим адонисам и пренебрегают предварительным согласием своей семьи! Такую любовь выравнивает хорошая лобола, но, если семье вздыхательницы в этом отказывают, все кончается сладкой грезой..

Разве не менее сложно жениться в Париже или Лондоне?

Розовая пора после возмужания

Обрезание мальчиков после царствования короля-воина Мсвати больше во применяется, так как обрезанию приписывали рост смертности в эпоху, когда число солдат имело больше значении, чем неукоснительное соблюдение обычая. Только периодически перед монархом производят коллективное обрезание символического характера. А для девочек вообще по предусмотрено никакой специальной инициации.

Тем более достижение половой зрелости не дает повода для церемоний. Но оно начинает странное «розовое время»…

В этот период всякое любовное познание, порой приводящее к рождению семьи, сразу становится дозволенным для молодежи обоего пола. До тех нор о подростках заботились мало: девочки держались за материнские юбки, мальчишки бегали под ногами отцов. Теперь все позволено, но при одном строгом условии: не делать непоправимого.

Мальчики могут продолжать забавляться, пока их возрастная группа не получит королевского разрешения, почти приказа, жениться. Они, впрочем, принимают это бремя без большого сожаления, хорошо зная, что, только основав собственный домашний очаг, они получат право на все мужские привилегии.

В случае споров

Кодекс законов и суды свази уже сами по себе не очень простые, иногда сверх того подвергались влиянию правосудия белых. Люди могли выбирать, куда им лучше обратиться! Комичный случай произошел в 1936 году с одной девицей, которую трудно было смутить…

До брака у нее был любовник, к которому она в поспешила вернуться, потому что семейная жизнь очень быстро ей разонравилась. Прошло около двадцати лет. Неожиданно старый супруг обвинил незаконную чету перед судом вождя Ндебанкулу. Он потребовал или возвращения лоболы, которую он когда-то дал за неверную, или возвращения жены.

Любовник, тоже уже старый, думал увернуться от удара, сам предложив лоболу семье своей дамы сердца. Семья ему вежливо отказала: она не могла получить две лоболы… и потом, если бы она приняла этот подарок, она как бы скрыто ратифицировала развод — решение крайнее, принимаемое лишь в исключительных случаях.

Пройдоха предложил тогда свой скот мужу, надеясь от него откупиться. Новая неудача!

Он знал, чти от незаконной связи родилась дочь, и она приближается к брачному возрасту. Теперь он задумал подождать этот момент, чтобы предъявить иск матери, а особенно девушке, свадьба которой ему могла принести лоболу, хотя он фактически не был ее отцом.

Так как выхода из создавшегося положении не было, обвиняемые перенесли дебаты в суд белых. Там мужу отказали в иске под предлогом «гнусной проделки».

Он поспешно вернулся к вождю Ндебанкулу, который вынес приговор в его пользу. Более того, на этот раз обманутый муж получил право выдать замуж свою побочную дочь и получить скот, который подарит жених! Это было то, чего он и добивался!

Как смаковали в народе живописные подробности этой истории, терпение противников, их хитрость и упорство!

Суд под председательством короля является высшей инстанцией. Кражи, клевета, прелюбодеяния, ссоры из-за земельных участков просто подлежат штрафу, который целиком присуждается в пользу потерпевшей стороны. Если пролилась кровь, король, олицетворяя нацию, принимает возмещение убытков. Убийства и акты колдовства влекут за собой смертную казнь, подлежащую исполнению немедленно.

Но все больше и больше европейское законодательство противостоит традиционному и порой оказывает на него свое влияние. Произошло некоторое разделение дел между одним и другим. Но не без тайной мысли свази отказываются a priori признавать случаи нарушений в уплате налога и споров между туземными слугами и белыми чиновниками. Англичане вынуждены устраивать процессы по делам, касающимся этих последствий оккупации.

Уточним, что никогда не было процессов по делам о рабстве, потому что рабства давно не существует. Оно было уничтожено в стране задолго до прибытия белых.

И закончим, как начали, забавной историей об одной увертке в кодексе законов.

Около 1935 года королевский декрет мобилизовал всех холостяков на военную службу. Те проворно женились или сделали матерями своих подружек, думая таким образом избежать набора. На них посыпались штрафы. Однако среди них были христиане, которые попросили поддержки реформатских миссий. И им удалось создать оппозицию. Они осмелились назвать декрет вмешательством властей в их личную жизнь!

Переносные хижины

и большая хижина королевы-матери

Окруженная изгородью конюшня под открытым небом занимает центр обитаемой площади. И насколько возможно вход в нее ведет со стороны восходящего солнца — с востока.

Хранилища с зерном находятся внутри скотного двора, под рукой у главы семьи, чтобы он мог в случае необходимости снабдить провизией своих супруг.

Хижины свази выпуклые, без окон, с одной-единственной низкой дверью вровень с почвой; они построены из тонких изогнутых ветвей. Хижины очень легки и удобны для транспортировки на руках в случае изменения места жительства их хозяев. Тогда кажется, что хижины передвигаются на нескольких парах ног, движущихся под ними, словно лапки жука. Похоже, что хижины «гуляют»…

Такое переселение происходит обычно после смерти главы семьи. Вслед за погребением отца на пороге крааля выбирают поблизости повое место жительства, а старое засевают сельскохозяйственными культурами.

Большая хижина бабушки («индлункулу») или хижина ее заместительницы, если бабушка покинула уже этот мир, окружена плетнем. Посвященные предкам шкуры животных украшают интерьер хижины. Это почетное место, где живет отец, где он принимает родственников, угощает их пивом. Здесь благоговейно хранят предметы, обладающие ценными свойствами. К этим реликвиям не могут приближаться лица в состоянии «нечистости»: носящие траур, беременные женщины или взрослые, только что имевшие половые сношения.

Жены обычного ранга должны обходить большую хижину, но их дети и дети их невесток, облагороженные кровью отца или его братьев, свободно входят туда и даже проводят там ночь. В самом деле, самые маленькие спят у бабки. Девочки-подростки спят с матерями, а мальчики — в шалашах, которые они строят сами, следуя своему вдохновению (я видел подобный же обычай в племенах мамбукушей в Калахари).

Женщины после испытательного срока у свекрови получают свои личные хижины. Тростниковые ширмы охраняют их от нескромных взглядов. Женщины живут недалеко одна от другой со своими малышами. Их господин и хозяин приглашает жен по очереди в специально для него выделенную на женской территории хижину, чтобы исполнить свой супружеский долг.

В столице другие масштабы. Великолепная большая хижина — резиденция королевы-матери — постоянно поддерживается в порядке. Огромный купол хижины опирается на ритуально обработанные деревянные столбы. В стенах у входа сделаны дыры, через которые во время торжеств король прежде раздавал почетные плевки. В этой хижине король при поддержке матери просит у предков благополучия своих подданных, здесь же они совершают обряд призывания дождя. Династические реликвии тщательно убраны в футляры из плетеной тесьмы.

Супруги монарха живут группами во многих районах Свазиленда. И принцы в определенной мере подражают этой привычке: Ндебанкулу, например, разместил своих супруг — а их было только десять — в трех различных местах. Число жен Собхузы II вынудило его смотреть дальше. В 1935 году было сорок королев, а в 1961 их стало на восемь больше. Конечно, у короля свои удовольствия в любви, потому что он волен остановить свой выбор на любой молодой девушке при условии, что она не просватана. Если девушки хотят уклониться, то почему они не прибегают к той же хитрости, что холостяки-белобилетники при наборе 1935 года?

Маленький столичный гарем короля занимает место за общей оградой, где к каждой из этих дам ведет отдельная тропинка. Хотя жилища раздельные, некоторые старые супруги охотно делят свой кров с молодыми; это их развлекает!

Стражник скрывается поблизости. Без сомнения, его возмутило бы, если бы ему сказали, что он выполняет обязанности евнуха…

У короля есть свой собственный дом, в котором он принимает по ночам местных красоток. Он не живет в этом доме непрерывно. С тех пор как король женится в десятый раз, он покидает сень королевы-матери и устраивает свои резиденции там, где ему понравится.

Вокруг большой хижины и гарема концентрически расположены жилища знатных людей, а позади — дома простого народа.

Внешний вид жилищ Свазиленда, образ жизни людей могли частично измениться после стольких лет контактов с европейцами, особенно в больших центрах. Но глубинная структура остается нетронутой. Именно эти многочисленные естественные неизменные обычаи и надо описать, пока прогресс неизбежно не поглотит все следы прошлого…

Границы королевской власти

Древняя королевская власть не уступила под медленным давлением британской администрации, по меньшей мере она сохранила свои особенности.

По привычке королю продолжают давать имена: Лев, Солнце, Млечный Путь, Препятствие Врагам. А королеве-матери — Слониха, Земля, Красота, Мать Всех и т. д.

Королева-мать по-прежнему носит корону из темного дерева, украшенную розовым пером фламинго — птицы дождя. леопардовую шкуру и кожаные мешочки, содержащие королевские лекарства; эти мешочки привязываются к запястьям и лодыжкам.

Считается, что здоровье короля обеспечивает всеобщее благополучие. Король скрупулезно продолжает выполнять традиционные запреты: не смотреть на покойника, не прикасаться к трупу, но касаться молил или лиц, носящих траур. И народ по-прежнему празднует основные события его жизни: рождение, вступление на престол, свадьбы.

Когда король умрет, он будет единственным свази, кого набальзамируют но очень старым рецептам, применяющимся только в клане дламини. И его останки будут покоиться в том место, которое заняли его предки.

Вся законодательная, исполнительная, политическая власть теоретически возложена на короля и королеву-мать. По внушительная иерархия сановников сводит участие монарха в государственных делах к простой формальности; сановники заседают в совете, сдерживают в необходимых случаях реакцию народа, пресекают всякие попытки установления тирании. Нет нужды, как это случалось у зулусов и других воинственных народов, прерывать убийством род правителя, который чрезмерно расширил свои функции: свази достаточно эффективно держали династию в удилах, чтобы прибегать к таким крайним средствам. Равновесие достигалось почти всегда. В военном отношении также нечего бояться импульсивных движений короля: он может считаться номинальным главой войска, по столичным гарнизоном распоряжается специальный военный вождь.

Участие королевы-матери в управлении государством также является гарантией равновесия. Если король председательствует в верховном суде и может осуждать на смерть, то королева-мать вершит в своей большой хижине другой суд, где можно добиваться милосердия. Когда совершают моление о дожде, королева присутствует на нем. Она храпит священные реликвии и ингредиенты тайных снадобий, дающие властителю его сан. Она ловко расширяет свою популярность. Когда-то они делили ответственность между собой. В наши дни король обычно не выходит за пределы административных вопросов, она — ритуальных. Конфликт между ними стал бы угрозой национальной безопасности. Но конституция предотвратила возможную опасность. Чтобы королеве-матери не пришла идея устранить силой царствующего короля и заменить его одним из более податливых братьев, установлено, что «брат по крови не может быть наследником» — радикальное отличие от обычаев остальных народов банту. Кроме того, королева-мать не имеет права рожать «более одного ребенка мужского пола». А после смерти своего мужа она окончательно отказывается от любовных радостей.

Приняли еще одну предосторожность, чтобы предотвратить преступные намерения честолюбивых молодых принцев. В конституции сказано, что «никто не будет по рождению наследником престола». Назначение будущего короля происходит только после того, как освободится трон. Таким образом, не будучи уверен, никто не попытается ускорить получение наследства.

Разделение резиденций двух правителей само по себе уменьшает возможность трений. Как только король, женившись в десятый раз, переносит свою квартиру подальше от столицы, королева-мать часто по нескольку недель ожидает его визита. Сообщаясь через курьеров, они вынуждены смягчать в посланиях выражения. А многие из связных проявляют себя, кроме того, хорошими дипломатами.

Если король умирает раньше матери, она принимает на себя заботу и честь воспитать нового монарха и сохраняет бразды правления до его совершеннолетия. Поговорка свази иллюстрирует это счастливое продление ее роли: «Тыква продолжает расти и тогда, когда плод созреет…» Хотя сравнение правительницы с тыквой могло бы показаться дерзким!

Именно поэтому столь важен и так кропотливо обсуждается выбор королевы-матери. Иное случилось с Собхузой, рекордсменом по длительности правления, когда в 1942 году королева-мать умерла. Когда кончился траур, пост королевы-матери достался сестре умершей, которая также была супругой отца Собхузы. Она в свою очередь испустила дух, тогда как здоровье Собхузы оставалось цветущим. Тогда сановники решились выдвинуть в правительницы самую старую из собственных жен короля, обосновав это после долгой дискуссии тем, что она происходит из того же самого клана, что и две последние почившие королевы-матери. И ее назвали королевой-матерью, хотя она вышла из гарема живущего короля… с которым, как стало известно, она сразу же после избрания прекратила интимные связи.

Когда король вершит дела правления, за ним наблюдают, но в то же время он надежно защищен. Главные его соперники назначаются губернаторами провинций на значительное расстояние от королевской резиденции — мера, которая уменьшает риск заговора и не шокирует, потому что она вполне конституционна.

Фаланга братьев по крови, или «тинсила», призвана прежде всего защитить короля от возможных соперников, но в особенности от врагов, когда они есть! Двое первых в «тинсиле» — королевские сверстники, которые женятся в то же время, что и он. Они получили насечки, куда им влили несколько капель королевской крови, смешанной с магическими веществами: эта операция превратила их в «близнецов» короля. Самому королю сделали идентичное переливание их крови. Народ их троих называет отцами.

«Индвуна», или советников, не набирают из среды королевских родственников. Премьер-министр, или великий индвуна, обычно устраивает свою резиденцию в столице; его функции постепенно превращаются в наследственные. Ему разрешено есть с блюда своего господина, но брать жену из королевского клана запрещено. Он беспристрастен — часто бывает, что он поддерживает королеву-мать против короля.

Последнюю группу официальных лиц составляют «тиньянгa» — знатоки обрядов.

Все эти высокие чиновники не получают никакой оплаты. Их избирают пожизненно и сменяют только тогда, когда обнаружат какие-либо серьезные недостатки; пьянство, глупость, слабохарактерность таковыми не считаются.

В стране постоянно действуют два традиционных совета, в которых заседают принцы, в равной мере контролирующие действия правительства и руководящие им.

Внутренний совет, или «ликоко», собирается нерегулярно; народ не знает его состава.

«Либандла-лака-нгване», или Совет народа нгване, более открытый, более представительный. В нем участвуют все вожди, вся знать. Он заседает в столице, на площади, где торгуют скотом. Оратор из ликоко открывает заседание, потом любой может взять слово.

Повседневная жизнь в Свазиленде

Мне вспоминается, как однажды, в октябре, я пересекал север Свазиленда, возвращаясь из Лоренсу-Маркиша в Иоганнесбург. Заходящее солнце рассыпало свое золото в травянистых холмах. Прошло уже несколько ливней, и робкое зеленое руно покрывало красную землю, однако по полностью скрывая ее цвет.

Внезапно я остановился на меже, конечно, не ради самого поля, а из-за задержавшихся там женщин. В темно-бордовых одеждах, с волосами, склеенными глиной, они тоже на мгновение приостановили свои движения, чтобы взглянуть на меня.

У меня было впечатление, что и их слегка расширенных зрачках я вижу направленный на меня взгляд древнего и благородного народа. Осунувшиеся лица выдавали усталость. Но поразительная энергия исходила от этих лиц.

Потом, словно мой приход напомнил им о времени, они собрали свои орудия и цепочкой удалились. Они шли на другие работы, не менее тягостные, — к домашнему очагу, где их ожидали мужья и дети, и рабству, но и к величию своей судьбы.

Испокон веков крестьяне-свази занимаются земледелием и скотоводством, но никогда их скот не использовался дли транспорта, что отличает их от других банту.

Жизнь в деревнях регулируется смелой сезонов. Перед сентябрьскими ливнями женщины берутся за мотыги и засевают маленькие террасы по берегам рек. После обильных ливней она присоединяются к мужчинам для работ на больших полях, которые обрабатывают плугом на быках. Именно плуг вынуждает мужской пол засучить рукава! Дело в том, что в плуг запрягают быков, а быки считаются запретными для женщин.

С ноября по январь непрерывные дожди вынуждают устраивать «мокрый антракт». Потом, с февраля по март, женщины собирают кукурузу. Наконец, с апреля по июль наступает затишье в сельскохозяйственных работах.

Соседи и родственники обмениваются визитами. Мужчины встречаются, угощают друг друга пивом, спорят о чем попало и идут ко двору вождя.

В это время ремонтируют или заново перестраивают хижины. Охота привлекает к себе немало поклонников. Появляются и сборщики налогов, надеясь застать свои жертвы дома. Тогда охотники медлят с возвращением, а те, кто не охотится, пускаются наутек, как можно дальше от дома, при случае идут работать в хозяйства белых.

Ненадежные средства существования почти не предохраняют от недоедания на стыке старого и нового урожая. Несмотря на это, некоторые продукты питания остаются запретными: рыба — для всех, яйца — для женщин. В нормальное время повседневный стол состоит из кукурузы, скудных порций молока и мяса. Дополнительное питание составляют дикие плоды, мягкие корни в даже насекомые.

Разделка говяжьей туши — почти торжественная операция. Каждый из кусков туши имеет специального адресата в зависимости от возраста, пола и общественного положения человека. Выбора нет — каждый берет то, что ому причитается. И этот исключительный праздник длится порой несколько дней. Пиршество заканчивается знаменитым блюдом — красным пирогом; его пекут из муки, заправленной сырой бычьей кровью.

Хозяйственные работы разделены между мужчинами и женщинами. Первые обрабатывают землю, строят дома, доят коров (опять же вследствие своего исключительного права касаться скота), сшивают дубленые кожи, делают из них щиты. Вторые работают мотыгами в поле, вьют веревки, плетут маты и корзины, изготовляют большую часть (украшенной красивыми симметричными рисунками) гончарной посуды и варят пиво.

Ясно, что монополия на плуг, на охоту и способность участвовать в потенциальных войнах обеспечивают мужчинам превосходство, которое они всячески выказывают.

Аристократы в принципе по работают. За их имениями следят мелкие вожди, устроившиеся поближе к ним. Но благородные женщины должны по меньшей мере показываться на полях и делать вид, что они работают в сельском хозяйстве.

Конечно же, есть специализированные профессии: резчики по дереву, кузнецы. Самые важные ремесла — кузнечное и железолитейное (руду добывают западнее Мбабане). Опытные мастера изготовляют мотыги, ножи, наконечники стрел и копий.

Кустарный меднолитейный промысел постепенно исчезает. Когда-то он поставлял браслеты, включая сюда и те, что являются знаками королевского достоинства, и прекрасные латунные бусины, украшающие рубашки десяти первых супруг владыки.

Гончары изготовляют блюда, миски и разные сосуды.

Сверхъестественное

Свази отводят сверхъестественному важное место в своей жизни. В первую очередь их волнует влияние солнца, которое считают олицетворением мужской силы, и луны — олицетворения женской силы (от которой зависит плодородие). Радуга ассоциируется с весенним ростом. Большинство ритуальных церемоний выполняется с учетом положения луны и солнца. Считается, что духи более активны в сумерках или в темноте.

Главную роль в суевериях свази играют «эмадотли» — духи предков. Поэтому очень заботливо почитают их души, как и их тела. И начинают с почитания тела в момент кончины.

Когда умирает мужчина, протокол строг. Его супруги бреют свою шевелюру и на три года одеваются в черное. У вдовца нет такой обязанности, если он теряет одну из своих жен, скромную могилу которой роют на окраине поселения.

Говорят, что ушедшие вдаль души возвращаются к своим семьям во время праздника окончания траура по ним. В их протекции не сомневаются. Согласно поверью, души умерших проявляют себя, посылая змей, хотя и не перевоплощаются в этих пресмыкающихся. Например, ужасная мамба, по поверью, — посланник умерших королей. Змеи-посланца не надо бояться: она мирно заползает под хижину. Но если змея быстро выползает обратно — это расценивается как плохое предзнаменование…

Предки снисходительны. Они наказывают скупость, нарушение супружеской верности, честолюбие, но никогда не убивают. Внезапная смерть приписывается действию злых колдунов или колдуний. Напротив, естественная неотвратимая смерть, конец каждого является результатом воздействия Самого Великого, Первого Существа, которое туманно называют Великий Предок, не удостаивая имени бога. В молитвах его обходят молчанием, а просьбы адресуют только семейным предкам.

По широко распространенному мифу, вечную жизнь олицетворяет собой хамелеон, а ящерица — вестник смерти. Когда хамелеон останавливается по дороге, чтобы полакомиться ягодами, и ящерица его обгоняет… тогда обрывается чья-нибудь жизнь.

Духов чаще всего призывают при каких-либо несчастьях или в случае смерти. Жрецов у свази нет; семьи, желающие вступить в контакт с умершим (свази считают, что умершие испытывают голод!), кладут в сумерках пищу в специальном углу хижины. Эта пища предназначена духу умершего. Потом оплакивают мертвеца. Глава общины фамильярно разговаривает с ним, как если бы мертвец еще был жив. Иногда ему даже посвящают песню. От духа ждут согласия, прежде чем что-либо предпринять.

Незадолго до наступления дождей скот ведут к царским могилам — в рощи, «где, словно шелест, слышны голоса сверху и ползание змей». Змеи эти оберегаются великими вождями, живущими по соседству. В этих рощах специально обученные ораторы беседуют с духами о положении в стране и просят их благосклонности.

Часть приведенного к могилам стада приносят в жертву. Остальные животные возвращаются домой в полнолуние, и все сидят притихшие под навесами, тогда как король и его мать принимают возвращающихся путников со стадом. Наконец, следует общая песня о процветании королевства.

На следующий день пригнанный скот убивают. Каждое животное посвящают определенному духу. После этого начинается священный праздник.

Лекари и кудесники

Первые — только более или менее проверенные практики. Вторые — артисты.

Все свази более или менее знают целебные свойства растений.

Лекари получили свои знания по наследству. Они прибегают к материальным лекарствам охотнее, чем к красивым словам. Они рекомендуют ингаляцию, слабительное и… готовят магические напитки. Лекари таскают с собой небольшой арсенал мешочков, тыквенных бутылок, амулетов. Лекари у свази пользуются подлинным уважением, так как считается, что их дар врожденный.

Все прочие — кудесники, «избранные духами» ввиду особой их одержимости. Внешним проявлением их призвания были либо неизлечимая лихорадка (по поверью, сверхъестественного происхождения), либо другие расстройства.

Кудесник, отправляясь в путь, лишает себя пищи и сна — у него появляются ужасные грозы, видения змей и безбрежных рек… Напичканные искусно составленной гаммой снадобий, они недолго ждут состояния, в котором могут «услышать голос духа-проводника».

Вопреки авторитету кудесников простой смертный не слишком стремится приобщиться к этой касте! Он предпочитает жить нормальной жизнью.

Несмотря на сравнительное социальное безличие женщин, среди них встречаются лекари и ворожеи. Очень мало женщин может быть лекарями, потому что ученичество в этой профессии требует легкости передвижения для изучения и сбора растений, а слабый пол свободой передвижения не пользуется, он раб хозяйственных забот. Зато ворожей хватает! Они «сообщаются с духами» в тиши своих хижин. И часто мужья, хотят они этого или нет, вынуждены «слушать голоса духов»…

С некоторого времени у свази возросло число всевозможных кудесников, что является следствием связей с племенами сото и тонга. Кости, раковины, странные бусинки, «говорящие калебасы» — великое средство чревовещателей, кастаньеты сопутствуют магическим обрядам.

Эти люди не останавливаются перед испытанием ядом. Подозреваемому в пагубном влиянии дают выпить яд. Якобы невиновного яд не трогает, а виновного стошнит, и он сознается.

Гвоздь сезона — ежегодный праздник королевской власти

Это инквала, собирающая весь народ. Центральный персонаж этого праздника — сам король.

Если король не достиг совершеннолетия, то размах празднеств уменьшается. Праздник достигает самого ошеломляющего блеска только в правление монарха, наделенного полной властью и восседающего рядом с первой по титулу супругой.

На праздник вызывают особых служителем культа, которых величают «люди моря». Они прибывают заранее, чтобы заняться основными приготовлениями. Один из них пойдут в леса, другие — на побережье океана или вдоль рек и соберут «воду всего мира» и священные растения, способные очистить короля.

Инквалу открывает трехдневное празднество, которое оканчивается в период летнего солнцестояния, когда исчезает луна. Потом идет главное празднество. Наконец, заключительная шестидневка. Общая продолжительность праздника — три недели.

Праздник устраивают на столичной площади, где торгуют скотом, но главные обряды совершаются тайно в королевском святилище. Танцы начинают, выстроившись полумесяцем. Потом, на закате солнца и ночью, танцоры смыкаются в круг, который символизирует полную луну. Этот танец завершается призывом луны. Величественная песня рассказывает историю королевства, славит короля и его подданных. Внезапно вожак приказывает замолчать. Король выплевывает какое-то снадобье сначала на восток, потом на запад. А толпа кричит: «Он его заколол!» Это значит — король победил.

Тогда начинается новая песня, превозносящая короля под именами Бык, Лев, Необъяснимый, Великая Гора… День спустя та же самая программа. На этом малая инквала окончена.

Тем временем в королевской резиденции суетятся вокруг костюмов, которые берегут для большой инквалы.

В великий первый день, с восходом зарождающейся луны группа молодых «чистых» — неженатых — воинов обрубает ветки «магического» древа и украшает королевское святилище снаружи гирляндами (по поверью, листья сразу же увянут, если их коснутся «нечистые»).

Вернувшись утром второго дня к святилищу, они встречают у этой зеленой короны столпившихся советников. И воздух ласковым дуновением дышит на ограду, скрывающую сосредоточенного владыку.

Главное событие третьего дня — смерть быка. Король убивает своим посохом избранное животное, совершенно черное, которое молодые «чистые» вталкивают в святилище. Часть скелета быка служит для изготовления таинственных династических ингредиентов, остальное предлагают предкам. Смерть быка должна помочь владыке собрать всю его силу накануне решающего дня.

Утром последнего дня, наевшись освященной нищи, король является народу в ужасающем виде, утверждая свое превосходство, свою победу над принцами-соперниками. Темой дня являются воспоминания о феодальных войнах. Под эскортом своей матери и чиновником король вступает в самую гущу толпы, поющей и танцующей под палящими лучами солнца танец инквалу.

Король удаляется в сумерках, чтобы вновь появиться в необычном костюме из шкур диких животных, к которым прицеплены зеленые травы. Все его тело умащено червой мазью. К нему один за другим приближаются принцы. Они упрашивают короля вернуться в святилище. После этого следуют новые песни и танцы.

Члены клана дламини и иностранцы (они должны изображать врагов) отходит в сторону. Король остается, окруженный своим народом и своими лояльными сторонниками. Нервное напряжение растет.

Войдя в высшую степень транса, король размахивает бутылочной тыквой — северной тыквой, напоминающей о том, что свази пришли с севера. Он кладет ее на щит, который держит горизонтально один из его сверстников. Демонстрируя свое могущество, он объявляет о наступлении Нового года, призывая народ счастливо прожить его.

Потом вожди уединяются, сохраняя лица вымазанными черной краской, а тела — жиром. Люди отказываются от сексуальных удовольствий, омовений, развлечений. Над столицей воцаряется молчание. Песни инквалы прерываются.

В последний день третьей недели окрашенные краской вожди умываются и увлажняют кожу различными составами, придающими коже блеск. Сжигается все, что использовалось в церемониях. Король факелом из ветвей лиственного дерева зажигает костер, вокруг которого он прогуливается полуголый, орошая пламя священной водой.

В полдень король и его подданные одеваются в специальные одежды и возвращаются на сцену для заключительного акта.

Песни и пляски уже не такие патетические, как раньше. В них выражена надежда на дождь, на милость предков. Если этого чуда не происходит, год может оказаться плохим…

На празднике инквалы воинам запрещается носить оружие: дротики, палки и даже щиты. Власти боятся, что возбуждение или спор приведут к какому-либо инциденту. В старые времена вожди пользовались чрезмерным возбуждением народа, вызванным инквалой, чтобы объявить войну соседнему племени…

Сколько всего уже унес ветер! Как много в этих строчках отражает скорее предшествующую эпоху, чем живую современность.

Но не все в Свазиленде изменилось. Многое из описанного еще существует с разными нюансами!

К главе 5

Рис. 43

Мальчик из Лесото

Рис. 44

Надгробная надпись из Мамбоне, в устье реки Сани

Рис. 45

Равнинная деревня в Лесото

Рис. 46

«Королева мать» Свазиленда — Ндловукази

Рис. 47

Король Лесото — Мошеш II во время празднеств в честь провозглашении независимости (6 октября 1966 г.)

Рис. 48

Вождь шангани на охоте

Рис. 49

Семья у своего жилища (Лесото)

Рис. 50

Львы на краю саванны (Мозамбик)

Рис. 51

Женщина шангани. На голове у нее подушечка, на которую ставится груз при его переноске

Рис. 52

Женщина народа тсонга (Южный Мозамбик)

Рис. 53

Развалины португальского форта на острове Санта-Каролина

Рис. 54

Рыбаки у берегов Мозамбика

Рис. 55

Голотурии сушатся на солнце (побережье Мозамбика)

Рис. 56

Парусники у побережья Мозамбика

Глава шестая

ЮЖНЫЙ МОЗАМБИК

Низменности. Жители Востока.

Восточное побережье

НИЗМЕННОСТИ

Парк Крюгера расположен значительно ниже Драконовых гор, откуда стекают пересекающие парк реки Шингведзи и Летаба. В парке нет участков выше 410–460 метров над уровнем моря. Его территория обводнена достаточно. Буйная растительность благоприятствует обилию фауны. Это в некотором роде, «вестибюль» Мозамбика, но внутренних районах которого заметно повое падение уровня на 100–200 метров.

Изогипса 200 метров доходит до колена реки Лимпопо. Между этой крупной рекой и ее восточным притоком Шангани местность быстро понижается еще на 100 метров, не считая немногих исключении.

Секреты растительности

Все междуречье Лимпопо — Шангани покрыто лесом из монани и лихорадочного дерева, под которыми, словно ежик волос, теснится густой кустарник. Неслыханных размеров баобабы часто высовываются из этой поросли. Пальма дум встречается нерегулярно. На севере района ее больше.

Какое это ценное дерево! Взрослые экземпляры дают пальмовые ветви, которые местные жители используют для изготовления циновок и корзин; из пальмовых ветвей делают крыши или, довольно редко, выщипывают волокна на ткани. Круглый маслянистый плод пальмы дум заключен в твердую скорлупу.

Но свойства молодой пальмы совсем другие! Прежде всего сердцевина. Парни из моего бароцелендского отряда обдирали стволы маленьких пальм дум, слой за слоем, пока не добирались до сыровидной массы, которой они угощали друг друга. И еще верхушка… Если ее срезать в сентябре, пальма будет выделять каждый день стакан сока — это «сура» (пальмовое вино).

Однажды в Мозамбике, в 1966 году, мои жаждущие парни после полудня вышли на плантацию какого-то вождя. Тот выращивал несколько сот дум, и у каждой пальмы ниже раны был привязан сосуд из коры. Этот человек радушно пригласил нас выпить сока. Изнуренные долгим переходом, мои шангани и я опрометчиво набросились на угощение. Напиток был немножко сладковатым на вкус. Чистота и небольшое содержание алкоголя привели в восторг иссохшие от жажды рты. Веселенький был бивак! Мозги затуманились, языки развязались.

На побережье пальму дум заменяет другой вид — кокосовая пальма, завезенная малайскими мореплавателями. Свойства ее ореха достаточно известны, чтобы не расхваливать их здесь.

Я расскажу лучше про один малоизвестный кустарник, о котором в печати не было подробных сведении. Не сделал ли я ботаническое открытие?.. Это было однажды утром. Мы шли гуськом, отупевшие от бесконечного однообразия девственного леса: монани, баобабы, термитники…

Неожиданно мои парни остановились и бросились к какому-то противному растению с густой листвой, на которое я не обратил бы ни малейшего внимания. Они выкопали великолепный корень и дали мне понюхать его.

Я без какого-либо недоверия вдохнул полной грудью и чуть не потерял сознание… Запах напоминал сверхконцентрированный бальзам Бом-Бенге[50], и на утомленный, голодный организм он произвел отвратительное воздействие.

— Что это?

— Moретура.

— А почему вы так за нее схватились?

— Ха! Нашим женщинам моретура заменяет духи. И потом это лекарство…

Среди зверей

Здесь, вдали от людей, по меньшей мере от белых людей, живут на свободе все те звери, на которых туристы приезжают посмотреть в парк Крюгера, а горожане приходят полюбоваться в зоологический сад. Но… животные не признают политические границы, в значительное число их добровольно переходит из охраняемой зоны в девственную и обратно.

Носороги стали очень редки. В особенности в примыкающем к южной границе Мозамбика и Свазиленду южноафриканском заповеднике, который славился ценными экземплярами белых носорогов, перемешавшихся с более многочисленными черными. Четырохсотметровой ширины река Усуту отделяет португальскую колонию от этого парка — Ндуму, и я думаю, что только крупные животные рискуют переплывать ее.

Белый носорог на самом деле совсем не белый, так же как и черный совсем не темен. Оба они серого цвета. Эпитет «белый» происходит от неправильного перевода туземного названия — «длинный рот»; это определение хорошо характеризует так называемого белого носорога. У него действительно очень большие квадратные губы.

Охотники, которые утверждают, что видели носорога белым, просто встретили его после «купания» в горшечной глине, которая при высыхании светлеет. Белый носорог поражает своим высоким ростом и чудовищным весом — 4000 килограммов; черный весит только 3000 килограммов. Оба носорога способны развить скорость до 45 километров в час. Видят они плохо: не дальше чем на 30 метров, зато слух и обоняние у них очень тонкие.

На крайнем севере Мозамбика мой друг большой любитель охоты Артуру Монта увидел смертельную дуэль этих братьев-врагов. Воспользовавшись тем, что битва помешала зверям заметить приближение человека, он сделал самый невероятный дуплет в своей жизни.

Наиболее богата зверем напоминающая на карте гусиную лапку область Южного Мозамбика, Ее образовали многочисленные мелкие речки, сливающиеся в большой поток — Шангани. Там еще есть заросли, где не ступала нога человека и где спокойно прогуливаются слоны, не опасаясь встретить охотника. Слоны достаточно обеспечены здесь водой и своей любимой высокой слоновьей травой. Они могут, встав на задние ноги, безнаказанно срывать хоботом плоды деревьев, особенно маслянистые шары пальмы дум.

Однажды в мату, недалеко от тех мест, когда я спал со своими шангани, нас разбудил беспорядочный шум. Это шли к источнику слоны. Они паслись в сторонке на свежем воздухе, пока ими не овладела жажда, и они пустились рысцой утолять ее. Шум нарастал. Мы со страхом гадали: «Пройдут мимо или пет?»

Стадо прошло метрах в двухстах от нас. Потом тем же аллюром слоны вернулись по той же дороге. На рассвете мы пошли посчитать, сколько же их было. Следы чередовались с дымящимися испражнениями размером с армейский барабан…

Около полутораста толстокожих промчалось здесь, напомнив о прекрасных стадах тех времен, когда Африкой владели животные. Слоны забавлялись, царапали баобабы, сильными ударами ломали мелкие и средние деревья, кроме синбери: их они «ощипывали» от мясистых листьев, не трогая гибкого, твердого, как железо, ствола, который застрял бы у них в горле.

При приближении человека стада буйволов лишь меняют свое местоположение. Но одинокое раненое животное может стать злым. Такой буйвол способен залечь в осаду у подножия мимозы, на которой укрылся загнанный охотник, или наскакивать на ствол, пытаясь подцепить ноги неосторожного.

Если раненый буйвол атакует, надо подождать и стрелять в него еще раз с 15 метров прямо в голову. Охотник, карабкающийся на дерево, обнаруживает недостаток отваги а, кроме того, подвергается продолжительной осаде. Любая же попытка к бегству может закончиться для него трагически.

В большом количестве в Мозамбике живет леопард; обычно он бродит только по ночам. И вот ночью алчные любители его шкуры прочесывают мату, прикрепив на лбу электрический фонарик, и держат при этом наготове ружье 375-го калибра. Увидев манящий блеск зрачков, охотники идут прямо к ним — ослепленный леопард останавливается и, оказавшись целиком в луче света, неминуемо получает пулю.

Реже встречающихся львов не убивают так злодейски, что объясняется посредственностью их шкуры. Неловкость одного американского дебютанта чуть было не стоила жизни его английскому проводнику. Американец стрелял в туловище. Лев, обезумев от бешенства, прыгнул в его сторону. Англичанин встал между ними и одновременно выстрелил. Он получил удар от уже мертвого зверя, который, однако, успел оторвать ему палец и кусок предплечья в предсмертных конвульсиях. Англичанин спокойно показывал мне свои раны, полученные всего два месяца назад. Отвечая на мое испуганное восклицание, он небрежно бросил: «Ба, да это же профессиональный риск!»

Самую прекрасную живую картину в Южном Мозамбике показали мне мчащиеся зебры. Прижав уши, они бросились вперед, как чистокровные жеребцы на старте в Лоншане[51]. Так и хотелось, чтобы жокеи в полосатых черно-белых куртках склонились к их шеям и слили свои тела с телами зебр, словно неудержимые кентавры…

Банды обезьян бабуинов передвигаются то стоя, как люди, то на четырех ногах, как собаки, да и морда у них похожа на собачью. Они превосходно ориентируются в лабиринте пересекающих лес пересохших речек, заросших кустарником. В этом лесу они устраивают веселые гонки.

Бабуины жестоко ненавидят скорпионов, которые очень быстро размножаются и угрожают их детям. Я видел, как однажды крупный самец схватил за брюхо одного скорпиона, позволив снабженному ядовитым мешочком хвосту свободно сгибаться и разгибаться. Он убил скорпиона, стукнув ого о ствол дерева, а потом разгрыз.

Помню, как в Йомене меня забросали камнями бабуины другого вида. Они свирепо атаковали нас, пока мои товарищ Дарфей не убил одного из них, чтобы избавиться от этих артиллеристов. Мозамбикские бабуины удовлетворяются тем, что разглядывают вас, не принимая, очевидно, всерьез. Они не раздражаются. Но если вы будете искать с ними ссоры, они живо пустят в дело свои клыки.

Множество генетт, которых я не видел и и в Юго-Западной Африке, ни в Калахари, ни в Трансваале, охотятся здесь на грызунов. Они взбираются также на деревья, грабят гнезда, лакомятся птицами, когда удается, и поедают фрукты. У генетты нет под хвостом мускусного меточка, свойственного циветте, ее сестре. Но наличие убирающихся когтей делает ее опасным ночным хищником. С одним французом из Лоренсу-Маркиша мы случайно сбили машиной генетту. Она не двигалась, и мы положили ее в багажник. Когда же три часа спустя мы подняли крышку багажника, она прыгнула, как черт, между нами и исчезла…

У подножия деревьев, во чреве мату, в самом глухом одиночестве, порой встречаешь крупных гостей с неба: с шумом прорываются сквозь листву деревьев и приземляются ябиру — птицы из отряда голенастых размером в добрых полтора метра. Озадаченные встречей с людьми там, где они рассчитывали найти спокойствие, ябиру вновь с еще большим шумом взмывают вверх. Я натыкался на этих птиц, когда они преследовали на земле ящериц. Устав, ябиру садились, держа брюхо на весу, совсем как птица-секретарь из Калахари.

Во влажный сезон подлесок наводняют улитки, раковины которых достигают 15–18 сантиметров в длину. Настоящие геркулесы вида! Но от этого они не стали быстрее передвигаться. Достаточно просто нагнуться, чтобы набрать полную пригоршню на бифштекс или бульон. Но кроме самых молодых, эти улитки жестки. Местные жители пользуются их раковинами вместо сосудов.

Я миновал много муравьиных колоний, но одна из них в Южном Мозамбике поставила меня в тупик. Муравьи дефилировали в строгом порядке по отделениям с командирами во главе, но возле какого-то песчаного бугорка каждое отделение делало внезапный скачок в сторону… Этот бугорок оказался логовищем скорпиона, который регулярно вытягивал пару клешней и уносил очередную порцию жертв.

Говорят, что маленькие животные не едят больших! Одно из воспоминаний могло бы опровергнуть это мнение.

Однажды в дождливый сезон мы расположились лагерем на грязном берегу реки, всего неделю тому назад сухой, а сейчас полноводной. Желание быть поближе к воде привело нас в это смрадное место: за нами были заросли лихорадочного дерева, а впереди — грязь и полный желтого ила поток.

Потрескивал огонь. Комары присоединяли свое зудение к лягушачьему хору. Белые мотыльки ласкали своими пушистыми крыльями наши лица, распухшие от комариных укусов. Крепкие, как орех, летающие скарабеи ударяли нас в лоб.

Сначала мы не заметили, что отблеск нашего очага привлек и маленьких змей, подползавших за нашими спинами к костру. Мы их кидали в огонь. К трапезе мы приступили безо всякого желания.

Несколько глотков спирта помогли, было, посмотреть на бивак в более благоприятном свете. Но в этот момент я почувствовал необычное шебуршанье в паху. Я засунул руку в шорты и наткнулся пальцами на какую-то жгучую кнопку. Я вытащил ее. Хлынула кровь. Я поднес к свету лихорадочного клеща (его зовут так же, как и белоствольные деревья). Должно быть, я подцепил его, шлепая по грязи в этом клоаке.

Паразит этот славится тем, что его укус на месяц укладывает человека в постель и требует самого тщательного лечения. Обращаться к врачам было некуда, и я лечился сам, выпивая в течение трех дней солидные дозы бренди.

Предпочитайте ходьбу

Автомобили — слишком неудобное средство проникновения в страну девственных дебрей. Да и незачем ломать прекрасную растительность, чтобы примчаться с ревущим мотором к примитивным селениям аборигенов.

Низменности Мозамбика недоступны для машин. Песчаные почвы вязки и в сухой сезон. А чуть только польет дождь, как земля покрывается болотистой скатертью, которую пешеход преодолеет, а машины в ней завязнут. Вот история о том, чего делать не следует и как все-таки выпутаться, сделав то, чего делать было нельзя.

Мы ехали вдоль реки. У самого русла лежала мощная полоса вязкой «смолы». Без разведки наш проводник «попробовал» затащить на эту полосу десятитонку. Машина мгновенно завязла выше осей. И все попытки продвинуться вперед или назад приводили только к тому, что машина все больше увязала.

Переправившись вброд через речку, я достиг костров, поблескивавших на другом берегу. Это был лагерь португальских топографов. Один из них, Рейш, механик, привык ко всем ловушкам местности. На следующий день сорок человек пришли к нам на помощь.

Рейш, вооруженный домкратом, подсунул под колоса десятитонки деревья и постепенно поднял машину. В это время в дело пошли мачете. Слева и справа кусты падали с жалобным стоном. Срубленные ветки сносили к дороге, укладывая на участке в сотню метров длиной от одного берега до другого.

Не желая рисковать, мы ждали до 10 часов, пока солнце не укрепило поверхностную корку. Выждав момент, Рейш разделил весь наличный состав на две группы; бурлаков и толкачей. Сам он забрался и кабину, включил вторую скорость: первая, слитком медленная, «утяжеляла» грузовик — и крикнул: «Давай!»

Зарычал включенный на всю мощь мотор. Банту затянули ритмичную песню, которая придавала им смелости, не сбивая дыхания. Огромная упряжка из множества тел и одной машины неровными толчками двинулась вперед.

Машина шла то прямо, то сбиваясь с дороги, но метр за метром побеждала расстояние. На половине пути, на самом трудном участке, где нужны были крайние усилия, песня прекратилась. Слышались только тяжелое дыхание людей да чихание мотора в сто лошадиных сил, то и дело угрожавшего заглохнуть. Но у Рейша было чрезвычайно развито чувство меры: он хорошо согласовывал свое давление на акселератор с порывистыми усилиями отряда. Грузовик резким скачком пролетел над трудным участком и по инерции домчался до противоположного берега.

Песня возобновилась, но с новым акцептом: больше не слышно было надоедливых припевов, сопровождавших тяжелый труд; теперь, надсаживая грудь, шангани и тонга вопили победную мелодию, будившую во всех направлениях эхо, а потом принялось плясать… Крокодил, рискнувший проследить за операцией, испугался и нырнул в воду.

Даже самые радостные переживания этого вызволения ни в коей мере не передают очарования длинных пеших переходов в окружении преданных людей, любящих лес и его обитателей. Каждый день новые впечатления от места ночлега. Располагали мы свой лагерь обычно рядом с поселением местных жителей. Поселение — это чаще всего три-четыре тесно прижавшихся друг к другу хижины. Порой даже одна-единственная. И в этом простом уюте хижины мы встречали воистину сердечный ирном…

ЖИТЕЛИ ВОСТОКА

Цепь Драконовых гор, кажется, сыграла роль волнореза для иммигрантов-банту: тсвана прошли западнее, остальные восточнее. Эти последние в более ровной местности продвигались быстрее. Среди восточных байту были и тонга, шедшие вдоль берега Индийского океана.

Хотя кровь банту была повсюду одной и той же, население Мозамбика испытало влияние прибрежного климата и своей удаленности от других племен — это изменило их нравы. Они живут маленькими группами, скудно одетые, порой еще голые, в сердце мату. Культура тонга осталась примитивной. Они много охотятся, тщательно обрабатывают землю и разводят только коз.

Политические обстоятельства также способствовали их изоляции в течение всего XIX века. Вспомним Маникусе, этого военачальника, отколовшегося от «зулусского Наполеона» Чаки, и его завоевания в прибрежных районах. В конце похода он расширил свое царство Газа до тропика Козерога, и все покоренные им народы вынуждены были принять имя ватуа. Только в 1895 году, во время царствования его внука Гунгуньяны, португальцы после упорной борьбы разрушили империю Маникусе.

Разумеется, шестьдесят лот пребывания в царстве Газа усилили изоляцию восточных банту от трансваальских.

Опять шангани

Шангани распространены гораздо шире, чем это считают. В Мозамбике я видел их во всем бассейне Сави и даже севернее, в Шасингване, за бухтой Софала…

На юге страны, где проходит тропик Козерога, они живут от трансваальских предгорий до границ сплошного леса. Их встречают еще в низменных саваннах до Маботе, в 100 километрах от океана. Кроме того, они продвинулись на север от Виланкулуша.

Шангани не избежали закона приспособления к условиям повой жизни. Охотники, которых я встречал в мату, сильно отличались от украшенных перьями воинов Мамитуа. Единственной одеждой у них была набедренная повязка. Вооружены они были огромными луками величиной в человеческий рост.

Большинство шангани охотятся только на мелкую дичь, например цесарок. По как-то я видел двух охотников, напавших на орикса. Они вернулись озадаченные: стрела не попала в антилопу, ударялась в дерево и сломалась. Порой им везет больше! Яд растительного происхождения действует быстро благодаря обилию дигитоксина. Крупный специалист в этой области, швейцарский профессор П. Каррер, которому я передал образчик привезенного с собой яда, сообщил мне результаты своего анализа. Несколько граммов буроватой массы, введенной в лягушачье сердце, вызвали его полную остановку за 7 минут 45 секунд — это доказывает силу яда. Кривая сокращений типична для дигитоксина — аналога глюкозида. Вероятнее всего, там присутствует «активный» глюкозид, извлеченный на различных африканских растений.

Как выглядит типичное селение шангани? Помню, среди хижин одного из солении дне женщины потрошили рыбу, а их груди покачивались над корзинками. Огромная мимоза распустила свой зонтик над маленькой, ровной как стол, площадкой. Голые детишки плели пальмовые листья. Матери перекидывались отдельными фразами, ожидая возвращения отцов. Рядом находилась малюсенькая, обработанная их руками поляна, засеянная сорго. А горизонт не выходил за пределы давящей рамки леса. Ночью мужчины принесли небольшого ритбока (свистящую антилопу), подвешенную на «машеела» (носилках).

В песке, под навесом, были вырезаны ячейки для игры в «чуба». Это — рулетка людей, у которых нет казино! Из одной лунки в другую перекатывают косточки. Играют до бесконечности с братьями, кузенами или с гостями из другого племени.

Об индивидуальных чертах тонга

Они могли бы претендовать на приоритет в заселении Южного Мозамбика. Португальские хроники упоминали о mix уже в 1554 году. Так же как трансваальские венда, тонга говорят, что они родом из нынешней Южной Родезии и уточняют: они происходят от макаланга — древнего народа Мономотапы. Они гордятся этим, и их гордость проявилась в те годы, когда зулусы Маникусе, а потом Гунгуньяны пытались командовать ими как сателлитами королевства Газа и навязать им свой язык. Ожесточеннее всего сопротивлялись женщины.

Теперь численность тонга — 800 тысяч человек. Зона распространения этого племени находится между районами расселения шангани и чони, которых они отбросили к прибрежной «парилке», между непроходимым лесом и перегретыми областями побережья.

Живут тонга кланами в конических хижинах. В укладе их заметны следы матриархата, например обычай доверять воспитание ребенка его «малуме» — дяде по матери.

В своих скитаниях тонга сохраняли веру в колдовство, обычную для банту. Пантеон их духов обширен! Духи наполняют всю природу.

Деревенские площади в дни ярмарок пестрят самыми яркими красками. В глазах рябит от красных и желтых фруктов, белых куч кукурузы и розовых — сорго.

Нет ни одной деревушки, где не выращивали бы кажу — деревья с листьями, напоминающими листья лавра. После появления очаровательных желтых листочков к концу сентябри созревают плоды, мягкие, сочные, похожие на груши, к основанию которых прикрепляется крупное внешнее зерно в форме полумесяца. Тысячи толп этих миндалин отправляют каждый год и Соединенные Штаты, где страстно любят их грызть, запивал коктейлем и не задумываясь об их происхождении.

Часто по соседству с кажу растут деревья тегойль. Ядра их орехов стали предметом широкой торговли благодаря высокому содержанию масла.

Часто повторяющиеся падежи полностью лишили тонга крупного рогатого скота. Но у них есть обширные стада коз.

Хотя тонга предоставили удушливое побережье чони, в разных местах они все-таки выходят на берег, привлеченные возможностью богатых уловов рыбы. Прикрыв голову огромными соломенными шляпами, они идут, погрузившись в воду до плеч, рыбаки тянут за собой длинный невод. Петля его закрывается у судна-сборщика. Тогда вся команда прессует карман сетки, где барахтается пятьдесят шестьдесят килограммов рыбы.

Маленькие отряды собирают голотурий, оставшихся на песке после прилива. Эти морские черви (их называют еще морскими огурцами) — иглокожие, у них мягкий корпус длиной 20–25 см. Когда голотурию сожмешь рукой, она выбрасывает длинную струю воды. Из высушенных и истолченных голотурий готовят возбуждающее средство, которое покупают китайские торговцы, обосновавшиеся на побережье; лекарство это призвано оживить слабеющий пыл стариков к своим юным супругам.

Один из этих торговцев принял меня в своей конторе. Тысячи голотурий были выставлены во дворе под солнцем. Но по-настоящему дорого он платил за рог носорога. Ткань его рога, не имеющего ничего общего со слоновой костью, напоминает сросшийся пучок твердых волокон. Получившийся после размалывания этой ткани порошок является несравненным стимулятором. Вот почему золотые горы сулит торговцы туземным охотникам в обмен на этот рог, что вынуждает администрацию строго следить за районами обитания носорогов, иначе последние экземпляры этих животных пошли бы для таких вот лавок.

Оттесненные чони

Для них осталось место только в жарком климате, в соседстве невзрачной растительности, где чони прозябают, стараясь извлечь из окружающей природы максимальную пользу.

О чони говорят, что они рождаются с песней на устах… Их воспитали шепот деревьев под ветром, рев воли и даже молчание природы, где душа африканца умеет различить спящую гармонию.

В Завала, возле Шингане, на берегу Индийского океана, они ежегодно справляют свой племенной праздник. Под звуки удивительных ксилофонов, которые зовут «тимбила», женщины, одетые в юбки из диких трав, танцуют, пока хватит дыхания. Как такое искусство, а это настоящее искусство, может сосуществовать с тяжелейшими условиями быта? Это одно из чудес, к которым привычна девственная Африка и которые, когда кончится эра африканской «цивилизации», останутся жить лишь в сомнительных подражаниях!

В области, расположенной за Иньямбане, живут также шицуа — племя, еще более нетронутое европейской цивилизацией. У них сохранилось палеонегритное начало, которое браки с хамитами ослабили в крови банту.

На рынке в Масинге, немного севернее Иньямбане, меня заинтересовали чони, торговавшие своими продуктами.

Между тем взгляд мой остановился на мужчине, которым ничего не продавал, а сидел в стороне и жадно разглядывал все вокруг.

Это был человек лет пятидесяти, довольно маленький, сухощавый, голый, с окаймленным бородой лицом и отливающей сединой шевелюрой. Его можно было легко принять и за австралийского чернокожего, и за шицуа. Он и был шицуа. В том, как бегали его зрачки, как он молчал, было что-то горестное.

Этот беглец из леса хотел увидеть, что происходит у более развитых братьев, и он ничего не понимал… Скоро он вернется назад, качая головой, так ни с кем и не поговорив. Это был образ из глубинного африканского мира, еще сопротивляющегося влиянию цивилизации.

Масинга находится почти на пересечении тропика Козерога с восточным побережьем. Следовательно, я по мог бы закончить лучше описание народов, живущих вдоль линии тропика.

ВОСТОЧНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ

Португальцы, разведавшие африканское побережье Атлантического океана, первыми исследовали и побережье Индийского океана. Там они не нашли ни смертоносных дюн, ни пляжей, усеянных скелетами, обескураживавших мореходов у берегов Юго-Западной Африки. Напротив, здесь были приветливые бухты, на берегах которых обосновались различные племена. Богатая растительность и обводненность Восточной Африки, как мы знаем, вызвали сюда издавна поток иммиграции. Зато здесь не было алмазов, как в пустыне Намиб. Правда, на крайнем юге, у границ Наталя, мыс Ору[52] вызывает в памяти рассказы о древних скоплениях россыпного золота. Но это в прошлом.

Однажды я привел с собой к Индийскому океану слугу, нанятого мной в Калахари. Ни один из тамошних жителей не знал, что существует море. Самое большее, что они видели, — болота. Я говорил уже об изумлении моих спутников, впервые увидевших водопад Виктория.

Когда мой «бой» открыл столько воды, которая простиралась до самого горизонта, руки у него опустились и голос отказал. Вновь обретя способность говорить, он тихо произнес: «Это… невозможно…»

Остров на выбор

Острова — настоящие жемчужины в океанском сапфире. Первый из них — Имьяка, у южного края бухты Лоренсу-Маркиш. В эстуарии реки Мануто расположен второй остров — Понта д’Ору. Следующий остров — Сан-Мартинью (бывший Билен). Остров Шайшай, прозрачные воды которого кишат многоцветными рыбами, снующими между скалами и водорослями, выглядит, словно калейдоскоп… Там аборигены собирают съедобные раковины, устриц и маленьких вкусных осьминогов. Севернее, как раз на широте тропика Козерога, четыре цветка украшают огромную бухту Виланкулуш: Базаруто, Санта-Каролина, Бенгерва и Магаруки.

Маленький экипаж, набранный из тонга и ватуа, доставил меня на Санта-Каролину. Эти парии расхваливали мне жемчужины, которые они там собирают. Но они ошибались: жемчужины оказались посредственного качества.

Я направился к развалинам в центре острова. Круглая башня и зубчатый бастион окаймляли подход к ровной площадке, прижавшейся к частично крытому двору. В глубине двора поднималось главное строение. Позади него выделялся проезд, обрамленный двумя квадратными пилястрами и каменными скамейками.

Эта постройка была значительно новее, чем небольшой форт и маленькая часовня (из простых кораллов и известкового раствора), которые я обнаружил в 1959 году на острове Вамизи, в Северном Мозамбике, перед Мосимбиа-да-Прая. Там португальцы долго находились, наблюдая за побережьем и не вступая в прямой контакт с враждебными аборигенами. На континент они высадились гораздо позднее.

Может быть, такая же ситуация была и здесь, на Санта-Каролине? Считают, что на Санта-Каролине была каторжная тюрьма; последний начальник жил там сто лет назад вместе со своим маленьким сыном, могила которого соседствует с его могилой.

Острова… Мы особенно любим их сладкий покой в жаркие месяцы, когда пенистая кайма волн — единственный подвижный элемент пейзажа; мы любим испытания бурями, когда разгуляется муссон, а небо внезапно из голубого делается черным: мы любим изящество и нежную зелень островной растительности, оживленной соленым морским воздухом, когда вокруг островов радует глаз великолепная водная феерия…

Дельфины не раз сопровождали мою лодку, то разрезая волны, то ныряя. Как-то увязался за нами кит — такой огромный, что наша лодка казалась скорлупкой. Здесь много акул и барракуд, поэтому местные жители не советуют заплывать далеко от берега.

Живущие на суше порой не представляют, как роскошна морская фауна; у островов встречаются каменная треска, маленькие индийские тунцы, морские щуки, рыбы-попугаи. У поверхности попадаются летучие рыбы. Луна-рыба размером в дна метра, случается, сталкивается с опасной рыбой-пилой, которая достигает девяти метров в длину. Однажды здесь взяли марлина весом в 450 килограммов.

И в заключение — арабская сказка

Всего в 900 километрах по прямой линии от Африканского материка находится еще один остров — самый крупный — Мадагаскар. Его население и фауна полностью отличаются от африканских.

Арабские мореходы с очень давних времен знали путь к Мадагаскару. Масуди[53] в X веке писал в своих «Премывальнях золота»: «Арабы Омана и племени Азд спускаются по морю из Зенджа (Занзибар) до острова Канбалу…» Этот Канбалу и был Мадагаскар, более богатый и, следовательно, более полезный арабам, чем африканское побережье южнее тропика Козерога (золотые порты Софалы и эстуарий Сави расположены севернее). На юг Мозамбика арабы пришли уже с Мадагаскара. Они повторяли путь своих предшественников — малайских мореходов. Возможно, арабы бросали якоря и у островов, упомянутых вами выше. Они останавливались там, вводили культуру кукурузы, торговали, оставляли представителей и… искали забвения от тоски по оставленным гаремам в объятиях туземок.

Арабская примесь весьма заметна в чертах лица некоторых банту на побережье Индийского океана. Там есть «арабизированные» племена, которые часто подчеркнуто называют себя шимози и не ссылаются больше на своих черных родоначальников. Наследием арабов являются также язык суахили и единственная употреблявшаяся здесь письменность[54].

Что же касается арабских построек (если предполагать, что арабы здесь строили), то они были временными, из дерева и самана и не оставили следов. Применение кораллов в строительстве отмечено только по соседству с Танганьикой.

Банту-моряки извлекли немало пользы из встреч с арабами, превосходными мореходами и рыбаками. Вдоль всего побережья африканские экипажи судов обращаются с парусами точно так же, как это делают арабские моряки. С сетями рыбаки обращаются на манер йеменских арабов.

Среди банту островов бытует легенда, которую, конечно, сами они не могли придумать, а переняли ее от арабов. Легенда о том, что царь Соломон приказал найти жемчуг на острове Санта-Каролина, чтобы украсить и свою корону, и ожерелья, которые он предназначил в подарок великой царице Савской…

Оставим же Санта-Каролину в ореоле этой истории. Даже если ее жемчужины и не такие чудесные, сам остров — жемчужина тропика Козерога, но которому мы так долго путешествовали!

INFO

Бальзан Ф.

Б 21 Черный Козерог. Пер. с франц. А. Г. Москвина и М. И. Беленького. Науч, ред., предисл. и коммент. Л. Е. Куббеля. М., «Мысль», 1973.

230 с. С илл.; 24 л. илл. (Путешествия. Приключения. Поиск)

Б 0281-243/004(01)-73 БЗ-72-72-14

902.7+91 (И6)

Франсуа Бальзан

ЧЕРНЫЙ КОЗЕРОГ

Редактор Д. Н. Костинский

Младший редактор И. П. Вишненская

Художественный редактор Е. М, Омельяиовская

Технический редактор Т. Г. Усачёва

Корректор Л. А. Рубина

Сдано в набор 16 апреля 1973 г. Подписано в печать 7 сентября 1971 г. Формат 60x84 1/16. Бумага тип. № 2. Условных печатных листов 16,27 с вкл. Учетно-издательских листов 16,6 с вкл. Тираж 60000 экз. Цена 93 коп. Заказ № 291.

*

Издательство «Мысль». 1 17071, Москва. В-71, Ленинский просипит. 15

Ордена Трудового Красного Знамени

Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова

Союзполиграфпрома при Государственном комитете Совета Министров СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.

Москва. М-54, Валовая, 28

Примечания

1

Английское название ртути — mercury. — Прим. пер.

2

Теперь и Панибе и других районах страны добывают алмазы, свинцовую и медную руды, ванадий, бериллий. Намибия стала важным районом овцеводства: по экспорту каракуля (3 миллиона шкур в 1966 году) она занимает первое место в мире. Улов рыбы в Атлантике в 1967 году составил 800 тысяч топы.

3

Welwitschia mirabilis — вельвиччия удивительная, растение из класса покрытосемянных. — Прим. пер.

4

Автор, Ф. Бальзан, разделяет некоторые взгляды, характерные для так называемой хамитской теории. Согласно последней, светлокожие хамитоязычные пришельцы из Азии будто бы принесли свою, более высокую культуру, включая скотоводство и начатки государственности, примитивному негроидному населению Тропической Африки. Будучи по своему существу антинаучной, эта теория к тому же не подтверждается фактическими данными. Ее решительно отвергают как советская наука, так и большинство зарубежных исследователей. (комментарий Л. Е. Куббеля)

5

Вак-вак — этим названием арабские авторы средневековья обозначали как южную часть восточноафриканского побережья Индийского океана, так и Японию; поэтому идентифицировать вак-вак с предками готтентотов, как это делает Бальзан, едва ли допустимо. (комментарий Л. Е. Куббеля)

6

Сохранение значительных следов материнского рода, включая и матрилинейные счет родства и наследование (по не матриархата, понимаемого как безраздельное господство женщины в обществе!), характерно не только для герреро, но и для многих других народов Тропической Африки. (комментарий Л. Е. Куббеля)

7

Дамара, или горные дама, — народ, близкий по антропологическому облику бантуязычным герреро, но говорящий на готтентотском языке, принадлежащем к койсапской группе языков. Овашимба — одно из племен герреро. В Намибии из 670 тысяч жителей — почти половина (300 тысяч) принадлежит к народу овамбо. Остальные герреро (50 тысяч), бушмены (15 тысяч), готтентоты (35 тысяч), горные дамара (44 тысячи). Пытаясь приглушить национально-освободительное движение народа Намибии правительство ЮАР выдвинуло демагогический план предоставления призрачной «автономии» ряду районов страны. В частности, в 1973 г. был создан так называемый «Хоумленд Овамбо». Однако, намибийцы бойкотировали выборы в марионеточное «законодательное собрание хоумленда». В городах Намибии живот около 100 тысяч европейцев — выходцев из ЮАР. Из них 70 тысяч — в столице Намибии — Виндхуке. Белые колонизаторы лишили коронное население Намибии элементарных гражданских и человеческих прав. (комментарий Л. Е. Куббеля)

8

Магоны — одна из групп бушменов Калахари. (комментарий Л. Е. Куббеля)

9

Верблюжий корпус — полицейское соединение, состоящее из отрядов кавалерии на верблюдах. (комментарий Л. Е. Куббеля)

10

Мехари — верховой верблюд.

11

Индийцы и пакистанцы (по официальной южноафриканской терминологии, «азиаты»), несмотря на свое «продвижение», о котором пишет Бальзан, остаются в ЮАР неполноправной и дискриминируемой — хотя в несколько меньше, чем черные африканцы, — группой населения. В частности, их право передвигаться по стране и жить в крупных городах резко ограничено государственной политикой «раздельного существования рас» (апартеида). (комментарий Л. Е. Куббеля)

12

Хаммам (арабск.) — бассейн. — Прим. пер.

13

Бальзан следует принятой частью западной литературы традиции обозначения традиционных вождей Африки словами «король», «монарх» и т. п., а политических объединений — «королевствами». Необходимо иметь в виду, что эти обозначения очень неточны, а порой я чисто условны. Характер власти вождей и их администрации весьма существенно отличается от того содержания, которое мы привыкли вкладывать к эти понятия. И «короли» и их «государства» чаще всего представляют собой разные стадии перехода от родо-племенного строя к классовому обществу. (комментарий Л. Е. Куббеля)

14

Впоследствии столица Ботсваны была перенесена и Габороне. — Прим. пер.

15

Площадь республики Ботсвана — 600 тысяч квадратных километров. Население — 650 тысяч человек (1970 г.). Столица — Габороне (18 тысяч жителей). Экономически отсталая, аграрная страна, зависящая от ЮАР, с которой связана таможенной и валютной унией. Основная часть населения — бечуаны (70 %), магноны, бушмены. В расселения исторически сложилась уникальная форма сел-гигантов, протянувшихся на десятки километров вдоль реки Лимпопо (например, в Серове и Каки более чем по 30 тысяч жителей). Ведущая отрасль хозяйства — скотоводство, Земледелие потребительского характера развито на юго-востоке (посевы кукурузы и сорго). В последние годы развивается добыча полезных ископаемых — асбеста, марганцевой руды, криолита, золота, алмазов, медно-никелевой руды.

В Лобаци — крупная скотобойня и консервный завод. (комментарий Л. Е. Куббеля)

16

Намек на библейское сказание о потопе. — Прим. пер.

17

Здесь и далее автор слишком восторженно оценивает практику британской колониальной администрации. Англичане, действительно, проявляли известные осторожность и гибкость при вмешательстве в дела народов колоний. Но, сохранял у власти местных вождей и царьков (а в этом как раз и состояло содержание политики так называемого косвенного управления), они создали мощную преграду на пути прогрессивного развития этих народов, ибо это означало поддержку и консервацию самых отсталых форм общественной жизни и общественного сознания. Об атом, кстати, убедительно свидетельствуют описываемые далее нравы и обычаи местной африканской знати — вождей всех рангов в Лесото и Нгване (Свазиленде). (комментарий Л. Е. Куббеля)

18

Компании «Вепела», занимающаяся вербовкой рабочей силы на рудники ЮАР в соседних странах Африки, играет в судьбе народов этих стран отнюдь не благотворную роль. Вывозя десятки тысяч молодых и сильных мужчин (для работы в условиях, которые не слишком отличаются от рабства), она, с одной стороны, лишает эти страны лучшей части трудоспособного населения, тормозя их экономическое развитие, а с другой — разрушает нормальную половозрастную структуру африканских обществ, что ведет к тяжелым демографическим и социальным последствиям. Из самого рассказа Бальзана видно, какое место в этой разрушительной деятельности занимают главные контрагенты вербовщиков из ЮАР — традиционные вожди. (комментарий Л. Е. Куббеля)

19

Обязательные браки правителя со своей сестрой (впрочем, это далеко не всегда действительно сестра, так что говорить о кровосмешении не следует слишком категорично), так же как и описанный далее обычай соправления вождя и «королевы-матери», служат хорошими примерами сохранения норм материнского счета родства и материнского права у многих африканских народов. (комментарий Л. Е. Куббеля)

20

Vidua paradisea из семейства ткачиковых.

21

Серпа Пинту (1846–1900) — португальский путешественник в колонизатор. В 1877–1879 годах пересек Южную Африку от Бенгелы до бухты Делагоа. Двухтомное описание этого путешествия вышло в 1881 году. Позднее принимал участие в завоевании Мозамбика. — Прим. пер.

22

Мату (португ.) — труднопроходимые кустарниковые заросли. Этот термин аналогичен голландскому «буш», — Прим. пер.

23

«Великим Треком» называется и истории Южной Африки период в середине XIX века, когда белые поселенцы-африканеры (голландцы), уходя от наступавших с юга, из Канской полонии, и востока, из Питали, англичан, массами устремились в районы Трансвааля и Оранжевой республики, захватывав земли коренного населения. — Прим. пер.

24

Сарбакан (малайск.) — духовая трубка, используемая для выбрасывания стрел. (комментарий Л. Е. Куббеля)

25

Р. Дарт — крупный южноафриканский палеоантрополог; в 1924 году открыл на территории Южно-Африканского Союза костные остатки одного из древнейших предков человека — австралопитека. (комментарий Л. Е. Куббеля)

26

Педоморфизм (от греч. «пайдос» — ребенок) — сохранение как бы детских черт (например, непропорционально большой головы) в антропологическом облике взрослого человека, что характерно как раз для бушменов, а также для пигмеев. (комментарий Л. Е. Куббеля)

27

В советской литературе чаще употребляется другой вариант названия этого народа — балози. (комментарий Л. Е. Куббеля)

28

На примере Баротселенда можно достаточно легко убедиться как в действительной роли традиционных вождей, так и в том месте, какое они занимали в практике британского колониализма. (комментарий Л. Е. Куббеля)

29

В Ботсване Линьянти сейчас называется Чобе. — Прим. пер.

30

Беден телом, но велик душой (лат.).

31

Имеются в виду лишь языки юго-восточной группы языковой семьи банту (исикоса, исизулу, сесуто, чипона и некоторые другие); общее число только крупных языков этой семьи составляет несколько десятков. (комментарий Л. Е. Куббеля)

32

Бальзан придерживается в вопросе происхождения народов языковой семьи банту точки зрения, высказанной английским лингвистом Джонстоном и 1922 году. Однако видный советский африканист Д. А. Ольдерогге считает, что древнейшие народы этой семьи сложились в нижней и средней частях бассейна реки Конго — примерно на территории нынешних Камеруна и Народной Республики Конго и лишь потом, обойдя зону тропических лесов, появились в районе Межозерья и оттуда двинулись дальше на юг. (комментарий Л. Е. Куббеля)

33

Речь идет об одном пл так поливаемых бантустанов — территорий, выделенных расистским правительством ЮАР для изолированного проживания африканцев. Призрачная автономия Транскея, не имеющего экономических возможностей для самостоятельного существования, не способного прокормить принудительно загнанных коса и обреченного на роль поставщика дешевой рабочей силы в «белые районы» ЮАР, не дает по существу никаких основании к утверждению об освобождении коса южноафриканским правительством. — Прим. ред.

34

Автор явно недооценивает место Чаки в истории народа зулу, видя в нем лишь кровожадного тирана. Между тем эпоха Чаки (и его предшественника — Дингаана) была временем формирования из разрозненных племен единой народности зулу, и деятельность Чаки во многом способствовала этому объективно прогрессивному процессу. У нас опубликован перевод книги Э. Л. Риттера, где достоверно и объективно обрисована история этого крупного африканского государственного деятеля и полководца (Э. А. Риттер. Чака Зулу. М., 1969). (комментарий Л. Е. Куббеля)

35

Подавление немецкими войсками восстания 1905 1907 гг. в тогдашней Германской Восточной Африке сопровождалось истреблением 120 тысяч человек в «усмиряемых» районах. Этим и вызвано в конечном счете исчезновение народа группы нгуни в посещенных Бальзамом местах. (комментарий Л. Е. Куббеля)

36

П. Крюгер (1825–1901) — будущий последний президент бурской республики Трансвааль, завоеванной англичанами в 1902 г. (комментарий Л. Е. Куббеля)

37

В подлиннике игра слов: la poule по-французски означает «курочка» и «подружка». — Прим. пер.

38

Нгобени едва ли можно считать «символом надежды»: но говоря уже о том, что для подавляющего большинства черного населения ЮАР путь частнокапиталистического предпринимательства просто недоступен, даже «вырвавшиеся» отдельные черные предприниматели в современных условиях никогда по смогут освободиться от контроля и дискриминационных мер со стороны белого монополистического капитала, остающегося безраздельным хозяином в стране. (комментарий Л. Е. Куббеля)

39

Горным скакуном неправильно называют газель Antidorcas marsupialis, живущую в пустынях и саваннах Южной Африки и отличающуюся исключительно высокими и далекими прыжками. По-английски и на африкаансе она называется «спрингбок» (springbock). — Прим. пер.

40

Плакировка — наложение металла тонким слоем, — Прим. пер.

41

Здесь и ранее Бальзан по существу повторяет аргументы тех, кто никак по хотел признавать за негроидным населением Африки способность к самостоятельному созданию серьезных культурных ценностей. Отсюда и предположение об арабских вдохновителях культуры Зимбабве. Но внимательный научный анализ свидетельствует, что культура эта в основе своей чисто африканская. Это, впрочем, ни в коей мере не отрицает возможности культурных контактов между негроидным населением Африки и жителями стран Ближнего Востока. (комментарий Л. Е. Куббеля)

42

Лесото (площадь — 30 тысяч квадратных километров) — отсталая, аграрная страна. Больше половины посевной площади занято кукурузой. В скотоводстве преобладает разведение мериносовых овец и ангорских коз. Стада принадлежат в основном феодальной верхушке, а лучшие альпийские луга сданы в аренду скотоводам ЮАР.

Основная статья экспорта — овечья и козья шерсть. (комментарий Л. Е. Куббеля)

43

Монт-о-Сурс в переводе с французского означает «гора у истоков». — Прим. пер.

44

Говорить о независимости от ЮАР можно лишь в крайне ограниченном смысле. И географическое положение Лесото, а также Свазиленда а самом центре расистских владений на юге Африки, и их экономическая отсталость и слабость практически ставят их как раз в весьма ощутимую зависимость от ЮАР. Кстати, сам то Бальзан в конце этой главы именно такой и представляет себе перспективу дальнейшего развития того же Нгване. (комментарий Л. Е. Куббеля)

45

«The Swazi, a South African Kingdom» (Holt, Rinehart, Winston Inc., N.Y.).

46

Свазиленд (Нгване) занимает 17,4 тысячи квадратных километров. Основа экономики — сельское хозяйство и горнодобывающая промышленность. По добыче асбеста страна занимает четвертое место в капиталистическом мире (на месторождении Хавлок ежегодно добывают около 50 тысяч тонн асбеста). Асбест, так же как и железная руда (2 млн. тонн в год), экспортируется. 4/5 поголовья скота принадлежат крупным скотоводам. 80 % посевной площади занято кукурузой. В последние годы возникли небольшие предприятия по переработке древесины, сахарные заводы (на базе сахарного тростника), хлопкоочистительные и консервные фабрики.

Свазиленд состоит в валютной и таможенной унии с ЮАР. (комментарий Л. Е. Куббеля)

47

«Бойтесь данайцев, дары приносящих» — эти слова вложил в уста троянца Лаокоона Вергилий в своей «Энеиде», когда описывал эпизод с Троянским конем. — Прим. пер.

48

Оффи — от английского «officer» — офицер, чиновник, — Прим. Пер.

49

Ipsofacto — «в силу самого факта» (лат.). — Прим. пер.

50

Лекарство, применяемое при зуде кожи, а также против укусов насекомых и так далее, — Прим. пер.

51

Один из парижских ипподромов. — Прим. пер.

52

Ору (оurо) по-португальски означает «золото». — Прим. пер.

53

Масуди, ал-Масуди (умер в 956 году) — арабский историк и географ, побывавший в Восточной Африке. (комментарий Л. Е. Куббеля)

54

Старинная письменность языка суахили действительно была создана на базе арабского алфавита (в наши дни суахилийская письменность построена на латинской графике). Но что касается самого языка, то Бальзан совершенно неправ, считая его в наследием арабов»: суахили — типичный язык банту, сохраняющий все структурные особенности языков этой семьи. Арабское же влиянии проявилось исключительно лишь в многочисленных лексических заимствованиях, точно так же, как и у многих других народов, для которых арабский язык в средние века был языком религии и науки. (комментарий Л. Е. Куббеля)

Content

Франсуа Бальзам
ЧЕРНЫЙ КОЗЕРОГ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава первая В ЮГО-ЗАПАДНОЙ АФРИКЕ

КИТЫ И САРДИНЫ

«БЕЛЫЕ» ОСТРОВА ПОБЕРЕЖЬЯ

МОИ ЖИВОПИСНЫЕ РАССКАЗЧИКИ

ЖЕСТОКОЕ БЕЗБРАЧИЕ ТЮЛЕНЕЙ

В ПУСТЫНЕ НАМИБ

SOS

ГОТТЕНТОТЫ ТОПНАР В СВОЕМ ПЕКЛЕ

ОРИГИНАЛЬНЫЕ НРАВЫ ГОТТЕНТОТОВ

АЛМАЗНЫЙ РАЙ

НА СЕВЕР, ВО ВНУТРЕННИЕ РАЙОНЫ

СИЛЬНЫЙ НАРОД ОВАМБО

К главе 1

Глава вторая КАЛАХАРИ, КРАСНАЯ СТЕПЬ

«САХАРА» ЮГО-ВОСТОЧНОЙ АФРИКИ

ВСТРЕЧА С МА’САРВА

БАКАЛАХАРИ

ДАЛЬШЕ НА СЕВЕР

ПОГИБШИЙ ГОРОД ФАРИНИ И ГОРЫ ЦОДИЛЛО

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПОГРАНИЧНУЮ ЗОНУ ХАНЗИ

ОГОНЬ, ВОДА, СНЕГ

КОРОЛЕВСТВО БАМАНГВАТО

БОЛЬШАЯ ДИАГОНАЛЬ

КОРОЛЕВА БАТАВАНА

В ПОИСКАХ БУШМЕНОВ МА’ВУКАКУЭ

БОЛОТА: АФРИКАНСКАЯ ПОЛИНЕЗИЯ

ПРОЩАНИЕ С БУШМЕНАМИ

K главе 2

Глава третья БАРОТСЕЛЕИД — ПОСЛЕДНЕЕ УЦЕЛЕВШЕЕ «СВОБОДНОЕ КОРОЛЕВСТВО» ЮЖНОЙ АФРИКИ

СЛАВНЫЙ КОРОЛЬ

ГЕОГРАФИЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ ЮГА

ОСТРОВНЫЕ МАШИ

ГДЕ САМЫЙ ЛУЧШИЙ БЫЛ САМЫМ БЕДНЫМ

К главе 3

Глава четвертая СЕВЕРНЫЙ ТРАНСВААЛЬ

НГОНИ

НДЕБЕЛЕ, ШАНГАНИ И ВЕНДА

МАКАНАНСГАТ — ВЫСОКОЕ МЕСТО

У КОРОЛЕЙ ГОР

ВЕЛИКИЙ ЛЮБОВНИК И МУДРЕЦ!

ЗЕМНОЙ РАЙ ПАРКА КРЮГЕРА

БЛИЗКАЯ И ЗАМАНЧИВАЯ МОНОМОТАПА

К главе 4

Глава пятая ДВА УДИВИТЕЛЬНЫХ ГОСУДАРСТВА

БАСТИОН БАСУТОЛЕНДА (НЫНЕШНЕЕ ЛЕСОТО)

КЛИН СВАЗИЛЕНДА

К главе 5

Глава шестая ЮЖНЫЙ МОЗАМБИК

НИЗМЕННОСТИ

ЖИТЕЛИ ВОСТОКА

ВОСТОЧНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ

INFO

Примечания