ГЕОРГИЙ ШУЛЬМАН

На траверзе — Дакар

*

Оформление художника К. СКОРОДУМОВА

Рисунки художника В. ПРЕОБРАЖЕНСКОЙ

М., «Мысль», 1964

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Серебряная дорога уходит вдаль. Вспененная гребным винтом и озаренная яркими лучами тропического солнца, кильватерная струя четко выделяется на лазурной искрящейся поверхности океана. Далеко-далеко, из-за линии горизонта, встают похожие на башни облака. Брызги света, словно огненные иглы, ранят глаза. Мы стоим на верхней палубе возле кормовой рубки и не отрываясь смотрим на убегающие за корму буруны. Когда начался этот размеренный, напряженный бег? Через какие широты прочертит свой изломанный курс убегающая назад дорога завтра… через неделю… через месяц?

Ощущение времени и пространства покинуло нас. Но мы не чувствуем себя затерянными в безграничных просторах океана. Всем своим существом ощущаем слитность с окружающей нас стихией. Вода, небо, солнце, ветер, соленые брызги входят в наши легкие, кровь, сердце, мозг. Опьяняющая душу радость переполняет нас. Хочется выразить эту радость словами, но где найти слова, которыми можно было бы передать человеческое счастье!

Очень тепло, но нет гнетущей тропической жары, которой мы так боялись вначале. Наши тела ласкает легкий бриз. Океан спокоен, и все же корабль ощущает его мерное могучее дыхание. Ощущаем его и мы: линия горизонта то поднимается высоко к мачтам, то ныряет куда-то вниз.

На флагштоке полощет алый стяг, а за ним яркая синева воды и неба. Где-то там, на северо-востоке, за многие тысячи миль лежит далекая Родина.

Наш корабль сияет ослепительной белизной. Мы давно уже перестали смотреть на него как на неодушевленный предмет из металла и дерева, носящий нас по морям и океанам. Для нас он — живое существо, в груди которого бьется трепетное сердце машины. Мы часто прислушиваемся к стуку этого сердца и говорим о корабле как о большом настоящем друге, на которого можно положиться.

Но живым судно делают люди. А их много — больше ста человек, — товарищей по экспедиции, делящих вместе радости и невзгоды далекого плавания.

Большая часть дня уже позади, и нужно записать его основные события: в любой экспедиции, особенно такой, как наша, необходима документальная точность. Я открываю дневник — летопись нашего плавания — и начинаю новую страницу…

Недавно в Керчи я перечитал свой дневник. В нем много подробностей, представляющих интерес для меня самого и узкого круга моих друзей. Но, перечитывая дневник, я снова ощутил волнующую даль океана, озаренную солнцем низких широт. И мне захотелось, выбросив из дневника несущественное, рассказать о волшебной природе тропиков, о нелегком труде советских людей в далекой Атлантике, у берегов Африки, между тропиком Рака и экватором.

Так родилась эта небольшая книжка.

В ПУТИ

12 июля 1959 г. Отход назначен на сегодня. К восьми часам утра нужно быть на пирсе. Ночь прошла в беспокойном сне. Нелегко дались нам лихорадочные сборы последних дней. Нужно было упаковать колоссальное количество приборов, посуды, реактивов. Список необходимого оборудования занял несколько страниц. Наконец со вздохом облегчения мы поставили крестик против последней неотмеченной строчки и с удовлетворением посмотрели на гору ящиков, громоздящихся, в коридоре института. Мы сотрудники Азово-Черноморского научно-исследовательского института рыбного хозяйства и океанографии (сокращенно Азчерниро), находящегося в Керчи. Нас трое: Владимир Демидов — ихтиолог, Леонид Хоменко — лаборант и я — физиолог. Мы отправляемся в экспедицию в Атлантический океан на промысел сардины.

Когда экспедиционное снаряжение было собрано, началась его погрузка на автомашину, затем разгрузка на пирсе, снова погрузка на катер и, наконец, выгрузка на наш экспедиционный корабль «Глеб Успенский».

«Глеб Успенский» стоит на рейде. Катер идет к нему по фарватеру минут двадцать. Невольно испытываешь волнение, приближаясь к кораблю, который должен стать твоим домом на долгие месяцы плавания. В Керчи еще не привыкли к виду «Глеба Успенского». Он принадлежит к классу больших морозильно-рефрижераторных траулеров (БМРТ). Суда такого типа начали строить совсем недавно. Это плавучая фабрика водоизмещением 4700 тонн. Длина судна около девяноста метров. Это, наверное, не очень много, но по сравнению с научно-исследовательскими судами, на которых мне приходилось плавать шесть лет, цифры звучат почти фантастично. «Успенский» со стороны похож на утюг. Сходство с утюгом ему придает длинная и широкая надстройка, которая занимает всю среднюю часть судна и сильно выдвинута вперед к носу. В кормовой части надстроек нет. Корма раздвоена: посредине ее покатый слип, по которому на палубу поднимают трал с рыбой.

Сейнер швартуется к широкому трапу. По судну стайками прогуливаются провожающие. Уходящие в плавание знакомят их с кораблем. А посмотреть на «Успенском» есть что. Прекрасные, обитые голубым линолеумом каюты, просторный салон, залитая светом столовая для команды, оснащенная новейшими приборами ходовая рубка, рыбно-морозильный цех — настоящий завод, камбуз — все сверкает ослепительным блеском. И уже от одного этого на душе становится радостно и тепло. Приятно плавать на таком корабле.

Старший помощник выдает мне и Володе Демидову ключи от нашей каюты. Она расположена по правому борту на главной палубе. В ней, как и на всем корабле, чистота, свежесть, блеск. Сквозь большие иллюминаторы льются потоки света. В нашем распоряжении диван и кресло, письменный стол, радио, шкаф для одежды, умывальник. Две широкие койки расположены друг над другом. По жребию Володе достается нижняя, я буду спать наверху.

Едва мы успели осмотреться, как по радио всех пригласили наверх. Команда собирается на просторной кормовой палубе. Короткий митинг. С напутственной речью к экипажу обращается секретарь Керченского горкома партии, затем слово берет начальник базы государственного лова, от которой «Глеб Успенский» идет в свой первый рейс. В заключение выступает капитан. И вот последний катере провожающими отчаливает от высокого борта траулера. Пожелания счастливого плавания. Провожающие машут руками. Проходит несколько минут, и уже трудно различить лица тех, с которыми недавно был рядом. Со всех сторон несутся разноголосые гудки. С нами прощаются стоящие в порту и снующие по проливу рыболовецкие суда. Мы смотрим на Керчь, раскинувшуюся на склонах горы Митридат. Грусти, которая всегда бывает при расставании, сейчас нет: слишком много увлекательного ждет нас впереди. Грусть придет позже. Сколько раз во время плавания нет-нет да и выплывет далекий, до боли дорогой облик скромного города на берегу Керченского пролива — города, из которого начался наш рейс!

Наступает волнующая минута. В 18 часов 00 минут раздается команда «Вира якорь!» В 18 часов 05 минут заработал винт, и первый бурун вырвался за кормой. Наше путешествие началось.

«Успенский» идет по проливу. Проплывают знакомые места: Ильтигень, Тобичик, Яныш-Такиль. Много раз проходил я мимо этих берегов, отправляясь в очередное плавание. И с радостью приветствовал их, возвращаясь в Керчь. Вот и приемный буй. Пролив остался за кормой. «Успенский» режет форштевнем зеленовато-синюю воду Черного моря. Вокруг судна играют дельфины.

На корабле еще долго не затихает людской гомон. Моряки устраиваются на нем всерьез и надолго. Каждый хочет сделать свое жилье уютным и удобным не только для отдыха, но и для занятий, чтения, игр. Дотемна возимся и мы в нашей каюте.

13 июля. В 7 часов утра нас будит радио: «Команде вставать!» С трудом продираем глаза. Но одного взгляда в иллюминатор достаточно, чтобы от сна ничего не осталось. Море ласково искрится под лучами утреннего солнца; стоит почти полный штиль.

В 7 часов 30 минут завтрак в салоне. За каждым закреплено свое место. Во главе стола сидит капитан, напротив него — старший механик, слева от капитана — старший помощник. При входе в салон нужно спрашивать разрешения у капитана или старшего помощника, при выходе из салона — тоже. Для меня это новость, но мне такая традиция большого флота нравится.

За завтраком идет разговор о рейсе и его предыстории…

Летом 1957 года от причалов Калининградского порта отошел один из первых в нашем рыболовном флоте большой морозильно-рефрижераторный траулер «Казань» и взял курс в океан. На борту «Казани» и сопровождающих его двух небольших рыболовных судов тогда находились сотрудники Всесоюзного и Балтийского научно-исследовательских институтов морского рыбного хозяйства и океанографии, а также двое из нашего Азово-Черноморского института, один из них — В. Демидов. В составе экспедиции ихтиологи, гидробиологи, гидрологи, инженеры. Цель, которую ставила экспедиция, — нахождение в Атлантическом океане мест концентрации широко известной за границей и обладающей высокими вкусовыми качествами рыбы сардины и организация ее промысла.

Сардина

Было известно, что в Атлантическом океане обитает три рода сардин: Sardina, Sardinops и Sardinella. Sardina встречается главным образом у берегов Западной Европы (в прибрежных водах Франции, Испании, Португалии), а также у берегов Марокко. Основные ее промысловые скопления приурочены к территориальным водам названных стран и поэтому советским рыбакам недоступны. Sardlnops обитает в южной части Атлантики — у берегов Анголы и Южно-Африканской республики, где также интенсивно облавливается. О Sardinella было известно лишь, что она такого же превосходного качества, как и рыбы, относящиеся к первым двум родам. Однако места ее основного обитания оставались тайной. Ясно было только то, что рыбу нужно искать на континентальной ступени до свала глубин, где концентрируется основная масса планктонных организмов, служащих пищей сардине.

Пройдя Ла-Манш, «Казань» повернула к югу и тщательно обследовала акватории Атлантики, прилегающие к побережью Испании, Португалии и Марокко. Промысловые скопления сардины здесь найдены не были. Все дальше на юг шла «Казань». Не дало результатов и обследование районов, прилегающих к Азорскому и Канарскому архипелагам и островам Мадейра. Но вот у Зеленого Мыса, в районе города Дакара, там, где африканское побережье далеко выдвигается на запад, а затем резко поворачивает на юго-восток, наконец были обнаружены громадные скопления сардинеллы.

В следующем рейсе в Гвинейском заливе почти у самого экватора, к югу от Такоради — одного из крупных городов молодой африканской республики Ганы — был найден второй район промысловых концентраций сардинеллы. «Казань» выловила несколько тысяч центнеров новой промысловой рыбы и положила начало регулярному советскому сардиновому промыслу. Это была большая победа наших рыбаков и исследователей.

Но в задачу науки входит не только открытие для рыбной промышленности новых промысловых районов. Необходимы дальнейшие исследования для выяснения непонятных особенностей поведения рыбы, незнание которых затрудняет промысел. Оказалось, что сардина в районах Дакара и Такоради держится непостоянно, величина промысловых скоплений и их качественный состав резко меняются на протяжении года, меняется и поведение рыбы в местах лова. Чем объяснить внезапное исчезновение сардины из районов Дакара и Такоради, в чем причина резких изменений в поведении рыбы, какие факторы определяют устойчивость ее промысловых скоплений? Эти и многие другие вопросы, важные для успешного развития промысла, продолжали волновать ученых. Чтобы ответить на них, нужно было глубоко изучить биологию сардины, выяснить, какие условия среды необходимы для существования этой рыбы. Поэтому было решено посылать в районы лова на промысловых судах научные группы, которые должны были бы осуществлять необходимый комплекс исследований.

Именно такая задача и стояла перед нами — тремя сотрудниками Азчерниро, включенными в состав экспедиции на «Глебе Успенском».

После завтрака мы занялись оборудованием лаборатории, под которую было отведено расположенное на верхней палубе помещение столярной мастерской.

Задача прийти на промысел в «боевой готовности» сейчас общая. Траловая бригада приступила к налаживанию тралов, работники рыбфабрики — к оборудованию рыбцеха. Матросы под руководством старшего помощника капитана начали изучать техминимум.

Но свободного времени у моряков все еще много. По радио передают объявления о записи в кружки самодеятельности и английского языка, об организации шахматного турнира. На общем собрании выбирается редколлегия.

После полдника в салоне созывается совещание командного состава. Приглашают на него и нас. Капитан Александр Харитонович Калайда подробно рассказывает о рейсовом задании. «Успенский» в своем первом рейсе должен выловить 10 тысяч центнеров рыбы, заморозить 600 тонн сардины, выработать 60 тонн рыбной муки. Срок рейса — три месяца, но все понимают, что судно будет находиться на промысле столько времени, сколько нужно, чтобы выполнить план.

Собравшиеся внимательно слушают капитана. Он старый морской волк, ловивший рыбу во всех морях и океанах; был в числе первых советских моряков, которые начали промышлять сельдь в Северной Атлантике.

Капитан дает указания каждому из присутствующих в зависимости от рода работы. На всех лежит большая ответственность: в море любая оплошность может обойтись дорого.

Спать ложимся в 10 часов. Но в отличие от вчерашнего дня я долго не могу заснуть. Ведь завтра — Босфор. А Босфор для всех плавающих в Черном море всегда представляется воротами, за которыми лежит дорога, ведущая в далекие моря и страны.

14 июля. Я открываю глаза и вскакиваю с койки. Уже светло.

Спешу на палубу и всматриваюсь в затянутый тучами горизонт. Ничто как будто не говорит о близости земли, но изменившийся за ночь цвет воды (из зеленовато-синей она превратилась в мутно-зеленую) — первый признак того, что берег всего в нескольких милях. Рядом со мной много людей большинство так же, как и я, впервые приближались к Босфору. Все мы поеживаемся от утренней сырости.

В 6 часов 10 минут в дымке показывается турецкий берег. Он быстро приближается. В 6 часов 55 минут «Глеб Успенский» уходит в Босфор. Мы оказываемся посреди полноводной реки, извилистой лентой протянувшейся между берегами Малой Азии и Европы. К борту «Успенского» подходит черный бот с бело-красным лоцманским знаком на трубе. «Глеб Успенский» стопорит машину, и по трапу поднимается лоцман. Его встречает вахтенный штурман и проводит в рубку.

Пока винт не работает, успеваем заметить, что судно быстро дрейфует: скорость поверхностного течения в Босфоре, направленного в Мраморное море, очень велика — около полутора метров в секунду.

Машина заработала вновь, и судно двинулось по проливу.

Справа и слева к самой воде подступают крутые утесы, сплошь покрытые пышной растительностью. Воздух насыщен тем особенным ароматом, который рождается лишь при сочетании свежей соленой воды и густой зелени. Деревья, как в зеркале, отражаются в воде, и поэтому она кажется темно-зеленой. Временами Босфор больше похож на озеро, чем на реку. Берег возвышается не только слева и справа, но и вырастает то спереди, то сзади корабля. Кажется, вот-вот «Успенский» упрется в берег, но из-за крутого поворота снова и снова выплывает зеркальная гладь пролива.

Гряды высоких холмов, все повышаясь, уходят вдаль. То там, то здесь среди листвы виднеются яркие россыпи селений. Густую крону деревьев пронизывают иглы минаретов. Белокаменные минареты на фоне синего неба и сочной зелени как бы изваяны из мрамора. Своей стройностью они соперничают с кипарисами, которые окружают их тесным кольцом, Построек на берегах пролива становится все больше. Стали встречаться красивые виллы и дворцы с просторными усадьбами, обнесенными у самой воды высокими каменными изгородями. То там, то здесь изгороди прорезают каналы, ведущие в глубь усадеб к пристаням, у которых стоят красивые прогулочные яхты и катера. Мы проплываем вдоль набережных небольших городов. Можно различить витрины магазинов и прочесть рекламы на стенах домов. По улицам снуют автомобили. В кофейнях на открытом воздухе за столиками сидят люди.

В городках много мечетей. Мы обращаем внимание на то, что к верхушкам минаретов прикреплены большие громкоговорители. В наш век мулле незачем вставать чуть свет и сзывать правоверных на молитву: за него это делает магнитофонная лента.

По проливу взад и вперед снуют бесчисленные яхты, рыбачьи лодки, фелюги. Турецкие фелюги кажутся чудом кустарного искусства. У них изящные, смело прогнутые линии. Они окрашены большей частью в ярко-белый и нежно-голубой цвета.

Мы приближаемся к средневековой крепости Румели-Хиссар, грозно возвышающейся на крутом склоне. Перед нами вырастают толстые зубчатые стены и мощные бастионы.

Вскоре открывается панорама огромного города. Это Стамбул, или Истанбул, как называют его турки.

К берегам Босфора с обеих сторон спускаются высокие дома, утопающие в зелени. Повсюду виднеются мечети. Глубоко врезавшаяся в город бухта Золотой Рог была забита кораблями всех типов и калибров. Как-то неожиданно на первый план выплывает монументальное сооружение. Его нельзя было не узнать. Это Айя-София — собор святой Софии — один из самых замечательных памятников архитектуры раннего средневековья, сооруженный византийскими зодчими в VI веке. Несмотря на свои размеры, собор кажется легким и воздушным. Его купол как будто парит в воздухе. Многие столетия храм служил оплотом православной церкви. После падения Константинополя турки превратили его в мечеть, пристроив к собору с четырех сторон высокие минареты, а в непосредственной близости от святой Софии построили мечеть Ахмедиё такой же высоты и в том же архитектурном стиле. Интересно, что архитектуру собора турки приняли в качестве «типового проекта» для многих своих мечетей. В продолжение всего дня, пока «Успенский» проходил Босфор и Дарданеллы, нам часто встречались миниатюрные «святые Софии» с пристроенными с четырех сторон минаретами.

Слева от нас проплывает высокая мрачная башня, приютившаяся на небольшом островке. По преданию, султан заточил здесь свою неверную жену.

Босфор неожиданно кончился. Мы вышли в Мраморное море. Всего несколько часов продолжалось наше плавание по Босфору.

Стамбул отходит в сторону. В густой дымке проглядывают очертания гористых Принцевых островов. Стоит полный штиль. Сильно греет солнце. Внезапно в нескольких метрах от форштевня показывается огромная рыба, похожая на большое коричневое бревно. Она быстро улепетывает от судна. Затем следует резкое движение хвостом, и рыба, нырнув, скрывается в пучине. Не прошло и десяти минут, как история в точности повторяется: «Успенский» форштевнем чуть не налетает на другую рыбу, которая так же ловко увертывается в сторону. В морском чудовище нетрудно узнать меч-рыбу.

Так вот что такое южные моря! Я много лет проплавал в Черном море и привык к тому, что можно неделями бороздить водную пустыню, так ни разу и не увидев в воде живой рыбы. В Азовском море было не лучше. Хотя Азовское море по плотности рыбного населения одно из самых богатых в мире, в нем настолько мутная вода, что разглядеть что-либо в ней практически невозможно.

Меч-рыба

Итак, начало было многообещающим. Меч-рыба (Xiphias gladius) — один из самых удивительных обитателей моря. Достигая длины четырех метров, она несет на верхней челюсти длинный костяной меч, которым наносит своим противникам и жертвам страшные удары. Известны случаи, когда в припадке беспричинной ярости меч-рыбы набрасываются на шлюпки и насквозь прошивают их своим мечом. В Британском музее хранится кусок деревянной обшивки корабля с застрявшим в ней мечом гигантской рыбы, протаранившей корабль. Меч-рыба — самый быстрый пловец среди рыб. Она может развивать скорость до 100 километров в час. А ведь это больше скорости торпедного катера. Не только рыбы, но и такие быстрые пловцы, как дельфины и кашалоты, не могут с ней тягаться в скорости. Обитает она в теплых водах морей и океанов, изредка заходя и в Черное море. В Мраморном и Эгейском морях меч-рыба — один из распространенных обитателей. В Турции, например, довольно интенсивен ее промысел.

Летом, когда солнце сильно нагревает поверхностные слои воды, меч-рыбы без движения, как бревна, лежат у самой поверхности и «греются на солнышке». В это время к ним можно подойти очень близко и даже сфотографировать во время «мертвого часа». Как раз таких «отдыхающих» рыб и потревожил «Успенский».

Низко над водой, почти касаясь крыльями ее поверхности, пролетают стаи птиц. Это битоны, как их называют наши рыбаки. Малый буревестник (Puffinus pufflnus) или «битон» — обычная в Черном море птица, страшный враг хамсы, за которой охотится в течение многих месяцев. Сейчас битоны летят на северо-восток, в Черное море. В Босфоре, а затем и в Дарданеллах мы тоже видели их стаи, стремительно летящие в одном направлении. Они летят над Мраморным морем и проливами как по проторенной дороге, стая за стаей, с небольшими интервалами одна за другой. Птицы летят на север, а мы плывем на юг. А спустя несколько месяцев, наверное, будет наоборот. Интересно, встретим ли мы их в проливах, когда будем возвращаться обратно?

Мраморное море похоже на широкую дорогу. Куда ни посмотришь, в поле зрения силуэты нескольких кораблей. Большинство из них танкеры. Это из нашей земли, в Туапсе или Батуми, перекачивается в их танки драгоценная жидкость, дающая жизнь заводам, машинам и кораблям в разных концах земного шара.

Около шести часов вечера «Глеб Успенский» входит в Дарданеллы. Дарданеллы в несколько раз длиннее и гораздо шире Босфора. Берега Дарданелл гористы, но значительно менее живописны берегов Босфора. Селения здесь довольно редки. Несколько ниже городка Чанак-Кале, в самом узком месте пролива, стоит величественный памятник седой старины — замок, построенный в форме сердца. Толстые стены с трех сторон окружены глубоким рвом, с четвертой они обрываются прямо в воду пролива. Чтобы попасть во внутренний двор замка, нужно сначала проникнуть в расположенный над рвом форт, вход в который запирают массивные ворота. Замок называется Килидибахир («ключ от моря»). Эта крепость, построенная в 1470 г., вместе с находящимся в Чанаккале фортом, была первым турецким укреплением, воздвигнутым на берегу пролива.

Но Дарданеллы хранят память и не очень давнего прошлого. У самого выхода из пролива в Эгейское море расположены гигантские военные кладбища. Куда ни бросишь взгляд, всюду ровные ряды могил. Здесь во время первой мировой войны произошло кровопролитное сражение, вошедшее в историю под названием Галлипольской операции.

Когда «Успенский» входил в Эгейское море, спускалась ночь. Одна за другой загорались звезды. Там, где некоторое время назад зашло солнце, лился спокойный синий свет Венеры. Все вокруг подернулось голубой дымкой. Над головой раскинулось овеянное легендами, воспетое в стихах и поэмах небо Эллады. За один день я увидел больше, чем можно увидеть за многие годы. Нам повезло: Босфор, Мраморное море и Дарданеллы мы прошли целиком в светлое время суток. Так бывает далеко не всегда.

17 июля. Всего лишь шестой день длится наше плавание, а кажется, что мы в море по меньшей мере месяц. Позади остались бесчисленные гористые острова Эгейского моря, берега Пелопонеса, где высокие дикие горы чередовались с плодородными цветущими долинами. За кормой «Успенского» ультрамариновое Ионическое море, желто-бурая Мальта, остроконечные вершины Пантеллерии. После прошедших дней сегодняшний день мы были склонны считать скучным. Куда ни бросишь взгляд — безбрежное, пустынное море. Стоит абсолютный штиль. Вокруг разлита такая глубокая синева, которую трудно представить в «синем» Черном море. Вода имеет даже, пожалуй, фиолетовый оттенок. С носа корабля видно, как солнечные лучи, преломляясь о застывшую поверхность, уходят на громадную глубину. Яркие конусы света пронизывают воду. Можно подумать, что в глубине моря зажгли бесчисленное количество ламп, которые освещают изнутри воду. Поэтому она как бы светится собственным внутренним светом.

Пока нам везет. Год назад траулер «Жуковский», на смену которому мы идем, сильно потрепало в этих местах штормом. Ничто не сдерживает обычный крейсерский ход «Успенского» в 12 узлов[1].

Наша лаборатория почти готова, и теперь мы свое внимание сосредоточиваем на установлении четких деловых взаимоотношений со штурманской рубкой. По характеру своей работы мы постоянно должны знать о местонахождении судна и курсе его следования. Особенно это будет важно в районе промысла.

Старший помощник вручает нам расписание судовых тревог. Мы внимательно знакомимся с расписанием и, выучив перечень своих обязанностей на случай той или иной тревоги, помещаем над койками под стекло в специально сделанные для этого рамки. Чем ближе к вечеру, тем напряженнее вглядываемся в горизонт. Через несколько часов впереди должен открыться мыс Бон — первая африканская земля, которую можно увидеть с «Успенского». Незаметно подкрадывается темнота, и приходится смириться с тем, что раньше завтрашнего утра Африку увидеть не удастся.

Ровно в 23 часа (по московскому времени) показывается огонь маяка на мысе Бон — первый огонь Африки. Он приветливо подмигивает нам в темноте, но мы поеживаемся от вечернего холода. Вот так Африка!

18 июля. Ночью так холодно, что мы мерзнем под одеялами. Из-за этого встаю очень рано и сразу же спешу на палубу в надежде увидеть африканский берег. Но увы! Горизонт закрывает такая плотная дымка, что видно на расстоянии мили, не больше. Придется потерпеть.

Продолжаем наблюдать за поверхностью моря. Внезапно вблизи судна появился большой зеленовато-коричневый панцирь морской черепахи. В длину черепаха имела пе менее трех четвертей метра. Она быстро отплыла в сторону от корабля. Представление о черепахе как о малоподвижном, неуклюжем животном совершенно не вязалось с тем, что мы только что видели. Черепаха явно не спешила уплыть с пути «Успенского» и обратилась в бегство в самое последнее мгновение. За час с небольшим мы встретили нескольких черепах. Средиземноморская морская черепаха (Caretta caretta) — прекрасный пловец. В воде, как отмечают натуралисты, она похожа на большую хищную птицу; все ее движения отличаются силой и быстротой; она ныряет и плавает одинаково хорошо на различной глубине. Питается морская черепаха моллюсками и рыбой. У поверхности воды эти животные появляются, чтобы погреться на солнце и отдохнуть. Мясо морской черепахи очень вкусно, поэтому во многих странах она является объектом промысла.

Днем дали учебную пожарную тревогу. Мы бросились в каюту и выскочили оттуда со спасательными поясами на кормовую палубу, заняв посты, определенные нам по аварийному расписанию. Как всегда в первый раз, не все прошло гладко, но капитан остался, в общем, доволен: команда не так уж плохо «тушила пожар».

Вечером перед заходом солнца на юге проглянул гористый мыс Бугарун. Это первая африканская земля, которую удалось заметить с «Успенского», но видимость продолжала оставаться настолько плохой, что берег нельзя было разглядеть. Закат, как и вчера, был тусклым и невыразительным. Небо пока не баловало нас особыми красками.

Каждый вечер кормовая палуба «Успенского», ярко освещенная прожекторами, становится ареной жарких схваток. По краям палубы располагаются шахматисты. Азартно стучат «костями» игроки в домино. В центре играют в волейбол. Мяч привязан за длинный тонкий конец к массивной чугунной чушке, лежащей посредине палубы. То и дело следуют высокие пассы и мощные удары. Страсти накаляются, но над слипом натягивают экран. До глубокой темноты смотрим фильмы.

20 июля. Пасмурно. Африки по-прежнему не видно, хотя курс «Успенского» проложен теперь уже близко от берега. С утра небольшой встречный ветер, днем он утихает и устанавливается штиль. Скоро мы пройдем все Средиземное море, но судно еще ни разу не качнуло. А ведь нередко в Средиземном море бушуют жестокие штормы, от которых сильно достается кораблям.

Где-то за Гибралтарским проливом, в океане, должна произойти встреча с «Жуковским», старшим братом нашего траулера, с ним установлена прямая радиосвязь. Он успешно закончил лов у Зеленого Мыса и возвращается домой. При встрече его экипаж поделится с нами опытом своей работы.

Над водой летают маленькие птички. Они то взмывают вверх, то буквально касаются крыльями поверхности моря. Временами как бы застывают на месте и тогда становятся похожими на больших бабочек. Это качурки (Hydrobates). Моряки называют их штормовыми ласточками. Но с ласточками у них нет ничего общего, кроме названия, да и, пожалуй, вольного нрава. Они относятся к отряду трубконосых, куда, как известно, входят также буревестники. Качурка — типичная морская птица. Она проводит в открытом море и океане вдали от берегов почти всю свою жизнь, за исключением времени размножения и высиживания птенцов. В любую погоду ее можно увидеть порхающей над водой. Эта маленькая, но смелая птица летает над морем даже во время сильного шторма, когда более крупные и сильные птицы стремятся укрыться от ненастья.

К вечеру видимость не улучшилась. Наступают желтоватые мглистые сумерки. Вдруг впереди по правому борту обозначается силуэт какой-то массивной громады. Очертания ее становятся все более четкими. Мы подходим к колоссальной скале — Гибралтару — одному из двух «геркулесовых столбов», за которыми кончался, по представлению древних, мир. Скала вздымается ввысь почти на полукилометровую высоту. Второго «столба», находящегося на африканском берегу, в наступившей темноте разглядеть не удается, но отчетливо видны очень высоко светящиеся огоньки.

Неожиданно справа открывается панорама вечернего Гибралтара — множество разноцветных огней, сливающихся в длинные светящиеся цепочки, по которым мы угадываем направление улиц. За Гибралтаром россыпь огней большого испанского города Альхесирас. Постепенно они отдаляются, сливаясь в сплошное, все слабеющее зарево. «Успенский» выходит в океан.

21 июля. Утром просыпаюсь от непривычной тишины. Не слышно стука машины. Оказывается, «Успенский» лег в дрейф в десяти милях к востоку от побережья Марокко. Здесь решено дожидаться «Жуковского», который идет на север и, находясь в двадцати четырех часах хода от нас, борется с восьмибалльным штормом. У нас же полный штиль. Мне сначала это кажется загадочным, но я прикинул: сутки хода — это приблизительно 300 миль, то есть расстояние, равное пути от Керчи до Поти. Чего же удивляться, что шторм на таком расстоянии не дает о себе знать, тем более что направление ветра там, где находится «Жуковский», северо-восточное. Вот как меняются представления о пространстве: расстояние, которое в Черном море кажется невероятно большим, в океане даже не принимается во внимание.

Испанского берега не видно совсем. Значит, с Европой мы распрощались надолго. Всего в нескольких десяткам миль к северу находится знаменитый мыс Трафальгар. У него в начале прошлого столетия произошло историческое морское сражение между английским и французским флотом, в котором погиб прославленный английский адмирал Нельсон.

Главный путь судов через Гибралтарский пролив проходит севернее, поэтому океан кажется довольно пустынным. Вдали виднеется несколько небольших судов. «Крупнокалиберные» корабли остались в Средиземном море. У берегов Африки вряд ли мы увидим гигантов водоизмещением в 40–50 тысяч тонн.

Пасмурно, но африканский берег впервые за время плавания можно отчетливо рассмотреть. Перед нами крайняя северо-западная оконечность Африки — гористый мыс Эспартель. Итак, мы уже в западном полушарии! Гринвичский нулевой меридиан мы перешли еще вчера.

Вдоль берега тянутся песчаные пляжи. На них накатывается прибой. Согласно лоции, он достигает здесь большой силы. Виднеются редкие селения. Склоны гор покрыты зеленью. По-прежнему прохладно. И это в разгар лета у берегов Африки, когда не только жители юга нашей страны, но и в средней полосе люди изнывают от жары.

Чтобы не терять времени, пускаем пробный трал. Нужно отработать все операции заранее; тогда на промысле не придется зря терять время. На кормовой палубе занимает свои места траловая команда, на мостике возле кормовой рубки располагается весь судовой «генералитет», на верхней палубе справа и слева от кормовой рубки толпятся десятки зрителей. В руках у многих фотоаппараты.

«Успенский» дал ход. Задрожала мощная лебедка. Трал подцеплен на стрелу и быстро скользит по слипу в воду. Со скрипом разматываются тросы. Наконец в воду тяжело шлепаются траловые доски. Внимание тех, кто находится на кормовой палубе, напряжено до предела. Секунда промедления или одно неосторожное движение — и может произойти авария. Но все ребята из траловой команды опытные рыбаки. Они быстро и ловко выполняют команды тралмейстера.

Испытание прошло успешно. Время спуска и подъема трала выдержано точно. Улова, разумеется, нет, потому что трал специально не доводили до дна.

После ужина первые пробные наблюдения с применением электросвета проводим и мы. Для этого со специальной стрелы опускаем в воду мощную электролампу. Вспыхнул яркий свет. Тысячеваттная лампа, прикрепленная к поплавку, мерно покачивается в воде, которая окрасилась в нежный синевато-зеленый цвет. Если поблизости есть рыба, то она должна подойти к свету. Но рыбы нет. Зато вскоре вокруг лампы, на некотором расстоянии от нее, появляется множество мелких ракообразных, а затем в зону света стремительно врываются стайки небольших кальмаров. Они быстро проносятся через освещенную зону и исчезают в окружающей ее мгле. Так продолжается довольно долго. Внезапно из-под борта «Успенского» к лампе бросается более крупный кальмар. Он выпускает в лампу облако жидкости, которая расплывается в воде блестящим пятном, и стремглав ретируется обратно под корпус судна. Мы рассмеялись. За борт опускаем толстый капроновый конец, к которому прикреплен стальной крючок внушительных размеров. Может быть, клюнет какая-нибудь крупная рыба? Кто-то замечает: «Чувствуется, что находимся в океане. Стали бы пользоваться таким крючком и тросом, чтобы поймать, рыбу в Черном море? А здесь опустить трос потоньше, это значит навсегда потерять его».

22 июля. Просыпаемся от гудка, который сотрясает стены каюты. Как только он смолк, где-то рядом раздается ответный гудок. Мы вскакиваем с коек и в иллюминаторы видим совсем близко «Жуковского». Протяжными гудками корабли приветствовали друг друга. Построенные на одной и той же судоверфи, «Жуковский» и «Глеб Успенский» как две капли воды похожи друг на друга. Даже выкрашены они в одинаковый белый цвет. Но в длительном плавании краска на носу «Жуковского» во многих местах облупилась, и вид у него не такой блестящий, как у его младшего брата. Зато «Жуковский» возвращается домой с полным грузом, досрочно выполнив рейсовое задание, а у нас все еще впереди.

«Жуковский» ложится в дрейф в нескольких кабельтовых от «Успенского». С него спускают на воду мотобот. Через несколько минут он пришвартовывается к нашему борту. По трапу поднимаются один за другим люди с «Жуковского» и сразу же попадают в горячие объятия друзей. Оба судна приписаны к Керченскому порту, и большинство моряков на «Жуковском» и «Успенском» земляки.

На кормовой палубе с самого начала рейса не было такого оживления. Механики беседуют с механиками, штурманы со штурманами, радисты с радистами. Моряки с «Жуковского» делятся с нашими своим опытом, дают советы. Появляется припрятанное из Керчи вино, друзья расходятся по каютам, чтобы отпраздновать встречу.

Бросается в глаза разница во внешнем виде и настроении между нашей командой и командой «Жуковского». У наших гостей обветренные лица, на них короткие штаны — шорты, настроение у них веселое и бодрое. В нашей одежде все еще преобладает европейский стиль, да и обветриться мы еще не успели. Что касается настроения, то, хотя оно и у нас хорошее, все же чувствуется какая-то неуверенность в себе и волнение за предстоящий рейс.

Наша команда в этот день увеличивается на два человека: с «Жуковского» на «Успенский» пересаживаются опытные тралмейстер и мастер жиро-мучной установки. Они помогут наладить дело. Полдня продолжается наша совместная стоянка с «Жуковским». Наконец все дела окончены. Гости спускаются в бот и направляются к своему кораблю. Проходит еще полчаса, и корабли расстаются. «Жуковский» спешит к родным берегам, «Успенский» — на юг, к месту промысла.

Мы идем милях в пятнадцати от берега. Вскоре показывается какой-то город. Даже на таком расстоянии можно различить высокие дома. Берег довольно крутой и голый. В поле зрения все время находится по 10–12 траулеров. Это, видимо, марокканские или испанские суда, промышляющие здесь рыбу. Время от времени «Успенский» пересекает широкую полосу воды, идущую параллельно берегу. Эта полоса отдаленно напоминает кильватерную струю. Вода в ней бурлит. Такие полосы образуются под влиянием приливных волн. Они идут одна за другой к берегу или от берега на расстоянии нескольких десятков метров друг от друга.

Около самого носа судна пролетает олуша — большая стройная птица коричневого цвета. Размах ее длинных крыльев достигает целого метра. Олуша (Sula) относится к подотряду веслоногих, близкий родственник ее — баклан. Олуши населяют открытые просторы морей и океанов. Летают они превосходно. Питаются рыбой, причем в тропических и субтропических водах охотятся на летучих рыб. Олуши прекрасно ныряют с лету. Иногда они бросаются в воду с такой силой, что разбивают себе голову о подводные камни.

Прямо под форштевнем появляется какой-то белый продолговатый предмет. Это — скелет каракатицы — все, что остается от нее после смерти. Известковая пластинка имеет примесь органического вещества. Она очень легкая и поэтому всплывает на поверхность. Здесь она долго носится по волнам, навевая на проплывающих мимо людей грустные мысли о скоротечности жизни.

По-прежнему пасмурно. Температура воздуха всего 20 градусов, а воды 17–18.

А дома, наверное, беспокоятся, что мы изнываем от жары — ведь мы находимся намного южнее самой южной точки Советского Союза.

Между тем, странная на первый взгляд погода для этих мест, напротив, является характерной. В этой части океана на юг проходит холодное Канарское течение. Не только у северо-западной оконечности Африки, но и гораздо южнее (у Канарских островов, например) температура воды не превышает 17–18 градусов. Холодная вода не позволяет сильно прогреваться нижним слоям воздуха, и поэтому климат в районе, в котором ощущается влияние Канарского течения, всегда прохладный.

Вечером полнеба закрыла черная мрачная туча. Стало совсем холодно. По случаю приближения к тропикам достали теплые шерстяные одеяла и спим под ними. А в Керчи сейчас, наверное, спят, вообще не укрываясь.

23 июля. С утра опять пасмурно. По-прежнему штиль. А ведь мы уже вступили в зону пассатов, где должны дуть устойчивые северо-восточные ветры силой в 5–6 баллов. Несмотря на штиль, море неспокойно. С норд-веста идет довольно крупная зыбь. Это отголосок штормов, бушующих где-то далеко, может быть, даже в Северной Атлантике.

«Глеб», как ласково называем мы «Успенского», медленно наклоняется из стороны в сторону, и хотя крен довольно велик, ощущения качки почти нет — так длинна и полога зыбь. Сидишь в салоне и вдруг видишь, как стоящая перед тобой тарелка с супом наклоняется все больше, и чтобы не пролилось, ее приходится быстро подхватывать.

«Успенский» идет довольно близко от берега. Берега плоские, но круто обрываются в воду. Цвет их — буро-желтый.

Вдруг в воде показывается странное бурое существо. Оно похоже на гигантскую оладью.

— Луна-рыба! — кричит Володя.

Луна-рыба

Все бросаются к борту, стараясь получше рассмотреть диковинную рыбу. Она действительно почти круглая и сильно сжата с боков. Хвост так короток, что его и не сразу заметишь. Зато размеры рыбы внушительны: луна-рыба (Mola mold) достигает в длину двух с половиной метров, а весит около тонны. Относится она к отряду сростночелюстных. Питается мелкими пелагическими животными, мелкими рыбами и их личинками. Биология этого редкого обитателя открытого океана изучена слабо, но все же известно, что луна-рыба самая плодовитая из рыб: она откладывает до трехсот миллионов икринок.

Через некоторое время происходит новое событие. Впервые в этом рейсе видим акулу. Она проплывает почти рядом с «Успенским». Акула маленькая— длиной всего около полутора метров. Вскоре несколько в стороне появляется плавник другой акулы. Отчетливо виден кончик ее хвоста, которым она работает из стороны в сторону. За ним тянется по поверхности воды узкий след. Наблюдать за океаном становится все интересней. Появляются дельфины, которые мчатся наперегонки с кораблем; над водой парят буревестники и олуши.

Вот проплывает красивый фиолетово-розовый гребешок, в основании которого большой, диаметром 20–30 сантиметров, пузырь — поплавок. Он плавно качался на волнах, а вниз от пузыря тянулись длинные нити. Как может быть обманчив внешний вид! Это была физалия[2] — один из самых грозных обитателей океана. Нити физалии снабжены мощными стрекательными батареями, производящими страшное действие. Рыба, до которой физалия дотронется своими щупальцами, обречена. Очень опасна физалия и для человека: ожоги, наносимые ею, могут оказаться смертельными. В течение дня нам на глаза попалось несколько гребешков физалий.

Физалия

Берега становятся все выше и обрывистей. Они покрыты редкой тусклой растительностью. Вдали синеют горы Атласа. Проходим Магадор, а вскоре за ним — мыс Сун. Потянулись пески — передовые посты Сахары.

Поднимается довольно свежий норд-вест. Итак, пока пассатная зона преподносит нам сюрпризы: ветра либо нет совсем, либо дует он не оттуда, откуда ему положено дуть. Океан покрывается барашками, поднимается ветровая волна. Зыбь с каждым часом все увеличивается. Теперь по океану уже ходят настоящие горы. На своей наблюдательной площадке на баке мы раскачиваемся, как на качелях. Очень близко проходит маленький испанский тральщик. Его качает так, что страшно смотреть.

Из рубки нам сообщают: температура воды у поверхности 15,4 градуса. И это почти на тридцатой параллели, да еще в разгар лета! Причинами столь низкой температуры являются сгон и без того прохладной поверхностной воды ветром и подъем холодных вод из глубины.

Перед тем как лечь спать, заходим в рубку. В ней темно: чтобы хорошо было видно впереди, здесь вечером всегда тушат лишний свет, только зелеными, красными и желтыми огнями горят лампочки над приборами. Из рубки видно, как поднимаются и опускаются мощные волны. На небе сияет огромная луна. Она освещает своим золотым светом волнующийся океан и редкие облака, быстро бегущие по небу.

24 июля. К утру ветер стих, а зыбь заметно уменьшилась к середине дня. Видимо, наше судно теперь защищают от норд-вестовой зыби пройденные ночью Канарские острова.

Мы продолжаем «нести вахту» на баке и на верхнем мостике. Каждый день удается увидеть что-нибудь новое. Сегодня около судна проплыла молот-рыба (Sphyrna zygaena), и ее удалось хорошо рассмотреть. Она относится к подотряду настоящих акул и отличается от всех его других представителей тем, что ее череп сильно расширен и поэтому голова приобрела форму «молота». По бокам, на обеих сторонах «молота», расположены глаза, на нижней стороне находится подковообразная пасть, усеянная несколькими рядами острых зубов. Хотя молот-рыба питается в основном придонными рыбами, она очень опасна для человека. Этот хищник, достигающий 4 метров длины и 300 килограммов веса, считается одной из самых страшных акул-людоедов.

Парусник и акула-молот

Проплывает деревянная доска, усеянная крупными морскими уточками. Видимо, она уже давно носится по океану. Морские уточки (Lepas) — это своеобразные ракообразные, ведущие прикрепленный образ жизни. Свободно плавающими у них бывают только личинки. У морских уточек — двустворчатая раковина, так что внешний вид их скорее напоминает моллюсков, чем ракообразных.

К вечеру океан окончательно успокаивается, а небо становится безоблачным. Луна еще не взошла, и впервые за много дней можно рассмотреть звездное небо. Те, кто бывал на Южном береге Крыма или на Черноморском побережье Кавказа, знают, насколько ярче звезды на юге, чем в средней полосе. Но звездное небо вблизи тропиков поистине фантастическое. Кажется, что находишься в мире арабских сказок. Огромные косматые звезды льют с бархатного неба свой яркий свет. Небо такое близкое, что хочется протянуть навстречу звездам руку.

Вид звездного неба настолько непривычен, что с большим трудом удается отыскать знакомые созвездия, так как они сильно изменили свое положение на небе, стали крупнее и ярче. В созвездиях Лебедя, Орла и Лиры все звезды кажутся первой и второй величины. А Денеб, Альтаир и Вега сияют более ярким светом, чем в наших широтах сияет Сириус. Полярная звезда склонилась к горизонту. На небе видны новые и незнакомые созвездия. Странные превращения произошли со Скорпионом, отыскать его можно довольно быстро по яркой, красноватого цвета звезде Антаресу. Разглядывая Скорпион, я понял, почему этому созвездию дано такое название: у Скорпиона здесь отчетливо виден длинный, блестящий, загнутый кверху хвост. Сходство с ядовитым паукообразным поразительное. В наших широтах это созвездие, расположенное у самого горизонта, я ни разу не видел полностью.

Взглянув на темную воду, мы увидели, что навстречу кораблю бегут тускло светящиеся шары. Шары разбиваются о форштевень, и во все стороны отскакивают огненные головешки. Так впервые я увидел в океане свечение воды. Оно не было очень интенсивным, но все же можно было заметить, что «шары» — это небольшие стайки какой-то пелагической рыбы, которые разбегаются, когда судно надвигается на них. Вскоре взошла луна, сияние звезд померкло, в воде тоже трудно стало что-нибудь различить.

25 июля. С утра погода прекрасная. Океан спокоен. Безоблачно. Ласково греет солнце. Идем вдоль берегов Испанской Сахары. Берег низменный. Желто-бурый песок. На берегу стоит одинокий маяк и радиомачта. Не очень весело жить в этих унылых местах. К утру на всех металлических предметах выпала обильная роса. Значит, влажность воздуха начала повышаться. Психрометр показывает 82 процента влажности. Это еще не очень много. Температура воздуха 22 градуса, воды 18,4.

В 5 часов вечера по судовому времени (мы теперь живем по Гринвичу) происходит знаменательное событие: «Успенский» пересекает тропик Рака. Об этом объявляют по трансляции. Итак, мы в тропиках. Поздравляем друг друга. Настроение приподнятое.

26 июля. Наконец-то стоит настоящая пассатная погода. Дует свежий норд-ост силой в 5–6 баллов. Океан покрыт барашками. Вдогонку судну спешат крутые, «злые», как их называют многие путешественники, волны. По небу быстро бегут маленькие овальной формы облачка, как будто бы образовавшиеся при взрывах шрапнели. Они находятся на небольшой высоте и как бы взвешены в воздухе. Это типичная пассатная облачность.

С утра температура воздуха 19 градусов, воды — 18,4. Влажность 90 процентов. Днем температура воды уже 21,3 градуса. Наконец-то, кажется, назревает перелом: мы выходим из зоны холодного Канарского течения и скоро вступим в «настоящие», а не «формальные» тропики. Правда, по-прежнему встречаются физалии. А они не любят очень теплой воды.

В разгар дня на наших глазах в природе происходит долгожданная метаморфоза. «Успенский» входит в голубую воду… Но наше внимание настолько приковано к воде, что мы даже не успеваем заметить, в котором часу это случилось.

Из воды рядом с левым бортом в воздух выскочила стая летучих рыб. До сих пор мы видели лишь одиночных «летучек». Сейчас их в воздухе было не менее двух десятков. С характерным шумом, возникающим при рассекании крыльями-плавниками воды и воздуха, стайка веерообразно разлетается в стороны. Шум выпархивающей из воды стаи напоминает треск крыльев кузнечиков, которые, если их потревожить, выскакивают из травы. Рыбки в стае небольших размеров. Длина тела и размах плавников достигает на глаз сантиметров десяти-пятнадцати. Не успела первая стайка опуститься в воду, как возле правого борта судна из воды выпорхнула новая стая, еще более многочисленная, чем первая. Теперь стайки выпархивали почти беспрерывно. В воздухе стоял почти незатихающий шум летящих рыб. Изредка наступала короткая пауза, и снова в воздухе появлялись веселые «кузнечики» океана.

Корабль тревожил рыб, заставляя их подниматься в воздух лишь в узкой полосе трех-четырех десятков метров. Сколько же было таких стаек в стороне от движения судна?

Реже «летучки» выскакивали из воды прямо перед носом «Успенского» и летели вперед, обгоняя корабль. Тогда можно было разглядеть, как они совершают взлет. Рыбки стремительно поднимались из глубины. Их тела волнообразно изгибались по мере приближения к поверхности. Хвост колебался все более часто, как бы отталкиваясь от воды, и рыбка выскакивала в воздух.

По форме тела летучие рыбы, или долгоперы (Ехоcoetus), похожи на сельдей (на самом же деле они принадлежат к отряду сарганообразных). Хвостовой плавник у них сильно вырезан, при этом нижняя лопасть гораздо длиннее верхней. Грудные плавники очень длинные и представляют собой своеобразные крылья. Расправив плавники-крылья, летучая рыба планирует над самой поверхностью. Хвост ее опущен вниз и иногда касается воды, тогда на поверхности образуется прочерченный хвостом характерный след, напоминающий пунктирную линию. От каждой точки этой линии расходятся круги, как будто бы в воду брошен камешек.

Летучие рыбы

Особенно хорошо процесс взлета и планирования можно было проследить на крупных «летучках», которые попадались гораздо реже мелких и почему-то всегда в одиночку. Эти рыбы раза в два крупнее мелких. Размах плавников достигает у них тридцати сантиметров, и длина тела почти такая же. Они быстро и плавно скользили над поверхностью воды и могли очень долго (30–40 секунд) держаться в воздухе. Чаще всего рыбы пролетали от 30 до 50 метров и падали обратно в воду, но некоторые совершали полет на сто, двести и даже триста метров. Планируют летучие рыбы чаще всего против ветра. Из литературы известно, что они могут летать на высоте нескольких метров. Нам не посчастливилось увидеть таких летунов. Наши летучие рыбы никогда не поднимались над водой выше 30–40 см.

Летучие рыбы — обитатели преимущественно теплых вод. Своим массовым появлением они свидетельствовали о том, что мы распрощались с холодным Канарским течением. На всем протяжении плавания в тропиках летучие рыбы были нашими постоянными спутниками. Без них невозможно представить тропический океанский пейзаж. Они оживляют океан так же, как наши леса и луга оживляют певчие птицы и бабочки.

Летучие рыбы питаются мелкими рыбками и беспозвоночными животными. У них очень много врагов… На них охотятся тунцы, золотые макрели, дельфины. Природа снабдила летучих рыб своеобразным способом защиты от врагов — умением летать. Но и этот способ не всегда помогает: некоторые рыбы успевают настичь их и во время полета. В воздухе же они становятся добычей фрегатов и альбатросов.

Океан изменился. Вода стала ярко-синей. Под нами были глубины свыше двух тысяч метров. Температура воды резко подскочила вверх и уже достигла 25 градусов. Стало душно, и в соответствии с изменившимся климатом мы облачаемся в короткие брюки — шорты. Многие стригутся наголо и покрывают головы белыми чепчиками. Теперь со стороны команда «Успенского» похожа на мальчиков и девочек из образцово-показательного детского сада. Начал работать холодный душ — сегодня первый день, когда хочется охладиться.

После душа продолжаем наблюдения за океаном. Над ним порхают штормовые ласточки, к которым мы испытываем такие же нежные чувства, как к летучим рыбам. Физалии, как и следовало ожидать, исчезли. Вместо них появились во множестве маленькие фиолетовые медузы. В воде изредка можно увидеть каких-то странных животных. Они представляют собой длинные и широкие студенистые ленты. Похоже, что это венерин пояс (Cestus veneris). Так называется своеобразное животное, относящееся к гребневикам, входящим в обширный тип кишечнополостных, представителями которого являются гидроидные полипы, кораллы, медузы.

Из воды выскакивают совсем крохотные создания и, пролетев меньше метра, исчезают под водой. Мы долго не можем сообразить, что это такое, но в конце концов решаем, что это молодь летучих рыб. Значит, летучие рыбы начинают летать уже «с пеленок».

Вдали виден мощный всплеск — возможно, это всплеск гигантского ската…

Наступает тусклый закат — типичный для зоны пассатов. В пассатной зоне устойчиво дующий ветер поднимает в воздух громадное количество водяной пыли, которая создает мглу, закрывающую горизонт и ухудшающую видимость.

Сегодня — первый за время рейса душный вечер. В каюте температура, как и на воздухе, 28 градусов, но поскольку судно идет полным ходом, то, открыв настежь двери, можно создать сквозняк. Многие сделали из картонных коробок «ветроловы» и выставили их в иллюминаторы. В каютах с «ветроловами» совсем прохладно. Впервые с начала плавания спим, не укрываясь, но к утру все-таки замерзаем и натягиваем простыню до подбородка.

27 июля. «Успенский» находится недалеко от устья Сенегала. Погода резко изменилась. Стоит полный штиль. Облачно. Странно, почему так быстро окончилась пассатная зона. Ведь до зоны экваториальных штилей еще как будто бы далеко?

Солнце изредка проглядывает из-за облаков, и тогда печет неимоверно. Теперь ясно, почему возвращающиеся из рейсов в тропики не поражают жителей Крыма сверхъестественным загаром. Более того, по сравнению с загоревшими на Керченском пляже наши «африканцы» выглядят обычно довольно бледно. Это объясняется просто. Во-первых, под жгучими лучами тропического солнца трудно находиться долго, не прикрывая тело одеждой. Во-вторых, даже если такой охотник найдется, то он скорее сожжет кожу, чем загорит.

Последние приготовления к работе закончены. В лаборатории стол накрыт клеенкой, расставлены кюветы, банки, разложены пинцеты, препаровальные иглы, скальпели, установлены бинокуляр и сушильный шкаф. Мы, как в поликлинике, готовы к приему первых посетителей.

Снова открылся берег. «Успенский» находится где-то чуть севернее Зеленого Мыса. У самой воды широкой лентой тянется ослепительно белый песок. За полосой пляжа виднеется небольшая пальмовая роща. Вправо и влево от нее разбросаны редкие одиночные деревья, между ними проглядывает зеленый ковер. По-видимому, там растет высокая трава. Несомненно, это саванна. Раскинувшаяся на огромных пространствах Африки саванна занимает значительно большую площадь, чем тропические леса. По саванне кочуют стада антилоп и жирафов, в ее высокой траве слышится грозный рык львов… Я смотрю на такой удивительно близкий берег, и мне чудится, что за ним я вижу всю Африку.

Вдоль берега на большом расстоянии от нас скользят темные продолговатые африканские пироги. Но подробно мы их не успеваем разглядеть, так как неожиданно становится темно. Солнце закрывает огромная черная туча, которая взялась неизвестно откуда, и вот уже с неба низвергаются гигантские потоки воды. Такое впечатление, что палубу поливают сверху из тысячи брандспойтов. За плотной завесой ливня ничего не видно. Все мы разгорячены жарой, но купаться под таким бешеным дождем никому не хочется: струи воды секут, как розги. Тропический ливень кончился так же внезапно, как и начался.

Едва прекратился ливень, пускаем первый, на этот раз уже не пробный, трал и идем с ним около получаса. Когда трал подняли, он оказался пустым.

Снова отдаем трал.

Вскоре возле «Успенского» появляется острый плавник довольно крупной акулы-молота. Длина рыбы явно превышает два метра. Но наше внимание долго не задерживается на ней. Вокруг разворачивалось зрелище, которое захватывает нас целиком: океан усеяли стаи дельфинов. Стай так много, что сосчитать их невозможно. Они занимают все пространство, которое в состоянии охватить взгляд. В бинокль видны темные спины животных на расстоянии нескольких километров от «Успенского». Стаи шли на юг.

Дельфин — млекопитающее животное, относящееся к подотряду зубатых китов. Они населяют все моря и океаны. Наиболее обычный для океана дельфин-белобочка (Delphinus delphis) обитает и в Черном море. Его у нас знают даже курортники. Однако в Черном море дельфина промышляют, ежегодно вылавливают десятки тысяч голов, поэтому у нас они очень пугливы. Другое дело — океан. Несметные скопления этих животных еще совершенно не используются промыслом. В океане они не боятся человека и почти всегда устремляются за кораблем. Трудно понять, чем корабли привлекают дельфинов. Эти большие симпатичные звери почти никогда не упускают случая догнать судно или поспешить ему навстречу. Они легко перегоняют корабль и долго идут перед самым форштевнем или около борта, время от времени выскакивая из воды.

Вокруг «Успенского» сейчас разыгрывался спектакль, и нам, неискушенным зрителям, видевшим его впервые, происходящее казалось неправдоподобным. Одни дельфины свечой взмывали вверх и так же отвесно, хвостом вниз, падали в воду. Другие врезались в воздух штопором и, сделав сальто, штопором же входили в воду. Третьи кувыркались в воздухе и что есть силы шлепались о воду то одним, то другим боком. При этом каждый дельфин делал подряд несколько прыжков. Наконец, четвертые — видимо, претендующие на звание чемпионов — подскакивали метра на четыре и, описав длинную дугу, ныряли в воду на расстоянии шести — семи метров от того места, с которого начинали прыжок.

За прыжками дельфинов с борта «Успенского» наблюдали десятки людей. Люди метались от борта к борту, сопровождая наиболее отчаянные прыжки громкими возгласами. А дельфины, как будто их подбадривали крики людей, расходились вовсю. Их скачки становились все выше, все замысловатее.

В течение рейса почти каждый день дельфины показывали нам свои акробатические номера, которые нельзя было смотреть без восхищения. Дельфины, так же как летучие рыбы и штормовые ласточки, стали для нас живым символом океана.

Но в воздух стремятся не только дельфины. Из воды выскакивает какое-то существо, похожее на длинную зеленую палку. Хвост его едва касается воды, тело на мгновение застывает в воздухе, а затем плашмя ударяется о воду. Тут же происходит новый скачок. Так повторяется несколько раз подряд. У «зеленой палки» длинное рыло. Это хищная рыба марлин (Tetrapterus) — близкий родственник меч-рыбы, которую мы повстречали еще в Мраморном море. Его скачки носят явно выраженный «практичный» характер: ударяясь о воду, он глушит мелкую рыбу. От своего более северного собрата марлин отличается меньшей высотой тела, более коротким мечом, менее развитым спинным плавником. Да и длины никогда он не достигает такой, как меч-рыба.

Я начинаю понимать, в чем неповторимое своеобразие океанического пейзажа в низких широтах. Не может пройти и пяти минут, чтобы на глазах не произошло что-нибудь из ряда вон выходящее. Мне кажется, что буйное проявление жизни в океане может сравниться только с буйством жизни в тропическом лесу.

Второй трал приходит с рыбой. Правда, ее немного — всего несколько центнеров, и сардины нет совсем. Но для меня этот трал — целый музей. На палубу вываливают множество диковинных рыб. Мы отбираем представителей всех видов, пойманных во время траления. Их больше десятка. Володя знает почти всех, как он выражается, «в лицо». Сыплются латинские и русские названия, которые я записываю для себя в блокнот, чтобы запомнить. Мной овладевает отчаяние. Мне кажется, что я никогда не разберусь в многообразии тропической ихтиофауны. Наиболее интересные экземпляры мы фиксируем, чтобы привезти в Керчь.

Морские караси

В институте создается музей тропической фауны, поэтому одна из наших задач — собрать в океане коллекцию рыб и беспозвоночных. Часть рыб. мы фиксируем формалином. Им залиты вместительные оцинкованные ящики, специально изготовляемые для хранения зафиксированных животных. У ихтиологов такие ящики известны под названием «гробов». Наиболее ценные экземпляры фиксируются в смеси спирта и глицерина.

Некоторые виды рыб имеют очень плотную чешую. Формалин может не пропитать как следует их мышцы и внутренности. Таким рыбам Володя делает инъекцию формалина в брюшную полость и мышцы. Наконец, самые маленькие и нежные рыбы, а также небольшие крабы и другие беспозвоночные (их оказалось в трале немало) помещаются в стеклянные банки с особым раствором, в котором они не должны обесцветиться.

К концу рейса все оцинкованные ящики и банки для фиксирования оказались набитыми до отказа представителями экзотической тропической фауны. Стены лаборатории были увешаны красивыми ветвями гидроидных полипов разной формы и окраски, столы заставлены раковинами моллюсков, высушенными ракообразными, кораллами, морскими желудями. Наша лаборатория стала похожа на музей.

За ужином была уха из морских карасей, пойманных при тралении. Это красивые рыбы красновато-розового цвета. Сегодня в трал попались караси небольших размеров. Позднее же мы вылавливали экземпляры в несколько килограммов весом. Уха очень вкусная, превосходными оказались и жареные караси[3].

«Успенский» продолжает двигаться на юг. Впереди показались два довольно высоких холма, покрытые неяркой зеленью. Внешне они не производят особого впечатления, но сердце начинает учащенно биться, когда сознаешь, что перед тобой Зеленый Мыс. Мы у цели нашего плавания.

Зеленый Мыс (по-французски Cape Vert) — самая западная оконечность Африки. Если в древности считали, что земля оканчивается за «Геркулесовыми столбами», то в средние века таким концом света был Зеленый Мыс.

Очень долго мореплаватели не решались заплывать за него и спускаться южнее вдоль побережья Африки. Первыми на это отважились в середине XV столетия португальцы. С тех пор Зеленый Мыс перестал внушать морякам суеверный страх. Мимо него проплывали на юг на маленьких каравеллах великие мореплаватели, среди которых был и Васко да Гама. Мимо Зеленого Мыса прошла в обратном направлении, на север, «Виктория» — единственный корабль из экспедиции Магеллана, завершивший первое кругосветное путешествие. На своих потрепанных парусах гордые корабли несли дерзкую мечту человечества о счастье, ради которого люди бросали вызов природе, еще совершенно неизведанной и поэтому страшной.

Но Зеленый Мыс видел и другие корабли. Их черные паруса были символом смерти и страданий. В трюмах этих кораблей работорговцы везли живой товар в далекую Америку.

Завершился первый этап нашего путешествия. Но самое увлекательное нас ждет впереди! Пусть нам не дано открыть новых земель, подводных хребтов или течений, но мы на своем маленьком участке сделаем все для того, чтобы люди знали о природе больше, чем знают о ней теперь. И на душе становилось радостно при мысли об этом.

В темноте проходим траверз Зеленого Мыса. За ним открывается море огней. Это Дакар — один из крупнейших городов Западной Африки, столица африканского государства Сенегал[4]. Вскоре впереди в океане появились огни каких-то кораблей. Это, по-видимому, советские рыболовные суда из Калининграда. Мы знаем, что они находятся в районе Дакара. Значит, не будем чувствовать себя одинокими здесь, в нескольких тысячах миль от родных берегов. Ночью «Успенский» лег в дрейф. Достигнута конечная точка нашего плавания.

НА ТРАВЕРЗЕ — ДАКАР

28 июля. Человеческая жизнь подчинена определенному ритму. Один день сменяет другой; проходят недели, месяцы, годы; одни события оставляют след в памяти, другие исчезают навсегда. Но отдельные дни озаряют жизнь, как вспышка. Мне навсегда запомнился день, когда начался промысел на «Глебе Успенском».

Проснулся я рано, едва забрезжил рассвет, чтобы поскорее увидеть то место, к которому стремился «Успенский» в течение шестнадцати суток плавания. У входа в салон висит большая карта мира. На ней красным карандашом отмечен путь «Успенского». Изломанная линия начинается у Керчи и через четыре пролива и пять морей выходит в океан. Здесь она резко поворачивает на юг и, следуя неровным очертаниям Африки, огибая мыс Кабо-Бланко, доходит до Зеленого Мыса. Сегодня кто-нибудь из штурманов проведет ее чуть дальше и в 12 милях к югу от Дакара поставит красную точку. Этот район мы покинем не скоро.

Стоит штиль. Довольно прохладно. Термометр показывает всего 27 градусов, а влажность по-прежнему удивительно невысокая для здешних мест — 80 процентов. Хотя до берега больше десяти миль, он великолепно виден без бинокля. Прямо на севере, на крутом высоком берегу, который, однако, с «Успенского» кажется довольно низким, раскинулся Дакар. На фоне голубого неба возвышается лес ослепительно белых многоэтажных зданий очень красивой современной архитектуры. Эти здания занимают меньшую часть города. В других районах дома также белого цвета, но всего в два-три этажа. В городе много зелени. На восточной окраине Дакара можно различить по многочисленным кранам порт.

Дакар — один из самых оживленных морских портов на атлантическом побережье Африки. В него то и дело заходят или покидают его большие суда. Южнее возвышается остров Горэ, прикрывающий вход в гавань. Другой остров — Ла-Мадлен — расположен к юго-западу от Дакара. А за ним вздымаются два купола Зеленого Мыса. К северу от него протянулась песчаная коса мыса Альмади.

Справа от Дакара берег плоский и низменный. Он сначала постепенно, а затем круто поворачивает на юго-восток. Здесь расстилается саванна. Видны одиночные деревья; кое-где они образовывают сплошной зеленый забор.

В нескольких кабельтовых от «Успенского» покачиваются суда Калининградской флотилии: четыре больших траулера, таких же как наш «Успенский», — «Казань» (флагман флотилии), «Лев Толстой», «Тургенев», «Лермонтов» — и два средних, водоизмещением в шестьсот тонн, — «Орехово» и «Оскол». Все калининградские суда окрашены в темно-шаровый цвет. Они похожи на больших неуклюжих слонов, спокойно спящих посредине плоской равнины. Белый «Глеб Успенский» казался по сравнению с ними очень нарядным.

Калининградцы раньше рыбаков Крыма освоили промысел в тропических водах Атлантики. Каждый из находящихся у Дакара больших траулеров сделал в тропики уже не один рейс. Средние траулеры здесь впервые— их задача освоить лов тунца.

На кормовой палубе ближайшей к нам «Казани» закопошились люди. Вскоре были отданы траловые доски, и судно с тралом двинулось в нашу сторону. «Успенский» тоже дал ход, и корабли близко прошли друг от друга.

«Успенский» и «Казань» приветственно прогудели друг другу. Трубные звуки подхватили остальные калининградские суда. Протяжные гудки несколько минут сотрясали воздух.

В этих гудках было что-то значительное. Еще тридцать лет назад советские рыбаки вели промысел только вблизи родных берегов. Но с каждым годом они уходили в моря и океаны все дальше и дальше. И вот теперь могучий рыболовный флот нашей страны смело вступил в далекие тропики.

В 8 часов утра «Успенский» отдал свой первый трал. Еще при встрече с «Жуковским» мы узнали, что сардина в светлое время суток держится, тесно прижавшись к грунту, и поэтому плохо записывается эхолотом и гидролокатором. Тралить сейчас нужно, руководствуясь главным образом не записями приборов, а опытом других судов. «Успенский» с первым тралом идет примерно по тому же курсу, что «Казань» и остальные калининградцы. Удача! В первом трале есть три-четыре тонны сардины. Вообще это не бог весть сколько, но для начала неплохо. Рыбу мощной струей брандспойта вымывают из трала на палубу. Сардина растекается по палубе серебристым ковром. Ее быстро перебрасывают лопатами в открытые бункера рыбного цеха.

Из первого же трала мы берем на анализ ведро сардины. Кроме того, отбираем наиболее интересных рыб для фиксации.

С сардиной изо дня в день мы проделывали следующее. Из ведра отсчитывали подряд двести рыб и измеряли длину каждой с точностью до одного миллиметра[5]. Распределяли рыб по пятимиллиметровым размерным группам и просчитывали их количество в каждой группе. Это нужно было для характеристики размерного состава рыбы в улове. Рыбу каждой группы взвешивали, тем самым узнавали средний вес рыбы всех размеров. Затем проводили так называемый биологический анализ сардины, определяли стадию зрелости половых желез и степень наполнения желудка и кишечника пищей (при этом вскрывали рыбе брюшко). Такой анализ проводили каждый раз на ста экземплярах. У всех этих рыб собирали чешую для определения возраста.

Данные по размерному и весовому составу рыбы, стадиям зрелости ее половых продуктов, соотношению самцов и самок, возрасту, степени накормленности очень важны для характеристики состояния промыслового стада рыбы и помогают выяснить особенности ее биологии и поведения. Так, часто даже по незначительному изменению размеров сардины в уловах можно было судить о том, как перемещались в пределах промыслового района косяки рыбы. Удавалось даже отмечать появление новых скоплений сардины в районе промысла. Наблюдая за темпом созревания сардины, мы могли сказать, сколько времени то или иное скопление будет находиться в районе промысла и скоро ли оно покинет его, чтобы уйти на нерест. Разумеется, результаты всех анализов тщательно протоколировались — ведь дальнейшая обработка должна была быть проведена в Керчи по возвращении из рейса.

Каждый день мы фиксировали в формалине по 50 сардин. В институте сардину подвергнут тщательному анализу: будет определен качественный и количественный состав ее пищи, изучат микроскопическое строение половых желез. Кроме того, мы берем сардину для биохимических анализов. Для этого рыбу перемалывают в мясорубке. Полученный фарш взвешивают с большой точностью в стеклянных бюксах, которые затем помещают в сушильный шкаф. Здесь при температуре 105 градусов навески доводят до постоянного веса. Так определялось содержание в теле рыбы влаги. Высушенные навески хранили в бюксах до окончания рейса. В Керчи в лаборатории будет определено содержание в рыбе жира, белка, минеральных веществ. Особенно большое значение имеет определение содержания жира. Высокая жирность рыбы обычно свидетельствует о том, что она готовится к «путешествию»: жир является источником энергии, расходуемой рыбой во время далеких странствий.

В распорядок нашего рабочего дня входило и обязательное присутствие на производственном совещании, проводившемся регулярно в 11 часов в радиорубке. На этом совещании, проходящем под председательством капитана флагманского судна «Казань», капитаны всех судов по радиотелефону поочередно рассказывали о ходе промысла и прочих делах за истекшие сутки. Кроме того, мы постоянно следили за показаниями эхолота и гидролокатора. По записям на лентах можно было «читать» о поведении рыбы.

Мы присутствовали практически при всех выборках трала. Во-первых, нас интересовало количество сардины в улове (даже в том случае, когда мы не брали рыбу для анализа), во-вторых, в каждом трале попадались какие-нибудь диковинные рыбы или беспозвоночные, и их нужно было успеть выхватить, прежде чем они исчезали в ненасытной пасти бункеров рыбного цеха.

С первого же дня промысла к нам в лабораторию стали заглядывать любители живой природы. Они внимательно рассматривали наши коллекции, задавали множество вопросов и нередко приносили в лабораторию не замеченных нами интересных рыб и других животных. Некоторые просили зафиксировать для них наиболее причудливых представителей океанской фауны. Мы выделили специальный «гроб», куда любители природы сами помещали свои трофеи. Чтобы потом не перепутать их, рыб заворачивали в марлю и клали в нее этикетку с фамилией владельца. Сколько радости доставят по возвращении домой эти подарки близким, особенно детям!

Океан продолжал поражать нас своими красками и буйным проявлением жизни. Даже не верилось, что всего два дня назад над ним висела соленая водяная мгла. Видимость стала исключительной. Прозрачный воздух был хрустально чист и, казалось, звенел. Небо раздалось вглубь и вширь. Линия горизонта отодвинулась на десятки километров, а небо было таким глубоким, что его синева должна была уходить к звездам. В нем плыли громадные кучевые облака на такой непостижимой высоте, что казалось, будто бы они купаются своими верхушками в стратосфере. Хотя солнце стояло высоко, облака были окрашены в лиловые, фиолетовые, багряные тона. Облака отражались в ярко-синей воде океана. Такой глубины, таких красок, такой гармонии воды и неба я никогда не видел в наших широтах.

Под вечер стороной прошел ливень, только слегка зацепив нас. Через все небо перекинулась громадная золотая арка. Она переливалась всеми цветами и казалась живой на фоне пепельной тучи, закрывшей половину небосвода. Радуга отражалась в спокойной чистой воде и, уходя глубоко-глубоко в воду, рождала там вторую цветную арку. Обе арки смыкались у поверхности, образуя колоссальных размеров замкнутый круг, лишь слегка деформированный из-за разной плотности воды и воздуха. Когда солнце склонилось к закату, арка разбилась на множество отдельных частей. В конце концов от нее остались только небольшие разноцветные полосы.

Закат был восхитительным. На предельно ясном и чистом небосклоне застыли нежно-лиловые облака. Небо окрасилось в голубовато-зеленые тона. Это был, безусловно, самый красивый закат с начала нашего плавания, но Володя назвал его «рядовым тропическим закатом». На будущее он пообещал мне потрясающие картины. Честно говоря, мне трудно было представить, могло ли быть что-нибудь более замечательное, чем то, что мы видели сегодня, но вскоре я убедился в правдивости Володиных слов.

В 19 часов 45 минут по трансляции раздалась команда: «Подвахте, заступающей с двадцати до двадцати четырех, явиться в цех на уборку рыбы». Теперь такие команды слышатся на судне каждые четыре часа, за исключением того времени, когда в рыбцехе нет сардины. На обработке рыбы занято большое количество людей. Кроме рабочих рыбного цеха в разборке рыбы на столах и укладке сардины в противни участвуют подвахты. По подвахтам распределен весь экипаж судна, за исключением капитана и старшего механика. Продолжительность каждой подвахты 4 часа. Работа в цехе круглосуточная.

Услышав команду, мы надели выданные нам сапоги, клеенчатые фартуки и перчатки и в такой «спортивной» форме (ведь мы были в трусах и майках!) спустились в рыбный цех. В рыбцехе жизнь бьет ключом. Здесь очень много людей: не менее тридцати человек. В цехе прохладно (особенно после палубы), сильно шумят рефрижераторные установки.

В рыбный цех с палубы рыба попадает через бункера и загружается в морозильные ванны. Это большие деревянные и брезентовые чаны. В них находится вода и лед. Температура тела рыбы на палубе под жгучими лучами солнца быстро повышается. Поэтому в чанах со льдом и холодной водой рыбу охлаждают и в корзинах подают на разборочные столы[6]. Здесь рыбу прежде всего сортируют. В уловах вместе с сардиной много сорной рыбы. Кроме того, сорной считается и очень мелкая сардина, не имеющая так называемой промысловой длины. На столах промысловую сардину отделяют от остальной рыбы и укладывают в противни. Сорную рыбу в корзинах относят к транспортеру и вываливают на широкую движущуюся ленту, которая доставляет ее в жиро-мучной цех. На кормовой палубе есть большой квадратный люк, обычно закрытый. Этот люк почему-то называется на траулере шнеком[7]. Если в улове преобладает сорная рыба, то есть рыба, не идущая в заморозку, то шнек медленно открывает свою широкую пасть и поглощает содержимое трала. Рыба, попавшая в жиро-мучной цех с палубы через шнек или из рыбного цеха по транспортерной ленте, перерабатывается в кормовую муку — очень ценный продукт для животноводства.

Передо мной лежит противень. Это длинная металлическая коробка с крышкой. В каждую такую коробку укладывают до десяти килограммов сардины. Уложить рыбу в противень без привычки оказывается нелегким делом. Я смотрю, как это делают мои соседи, и стараюсь повторять их движения и не отставать от других. В корзине подают на стол серебристую рыбу, и сразу же к ней тянется несколько рук. Сардину укладывают аккуратными рядами, так, чтобы головы рыбы последующего ряда находились между хвостами предыдущего. Если навалить рыбу в противень как попало, то в него едва войдет 7–8 килограммов. Укладка сардины в противень должна производиться быстро, так как рыбу нельзя долго держать размороженной — она может быстро испортиться. Противни с рыбой накрывают крышками и устанавливают в вагонетку с полками. В каждую вагонетку можно установить 110 противней. Когда все полки оказываются заполненными, вагонетку загоняют по рельсам сжатым воздухом в морозильную камеру. Таких камер на «Успенском» четыре. В каждую помещают по четыре вагонетки. В камерах рыбу промораживают в течение четырех часов при 30 градусах мороза, после чего вагонетки вывозят из камер. Замороженную сардину извлекают из противней, глазируют (снимают с нее корочку льда), упаковывают в картонные ящики и отправляют лифтом в трюм, где рефрижераторные установки поддерживают постоянную температуру воздуха в минус 16 градусов.

Первый час в рыбном цехе проходит для меня быстро, второй медленней, особенно медленно тянется третий час. Зато четвертый пробегает быстрее первого. За четыре часа вахта и наша подвахта уложили всю рыбу, освободили чаны, поэтому ночной подвахте можно спать спокойно: ее сегодня будить не будут. Усталые, но довольные, в 12 часов ночи мы покидаем рыбцех, предварительно убрав за собой рабочие места и отмыв из шланга от рыбьей чешуи сапоги, фартуки и перчатки. Быстро поднимаемся в лабораторию, стягиваем с себя доспехи и, захватив в каюте полотенца, идем в душ.

Вода снимает усталость, и, хотя завтра рано вставать, мы выходим на бак полюбоваться ночным небом. Огромные звезды подмигивают нам с бархатного неба. С трудом удается сориентироваться по знакомым созвездиям. Мы, конечно, очень хотим увидеть Южный Крест — знаменитое созвездие южного полушария, которое сияет на небе тропиков, расположенных и севернее экватора. Но он еще не взошел. Нет на небе и нашей Большой Медведицы— что красноречивее этого может сказать о том, как далеко мы от средних широт? Становится немного грустно от того, что знакомый ковш Большой Медведицы не виден. Низко над горизонтом мерцает Полярная звезда.

«Успенский» лежит в дрейфе. Как только становится темно, сардина «отрывается» от дна и поднимается в верхние слои воды, где ее невозможно поймать нашими орудиями лова. Как и прошлой ночью, вдали светят огни Дакара. Возле нас огоньки калининградцев. Первый день на промысле окончился. Много нового он принес нам с собой. Но и немало отнял сил. Отдыхать теперь придется только во время сна. Но что может быть увлекательнее такой работы, когда целиком захвачен делом, — когда вокруг кипит напряженный труд, когда целый день дышишь соленым морским воздухом, вымывающим из крови усталость, когда вокруг разворачиваются удивительные картины сказочной природы. В такой обстановке не надоест работать всю жизнь.

Когда сознаешь, что хорошо потрудился, спится крепко. Завтра нас ожидают новые впечатления, может быть, еще более яркие, чем сегодня.

29 июля. «Успенский» второй день на промысле, но кажется, что уже прошло не меньше недели с тех пор, как мы вступили в новую фазу своей судовой жизни. Работы столько, что едва хватает времени записать основные события дня. Опять с восьми утра до восьми вечера сидели за анализами сардины, урывками вели наблюдения, а после ужина снова спустились в рыбцех на четырехчасовую подвахту. Но по-прежнему синева, разлитая в природе, чистый и прозрачный воздух гонят усталость прочь, прежде чем она успевает прокрасться в наши разгоряченные тела. К тому же четкий ритм судовой жизни, лишенной повседневных забот, которыми так переполнена жизнь человека на берегу, благотворно действует на нервную систему.

Утром мне передали радиограмму из дому — первую радиограмму, полученную мной с начала плавания. Она была принята еще вчера вечером, но узнал об этом я только сегодня. Список тех, на чье имя поступили радиограммы, вывешивается после двадцати трех часов в столовой команды. С этого дня я каждый вечер после душа захожу туда, чтобы посмотреть, нет ли среди счастливцев и меня.

Для каждого человека, ушедшего в плавание, радиограмма из дому — праздник. Находясь за тысячи миль от дома, моряки всем сердцем, всеми мыслями там, со своими родными и близкими. В разлуке проверяются чувства, закаляются характеры. Каждая, даже маленькая весточка из дому доставляет людям радость на много дней. А долгое отсутствие известий может выбить человека из колеи. На берегу не привыкли отсчитывать время так, как в плавании, и часто не могут понять, с каким нетерпением ждут радиограмм на судне.

Но с родной землей нас связывают не только вести из дома. Каждое утро мы слушаем последние известия, передаваемые из Москвы. Слышимость прекрасная, помех никаких. Я вспоминаю, что Бомбар в книге «За бортом по своей воле» писал, что во время его плавания в резиновой лодке по Атлантическому океану в эфире преобладала русская речь. Нас почему-то очень волнуют сводки погоды. Интересно знать, какая температура воздуха в Москве, на Украине, в Средней Азии, на Кавказе. Кстати, во многих городах Советского Союза температура воздуха гораздо выше, чем у нас.

В девять часов утра передают сводку работы команды «Успенского» за прошедшие сутки. В первый день наше судно выловило 16 тонн рыбы, заморозило 10 тонн сардины, выработало 2 тонны рыбной муки. Для начала это неплохо. Одновременно передается сводка о работе калининградских судов. У них уловы несколько лучше. Забавно слушать, что «Лев Толстой» поймал 20, «Лермонтов» — 18, «Тургенев» — 25 тыс. тонн рыбы. Великие писатели включились в социалистическое соревнование за досрочное выполнение рейсового задания! Где-нибудь у берегов Ньюфаундленда «Пушкин» соревнуется с «Маяковским», а за экватором «Радищев» с «Серафимовичем»…

Сегодня уловы несколько превышают вчерашние: за траление поднимают 4–5 тонн. Рыбаки, которые в тропиках не первый раз, говорят, что это не очень много, но зато в рыбцехе успевают без спешки перерабатывать всю рыбу. А так как за день «Успенский» делает пять-шесть тралений, то дневной итог совсем неплох. Все отлично понимают, что каждая тонна рыбы приближает нас к возвращению домой. К подъему, или, как говорят здесь, к выборке трала на верхней палубе у кормовой рубки собирается много людей, свободных от работы. На кормовом мостике судовое начальство: капитан, старший помощник, замполит, вахтенный штурман. На палубе— только траловая команда. Нет никого из посторонних. При выборке трала нужны исключительное внимание и сноровка. На самой корме стоит тралмейстер. Команды он отдает знаками: из-за грохота лебедки и скрежета наматываемых тросов (или, как их называют на судне, ваеров) все равно ничего не слышно, как бы сильно ни повышать голос. Все с напряжением всматриваются в воду за слипом, откуда должен показаться трал. Если в трале много рыбы, то его куток (так называется мешок трала) должен всплыть, когда еще значительная часть трала находится в воде. По выражению лиц всегда видно, всплыл куток или нет. Люди либо радостно улыбаются, оживленно переговариваются друг с другом, либо лица у них недовольно вытягиваются, и они молча расходятся по кораблю.

Очень торжественно происходит сам процесс подъема трала на палубу. Сначала с гулким грохотом по слипу въезжают «бобенцы» — большие полые металлические шары, которые привязывают к нижней «подборе» трала для его утяжеления. Если трал был опущен правильно, то бобенцы должны идти по дну. Тогда их поверхность становится чистой и блестящей. По тому, какими выходят из воды бобенцы, всегда можно сказать, как был пущен трал. Появление на палубу бобенцов напоминает подход к перрону пассажирского поезда. И дело не только в грохоте. Дело в той взволнованности, с которой ждут трала.

Вот по слипу поднимается куток трала с рыбой, мешок развязывают, и сардина серебристой рекой течет на палубу. К тралу подходят технолог и рыбмастера. Они определяют дальнейшую судьбу рыбы. Только после того как трал полностью освобожден, начинается уборка рыбы с палубы. В это время допускают к рыбе и нас.

Нетерпение поскорее увидеть, что находится в трале, и желание пополнить свою коллекцию так сильно, что мы нередко пытаемся проникнуть на кормовую палубу раньше, чем перестанут наматываться ваера. Но на страже дисциплины зорко стоит капитан. Он настолько выразительно грозит нам кулаком, что мы, пользуясь морской терминологией, мгновенно «отрабатываем назад». Впрочем, Александр Харитонович хорошо понимает наш охотничий азарт и поэтому никогда долго не сердится. Мы с ним большие друзья.

Район лова представляет собой внушительное зрелище. Пять БМРТ — трудолюбивых пахарей океана — тралят почти параллельными курсами, часто проходя очень близко друг от друга. Мы буквально засматриваем друг другу в слип. Иногда можно даже увидеть, какого размера куток с рыбой у соседа, и, таким образом, примерно определить его улов. Так продолжается день за днем. Повторяются почти одни и те же галсы. Час хода с тралом прямым курсом, затем час хода обратным. Дело в том, что в районе промысла много камней и подводных скал. Могут быть зацепы и обрывы тралов. Поэтому траулеры стараются ходить по проторенным тропам, не сворачивая на бездорожье. В стороне поисковые суда калининградцев «Орехово» и «Оскол». Их основная задача — разведка и освоение лова тунцов. Вот и сейчас с «Успенского» видно, как вдоль бортов этих судов вытягивают из воды тунцов. Тунцы поблескивают на солнце, когда их поднимают на палубу.

Еще при встрече с «Жуковским» нас предупредили, что в районе Дакара в этом году много тунцов. Мы убедились в этом в первые же часы пребывания на промысле. Когда из океана показывался трал, вода вокруг него сразу закипала. Казалось, что рвутся артиллерийские снаряды. Это были мощные всплески каких-то сильных рыб. Мы бросились на кормовой мостик. «Тунцы!» — кричали все наперебой.

Пятнистый тунец

Я увидел в прозрачной воде несколько десятков больших красивых рыб веретенообразной формы, с громадной скоростью носившихся около трала. Их спины отливали синевато-фиолетовым цветом, а брюхо было серебристым и ярко блестело, когда рыбы выделывали в воде сложные пируэты. Перед нами были представители самого мелкого из семейства тунцов вида Euthunnus alleteratus, населяющего тропические и субтропические воды Атлантики. Длина этих пятнистых тунцов (так их называют зоологи) Достигает 80 сантиметров, а вес равняется шести-семи килограммам.

Встречающиеся в океанах тунцы других видов имеют в длину нередко три, а то и четыре-пять метров. Вес их доходит до полутонны. Иногда таких исполинов вылавливают и у нас в Черном море. Тунец — быстрая и сильная рыба. Его длинное веретенообразное тело с тонким хвостовым стеблем и мощным серповидным хвостом как нельзя лучше приспособлено к стремительным движениям. Тунец — один из самых лучших пловцов среди рыб. Он прожорливый хищник, пожирающий громадное количество рыбы и совершающий в поисках пищи тысячемильные миграции. Мясо тунцов очень вкусное, поэтому во многих странах они являются важнейшим объектом рыболовного промысла. Впрочем, бесновавшиеся сейчас в нескольких метрах от нас пятнистые тунцы, в отличие от своих более крупных родичей, значительной ценности как пищевой продукт не представляют. Это обстоятельство для них скорее полезно, чем вредно: человек обращает на них значительно меньше внимания, чем на их громадных собратьев.

Как стая голодных волков, набросились тунцы на трал. Из трала, как бы хорошо он ни был закрыт, всегда уходит немного рыбы. Сочилась понемногу сардина и из нашего трала. Ее-то и «подбирали» прожорливые хищники. Мы набрали в тазик с палубы сардину и бросили ее за борт. Через мгновение вода в месте падения рыбы закипела. Вездесущие тунцы успевали повсюду. Они на огромной скорости налетали на сардину, рывком набрасывались и проглатывали ее. При этом тунцы поднимали мощный столб воды, а иногда, кидаясь за сардиной, стремительно выскакивали на поверхность и пролетали некоторое расстояние по воздуху. Нередко к одной брошенной в воду сардине устремлялось по два-три тунца.

Несколько раз мы бросали за борт сардину, и каждый раз тунцы пожирали ее, едва она успевала очутиться в воде. Мы заметили, что тунцы хватают сардину как попало: и с головы, и с хвоста, и поперек тела. (Многие убеждены, что хищные рыбы хватают свою жертву только с головы. Это приводит некоторых биологов к ряду глубокомысленных заключений.)

Из того, что тунцов так легко приманить к борту судна, сразу был сделан практический вывод. Почти все свободные от вахты кинулись делать удочки. Снасти для лова тунцов были предельно простыми: к толстому капроновому шнуру крепился на поводке большой стальной крючок, на крючок цеплялась сардина. Шнур был изрядной длины и наматывался на деревянную дощечку.

Сегодня с самого утра на «Успенском» начался лов тунцов. Когда судно перед выборкой первого трала застопорило ход, на кормовом мостике уже собрались рыболовы-любители, человек десять-двенадцать. Другая группа тунцеловов-энтузиастов заняла позицию внизу, под мостиком, у кормового фальшборта. На тунцов готовилась атака в два яруса. В воду опущены толстые капроновые лески с наживленной на крючки сардиной. В синей прозрачной воде видно все, как в аквариуме. Наживка плавно покачивается в толще воды невдалеке от кормы. Чтобы привлечь тунцов к самой корме, в воду горстями бросают сардину. Через несколько мгновений, откуда ни возьмись, появляются тунцы. Они стремительно набрасываются на сардину, вода начинает бурлить, и тунцы, не разбирая, где приманка, а где наживка, попадаются на крючки. Тунцов так много, что нередко на одну и ту же наживку бросается сразу два-три тунца. Самая быстрая, а значит, и самая несчастливая рыба хватает наживку первой.

Рыболовы испытывают высшее наслаждение, когда леску натягивает сильная, шести- семикилограммовая рыба в три четверти метра длиной! Тунца тянут из воды, перебирая леску двумя руками так, как будто вытягивают ведро с водой. Тунец при этом что есть силы дергает, и иногда ему удается сорваться с крючка и упасть в воду, но окровавленная рыба как ни в чем не бывало немедленно снова бросается на наживку. Приходится только удивляться, насколько инстинкт хищника у тунца сильнее, чем инстинкт самосохранения. Чаще всего несколько тунцов хватают одновременно несколько наживок. Тогда начинается нечто невообразимое. Тунцы бешено мечутся из стороны в сторону, пытаясь освободиться, и, прежде чем их успевают вытащить из воды, они перепутывают удочки. Никто не знает, кому нужно тянуть. Часть перепутанных лесок оказывается с крючками, на которые рыба не успела еще попасться, но все равно их тоже приходится вытаскивать, чтобы распутать клубок. Обнаженные лески пляшут в воздухе, и тунце-ловы верхнего яруса чуть не ловят на стальные крючки своих коллег, занимающих позицию внизу. Стоит невообразимый шум. Все кричат, тянут, ругаются, смеются, размахивают руками.

Но вот тунец подтянут к фальшборту. Последнее усилие, и тяжелая сильная рыба перелетает через него, падает и ударяется о палубу. Тунец бешено скачет по обитой металлом палубе, выбивая при этом частую и звучную дробь. Снять его в это время с крючка оказывается делом нелегким. Чтобы хищник успокоился, ему наносят по голове несколько сильных ударов каким-нибудь увесистым предметом. Только после этого можно вытащить из пасти рыбы крючок и наживлять на него новую сардину.

Очень скоро ловом тунцов были увлечены все. Я не знаю ни одного человека на «Успенском», который не был бы заражен этой азартной «охотой».

Постепенно в лов тунцов вносились усовершенствования. Первое из них заключалось в установлении более тесного взаимодействия между верхним и нижним ярусами тунцеловов. Теперь уже стоящие наверху не таскали тунцов более чем на десятиметровую высоту, а поднимали их лишь до уровня кормовой палубы. Занимающие нижнюю позицию «успокаивали» тунцов громадными гаечными ключами, которые за свой устрашающий вид называются «крокодилами», освобождали крючки, наживляли на них сардину и давали команду на спуск лески в воду.

Эффективность нашего любительского тунцового лова превзошла все ожидания. Это была даже не ловля, а просто напросто вынимание рыбы из воды. Обычно между тем моментом, когда человек опускал наживку в воду, и тем, когда на нее набрасывался тунец, проходило десять-двадцать секунд. Всего несколько десятков секунд уходило на вытаскивание тунца из воды и прочие процедуры. За те 15–20 минут, которые занимали выборка трала, освобождение его от сардины и новый спуск, 10–15 человек, успевало вытащить из воды около ста рыб. Лов продолжали и тогда, когда судно с тралом давало ход. Тунцы хватали наживку на ходу судна, и вытаскивать их приходилось, подтягивая к корме. Это было, разумеется, труднее, чем поднимать рыб, когда судно лежало в дрейфе, но зато и интереснее. Горы тунцов заваливали палубу, и первые дни их спускали в бункер рыбного цеха. Скользя по наклонному желобу, они влетали в морозильные ванны, как бомбы. Но в трюме они занимали много места, а так как пятнистые тунцы особой пищевой ценности не представляли, то корабельное начальство решило в дальнейшем не форсировать их лов. Тунцовый лов на «Успенском» носил чисто спортивный характер, но продолжал волновать всех.

К нашему огорчению, за все время промысла мы не только не ловили, но и не видели тунцов других видов, именно тех, которые издавна пользуются заслуженной славой за свои превосходные вкусовые качества. Однако в нашем районе и других местах атлантического прибрежья Африки испанские, португальские и французские рыбаки успешно ведут лов тунцов, которые относятся к видам, имеющим большое промысловое значение. Этот лов происходит с быстроходных небольших судов, называемых клиперами. Существует несколько способов промысла тунцов. Их ловят на электрические удочки-троллы, кошельковыми неводами и ставными сетями-ярусами. Калининградские суда «Орехово» и «Оскол» пытались ставить яруса на тунцов. Несколько раз они вытаскивали тунцовые головы весом в 16–18 килограммов, все остальное успевали съедать акулы. Таким образом, их первый опытный лов нельзя было считать удачным.

Закончив днем свои сардинные дела, мы с Володей присоединились к тунцеловам. Азарт и ажиотаж, царящие на корме, быстро передались и нам.

Лов шел с полным успехом, гора рыбы на палубе росла, но внезапно тунцы исчезли. Только что они бесновались и неистовствовали рядом и вдруг словно растворились в воде. Причина их бегства быстро выяснилась. На поверхности воды появился длинный широкий плавник, который казался почти черным. Под плавником вырисовывалась громадная темно-фиолетовая туша с острым носом. Это был парусник (Histlophorus gladius) — близкий родственник меч-рыбы, отличающийся от нее огромным спинным плавником и меньшим развитием меча (см. рис. на стр. 29). Рыба достигает в длину нескольких метров. Она встречается во всех тропических морях. Наш парусник имел в длину метра два с половиной — три.

— Скорее бросайте в воду сардину! — крикнул кто-то. Приманка пригоршнями полетела за борт. Володя тем временем быстро спустил вниз капроновый трос с наживкой. Парусник, не торопясь, с какой-то устрашающей грациозностью плавал у самой кормы и пожирал сардину. При этом его тонкий меч высовывался из воды. Вдруг случилось то, чего мы все так страстно желали: громадная рыба схватила наживку. На палубе поднялась невообразимая суматоха, все отчаянно жестикулировали и старались перекричать друг друга. За тонкий (для такой гигантской рыбы) конец уцепилось несколько человек. Они дружно потянули парусника из воды. Вот над водой показалась громадная голова, затем туловище рыбы и, наконец, хвост. Парусник с яростью бился о борт, делая отчаянные попытки освободиться. Еще мгновение — и… леска не выдержала тяжести висевшей на ней туши. Парусник шлепнулся в воду, взметнув фонтан брызг.

Впрочем, сорвавшийся с лески парусник оказался не из трусливого десятка. Уже при следующей выборке трала он опять появился возле кормы «Успенского». Мы узнали его по свежей рапе на рыле, нанесенной крючком. Видимо, он не возражал против встречи с любым из нас — только не на палубе судна, а в воде: на наживку парусник больше внимания не обращал.

Итак, у слипа «Успенского» завязался довольно сложный клубок противоречий. Мы поднимали из воды сардину, на которую набрасывались тунцы. Тунцов гонял парусник. Мы не имели ничего против того, чтобы парусник очутился на палубе «Успенского». Парусник же поджидал нас в воде.

В этот день мы наблюдали еще одну трагедию, но разыгралась она не за кормой, а перед носом судна. Корабль лежал в дрейфе (происходила выборка трала), когда из воды, как бывало часто и раньше, вылетела стайка летучих рыб. Но на этот раз вслед за ними выскочило несколько золотистых, еще не виданных нами, больших рыб. Делая крупные и быстрые скачки, они не отставали от летучих рыб, и когда те, обессилев, опустились в воду, наступила быстрая развязка.

Летучие рыбы, казалось бы неуязвимые для всех обитающих в воде хищников, оказались беспомощными перед лицом этого стремительного врага.

Золотая маркель

Перед нами были золотые макрели (Coryphaena hippurus), или, как их еще называют за способность к скачкам на поверхности воды, рыбы-дельфины. Это крупная рыба, достигающая в длину одного метра и веса 15–20 килограммов. У нее длинный спинной плавник, который тянется почти от затылка до хвостового плавника. Золотая маркель — один из самых прожорливых хищников, населяющих океан. Встречается она повсеместно. У нее удивительно вкусное мясо, поэтому ее очень охотно ловят мореплаватели. Золотые макрели были излюбленной пищей Хейердала и его спутников во время плавания на «Кон-Тики».

Мне удалось хорошо рассмотреть двух крупных золотых макрелей, в течение часа плывших у борта «Успенского», в то время как корабль шел с тралом. Тело рыбы прекрасного золотистого цвета с синим металлическим блеском. Грудные же плавники окрашены в удивительный синевато-зеленый цвет. В ярко-синей воде океана они казались жар-птицами, прилетевшими из сказочной страны.

Когда «Успенский» остановился для выборки трала, одну из макрелей удалось поймать на крючок. Вытащенная на палубу, она быстро завертелась на своем узком спинном гребне. После того как макрель затихла, цвет ее буквально на глазах стал изменяться. Сначала рыба стала серебристой, затем темно-серой. Вместе с жизнью золотую макрель покинула красота.

30 июля. Наступил третий день промысла. Как и два предыдущих, он начался для нас напряженным трудом, но мы уже втянулись в работу и чувствовали себя в новой обстановке превосходно.

Погода резко переменилась. Район Дакара находится на границе пассатной зоны и зоны экваториальных штилей. Эта граница нередко перемещается, поэтому у Дакара чаще всего бывает два типа погоды: экваториальная, когда стоит полный штиль, душно, почти каждый день тропические ливни, воздух очень чист и прозрачен, и пассатная, когда дует северо-восточный ветер, приносящий раскаленный воздух из Сахары, насыщенный песком; небо при этом бывает мутным и видимость плохой. Но как бы в насмешку над всеми установившимися представлениями о погоде, с которыми мы знакомились по лоции и специальному отчету, составленному по многочисленным литературным данным, с сегодняшнего дня начал дуть устойчивый норд-вест, достигающий временами силы пяти баллов. О таком ветре в районе Дакара для этого времени года ни лоция, ни отчет не говорили. Мы и радовались этому ветру, потому что он принес с собой известную прохладу, и досадовали, так как он изменил океанский пейзаж. Небо помутнело, горизонт затянуло густой водяной дымкой, океан потускнел и как-то поблек. Поднялось довольно сильное ветровое волнение, которое, однако, не могло заглушить длинной зыби, идущей с юго-востока и, вероятно, рождавшейся за экватором под действием тропических муссонов.

Добыча рыбы шла как обычно. Мы работали возле лаборатории. Когда выкраивались свободные минуты, бегали на кормовой мостик ловить тунцов. Теперь к тунцам присоединились золотые макрели. Они соревновались с тунцами в прожорливости и буквально вырывали друг у друга наживку. Однако в противоположность пятнистым тунцам они оказались, как я уже упоминал, превосходного вкуса. В этом мы убедились уже за обедом, отведав жареной макрели. Безусловно, это одна из самых вкусных рыб океана.

На большом расстоянии от судна появилась африканская пирога. Ее удалось хорошо рассмотреть в бинокль. Было видно, что люди в ней ловят удочками рыбу. Пирога имела своеобразную форму: она состояла как бы из двух корпусов, вставленных друг в друга — над носом и кормой возвышались еще дополнительные нос и корма. Такая своеобразная конструкция, как мы узнали впоследствии, позволяет успешно преодолевать прибой, который у берегов Западной Африки достигает большой силы.

Около трех часов дня шла выборка очередного трала. Перед этим, кажется, случился зацеп. Так называется задев тралом скалы или какого-нибудь тяжелого предмета на грунте. При этом дель трала рвется, и ожидать улова рыбы не приходится.

Спустившись из лаборатории на главную палубу, мы с Володей шли в каюту. Вдруг обычный рев лебедки, выбирающей трал, был нарушен каким-то страшным, неестественным звуком, как будто бы в воздухе что-то оглушительно лопнуло. Лебедка замолчала, и наступила зловещая тишина. «Что такое? Авария?» — промелькнуло в голове. Мы бросились на верхнюю палубу.

Человека, с которым случилось несчастье, на палубе уже не было. Его унесли в лазарет. Туда же срочно вызвали врача с подвахты.

Никто из стоящих у лееров на верхней палубе толком не знал, как произошло несчастье. Говорили, что лопнул вертлюг троса, которым цепляют траловую доску, и им ударило по голове матроса из траловой команды. Это был Владимир Царенко, девятнадцатилетний славный паренек, с которым я накануне вечером вместе работал на подвахте в рыбном цехе.

Мы сказали пробегавшему мимо фельдшеру, что если понадобится помощь, то врач и он могут нами располагать. Возле лазарета было много людей, застывших в напряженном, мучительном ожидании.

Судовым врачом на «Успенском» был один из лучших хирургов Херсона Андрей Иванович Бутенко. Такому человеку можно было довериться совершенно спокойно. Кто-то вышедший из лазарета сказал, что врач сразу же поставил диагноз: тяжелый перелом основания черепа. Никто из нас, конечно, не знал, что этот диагноз не оставлял почти никаких надежд.

Пока в лазарете шла напряженная борьба за жизнь Царенко, судно быстро выбрало трал и полным ходом пошло в Дакар. По радио в Дакар была передана просьба о том, чтобы к причалу выслали машину скорой помощи. На фок-мачте «Успенского» подняли сигнальные флаги «требуем лоцмана», а ниже «требуем срочной медицинской помощи». Дакар стал быстро наплывать на нас. Но мы, поглощенные мыслями о жизни Царенко, почти не смотрели на берег. Только бы выдержал товарищ, только бы выдержал — об этом думали все. Вот «Успенский» поравнялся с островом Горэ, прикрывающим вход в Дакар. Единственное, на что мы обратили внимание, были большие черные птицы, похожие на коршунов, которые беззвучно парили над самым кораблем. Никто не заметил, когда они появились. В них было что-то зловещее. Через месяц в Дакаре мы снова увидели этих птиц. Они там настолько обычны, что на них никто не обращает внимания. Но сейчас они казались нам спутниками несчастья.

Дакар был уже совсем рядом, и когда «Успенский» стал делать разворот, мы не сразу поняли значения этого. Но прошло еще две-три минуты, и корабль лег на обратный курс — в океан. Из рубки выскочил взволнованный вахтенный матрос и бегом бросился к корме. Он приспустил красный флаг на флагштоке. Поползли с фок-мачты и флаги, требующие лоцмана и медицинскую помощь. Наш товарищ скончался.

Только на следующий день я узнал от доктора, что означает тяжелый перелом основания черепа. Спасти Царенко было невозможно. Он умер, не приходя в сознание.

Мы принялись за прерванную работу. В рыбный цех спустились рыбообработчики и подвахта, словом, жизнь пошла своим чередом. Но в этой жизни с нами не было нашего товарища…

1 августа. Весь вчерашний день прошел под впечатлением трагической кончины Царенко. И хотя так же, как обычно, каждый нес свою вахту, на борт поднимали тралы, в рыбцехе жизнь била ключом, все тяжело переживали случившееся.

Сегодня Царенко похоронили по старому морскому обычаю — в океане.

В шесть часов утра «Успенский» дал ход и направился на восток от района промысла, на большие глубины. Отошли от Дакара мы довольно далеко: город едва виднелся на горизонте. «Успенский» лег в дрейф. Мы пришли на место погребения Царенко. На кормовой палубе — весь экипаж. Все чисто одеты и выбриты. Не слышно лишних слов. Команда выстраивается в две шеренги. Шеренги расположены под углом в 90 градусов друг к другу. У правого борта стоит деревянный помост. К нему приближаются четыре человека, несущие на руках сбитую из досок платформу. На ней лежит зашитое в полотно тело Царенко. Платформу устанавливают на помост.

Первым говорит капитан. Выступают товарищи Царенко. Люди клянутся помнить о погибшем друге. Наступает самая тяжелая минута. Капитан отдает команду: «Предать тело морю!» — и берет руку под козырек. Тело с глухим всплеском падает в воду. «Успенский» делает прощальный круг. Протяжный гудок скорбно сотрясает воздух. Все эти дни флаг на корабле печально приспущен. Приспущен он и сейчас. В вахтенный журнал записываются точные координаты места погребения Владимира Царенко. Прощай, товарищ!

«Успенский» снова направляется к месту промысла. Лучшее, что мы могли теперь сделать, — это трудиться так, как будто бы Владимир Царенко был с нами. Мы сохраним его в своей памяти.

2 августа. Проснулись мы до восхода солнца. К утру норд-вест настолько посвежел, что спать на палубе (туда мы перебрались вчера вечером) даже под шерстяным одеялом стало холодно. И это в тропиках, в зоне штилей!

Сегодня уловы сардины достигли внушительных размеров. Каждый трал приносит с собой по десять-пятнадцать тонн рыбы. Это нелегко представить, не увидев собственными глазами. Трал, битком набитый сардиной, занимает в длину почти всю кормовую палубу. В высоту он превосходит человеческий рост. А ведь улов в 15 тонн (или в 150 центнеров) считается здесь средним! В Черном море улов на одно орудие лова около тонны — это чрезвычайное происшествие, и о нем помнят годы. В океане же у Дакара улов в 5 тонн считается более чем скромным.

Естественно, что, когда на палубу поднимают по 10–15, а то и 20 тонн, много времени уходит на вымывание рыбы из трала, ее переброску в бункера и обработку. В дни больших уловов удается сделать всего по три траления. Но они с лихвой перекрывают уловы шести тралов, которые мы делали в первые дни промысла. Конечно, так было не все время. Бывали дни, когда мы не могли поймать и центнера сардины; бывали дни, когда приходилось радоваться каждой тонне рыбы. Но не эти дни делали погоду. Иначе промысел за тридевять земель от родных берегов был бы просто бессмысленным.

На «Успенском» две траловые бригады. Во главе каждой стоит помощник тралмейстера. Работают они посменно и соревнуются друг с другом. Когда на палубе появляется трал с большим уловом, то члены бригады радостно прыгают возле него. Помощник тралмейстера вскакивает на трал с толстым шлангом в руках и проезжает с тралом несколько метров по палубе. Особенно лихо это проделывает Володя Сенных — молодой горячий парень, только недавно окончивший рыбохозяйственный техникум. Сенных сейчас студент-заочник первого курса факультета промышленного рыболовства в Балтийском техническом институте рыбной промышленности.

По радио прочли очередную сводку работы траулера. Мы взяли лист бумаги и в левом верхнем углу написали цифру 600. Затем перечеркнули ее и ниже написали цифру 530. Лист бумаги с цифрами был торжественно прикреплен кнопками к стене лаборатории. Цифра шестьсот обозначала наш план по заморозке рыбы. Цифра пятьсот тридцать — сколько рыбы нам осталось заморозить до конца промысла. Мы знали, что, заморозив 600 тонн сардины, «Успенский» заполнит все свои емкости, закончит промысел и пойдет домой. Когда-нибудь на листе бумаги появится ноль. Это будет в последний день промысла. Но об этом пока было рано думать. Пока мы мечтали о том дне, когда спишем первую сотню. Листок, висевший на стене, приобрел в наших глазах магическую силу, какую имеет, например, таблица футбольного розыгрыша для ярых болельщиков. Каждый день мы вносили в цифры соответствующие поправки. Особенно радостными были дни, когда заканчивалась одна сотня и начиналась другая. Некоторые сотни исчезали сравнительно быстро, другие подолгу мозолили нам глаза и начинали нас раздражать.

3 августа. Какой уже день дует норд-вест! Хотя ветер приносит с собой столь желанную прохладу, он раздражает нас тем, что нарушает все представления о тропиках. От живописности океана при норд-вестовом ветре не осталось и следа. В воздухе плотная стена водяной пыли. Небо, особенно у горизонта, затянуто дымкой. Видимость плохая. Закат так тускл и бесцветен, что невольно с разочарованием отворачиваешься от запада, когда солнце клонится к горизонту.

Только жизнь в океане все так же буйно проявляет себя.

Тунцы по-прежнему окружают корабль. Мы заметили, что во время траления они большей частью плывут перед форштевнем «Успенского». Как только судно стопорит ход, все тунцы немедленно перебираются к корме «принимать участие» в выборке трала. Это хороший пример условного рефлекса, выработавшегося буквально на наших глазах. После того как «Успенский» снова дает ход, стая тунцов опять спокойно шествует впереди судна. У одного из сопровождающих «Успенского» тунцов белый шрам на спине. Когда мы наблюдаем за тунцами, то прежде всего ищем его. Сегодня он опять около судна. Значит, пока еще не стал жертвой собственной жадности. Мы начинаем чувствовать к этому тунцу привязанность. Приветствуем его появление, как старые приятели.

На кормовой палубе у левого борта лежат две крупные акулы из рода Carcharias. В длину они достигают двух с половиной метров. Их поймал ночью на стальной крючок, прицепленный к толстому тросу, матрос Драгель — один из самых азартных и удачливых рыболовов на «Успенском». Кархаринусы относятся к широко распространенному в тропических водах роду акул-людоедов. Среди многочисленных видов акул людоеды встречаются не так уже часто. Из кархаринусов самая страшная — голубая акула (Carcharias glaucus). Судя по окраске, на палубе представители другого вида — С. lumbatus. Но с ними тоже лучше не встречаться в воде.

Акула-кархаринус и тигровая акула

Если дельфины и летучие рыбы — добрые символы океана, то акула, бесспорно, — его злой гений.

Тупая кровожадность, ни с чем не сравнимая прожорливость, практически почти полная неуязвимость, страшная сила — все это заставляет людей ненавидеть акул. Акул иногда называют тиграми океана. Но разве можно сравнивать благородного красавца хищника с отвратительным, ненасытным убийцей?

В районе Дакара много акул. То и дело из воды зловеще высовываются их высокие плавники. За кончиками акульих хвостов бежит по поверхности воды извилистый след. Недалеко от борта «Успенского» почти всегда дежурят две-три хищницы, чаще всего из рода акул-молотов. Поэтому капитан строго-настрого запретил купаться в океане.

Сегодня сардины в уловах мало, и рыбообработчики справляются с ней без помощи подвахт. У команды появилось свободное время. Впервые за много дней матросы играют в шахматы и домино, на палубе слышны гитара и гармонь. После недельного перерыва на «Успенском» снова ежедневно пускают кино. Фильмы теперь показывают в столовой команды. Строгого расписания работы судового «кинотеатра» нет. Практически в любое время дня, за исключением часов, когда столовая используется по своему основному назначению, а также иногда и ночью можно посмотреть кинофильмы. Один и тот же фильм часто крутят подряд несколько раз. Поэтому можно начать смотреть картину с середины или даже с конца, а затем досматривать первую пропущенную половину.

Официальная должность киномеханика на судне отсутствует. Но по меньшей мере полтора десятка человек на «Успенском» прекрасно разбирается в кинопроекционном аппарате. Поэтому задержки из-за обслуживающего персонала не бывает. Иногда в «кинозале» можно найти всего двух человек: один из них показывает картину другому.

Куда исчезла сардина?! В поисках рыбы «Успенский» тралит то одним, то другим курсом, все время меняя галсы. То же самое делают и калининградцы. Район промысла настолько мал, что за один день его можно покрыть галсами во всех направлениях. В рубке так хорошо знают, где и как нужно тралить, что даже придумали для различных участков района названия. Здесь есть «огород», «камни», «меляк», «кривая улица» и т. д. Но сегодня на «нашей улице» нет праздника. У калининградцев тоже.

Вечером делаем первую гидрологическую станцию. Опускаем с помощью лебедки за борт на стальном тросе серию батометров. Батометры — полые металлические цилиндры с автоматически закрывающимися основаниями— крышками. В них берут для анализов воду с различных горизонтов. Они подвешены к тросу таким образом, чтобы остановиться на глубинах 5, 10, 25, 50, 75 метров и у дна (работаем мы над глубинами 80–90 метров). Воду с поверхности берем ведром. К каждому батометру прикреплено по два точных термометра для измерения температуры на различных горизонтах. Воду из батометра разливаем по бутылкам. Туда же помещаем этикетки (анализ химического состава воды будет произведен в Керчи). Затем за борт опускаем планктонную сетку, чтобы тоже с разных горизонтов взять пробы планктона. Гидрологическая станция занимает у нас больше часа. Теперь мы будем делать такие станции через день.

4 августа. Норд-вест продолжает дуть, хотя с меньшей силой, чем вчера. Влажность всего 75 процентов. При такой влажности совершенно не ощущается духота.

Рыбы опять сегодня мало, и от подвахты мы снова будем свободны. Ежедневная программа наблюдений и лабораторных анализов нами уже полностью освоена и выполняется без проволочек. Теперь появилась возможность осмыслить первые результаты нашей работы. Сначала нам с Володей казалось, что гораздо интересней было бы проводить исследования не в одном месте, каким являлся пятачок у Дакара, а выполнять широкие поисковые работы, исследуя рыбу из разных районов. Но очень скоро мы поняли, что глубоко заблуждались. Любое полевое исследование только тогда может дать достоверные результаты, когда оно проведено на массовом материале, включает в себя большое количество анализов и когда хорошо известно, с каким материалом имеешь дело. В этом отношении трудно придумать лучший район исследования, чем «пятачок» у Зеленого Мыса.

Занимая «микроскопическую» площадь всего в несколько квадратных миль, промысловый район у Дакара полностью «пропахивался» нашими тралами. Сардина держалась в этом районе с удивительным постоянством. Мы могли иметь рыбу для анализов в любое время (за немногими исключениями) и в любом количестве. На промысле «Успенский» должен был находиться продолжительное время. Все это обеспечивало большую чистоту, или, проще говоря, высокую достоверность проводимого нами исследования. Конечно, ни о чем подобном нельзя было бы и мечтать, если бы «Успенскому» пришлось «скакать» из района в район. И еще стало ясно нам, что здесь, за тысячи миль от родных берегов, условия для сбора материала у нас оказались значительно лучше, чем в наших «домашних» Черном и Азовском морях. Там рыба распределяется на больших акваториях, все время передвигается из района в район, и если бы кто-нибудь сказал, что в Черном и Азовском морях можно следить в течение долгого времени за поведением и состоянием одной и той же стаи рыб, то это было бы признано фантазией. Но именно такую возможность имели мы у Дакара. Уже ради одного этого стоило отправиться в далекое путешествие.

5 августа. За ночь в погоде произошли резкие изменения. Наконец-то исчез навевающий хандру норд-вест. Стоит почти полный штиль. Только с юга чуть тянет легкий ласковый ветерок. Пасмурно, но не мрачно. Облака защищают нас от жгучих солнечных лучей, смягчают краски. Океан похож на огромное пепельное блюдо. Часто срывается мелкий дождь. Он освежает. То и дело на небе возникает радуга. Она отражается, как в зеркале, в воде океана. Окружающая нас природа дышит умиротворенностью. Воздух снова чист и прозрачен. Видимость прекрасная. Контуры облаков опять резко очерчены. Особенно мощная кучевая облачность над берегом: это результат сильного испарения влаги с материка и восходящих токов перегретого воздуха.

Перемена в природе ощущается, видимо, не только людьми. Сегодня много сардины на «вскиде». Рыба прыгает на самой поверхности океана и, когда выглядывает солнце, искрится серебряными блестками. При вскиде сардина производит характерный шум, похожий на лопотание осиновых листьев в лесу. Можно закрыть глаза и слушать этот тихий шум, идущий из океана. Пуще прежнего беснуются тунцы. Расшалились дельфины. В океане невозможно скучать. Воды его наполняет жизнь, которая бурлит, мечется, рвется в воздух. Каждому биологу необходимо побывать в водах тропиков. Разве можно сравнить с ними пустынную поверхность наших морей? Когда-нибудь в тропики будут возить студентов-биологов из наших университетов на практику.

Влажность пока еще низкая — 77 процентов. Чувствуем себя при такой влажности прекрасно. Воздух в течение истекшей недели не успел насытиться влагой из-за того, что часто дует ветер. Чтобы влажность повысилась, нужен продолжительный штиль.

Почему температура воздуха в океане, даже в тропиках, не поднимается, как правило, выше 28–30 градусов? Поверхностные слои воды являются своего рода холодильником, не дающим сильно разогреваться нижним слоям воздуха, соприкасающимся с океаном. В океане страшна не высокая температура воздуха, а колоссальная влажность, близкая к ста процентам. Именно такая влажность создает ощущение гнетущей жары, тяжело переносимой человеком. Над Африкой, особенно в глубине материка, температура воздуха, конечно, гораздо выше, чем над океаном. Очень высока там и влажность.

«Тропическая» погода держалась всего несколько часов. Во второй половине дня снова задул наш старый знакомый норд-вест. Моментально небо потускнело, а океан поблек. Мы начинаем нервничать. Тропики, как капризная красавица, на мгновение показали свое лицо, а затем снова закутались в покрывало. Долго ли это будет продолжаться?

Мы готовы променять прохладу, которую несет с собой норд-вест, на жаркое, но настоящее лето тропиков.

6 августа. Несмотря на то что с моей верхней койки виден кусочек океана, я никогда не могу, проснувшись, хотя бы приблизительно сказать, какая сегодня погода: «Успенского» даже при солидном волнении качает меньше, чем научно-исследовательские логгеры нашего института в Черном море при трех баллах. А ведь три балла в Черном море считается отличной погодой. Просыпаясь, забываешь, что находишься на корабле. Пол и стены каюты даже не колышутся. Поэтому первое, что мы делаем по утрам, вскочив с койки, это проводим рекогносцировку. Высунув голову в иллюминаторы и посмотрев по сторонам, мы получаем общее представление о том, чем порадует нас сегодня природа.

Так же начался наш день и сегодня. Взглянув в иллюминатор, я замер в изумлении: стоял полнейший штиль, океан казался застывшим, поверхность его была перламутровой. Я готов был представить себе, что океан может быть любого цвета, любого оттенка, но только не такого, какой увидел сейчас. На нем лежали розовые и багряные тени облаков. Впрочем, это были даже не тени, а отражение облаков в чистой прозрачной воде. Облачные дорожки — так можно было назвать их по аналогии с лунной. Из-за этих дорожек поверхность океана не была однотонной. На ней чередовались темные и светлые полосы. Местами это были не полосы, а пятна. Океан был похож на гигантскую перламутровую шахматную доску. Линия горизонта была как бы прочерчена тушью. Облака, встававшие из-за горизонта, напоминали башни. Вернее, это были не башни, а высокие кудрявые «свечки», похожие на свечки каштанов. Облаков было много, и они неподвижно висели в воздухе. Несмотря на то что солнце стояло уже высоко, облака румянились, как на закате или восходе. Не только в океане, но и в небе царила торжественная тишина. В пейзаже преобладали самые нежные тона. Настоящая тропическая погода не любит броских, слишком ярких красок. Значит, все-таки тропики взяли свое. Пускай теперь снова дует норд-вест: то, что увидели сегодня, забыть невозможно.

Жизнь в океане снова бьет через край. Как и вчера, видно много сардины на вскиде. Возле судна по-прежнему вертятся тунцы. Но сегодня кроме взрослых тунцов много их молоди. Маленькие «тунчики», достигающие в длину всего 15–20 сантиметров, смело выпрыгивают из воды. Вероятно, они охотятся за молодью каких-то рыб. А через несколько лет из этих «тунчиков» вырастут прожорливые крупные рыбы, точно такие же, с какими мы «общаемся» уже шестой день.

Однако героями дня, как и при нашем подходе к Дакару, сегодня стали дельфины. Завидев судно, они весело бросаются к нему и долго плывут чуть впереди корабля, у самого форштевня. Перед «Успенским» движется 15–20 дельфинов. Время от времени со стороны к этой компании присоединяются новые звери. Тогда кто-нибудь из давно плывущих у форштевня дельфинов отваливает в сторону. Видимо, им становится слишком тесно. Дельфины плывут в две-три шеренги. Кроме того, они располагаются в два слоя: один — у самой поверхности, другой — под ним. По три-четыре дельфина, плывущих сверху, а то и все разом выпрыгивают из воды.

Мы старались рассмотреть, как движутся дельфины. Прежде всего бросалась в глаза большая эффективность работы хвоста. Хвост дельфина поднимается и опускается ритмично, но не очень часто, а главное, амплитуда колебаний хвоста не так уж велика. Движение хвоста напоминает работу ноги человека при плавании кролем или еще более при плавании с ластами. Дельфин легко и свободно несется впереди судна, развивая подчас фантастическую скорость в несколько десятков километров в час. Быстрому движению дельфина способствует прекрасная обтекаемость его тела. Достаточно однократного опускания и поднимания хвоста, чтобы дельфин по инерции проплыл несколько метров. Кроме движения хвостом вверх-вниз дельфины также плавно изгибают хвост из стороны в сторону. В этом движении участвует вся задняя часть туловища. Поэтому дельфины плывут вперед не прямолинейно, а зигзагообразно. Сверху видно, как линии движения животных все время перекрещиваются. Дельфин, плывущий ближе к поверхности, находится попеременно то справа, то слева от дельфина, плывущего под ним. В последнее время установлено, что в преодолении дельфином сопротивления воды во время быстрого движения важную роль играет его кожа. Она пронизана множеством отверстий, в которые заходит вода. Это позволяет дельфину тушить турбулентные вихри, которые должны возникать в воде при движении животного[8].

Дельфины, видимо, очень «разговорчивые» животные: они издают тонкие звуки, напоминающие мышиный писк. Кажется забавным, что такие большие проворные звери обладают тонким голосом. Но если на «Успенском» включен гидролокатор, то он многократно усиливает голос дельфина. Тогда рубка наполняется громкими пронзительными звуками, которые доносятся через открытые окна и к нам на палубу. Мы видим дельфинов перед собой, а слышим их голос сзади.

Постепенно дельфинам надоедает демонстрировать кораблю свое преимущество в скорости. Один за другим они отваливают в сторону. «Успенский» остается в одиночестве. Но ненадолго. После выборки трала, как только судно дает ход, все повторяется сначала.

С некоторых пор дельфины вместе с тунцами «принимают участие» в выборке трала. Теперь их часто можно видеть и у кормы. Там они поедают выходящую из трала сардину.

Мы смотрим на дельфинов часами. Ни разу в голову не приходит мысль причинить им зло. Такая мысль показалась бы нам кощунственной. Другое дело акулы. Слишком много зла они приносят человеку, чтобы он щадил их. Вот и сейчас недалеко от борта маячит черный пиратский плавник. Сегодня одну такую акулу вытащили на палубу. Она схватила наживку, предназначенную для тунца. Двухметровой хищнице ничего не стоило сорваться с маленького для нее тунцового крючка, но она оказалась слишком глупа для этого. Когда пять человек по счету «раз-два — взяли» вытаскивали тяжелую тушу по слипу на тоненьком капроновом тросике, то просто не верилось, что он ее еще удерживает. Но акула, находившаяся в каком-то шоке, оставалась неподвижной, пока не оказалась на палубе. Только тут она решила показать свою силу, но несколько мощных ударов хвостом по палубе ей уже не помогли. Сделай эти движения акула на минуту раньше, когда ее тянули по слипу, плавала бы она сейчас опять в океане. В бессильной злобе горели ее маленькие мутные глазки. Акулу прикончили ударом лома по голове, и теперь она не была опасной. Вообще же живая акула на палубе способна доставить человеку большие неприятности. Ударом хвоста она может сбить его с ног, а своей страшной пастью отхватить или изуродовать руку или ногу.

Самым интересным оказалось то, что на акуле, как на борту океанского лайнера, прибыла к нам на палубу рыба-прилипала — неизменная спутница акульих странствий. Излишне большая привязанность не позволила ей расстаться со своей грозной подругой. Она смешно извивалась, сидя на акульей спине, и, вероятно, была немало удивлена, угодив со спины акулы прямо в гроб с формалином.

Прилипала

Прилипала (Echeneis remora) — это небольшая рыба длиной около 25 сантиметров, имеющая на голове и части спины большую продолговатую присоску. Встречается прилипала преимущественно в океанах и открытых морях. Прилипалы — плохие пловцы, поэтому присасываются к телу акулы или к борту корабля. Кормятся они объедками с акульего стола или отбросами с кораблей. Несколько прилипал прикрепилось и к «Успенскому» недалеко от форштевня. Когда судно останавливается, прилипалы отцепляются от него и плавают рядом с бортом в ожидании наживы.

Выгода, которую получает прилипала от сожительства с акулой, очевидна. Труднее понять, что извлекает из этого акула и почему она не трогает прилипал, когда те, отцепившись, хватают у нее из-под носа куски добычи.

С пойманной акулы содрали прочную шершавую шкуру, которая может быть использована для полировки дерева и других материалов. Однако отделить шкуру от подкожной клетчатки оказалось делом нелегким и заняло несколько часов.

Сегодня у нас торжество. По радио объявляют, что с начала промысла заморожены первые сто тонн сардины. Если так пойдет дальше, то через месяц мы окончим работу и можно будет возвращаться домой. Но опытные рыбаки предостерегают от радужных прогнозов: в море никогда не бывает все гладко от начала до конца рейса. Сардина может исчезнуть на несколько недель или вообще уйти из района Дакара. Тогда в поисках рыбы придется идти в Гвинейский залив, в район Такоради.

В природе до самого вечера сохраняется поразившая нас утром тишина. Океан все так же прекрасен. Перламутровая застывшая гладь, тени от облаков на воде и их отражение в океане. Во время заката, уже после того как солнце скрылось за линией горизонта, кудрявые высокие облака окрашиваются в лиловый цвет. Где-то далеко идет дождь, и в том месте на фоне облака рождается радужный столб. Он красиво освещается лучами закатного солнца, которого уже не видно.

После наступления темноты делаем полную гидрологическую станцию, одновременно светим лампой, опущенной в воду, как в первый вечер после выхода в океан. На свет лампы собираются летучие рыбы, прилипалы, различные представители планктона. В ярко освещенной зеленовато-синей воде они совершают замысловатый, неповторимо красивый танец, подчиненный какому-то неулавливаемому нами ритму. Мы зачарованно смотрим в подводный мир. С берега тянет легкий бриз. Дышится легко и радостно. Побольше бы таких дней, как сегодня!

7 августа. Каждый день приносит нам новые впечатления, и, просыпаясь утром, мы уже заранее уверены, что нас ожидает что-то необычайно интересное. И еще ни разу мы не ошиблись в своих ожиданиях. Так было и сегодня.

Ночью прошла гроза. Сквозь сон мы явственно слышали ее раскаты. Пришлось даже вскакивать с коек и задраивать иллюминаторы. Все утро идет обложной дождь. Океан опять, как и несколько дней назад, стал пепельным. Дождевые струи покрывают его поверхность рябью, и он похож на шумящую ниву. Слабые порывы ветра гонят волны и сбивают дождевую пыль. Кажется, будто нива колышется. Падающие капли дождя барабанят по металлической обшивке судна, деревянной палубе; дождевые пузыри лопаются в воде.

Часам к десяти утра дождь стихает. Но небо целый день остается хмурым. В тралах вместе с сардиной стали попадаться крупные рыбы.

В первом же трале оказалась двух с половиной метровая тигровая акула (Caleocerdo arcticus) — один из самых опасных для человека видов акул (см. рис. ранее). У нее зубы острее и крупнее, чем у других акул. Тело не такое прогонистое, как у кархаринусов. Рыло более тупое. Пренебрегая осторожностью, ребята начинают выделывать с акулой разные штучки. Один из матросов садится на акулу верхом. Он засовывает пальцы в ее брызгальца, расположенные на голове, и что есть силы тянет вверх. Акула при этом злобно открывает пасть. А пасть у акулы действительно страшная. Она большая, как чемодан. В ней запросто может уместиться человеческая голова. Но особенно страшны у акулы зубы. Они расположены на нижней и верхней челюстях в несколько рядов и остры, как зубья пилы. Челюсти акулы настолько мощны, что, сжимаясь, могут раздавить конечность человека, а легким движением из стороны в сторону перепилить ее.

Акульи зубы — вот предмет наших давнишних мечтаний! И уж, конечно, зубы тигровой акулы, а не какой-нибудь другой! Когда мы убеждаемся в том, что акула окончательно затихла, хирургическими инструментами вырезаем у нее челюсть. Челюсти с торчащими на них рядами зубов опускаем на несколько часов в кастрюлю с горячей водой. Затем пинцетом выковыриваем зубы. Их набирается целая чашка. Как следует промываем зубы водой и очищаем от кусочков вареного акульего мяса. Затем сушим их на палубе. И вот мы обладатели великолепных, ослепительно сияющих белых акульих зубов, ожерелье из которых — мечта африканских франтих.

В следующем трале на палубу вытащили огромную барракуду, достигавшую почти двух метров длины. Барракуду (Sphyraena barracuda) иногда называют морской щукой. В ее большой пасти сидят громадные острые зубы, похожие на клыки наземных хищников. Это свирепый и опасный хищник, которого жители африканского побережья не без основания боятся больше акул.

Барракуда

Барракуда нападает на людей гораздо чаще, чем акулы. Она осторожна и редко становится добычей человека, поэтому мы рады этому трофею, но, увы, фиксировать такого гиганта в наших гробах невозможно. Поэтому мы отпиливаем у барракуды голову и лишь ее помещаем в раствор формалина. Но и она со своей громадной раскрытой пастью, усаженной ножевидными зубами, будет достойным экспонатом институтского музея.

Не успели мы разделаться с барракудой, как на палубу подняли трал с трехметровой акулой-молотом. Но главный трофей еще впереди. Часов в 5 вечера на палубу поднимают трал с чем-то очень крупным внутри. Никто не может сказать, что это такое. Наконец из трала с большим трудом несколько человек вываливают громадное животное. Это гигантская зеленая, или суповая, черепаха (Chelonla mydas). Длина ее панциря превышает метр, весит она, по-видимому, килограммов 300–400. Нашу гостью с трудом могут приподнять несколько человек. Суповые черепахи обитают в морях жаркого пояса. В тропиках океана они встречаются довольно часто, особенно вблизи берегов. Эти черепахи прекрасно плавают и славятся вкусом своего мяса.

Грустно взирала черепаха на окруживших ее людей. Ее сразу же окрестили Тартиллой, так живо она напомнила образ черепахи из сказки Алексея Толстого «Золотой ключик». Судя по размерам, наша Тартилла, вероятно, прожила на свете лет двести. Нужно же было ей в расцвете своих жизненных сил угодить в трал. Впрочем, убивать ее никто не собирался.

А что если черепаху живой привезти в Керчь? Но конца рейса еще не видно, и очень сомнительно, чтобы она смогла выжить на палубе так долго. Можно, конечно, попробовать соорудить ей из брезента небольшой бассейн с водой, но вряд ли это существенно изменит дело. Вот если бы такая черепаха попалась нам под конец рейса, тогда бы можно было рискнуть оставить ее на корабле.

Пока нас мучили сомнения, ребята решили использовать черепаху для развлечения. Мы, правда, предупредили, чтобы никто не подходил близко к ее голове: мощными челюстями черепаха могла раздавить человеку руку или ногу. По два-три человека становились на панцирь Тартиллы, и та без видимого напряжения возила их по палубе. Затворы фотоаппаратов щелкали беспрестанно. Накатавшись вволю, ребята наконец, оставили черепаху в покое. Решили, что она должна переночевать на палубе, а завтра ее участь будет окончательно определена. Черепаху подтащили к левому борту и из шланга пустили воду. С помощью такого холодного душа Тартилле хотели обеспечить минимальные удобства во время ночевки в необычайной для нее обстановке.

Сегодня с носа судна мы наблюдали интересную картину. «Успенский» медленно шел с тралом. Вдруг навстречу ему в строгом кильватерном строе проплыло четыре чудовища. Сбоку и чуть сзади плыло пятое. Это напоминало строй, в котором рядовые под командой сержанта идут на развод караула. Странные животные плыли на глубине двух-трех метров, поэтому их можно было хорошо рассмотреть. Они были отдаленно похожи на гигантских летучих мышей (в поперечнике каждое животное имело не менее двух метров). С каким-то величественным спокойствием они махали причудливыми крыльями-плавниками. Это были гигантские скаты-манты (Manta), за свой необычный, устрашающий вид называемые морскими дьяволами. Они появились внезапно, как призраки, и так же внезапно исчезли. Вес их достигает полутонны и больше, а в поперечнике они нередко доходят до 3–4 метров. Плавники этих рыб скорее напоминают крылья, поэтому они как бы летают в воде. Эти рыбы обладают колоссальной силой. И охота на них опасна. Преследуемые рыбаками манты иногда в ярости выпрыгивают из воды и всей своей тяжестью обрушиваются на шлюпку с людьми; при этом шлюпка разлетается в щепки. В трал манты попадаются редко. Тем более мы радовались удаче, когда спустя несколько дней «Успенский» вытралил двух небольших мант. Каждая имела около 70 сантиметров в поперечнике. Это были, пожалуй, самые ценные животные в нашей коллекции.

Морской дьявол

8 августа. Сегодня целый день идет обложной дождь. Он то усиливается, то стихает, но не прекращается ни на минуту. Вода и небо до самого вечера сохраняют пепельный оттенок. Тартиллу вернули родной стихии. Рано утром траловая команда, совершив на ней «круг почета» по кормовой палубе, торжественно спустила черепаху вслед за тралом по слипу в воду.

Нам, конечно, жаль расстаться с такой замечательной черепахой, но, в конце концов, мы и сами хорошо понимаем, что до конца рейса она бы на «Успенском» не дожила.

После обработки сардины мы уединяемся в каюте. Под стук дождя хорошо мечтать. Но сегодня у нас настроение петь песни. Песни — это непременный спутник всякой экспедиции, особенно морской. Как замечательно поют в наших исследовательских рейсах в Черном море! Особой любовью пользуется у нас «Глобус».

Кто бывал в экспедиции.

Тот поет этот гимн,

И его по традиции

Он считает своим.

Потому что мы народ горячий,

Потому что нам нельзя иначе,

Потому что нам нельзя без песен,

Потому что мир без песен тесен.

Да простят меня строгие ценители классиков за аналогию, но мне кажется, что песни, подобные «Глобусу» или пламенной «Бригантине», вызывают в человеке столь же сильные чувства, как и гордая музыка Бетховена.

9 августа. Опять задул наш «приятель» норд-вест. Сила ветра достигает четырех-пяти баллов. Как и полагается при этом ветре, все вокруг помутнело и потускнело. Но скучать не приходится. Трал продолжает приносить новые интересные организмы. Очень забавен рак-медведь. Это довольно крупное ракообразное, достигающее 30 сантиметров в длину; у него толстый массивный панцирь; он смешно пятится назад, напоминая наших речных раков. Вместе с «медведями» попался небольшой крабик, который в страхе пускает изо рта белую тягучую массу, похожую на слюну. При этом крабик смешно машет клешнями, напоминая обиженного младенца.

Особенно интересен большой рак-отшельник, который прибыл к нам вместе со своим массивным домом-раковиной брюхоногого моллюска. Мы хотим раковину оставить себе, так как она очень красива, а рака вытащить из нее и отпустить в океан: там он найдет себе новый домик. Но не тут-то было: рак ни за что не желает расставаться со своей квартирой. Как только мы приближаем пинцет к клешне, он мгновенно прячется в раковину. Даже когда удается схватить пинцетом клешню, вытащить рака из домика оказывается невозможно: так крепко держится он за раковину своим закрученным брюшком. Мы решаем напоить рака спиртом — может быть, опьянев, он вылезет из раковины. Но отшельник еще глубже забивается в нее. Нам бы очень хотелось объяснить раку все неблагоразумие его поведения, но раз он не понимает нас, то ему придется украсить вместе со своим домом наш музей.

В трале есть и новые рыбы. Прежде всего это длинные пятнистые угри (Plsodonophis). Они очень похожи на змей, особенно когда извиваются на палубе, открывая рот, из которого торчат острые зубы. На палубе много скатов — плоских рыб с двумя крупными брызгальцами и длинным хвостом. Некоторые из скатов имеют у основания хвоста острый шип, которым могут нанести человеку очень болезненную рану. Самые интересные из скатов — электрические (Torpedo). У этих сравнительно небольших рыб, похожих на сковородку с ручкой, в теле расположены электрические органы. Торпедо способны создавать электрические разряды, весьма чувствительные даже для человека. Однако, попадая в трал, электрические скаты успевают разрядить свои батареи до того, как их вытащат на палубу, и мы так и не можем проверить на себе силу их удара, хотя постоянно берем скатов в руки в надежде испытать «острое ощущение».

Электрический скат

10 августа. Погода целый день пасмурная. Изредка моросит мелкий дождь. Опять сардина держится на вскиде. Сегодня наша рыболовная флотилия стала предметом пристального внимания со стороны французов: из Дакара прилетел военный гидросамолет. Он долго кружился над нашими судами на высоте 200–300 метров. Несколько раз улетал и возвращался снова. Наша флотилия не нарушает границы двенадцатимильной зоны территориальных вод, мы ведем промысел в нейтральных водах. Гидросамолет фотографирует нас, а мы его. Он то и дело попадает в наш телеобъектив. Облеты судов в открытом море запрещены международным правом, и то, что сейчас делает французский самолет, является незаконным.

Сегодня в трале несколько причудливых рыб, которые называются свистульками (Fistularia tobacarta) Эти рыбы, достигающие полутора метров в длину, удивительно напоминают дудку. Голова у них сильно вытянута, образуя трубчатое рыло. На конце рыла расположен маленький рот.

Успешно выдерживает соперничество в причудливости со свистулькой сабля-рыба (Trichiurus lepturus). Ее длинное, очень сильно сжатое с боков тело действительно напоминает саблю.

Свистулька и рыба-сабля

Часто в тралы попадается небольшая изящная рыба. Ее высокое короткое тело золотистого цвета с темно-коричневыми широкими полосами тоже сильно сжато с боков. Особенно удивительный у этой рыбки рот — он сильно вытянут вперед, что придает ей забавное «выражение». Невольно любуешься и ее маленьким, как будто бы выполненным ювелиром хвостовым плавничком. Рыбка получила за свой элегантный вид название рыба-бабочка (Chaetodon holferi). «Бабочки» настолько нравятся морякам, что почти все хотят привезти их в подарок своим детишкам.

Рыба-бабочка

Но, пожалуй, самой красивой рыбой, которую мы видели на «Успенском», была маленькая коралловая рыбка Holocentrus hastatus. Коралловой она называется потому, что обитает среди коралловых зарослей. Известные натуралисты, в частности француз Латиль, утверждают, что это самые красивые создания в природе — более поразительные, чем тропические бабочки или колибри. С этим трудно не согласиться. Все цвета радуги, бесчисленное количество оттенков, удивительные сочетания красок и тонов — все это вызывает неподдельное восхищение у тех, кто видел коралловых рыб в природе. На «Успенском» попадался в тралы только Holocentrus. Эта рыбка окрашена в серебристый цвет, на фоне которого расположены продольные полосы ярко-красного цвета. Сочетание серебристого и ярко-красного цветов было удивительным. К сожалению, нарядная окраска коралловых рыбок быстро пропадает после фиксации.

Сегодня после гидрологической станции мы решили пустить драгу. Драга представляет собой открытый мешок из мелкой дели. Широкое отверстие мешка заканчивается толстыми металлическими скребками. Драгу на тросах опустили на дно. Под действием ветра и течений судно дрейфовало и тащило за собой драгу. Скребки должны были соскребать со дна обитающих на нем мало^ подвижных животных, прежде всего моллюсков. Прошел час. Драгу вытащили на судно. Но увы! В мешке не было ничего, кроме ила.

11 августа. С утра льет проливной дождь. Но сегодня в окружающем нас пейзаже можно заметить что-то новое. Тучи идут с зюйд-оста. А ветры южных румбов несут много влаги и делают воздух чистым и прозрачным. Соответственно прозрачности воздуха барометр нашего настроения начинает повышаться. Дождь временами сопровождается раскатами грома, сверкают молнии. Истосковавшиеся по нашим летним грозам, мы бурно приветствуем тропическую грозу. Впрочем, назвать ее тропической вряд ли можно. Не всякая гроза в тропиках (так же как и не. всякий ливень) может быть названа тропической. Под тропическими ливнями и грозами обычно подразумевают грандиозные явления природы: бешеные потоки воды, низвергающиеся с неба, ослепительные вспышки молний, полыхающих почти беспрерывно, оглушительные раскаты грома. Ничего этого не было сегодня. Была рядовая гроза, каких немало и в наших широтах. Когда дождь прекратился, небо оставалось пасмурным, но видимость, в отличие от предыдущих дней, стала отличной.

В трале сегодня много крупных каменных морских окуней (Serranus, или Eplnephelus). Они достигают полуметра в длину и нескольких килограммов веса. Изредка длина окуней превышает метр, а вес доходит до 50 килограммов. Каменные окуни, получившие название за привязанность к скалистому дну, — рыбы шоколадной окраски со свинцовым блеском на брюшной части тела. Многие виды морских окуней обладают интереснейшей особенностью: они гермафродиты — у них мужская и женская половые железы развиваются одновременно. При этом имеет место самооплодотворение.

Когда окуней поднимают на палубу, у них изо рта торчит большой красный пузырь. Это желудок, который при уменьшении давления выпячивается наружу. Крупными окунями завалена вся палуба. Окуней отправляют в шнек и лишь небольшую часть отбирают на камбуз: у них вкусное мясо.

12 августа. На корабле сегодня знаменательный день: прошел ровно месяц с начала плавания. Никто не знает, сколько таких знаменательных дней ожидает нас впереди. Но всем кажется, что возвращение домой не за горами. Думаем о своих близких. А на Большой земле тоже, наверное, вспоминают, что сегодня ровно месяц со дня разлуки.

Сегодня сардина ловится плохо. Последние дни «Успенский» взял хороший темп, жаль его терять. Но промысел есть промысел — наперед нельзя рассчитать ни одного дня.

Наше внимание привлекают головоногие моллюски. В трал часто попадают небольшие каракатицы, осьминоги и кальмары, достигающие всего 15–25 сантиметров длины. Чаще всего на палубе появляются каракатицы. Это животные яйцевидной формы, заметно уплощенные и окаймленные плавником. Щупальца у них сравнительно коротки. Под спинной поверхностью хорошо прощупывается скелетная пластинка. Цвет каракатицы обычно желтовато-коричневый. На более темном фоне спины расположен сложный светлый узор. Но каракатицы, попадающие к нам из трала, как правило, сплошь темно-коричневые. Это происходит в результате выделения из специального мешка, находящегося в теле животного, особой чернильной жидкости. Спасаясь от преследователей, каракатица с помощью ее создает в воде своеобразную «дымовую завесу». Из этой жидкости приготовляют ценную краску — сепию (Sepia — латинское название каракатиц).

У кальмаров голое цилиндрическое тело, торпедообразно заостренное на конце. Два плавника придают кальмару очертание стрелы. Щупальца у него длиннее, чем у каракатицы. Особенно длинные два ловчих щупальца. Тело кальмара очень красивого коричневого цвета. По всему телу рассыпаны светлые пятнышки. У кальмаров большие красивые глаза. Приятно гладить это нежное животное, прикосновение к которому напоминает прикосновение к гладкой шерсти котенка. А ведь близкие родственники этих нежных «котят» относятся к самым крупным животным океана. Гигантские кальмары, щупальца которых достигают 20 метров в длину, наводят ужас на мореплавателей. В старинных морских легендах рассказывается, что эти чудовища топили небольшие суда. Об их силе говорит яростное сопротивление, которое они оказывают пожирающим их кашалотам. На коже кашалотов надолго остаются рубцы — следы присосок громадных щупалец.

Самыми интересными из головоногих являются осьминоги. От кальмаров они отличаются меньшим количеством щупалец и мешковидной формой тела. Цвет их в обычном состоянии такой же, как цвет кальмаров. Маленькие осьминоги совсем не вызывают отвращения, как это привыкли думать, наоборот, они пользуются единодушной симпатией наших моряков. Мы помещаем их в тазы или ведра с водой и подолгу наблюдаем за ними. Осьминоги легко изменяют свою окраску. На светлом фоне они становятся светлыми, почти неотличимыми от цвета таза, на темном — снова изменяют свой цвет на коричневый[9].

Во время подвахты в рыбцехе разгорелся жаркий спор. Речь шла о науке вообще и о биологии, в частности. В споре принимал участие весь стол. Некоторые ребята — это были преимущественно недавно окончившие десятилетку — преклонялись перед техникой. Признавали они также физику и химию, а к биологии относились снисходительно. Их забавляло, как серьезные люди могут всю жизнь изучать каких-то жучков, считать у них волоски на лапках. Я почувствовал себя задетым и вмешался в разговор. Рассказал об учении Мечникова, о теории естественного отбора Дарвина, об условных рефлексах, открытых Павловым. О том, как опыты с грибками и плесенью помогли открыть пенициллин.

Все эти замечательные открытия помимо теоретического интереса имели и имеют громадное значение для борьбы за здоровье человека, за улучшение его жизни.

Видя внимание слушателей, я воодушевился и закончил свою импровизированную лекцию указанием на то, что в последнее время физики, химики и инженеры серьезно заинтересовались данными биологии. Ведь процессы, происходящие в живых организмах, как правило, гораздо совершеннее, чем в технике. Познать сущность этих процессов, с тем чтобы создать принципиально новые механизмы и технологические схемы, — задача колоссальной важности. Вот почему на стыке биологии и техники бурно развивается новая наука — бионика.

Но открытия, революционизирующие науку, не рождаются сами собой. Они подготавливаются большим количеством исследований, проводимых многочисленными коллективами ученых. Эти исследования необходимы, даже если они на первый взгляд и не приводят к быстрому практическому эффекту. Без такой работы не может быть движения вперед.

Ребята слушали с интересом, что не мешало им быстро наполнять противни сардиной. А как много, к сожалению, у нас еще имеется деятелей, которые не хотят понять подобных вещей! Мы — работники рыбохозяйственной науки — хорошо знаем это, потому что сталкиваемся часто с ними на совещаниях в рыбных трестах, управлениях, на промысле.

Подвахта прошла почти незаметно. Думаю, что этот разговор был полезен и для моряков «Успенского» и для меня.

Ночь была сегодня восхитительной. На фоне черного неба четко выделялись бежавшие куда-то на север облака. Сквозь нх прозрачное покрывало мягко светила луна. Когда луне удавалось выглянуть из-за облаков в частые окна, на поверхности океана вспыхивала золотая дорожка.

13 августа. В это время года, согласно лоции, в районе Дакара должен стоять штиль. Фактически штилевых дней мы здесь почти не видели. Все время дует ветер, причем чаще всего оттуда, откуда ему вообще не положено дуть. Позавчера он дул с зюйд-веста, вчера — с зюйд-оста, сегодня новое направление — вест. Большую часть дня облачно, видимость остается хорошей.

В трал попался солнечник (Zeus faber). Это довольно крупная, длиной 40 сантиметров, сжатая с боков рыба. На боках ее находятся большие круглые пятна черного цвета. По преданию, это следы перстов божьих: сердобольный Христос будто бы брал рыбу двумя пальцами со сковородки и по доброте своей бросал ее в воду. Отсюда второе название солнечника — божья рыба.

В трале была и рыба-хирург (Acanthurus monrovia). У этой не очень большой (до 30 сантиметров длины) высокотелой рыбы с каждой стороны вблизи хвостового плавника расположено по одному крепкому и острому шипу. Шипы напоминают хирургические ланцеты. Они укладываются в желобки. Когда же рыба приходит в ярость, что, кстати сказать, с ней бывает нередко, ланцеты воинственно торчат наружу. Ударами хвоста вправо и влево хирург наносит чувствительные раны. Тело его синевато-черное, а участок вокруг ланцетов желтовато-оранжевого цвета. За красивую окраску хирургов охотно содержат в аквариумах, однако из-за большой драчливости помещают не только отдельно от других рыб, но и друг от друга.

Солнечник и рыба-хирург

Наша коллекция продолжает расти. Много волнений доставляют нам толстые ярко-красные ветки кораллов, которые изредка попадают в трал и запутываются в его дель. Но когда кораллы оказываются на палубе, то быстро теряют свою великолепную окраску. Она из ярко-красной превращается в тускло-ржавую.

Сегодня мы решили во второй раз испытать нашу драгу. Как только «Успенский» лег в дрейф, с помощью старшего тралмейстера, большого любителя животных, мы опустили драгу на океанское дно. Часа через полтора она была поднята на борт. Удача! В драге среди массы живой мелочи лежала великолепная раковина. Нашей радости не было предела. Увидев, что с помощью драги можно поймать таких редких животных, которых не всегда приносит трал, матросы упросили нас разрешить им спустить ее ночью.

Мы отправились в лабораторию разбирать свой улов. Здесь обнаружили маленького красивого моллюска с причудливой раковиной конусовидной формы. Фиксировали его с большими предосторожностями, так как некоторые из моллюсков, относящихся к роду конусов, вырабатывают в своих железах яд, и укол такого моллюска может оказаться для человека очень болезненным.

Как всегда, мы допоздна задержались в нашей уютной лаборатории. Ярко горели настольные лампы, через открытые иллюминаторы к нам заглядывала черная темнота тропической ночи. Когда нужно было читать или заниматься, мы предпочитали делать это здесь, а не в каюте. В каюте быстро тянуло на сон. Володя по вечерам часто просиживал за бинокуляром, изучая тонкое строение различных тканей сардины и зарисовывая их в альбом. Иногда он не мог оторваться от этого занятия до трех-четырех часов утра. Я обычно на живом материале старался восполнить свои пробелы по систематике рыб, так как не будучи зоологом и ихтиологом, знал ее плохо. Сейчас, сталкиваясь с десятками новых для себя видов, я чувствовал потребность уяснить степень сходства или различия между ними. Здесь, при непосредственном общении с обитателями океана, мертвая латынь усваивалась хорошо и запоминалась надолго.

Около часа ночи к нам постучали. Матросы вытащили драгу, но на этот раз там ничего не оказалось, и ее опустили снова. Мы не стали дожидаться нового подъема драги и пошли в каюту спать. Просили только, чтобы нас разбудили, если в драге будет что-нибудь интересное.

Часа в три ночи нас разбудили и сообщили, что драга оборвалась и осталась на дне. Мы были очень раздосадованы. Хотя уже наступило 14 августа, мы во всем винили вчерашнее «несчастливое» 13-е число.

14 августа. Вот уже третий день, как в тралах очень мало сардины. Она почти вся держится на вскиде. Серебристая чешуя рыбы отражает солнечные лучи, как зеркало. Из-за этого океан в ярких бликах. Но видит око, да зуб неймет. Нашими тралами нельзя ловить рыбу в толще воды или у поверхности; нужно ждать, пока сардина соизволит опять опуститься ко дну.

Снова на палубе появились спутники вынужденного безделья — гармонь, домино, шахматы. Но песням и играм люди сейчас не могут отдаться целиком — у каждого мысли о сардине. Может быть, сардина вообще в промысловых количествах у Дакара больше не появится до следующей весны. Обычно она исчезает из района Дакара в конце сентября, но ведь год на год не похож. Если ее не будет здесь долго, «Успенскому» придется идти в Гвинейский залив. Но там рыба появляется лишь в середине осени. Не попали ли мы в межсезонье? На судне из-за неудач с промыслом царит нервная обстановка. У калининградцев положение лучше. Они на промысле гораздо дольше нас и скоро должны закончить загрузку своих трюмов. Тогда они уйдут в Калининград, а мы останемся здесь в одиночестве.

Точно назойливый комар, опять кружится над нашей флотилией гидросамолет. Мы настолько привыкли к этому, что почти не обращаем на него внимания.

Сейчас, когда прошел месяц плавания, интересно отметить изменения во внешнем облике людей, происшедшие после вступления «Успенского» в тропики. Чувствуют все себя прекрасно. Почти все заметно пополнели: за полмесяца каждый прибавил в весе несколько килограммов. Причина этого не только в хорошем питании. В тропиках из-за высокой температуры воздуха у людей понижен обмен веществ, а это способствует отложению жира. К тому же люди относительно мало двигаются. Когда «Успенский» выйдет из тропической зоны, вес быстро придет в норму.

15 августа. Конец треволнениям — в первом же трале 12 тонн сардины! Глаза людей радостно блестят. Шахматы, домино и прочие атрибуты вынужденного безделья спрятаны до лучших (вернее, до худших) времен. Снова всем кажется, что возвращение домой не за горами.

С каждым днем становится все больше чаек. Их уже целые тучи. Чайки вьются за кормой во время выборки тралов. С пронзительным криком они атакуют сардину с воздуха. Непривычен вид этих чаек: в тропиках они коричневого цвета.

С утра солнечно, ветер по-прежнему дует от веста. Несмотря на то что «Успенский» сравнительно далеко от экватора, солнце находится почти в зените. Мы полностью лишены своей тени и «топчем» ногами собственные головы. Солнце не может прогнать нас с наблюдательной площадки на баке. Наши головы надежно защищены от прямых лучей-белыми чепчиками. Кстати, мы почти не пользуемся темными очками, несмотря на то что поверхность океана подчас кажется ослепительной. Естественные краски в тропиках настолько красивы, что нам жаль искажать их.

Сегодня в трал попалась голотурия. Это своеобразное животное, — называемое трепангом в Японии и Китае, считается там лакомой пищей. Относится голотурия к иглокожим. Она похожа на короткую кубышку темно-бурого цвета. На теле голотурии множество бородавчатых выростов. Длина животного около 20 сантиметров. Если голотурию потревожить, она испускает тонкую струю из анального отверстия. Этой струей рассерженная кубышка старается отпугнуть агрессора. Но, видимо, это голотурии кажется недостаточным, и она показывает нам на палубе такое, чего никто из нас никогда не видел. Из клоаки животного начинает быстро выползать кишечник. За ним появляются другие внутренние органы. Голотурия «выплевывает» из себя все свои внутренности. Остается пустой слизистый мешок. Но это самокалечение не приводит животное к смерти. В течение девяти дней у голотурии регенерирует кишечник, а затем остальные органы. Впрочем, регенерации мы, конечно, не наблюдаем. Проследив, как голотурия освободила себя от «лишнего груза», мы отправляем ее в банку со спиртом. Вслед за ней в ту же банку бросаем внутренности.

Такая автотомия, или самокалечение, наблюдается у многих животных. В частности, мы видели ее у маленького крабика с длинными суставными конечностями, которого поймали несколько дней назад. Мы хотели усыпить крабика и дали ему понюхать спирта. Он, видимо, был большим противником алкоголя. В знак протеста против бесчеловечного обращения крабик совершенно неожиданно для нас стал разбрасывать свои многочисленные ноги. Они отделялись не сразу, а по суставам. Это происходило так быстро, что мы едва успевали следить глазами за полетом отдельных члеников. Мы ловили таких крабиков еще несколько раз, но, чтобы иметь их в своей коллекции в целом виде, больше никогда не обращались с ними так жестоко.

16 августа. Сегодня на промысле происходят важные события. Калининградские суда уходят на родину. Они уже выполнили план добычи и обработки рыбы. Теперь сардину нужно побыстрее доставить в Калининград. Мы им, конечно, завидуем. По радио происходит трогательное прощание.

Средний рыболовный траулер «Оскол» ушел к экватору проводить дальнейшие поиски промысловых тунцов. На днях за ним последует и «Орехово». Мы останемся на промысле совершенно одни.

«Казань», «Тургенев», «Лермонтов», «Лев Толстой» сотрясают воздух прощальными гудками. Мы с грустью смотрим им вслед, пока серые силуэты не исчезают за Зеленым Мысом.

Очень слабый ветерок тянется с норд-оста. Обычно норд-ост приносит песок из Сахары. Но для этого ему нужно быть в несколько раз сильнее, чем сегодня.

Сардины опять нет. Рыба готова исчезнуть в любую минуту. Никогда не знаешь, будет ли в трале сардина, даже если предыдущий улов и был хорошим. Поэтому капитан требует, чтобы команда ценила каждую минуту, чтобы не пропадал ни один килограмм сардины. Из этих килограммов потом складываются центнеры и тонны.

А тут еще случился зацеп. Трал задел за что-то, и выбрать его стоит колоссального труда. Медленно вытягивает лебедка трал. Ваера напряжены до предела. На кормовой палубе никого нет. Соблюдаются все меры предосторожности. Через два часа изорванный трал подтягивают к слипу. Трал принес громадный кусок металлической корабельной мачты. Поднять ее на палубу оказывается невозможным. Приходится обрезать трал. Остатки его вытаскивают на палубу. В нем запутались куски железа. Этот бесформенный металл, который на глазах начинает ржаветь, когда-то был частью корабля, может быть, такого же большого, как наш «Успенский». Был ли это пассажирский лайнер, транспорт или боевой корабль? И когда, при каких обстоятельствах он погиб? Может быть, это случилось в последнюю войну. Ведь в районе Дакара шли жаркие морские сражения. Или он затонул значительно раньше? Спаслись ли люди, находившиеся на его борту? Все эти мысли мелькали в мозгу, когда мы разглядывали покореженный металл.

Наше внимание привлекли громадные балянусы, усеявшие куски поднятого железа. Балянусы, или морские желуди, — это усоногие раки, ведущие во взрослом состоянии прикрепленный образ жизни. Они, как и моллюски, выделяют плотную известковую раковину, которая служит им домом. Сидя в таком доме, прикрепленном к скале, деревянной свае или металлическому борту корабля, балянусы быстро двигают из стороны в сторону своими усами-ножками. Они фильтруют воду, поглощая мельчайших животных и растения, которыми так богато море. Балянусы иногда прирастают к обитателям океана. Мы нередко ловили крабов, у которых на панцире или клешне сидели балянусы. Были они и на панцире черепахи Тартиллы, которую мы поймали несколько дней назад.

Морские желуди встречаются и в Черном море. Но там они очень мелкие: высота домика не превышает одного сантиметра. Сейчас же перед нами были красавцы, достигавшие пяти-семи сантиметров в высоту. Домики балянусов срослись в крупные друзы. Высота таких друз, состоявших из нескольких домиков, достигала 15–20 сантиметров. Друзы были причудливой формы. Многие из них были похожи на каменные цветы. Сходство с цветами увеличивала их удивительная окраска, в которой преобладал ярко-розовый цвет. Поверхность домиков имела сложный рисунок. Четко различалось их слоистое строение, видна была каждая прожилка. По красоте окраски балянусы могли соперничать с раковинами моллюсков. Всего на обломках железа находилось несколько десятков крупных друз. Отодрав балянусов от металла (для чего пришлось пустить в ход ножи), мы осторожно переложили их в тазы и торжественно направились в лабораторию.

Прежде всего мы вскипятили воду и, ошпарив ею бедных рачков, извлекли их пинцетами из раковин. Затем счистили с домиков слизь, приросших к ним губок и поместили друзы для просушки за кожух судовой трубы. Там было жарко, как в духовке, и за ночь они потеряли всю влагу. Осмотрев на следующий день свои каменные «богатства», мы обратили внимание на небольшие пластинки железа, которые остались на балянусах, когда мы отдирали их от металла. Теперь эти пластинки служили своеобразными подставками для друз. Это были необыкновенные подставки. Ведь небольшие куски железа, на которых покоились балянусы, были маленькими памятниками о погибших кораблях и людях. На бурых кусках железа расцвели прекрасные цветы жизни: мертвый корабль становился почвой, на которой прочно оседали обитатели океана.

17 августа. С утра мы тралим ближе к берегу. Очень хорошо различимы его очертания. С «Успенского» берег кажется довольно плоским. Он опускается в океан невысокими красными обрывами. На берегу редкие деревья. В отличие от вчерашнего дня, сегодня «Успенскому» сопутствует удача. В одном из тралов 15 тонн сардины. Мешок с рыбой занимает почти всю палубу. Настроение у всех сразу же улучшается. Если выразить его за последнюю неделю графически, то получится кривая, подобная кривой температуры больного малярией: пики чередуются с глубокими провалами. Ведь сардина последнее время изволит ловиться через день.

Тралы продолжают приносить диковинных животных. Сегодня Володя притащил за хвост в лабораторию очень странное существо, отдаленно напоминающее жабу. На самом деле это рыба-мышь (Antennartus scaber). Если бы рыба-мышь не была сравнительно маленькой (сантиметров 15 в длину и сантиметров 10 в высоту), то она могла бы испугать кого угодно: до того у нее грозное и мрачное выражение «лица». Но морская мышь совершенно безобидна, чего не скажешь о попавшемся в том же трале причудливом диодоне, или еж-рыбе (Chylomycterus antennatus). Эта небольшая (сантиметров 25 в длину) рыба может заглатывать изрядное количество морской воды и благодаря этому раздувается, как шар. Тело диодона сплошь усеяно крупными колючками. К такому ощетинившемуся шару не знаешь, с какой стороны подойти. К тому же некоторые считают уколы диодонов ядовитыми. Естественно, что с ними предпочитают не связываться даже крупные обитатели океана. Когда диодонов поднимают на палубу, они раздуваются, как игрушечные черти, шипят и страшно вращают большими темными глазами, стремясь запугать окружающих. Их маленькие куцые хвостики при этом дергаются из стороны в сторону.

Диодон и рыба-мышь

С самого начала плавания я стараюсь не пропускать ни одного заката и для наблюдения за ними обычно поднимаюсь на мостик. Так было и сегодня. Горизонт чист. Мне кажется, что особенно красивого заката не будет. Скучающим взглядом провожаю погружающееся в океан солнце. Глаз радуют только летучие рыбы, которые в лучах заходящего солнца блестят, как серебряные монетки, подброшенные в воздух. Вот уже три четверти солнечного диска скрылось за чертою горизонта, через секунду солнце исчезнет совсем. Но что это? В последний миг, когда верхушка солнца тонула в океане, в том месте, где только что виднелся его красный верхний край, ярко вспыхнул зеленый луч. Он тут же погас. Но зеленая вспышка еще некоторое время оставалась перед глазами. «Зеленый луч»! — громко закричал моторист Толя Данилевский, который с бака тоже наблюдал заход солнца.

Мое сердце радостно забилось. Зеленый луч — это своеобразное, редкое атмосферное явление, которое можно увидеть только при очень чистом горизонте. Оно связано с рефракцией солнечных лучей. Воздух при этом должен быть исключительно прозрачным.

Я продолжаю смотреть на закат. Небо окрашивается в изумительные черно-оранжевые тона, океан — в нежно-розовые. Солнце уже зашло, но закат разгорается все сильнее. У горизонта теперь расцветают голубые, зеленые, желтые краски. Кажется, что небо на западе сделано из яшмы. На фоне красочного неба застыли темные тучки. Но удивительнее всего черный силуэт Дакара, который слишком четок, чтобы казаться реальным. Он как будто бы вырезан из картона. За ним золотистое небо, на котором как будто положены сине-зеленые мазки. Говорят, зеленый луч приносит счастье тем, кто его увидел. Но я не думал сейчас о счастье, которое он может мне принести: я и без того был безмерно счастлив. И не только сегодня, но и почти все дни с 12 июля, когда начался этот увлекательный рейс. А если с сегодняшнего дня наше плавание будет озарено еще и яркой вспышкой зеленого луча, то о чем еще можно мечтать в этом рейсе!

18 августа. Послеобеденный трал сегодня просто шедевр. Чего в нем только нет! Крабы, раковины, пятнистые угри, извивающиеся, как змеи, и злобно открывающие пасть, и, наконец, мурена. Настоящая страшная мурена, которую мне приходилось видеть до сих пор только в музеях и в итальянском фильме «Голубой континент». Мурены (Миrаепа) — близкие родственницы угрей. Это необыкновенно хищные рыбы. У них совершенно голое тело. Передняя его часть ярко-желтого цвета, задняя — бурая. На теле имеется темный мраморный рисунок. Длина мурен достигает полутора метров. Встречаются они в Средиземном море, в прибрежье Атлантического и Индийского океанов. У них страшные хищные зубы, некоторые из этих зубов ядовитые. Укус мурены для человека очень опасен и может кончиться смертью. Ядовитой считается и кожа мурены.

Мурена

Со смешанным чувством любопытства и страха рассматриваю я отвратительное создание, которое по праву может быть названо рыбой-коброй. В древнем Риме, как пишут в учебниках ихтиологии, мясо мурен считалось большим лакомством. Их откармливали в специальных бассейнах. Такие бассейны имелись у каждого патриция. Муренам посвящали стихи римские поэты. Но из глубины веков идет об этих столь знаменитых рыбах и дурная слава. Где бы вы ни читали о них, обязательно вам попадется такая фраза: «римские богачи для улучшения вкуса мурен откармливали их человеческим мясом, бросая в водоемы рабов». Эти же устрашающие сведения сообщают перепуганным студентам на лекциях профессора. Мурены и римские рабы — эти слова прочно срослись вместе для тех, кто хотя бы раз услышал о муренах.

Каково же было мое удивление, когда вскоре после поимки этого морского вампира я прочитал в книге Латиля «Подводный натуралист» о том, что истории о поедании муренами рабов, так же как и о содержании их в бассейнах, относятся к области басен. Этому вопросу Латиль посвящает в своей книге целую главу. Разобрав большое количество литературных источников и проведя очень интересные наблюдения за муренами в природе, Латиль приходит к выводу, что никогда мурены не питались и, более того, не смогли бы питаться человеческим мясом (это не позволило бы им сделать строение их пасти). Латиль находит и источник «классического» недоразумения с муренами. Оказывается, в древнем Риме слово «muraenae» было собирательным, и называли им не мурен, а речных и морских угрей, а также миног. Для мурен имелось специальное слово «fluta». В бассейнах богатые римляне содержали морских угрей. Это им, а не муренам, посвящались стихи и слава несравненного гастрономического продукта. Произведения римских писателей с латинского языка переводили люди, слабо знакомые с зоологией. Благодаря им ««muraenae» и превратились в мурен.

Но, может быть, богатые римляне бросали своих рабов в бассейны на растерзание угрям? Никто не спорит, в древнем Риме патриции зверски обращались с рабами. И все же в бассейны они своих рабов не бросали. Откуда же возникло это представление, которое по ошибке связывают с муренами? «Виновником» недоразумения является Сенека. В одном из своих произведений он описывает обед у патриция Ведиуса Поллиона, на котором присутствовал император Август. Случайно один из рабов, прислуживавших на обеде, разбил хрустальную вазу. Разгневанный хозяин тут же приказал казнить раба совершенно необычным способом: он велел бросить его в бассейн на растерзание «muraenae», т. е. угрям. Раб распростерся в ногах у императора, умоляя не о помиловании, а о возможности умереть другой смертью. Потрясенный жестокостью хозяина, император приказал помиловать раба, разбить все хрустальные вазы, находившиеся в зале, а осколки их бросить в бассейн.

Впоследствии этот случай был почерпнут у Сенеки Плинием, который описал его в своей «Естественной истории». Но, возмущенный приказом Поллиона, Плиний пишет о жестокости этого патриция, ничего не говоря о том, что приказ не был приведен в исполнение. Опираясь на Плиния, современные писатели и ученые приняли описанный им случай за совершившийся факт.

Латиль с истинно французским юмором подтрунивает над глубокомысленными учеными, которые перепечатывают друг у друга страшные сведения (как видим, совершенно недостоверные) о муренах, все время повторяя сделанную кем-то ошибку. И неверный факт, кочуя из одной книги в другую, при каждом перепечатывании приобретает все большую достоверность.

Глядя же на мурену, извивающуюся на палубе 18 августа, я видел в ней не только ядовитую рыбу, но и бессовестного пожирателя людей (в книге Латиля я еще не добрался до главы о муренах). В ушах звучали лекции, в голове мелькали страшные строчки из учебников. Мой страх перед муреной по мере того, как я смотрел на нее, все разрастался.

Володя надел резиновые перчатки. Он взял в руки сачок на длинной палке. Соблюдая максимальную предосторожность, поддел мурену сачком и понес к лаборатории. Еще мгновение, и мурена плюхнулась в раствор формалина. Только после этого я почувствовал облегчение.

Я хорошо знал Володю и был уверен, что при встрече с гадюкой он не испытал бы и десятой доли того «смущения», которое вызвала у него мурена. Володя спокойно брал голыми руками за хвост морских драконов и скорпен, фамильярно обращался со скатами, хотя каждая из этих рыб едва ли была менее опасна, чем мурена. Но он так же, как и я, читал учебники и слушал лекции. И у него, как и у меня, перед глазами стояли страшные картины, навеянные древней историей. Поэтому его, как и меня, при виде мурены охватывал ужас.

19 августа. Целый день небо покрыто густыми облаками. Лишь изредка сквозь разрывы облаков проглядывает солнце, и тогда неимоверно печет. То и дело сеет мелкий дождик. И это в сезон тропических ливней! Мы подводим первые итоги: тропики — без жары, океан — без штормов, зона пассатов — без пассатов, зона штилей — без штилей, сезон тропических ливней — без ливней. Весело получается. Исключения возведены в правила, а когда в порядке исключения случается то, что должно быть по правилам, нам кажется, что произошло чрезмерное происшествие.

Сардина опять ловится плохо. Мы даже перестали посматривать на лист бумаги с цифрами, висящий на стене лаборатории. Окончилась пятая неделя нашего плавания.

После ужина в столовой команды состоялось общее собрание экипажа. Просторное помещение, мягко освещенное лампами дневного света, было заполнено до предела. Чувствовалось, что люди готовы к серьезному разговору. Я никогда до этого не бывал на подобных собраниях в производственных коллективах. И был поражен, с какой активностью и принципиальностью проходило обсуждение вопросов работы и быта на корабле. Эти вопросы волновали всех. Многие просили слова. Обсуждались все стороны судовой жизни: от хода выполнения рейсового задания до качества приготовления обедов. Это собрание своею насыщенностью напоминало новгородское вече. Моряки высказывали обоснованные претензии, судовое начальство давало обстоятельные ответы. И чувствовалось, что это не переливание из пустого в порожнее, что завтра же недостатки будут устранены, что люди не тратят вечер даром. Если бы эту деловитость, эту оперативность перенести в некоторые научные учреждения!

20 августа. Утром опять случился зацеп. На палубу вытащили обломки самолета. Почему-то самолет не вызвал в нас эмоций, подобных тем, какие мы испытывали, когда «Успенский» вытралил останки затонувшего корабля.

В середине дня «Успенский» взял свой рекордный улов. Туго набитый рыбой мешок с трудом подтянули к корме. На слип удалось вытащить лишь верхнюю часть трала. Остальная часть толстой колбасой аэростата воздушного заграждения качалась в воде. Ваера страшно натянулись. Послышалось характерное потрескивание: в местах соединения тросов с тралом каждую минуту мог произойти обрыв. Вытаскивать такой трал на палубу было невозможно. Помощник тралмейстера Володя Сенных взял в зубы нож и по тралу, как по трапу, начал спускаться со слипа. Вот он достиг воды, нагнулся и, взяв в руки нож, сделал в ячее трала широкий надрез. Из трала в воду устремилась рыба. Приходилось расставаться со значительной частью улова для того, чтобы иметь возможность вытащить на палубу остальную. Когда трал стал легче на несколько тонн, снова заработала лебедка. На палубу подняли не менее двадцати тонн рыбы.

Сегодня в уловах сардины было несколько скорпен и драконов. Мы знали их еще по Черному морю. Но здесь они были гораздо крупней. Скорпена, или морской ерш (Scorpaena), достигает в длину 30 сантиметров. У этой рыбы красивая пестрая окраска, но многочисленные шипы делают ее довольно безобразной. Морской дракон (Trachinus), называемый также морским скорпионом, имеет такую же длину, что и скорпена. На спине и жаберных крышках дракона находятся шипы. Уколы шипов очень ядовиты и вызывают мучительную боль. Они могут стать опасными для жизни человека. Ежегодно от уколов этой рыбы выходят из строя рыбаки во многих флотах мира. Ядовиты и уколы шипов скорпен. Об этом наших моряков неоднократно предупреждали в рейсе, и за время плавания на «Успенском» никто из команды не пострадал от этих ядовитых рыб.

Морской дракон и морской ерш

21 август. Сардина опять не ловится. Взять полный груз рыбы оказалось гораздо сложнее, чем можно было предположить вначале.

У капитана совещание. Нужно решить, что же делать дальше. Оставаться ли у Дакара или идти в Гвинейский залив? После тщательного взвешивания всех «за» и «против» принято решение пока оставаться здесь. Опыт прошлых экспедиций говорит о том, что сардина исчезает из района Дакара значительно позднее — в конце сентября — начале октября. Нужно подождать еще дней десять. А сардина, как бы дразня нас, держится на вскиде. Опять океан покрыт блестками, опять слышно лопотание осиновых листьев. Сардина, безусловно, не ушла. Она здесь, но пока снова не опустится в придонные слои воды, с ней ничего нельзя будет поделать.

22 августа. С утра погода такая же, как и все последние дни. Но часов в 11 с норда налетел шквал. Он не достиг большой силы и длился недолго. Шквал разогнал ветровую волну в 5–6 баллов, но зыби не поднял. Спустя два часа волнение почти полностью стихло.

Невдалеке показалась местная пирога. Неужели африканцы не боятся попасть в шквал? Наверное, опасно на маленькой пироге отходить на 10–12 миль от берега. Трудно не восхищаться мужеством здешних рыбаков.

К вечеру небо стало очень красивым. Оно сурово хмурилось сизыми тучами, между которыми виднелись темно-голубые окна. Вдали из туч низвергались серые потоки дождя. Наконец тучи растворились в наступившей темноте. Сегодня рыбы опять почти не было. Что принесет нам завтрашний день?

23 августа. Дует свежий зюйд-вест. Ветер разогнал крупную зыбь. С утра волнение 4 балла, а днем оно доходит до 5 баллов. Океан усеян барашками. С гребней волн срывается водяная пыль. Волны разбиваются о форштевень «Успенского». Брызги поднимаются выше носа. Когда корабль идет против волны, мы стоим на верхнем мостике. Когда же судно поворачивается к волне кормой, мы перебираемся на залитый водой бак, и нас качает здесь, как на качелях. По небу быстро бегут тучи. Они, как и вчера, имеют сизый оттенок. Часто налетает шквалистый ветер с дождем. На небе то там, то здесь возникает радуга.

После обеда ушел на юг «Орехово». Мы остались у Зеленого Мыса совершенно одни. Непривычно не видеть вблизи «Успенского» калининградские суда. Теперь океан пуст до самого горизонта. Изредка мимо пройдет какой-нибудь корабль, но это случайный встречный. Вот и сейчас, тяжело поднимаясь на волнах, идет большой пароход с сине-бело-красным флагом. Это французский лесовоз. Он спешит в порт, и ему нет дела до нас, так же как и нам до него. Корабли так же, как и люди. Друзья «Успенского» ушли на север и на юг. Когда мы увидим теперь советское рыболовное судно? И увидим ли вообще до того, как окончим промысел?

Зашедшее солнце кладет на темно-синие тучи нежные розовые мазки. Вечерняя заря еще сильнее подчеркивает мрачный колорит окружающего пейзажа: темные, почти черные облака, белые барашки, желтовато-зеленые просветы чистого неба. По гребням волн скачут «летучки». Сардина по-прежнему ловится плохо. Но «Успенский» с твердым упрямством пашет океанское дно. Подвахты почти перестали вызывать в рыбцех. Кстати, как только исчезла сардина, скрылись куда-то и наши приятели — тунцы. Тунцеловы слоняются без дела, вспоминая жаркие дни, которые были совсем недавно. Как быстро меняется все в океане!

24 августа. В первой половине дня погода такая же, как вчера: шквалистый ветер, моросящие дожди, солидная ветровая зыбь, белые барашки. Соленые брызги заливают палубу. Разноцветные арки радуг. Быстро бегущие по небу облака. Они располагаются в два яруса. В верхнем ярусе — вытянуты в длинные нитевидные пучки, в нижнем — тяжелые, с рваными краями; те и другие— спутники сильного ветра.

Невдалеке от нас в сторону Дакара прошел шведский транспорт водоизмещением в 12–15 тысяч тонн. У шведского корабля стремительные контуры: красивый острый, высоко поднятый над водой нос, наклоненные назад мачты, обтекаемая рубка, небольшая изящная труба. Видимо, судно новейшей постройки. Кажется, будто оно не плывет, а летит по волнам. Окруженное со всех сторон водяной пеной, судно очень напоминает мне «Летучего голландца», хотя я знаю, что «Летучий голландец» был парусным барком. Новое время требует новых форм. Если бы известный миф создавался в наше время, то «Летучий голландец» должен был бы быть таким, как только что промелькнувший мимо нас красавец корабль.

Во второй половине дня в природе происходят разительные перемены. Ветер внезапно стихает. Быстро утихает и зыбь. Ветреные облака сменяются мощными кучевыми, которые, как гигантские айсберги, медленно и величаво плывут по небу. Видимость становится настолько четкой, что хорошо различим прибой у острова Горэ.

Наши уловы по-прежнему ничтожны. Мы начинаем злиться на сардину. Впрочем, нет худа без добра. Если она будет вести себя так дальше, то это даст нам возможность спуститься с четырнадцатого градуса к третьему, а там, может быть, и пересечь экватор. Это было бы замечательно.

25 августа. С утра тихо. При такой погоде облака всегда как будто подрумянены. В наших широтах подобную картину можно наблюдать лишь утром и вечером. В тропиках разноцветные облака (оранжевые, лиловые, золотистые) бывают в любое время дня. Жарко, но не душно. Влажность сегодня достигла 81 %. Но для тропиков это совсем мало. Говорят, что низкая влажность здесь только в этом году. В таком случае да здравствует исключение!

Сегодня день рождения нашего капитана. Ему исполнилось 50 лет. Научная группа «Успенского» преподносит Александру Харитоновичу книгу «Морские порты Европы и Африки». «Дед» (так мы иногда называем капитана) усаживает нас у себя и вспоминает годы, проведенные в плаваниях. Ему есть что вспомнить. Сын его — тоже капитан дальнего плавания, работает в Калининграде. Видно, отец заразил его своей любовью к морю.

С рыбой по-прежнему плохо. Снова отменяют вечернюю подвахту. Мы остаемся в лаборатории. Сквозь открытую дверь и иллюминаторы нас обвевает ласковый бриз, В последнем трале несколько змеевидных угрей (Pisodonophis semicinotus). Кроме формы тела, сходство со змеей этой рыбе придают крупные коричневые пятна, рассыпанные на фоне светлой кожи. Володя смело берет угря в руки и моментально отскакивает, бросив рыбу на палубу. Из его пальца обильно льется кровь. Угорь сильно цапнул Володю за палец своими острыми зубами. Укус этой рыбы не ядовит, но болезнен. Угря, который так мужественно защищал свою жизнь, решили выпустить на свободу. Его поддели сачком и выбросили за борт. Угорь, наверное, так никогда и не узнал, чем он заслужил освобождение.

26 августа. В течение последней недели с каждым днем все чашей чаще произносится слово «Дакар». Пресная вода и топливо на «Успенском» подходят к концу, и судно должно пополнить свои запасы в Дакаре. Сегодня стало известно, что завтра «Успенский» направится в порт. На корабле в связи с этим царит оживление. Всюду идет уборка. Матросы под руководством боцмана драят палубу. Для швартовки приготовлены новые капроновые концы. Объявлена внеочередная баня. Все моются, стирают, гладят. В каких бы условиях ни приходилось работать, святая морская традиция требует, чтобы в порт судно зашло сияющим, как новая копейка. Моряки выходят’ в город всегда одетые с иголочки. А ведь «Успенский» заходит в чужой порт. Корабль и его экипаж должны высоко держать честь советского флага. Все мысли обращены в завтрашний день. А тут как на зло начала ловиться сардина. Опять длительные кропотливые анализы. Только часов в одиннадцать вечера мы заканчиваем свои текущие дела. Но об отдыхе думать рано. Предстоит уборка в лаборатории и каюте. Опять, как во второй день нашего плавания — перед Босфором, мучительная зарядка фотоаппаратов в кромешной темноте. Перед Босфором я думал о том, что завтра впервые увижу чужую землю, а теперь — о том, что завтра первый раз вступлю на землю Африки. От одной мысли об этом захватывало дух.

В ДАКАРЕ И СНОВА В ОКЕАНЕ

27 августа. Когда мы проснулись, нас поразила необычайная тишина на корабле. Молчала машина, не было слышно привычного скрипа разматывающихся ваеров и рева лебедки. Сегодня тралений не будет, и через час-полтора «Успенский» пришвартуется у портового причала в Дакаре. Мы вскочили с коек, умылись и побрились тщательнее, чем всегда. Обмениваемся мнениями относительно туалета. Белые рубахи мы надеваем не задумываясь, но новые, тщательно отутюженные шорты вызывают сомнение. Посмотрим, в чем придет на «Успенский» лоцман. Если в шортах, то и мы пойдем в город в них.

Я поежился. Ведь последний раз в брюках выше колен мне довелось щеголять по улицам лет семнадцать назад.

Заработала машина. «Успенский» дал ход, и мы поспешили наверх. Палубу корабля трудно было узнать: вчера вечером матросы смотали с нее ваера и убрали трал с бобенцами. Парадный трап был приготовлен к спуску. Все казалось таким торжественным, что невольно хотелось говорить шепотом. Настроение было приподнятым. Ослепительно белые здания Дакара с каждой минутой становились все ближе и ближе. Вот и остров Горэ. «Успенский» месяц назад был совсем рядом с ним, но тогда нам было не до него. Остров скалист. Он выглядит довольно экзотично. Пальмы перемежаются со старинными постройками. Видны казематы, крепостные стены. А на самой высокой точке острова стоит громадное старинное орудие, жерло которого, как ни странно на первый взгляд, повернуто не в сторону океана, а смотрит на город. Эта деталь не лишена глубокого смысла.

За живописным нагромождением скал и стен скрывается мрачная история этого маленького клочка земли, приютившегося у Зеленого Мыса.

Дакар основан французами лишь в прошлом веке. За два года до нашего посещения он праздновал свое столетие. На острове Горэ европейцы поселились гораздо раньше. Полтысячелетия знают этот остров португальцы и испанцы, англичане и французы: отсюда они снаряжали многочисленные экспедиции для покорения африканских племен. Но и после того, как Западная Африка была завоевана французами, они продолжали чувствовать себя на Горэ в большей безопасности, чем на материке. В течение многих лет именно здесь была резиденция французского губернатора. Особенно мрачный период пережил остров Горэ в XVIII и начале XIX века: он стал центром работорговли всей Западной Африки. Сюда свозили с необъятных просторов всего континента людей и превращали их в живой товар. Каменные стены, мимо которых мы сейчас проплывали, были стенами тюрьмы, в которой томились закованные в кандалы африканцы. Отсюда их везли через океан в Америку.

Впереди показался лоцманский катер. На борту катера три человека: французы — лоцман и врач и африканец моторист. На французах короткие белые рубахи навыпуск и (здесь мы с Володей удовлетворенно переглядываемся) шорты. Французы улыбаются, и эта улыбка передается и нам. Африканец высокого роста, прекрасно сложен. Его абсолютно черная кожа отливает на солнце синеватым блеском. На нем яркий цветастый костюм и круглая шапочка. Он тоже улыбается и приветливо машет рукой. Сверкают ослепительно белые зубы. Итак, уже при первой встрече с тремя жителями Дакара на нас повеяло теплом.

«Успенский» вошел в порт Дакара. Со всех сторон нас окружали причалы, громадные краны, стоящие у причалов корабли. Лоцман повел «Успенского» к свободному пирсу. Причал асфальтирован и необычайно широк. Там нас уже поджидали портовые власти и рабочие. Пока шла швартовка, мимо нашего корабля проплыло несколько небольших катеров. Африканцы в красочных одеждах приветливо махали руками.

Когда швартовка была окончена, по трапу на «Успенский» поднялись представители портового начальства и фирмы, у которой мы собирались запасаться горючим, агент по снабжению продуктами (так называемый шипшандлер), полицейский офицер. Все они были французами. Вслед за ними пришли африканцы: портовые рабочие, служащие таможни, полицейский. И французы и африканцы приветливо улыбались. Каждый из них, вступая на палубу, произносил по-русски «здравствуйте», «добрый день» или «доброе утро». Чувствовалось, что больше по-русски они не знают ни одного слова.

Но вот на палубу поднялся невысокого роста очень симпатичный на вид парнишка, на котором был простой рабочий костюм. Он знал на три русских слова больше других. Хлопнув по плечу кого-то из наших ребят, он произнес такое близкое нам слово «товарищ». А через минуту, обратившись к другому, четко проговорил: «хороший парень!» Это было очень трогательно. Хотя знания Сари — так звали этого паренька — в русском языке этим и ограничивались, но и сказанного было достаточно для того, чтобы показать, как он относится к нам. Сари вытащил из кармана бумажник и показал нам его содержимое: в нем лежала советская открытка, фотография, на которой Сари был снят с моряками какого-то нашего корабля, советский рубль.

Пока начальство вело деловые разговоры, наши ребята обступили портовых рабочих-африканцев и по-английски начали расспрашивать обо всем, что могло нас интересовать. Кроме Сари немного по-английски говорили еще три-четыре африканца. С остальными разговаривали при помощи жестов. Люди быстро нашли общий язык.

На судне царила сердечная атмосфера. Рабочих пригласили в столовую команды и угостили обедом. Вместе с ними ели и наши моряки. Африканцы всем своим видом показывали, что очень довольны. Они не привыкли к тому, что с ними обращаются, как с друзьями.

После обеда на палубе защелкали затворы фотоаппаратов. Фотографирование шло в различных сочетаниях: по двое, по трое, целыми группами. От полноты чувств наши ребята и африканцы обнимали друг друга; мы подарили им открытки с видами Москвы. Неожиданно на палубе появился молодой парень в широкой национальной одежде. В руках у него было два тамтама, вырезанные из ствола дерева кола и обтянутые верблюжьей кожей; на них был нарисован нехитрый узор. Тамтамы — это живой пульс Африки, именно так о них пишут чешские путешественники Зикмунд и Ганзелка. Эти своеобразные барабаны сопровождали африканцев в их походах и танцах, с помощью тамтамов на далекие расстояния разносились из селения в селение вести. Самбо — так звали молодого африканца — протянул тамтамы Володе и мне. Мы не знали, как отблагодарить его. Володя подарил ему свою авторучку, я принес из каюты альбом фотографий Крыма. Теперь в свою очередь растрогался наш африканский друг. Он вытащил откуда-то свою фотографию: Самбо был снят на фоне своей деревенской хижины (он объяснил, что жил раньше в деревне). Фотография присоединилась к тамтамам.

Тем временем в открытом автомобиле привезли на «Успенский» апельсины и бананы, картофель, консервы и другие продукты. Мы хотели сфотографировать старого седого рабочего, приехавшего с продуктами, но он наотрез отказался. Сари объяснил нам, что некоторые африканцы (преимущественно пожилые) считают фотографирование дурной приметой; они уверены, что обладатель фотографии приобретает власть над человеком, изображенном на ней.

От пирса к борту «Успенского» рабочие английской нефтяной компании «Shell» протянули толстые шланги. Началась перекачка топлива в бункера нашего судна. Мы обратили внимание, что огромные баки с горючим, находящиеся на территории порта, принадлежат разным фирмам. Здесь были нефтехранилища фирмы «Shell», на баках которой изображена раковина морского гребешка, американской фирмы «Mobil» (эмблема фирмы — крылатая лошадь) и многих других. Баки различных фирм стояли рядом. Такую картину можно наблюдать не только в Дакаре, но и в других зарубежных портах. Компании по всему миру конкурируют между собой.

Наступила долгожданная минута: команде «Успенского» разрешили выход в город. До центра Дакара было не менее шести километров, но мы решили пройти их пешком. С одним из крупнейших во всей Западной Африке городом хотелось ознакомиться подробно.

Вначале путь наш пролегал через порт. Не менее четверти чаеа выбирались мы с его громадной территории. У выхода из порта высокий африканец полицейский отдал нам честь и указал, куда нужно идти. Мы оказались на одной из улиц пригорода Дакара. Раскаленный асфальт обжег нас горячим дыханием, в воздухе стоял резкий запах газолина. По шоссе мчались грузовики. По обеим сторонам дороги росли деревья; мы старались не выходить из их тени. Чем ближе к центру, тем больше навстречу нам попадалось людей, преимущественно африканцев. На мужчинах и женщинах были широкие свободные одеяния ярких расцветок, спадавшие с плеч наподобие туник. У многих женщин на головах возвышались большие корзины. Французы были в легких белых рубахах и узких брюках или шортах. Очень короткие шорты были и на многих француженках. Это казалось непривычным для нашего глаза, но трудно придумать более легкую и удобную одежду в жарком климате, чем эта.

На улицах было много мусора: обрывки бумаг и прочий хлам усеивали дорогу и тротуар. Особенно грязно возле домов. Впрочем, назвать то, что мы видели, домами можно лишь с большой натяжкой: вдоль улицы тянулись жалкие тростниковые и дощатые лачуги, возле которых сидели владельцы этих жилищ. Возле каждой такой хижины находилось по пять-шесть человек. Здесь были молодые мужчины и женщины, старики, дети, ползавшие в пыли и грязи. Судя по всему, хозяева лачуг не имели постоянной работы. Иногда попадались люди, лежавшие прямо на тротуаре. Особенно ужасно было одно жилище — деревянный ящик, похожий на собачью конуру, возле него расположилось несколько человек. Нельзя было без боли смотреть на эту картину. Особенно жалко было детей. Удивительно забавные, с милыми, смышлеными личиками, они казались брошенными на произвол судьбы.

За пригородом последовал обширный район, застроенный скучными двухэтажными домами. Здесь также живут африканцы, правда условия жизни гораздо лучше, чем на окраинах, но, судя по громадному количеству народа на улицах, скученность и здесь очень большая. Мы проходили через базар. Большинство торговцев сидело на земле. Тут же, нередко прямо на земле, лежали товары: плоды кола, сладкий картофель, бананы. Многие торговцы спали. Не видно, чтобы торговля шла оживленно, народу же толпилось столько, что протиснуться сквозь него можно было лишь с большим трудом.

Чем ближе к центру, тем оживленнее становилось движение. Автомобили неслись с такой бешеной скоростью, что, как нам показалось, попасть здесь под машину гораздо легче, чем не попасть. Улицы сравнительно узки. Вероятно, из-за бешеного движения полицейские-регулировщики (все они африканцы) стоят посередине перекрестков на полутораметровом возвышении. Здесь они чувствуют себя в относительной безопасности.

Найти дорогу к центру нам было довольно трудно. Я спросил по-английски встречного сержанта француза, как пройти к центру. Он выслушал меня очень внимательно и затем что-то долго объяснял по-французски. Мы любезно раскланялись, но было ясно, что ни он, ни я совершенно не поняли друг друга. По-французски никто из нас не говорил. Жители Дакара (за исключением связанных с портом), в том числе и французы, почти ни слова не понимали по-английски. Больше приходилось объясняться жестами и доверяться собственной интуиции.

Центр Дакара мы ежедневно созерцали с борта «Успенского», и нам казалось, что мы хорошо представляем его себе. Но это было не совсем так. То, что мы увидели, превзошло наши ожидания. Широкие улицы и бульвары утопали в зелени; не чувствовалось ни тропической жары, ни суеты густонаселенного города; сверкали роскошными витринами магазины. В центре французов было гораздо больше, чем африканцев. Мужчины были одеты так же, как на окраинах, женщины, необычайно стройные и изящные, носили недорогие, но очень красивые ситцевые платья с широкими короткими юбками. Было много хорошо одетых детей.

Нас поразила умная, рациональная архитектура центра Дакара. Он застроен громадными белокаменными зданиями, легко поднимающимися в небо. Архитектура их простая и изящная, ничего лишнего, все приспособлено к тому, чтобы радовать человеческий глаз и делать удобной жизнь. Несмотря на свои 10–15 этажей, здания казались воздушными. Некоторые из них были построены в виде гигантских террас. Каждый этаж окаймляла просторная веранда. Она дает в любое время дня тень и защищает окна дома от солнца.

Пора было возвращаться на судно. Теперь наша дорога шла в обратном направлении. Недалеко от порта мы, разгоряченные жарой и быстрой ходьбой, остановились отдохнуть в тени большого дерева. Мимо проходил высокий старик африканец. Трудно сказать, сколько ему было лет (ведь в Африке люди рано старятся), но, на мой взгляд, ему можно было дать не меньше шестидесяти. Старик опирался на палку. У него было умное спокойное лицо и очень добрые глаза. Поравнявшись с нами, он усмехнулся доброй усмешкой и произнес какую-то длинную фразу по-французски. Возможно, он сочувствовал нашей усталости, возможно, говорил о том, что трудно без привычки переносить тропическую жару. Мы не поняли из его речи ни слова. Но я вдруг вспомнил добрых, мужественных людей из «Хижины дяди Тома». С самого детства эта книга пробуждает в нас симпатию к многострадальным, но не сломленным веками угнетения и рабства негритянским народам. Она учит нас ненавидеть человеческую несправедливость и бороться за то, чтобы все люди на земле стали братьями. Как я жалел в этот момент, что не могу говорить по-французски! Хотелось сказать старому африканцу много хороших слов.

Обессиленные, доплелись мы до судна. Но холодный душ, полчаса отдыха в каюте, и мы снова на палубе.

Невдалеке от «Успенского» стоит громадный итальянский транспорт. Немного дальше — либерийский танкер новейшей постройки. Откуда такая маленькая, слабо развитая страна, как Либерия, имеет большие современные корабли? Наше удивление возросло еще больше, когда мы увидели, что матросы на либерийском танкере— белые. Один из наших штурманов рассказал нам, что торговый флот Либерии насчитывает громадное число крупнотоннажных морских судов. Либерия по тоннажу своих кораблей занимает одно из первых мест в мире, но ей они фактически не принадлежат. Это корабли американской постройки с командами, составленными из белых, преимущественно американцев. Являются они собственностью североамериканских компаний, но на суда, плавающие под либерийским флагом, не распространяется законодательство Соединенных Штатов. В Либерии существуют очень низкие налоги на суда. Между прочим, такое же положение имеет место и в Панаме. Из-за этого тоннаж «панамского» флота тоже чрезвычайно велик. Кроме того, владельцы компаний, которым принадлежат суда, стараются извлечь выгоду из этого в борьбе с профсоюзами моряков.

На ярко освещенной кормовой палубе «Успенского» африканцев теперь было гораздо больше, чем днем. Рабочий день кончился, и они пришли в гости к нашим морякам. Их трогало сердечное отношение, которое проявляла к ним наша команда. Мы обратили внимание на то, что на соседних кораблях — английском, итальянском, французском — не было видно ни одного африканца. Там, вероятно, их встречали не так, как у нас. Среди пришедших в гости обращал на себя внимание молодой человек, аккуратно одетый и подтянутый. У него на рубашке было прикреплено несколько десятков красочных значков. Оказывается, он побывал на Московском Всемирном фестивале молодежи.

Кто-то из наших ребят принес баян. Начался стихийный концерт. Моряки «Успенского» исполняли советские песни, африканцы старались подпевать. Потом они пели свои песни. Затем начались танцы. Веселье продолжалось до полуночи.

Сломленные усталостью, мы побрели в каюту. Сквозь сон было слышно, как «Успенский» отдавал швартовы. Часа в три ночи корабль вышел из порта. Прощай, Дакар! Не знаю, придется ли побывать здесь когда-нибудь снова, но он запомнится навсегда. В нашей памяти сохранятся самые лучшие воспоминания о жителях города — африканцах и французах. Мы в восторге от архитектуры его центра, но мы никогда не забудем той грязи и нищеты, которую видели на его окраинах. И мы желаем всем сердцем, чтобы безобразные язвы на теле Дакара поскорее исчезли. Тогда он станет одним из прекраснейших городов на свете.

28 августа. Сегодня все наши мысли связаны с прошедшим днем. Дакар по-прежнему лежит в двенадцати милях на север. Но сейчас, глядя на его белокаменные строения, мы видим город совсем не таким, каким он представлялся нам раньше. Дакар стал понятнее и ближе каждому из нас.

Во время плавания я прочел много книг об Африке, которые нашел на «Успенском». Большое впечатление оставили описания ее тропических лесов и саванн, высоких гор и полноводных рек, крупных городов и маленьких селений. Много я знал из книг и о людях, живущих на африканской земле. Но мне стало ясно, что только при непосредственном общении можно узнать жизнь народа. Никакие книги не заменят живого контакта с людьми. Чтобы знать, нужно не только читать, но и видеть…

Новый, последакарский этап нашей жизни начался с проливного дождя. Слушая его барабанную дробь о стену лаборатории, мы радовались, что вчера погода была ясной. После того как дождь прекратился, стало довольно душно.

Наступил чудесный тихий вечер. Океан спокойно дышал. Мерно вздымалась его могучая грудь. В этом спокойном дыхании чувствовалась сдержанная сила. Несмотря на разлитое в природе спокойствие, стихия в любую минуту могла показать себя. Французы говорят, что море можно любить, но ему нельзя доверять. Мы восхищались океаном, но понимали, что он может внезапно грозно нахмуриться. Поэтому на корабле всегда все было в полной готовности к встрече с разбушевавшейся стихией. Вахтенные зорко наблюдали за всем, что творилось вокруг. Несколько раз в день радисты принимали прогноз погоды. Но пока океан был к нам исключительно милостив.

Вскоре после захода солнца тучи затянули все небо. Наступила черная ночь. Ни одна звезда не проглядывала сквозь плотную пелену облаков. Мы отправились в каюту. Здесь нас ожидали тропические фрукты — бананы, ананасы, кокосы, которыми «Успенский» запасся в Дакаре.

29 августа. Сегодня опять спокойно. С утра солнечно, а затем небо затягивают тучи и идет дождь. Нас он задевает чуть-чуть, зато в милях в двух от «Успенского» низвергаются настоящие водопады. Ливень, видимо, не смущает африканцев, которые на своих пирогах ловят рыбу милях в десяти от берега.

Сардина ловится более или менее сносно. Видно, рыба сжалилась над нами и не хочет, чтобы мы шли из района Дакара куда-то на юг, Что ж, это теперь в наших интересах. Раньше вернемся домой. Сейчас о доме думаем гораздо больше, чем о Гвинейском заливе.

На закате солнце пробивается сквозь тучи. Сочетание черных туч и темно-красного солнца очень эффектно. Кажется, будто перед нами гигантская жаровня, на которой лежат раскаленные угли. После заката на небе полыхают зарницы. В перерывах между вспышками наступает кромешная тьма. Но через мгновение становится светло, как днем, и прекрасно можно различить контуры белых облаков (такими они кажутся во время вспышек). Все вокруг озаряется голубовато-синим сиянием. Грома не слышно. Видимо, грозовые разряды очень далеко. Снова пошел дождь. Он усиливается с каждой минутой. Сидя в лаборатории, мы слышим, как на воде жалобно кричат какие-то птицы. Им, наверное, сейчас очень неуютно во тьме.

30 августа. В последние дни в природе наконец-то наступил перелом. От тусклых, невыразительных дней, когда дул норд-вест, остались лишь воспоминания. Сегодня стоит почти полный штиль, вода отливает лазурью, в небе висят разноцветные облака. Они отражаются в прозрачной воде океана. Из-за горизонта встают причудливые замки. В стороне из какого-нибудь наиболее внушительного облака временами низвергаются потоки дождя. Темные полосы дождя еще больше подчеркивают яркие световые контрасты, которыми так богат океанский пейзаж. Кажется, что чудесная погода подействовала не только на людей, но и на обитателей океана. Вокруг корабля жизнь бьет ключом. На воде то и дело оставляют росчерки летучие рыбы. Невдалеке раздался мощный всплеск громадной манты, как будто бы в воду упала бомба. Навстречу «Успенскому» идет большой косяк дельфинов. Поравнявшись с кораблем, дельфины сделали разворот и помчались перед форштевнем. Их так много, что кажется странным, как они не налетают друг на друга в такой тесноте. Из воды доносится громкий писк.

Вечером выпустили за борт на поплавке лампу. Очень скоро на ее свет собралось большое количество сардины. Рыбу видно на много метров в глубину. Она то приближается к лампе, то отходит от нее в сторону. Однако эти пульсирующие движения вскоре утихли. Сардина подошла близко к лампе и больше не отходила от нее.

31 августа. Рано утром прошел проливной дождь. Он оставил после себя ощущение свежести и радугу на полнеба. Радужная арка вздымалась не у горизонта, а где-то совсем рядом. За нею простирался океан. Казалось, можно проплыть сквозь эту арку и посмотреть на нее с другой стороны. Зеркальная поверхность океана была испещрена белыми и голубыми полосами. По этой поверхности простирались облачные дорожки. Океан стал похож на гигантский каток. Застывшая голубовато-молочная гладь казалась прозрачным льдом. Хрустально чистый воздух опьянял, как вино. От неба тоже нельзя было оторвать глаз: в нем плыли гигантские «айсберги». Таких мощных, уходящих в высочайшие дали облаков мы не наблюдали с начала плавания. Видимость была идеальной.

В тропиках никогда нельзя угадать, красивым будет закат или нет. Солнце может зайти, и ничего особенного при этом не происходит, но затем вдруг небо вспыхивает чудесными красками. Закат полыхает на все небо, нельзя определить, в какой стороне только что зашло солнце.

И сегодня закат разгорался постепенно. Солнце уже зашло, когда на западе облака стали последовательно изменять свой цвет. Они были сначала лиловыми, затем сиреневыми, розовыми, желтыми. На севере и юге также плыли желтовато-лиловые облака. Но главные события происходили на востоке. На нас двигалось громадное грозовое облако. Оно было готово закрыть полнеба. Солнце уже скрылось, и казалось непостижимым, почему облако окрашено в яркий золотисто-розовый цвет. Из облака вырывались молнии, поэтому оно казалось живым. Молнии пульсировали в нем беспрестанно, и можно было подумать, что это пульсирует живое сердце какого-то фантастического существа, прилетевшего к нам из космоса. Облако, как в зеркале, отражалось в океане. Поэтому вся поверхность океана с правого борта «Успенского» до самого горизонта была золотисто-розовой. Слева от корабля океан был сиреневым. На «Успенском» всегда находилось несколько человек, которые любовались закатом солнца. Сегодня десятки людей высыпали на палубу и застыли в немом изумлении при виде разыгрывавшейся феерии.

Никто не мог сказать, сколько времени продолжалось это бушевание красок. Время остановилось. Казалось, что прошли часы, а живое пульсирующее облако все еще стояло над нами. Но вот краски стали постепенно меняться. Прошло еще какое-то время, и золотисто-розовое облако превратилось в пепельно-черную тучу. Океан стал темно-серым. Люди постепенно приходили в себя после пережитого. Быстро сгущалась темнота. Но на западе еще долго светлела широкая полоса. Она как бы напоминала о том, что происходило всего лишь час назад. Весь вечер разговоры были только о закате. Он произвел неизгладимое впечатление на всех. Здесь лицом к лицу с природой у человека возникало особое состояние духа, чувства и мысли были обострены, его охватывали радость и ощущение счастья.

Спать пе хотелось. Грозовая туча так и не разразилась дождем. Мы опустили в воду лампу. Капитан разрешил нам спустить парадный трап, по которому можно было сойти к самой воде. У лампы, как и вчера, собралась сардина. Кроме сардины здесь было много летучек. На свет- лампы устремились и прилипалы. Видимо, это были пассажиры нашего судна. Сардина совершенно не обращала внимания на прилипал. Но вот она в одно мгновение опустилась под лампу (как говорят рыбаки, села). Рыба разделилась на два плотных шарообразных косячка и застыла без движения. В чем дело? Что могло испугать ее? Ждать ответа долго не пришлось. В освещенную зону выплыли две крупные золотые макрели. Видимо, сейчас их нисколько не интересовала сардина. Неторопливо описав несколько виражей, макрели уплыли в темноту. Как только они скрылись, два шарообразных косячка сардины снова соединились, рыба опять поднялась к лампе и окружила ее со всех сторон.

Странное ощущение охватило нас здесь, на последней ступеньке трапа. «Успенский» чуть-чуть покачивался на зыби, и вода океана то и дело неслышно поднималась и доходила нам до колен. Было очень тепло. Вдали виднелись огни маяка на Зеленом Мысе. Небо очистилось от туч, и сверху на нас лили свой свет яркие звезды. Мы забыли об «Успенском», о Дакаре, обо всем том, что волновало нас в последние дни. Перед нами простирался лишь один океан. Океан был для нас живым существом, другом.

Мы просидели на трапе несколько часов, пока не наступила глубокая ночь. Не хотелось подниматься наверх, потому что мы боялись разрушить чудесное ощущение, которое возникло у нас здесь, внизу, на последней ступеньке трапа.

1 сентября. У нас в средних широтах лето кончилось. Сегодня школьники и студенты приступили к занятиям. Здесь же казалось, что лето только начинается. Не было ни сильной жары, ни холода. Солнце большую часть времени пряталось за облаками. Впервые с меня летом не слезла кожа, и смешно было подумать, что случилось это именно в тропиках.

Перед рейсом мне казалось, что из-за тяжелого климата в тропиках на судне многие будут чувствовать себя неважно, но климат оказался чудесным, а больных на «Успенском» почти нет. Во всяком случае, их сравнительно меньше, чем на берегу, в Керчи, например. Большинство еще ни разу не обращалось к врачу. А если у кого-нибудь заболит зуб или воспалится горло, то врач, истосковавшись по работе, быстро избавляет заболевшего от недуга. Когда с «Успенского» шлют домой радиограммы, то обязательно сообщают, что со здоровьем все в порядке. Интересно, верят ли в это родные, находящиеся на берегу. Возможно, им кажется, что мы не хотим их расстраивать. А мы на самом деле здоровы, как никогда. И поэтому у всех хорошее, бодрое настроение.

2 сентября. Утром по трансляции объявили о том, что с начала промысла заморожено 304 тонны рыбы. Наконец-то мы перевалили через третью сотню. Она далась «Успенскому» особенно тяжело. Было немало дней, когда в цифры на листке бумаги, висевшем на стене лаборатории, не удавалось внести ни одной поправки. Но вот уже несколько дней, как дело, кажется, сдвинулось с мертвой точки. Как будто бы преодолен трудный подъем, и теперь начался спуск. Ведь половина груза уже взята. Никто, конечно, не знает, труден или легок будет этот спуск и сколько времени он продлится. Но под гору всегда идти легче, чем взбираться наверх, поэтому перспективы кажутся всем довольно радужными.

Сегодня произошло еще одно примечательное событие. С утра стоял почти полный штиль. В 11 часов начал задувать легкий ветерок с оста, который крепчал с каждой минутой. С берега быстро надвигался фронт низких слоистых туч зловещего черного цвета. Океан в той стороне, откуда двигались тучи, был покрыт белой пеной. Между тучами и океаном простерлась сплошная стена дождя. На судно шел шквал. По радио раздалась тревожная команда: «Надвигается шквал! Задраить все иллюминаторы в каютах с правого борта!»

Быстро задраив иллюминаторы, мы поднялись в рубку, чтобы отсюда наблюдать за происходящим. Тучи уже закрыли половину неба. Еще минута-другая, и налетел шквал. Началось невообразимое. Вокруг все засвистело, зашумело, задрожало. Ураганный ветер ударил в корпус «Успенского». По стеклам рубки застучала пулеметная дробь дождя. Вода моментально залила стекла. Стало темно. Впереди ничего не было видно, как будто бы корабль находился в густом тумане. Сила ветра достигала десяти баллов. В воздухе стояла стена водяной пены, которую ветер срывал с воды и с каким-то неистовством бросал вперед. При таком бешеном ветре потоки дождя падали на корабль не сверху; они были направлены почти параллельно поверхности океана и сбоку поливали корабль. Наблюдая из рубки за тем, что творилось снаружи, мы представляли себе, как неуютно было бы сейчас на палубе.

Поднялась довольно крупная ветровая волна. Дождь внезапно прекратился. Стало немного светлее. Но туча закрывала все небо. Лишь на западе у горизонта оставался еще маленький просвет чистого неба, но и он вскоре исчез, Ветер несколько ослабел. Однако и теперь сила его достигала восьми баллов. Это был первый настоящий шквал, пережитый нами в океане.

Ветер постепенно слабел и к пяти часам вечера стих совершенно. «Успенский» даже не успел как следует раскачаться. Впрочем, маленьким суденышкам на такой волне пришлось бы несладко.

В течение сентября шквалы повторялись довольно часто. Иногда они налетали ночью. Чтобы не будить всех на корабле, предупреждения о надвигающемся шквале в ночное время не давались по радио. Вахтенные быстро обходили каюты с того борта, с которого двигался шквал, и просили задраить иллюминаторы. Половина команды продолжала спокойно спать.

3 сентября. В каюте стоит страшная духота. Дело в том, что «Успенский» на ночь ложится к ветру поочередно то левым, то правым бортом. Это делают для того, чтобы поставить в равные условия жителей всех кают корабля. Вчера подветренным был наш правый борт. Сегодня наслаждаться ночным бризом будут наши товарищи, спящие по левому борту. Поэтому мы сегодня снова решаем спать на палубе. Берем складные кровати и долго скитаемся в поисках места для ночлега. На верхнем мостике сильно стучит машина (вернее, выхлопные газы, выпускаемые из трубы), поэтому, минуту поколебавшись, мы уходим оттуда. Устраиваемся на баке, между брашпилем и фальшбортом.

Под самым бортом, всего в нескольких метрах от нас, пыхтят дельфины. Может быть, они настолько привязались к «Успенскому», что останавливаются вместе с ним на ночевку? Приятно спать в такой близости от этих симпатичных зверей. На баке темно. Над нами бархатная тропическая ночь раскинула свой звездный шатер. Я думаю о том, что сотни и тысячи лет назад эти звезды все так же горели в небе, все так же плавали в океане дельфины. И так будет сотни и тысячи лет спустя. Но эти мысли не подавляют. Не ощущаешь себя песчинкой, затерявшейся в грандиозных масштабах пространства и времени. Наоборот, лицом к лицу с природой, глядя в бездонный мир звезд, чувствуешь себя активным участником удивительного;, все время изменяющегося и развивающегося процесса, имя которого — бытие. И кажется, что ты слышишь дыхание вечности…

4 сентября. Уже свыше пяти недель мы на промысле. Вспоминаю первые дни работы, когда я был почти уверен в том, что никогда не разберусь в многообразии рыб, которых каждый день приносил трал. Тогда моя неосведомленность сильно портила настроение. Но уже спустя неделю с помощью Володи и определителей удалось познакомиться с основными, встречающимися наиболее часто рыбами. Прошло еще недели две-три, и я различал уже несколько десятков видов. Теперь я мог иногда заметить ошибки и неточности в руководствах по ихтиологии и в книгах по биологии рыб, которые мы захватили с собой в рейс. К сожалению, многие наши профессора рассказывают на лекциях студентам и описывают в книгах животных, которых им самим никогда не приходилось видеть живыми. Они изучают заформалиненный материал или имеют дело с чучелами. Когда читаешь книги таких ученых, то кроме неточностей обращаешь внимание еще и на то, что авторы, подробно останавливаясь на менее существенных моментах биологии описываемых видов, нередко совершенно ничего не пишут о самых интересных сторонах их жизни. Или если пишут, то вскользь. В этом, может быть, нет большой вины авторов, но все же это очень досадно.

Я делюсь своими мыслями с Володей, и постепенно у нас заходит речь о лаборатории океана. Эта лаборатория должна быть вскоре создана в нашем Азово-Черноморском институте. Фронт исследований в океане настолько широк, что невозможно ограничиться посылкой в экспедиции отдельных наблюдателей вроде нас. Программа работ лаборатории уже более или менее ясна. Мы думаем о людях, которые придут в лабораторию. Океан — это святыня, которая требует от исследователя безраздельно всех его мыслей, всех чувств, всей жизни. В новой лаборатории океана должны работать именно такие люди.

Мы опять начинаем мечтать. Нам кажется, что лаборатории необходимы какие-то символы, выражающие тот высокий дух, который в ней должен царить. Лаборатория должна иметь свой вымпел. Он будет представлять собой узкий длинный флаг темно-синего цвета. На нем будет изображено созвездие Южного Креста. Лаборатория будет иметь свой значок. Кроме того, сотрудникам ее будут выдаваться особые знаки: за пересечение тропика Рака, экватора, тропика Козерога, за сто тысяч миль, пройденных в океане, за каждый год, проведенный в плаваниях. Может быть, наши прожекты выглядят недостаточно солидно, но это нас не очень смущает. Такие разговоры помогают работать и жить. А если в них даже и есть что-то ребяческое, то это значит, что мы еще не начали стареть. Нам кажется, что следовало бы ввести звание действительных членов лаборатории океана. И, конечно, лаборатория океана должна иметь свой гимн — подобный тому, каким является знаменитый «Глобус» для географов…

5 сентября. В рыбцехе чувствуется большой подъем. Рыбы много, но не проходит и часа, как вся она уложена в противни и загружена в морозильные камеры. Объясняется это тем, что сегодня в тралах чистая сардина без какой-либо примеси других рыб. Поэтому разборки рыбы на столах практически нет, и сардину сразу же накладывают в противни.

Лишь в одном трале наряду с сардиной попалось множество мелких акул. Самая крупная из них не превышает одного метра, а большинство имеет в длину около пятидесяти сантиметров. Траловые матросы, схватив акулу за хвост и раскрутив ее, с силой швыряют в сторону слипа. Ударившись о слип, бездыханная акула скатывается в воду. В течение десяти минут на слип сыплется настоящий дождь акул. Никто не может сказать, какое количество акульей молоди перебито за это время.

Погода сегодня, как и почти все последние дни, восхитительна. Небо после захода солнца окрашено в малахитовый цвет. Снова в вышине плывет грандиозное кучевое облако. Вокруг уже совсем темно, но верхушка облака остается ослепительно белой. На огромной высоте, куда достает своей верхушкой облако, еще горит день. А у нас давно наступила ночь.

6 сентября. Солнце печет неимоверно. Ребятам надоело бегать в душ. Надоело и обливать друг друга из шланга. На палубе соорудили брезентовую ванну и напустили в нее забортной воды. Теперь в этом импровизированном бассейне постоянно сидят по шею в воде матросы. Он настолько просторен, что в нем можно даже проплыть метра полтора в одну и другую сторону. Иногда в ванну запускают ставриду, и она, стремясь на волю, беспокойно плавает, проскальзывая между руками и ногами купающихся тут же ребят.

Мы можем гордиться несколькими неплохими фотографиями физалий, летучих рыб, парусников, акул, дельфинов, вскидов косяков сардины. Чтобы получить хороший снимок парусника или акульего плавника, приходится тратить много времени, нервов и пленки, так как не всегда легко выследить рыбу, а когда это и удается, то оказывается, что освещение не подходит или рыба слишком далеко отошла от корабля. Иногда мы тщетно просиживаем на баке в ожидании появления акулы, а когда, прождав час или полтора, возвращаемся в лабораторию, то узнаем, что в течение всего этого времени она плыла за судном возле самой кормы.

Сегодня мы опять спали на палубе. Но часа в три ночи наш сон был прерван надвигающимся шквалом. Кромешная тьма лишь изредка прерывалась синими вспышками зарниц. Ветер рвал из рук одеяла, подушки и простыни. Медленно пробираясь с кроватями и постелью в потемках среди такелажа, мы едва успели покинуть бак до того, как хлынул ливень.

7 сентября. Еще ни разу не приходилось работать с таким напряжением, как сегодня. Нужно было взять пробы для определения жирности не только у сардины, но и у ставриды и анчоуса. Поэтому пришлось просидеть в лаборатории часов до четырех утра. Володя настолько увлекся рассматриванием под микроскопом строения гонад, что не вставал из-за стола всю ночь. Увлечение работой всегда связано с бессонными ночами. Сколько таких ночей приходилось проводить в лаборатории каждому из нас и до этой экспедиции! Но здесь все воспринималось как-то по-особенному: и корабль, и работа, и ночь.

Честно говоря, в каюту не очень хотелось идти. Там, как и вчера, было душно. Хотя сегодня наш борт был подветренным, ветер часов в одиннадцать вечера переменился. Теперь он дул не в правый, а в левый борт. На следующий день наши товарищи, каюты которых были расположены по левому борту, злорадствовали: им удалось в течение трех ночей спать с подветренной стороны. Наш же борт страшно злился. Но винить можно было только погоду. Нам просто не повезло. Оставалось надеяться, что ветер и к нам окажется милостивым.

8 сентября. С утра на «Успенском» царит необычайное оживление. Мы даже не сразу сообразили, что произошло. Оказывается, после долгого перерыва к борту судна подошли наши старые приятели — тунцы. Все несказанно обрадовались этому. Хотелось спросить у тунцов, где они пропадали столько дней и как провели время. К сожалению, тунцы были «немы, как рыба». А наши анализы не позволяли ответить на вопрос, в чем причина исчезновения и появления тунцов. Мы лишний раз убедились в том, как мало известно до сих пор науке.

На судне началась в точности такая же свистопляска, какая была месяц назад. И опять, как в августе, тунцы носились у кормы, с остервенением хватая наживу, опять поднимали столбы воды, заставляя ее кипеть. Тунцеловы снова вошли в страшный раж и чуть-чуть не «ловили» друг друга на крючки.

С кормового мостика было видно, как внезапно стая тунцов устремилась куда-то в сторону. Там на глубине полутора-двух метров застыл маленький коричневый шар. Это был косячок сардины. Тунцы, как самолеты-истребители, носились вокруг шара. Они выделывали в воде фигуры высшего пилотажа: бочки, виражи, мертвые петли следовали в каком-то бешеном темпе. Интересно, что тунцы не врезались в косячок сардины, а проносились рядом, отхватывая от него лишь отдельных рыбок. Бедный шар начал рывками двигаться. Он, как перекати-поле, быстро перемещался с места на место, однако структура его при этом не нарушалась. Но вот тунцы врезались в шар. Они теперь «прошивали» его насквозь, и через несколько мгновений все было кончено. Эта страшная картина уничтожения хищником беззащитной жертвы произвела на всех сильное впечатление. Ее можно было сравнить лишь с преследованием золотыми макрелями летучих рыб.

9 сентября. Утром воздух сотряс гудок. Мы, в недоумении посмотрев друг на друга, вскочили с коек и выглянули в иллюминаторы. В это время раздался новый гудок. Одного взгляда в иллюминатор было достаточно, чтобы все стало ясно. Корабль окружала густая бурая мгла. В нескольких десятках метров ничего не было видно. Частые гудки, которые подавал «Успенский», были предупреждением для других кораблей. Все суда, находящиеся в тумане, обязаны подавать такие гудки. Несмотря на то что корабли сейчас вооружены радиолокаторами, в тумане возможны столкновения, и поэтому корабли «подают голос». Когда на корабль опускается туман, все, особенно вахтенный штурман, испытывают неприятное ощущение. Корабль как бы слепнет, и его гудки похожи на жалобные крики заблудившегося в лесу человека. Но еще хуже, когда туман застает корабль не в открытом море, а вблизи берега. Тогда существует опасность налететь на рифы, прибрежные скалы или сесть на мель. Туман для моряков более неприятен, чем шторм.

В открытом океане штурманы «Успенского» определяли свои координаты астрономическим путем и по радиопеленгатору. Вблизи берега они «брали точки» по наиболее заметным предметам. Так, в районе Дакара эти точки брались по Зеленому Мысу и острову Горэ. Кроме того, несколько раз в день проводили определения с помощью секстана по солнцу. Вот почему солнце и берег нужны были сейчас нашим штурманам, как воздух.

Постепенно туман рассеялся. Вдали на севере мы различили еле заметный силуэт Дакара. Оказывается, потеряв ориентировку, судно сильно сместилось к югу. Минут через тридцать «Успенский» опять был там, откуда обычно начинались траления.

Часов в 5 вечера невдалеке от нас появился маленький испанский тунцеловный клипер. Он был окрашен в нарядный зеленый цвет. На полном ходу клипер пошел на сближение с нами. Одно мгновение даже казалось, что он хочет врезаться «Успенскому» в борт. Нам, конечно, нечего было бояться: это было бы похоже на столкновение велосипеда с автобусом. В последнюю минуту маленький тунцелов ловко отвернул в сторону и пошел параллельным курсом с нами на расстоянии метров двадцати от «Успенского». На клипере стояли люди. Они махали нам руками и показывали на юг. Казалось, они хотели сказать: «Зачем промышляете здесь сардину, когда там, на юге, можно успешно ловить тунца?» Вскоре показался второй тунцелов, который, так же как и первый, прошел возле нашего борта. Этот клипер был выкрашен в ярко-голубой цвет.

Тунцеловы закончили свой стремительный бег неподалеку от «Успенского». Они легли в дрейф, и, когда стемнело, около их борта на воде были видны яркие полосы света. Видимо, клиперы ловили сардину на электрический свет. Потом эту сардину используют в качестве наживки для лова тунцов.

10 сентября. На корабле объявили ночной аврал: в трюме оставалось еще много льда, который загромождал место, необходимое для хранения ящиков с замороженной сардиной, и лед нужно было убрать из трюма.

И вот к двенадцати часам ночи наша бригада, в которую входило человек пятнадцать, явилась в рыбцех в довольно странном для тропиков одеянии: на нас были надеты ватники, стеганые брюки, шапки-ушанки и валенки. Можно было подумать, что мы собрались на Северный полюс. По одному все спустились через люк из рыбцеха прямо в трюм. Из жаркого лета мы за несколько секунд совершили путешествие в холодную зиму. В трюме температура воздуха равнялась шестнадцати градусам ниже нуля, вокруг громоздились ледяные торосы. С наслаждением люди вдыхали свежий морозный воздух. Как мы соскучились по зиме здесь, под жарким тропическим солнцем! Пускай зима была не настоящей — она и такая была мила и дорога нам, потому что от нее веяло дыханием родной земли.

Разделившись на группы, мы начали рубить лед; отваливающиеся куски укладывали на платформу, спущенную на стреле прямо с палубы. Время от времени платформу поднимали наверх и лед вываливали за борт. Быстро бежало время. Люди работали с большим подъемом. К утру весь лед извлечен из трюма. Так же быстро, как и накануне, мы совершили обратное путешествие из зимы в лето, с «Северного полюса» в тропики.

11 сентября. Опять сегодня нас наведал военный гидросамолет. Он долго кружил над «Успенским» на высоте трехсот-четырехсот метров, и мы никак не могли понять, что ему от нас нужно. Посетил нас сегодня еще один, более приятный гость.

На планширь, недалеко от нашей лаборатории, сел дикий голубь. Появление птицы на корабле всегда трогательно. Но голубь — олицетворение спокойствия, мира, беззаветной верности в любви — вызвал на «Успенском» особую радость. Ему поставили на баке миску с водой. Голубь слетел с планшири на палубу и опустил клюв в воду. Мы старались не делать резких движений и говорили вполголоса, чтобы не вспугнуть птицу. Голубь позволил себя сфотографировать с расстояния двух с половиной метров. Птица провела у нас в гостях более двух часов, а затем улетела в сторону берега.

12 сентября. Сегодня ровно два месяца с начала плавания. Но, признаться, об этом мы больше думали вчера. Сегодня все мысли поглощены сообщением, переданным утром по радио. В Советском Союзе запущена ракета к Луне! Не было человека на корабле, оставшегося равнодушным к этому известию. Да и как оно могло не взволновать людей, когда свершилось одно из величайших событий в истории человечества. Когда спустя два дня торжественно объявили, что ракета достигла Луны, на корабле был настоящий праздник. В салоне, на палубе, на подвахтах все разговоры велись только об этом.

С каждым днем становилось все больше чаек. Сейчас их за кормой целая туча. Они оглушительно кричат и бросаются к воде. Коснувшись ее лапками, они схватывают клювом сардину и улетают в сторону. Во время соприкосновения с водой чайки высоко поднимают крылья, чтобы не замочить их. Вероятно, с мокрыми крыльями им тяжело летать.

До вечера небо было ясным. Но после захода солнца с запада медленно пополз в нашу сторону фронт мрачных туч. По ним то и дело пробегали яркие вспышки зарниц. В тучах почти беспрерывно полыхало синее пламя. Вспышки следовали каждые полторы-две секунды, иногда сливаясь друг с другом. Поэтому небо почти все время было ярко освещено.

Как только тучи приблизились, зарницы сменились ослепительными вспышками молний. Извилистые стволы молний ветвились в тучах и уходили в океан. Трудно не любить грозу. В ней проявляется вся необузданная мощь природы, а что может волновать сильнее, чем зрелище вырвавшихся на волю не подвластных человеку сил. Но, честно говоря, сейчас нам стало не по себе. Я никогда не видел таких ослепительно ярких вспышек. Странным казалось, что почти не было слышно раскатов грома. Это придавало всему происходящему вокруг налет какой-то таинственности. Лишь иногда откуда-то издалека доносился приглушенный гул или рокот.

Вскоре тучи закрыли все небо. Теперь молнии полыхали со всех сторон. Как ни странно, упало лишь несколько тяжелых капель дождя. Ливня, которого мы ждали, не было. Нередко молнии одновременно прочерчивали небо в нескольких местах. Стало светло, как днем. Было заметно, как от некоторых молний как бы отрывались яркие искры. Несколько мгновений они совершали самостоятельный полет. Гром по-прежнему долетал откуда-то издалека. Видимо, электрические разряды возникали очень высоко. Невозможно было оторваться от зрелища полыхающего неба. Океан тоже начинал светиться. Дельфины оставляли в воде слабо фосфоресцирующий свет.

13 сентября. Всю ночь продолжались вспышки. Каюта то и дело озарялась синим светом. Но это не мешало нам спать. Утром ничто не напоминало о ночном ненастье. Стояла изумительно ясная, типично тропическая погода. Впрочем, мы уже заметили определенную закономерность. Днем было тихо и ясно, ночью налетал шквал или надвигалась гроза.

16 сентября. Чувствуя, что наша работа движется к благополучному концу, мы занялись переборкой «гробов». Материала там уже столько, что больше нельзя втиснуть ни одной рыбы. Поэтому мы тщательно просмотрели нашу коллекцию и выбросили наименее ценный или испортившийся материал. Теперь можно спокойно добирать наиболее интересных рыб. Уже сейчас ясно, что в Керчь мы привезем неплохую коллекцию. Примерно три четверти ее пополнит институтский музей, остальное можно будет подарить школам.

Вечером, когда выдалась свободная минута, я открыл том Паустовского. И до смерти потянуло домой! Захотелось брести по чуть всхолмленной равнине, видеть перед собой волны колышущейся ржи, слышать пение жаворонков в вышине, купаться в тихой, заросшей камышом речке. Все это может осуществиться не раньше следующего лета. Пока же мне будет достаточно увидеть осыпающуюся с деревьев листву и пройтись по тихим улицам маленькой Керчи. Листопад я еще, наверное, застану.

Но в тоску по родной земле вплеталось и другое чувство, оно также усиливалось с каждым днем. Грусть от предстоящего вскоре расставания с океаном. Океан все больше поражал нас своей красотой, все сильнее завладевал нашими мыслями и сердцами.

Закаты были один удивительнее другого. Сегодня нас поразили не столько краски, сколько необыкновенной формы облака у линии горизонта. Очертания их все время менялись. Казалось, что по небу бегут навстречу друг другу толпы людей. Мы ясно видели стариков с крючковатыми носами и козлиными бородами. На головах у них были высокие шапки. За стариками спешили сгорбленные старухи. Они опирались на сучковатые палки. За старухами тянулись вереницы молодых мужчин и женщин. Они несли или вели за руку детей. Но вот старики и старухи превратились в первобытных людей. Косматые шкуры спадали с их плеч, а в руках они держали громадные палицы. Прошло еще немного времени, и вместо, людей на горизонте появились какие-то страшные чудовища, похожие не то на сказочных животных, не то на доисторических ящеров. И все эти силуэты были окрашены в золотистый, розовый, оранжевый, черный цвета.

18 сентября. Вечером тропики вновь подарили великолепный закат. Как только солнце скрылось за горизонтом, по небу вдруг разлилось зеленоватое сияние. Я никогда не видел такого странного, необыкновенного цвета неба. Он напоминал цвет яшмы. Прошло еще несколько минут, и внезапно таким же зеленоватым светом вспыхнул воздух. Воздух стал необыкновенно густым. Казалось, можно протянуть руку и схватить его пальцами. Мы находились на дне удивительного светящегося океана. Сквозь этот океан просматривались легкие сиреневато-серебристые облака. Люди бросили работу и застыли в изумлении. Все, что происходило вокруг, казалось нереальным. Никто не мог сказать, сколько времени продолжалось зеленоватое сияние. Когда оно наконец потухло, мы еще долго не могли придти в себя.

20 сентября. До выполнения задания по заморозке рыбы остаются считанные дни. По остальным же показателям план рейса уже давно перевыполнен. Теперь наше возвращение на Родину стало делом ближайшего времени. Если рыба продержится еще несколько дней, то на нашем листке на стене лаборатории можно будет поставить точку. Только бы она продержалась! Этим живут, об этом думают все.

24 сентября. За какие-нибудь полдня погода сменилась несколько раз. Утром прошла гроза со шквалом. Затем было пасмурно и дул норд-ост силой в 3–4 балла. А днем установился штиль.

Сегодня солнце село за довольно плотную и высокую стену облаков, которые окрасились в пламенно-багряные краски. По этому яркому фону были положены черные мазки. Казалось, что перед нами простерся тяжелый полупрозрачный занавес, за которым зажгли гигантский костер. Это ощущение было настолько явственным, что мы буквально видели языки пламени, которые лизали небо. Океан тоже окрасился в пламенный цвет. Из-за облаков в том месте, где зашло солнце, вырывался высоко в небо розовый луч. К сожалению, никакая фотопленка не способна передать эту потрясающую игру красок. Как мы жалели, что у нас на «Успенском» нет художников! Но, вероятно, рисовать восход или закат солнца очень трудно. Художнику нужно все время видеть перед собой натуру, а она беспрерывно изменяется. Очевидно, поэтому так мало хороших картин, изображающих это замечательное явление природы.

25 сентября. В природе опять назревают какие-то новые события. Уловы резко упали, зато большое количество сардины держится на вскиде. Несколько дней назад мы заметили по своим анализам, что сардина вот-вот должна окончательно созреть. А это значит, что в любой день рыба может уйти на нерест. К счастью, «Успенский» уже почти заполнил свои трюмы рыбой. Созрей сардина дней на десять раньше, и мы могли остаться с дефицитом тонн в сто. И было бы как в украинской поговорке: «Плив, плив, та на березi утонув!»

Заметно изменилось и поведение дельфинов. Они теперь стали менее беззаботными, чем раньше, и уже не прыгают высоко в воздух, а деловито носятся взад и вперед, преследуя сардину. Они буквально пасутся на косяках рыбы. Мы чувствуем, что еще три-четыре дня, и наступит конец не только промыслу, но и нашей работе.

26 сентября. Стоит полный штиль, но вода покрыта рябью. Рябь создает не ветер, а играющая на поверхности океана сардина. У дна сардины почти нет, вся она держится на самой поверхности. От горизонта до горизонта, куда ни бросишь взгляд, видны грандиозные вскиды рыбы. Косяков так много, что их невозможно сосчитать, во всяком случае, их десятки. Теперь уже звуки, издаваемые рыбой на вскиде, напоминают не робкий трепет отдельной осины, а мощный шум леса, колыхаемого сильным ветром.

«Успенский» то и дело врезается форштевнем в косяки сардины. Они имеют форму полумесяца, обращенного выпуклой стороной по направлению движения косяка. Вода внутри этого «полумесяца» клокочет. По характеру всплесков чувствуется, что движения у различных членов стаи друг с другом не согласованы. Вдруг по косяку как будто пробегает разряд электрического тока, и все рыбы почти одновременно делают резкое движение в одну сторону. Длина этого броска невелика — всего несколько десятков сантиметров. Очаг возбуждения возникает где-то у края стаи и с колоссальной скоростью распространяется с одного края косяка до другого. После этого опять возобновляются беспорядочные всплески.

Косяк совершает броски один раз в несколько минут. Возможно, эти броски связаны с испугом рыбы. Однако на этот вопрос пока трудно ответить определенно. До сих пор неизвестно точно, в чем причина вскида косяков. Здесь на каждом шагу неразрешенные загадки.

Целый день кипит океан. Вдали заметен высокий фонтан брызг. Это «пускает пар» из своего дыхала кашалот. В бинокль удается разглядеть часть его громадной спины.

Когда стало темно, океан показал нам еще одно удивительное зрелище.

Еще вчера течение принесло в район Дакара много мутной воды из устья какой-то большой реки, скорее всего Гамбии или Сенегала. Вода была очень богата микроскопическими светящимися животными. Я видел яркое свечение воды в Азовском море, но такое грандиозное свечение, которое в течение нескольких ночей было у Дакара, не идет с ним ни в какое сравнение. Когда судно резало носом воду, образующийся при этом пенный бурун светился таким ослепительно белым светом, что на баке свободно можно было читать. Казалось, что палуба освещается яркими лампами.

27 сентября. Стоит штиль. Сильно печет солнце. Душно. Влажность перевалила наконец-то через 90 процентов — хорошо, правда, что это случилось только под конец рейса. Кое-кто сегодня на корабле даже неважно себя чувствует, но подавляющее большинство прекрасно акклиматизировалось.

Вода очень мутная, желто-бурого цвета. По-прежнему вся сардина держится на вскиде. В поле зрения бесчисленные косяки. Над ними носятся тучи чаек. Стоит невообразимый гам. Теперь совершенно ясно, что сардина, находившаяся в районе Дакара, уйдет в самое ближайшее время в прибрежную зону на нерест. Итак, нам удалось за два месяца работы проследить весь процесс созревания сардины. Практически промысел тоже уже закончен. Правда, сегодня в уловах довольно большое количество скумбрии. Видели мы ее и на вскиде. Возможно, в районе Дакара она оказалась мимоходом.

Мы с нетерпением ожидали вечера, надеясь увидеть свечение океана, такое же яркое, как вчера. И надежды наши оправдались. Как только стало темно, мы заметили вокруг нашего корабля большие светящиеся пятна, вода в которых кипела. Это были косяки рыбы. Но главное нас ждало впереди.

На сегодня назначены ходовые испытания. Корабль готовится в обратный путь, и нужно проверить работу главного двигателя и других судовых механизмов. Испытания начались в одиннадцать часов вечера и продолжались около четырех часов. Все это время мы провели на баке, свесившись вниз, и не отрываясь смотрели на феерическую картину, которую «под занавес» показывали нам тропики.

«Успенский» шел полным ходом. Из-под форштевня вырывался ослепительно яркий пенный бурун. Корабль вспугивал косяки рыб, и она разбегалась огненным веером от судна. Каждая рыба была светящейся головешкой. «Успенский» шел по скоплениям косяков полчаса, час, два, три. Невозможно было представить себе, сколько тут было рыбы. Вода светилась мириадами ярких огней, они вставали навстречу «Успенскому», и им не было ни конца, ни края. Корабль своим носом раздвигал эти огни, огненные головешки разбегались в сторону, поэтому нос корабля был все время окружен серебряным сверкающим ореолом.

Светился океан. Светилось небо, усеянное тысячами ярких звезд. Светилось отражение звезд в воде. Границы между водой и небом не существовало. Казалось, что корабль медленно плывет среди звезд, окружающих его со всех сторон — спереди, сзади, сверху, снизу. Мы были в мерцающей мириадами огней стране чудес.

Мы почти все время молчали, а если и говорили, то только шепотом. То и дело навстречу «Успенскому» попадались громадные светящиеся шары — плотные косяки какой-то рыбы; разбившись о форштевень, они разбегались веером, оставляя за собой светящийся след. Время от времени корабль налетал на крупных рыб. По их огненному силуэту можно было сказать, что это акулы.

Внезапно мы заметили, как в стороне от «Успенского» быстро движется какая-то светящаяся «торпеда». Она гнала перед собой стаю рыб, которые разбегались от нее так же, как от нашего корабля. Вдруг, очевидно, заметив корабль, «торпеда» оставила в покое рыб и, резко изменив направление своего движения, бросилась наперерез кораблю. Она оставляла за собой широкую огненную дорогу. Вскоре «торпеда» очутилась прямо под нами и помчалась перед форштевнем «Успенского». Это был дельфин. Лишь в тот момент, когда дельфин выпрыгивал из воды, его силуэт из огненного превращался в черный. Но через мгновение он опять вспыхивал ярче прежнего. Это было потрясающее зрелище. Через несколько минут к кораблю бросилась вторая светящаяся «торпеда». Затем третья, четвертая… Через полчаса перед судном неслось не менее десятка дельфинов. Внизу под нами пылал ослепительный холодный костер. Иногда дельфины гнали рыбу прямо навстречу кораблю. Тогда два огненных веера сшибались друг с другом. Дельфин же делал полный разворот и включался в бег рядом со своими собратьями.

Часа в три ночи, после того как судно наконец застопорило ход и остановилось, мы, потрясенные ночной феерией, побрели в душ. Но свечение воды преследовало пас и здесь. В душ подавалась вода из-за борта судна и, потушив свет, мы купались под серебристым сверкающим дождем, который лился с потолка. Вскоре и мы сами начали светиться. Ярко светился кафельный пол, по которому ручьями стекала вода. Все это было слишком мало похоже на правду.

28 сентября. Как и вчера, мы с нетерпением ожидали наступления темноты, чтобы еще и еще раз впитать в себя необыкновенные картины сверкающей ночи. Зрелище было таким же фантастическим, как и накануне. Сегодня дул легкий ветер, поэтому светились поднимаемые им волны. Поверхность океана сверкала серебряной чешуей. Так же, как вчера, из океана вставали мириады огней; оставляя за собой полыхающий след, носились огненные дельфины; исчезла граница между водой и небом. И опять мы очутились в сказочной стране, где грезы становились явью.

29 сентября. Два месяца назад «Успенский» отдал свой первый трал. Сегодня наконец-то можно сказать: промысел окончен! Долгожданный день наступил!

Условия промысла в этом году были очень тяжелыми. Сардина ловилась далеко не так, как в прошлые годы, часто исчезала на много дней, и никто не знал, вернется ли она снова. Если в первой половине августа промысел протекал более или менее нормально, то во второй половине месяца рыба ловилась плохо, люди нервничали. Но выдержка и опыт победили.

Итоги промысла действительно были победой дружного коллектива «Успенского». План добычи рыбы был выполнен на 190 процентов. Вместо 10 тыс. центнеров по плану было выловлено 19 тыс. План заморозки рыбы выполнили на 100 процентов. А по количеству выработанной рыбной муки план был перевыполнен более чем на 300 процентов. При норме 80 тонн было выработано 250. Из Керчи пришли поздравительные телеграммы от горкома партии и базы Гослова. Госплан Украинской республики поздравил коллектив «Успенского» с успешным завершением рейса. Люди чувствовали себя словно именинники. Все ждали «Жуковского», который уже две недели как вышел из Керчи и должен был сегодня прибыть на промысел.

Невольно вспомнилась наша первая встреча с «Жуковским» свыше двух месяцев назад у выхода из Гибралтарского пролива. Тогда все мы волновались за предстоящий рейс и завидовали нашим гостям, которые так успешно провели свое плавание. Теперь же мы могли с удовлетворением отметить, что наши показатели намного превышали показатели предыдущего рейса «Жуковского», так что наступила очередь команде «Жуковского» поздравлять наш экипаж. В социалистическом соревновании между двумя траулерами «Глеб Успенский» шел впереди.

Утром состоялось собрание команды. Капитан кратко подвел итоги рейса. Были вручены переходящие вымпелы. Их получили машинная команда, работники жиромучного цеха и траловая бригада. Помню, когда-то еще в школьные годы вот так же подводились итоги учебного года. У всех на таких собраниях было хорошее настроение: ведь впереди школьников ожидало безоблачное лето, отдых, развлечения. Нечто подобное было и теперь. На обратном пути придется, разумеется, провести предварительную обработку полученных материалов, но по сравнению с теми анализами, которые проводили в рейсе, это будет отдых. Мы были довольны результатами своей работы. Пока, конечно, трудно было оценивать их, так как предстояла кропотливая лабораторная обработка собранных материалов в Керчи, однако даже предварительные результаты оказались очень интересными. К тому же количество собранного материала было значительно большим, чем предполагалось по программе. Так что и мы могли говорить о перевыполнении своего плана. На прощание тропики решили напугать нас жарой. Сильно печет. Влажность явно превышает 90 процентов. Но настроение настолько хорошее и душевный подъем так велик, что жара не производит на нас гнетущего впечатления.

Со второй половины дня то и дело поглядывали в сторону Зеленого Мыса. Штурманы почти не расставались с биноклем. С минуты на минуту должен был появиться «Жуковский». В четыре часа дня из-за горизонта показалось белое пятнышко. Вскоре мы уже видели надстройку, грузовые стрелы, трубу нашего земляка. Трудно передать радость людей, когда они поняли, что навстречу идет «Жуковский». Теперь снова мы не были одни. С каждой минутой «Жуковский» подходил все ближе. На верхнем мостике и на баке «Жуковского» столпилась команда. Люди махали нам руками и что-то кричали. Хотя до корабля было довольно далеко, кое-кто из наших сумел различить на «Жуковском» своих приятелей. «Жуковский» протяжно загудел. «Успенский» ответил ему тем же. Всем не терпелось поскорее встретиться с товарищами.

Но погода неожиданно испортилась. Налетел шквал. Поднялась волна. Встречу пришлось отложить до завтра. Несколько часов бешено завывал ветер. Как только стало темно, океан запылал еще сильнее, чем прежде. На корабль катились светящиеся валы. Вдали они слипались в сплошное яркое море света. Вокруг корабля билось белое пламя. Еще дальше, у горизонта, стояло зарево.

Запахло озоном — это ветер донес к нам свежее дыхание саванны. Невозможно было спать в такую ночь. Легкие наши вдыхали воздух Африки, глаза жадно впивались в пылающий океан. Хотелось запомнить все до мельчайших подробностей, ведь завтра или послезавтра все это станет воспоминанием. Чем ближе был день нашего расставания с тропиками, тем тяжелее было думать об этом.

30 сентября. Сегодня, проснувшись, я почувствовал: меня ожидает что-то очень хорошее. Такое же чувство было и у других. Совсем близко от нашего корабля качался на длинной зыби «Жуковский». Там, наверное, лежат письма из дому. Было очень досадно, что письма находились так близко, а добраться до них не так-то легко. Но сегодня рано или поздно они будут в наших руках.

В девять часов утра отдали последний трал. Я, к сожалению, не присутствовал при его разборке и страшно завидовал Володе, когда он, возбужденно размахивая руками, поведал мне, как его только что ударил током электрический скат, разрядив в него свои батареи. Видимо, перед этим скат в значительной степени израсходовал свое электричество, потому что удар оказался не очень сильным. Во всяком случае, он был все же довольно чувствительным, так что Володя не удержал ската в руках и выронил его на палубу.

Между десятью и одиннадцатью утра «Успенский» пошел на сближение с «Жуковским». В это же время из Дакара прилетел надоевший нам гидросамолет. Под крыльями у него были подвешены бомбы. Честно говоря, сейчас на него никто не обратил внимания. Самолет, сделав несколько кругов, улетел.

Когда до «Жуковского» оставалось меньше ста метров, «Успенский» застопорил ход. С «Жуковского» спустили бот, и через несколько минут земляки попали к нам в объятия. Поцелуи, крепкие рукопожатия, возгласы приветствия — все было так же, как и два месяца назад, и в то же время не так. Теперь гости восхищались хозяевами, а хозяева чувствовали себя бывалыми моряками. Наше совместное стояние продолжалось до вечера. Когда солнце село, «Жуковский» и «Успенский» разошлись в разные стороны. Наступила еще одна ночь — последняя ночь, проведенная нами у Дакара.

ДОМОЙ

1 октября. Навигационная карта района Дакара, которая вот уже больше двух месяцев лежит на столе в штурманской рубке, имеет потрепанный вид. Каждый галс судна (а таких галсов «Успенский» в этом районе совершил несколько сотен) наносится карандашом на карту, а затем стирается резинкой. За два месяца карта протерлась до дыр. Сегодня она служит в последний раз. Еще вчера на ней появилась жирная черная линия. Она прочерчена по 334 градусу. Этим курсом сегодня «Успенский» двинется в обратный путь.

Последние часы всматриваемся в пейзаж, к которому так привыкли за два месяца.

При расставании с чем-то хорошим всегда чувствуется легкая грусть. Но район Дакара для нас был не просто местом приятного времяпрепровождения. Здесь мы работали и наблюдали природу тропиков; мы были не созерцателями, а исследователями, и поэтому сроднились со всем тем, что окружало нас.

И вот наступил момент, о котором так долго мечтали и который сейчас почему-то хотелось отсрочить. В 15 часов 45 минут по Гринвичу заработал винт «Успенского». Корабль лег на курс 334 градуса и дал полный ход. Еще утром в трюм был упрятан трал, смазаны и смотаны ваера, вымыта и надраена кормовая палуба. Грузовые стрелы были поставлены по-походиому.

Корабль приблизился к Зеленому Мысу. Когда мы проходили мимо него два месяца назад, была ночь и ничего нельзя было разглядеть. Сейчас совсем близко мы видели уже знакомые нам многоэтажные дома ослепительно белого цвета. За ними простирался район трех-пятиэтажных домов, утопавших в зелени. Затем потянулись особняки, парки, дачи.

Зашло солнце, и быстро наступила темнота. Только на западе еще долго светлела узкая полоска — там проходила четкая граница дня и ночи. Куполы Зеленого Мыса и белоснежные здания Дакара растаяли в темноте. Прощай, Зеленый Мыс, прощай, Дакар!

«Успенский» держал курс прямо на Полярную звезду, висевшую низко над горизонтом. Он резал носом воду, которая слабо светилась. В глубине можно было различить мутные пятна света — то были косяки рыбы. Вдали на зюйд-осте полыхало зарево: это огни Дакара посылали нам вслед свой привет до тех пор, пока корабль не отошел от Зеленого Мыса на несколько десятков миль.

2 октября. Опять за корму «Успенского» уходит кильватерная струя. Мы стоим у лееров и смотрим вдаль, где лазурный океан сливается с таким же лазурным небом. Часто и напряженно стучит машина. И как будто бы не было двух месяцев промысла, как будто бы вчера, неделю, месяц назад все было так, как сегодня. Хотя в памяти человека прошедшее оставляет глубокий след, он почти всегда живет настоящим.

Стремление наблюдать владеет нами сейчас, как и два с половиной месяца назад. Теперь большую часть времени мы проводим на баке, когда же затекают ноги, то перебираемся на верхний мостик. Эти «вертикальные миграции» происходят два-три раза в день.

И снова дельфины, акулы, летучие рыбы, штормовые ласточки сменяют друг друга, как в калейдоскопе. Мы прощаемся с океаном и его обитателями.

3 октября. В середине дня ветер посвежел, усилилось волнение, корабль начал дрожать мелкой дрожью — это в его корпус ударяли волны. Стало настолько холодно, что многие одели куртки, а кое-кто даже ватники. Тропики весь рейс не баловали нас жарой, но это было уже слишком. Ветер дышал на нас прямо-таки ледяным дыханием. Надеясь на то, что севернее будет теплее, никто не решался расстаться с шортами. Они очень забавно выглядывали из-под ватников.

На кормовой палубе снова натянут экран, и она превратилась в кинотеатр. Пока не стемнеет, здесь опять играют в «козла», сосредоточенно сражаются шахматисты.

4 октября. Ночью пересекли тропик Рака, и сразу же стало… теплее. Температура воды, однако, всего лишь 18,9 градуса. Видимо, «Успенский» вошел уже в зону Канарского течения.

5 октября. Утро было тихим и лучезарным. После «тропического» холода мы опять наслаждались теплом. Застывший океан искрился. В его синеве отражались кучевые облака. В самом центре пассатной зоны царствовал штиль! Океан продолжал демонстрировать нам свои парадоксы.

Около одиннадцати часов утра на горизонте показался один из Канарских островов. Это был Фуэртовентуро; он быстро приближался. «Успенский» прошел возле него всего в 10–12 милях. Остров был горист, конус одного из его потухших вулканов вздымался на высоту километра. Фуэртовентуро был сплошь покрыт густой роскошной зеленью. На высокой круче, обрывающейся к океану, примостился белый замок. Окруженный со всех сторон яркой зеленью, он выглядел очень романтично. Мы мысленно бросали с кручи взгляд на безбрежный простор океана и спешащие куда-то корабли. И припоминали все, что приходилось читать о Канарских островах раньше: о том, что здесь удивительно мягкий и ровный климат — один из лучших на земле, о том, что Канарские острова — родина чудесных птиц — канареек.

На смену Фуэртовентуро надвигался другой большой остров — Лансароте. Он был так же романтичен и красив. В одной из книг профессора И. И. Пузанова я прочитал, что здесь в 1866 г. работал вместе со знаменитым биологом Эрнстом Геккелем тогда еще молодой наш замечательный путешественник Миклухо-Маклай.

Корабль неудержимо увлекал нас на север.

6 октября. Выйдя из-под прикрытия Канарских островов, «Успенский» испытал на себе воздействие гигантской мертвой зыби, которая катила свои громадные ультрамариновые валы с северо-запада. По вздыбившемуся океану гуляли водяные горы. Палуба уходила из-под ног. Казалось, что кто-то хватает тебя за плечи и старается опрокинуть. Через несколько мгновений тело что есть силы бросало вперед. Медленно и плавно взбирался «Успенский» на волну, а потом так же медленно нырял в бездну. По столу в салоне ездила посуда. Переворачивались и падали на пол кастрюли. Скрипели и хлопали двери. Чтобы усидеть в кресле и удержать его на месте, нужно было крепко упереться в пол ногами, а руками держаться за край стола.

Вечером зыбь стала еще сильней. Отдали команду задраить иллюминаторы, так как вода начала перехлестывать через палубу. Еще до захода солнца справа по носу проступил африканский берег. Вдали синели горы Атласа. Хотя горы были далеко, отчетливо виднелись их высокие остроконечные вершины. Некоторые из них вздымались на высоту в три-четыре тысячи метров. Волнующийся океан и синие горы Африки — это было очень красиво.

7 октября. Наступил последний день в океане. За ночь зыбь еще усилилась. Когда «Успенский» накренялся, волны вздымались выше палубы, и казалось, что вот-вот они накроют корабль. Но судно ловко взбиралось на волну, и тогда внизу разверзалась бездна.

Ярко светило солнце. «Успенский» шел мимо берегов Марокко. В 10 часов утра огромный город встал вдали, а в 12 часов мы прошли траверз Касабланки. На берегу возвышался лес многоэтажных зданий. Город раскинулся на многие километры. Море крыш уходило вдаль. Виднелись очертания громадного порта. Ближе к окраинам дымились трубы заводов.

Через несколько часов впереди показался Рабат — столица Марокко. Этот город значительно меньше Касабланки, но зато и значительно старше — он основан еще в XII веке. Рабат красиво раскинулся на пологом склоне. Среди двух-трехэтажных зданий выделялись мечети.

День угасал. Закат был по-своему красив, но это были лишь бледные отблески того, что мы видели у Дакара. Уже два дня снова наблюдались сумерки, от которых мы отвыкли в тропиках. По-прежнему было тепло. Вечер прошел в лихорадочной стирке и глажке. — команда готовилась к Гибралтару.

Со всех сторон нас окружала масса огней. Это были промысловые суда. Чувствовалось приближение Европы. Океан заметно успокоился. В небе застыл лунный серп. От него по воде бежала размытая дорожка. Долго я всматривался в темную гладь океана. Завтра я уже не увижу его. Хотелось навсегда запомнить этот час.

8 октября. Еще вчера вечером капитан послал в Гибралтар извещение о времени прибытия «Успенского» в порт, но из-за густого тумана «Успенский» запаздывал часа на два. Всю ночь воздух сотрясали гудки. При почти полном отсутствии видимости «Успенский» вошел в Гибралтарский пролив. К утру туман рассеялся.

Прошлый раз мы проходили Гибралтарский пролив в темноте. Тем более сейчас хотелось увидеть эту оживленную дорогу, соединяющую Атлантический океан со Средиземным морем.

Я поднялся часов в пять утра. «Успенский» шел по проливу. Еще было темно, и контуры пролива очерчивались огнями многочисленных маяков. Справа ярко горели огни большого города. Это был Танжер. Трудно было что-нибудь разглядеть на берегу. Навстречу «Успенскому» проплывали громадные корабли. Забрезжил рассвет. Из темноты выступили горы Испании. Сырость пробирала до костей. Над проливом клубились низкие дождевые тучи. Со стороны Средиземного моря дул ветер силой в 4–5 баллов. Пролив был покрыт барашками.

Миновали самую южную оконечность Пиренейского полуострова — мыс Марокки. Здесь расположен испанский город Тарифа. Было уже достаточно светло, чтобы рассмотреть его белые красивые дома. Вскоре показался большой испанский город Алхесирас. А за ним выросла каменная громада. Мы приближались к Гибралтару.

Сейчас Гибралтарская скала была похожа на гигантскую пирамиду. Высота скалы достигает 429 метров. Большая ее часть покрыта зеленью. Лишь у самой вершины лишенный зелени светлый каменный массив.

При подходе к порту нас ожидал лоцманский катер. На фок-мачте «Успенского» был поднят английский флаг.

Лоцман повел «Успенского» вдоль брекватера, отделяющего внешний рейд от внутренней гавани, где стояли военные корабли, преимущественно эсминцы. Вскоре «Успенский» застопорил ход и отдал якорь.

Теперь можно было хорошенько осмотреться. Мы находились в северо-восточном углу обширного Алхесирасского залива. Залив амфитеатром окаймляли высокие холмы и горы. Справа от «Успенского» возвышалась скала Гибралтара. Прямо по носу в каких-нибудь четырехстах метрах раскинулся испанский городок Ла-Липеа. Он казался вымершим. На улицах не было видно прохожих. Лишь изредка проезжал автомобиль. Влево до самого Алхесираса тянулись многочисленные селения. Местность, лежащая перед нами, имела удивительно сочный колорит. Зеленые холмы, белые стены и высокие красные крыши деревенских домиков, средневековые замки на вершинах холмов, синие горы Сьерра-Невады на заднем плане — такой запомнилась нам самая южная испанская провинция Андалузия.

До Гибралтара было около семисот метров. С запада скала имела менее внушительный вид, чем с юга или с востока. Она более или менее полого спускалась к морю. За верхушку скалы зацепилась туча, поэтому в Гибралтаре было сумрачно. А вокруг ослепительно сияло солнце. Здания в городе преимущественно трех- и четырехэтажные. Особое внимание привлекала довольно узкая полоска земли, находящаяся между скалой и испанской территорией. Здесь расположен английский аэродром. Ширина перешейка едва ли превышает 600–700 метров, поэтому взлетная дорожка находится в основном на вынесенной в море искусственной дамбе, которая имеет в длину около километра. На аэродром то и дело садились или с него взлетали самолеты, при этом они проносились над самыми мачтами «Успенского».

Испанию от Гибралтара отделяет трехсотметровая нейтральная полоса. Между Испанией и Гибралтаром сплошным потоком двигались колонны автомашин, колясок. пешеходов. Дорога проходила через аэродром, прямо под крыльями военных и гражданских самолетов. Движение перекрывалось только тогда, когда самолеты взлетали или шли на посадку. В этом случае зажигался красный светофор.

За узким перешейком синело Средиземное море. По нему плыли гигантские танкеры. Лоцман покинул борт «Успенского». Мы обратили внимание, что на трубе его катера нарисован герб Гибралтара: три средневековые башни, а под ними массивный ключ. Видимо, герб должен символизировать неприступность крепости.

Не успел отойти лоцманский катер, как к борту «Успенского» подошел катер шипшандлера. Шипшандлер был агентом фирмы, снабжающей советские корабли продуктами. Снабженческих фирм в Гибралтаре несколько. И все они конкурируют друг с другом. Поэтому к каждому останавливающемуся на рейде кораблю спешат представители разных фирм. Но обычно только одному из них сопутствует удача.

Внешний рейд был забит судами. Среди них корабли под английскими, бельгийскими, югославскими, турецкими флагами. Посреди бухты на приколе стояли старые ржавые танкеры. Они давно были списаны из торгового флота, и их использовали как хранилища для горючего. К этим танкерам «в отставке» швартовались суда. По шлангам жидкое топливо переливалось в бункера пассажирских кораблей и сухогрузов.

После обеда отправилась в город получившая увольнение на берег часть команды. Мы попали во вторую очередь, которая отправится в Гибралтар завтра.

Под вечер наши товарищи вернулись из города. Мотоботу пришлось раза три сходить к берегу и обратно, чтобы перевезти всех. Лица побывавших на берегу были возбуждены. Начались расспросы, обмен впечатлениями.

9 октября. Сегодня подъем был на полчаса раньше обычного. Но никто не ворчал. Ведь в 8 часов утра мы уже должны были быть в городе. Чисто выбритые, в наутюженных брюках и рубашках, в начищенных до блеска туфлях, мы столпились у трапа. Оглядев друг друга с ног до головы, все остались довольны.

Вскоре мы были в боте, а спустя десять минут он уже швартовался к причалу. Одновременно с нами к соседнему причалу подошел бот с английского лайнера, пришедшего в Гибралтар ночью. Пассажиров у причала ожидали десятки такси. Но большинство из них предпочитало садиться в изящные красочные коляски, в которые были запряжены лошади. В Гибралтаре такие коляски в большом почете. Они успешно выдерживают конкуренцию с автомобилями.

Довольно долго пришлось идти по порту. Наконец мы дошли до здания, в котором помещался полицейский пост. Посредине просторной комнаты за столом сидел молодой полицейский в пенсне. На стене за ним висела небольшая, в весьма скромной рамке фотография королевы Елизаветы. Несложные формальности были быстро окончены, и мы маленькими группами стали выходить в город.

Перед нами лежала небольшая площадь, на которой находилось множество указателей. Стрелки показывали, как пройти или проехать к испанской границе, Мавританскому замку, различным отелям и т. д. Прямо впереди в высокой стене находились северные ворота города. Пройдя сквозь них, мы очутились на другой, более обширной площади, окруженной со всех сторон домами. На одном из домов красовалась надпись: «Здесь находится Первый батальон Его Высочества принца Уэльского полка». Над площадью нависали улицы, расположенные террасами. Несмотря на ранний час, на площади было много народу. Стоящие на тротуарах люди смотрели на какое-то зрелище.

В центре площади происходила церемония развода военного караула. Мы сразу же оценили свою удачу. Попади мы в город минут на двадцать позже, не увидели бы мы этой забавной, с нашей точки зрения, церемонии.

Здесь находилось несколько десятков солдат с автоматическими ружьями. На них были свободные гимнастерки защитного цвета с короткими рукавами и шорты. Среди солдат выделялись капралы. У них через плечо висела широкая алая лента. Офицеры были в таких же гимнастерках, как солдаты, но вместо шорт они носили длинные брюки навыпуск. Вообще все находящиеся на площади военные были похожи на школьников младших классов, играющих в солдатики. В этом особенно убеждали их действия. Солдаты под командованием офицеров производили несложные перестроения. Необычайное заключалось в том, как эти перестроения производились. Офицер подавал команды пронзительным, истошным голосом. С непривычки даже трудно было понять, откуда идет этот удивительный крик. Но солдаты и капралы, видимо, относились к командам офицеров со всей серьезностью. Они выполняли их четко и очень молодцевато. Еще бы! Ведь на них смотрело несколько сот человек, стоящих по краям площади.

Англичане очень потешно маршируют. Высоко поднимают колени, чуть ли не до уровня живота. Особенно забавным это кажется, когда солдаты приставляют ногу после команд «стой», «направо» и «налево». При этих командах солдаты дергаются и перебирают ногами, как молодые норовистые кони. И все же, несмотря на необычность для нашего глаза происходящей церемонии, в ней было что-то привлекательное. Чувствовалось, что англичане отдают дань своим традициям. А для англичан нет ничего более святого, чем традиции.

Перед строем стоял знаменосец с двумя ассистентами. Но то, что было в руках у знаменосца, мало походило на знамя. Это была светлая необструганная палка длиной метра в полтора, на которую сверху нацепили какую-то темную, в нескольких местах порванную дерюгу. Маршируя, солдаты держали на нее равнение, капралы отдавали честь. В конце концов знаменосец со «знаменем» стал впереди колонны, и под звуки веселого бравурного марша колонна двинулась с площади. Что же это было за знамя? Мы ломали голову, но спросить ни у кого не решались: все равно с нашим английским языком вряд ли кто-нибудь понял бы нас. Мы предположили, что когда-то во время какого-нибудь кровопролитного сражения кто-то поднял такую вот палку, нацепил на нее дерюгу и повел солдат в атаку. В честь этого героического поступка палка с дерюгой превратилась в знамя. Так это было или не так, не удалось узнать. Но наша гипотеза нас вполне устраивала, и мы отправились дальше.

Мы вступили на Мэйн-стрит — главную улицу Гибралтара. Эта узкая улица не показалась нам красивой. Здесь расположены почти все магазины города. В этот ранний час она была почти пустынной.

В одиночку или стайками бодро шагали в школу дети, неся в руках портфели или ранцы за спиной. Мы обратили внимание на то, что как только дети начинали переходить улицу, полицейские немедленно перекрывали движение. Они зорко следили за тем, чтобы дети могли спокойно перейти на другую сторону.

Мы прошли Мэйн-стрит и мимо детского колледжа поднялись в парк Аламеда. Этот небольшой, но очень живописный парк разместился на возвышенности прямо над портом. В нем много цветов, пышных кустарников и деревьев. Здесь же находятся памятники губернатору Эллиоту — руководителю обороны Гибралтара в 1799–1803 гг. и национальному герою Англии фельдмаршалу Веллингтону. Из парка открывался чудесный вид на залив. Спустившись в город, мы еще долго бродили по улицам. В конце концов снова очутились на Мэйн-стрите. Теперь этот гибралтарский бродвей был заполнен народом. Люди на улице были одеты довольно скромно. Несколько раз нам встречались довольно молодые женщины, везущие перед собой коляску с грудным младенцем, а за руку ведущие еще двух-трех детей. У мамаш был приветливый и в то же время очень гордый вид.

Мы зашли в несколько магазинов. Многие из них были универсальными: здесь продавалось все — начиная от носков и зажигалок и кончая радиоприемниками и фотоаппаратами. Немало в Гибралтаре и специализированных магазинов. Среди владельцев и служащих магазинов было много индийцев и испанцев. И тех и других легко отличить от англичан. Нас поразило то, что в большинстве магазинов покупатели торговались с продавцами. И те нередко в полтора, а то и в два раза сбавляли цену. Продавцы были очень предупредительны и внимательны к покупателям. Узнав, что мы с советского корабля, они широко улыбались нам. Слово «спутник», которое стало близким всем людям на земле, слышалось со всех сторон: жители Гибралтара старались показать свое глубокое уважение к нашей стране.

Цены на товары в Гибралтаре очень различны. Пищевые продукты, одежда, ковры, предметы домашнего обихода сравнительно дешевы. Зато фотоаппараты, радиоприемники, сувениры, детские игрушки очень дороги. Особенно поразила нас дороговизна книг и патефонных пластинок. Редкая книга стоит меньше одного фунта стерлингов. А ведь за фунт можно купить часы или ковер. Маска для подводного плавания стоит полтора-два фунта, столько же стоят и ласты, а ружье для подводной охоты — около пяти фунтов.

Надо было возвращаться на корабль. Выпив в одном из баров кока-кола, мы направились в порт. К причалу подошел бот. Прошло 10–15 минут, и мы вступили на борт «Успенского».

Часов в 5 вечера «Успенский» снялся с якоря и покинул гибралтарский рейд.

10 октября. «Глеб Успенский» полным ходом идет на восток. Средиземное море встретило нас ласково: тихо, тепло, ярко светит солнце. Команда начинает готовиться к приходу в Керчь: матросы заняты покраской облупившейся надстройки, фальшборта и т. д.

Три месяца назад западную часть Средиземного моря мы прошли при отвратительной видимости. Сейчас видимость идеальная, и нам кажется, что горы Алжира почти рядом с кораблем. Значит, мы еще раз расстались с Африкой.

13 октября. Большую часть Средиземного моря пересекли при отличной погоде. Позади остались берега Алжира и Туниса, гористый мыс Бон — последняя африканская земля, которую мы видели в этом рейсе.

14 октября. Погода явно испортилась. Ветер дует навстречу судну. Поздно вечером по трансляции объявили, что приближается китобойная флотилия «Слава». Десятки людей бросились наверх. На горизонте раскинулось море огней. Казалось, что впереди находится какой-то город. Флотилия шла в кильватерном строю. Впереди китобаза, а за ней 15 китобойцев.

На «Успенском» заработал семафор, просигналивший китобойцам слова привета. Со «Славы» поздравили с успешным завершением рейса.

Нам стало тепло от этой встречи. На нас пахнуло дыханием Родины, по которой мы так истосковались и встреча с которой теперь была не за горами.

15 октября. За ночь «Успенский» прошел пролив Элафонисос и сейчас находился уже в Эгейском море. Шторм разыгрался не на шутку. Навстречу «Успенскому» катились свирепые, крутые волны; они разбивались о форштевень корабля и обрушивались на палубу.

16 октября. Ветер выл, не ослабевая, всю ночь. К утру он как будто еще усилился. Но качать корабль стало меньше. Мы находились в северо-восточном углу Эгейского моря, и зыби здесь не было где разгуляться.

17 октября. Проснулись мы в 7 часов утра. За иллюминаторами тянулись зеленые берега Босфора. Часов в 8 утра мы стали свидетелями любопытной сцены: как только взошло солнце, небольшой турецкий пароход застопорил машину, на верхний мостик вышел капитан— пожилой смуглый турок. Он расстелил циновку, опустился на колени и начал молиться аллаху.

«Успенский» на этот раз шел по Босфору без лоцмана. Вскоре впереди открылся широкий простор, и мы вышли в Черное море.

18 октября. Наступил предпоследний, девяносто девятый день нашего плавания. Море было спокойным, и «Успенский» полным ходом приближался к Керчи.

Часов в 10 вечера впереди замигал огонь маяка. Это был первый огонь, посылавший привет от родной земли. Ночью «Успенский» вошел в Керченский пролив и, дойдя до поворотного буя, отдал якорь и стал на рейде.

19 октября. Естественно, что последнюю ночь на корабле мы спали плохо. Ведь нас отделяло от Керчи всего несколько километров. Забрезжил рассвет, и мы увидели знакомую бухту, невысокий купол Митридата с памятником Павшим героям на вершине и раскинувшийся на склонах Митридата небольшой город.

«Успенский» медленно двинулся по фарватеру. Вся команда высыпала на палубу. Люди взобрались на мостик, приросли к фальшборту. Вот уже пройден брекватер, и «Успенский» вошел в порт. На причале толпа встречающих. Мы стараемся рассмотреть знакомые лица, но это удается не сразу. Отданы швартовы. Опущен трап, и на палубу «Успенского» хлынул людской поток. Этот поток захлестнул нас. Мы попадаем в объятия родных, близких, товарищей по работе. Прошло не меньше часа, прежде чем мы ступили на землю Керченского порта. Наше плавание закончилось.

ЭПИЛОГ

Прошло несколько лет с того дня, как мы вернулись из рейса. Срок небольшой, но наш рейс — это уже давняя история. Теперь в тропических водах Атлантики можно встретить десятки советских рыболовных кораблей. Многие из них пересекают экватор и ловят рыбу невдалеке от берегов Юго-западной Африки. Открыт новый промысловый район и к северу от Дакара, вблизи устья реки Сенегал. Изменился и качественный состав уловов: теперь наряду с сардиной вылавливают много ставриды, скумбрии, спаровых рыб.

В нашем институте создана лаборатория океана. В ее распоряжении научно-исследовательский корабль «Профессор Воробьев», названный в память об одном из талантливых исследователей моря, безвременно умершем в конце сороковых годов. На этом корабле проведено уже несколько экспедиций в тропические воды Атлантики и Индийского океана. Фронт научных работ в океанах все время расширяется. Со стапелей начинают сходить новые исследовательские суда.

…В окна лаборатории заглядывают ласковые лучи солнца. Я то и дело отрываюсь от работы и смотрю на море. Но я вижу не его. Перед глазами с предельной отчетливостью возникают другие картины. Передо мной лежит океан. Он то лазурный, то перламутровый. По его застывшей поверхности бегут тени высоких кудрявых облаков. Солнце скрывается за горизонтом, и на небе вспыхивают волшебные краски. Шумят играющие на поверхности косяки рыбы. Над самой водой планируют летучки. Высоко в воздух выпрыгивают дельфины.

Я вспоминаю слова, которые встретились мне недавно в одной из книг: «океан зовет». Да, океан зовет! И я вернусь к нему снова, потому что нельзя долго жить в разлуке с тем, чему принадлежит сердце.

Керчь, май 1963 г.

INFO

639.2/Ш95

Шульман Георгий

На траверзе — Дакар. М., «Мысль», 1964

144 стр. с илл. (Путешествия и приключения)

Георгий Евгеньевич Шульман

НА ТРАВЕРЗЕ — ДАКАР

Редактор И. Л. Перваков

Младший редактор М. П. Черных

Художественный редактор С. М. Полесицкая

Технический редактор Р. С. Васькина

Корректор М. Г. Малышева

Т-14863. Сдано в производство 3/Х 1963 г. Подписано в печать 29/XI 1963 г. Формат 84х108 1/32. Печатных листов 4,5. Условных листов 7,38. Издательских листов 7,55. Тираж 24 000. Цена 23 коп.

Москва, В-71, Ленинский проспект, 15.

Издательство социально-экономической литературы «Мысль»

Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова Главполиграфпрома Государственного комитета Совета Министров СССР по печати

Москва, Ж-54, Валовая, 28. Заказ № 920.

Примечания

1

Узел — морская мера скорости, равен одной миле в час (около 1,8 км/час).

2

Физалия, или португальский кораблик (Phisalia aretusa)t входит в подкласс сифонофор, принадлежащий к типу кишечнополостных.

3

Строго говоря, речь идет не о морском карасе, а о зубарике (Dentex). Латинское название морского карася — Sargus, Но на «Успенском» морскими карасями называли зубариков. Мы также настолько привыкли называть зубариков карасями, что я рискую оставить это «ненаучное» название здесь. Зубарики принадлежат к семейству спаровых рыб, у которых, по выражению французского натуралиста Латиля, человеческие зубы. Действительно, у спаровых рыб имеются зубы, похожие на зубы человека и некоторых млекопитающих. Как известно, у большинства рыб зубы однородные. Разнородность зубов спаровых и их кажущееся сходство с зубами некоторых млекопитающих объясняется особенностями питания.

4

В 1959 г. Сенегал входил в бывшую Французскую Западную Африку, в I960 г. провозгласил независимость.

5

Рыбу брали также из дневных и вечерних тралов, так что все описанное ниже повторялось по 2, а то и по 3 раза в день.

6

В следующих рейсах «Успенского» все операции, подобные этой, были механизированы.

7

В действительности шнек — это вал гигантской мясорубки, которая перемалывает рыбу, превращая ее в фарш.

8

Об удивительных приспособлениях дельфинов, позволяющих им развивать громадную скорость, подробно рассказывается в очень интересной статье А. Г. Томилина, помещенной в Бюллетене Московского общества испытателей природы (серия биологическая, т. LXVII, вып. 5, 1962).

9

О головоногих моллюсках написана превосходная книга И. Акимушкина «Приматы моря», изданная в 1963 г. Географгизом.

Content

ГЕОРГИЙ ШУЛЬМАН
На траверзе — Дакар

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

В ПУТИ

НА ТРАВЕРЗЕ — ДАКАР

В ДАКАРЕ И СНОВА В ОКЕАНЕ

ДОМОЙ

ЭПИЛОГ

INFO

Примечания