В. Н. Туркин

СКВОЗЬ ДЖУНГЛИ НЕПАЛА

*

Фото членов экспедиции

Художник Н. К. КУТИЛОВ

М., «Мысль», 1964

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЧЕРЕЗ СОВРЕМЕННОСТЬ В ГЛУБЬ ВЕКОВ

Из Индии на непальский столичный аэродром Гаучар (дословно «пастбище для коров») нас доставил старенький американский самолет «Дакота». В Гаучаре он сел на большое поле, лишенное растительности, и поднял своими винтами клубы пыли. Когда пыль рассеялась, мы увидели приближающуюся к нам большую группу людей, одетых в белые брюки и черные жилеты.

Мы не знали ни слова по-непальски, встречающие — ни слова по-русски. Пришлось прибегнуть к английскому, который знали немногие с той и другой стороны. Но встреча, несмотря на это, оказалась теплой. Нас повели к машинам. Веселый невысокий шофер, одетый в белые непальские брюки и серый европейский пиджак, быстро уложил наши чемоданы и, похлопывая ладонью по сиденьям старенького джипа, рассадил нас по местам.

Сев за руль, он оглянулся и, подмигнув, сказал, к нашему великому удивлению:

— Поехали!

Но, увы, оказалось, что на этом все его познания в русском языке кончались. Нам только удалось узнать, что этого шофера зовут Отелло; вскоре мы убедились, что за рулем он так же неукротим, как его легендарный тезка. Управляемый им джип стонал и дрожал, поднимая тучи пыли. Прохожие едва успевали шарахаться в сторону. Отелло, сосредоточенно глядя вперед, проворно крутил баранку. Все движущиеся и неподвижные препятствия он объезжал с виртуозной легкостью, не обращая внимания на укоризненные взгляды, которые на него бросали прохожие с обочин дороги.

Сходу одолев небольшую гору, поросшую пышной растительностью, мы вырвались в широкую долину. По сторонам чернели полувысохшие рисовые поля, урожай с них уже был снят.

У небольшого каменного моста стремительный бег нашей автоколесницы неожиданно прервался — дорогу загородило стадо коров, овец и коз.

Невозмутимо медлительные коровы равнодушно останавливались посреди шоссе, не выказывая ни малейшего желания двинуться с места. Толкаясь у них под ногами, овцы и козы спешили уступить дорогу. Отелло, высунувшись из машины, кричал на пастуха, итог вовсю работал палкой, однако удары, как и положено, доставались не коровам — в Непале, как и в Индии, они считаются священными животными, — а овцам и козам.

Дорога освобождалась медленно. Но вот путь открыт, и мы через несколько минут уже колесили по узким улицам столицы Непала.

Наконец машина остановилась перед замысловатым зданием гостиницы с громким названием «Коронейшен хотел». Вокруг автомобиля собралась толпа.

Сделав традиционное приветствие — намастэ, то есть сложив у груди ладони, худенький слуга провел нас по крутой лестнице на второй этаж. Из окна справа был виден двор гостиницы, где многочисленные домочадцы хозяина отеля играли в пинг-понг.

Войдя в отведенную нам комнату, бой обвел ее рукой, приглашая, видимо, этим жестом располагаться, затем открыл дверь в ванную и, произнеся «ес, саб», бесшумно выскользнул из комнаты.

Ванная оказалась для нас приятным и неожиданным сюрпризом. Мы так пропылились за три часа дороги, что хотелось поскорей забраться в воду и пустить в ход мыло и мочалку.

Из начищенного до блеска крана, когда я повернул ручку, послышалось сипенье, затем откуда-то издалека по трубам донеслось клокотание, и все это неожиданно смолкло. Прозрачная, как желе, ящерица настороженно замерла на стене, испуганная этими звуками, и и только ее глаза — черные бусинки — четко выделялись на фоне стены. Затем она стремительно скрылась за причудливой резьбой ставен. Водопровод, как видно, уже давно не действовал.

Пришлось побеспокоить боя. Он принес два огромных ведра с горячей и холодной водой.

— Ес, саб, — снова произнес бой и удалился. Мы переглянулись и принялись за дело. Но двух ведер оказалось мало, вода была настолько мягкой, что при всей экономии мы не смогли смыть мыло даже с лица. Один из нас выскочил на веранду и снова позвал боя. Несколько минут ожидания.

— Ес, саб, — и бой поставил еще два ведра.

Вскоре все вместе мы собрались внизу в ресторане. Нашим обедом командовал сам хозяин гостиницы, невысокого роста, как и все невары, с плавными движениями и доброжелательной улыбкой. По его указанию принесли поджаренные белые хлебцы, нарезанные тонкими ломтиками, сваренные вкрутую куриные яйца, кукурузные хлопья и ананасовый сок. В заключение подали чай с молоком. Он показался слишком необычным на вкус. Позже мы узнали, что на заварку каждого стакана была потрачена большая горсть сухого чая.

Принесли свежий номер непальской правительственной газеты «Горкхапатра». На первой полосе была помещена заметка о нашем прибытии в столицу Непала. В конце ее сообщалось, что советские специалисты осматривают Катманду и его окрестности. Это совпадало, если и не с фактическим положением дела, то по крайней мере с нашим желанием. Мы встали из-за стола, чтобы отправиться в путь. Сопровождать нас по городу выказал готовность один из родственников хозяина, уже довольно пожилой человек с грустными глазами.

* * *

Через узкие ворота мы вышли на Багх-базар (улицу тигра) и тут же остановились, пропустив огромного одногорбого быка. Его бока были- измазаны краской— в знак особого уважения к этому священному животному. Весь красный от горба до копыт, бык равнодушно отвернулся от нас, и пока лавочники с интересом рассматривали чужеземцев, он успел унести в зубах огромную связку сочной репы, а затем, отойдя на несколько шагов, расположился поперек дороги. Он мог бы там лежать очень долго, но вдруг подъехала автомашина. И здесь началось состязание между шофером и животным. У кого крепче нервы и больше терпения, тот выйдет победителем. Машина беспрестанно гудит, а бык лежит и под аккомпанемент клаксона лениво обмахивается хвостом и жует жвачку. И ни у кого из присутствующих ни тени улыбки — корова священна!

Но вот зрелище более интересное: навстречу нам по улице идет паренек лет двенадцати, на плечах у него медленно извивается большой удав. Польщенный нашим вниманием, мальчик оттягивает рукой голову удава, подносит ее прямо к лицу, затем пытается снять удава с шеи. Это, видимо, не нравится холодной животине, удобно расположившейся на мальчишечьих плечах, и парень смущенно улыбается, не в силах преодолеть сопротивление своего партнера по игре.

Минуя несколько ярких щитов с рекламами индийских фильмов, мы выходим на площадь Тундикхел. Согласно преданию, ее соорудил неварский король Кос Чандра Малла как место сбора всего населения города. Много лет площадь была местом муштровки солдат. Сейчас это большая зеленая лужайка, на которой играют дети, готовятся к занятиям студенты университета Трибхуван, отдыхают жители города и прибывшие издалека паломники. На краю площади расхаживает ярко одетый полицейский, наблюдая за порядком. Все обязанности полицейского, по существу, сводятся лишь к одному — предупреждать иностранцев, что в черте этой площади нельзя курить. Площадь окаймлена асфальтированной дорогой, по которой изредка проходит машина, неторопливо прокатит велорикша или протрусит запряженная в маленькую тележку лошадка, очень напоминающая упряжку пони в зоопарке. Это здешнее такси — тонга, однако есть и такси в нашем понимании этого слова. Направо от нас находилась их стоянка — десяток-полтора стареньких машин разных времен и марок. Ими в Непале пользуются очень редко, и шоферы целый день проводят в дремоте. Из машин торчат только их ноги. Изредка, увидев иностранца, они лениво приподнимают голову и смотрят на него затуманенным взглядом. Увидев, что мы никуда не спешим, шоферы равнодушно опускают головы на сиденья и продолжают дремать.

Сразу за стоянкой такси мы увидели чудесный пруд с нависшими над ним ветками деревьев. Он имеет поэтическое название Пани покхара — пруд царевны, так как был когда-то вырыт по повелению одной из непальских королев. В центре пруда, словно плавая на воде, возвышается храм Девы. От него на берег перекинут красивый мостик. За прудом стоит маленький храм Нараян хитти; у его разукрашенных ворот бьет из земли источник — хитти, откуда храм и получил свое название.

Слева от храма находится небольшая площадь, в центре ее полицейский с белыми нарукавниками и в фуражке — дирижирует снующими туда-сюда велорикшами.

Мы проходим дальше по дороге, ведущей к центру города, минуем храм Маханкал, вернее, его развалины. Это один из самых известных храмов Непала, ему одинаково ревностно поклоняются как индуисты, так и последователи Будды. Главным объектом поклонения является изваяние из черного камня — индуисты считают его олицетворением бога Махадео, или Шивы, а буддисты — изображением Будды, который якобы придет на землю через несколько тысячелетий и откроет людям путь к спасению.

Бронзовая фигура всадника на вздыбленном коне, которая стоит в нескольких минутах ходьбы от храма, напоминает многочисленные памятники императорам и полководцам во всех странах мира. Эта статуя изображает основателя династии самодержавных правителей Непала Рана — Джанга Бахадура Рана. Статую на своих плечах перенесли через горные перевалы из Индии непальские носильщики — кули.

На этой же небольшой площади стоит знаменитая башня Дхарахар высотой примерно с девятиэтажный дом. Она построена более ста лет назад по приказу патриота своей страны и борца против английского колониализма премьер-министра Непала Бхим Сен Тхапа. Возле башни собирались войска, шедшие на войну с английскими захватчиками в 1814 году.

Рядом с башней расположен ее ровесник — здание арсенала, которое сейчас используется как казарма, а чуть поодаль толпятся люди — там прекрасный источник чистой, прохладной воды. Три кристальные струйки бьют днем и ночью, утоляя жажду усталых путников. Источник действует даже в самую засушливую пору, когда пересыхают другие родники, и поэтому вода его ценится «на вес золота». Он и носит название сундхара — золотой источник, сверху его прикрывает золотой навес.

Следует заметить, что проблема водоснабжения в Непале далеко не решена. Водопровод имеется только в столице, да и то лишь в богатых домах и гостиницах.

А наш гид вел нас дальше, можно сказать, в глубь веков — в старый город Катманду. Миновав небольшую площадь, мы цепочкой вошли в узкую темную улочку. Она вымощена красным обожженным кирпичом, по бокам ее сточные канавы, как и на всех улицах старого города. Раньше, когда в долине Катманду еще не знали колеса, все улицы строились в расчете на пешехода и всадника или в лучшем случае на слона. Пожалуй, только слон и выручил автомашины, иначе по городу нельзя было бы теперь проехать.

* * *

Мы с интересом рассматривали дома, тесно прижавшиеся друг к другу. Все они двухэтажные, из красного обожженного кирпича и очень непохожи на наши. Нижние этажи напоминают веранду. Часто в них помещаются лавки или мастерские ремесленников. В такой лавке вы можете купить круглую непальскую шапочку, индийскую рубашку, французскую косметику, знаменитый непальский нож — кукри и другие вещи. Второй этаж держится на опорах — деревянных столбах, крыши сделаны из черепицы и имеют загнутые углы, которые мы привыкли видеть на изображениях китайских пагод. Однако это исконный непальский стиль, и в Китай он проник из Непала много веков назад. Крыши тесно прижаты одна к другой, и во время сильных дождей вода стекает с них мощным потоком, заливая улицу.

Мое внимание привлек пожилой неварец, сидевший на соломенной подстилке в тени своей лавочки. В его руках сверкали яркие огоньки — старик ювелир перебирал драгоценные камешки. Я вошел в лавочку. Хозяин поднял на меня добрые усталые глаза, ответил на мое приветствие и тут же вновь углубился в свое занятие. Его тонкие чуткие пальцы быстро перебегали по сверкающим граням. Я осмотрелся. Вокруг вдоль стен были расставлены шкафы, в них лежали очень изящные и своеобразные вещицы и украшения. Я наблюдал за работой ювелира, а он, кажется, не замечал моего присутствия. В лавочке было так тихо, что меня сразу насторожил какой-то шорох. Я перевел взгляд на угол комнаты и увидел, как огромная откормленная крыса, подозрительно оглядев меня и поведя носом, спокойно пустилась в путешествие по мастерской. Вот она, покружив по комнате, неторопливо подошла к хозяину, обнюхала его и, вильнув хвостом, вразвалочку затрусила рысцой в одну из многочисленных щелей.

Я удивился наглости крысы и высказал свое мнение хозяину.

— Пускай бегают! — беспечно ответил ювелир.

— Но ведь можно завести кошку?

Старик поднял глаза и снисходительно улыбнулся мне, словно неразумному ребенку.

— Крыса в доме хорошая примета, саб[1]. Она приносит счастье. Ведь крыса по ночам летает на луну и рассказывает богам о людях, и боги в трудную минуту помогают нам. А кошка, — он укоризненно покачал головой, — кошка злое существо. Она по ночам забирается на столы, обнюхивает все и ждет, когда люди умрут, чтобы остаться полновластной хозяйкой в доме. А как она противно орет… Просит богов о скорой смерти хозяев, — старик еще раз осуждающе покачал головой, лицо его было серьезно, а добрые глаза сразу стали суровыми.

Нашему любезному проводнику, видимо, надоела эта узкая улица, и он повел нас через проходной двор. Наискосок от ювелира жили знакомые проводника, и он пригласил нас осмотреть их дом. Мы поднялись по нескольким ступеням и оказались на открытой веранде. Узкая дверь в глубине выводит во внутренний двор. Со всех сторон на него выходят окна второго этажа. Первый этаж представляет собой своеобразную круговую галерею, крепкие столбы которой подпирают верхний этаж. И веранда первого этажа, и комнаты второго связаны с соседними домами узкими проходами, так что в случае необходимости можно пройти из конца в конец квартала через все дома, не выходя на улицу. Однако этой возможностью никто не пользуется, непальцы очень скромные люди и без нужды никогда не беспокоят соседей.

Способ сообщения верхнего этажа с нижним довольно странный, это не обычная лестница, к которой мы привыкли в наших домах, а приставная, по каким у нас в деревнях забираются на чердак или сеновал. Да и сам вход не похож на двери — это скорее массивный люк, который плотно закрывается на ночь «от воров и врагов». Но такое объяснение вызывает улыбку: в стране почти совершенно не бывает случаев краж, а враги в последний раз были в Непале в 1814 году во время англо-непальской войны. Жилые помещения верхнего этажа рядового непальца состоят обычно из одной-двух комнат, маленьких и тесных, с низкими потолками, почти лишенных всякой мебели, да и других вещей. Свет скупо проникает через единственное небольшое окно без стекол, но, как правило, с красивыми резными ставнями, которые обязательно закрываются на ночь, часто их не открывают и днем. Деревянные полы, сшитые из широких досок, покрыты ватной подстилкой с валиком — это постель всей семьи. В более богатых домах у хозяев имеются деревянные кровати. Слуги спят вповалку на нижних этажах, иногда рядом со скотом или собаками. Вся жизнь бедноты проходит во внутренних дворах, в каждом из которых ютятся до десяти и даже двадцати семей. Голопузые детишки толкаются среди домашних животных; двор выполняет роль и столовой, и прачечной, и уборной.

Через проходной двор мы вышли на другую улицу, довольно широкую и нарядную, с рядом современных зданий и носящую английское название Нью-роуд. По обе стороны улицы тянутся ряды магазинов, лавок, а также аптек, которых здесь довольно много. Публика на центральной улице отличается от жителей узких закоулков богатой одеждой, неторопливой, преисполненной важности походкой. Непрерывным потоком мелькают велосипедисты, изредка проезжают автомобили, в основном старых английских марок.

За широкими зеркальными витринами поблескивают серебром рекламные макеты самолетов непальской королевской авиакомпании «Роял Непал Эрлайнс», которая, несмотря на свою молодость, работает довольно успешно и с каждым годом перевозит все больше и больше пассажиров.

На противоположной стороне улицы мы с удивлением увидели красно-бежевый «Москвич». Наш провожатый объяснил, что советские автомашины в Непале уже не редкость, в одном Катманду их около сотни.

Нью-роуд оканчивается кинотеатром, в котором демонстрируются главным образом индийские фильмы. К нашей гордости, мы заметили среди реклам знакомые лица советских киноартистов. Советские фильмы, демонстрировавшиеся в Катманду, пользовались огромным успехом, особенно фильм «Летят журавли». (Уже позже, в джунглях, мы слышали, как местные жители, не видавшие этого фильма, пересказывали друг другу его сюжет со слов третьих лиц.)

Проводник нас торопил. Ему хотелось показать нам самую древнюю и наиболее интересную часть города с ее историческими памятниками, место, от которого пошло название столицы — Катманду.

* * *

Мы вышли на центральную площадь старой части города, к многоэтажному дворцу неварских королей — Ханумандхока. Но и здесь мы с улыбкой отметили влияние современности: неподалеку от дворца сооружена общественная уборная, если и не вполне современного, то довольно смелого стиля — загородка у нее начинается только с полуметровой высоты от уровня земли, и путник издали визуально определяет, в какую половину ему следует зайти.

Дворец Ханумандхока — выдающееся произведение архитектуры Непала эпохи неварской династии королей Малла. Изумительная резьба по дереву на каждом окне и двери дворца, блестящие фрески и целые скульптурные ансамбли приводят в восторг посетителей. Крыша дворца с загнутыми углами крыта красной черепицей. Дворец сильно пострадал во время землетрясения 1934 года и до сих пор еще не полностью восстановлен. Ни один иностранец без специального разрешения короля не имеет права посетить его внутренний двор. Дворец предназначен для особо торжественных церемоний. В 1956 году в нем происходила коронация нынешнего короля Непала Махендры Бир Бикрам Шаха Девы.

Название дворец получил от двух хануманов — изваяний богов мудрости с обезьяньими головами, которые охраняют дхока — ворота. Еще давно, во времена правления династии Малла, в Непальской долине было три княжества Малла, по названию главных городов долины Катманду: Патан, Киртипур (Катманду) и Бхадгаон. Эти города-княжества были обнесены высокими стенами, и в пределах городов разрешалось жить только представителям высшей касты индуизма — брахманам. Это правило не относилось к мусульманским торговцам, которые имели свои колонии в черте городов. Но в отношении касты неприкасаемых (подметальщиков улиц, мясников и палачей) это правило соблюдалось строго. Неприкасаемые жили за городской стеной и для выполнения своих «мерзких» обязанностей допускались в город через ворота. В Катманду было 32 ворот, которые строго соответствовали количеству районов-площадей, или по-непальски тол.

В центре города, окруженного стеною, была площадь с дворцом короля, со множеством храмов и ступ, которая именовалась дарбар, или дворцовой площадью. Такая планировка была типичной для всех городов непальской долины. Однако после падения неварской династии Малла и установления единой власти Притхви Нараяна Шаха (1769) новый король приказал разрушить городские стены всех трех городов и перенес свою столицу в Катманду. Поселившись во дворце Ханумандхока, он отремонтировал его и намного расширил. Однако общий вид дворца в форме неправильного четырехугольника с лабиринтом многочисленных пристроек был сохранен. Всего таких пристроек насчитывается около пятидесяти.

Слушая рассказ нашего проводника о храме, мы разглядывали внушительные фигуры хануманов, которые были обмазаны красной краской с прилипшими к ней лепестками цветов. Это делалось населением в знак уважения своих защитников — богов. Ворота были открыты, и около них стоял полицейский в парадной форме. Я заглянул внутрь двора и увидел слева красивые резные окна и часть здания с крышей, углы которой украшали каменные головы слонов с опущенными ушами. Это были окна «тронного зала», как объяснил наш гид.

На дворцовой площади мы увидели колонну, вершину которой увенчивает золотая рыбка. Существует поверье, что золотая рыбка, или ня (ня на языке невари означает также цифру пять), является шифром, указывающим на то, что под полом дворца зарыто пятьдесят миллионов рупий золотом. Недалеко от колонны установлен огромный колокол и два больших барабана, которые по традиции дважды в день громко напоминают о себе. Удары в барабан и звуки колокола дают знать жителям столицы о том, что наступил рассвет или сгустились сумерки. Эта традиция берет свое начало с того времени, когда в Непале не ведали о существовании часов и наступление утра определяли по черепицам крыш или волосам тыльной стороны ладони. Считалось, что если, выглянув из окна, можно различить черепицы на крыше дома соседа, то это означает, что наступил рассвет. Если же ночь застала путника в дороге, наступление рассвета определялось с помощью руки. Путник становился лицом к востоку и вытягивал руку ладонью вниз на уровне глаз. Если на фоне бледнеющего неба путник мог разглядеть отдельные волоски на коже руки — значит, началось утро.

Однако не следует думать, что в древнем Непале совсем не было часов. Они известны там под названием гади и представляют собой оригинальную конструкцию: в сосуде с водой плавает легкая пустая чаша с маленьким отверстием посредине. Когда вода сосуда через отверстие наполняет чашу до краев и она тонет, — это означает, что прошел час. Чаша после этого вынимается из воды и вновь кладется на ее поверхность.

— А вот здесь, — сказал гид, указывая на металлическую плиту в стене дворца, около двух с половиной метров длиной и полуметра шириной, находившуюся на уровне колен человека, — вы можете увидеть так называемую «Шила липи» — непонятного смысла надпись на всех языках, которые были известны в Непале в эпоху короля Пратап Малла.

Мы с интересом разглядывали плиту, на которой написаны предложения и каждое разным шрифтом. Всего около пятидесяти шрифтов восточных языков, в том числе на санскрите и пракрите. Западный только один — латинский. Напротив стены дворца с плитою возвышался небольшой индуистский храм, внутри которого находится каменное изваяние бога Шивы, а наверху, около карниза, под самой крышей, несколько эротических сценок, искусно выполненных местными мастерами.

Рядом с дворцом короля находится величественное здание личного храма королевской семьи Таледжу Бхавани, построенного в честь «защитницы монархов», богини Бхавани. Вход в храм для посторонних лиц запрещен. Он лишь ненадолго открывается для населения во время праздника дашахара. Толпы народа стремятся тогда попасть в храм, чтобы не упустить единственный случай принести дань уважения богине Бхавани. Напротив этого пятиэтажного храма расположено старинное здание Кот — бывшая палата военного совета, печально знаменитая в непальской истории. В ней разыгралась в 1816 году невиданная по своей жестокости трагедия, приведшая к власти Джанг Бахадур Рана — основателя феодальной династии, правившей в Непале более ста лет. Во время кот парва (то есть события на площади Кот) произошла «варфоломеевская ночь» Непала, в которой были физически уничтожены более пятисот приближенных короля, принадлежавших к самым аристократическим семействам. Видимо, не помогли им многочисленные боги, даже стоявшее рядом с храмом четырехрукое каменное изваяние Бхаиравы — бога войны. Это шедевр непальских мастеров работы по камню. Он высечен из черного гранита и поэтому называется Кала Бхаирава, то есть черный. Население столицы очень чтит его; поэтому черной остается только голова, а все остальные части фигуры измазаны жителями в знак уважения к богу желтой и ярко-красной краской. Напротив Кала Бхаирава — огромная голова Сето (белого) Бхаирава, запрятанная за деревянную решетку в стене. До нее разрешается дотрагиваться только один раз в году, во время праздника Индра джатра, когда на неделю открывается решетка. Некоторые непальцы верят, что во время опасности на призыв брахманов бог Бхаирава вылетит на помощь непальскому народу.

Обойдя лежавшую на каменных плитах корову, мы прошли маленькую площадь под названием Катманду тол, которая теперь превращена в живописный, заваленный различными плодами тропиков, фруктовый базар. Там можно купить спелые ананасы, кокосовые орехи, редьку различных видов с огромными зелеными листьями, мандарины, стручковый красный перец и лакомое кушанье всех непальских малышей — растущие на дереве плоды папайи, напоминающие по внешнему виду дыню. Хозяйки стекаются на эту площадь, чтобы пополнить свои запасы овощей и фруктов. А некоторые идут сюда и по другим соображениям — ведь на этой площади стоит легендарный столб. Обыкновенный, казалось бы, столб в метр вышиной. Но этот столб, согласно поверью, имеет свою особенность: если бесплодная женщина обнимет его и выскажет свои сокровенные желания, то в ее доме появится сын, гордость каждой непальской семьи. Видимо, много ласки ощутил на себе этот небольшой кусок дерева, так как он гладко отполирован тысячами женских рук.

Но вот кончились торговые ряды, и перед нами в глубине двора предстал большой дом с трехъярусной крышей, под названием Кастамандап. Этот дом-храм дал имя столице Непала — Катманду. Многие непальцы считают, что Кастамандап (катха — дерево, мандал — храм, дом) выполнен из цельного ствола дерева без единого гвоздя. Однако я сомневаюсь в правдоподобности этого утверждения, так как таких массивных деревьев никогда не видел даже в самых богатых непальских саловых лесах.

Кастамандап был построен в 1596 году неварским королем Лакшми Нараян Сингхом не как храм, хотя там и имеется несколько фигур бога Шивы, а как дом-гостиница для отшельников и факиров, которые до сегодняшнего дня останавливаются в нем. Вполне вероятно, что город берет свое название от этой гостиницы отшельников, но город Катманду, несомненно, был построен значительно раньше. Индийские и непальские хроники упоминают о том, что еще за триста лет до нашей эры в Непальской долине был маленький священный город Део Патан, или Манчжушри Патан, в котором знаменитый индийский царь Ашока в честь своего посещения этого города установил памятник, так называемую ступу[2]. Около Део Патана царем Гунакам Дева был построен город Катманду.

Катманду расположен в западной части непальской долины, в двух километрах от горы Нагарджун, на левом берегу реки Вишнумати и параллельно другой реке — Дхоби кола. Город вытянулся с севера на юг и, как утверждают буддийские монахи, ему придана форма меча великого создателя Манчжушри, в то время как последователи религии индуизма считают, что Катманду построен по образцу меча Шивы, или Девы. Острие этого меча направлено на юг, вниз по течению рек Дхоби кола и Вишнумати, в то время как рукоятка меча направлена к северу, где она кончается на окраинах местечка Тиммале. Длина города с севера на юг около трех километров, ширина — полтора-два. Основные жилые кварталы расположены вдоль реки Вишнумати, через которую перекинуты два моста. По одному мосту дорога идет от жилых кварталов к арсеналу, солдатским казармам и плацу — площади Тундикхел. По второму мосту дорога ведет к храму Сваямбхунатх — месту паломничества многих буддистов. Около этого храма живет вице-президент Всемирной буддийской ассоциации, всеми уважаемый человек, гуманист, друг Советского Союза, Бхикшу Амрита-нанда.

* * *

Вот здесь, рядом со вторым мостом, мы и остановились, чтобы полюбоваться прекрасным видом на храм Сваямбхунатх, стоящий на высоком холме и погруженный в пышную листву вечнозеленых растений. Рядом с нами стояло несколько человек.

Пожилой, упитанный, обернутый большим куском красной материи буддийский монах сделал нам намастэ. Он улыбнулся, и все его лицо расплылось в улыбке; казалось, что даже гладко выбритая макушка монаха засветилась при этом. Я украдкой бросил взгляд на его ноги, обутые в резиновые шлепанцы.

Поодаль от буддийского монаха стояли юноша и молоденькая девушка. На молодом человеке были белые, чуть с голубизной узкие штаны, серый длинный пиджак, из-под которого почти до колен выглядывала длинная серая рубашка с большими разрезами внизу по бокам. На голове маленькая круглая непальская шапочка топи. В его ладони лежала рука девушки. Девушка, опершись на перила моста, смотрела вниз, под мост, на лежащих в почти высохшем русле реки Вишнумати водяных черных буйволов. Затем она выпрямилась, и я увидел ее лицо. Она была красива. Гладкие черные волосы, сзади собранные в пучок, строго окаймляли ее смуглый лоб, украшенный красной точкой — тикой, которую все непальские и индийские женщины приклеивают на лоб в дни праздников. Легкая жилетка охватывала ее плечи, поверх нее было навернуто голубое с золотыми звездами сари. На фоне вечноснеговых гор и живописной долины Катманду она выглядела очаровательной феей, олицетворением богини красоты и плодородия Тары.

Мы разговорились и вскоре узнали, что они направляются в храм Сваямбхунатх, который принято посещать во время праздников. В этот день был праздник огней Бхаитика. Одна из особенностей его заключается в проявлении уважения к братьям со стороны сестер. Молодой человек и очаровательная девушка были братом и сестрой. В этот день она делала все приятное своему брату.

С нашими новыми знакомыми мы пошли к храму. Вначале дорога шла между обычными непальскими двухэтажными домами, затем мы свернули немного в сторону, где слева от нас в глубокой яме была водопроводная колонка, у которой мылось около десяти непальских женщин. Над ямой сидели их голенькие дети и играли в камешки. При виде нас женщины застеснялись и начали поспешно одеваться. Чтобы не смущать посетителей этой своеобразной бани, мы опять повернули на дорогу к маленькой лавчонке, где продавались фрукты. Около лавочки наши друзья остановились и начали торговаться с хозяином. Купив какой-то плод, немного напоминавший внешне апельсин, они предложили сделать то же самое и нам. Мы начали рассовывать по карманам покупки. У одного из нас в руке остался плод, и он, видимо, решив его попробовать, вытер платком. Но только поднес его ко рту, девушка громко засмеялась и тут же перехватила его руку.

— Люди не едят эти плоды! Мы их купили для обезьян, — сказала она.

— Для обезьян? Каких обезьян? — с удивлением спросили мы.

— А вот сейчас увидите, — последовал ответ.

Вскоре перед нами предстал огромный холм с двумя вершинами. На одной вершине из-за густых деревьев был виден золотой купол храма. Мы направились к нему. Узкая, но вполне пригодная для движения на автомашине дорога привела нас к широкой мраморной лестнице, по краям которой стояли высокие каменные фигуры богов — хранителей храма. Справа и слева лежали плиты с надписями на деванагари[3] и тибетском языках.

Мы сделали несколько шагов, и перед нами оказалась довольно крутая, длинная и узкая лестница в пятьсот ступенек, с металлическими перилами посредине и по краям. Широкие развесистые деревья образовали плотный навес над лестницей, которая с двух сторон окаймлялась лесом, густо росшим по склонам холма. Вдруг мы услышали какой-то шорох, затем треск ломающихся сучьев. Невольно подняли головы… на нас смотрели десятки любопытных обезьяньих глаз. По мере подъема к вершине холма приближался и шум из леса — обезьяны сопровождали нас в надежде чем-либо поживиться. Кто-то вытащил плод и хотел им привлечь внимание лесных жителей. Вокруг все зашуршало, но ни одна из обезьян не спрыгнула на землю. Тем не менее это привлекло внимание других дальнозорких обитателей храма, которые начали быстрыми перебежками спускаться к нам. Но что это! Навстречу по перилам быстро спускался какой-то серый комочек. Он все ближе и ближе приближался, и вдруг мы дружно расхохотались при виде странного зрелища. Маленькая обезьянка с крепко вцепившимся к ней в живот детенышем, обхватив всеми четырьмя лапами трубу перил, стремительно, как озорник Школьник, спускалась вниз, ловко перескакивая на ходу через перекладины. За несколько ступенек до нас она легко спрыгнула и пропала в чаще деревьев.

Мы подошли с востока к вершине холма, на котором стоит храм Сваямбхунатх. Это величественное произведение искусства построено примерно за сто лет до нашей эры, но, по всей вероятности, первоначально здесь было другое здание. Ступа храма с позолоченным куполом является главным сооружением в этом ансамбле и посвящена, как считают буддисты, Манчжушри — богу, хранителю долины, а индуисты считают, что она посвящена Сарасвати — супруге индуистского бога Вишну. Высота ступы десять, а диаметр двадцать метров. Под куполом расположены друг над другом тринадцать плоских кирпичных тарелок, образующих своеобразный конус. Эти тринадцать рядов символически изображают тринадцать ступеней небес в буддийской космогонии. Под ними на четырех сторонах куба нарисованы красными, черными и серыми красками два глаза с бровями-полумесяцами, которые смотрят на долину Катманду, а чуть пониже, напоминая нос, изображен знак вопроса. Непальцы считают, что глаза являются олицетворением строгого божества, взирающего на мир, а вопросительный знак — тайна для людей, населяющих этот мир. Храм Сваямбхунатх, как и многие другие храмы долины, почитается как буддистами, так и индуистами. Для каждого представителя двух великих религий востока с их ответвлениями здесь есть свой уголок. Перед взором ортодоксального буддиста при входе на каменную площадку храма предстают пять каменных, покрытых медью, скульптур будд: прошедших, настоящих и будущих. Для тибетского буддиста ламаистской секты стоят столбы с надписями на тибетском языке «О мани падме хум» («О жемчужина в лотосе»), священное заклинание, ведущее к очищению души. Здесь же, слева от лестницы, расположена золотая беседка Ваджра с барабаном, вокруг которого выбиты циклы тибетского календаря, а около них два льва — стража. Львы были пристроены «совсем недавно», в 1645 году.

Справа от лестницы колонна, так называемая Мандалам, посвященная тантрам — священным заклинаниям. Буддисты считают, что если их постоянно произносить про себя, то с их помощью можно совершать чудеса. Около колонны огромный каменный колокол, таящий якобы в себе тайну тантр. Прямо за ступой небольшое каменное здание с резными окнами. Это гостиница для паломников. Она имеет настолько невзрачный вид, что ее даже трудно назвать помещением для жилья. Мне захотелось взглянуть на множество металлических барабанов (их 108 штук), которые вставлены в особые приспособления вокруг стены, окаймляющей главную ступу. Около них размеренной поступью ходил какой-то буддийский монах и правой рукой поворачивал барабаны. В его движениях чувствовалась усталость. Он ходил вокруг ступы, по-видимому, с самого утра и, наверно, намеревался ходить так до захода солнца. Буддисты считают, что, чем больше раз скажешь «О мани падме хум», тем быстрее начнется очищение. Монах, повторяя про себя заклинание, кроме того, еще крутил барабаны с написанными на них изречениями и таким образом автоматически увеличивал количество повторений. Изредка монах отдыхал. Он подходил к вечному огню — символу высшего божества, садился и спокойно созерцал бронзовую статую богини Тары. Эта статуя имеется почти во всех храмах Непала; поставлена она для буддистов-паломников, пришедших сюда из Тибета. Тара должна всегда напоминать тибетским буддистам о том, что именно она — олицетворение непальской принцессы Брихути, — способствовала распространению этой веры в Тибете еще в VII веке нашей эры.

Но вот монах поднялся с земли и опять вернулся к своему прежнему занятию — хождению вокруг ступы. Он прошел изваяние богини Ситала — страшной богини оспы, которая принадлежит к пантеону индуистских богов, но с таким же почтением ей поклоняются и буддисты. Монах опустился на колено, моляще посмотрел некоторое время на статую богини и, видимо, удостоверившись в ее хорошем отношении к нему, медленно поднялся и подошел к спасительным барабанам. Вторая половина его «рабочего дня» началась с повторения уже не единожды пройденного им пути. Вот он поднял руку и начал крутить первый барабан, затем второй, третий… За его движениями кроме нас неотступно следили десятки глаз основных жителей храма — обезьян. Их с полным правом можно было назвать хозяевами храма, так как они делали там абсолютно все, что желала их душа, источавшая неисчерпаемую энергию. Что только они не вытворяли в святых хоромах: кувыркались, дрались, гонялись друг за другом по каменному полу, прыгали по головам божеств, отнимали у менее сильных сородичей доставшийся им лакомый кусок…

Наши знакомые вытащили из бумажного кулька плоды, и около них сразу же образовалась целая стая макак. О равноправном распределении подарков думать не приходилось, так как у обезьян свои законы Все они отличаются необыкновенной жадностью. Тем не менее, боясь получить оплеуху от вожака, они первыми не протягивали свои лапки. Чтобы растянуть удовольствие кормежки обезьян, мы разрезали плоды на мелкие кусочки. Убедившись в нашем миролюбии, обезьяны смело подбежали к нам и начали хватать зубами из рук кусочки плодов и быстро прятать их за щеки. Когда же крепко зажатый в наших руках плод обезьянам сразу схватить не удавалось, они пускали в ход свои лапы, резко били нас по рукам, а когда и этот способ не приносил желаемых результатов, то угрожающе таращили глаза и шипели. Такое поведение грозило скандалом. Обезьяна может прыгнуть на голову и исцарапать лицо или укусить за палец. Мы отдали им все принесенные фрукты. Через несколько минут, когда наши карманы оказались пустыми, обезьяны мгновенно покинули нас с полнейшим равнодушием и тотчас занялись беготней. Они кувыркались, делали немыслимые сальто и всем своим видом показывали, что представление окончено и мы можем убираться из их владений.

* * *

Мы спустились по лестнице и уже через несколько ступенек перед нами открылся вид на долину Катманду, или, как ее еще называют непальцы, Кхас Непал Чарамбхаджьянга, то есть «часть земли собственного Непала, окруженная четырьмя вершинами». Согласно древней легенде, непальская долина когда-то была большим и глубоким озером. Оно было очень красивым, и в нем обитало множество рыб и другой живности. Много миллионов лет тому назад прибыл туда Випаяшуя Будда и, сделав несколько заклинаний около принесенного с собою корня лотоса, бросил его в озеро со словами: «Когда лотос расцветет, то из него в виде огня вырастет Сваямбху», и тотчас исчез. Прошло еще несколько миллионов лет. За это время сюда приходил второй Будда, который, посмотрев на корень лотоса, безмолвно удалился. Но вот появился из-за Гималаев третий Будда по имени Манчжушри. Он разрубил горы и выпустил воду из озера. Вода в виде реки Багмати потекла в священную реку Ганг, а затем в море. Из корня лотоса вырос холм, на котором появился Сваямбху. Почитатели Сваямбху построили на вершине холма храм Сваямбхунатх с всевидящим оком в честь великого защитника долины — Манчжушри.

Долина представляла собой величественное зрелище. Мы стояли, как завороженные, и смотрели на спокойную панораму зеленых и желтых полей. Среди них выступали многочисленные храмы, обрамленные мелким бисером домишек, между которыми терялись тонко прочерченные линии дорог. Вокруг долины возвышались исполинские горы с белыми шапками снеговых вершин. Они казались сказочными джинами, вставшими в кружок поодаль друг от друга и застывшими в безмолвном молчании, а над ними раскинулся бескрайний голубой океан безоблачного неба.

Миром и спокойствием дышала долина. И хотя общая площадь ее невелика, примерно шестьсот квадратных километров, тем не менее на ней разместились три самых больших города страны и множество деревень.

Стояла осень, мягкая и лучезарная, похожая на наши августовские дни, когда природа и люди отдыхают от изнурительного сезона дождей. Многие авторы, описывая долину Катманду, сообщают о ее прекрасном здоровом климате. Конечно, после пребывания в Индии или в районе непальских тераев этот климат может показаться не только здоровым, но и курортным. Однако в сезон дождей, наступающий с середины мая по август месяц, здесь почти так же влажно, как и на юге страны. Жара от палящего солнца заставляет путника искать какое-либо укрытие, а во время дождя прятаться от низвергающихся с небес потоков воды. Но осень в долине Катманду золотая в полном смысле этого слова. Безоблачное небо, безветренно, температура воздуха плюс 25–27 градусов, сухо. И путника тянет в неведомую даль, туда, где стоят храмы и пагоды. Справа от нас, в километре от храма Сваямбхунатх, находилось здание знаменитого непальского музея, где хранились древние письмена на пальмовых листьях и пушки, стволы которых сделаны из кожи. Мы направились к этому музею.

* * *

Перед входом мы остановились, чтобы хорошенько рассмотреть внутренний двор. Слева стояло небольшое одноэтажное здание, построенное в неварском стиле, где хранились древние рукописи. Справа в глубине еще одного двора находилось главное здание музея. Пока мы покупали билеты, к нам подошел непальский полицейский и попросил оставить все свертки и фотоаппараты: в здании музея не разрешалось фотографировать, так как фотографии имеют одну особенность — их можно размножить в неограниченном количестве, а это нежелательно музею с коммерческой точки зрения.

На первом этаже главного здания, имевшем вид довольно темной террасы, на полу и столах стояли различные фигуры будд, шив и вишну. Все они, как и полагается в музее, были калеками. У каждого чего-нибудь не хватало: или руки, или ноги, или головы. Затем по небольшой лестнице мы поднялись на второй этаж, где в огромных полупустых залах с колоннами на стенах висели всевозможные образцы оружия, начиная от непальских кукри и кончая мушкетерскими шпагами и мушкетами. Больше всего было кукри, принадлежавших непальским полководцам, развешанных в затейливые ряды в виде полумесяца, солнца, треугольника. Здесь же хранилась непальская пушка, сделанная из нескольких слоев кожи. Эта пушка устанавливалась на спине слона. Из нее было произведено четыре выстрела. Поодаль стояли еще две пушки, но уже английского образца, которые были захвачены в качестве трофеев в англо-непальскую войну 1814–1816 годов. Английские войска в первые дни войны терпели поражение за поражением; эти трофеи достались непальским воинам в 1815 году, после разгрома отряда наемных войск под командованием английского капитана Сиблея.

Рядом с привычным нашему глазу оружием висели какие-то странные металлические диски. Нам объяснили, что это необычные снаряды; непальские солдаты метали их наподобие бумерангов, и, как утверждают экскурсоводы, при попадании диски могли отрубить голову. Зал напоминал скорее всего не музей, а арсенал. Пожалуй, не без основания и весь музей многие называют арсеналом, за большое количество хранящегося в нем оружия.

Между третьим и вторым этажами, в небольшой пристройке, находится отдельная комната, в которой помещается истинно музейная редкость, неведомо каким образом попавшая в долину Катманду, — почти невредимые челюсти кита. На наши удивленные вопросы о том, как эти кости попали в Непал — страну, отстоящую от ближайших морей на сотни километров, один из служащих музея ответил, что маг силой своих чар принес их из Тибета! Нам сразу стало ясно, что здесь, в музее, никто не сможет на этот вопрос дать вразумительный ответ. Тут же, в этой комнате, находится гигантский череп слона и несколько «жемчужин», будто бы найденных в голове личного слона премьера Непала из семейства Рана — Джанга Бахадура. Самих «жемчужин» я не видел. Однако служащий музея сказал, что они хранятся в особой кладовой музея. На общее обозрение администрация боится их поставить, как, впрочем, и изделия из золота, поскольку опасаются нападения бандитов.

— А охрана у нас сами видите какая, — закончил разъяснение служащий музея, явно намекая на себя и рядом стоявшего тщедушного старца.

Выйдя из комнаты, где находятся челюсти кита, мы по деревянной лестнице, напоминающей чем-то лестницу между горницей и гостиной в старинном русском доме, направились на третий этаж, где сразу же перед нами предстала галерея хорошо выполненных портретов почти всех премьеров из семейства Рана. В этом же зале под стеклами столов экспонируются древние рукописи на санскрите, непали, невари и тибетском языках, а также образцы английских и непальских орденов, монет и грамот. На стенах висят ковры и картины с изображениями охотничьих похождений когда-то могущественных махараджей Рана. Далее в глубине зала расположен уголок чучел основных видов животных, которыми богаты леса Непала. Многие из них хорошо выполнены. Однако чучела почему-то наводят скуку, и хочется поскорее выйти на свежий воздух.

Второе здание музея двухэтажное. Оно стоит напротив главного здания. В нем очень мало посетителей, и мы почти одни бродили по комнатам. В первом этаже в основном лежали всевозможные рукописи, относящиеся к XII–XIX векам и ранее, на тибетском языке и санскрите. Тут же множество скульптур различных богов и богинь. Многие из них сделаны из бронзы и восхищают посетителя своим прекрасным исполнением.

Из внутренних залов деревянная лестница ведет на второй этаж. Там по стенам висят картины, выполненные местными непальскими художниками.

* * *

Осмотрев музей, мы направились домой. Когда наша компания подошла к реке Багмати, мы увидели небольшой индуистский храм, утопавший в зелени. У входа в храм на каменной плите сидело несколько человек, чем-то напоминавших своим видом нищих у православных церквей. Я подумал, что сейчас надо будет раздавать милостыню, и уже было полез в карман за мелочью, как наша спутница — непальская девушка остановила меня и попросила снять с ног обувь — в индуистский храм входить можно только босиком. Я снял ботинки и хотел снять носки, но стоявший рядом со мной старик махнул рукой, что, видимо, означало иностранцам можно и в носках. Войдя в храм, я, как и другие, сделал намастэ и обошел кругом алтарь с изображением богов, затем бросил на них несколько Горстей недоваренного риса и красной пудры, положил около Ганеша — бога мудрости с головой слона — несколько желтых цветков и, выбирая посуше место на каменном полу храма, медленно направился к выходу, где меня ждали остальные наши товарищи.

У входа в храм был перекинут настил для перехода через реку. Не дойдя метров двадцати до другого берега, мы увидели на нем большой костер и удивились. Зачем в такую теплую погоду костер из хороших дров, которые очень дорогие в Катманду? Когда же мы подошли поближе, то я невольно содрогнулся, так неожиданно было представшее предо мной зрелище: из наваленных головешек, которые ласково лизал огонь, выглядывала слегка обуглившаяся человеческая нога. Оказалось — жгли покойника. Впоследствии его прах будет сброшен в реку, и течение реки унесет его далеко в Индию, в священную реку Ганг.

Пройдя лабиринт узких улиц, по которым с хрюканьем бегали черные поджарые маленькие свинки, мы вышли в переулок, где на длинных шестах сушилось белье и одеяние местных щеголих — сари. Сари — это кусок материи длиною около пяти метров, в который с большим искусством обворачивают свое тело непальские женщины, делая из него изящное одеяние. Рядом у колонки с водой женщины стирали белье, но довольно странным способом. Они били мокрыми рубашками по камню, изредка поливая их водой. На одной из улиц мы увидели толпу. Она окружила сидящего на обочине дороги бродячего лекаря. Перед ним стоял небольшой ящик с огромным количеством различных баночек и пузырьков со всевозможными лекарствами. Он лечил вывих руки. Больной сидел напротив него и кривился от боли. «Врач» время от времени открывал одну из бутылочек, брал на палец жидкость и смазывал ею плечо больного. Затем медленно поворачивал из стороны в сторону руку больного. Через несколько минут удивленные зеваки увидели две сияющие улыбки. Умение «врача» и терпение больного достигли желаемого результата — рука встала на место.

Пройдя переулок, мы опять вышли к площади Тундикхел и там расстались с нашими друзьями. Раскланявшись и сделав намастэ, наша группа направилась к гостинице.

* * *

В ресторане мы сели за стол, за которым уже расположилось несколько незнакомых нам индийцев. Один из них был интеллигентного вида человек, с широким открытым лицом, лет тридцати пяти. Он работал на непальском аэродроме в качестве инженера от индийской авиакомпании и, как оказалось, постоянно жил в нашей гостинице, выезжая на аэродром лишь тогда, когда прибывали в Непал самолеты его компании. Самолеты прибывали три раза в неделю, и он свободное время обычно проводил в гостинице в ожидании посетителей, с которыми можно было бы поболтать.

Узнав о том, что мы из Советского Союза, нас забросали вопросами. Когда мы рассказали, что в нашей стране по улицам не летают попугаи и не ходят слоны, все очень удивились и с гордостью объявили, что здесь мы можем насмотреться вдоволь всяких чудес. За разговорами мы не заметили, как спустились сумерки. Зажгли электрический свет, он светил вполнакала. Мы поднялись в свой номер, так же как и вся гостиница, погруженный в полутемноту. В Катманду работают две небольшие гидроэлектростанции, которые дают энергию только для освещения важнейших зданий столицы Но в зимнее время, когда реки, берущие свое начало в горах, пересыхают, эти электростанции работают вполсилы, и тогда город погружается почти в темноту.

Однако в некоторых номерах был нормальный свет, и мы пошли туда, чтобы узнать секрет этого волшебства. Оказалось, что секрет очень прост. Гости за свой счет покупают лампочку, рассчитанную на напряжение в сто десять вольт, и она ярко светит примерно до десяти часов вечера. Если посетитель гостиницы не успел в это время сменить лампочку на другую — нормального напряжения, то она перегорает и на другой день надо идти вновь за покупкой. Городские жители ложатся спать очень рано, и примерно к десяти часам вечера весь Катманду представляет собой сонное царство. Только одни часы на башне около площади Тундикхел регулярно отбивают время, их приятный мелодичный звон напоминает мотив какой-то песни.

* * *

Следующий день нашего пребывания в столице начался, как и конец предыдущего, с боя часов на башне, с шумного шмыгания босых ног по коридорам и хлопаньем дверей. Все говорило о том, что пора вылезать из-под противокомарного полога, подвешенного над кроватью, и уступить место уборщикам гостиницы, которые искали случая ворваться в комнату. Началась уборка. Вместо привычной для нас горничной в номере появились два молодых босых неварца в белых штанах и небрежно надетых навыпуск застиранных, когда-то белых рубашках. Один мел, а другой одной и той же тряпкой вытирал графины, стаканы, плинтусы, спинки кроватей, стол, умывальник и даже унитаз. Затем одним движением руки на каменный пол ванной было вылито полведра воды, несколько быстрых движений швабры по полу, и две пары голых пяток скрылись за дверью. Комната была убрана.

После завтрака мы спустились вниз, где нас уже ждал знакомый шофер Отелло. Он приехал, чтобы отвезти нас в Ситал нивас — прохладный дворец, находящийся на северной окраине города. Рассевшись в джипе так, чтобы можно было видеть по пути город, мы пересекли площадь Тундикхел, свернули направо и поехали по широкому асфальтированному шоссе в сторону королевского дворца. Вот слева от нас промелькнуло здание английского посольства, построенное в современном стиле. Далее показался каменный забор, окружавший внутренний двор с газонами, аллеями и теннисными площадками. В глубине стояла усадьба. Это личные владения мистера Бориса, как называл сам себя хозяин дома. По национальности он еврей, прекрасно говорит по-русски и является владельцем лучшей в Непале гостиницы и ресторана (с английским виски, индийскими кока-кола и пивом, непальским поросенком, зажаренным по-русски). Сам мистер Борис в этой вилле живет только в зимнее время. Летом же, когда начинается жара и сезон дождей, он, как и подобает английскому подданному, уезжает в Лондон, где проводит остальное время года, тщательно следя за прибылью, текущей в его карман из далекой горной страны.

Сразу же после виллы мистера Бориса, на этой же стороне улицы, за высокой каменной стеной, расположен дворец фельдмаршала непальской армии Кайзера Шамшера, брата бывшего премьер-министра из семейства Рана. Семидесятидвухлетний фельдмаршал был не у дел и в основном проводил время за книгами своей уникальной библиотеки, насчитывающей десятки тысяч томов.

Я впоследствии посетил его дворец с группой наших товарищей. Помню, мы проехали массивные ворота, у которых стоял часовой. Миновав аллею причудливых деревьев с красными, только что распустившимися бутонами цветов, мы остановились около главного входа во дворец. Нас встретил сам фельдмаршал. Он был одет в непальский костюм, поверх которого складно сидел европейский пиджак. На голове была непальская шапочка. Мы поздоровались. Маршал проводил нас в холл первого этажа. Прямо перед входом стоял большой стол продолговатой формы. Около стола лежала огромная шкура тигра. Стены уставлены книжными шкафами со стеклянными дверцами.

— Не хотите ли посмотреть мою основную библиотеку? — обратился к нам фельдмаршал, и его глаза заблестели не по возрасту молодым огоньком.

По широкой, покрытой ковром лестнице мы прошли мимо причудливых статуй античных героев, стоявших по ее обеим сторонам, и поднялись на второй этаж в зал, середину которого украшала мастерски выполненная фигура слона, борющегося с тремя тиграми. Затем вошли в коридор, уставленный металлическими шкафами с книгами. Открывая некоторые из шкафов, фельдмаршал нам рассказывал об их содержимом.

— Эта библиотека досталась мне от отца, тогда в ней было семнадцать тысяч томов. Сейчас же я имею около тридцати тысяч уникальных и редких книг, в основном касающихся истории Непала, Индии, Англии и других стран. Есть книги и на русском языке, — продолжал фельдмаршал, — но у меня их немного.

Я поднял голову и увидел висевший отдельно ото всех портрет Владимира Ильича Ленина.

— Это Ленин, — сказал фельдмаршал, — гениальный человек, всю свою жизнь работавший и боровшийся для блага людей.

Рядом с портретами всех представителей семейства Рана висел портрет Льва Николаевича Толстого — учителя великого мыслителя Индии — Ганди, как охарактеризовал его фельдмаршал.

— Я, как бывший военный, считаю великими людьми ваших русских полководцев Суворова и Кутузова. Суворов гениальный полководец, и он достоин высших военных похвал. А Кутузова я люблю за его тактику не давать ключей от своих городов при вынужденном отступлении и все уничтожать, чтобы ничего родного не досталось врагу. — Немного помолчав, он добавил: — Петр Первый был также великим человеком.

Было очень интересно слушать объяснения старого фельдмаршала, так же как и следить за ходом его мыслей. В его голове каким-то образом умещались все эти рассуждения о разных людях, эпохах и событиях. Но общим и главным было то, что фельдмаршал ясно понимал величие русского народа, его миролюбивую политику.

— Я, — продолжал Кайзер Шамшер, — по приглашению вашего правительства с его величеством королем Махендрой побывал в Советском Союзе. Посетил Ленинград, был в Русском музее, Эрмитаже, Третьяковке… Да, да, Третьяковка в Москве, — поправился он, — там мне очень понравилась картина «Первые шаги», где мать радуется первым шагам сына. Эта картина очень напомнила то время, когда я уходил на войну, оставляя в доме своих детей. Ваши добрые люди мне дали репродукцию этой картины, и я ее храню у себя, как память о вашей стране.

На прощание он вручил нам визитные карточки с надписью < Фельдмаршал Кайзер Шамшер Джанг Бахадур Рана, Кайзер Махал, Катманду, Непал» и, провожая нас, долго стоял на пороге и смотрел вслед уходящей машине.

* * *

Проезжая мимо дворцовой площади, мы обратили внимание на красиво разодетых гвардейцев, охранявших королевский дворец. У резных ворот, через которые был виден двор и здания в глубине его, толпились десятки людей, надеясь увидеть короля. Король Непала является для непальского народа символом освобождения. Вокруг отца нынешнего короля Махендры— Трибхувана в 1951 году объединились все демократические силы страны, смели феодально-авто-критическую олигархию Рана, фактически правившую страной более ста лет, и установили в Непале конституционную монархию.

Подъезжая к воротам дворца, наш джип быстро затормозил и дал возможность выехать со двора большой темной машине. Приветственно сложенные ладони на груди у стоявших людей говорили о том, что проехал большой сановник. Военные предложили нам немного подождать в своем джипе.

Вскоре появился помощник личного секретаря его величества — молодой человек с изысканными манерами аристократа. На каждый заданный нами вопрос он отвечал с легким наклоном головы и одарял нас блистательной улыбкой. В его сопровождении мы вошли во двор дворца, который представляет собой огромный плац с газонами, окаймленными асфальтированной дорожкой. Слева находится здание секретариата короля, а за ним личный королевский кинотеатр. Справа — высокая стена, отделяющая внутренний двор. Пройдя калитку, мы оказались в центральной части этого двора. Посредине его стояла деревянная с резьбой беседка. В этой беседке по праздникам играет оркестр. Слева от нее развалины бывшего дворца короля. Старый дворец после землетрясения 1934 года дал трещину. Со временем он стал опасен для жизни королевской фамилии. Тогда король и его свита переселились в большой двухэтажный особняк — дворец, построенный в 1954 году. На месте развалин старого дворца теперь строится новый. На строительной площадке копошились рабочие-непальцы.

Во дворец-флигель, нынешнюю резиденцию короля, нас не пригласили, так как это в основном внутренние покои, которые, как и любой дом, являются священными в Непале. Я только видел задрапированные окна флигеля и около входа смену караула дежурных гвардейцев. Смена караула проходила с особой торжественностью. Гвардейцы, безупречно одетые, как заводные солдатики, сменились и продефилировали мимо нас под звуки вальса, который исполнял духовой оркестр, маршировавший по площади. Вдруг наши гостеприимные хозяева начали проявлять беспокойство. Они засуетились и время от времени оборачивались на маленькую автомашину, медленно приближавшуюся к нам. Когда же машина поравнялась с нами, все люди, находившиеся во дворе, склонились в глубоком поклоне. Я успел заметить, что за рулем сидела миловидная женщина. Оказалось, что это ее величество королева Непала; она училась водить машину. Мы направились к главным воротам и вскоре распрощались с нашими сопровождающими.

* * *

По дороге к загородному дворцу Ситал нивас Отелло обратил наше внимание на большую лужайку. Здесь когда-то было английское посольство, сказал он. В то время Непалом правило семейство Рана, и английское посольство было центром всей политической жизни страны. Около здания английских резидентов размещались два полка гуркхов, а рядом помещался арсенал. В 1834 году в него попала молния, восемьдесят тонн пороха, находившиеся там, взорвались, и здание было разнесено вдребезги. Сейчас на его месте построено индийское посольство и почта. Это единственная почта в Непале, через которую можно послать письмо в любую часть света.

Миновав индийское посольство, мы проехали по узкой улице вдоль каменного забора дворца одного из вельмож, проскочили мимо гостиницы, около которой стояла группа американских туристов, и начали подниматься в гору. Навстречу нашей машине стало попадаться все больше и больше пешеходов. Каждый из них нес на себе какую-нибудь поклажу. Вот женщина с ребенком на руках при виде нашей машины отошла в сторону и остановилась на краю обочины дороги. Она босиком. На ней широкая цветная юбка и легкая жилетка. На голове косынка, поверх которой на лбу широкий плетеный ремень. Этим ремнем придерживается большая вязанка дров за ее спиной. Рядом с ней стоит девочка лет двенадцати, на ее голове такой же ремень, а за спиной тоже маленькая вязанка дров. Они прошли, вероятно, немало километров, направляясь на базар, где смогут за рупию продать эти дрова. Немного поодаль на обочине остановилась группа мужчин. Они переносили дрова в огромных корзинах. При отдыхе корзины подпирали палками, которые во время ходьбы они держали в руках.

* * *

Вскоре мы оказались у ворот Ситал ниваса. Въехав в ворота и обогнув большой фонтан, находившийся посредине широкого двора, наш джип остановился около входа в главное здание.

Дворец очень красив. Построен он в европейском стиле. Внутренняя же планировка его напоминает большой неварский дом. На первом и втором этажах длинные коридоры. По одну сторону коридора расположены комнаты, по другую — открытая веранда, выходящая во внутренний двор. Здание в плане имеет вид квадрата с большим внутренним дворцом-садом. Дворец превращен в гостиницу для лиц, приезжающих по приглашению непальского правительства, в частности для иностранных государственных деятелей. Советская правительственная делегация, побывавшая в Непале в 1959 году, останавливалась именно в этом дворце. В Ситал нивасе имеется небольшая, но очень хорошая библиотека. В ней хранятся редкие книги, которые в основном относятся к истории Англии и Непала.

Из Ситал ниваса мы направились в знаменитый храм индуистов Пашупатинатх, расположенный в восьми километрах к северо-востоку от столицы.

Наш кортеж, состоящий из трех джипов, вновь проехал весь город, миновал неварские деревушки Навасагар, Нандигау и Девапатан, из глиняных домов которых с громким криком выбегали ребятишки и, махая нам ручонками, скрывались в огромных клубах пыли.

Через несколько минут машины остановились около ворот Пашупатинатха и сразу же были окружены толпою местных жителей. Нам стали предлагать фрукты, воду, какие-то фигурки богов. Решив подождать с покупками, мы направились к каменному мосту через священную реку Багмати, который соединяет две части храма. Фактически это не храм, а целый ансамбль храмов — сотен различных статуй богов, ступ и часовен. У западных золотых ворот находится золотой храм, у южных — серебряный храм, у восточных — медный храм и у северных — железный храм.

Так как мы подъехали с западной стороны, то оказались около золотого храма. Сразу же слева от нас на правом берегу реки Багмати виднелось целое нагромождение зданий, в которых живут паломники. Ближе к нам высился двухъярусный золотой купол храма — главное храмовое сооружение Пашупатинатх. В него не разрешается входить иноверцам, к которым принадлежали и мы. Внутри золотого храма, как нам рассказали наши непальские друзья, стоит каменное изваяние бога Шивы. Напротив храма находится статуя лежащей коровы. Местные жители утверждают, что она сделана из золота. Эта корова олицетворяет уважение всемогущему Шиве, перед которым даже священная корова падает ниц.

В храм Пашупатинатх приходят на поклонение индуисты как Непала, так и Индии. Каждый год ранней весной в день праздника шивара три тысячи людей из разных мест Непала, Индии и даже Цейлона приходят в этот храм для того, чтобы почтить великого бога Шиву и омыть свое тело в священной реке Багмати. В этот день улицы Катманду и других городов долины до отказа заполнены народом. Везде шумно и весело. В честь бога Шивы с площади Тундикхел дается орудийный салют. Интересно отметить, что меккой индуизма является город Бенарес, стоящий на реке Ганге в северо-восточной части Индии. В Бенарес стекаются на поклонение все индуисты мира. Ходят туда и непальцы. У них там даже есть свой храм, который выделяется среди других резным изящным орнаментом. Но многие жители Бенареса раз в год отправляются далеко в горы Непала в храм Пашупатинатх, так как этот храм по значению считается вторым после Бенареса для всех почитателей Шивы.

Об индуистском всесильном боге Шиве в Индии сложена масса легенд. Но непальская легенда отлична от них. В этой легенде говорится, что когда-то, в очень давние времена, на нашей планете не было ни капли воды. Была одна только голая земля. Сын короля по имени Бхагиратх всю свою жизнь посвятил богу Шиве. Он молился так усердно, что Шива проникся к нему уважением и в образе отшельника с длинными волосами до плеч спустился с небес к Бхагиратху. Шива тогда сказал королевичу: «Я очень доволен тобою. Если хочешь, спроси у меня бхардан» (то есть желание, которое могут выполнить только боги).

Бхагиратх упал ниц перед Шивой и сказал: «О мудрый Шива, мы страдаем от отсутствия на земле воды, дай нам воду, она нужна всем людям».

Шиве понравилось, что Бхагиратх заботится о всех людях, и он ответил: «Татхасту!» (Да будет так!).

К тому времени одна из трех жен Шивы, Сатья-батти, умерла, и у него осталась самая его любимая жена Парвати и жена Ганга — богиня воды. О существовании Гаити не знали люди, так как Шива держал ее в тайне, и она находилась всегда при нем, в его голове в виде длинной пряди волос. Узнав об обещании Шивы, богиня Ганга обратилась к принцу: «Как я могу спуститься на землю с высоты небес? Столб воды пробьет землю насквозь и уйдет вглубь, а вы останетесь без воды. Разве ты сможешь сдержать меня?» — спросила Ганга.

Бхагиратх не мог ей на это ничего ответить. Он опять молча стал молиться Шиве. Вновь в образе отшельника перед Бхагиратхом явился Шива. Бхагиратх рассказал ему о своей печали.

И тогда Шива пошел в Гималаи. Он сел на вершину горы Кайлас и приказал Ганге спуститься со своей головы. Ганга хлынула потоком с головы Шивы на Гималайские горы, а с гор потекла на равнины, образуя за ними моря и океаны. С этих пор, сидящий в Гималаях Шива, удерживает в пучке волос жену Гангу, тайную свою возлюбленную. Ее никто никогда не видел, а только ежедневно ощущают в виде воды. Вот почему всякая вода для шиваитов является священной Гангой, и они поклоняются ей. Особенно священной является река Багмати, которая впадает в Ганг и берет свое начало в Гималайских горах, где располагается великий бог Шива. Для нас эта легенда — образец народного творчества, но для верующих шиваитов, да и для всех последователей индуизма — это целый ритуал обязательного поклонения воде, священной в любом виде. Но вода течет, и люди находятся в движении— они пересекают реки и горные потоки и, следовательно, ступают ногой в воду. А ноги грязные и греховные. Но ведь нельзя, не замочив ног, пересечь реку. Поэтому в обряд перехода реки у индуистов введены как бы извиняющие мотивы. Перед тем как вступить ногой в воду, индуист берет несколько пригоршней воды в рот, говоря этим, что вода нам нужна для пищи, потом несколько капель льет себе на голову, в знак того, что вода украшает нас, а затем делает намастэ.

В храме Пашупатинатх около нас гурьбой бегали мальчишки и, перебивая друг друга, задорно кричали намастэ, а многие из них даже протягивали свои ручонки для рукопожатия. Некоторые ради развлечения просили милостыню, блестя озорно глазами, кричали бакшиш (милостыня, вознаграждение за услуги), а если кто-либо из нас делал попытки дать им что-либо, они с громким смехом разбегались по сторонам. Когда мы, миновав золотой храм, направились к каменному мосту через реку Багмати, то нам преградил дорогу огромный бык зебу с горбом на спине. Мы от неожиданности остановились. Мальчишки смело бросились на него, и бык уступил нам дорогу. Но этим наше знакомство с быком в храме Пашупатинатх не окончилось. Бык все время преследовал нас по пятам, громко ревя, и порою, когда мы уже считали, что скрылись от назойливого знакомца, появлялся неожиданно с другой стороны и опять принимался за свое. Однако на мосту он все же оставил нас в покое, и мы успели разглядеть каменные площадки на берегу реки Багмати, предназначенные для похорон. Слева от нас, за золотым храмом, на правом берегу реки лежали широкие, видимо из мрамора, резные плиты, на которых сжигали тела умерших из королевской семьи. Справа находились также плиты, но без украшений. На них сжигались трупы простых людей. До обряда сожжения оставалось что-то около часа, так как сожжение происходит на закате, и мы решили сначала осмотреть храм, а затем на обратном пути понаблюдать церемонию.

Мы прошли каменный мост, разогнав целую свору обезьян, и стали подниматься по склону горного массива Чауришанкер, на котором расположена вторая часть храма Пашупатинатх. Слева, напротив золотого храма, виднелась двухэтажная постройка. На первом этаже ее в глубине открытой ниши находилось изображение Шивы, а над ним, на втором этаже, целый ряд закрытых дверей — из досок, удивительно напоминавших сараи-голубятни в пригородах Москвы. Вдруг одна из таких дверей открылась, и на пороге второго этажа прямо над нами появился смуглый старик. Глаза его блестели каким-то странным блеском. Заплетенные в бесчисленное количество мелких косичек волосы длинными змейками обвивали упитанное тело и даже достигали ног. Старик улыбнулся, и мы увидели крепкий ряд белых зубов. На вид ему было лет шестьдесят. Он тут же вознес руки к небу и начал декламировать какой-то гимн на санскрите. Но увидев наши удивленные лица, старик заговорил по-английски, и, хотя это был ломаный английский язык, я все же понял, что он всю эту комедию играет специально для нас. На мой вопрос, кто он и сколько ему лет, старик ответил, что является сыном солнца и ему столько же лет, сколько и солнцу. Затем он начал рассказывать о прелестях жизни в своей голубятне, о том, как много счастья ему приносит образ жизни отшельника, живущего рядом с таким удивительным храмом. Разговор был настолько необычен, что скорей всего напоминал беседу врача с умалишенным. Отшельники привыкли к чудачеству, которым они привлекают толпу паломников. Многие из них нервнобольные. Со странным чувством я и мои друзья покинули «святую обитель».

Мы поднялись на гору, усыпанную ступами и часовнями. В лабиринте часовен нам бросилась в глаза одна ступа, стоявшая отдельно от всех. Мы направились к ней. Но неожиданно путь нам преградил все тот же бык. Он рычал, как лев. У него был такой грозный вид, что казалось, сейчас начнется что-то страшное и только древние часовни окажутся свидетелями кровавой трагедии. Но бык был, видимо, так же подвержен шизофрении, как и «сын солнца». Он остановился около одного из нас, проревел ему прямо в лицо и тут же кинулся к другому. Так он проделал почти с каждым. Охота идти к ступе пропала. Появилось желание быстрей убежать из этих мест, хотя где-то в глубине души оставалось чувство неудовлетворенности тем, что нам не удалось посмотреть все, что было на горе. Нашу растерянность предупредил сопровождавший нас непальский чиновник. Он заявил, что дальше для неиндуистов вход воспрещен — там расположен парк, куда могут входить только приверженцы индуистской религии. Нам ничего не оставалось сделать, как повернуть назад. Мы прибавили шагу, так как очень хотелось увидеть своими глазами обряд сожжения умершего.

* * *

Когда мы спустились с горы на мост, то все почти было уже готово для начала обряда. Мы остановились на мосту рядом с английским туристом. Тот с кинокамерой в руках внимательно следил за всем происходящим на берегу реки.

На каменной плите, на самом краю берега реки Багмати, стояли легкие бамбуковые носилки, если только так можно назвать две палки, переплетенные между собой веревками. На этих носилках лежал труп старика. Несколько человек довольно быстро снимали с него одежду, оставив только белый саван. Затем сын умершего, юноша лет шестнадцати-семнадцати, по указанию священника разделся донага и, оставив одежду на берегу, полез в воду. Река в зимнее время, как и все реки Непала, была неглубокой, и юноше пришлось нагибаться, чтобы зачерпнуть воду. Он смочил голову и вылез на берег. К нему подошел парикмахер и начал бритвой в виде сапожного ножа сбривать волосы с головы, оставив только маленький хохолок на макушке — знак принадлежности к индуизму. Потом обрил брови, бороду и усы. Юноша очень сильно замерз, так как к вечеру обычно бывает прохладно. Он дрожал, как осиновый лист, и лязг зубов был слышен даже нам, хотя мы и стояли довольно далеко от процессии. После этого юноша вторично полез в воду, дрожа еще больше от холода и страха. Он вымыл, конечно без мыла, обритую голову, брови и лицо, смочил плечи и руки, затем несколько раз окунулся и мокрый вылез на берег, где сел на корточки, наблюдая за похоронной процедурой. И хотя к этому моменту юноша был уже давно подготовлен, он все же испуганно смотрел по сторонам, ожидая очередных указаний брахмана[4].

По индуистским законам человек не должен умирать в своем доме, так как «его дух останется в нем и будет вечно жить, как привидение». Умирающего выносят еще живого во двор дома, а если идет дождь, то на закрытую веранду и кладут на войлок — рари. Иногда безнадежно больного человека выносят на берег реки Багмати и кладут на каменные плиты под навес — арджегхат. Диагноз о безнадежности больного ставит зачастую местный знахарь, так как до сих пор в стране очень мало врачей. Под арджегхатом больной лежит и ждет своей смерти. Родные за ним ухаживают и круглосуточно дежурят, усиленно кормят, поят и выполняют все его желания и капризы. Бывает иногда так, что больной выздоравливает, и, к радости всей семьи, его несут обратно в дом.

После обливания трупа речной водой ему на грудь положили чжаннапатрику, нечто вроде нашего свидетельства о рождении, в котором астрологи по звездам и планетам определяют имя, год и день рождения человека, а вместе с ним и синдур — маленькую баночку, представляющую собой самую дорогую вещь для замужней женщины. Синдур — это символ верности и семейного счастья. Когда в Непале девушка выходит замуж, жених преподносит невесте вместо обручального кольца синдур, наполненный до краев красной краской, и собственноручно замазывает этой краской пробор на голове невесты. С этого момента она становится его женой. В дальнейшем она уже сама ежедневно накладывает себе краску и сама покупает ее. Но на протяжении всей супружеской жизни эта баночка, которую ей в момент свадьбы подарил муж, хранится с особой бережностью. На дне ее всегда должно остаться немного той краски, которую она получила от своего избранника в день свадьбы.

Вслед за синдуром на грудь покойного положили разломанный чура — неснимаемый любимый браслет жены, и потэ — бусы с золотым брелком — украшение замужней женщины, которое дарит ей муж. Кстати, сейчас эти бусы из-за боязни нападения разбойников носят только во время непальского женского праздника, называемого тиз (тидж). Все эти вещи были положены на грудь умершего мужской рукой, так как женщина, будь это даже жена или мать, не имеет права присутствовать при похоронах.

Но я отвлекся. Вернемся опять к храму Пашупатинатх и к юноше, у которого умер отец.

Наступил заключительный момент похорон. Носилки с трупом подняли, обнесли пять раз вокруг большого штабеля сухих дров и положили на них. Сын поднялся, все еще дрожа от холода, зачерпнул в пригоршню речной воды и вылил ее в рот покойного. Затем вложил туда же кусок чего-то съестного вместе с горящим угольком и обвернул лоб покойника каким-то манускриптом. В это время босоногие мальчишки принесли солому и сухие, аккуратно наструганные палочки, разожгли их и стали передавать сидевшим около покойника людям. Те брали лучины в руки и закладывали их под штабель дров. Сухие дрова разгорелись дружно, и яркие языки пламени скрыли белый саван покойника. В наступившей тишине было слышно только потрескивание горящих дров. И вдруг тишину разорвал вопль. Осиротевший сын, закрыв лицо руками, громко плакал у страшного костра. Его хрупкое тело, посиневшее от холода, содрогалось от рыданий. Чтобы как-то успокоить и согреть юношу, люди разожгли рядом небольшой костер и усадили его поближе к огню. Затем все закурили. Мы сочли это время самым удобным для ухода, сошли с моста и направились к своим машинам.

* * *

Наше тяжелое настроение несколько рассеялось, когда мы неожиданно остановились около буддийского храма Бодханатх, примерно в шести километрах на восток от Катманду. Этот храм не менее знаменит, чем храм Сваямбхунатх. Главными почитателями храма являются северные буддисты, то есть тибетские ламаисты. Они толпами, не зная усталости, ходили вокруг храма, вращая рукой священные барабаны с надписью «О мани падме хум».

Храм Бодханатх уже своим названием говорит о том, что он построен в честь Будды и очень напоминает Сваямбхунатх. Он представляет собой огромную полусферу. Создатели его придали куполу храма тоже подобие человеческого лица с двумя «всевидящими» глазами и знаком вопроса вместо носа. Согласно легенде, храм был построен знаменитым индийским императором Ашокой еще за триста лет до нашей эры. Храм Бодханатх включает двухэтажное здание, бывшее когда-то буддийским университетом, так называемым вихара. Рядом с ним были дома мирян, где жили мастеровые, изготовлявшие замечательные изделия из серебра. Сейчас в помещении вихары нечто вроде постоялого двора для паломников-буддистов, посещающих храм, и небольшая школа. Нам удалось поговорить с настоятелем этой школы, пожилым сухощавым человеком с доброжелательной улыбкой. У нас с ним сразу завязалась непринужденная беседа. Настоятель сообщил, что храм, как и школа, содержится на приношения прихожан. Однако этих средств не хватает, так как паломники приходят издалека и по дороге успевают растратить основную часть своих сбережений. Поэтому храм находится в таком жалком состоянии, заключил настоятель.

Мы раскланялись с ним и подошли к группе мальчишек, которые уже успели привыкнуть к европейским туристам и с жаром предлагали нам так называемые тибетские монеты, до которых очень жадны посетители запада. Мальчишки не знали, что в Тибете никогда не было своих монет и что до XVIII века там ходила непальская монета неварских королей династии Малла, а после XVIII века — китайская валюта, специально отчеканенная для Тибета.

ГЛАВА ВТОРАЯ

НА ПОДСТУПАХ К ДЖУНГЛЯМ

Начало темнеть, и мы отправились в обратный путь, домой, в Катманду. На следующий день нам предстояло вылететь в Биратнагар. Рано утром мы уже были на аэродроме Гаучар, где стоял в ожидании нас небольшой двухмоторный самолет «Дакота». Снами летели несколько жителей столицы: монах, солдат гуркх, отбывший свой отпуск и теперь направлявшийся в Индию, и маленькая неварская девочка лет десяти, опеку над которой еще до взлета самолета взяла на себя миловидная стюардесса. Пока мы наслаждались прохладой, спустившейся с гор, и слушали последние напутствия наших товарищей, в самолет загружался багаж. Он оказался несколько странным: небольшие бамбуковые корзины, из которых гордо выглядывали длинные шеи гусей, куры, утки, а также связки бананов, мандарины, зеленый лук, зонтики, термосы и масса свернутых постелей. Мы недоумевали, зачем везти на самолете то, что можно купить на месте, а главное — к чему нужны постели. Как выяснилось после, удивлялись мы зря. Не захватив с собой постельные принадлежности, путнику в Непале придется ночевать на голом полу. Даже в богатых домах не всегда есть лишний матрац.

Самолет «Дакота», на котором мы летели, чем-то напоминал знаменитую «Антилопу гну» Остапа Бендера. Я даже видел дверцы, прикрученные проволокой. Все остальное, как и в других самолетах этого типа. Маленькие жесткие кресла, в два ряда с каждой стороны, в ногах гуляет ветер. Стюардесса в аквамариновом сари с тикой на лбу сидела на ящике в хвосте самолета. Мне досталось последнее кресло рядом со стюардессой, и мы разговорились. Эта милая девушка окончила в Индии пансион для детей, отцы которых были англичанами, а матери индианками. Девушка свободно говорила на английском, французском, хинди, пенджаби, урду, непальском и других языках. Замужество стюардессы ведет к автоматическому увольнению ее с работы. Поэтому девушки-стюардессы, работая в авиакомпании, копят деньги для приданого и по завершении срока договора обычно выходят замуж.

Девушка охотно рассказывала о себе и даже показала мне фотографии своих подружек стюардесс.

— Они красивее, чем я, — простодушно признала она, — если хотите, я могу вас с ними познакомить.

Глаза ее смотрели искренне и немного грустно. Наверно, кто-то из ее подруг стюардесс также показывает ее фотографию пассажирам — потенциальным женихам, где-то в воздушных просторах Индии или Непала.

Не прошло и часа после отправления самолета из Катманду, как мы уже подлетали к городу Бират-нагару.

Мягкий толчок колес о землю, и мы у аэровокзала. Открываем дверцу, и сразу в глаза ударяет яркий свет солнца.

* * *

Нашу группу встречал чиновник непальского правительства господин Шрештха, среднего роста неварец, с необыкновенно красивым лицом, полностью соответствовавшим его имени. Шрештха означает лучший. Забрав багаж и уложив его в джип, мы двинулись в путь. Проехав по ровному, без покрытия, полю аэродрома, свернули налево и помчались с огромной скоростью по ухабам проселочной дороги, оставляя за собой пылевую завесу. Шофер объяснил нам, что такая скорость на проселочной дороге необходима для того, чтобы убежать от пыли. Шоферу и господину Шрештха это удалось. Они вышли чистыми и опрятными, так как они сидели на переднем сиденье. Мы же, выйдя из машины, с трудом узнали друг друга. Все было настолько серым, что казалось, нас пропустили через трубу, заполненную сухим цементом. Пыль была везде, даже в сомкнутых листах блокнота, находившегося в кармане. Шрештха игриво улыбался и даже отпустил очередную шутку, сказав, что мы похожи на мышей, которых полно в доме для приезжих. Здесь он был несколько неточен, так как такого дома в Биратнагаре вообще не существует. Для нас арендовали двухэтажное здание водного департамента, из которого временно выселили служащих.

Когда мы поднялись в верхние комнаты водного департамента, то увидели только пустые кровати и ничего более. Пока многочисленная прислуга бегала с ведрами в поисках воды для мытья полов, мы расположились в креслах гостиной и слушали рассказы Шрештхи о непальских джунглях. В комнате было прохладно, хотя на улице ярко светило солнце и стояла сильная жара. Шрештха говорил, что в Биратнагаре в это время еще не жарко.

— Вот подождите, увидите, в июне будет более пятидесяти градусов, — успокоил он нас, — вот тогда начнется.

Биратнагар, по словам нашего собеседника, изобилует змеями.

— Кобр можно встретить даже в сапогах, если оставить их на ночь под кроватью. Они забираются в рукава пиджаков, пальто и даже рубашек. Поэтому я хочу вас попросить, — продолжал с улыбкой Шрештха, — чтобы вы каждый раз утром, перед тем как надеть сапоги или рубашку, прощупали их, нет ли там кобры. Учтите, — шепотом добавил он, — кобра никогда первая не нападет. Но если ее тронуть, когда она спит, она опасней скорпиона. Обязательно ужалит, и тогда только одно спасение — кукри!

Он вытащил торчащий за поясом у стоявшего рядом высокого неварца кукри и сделал им резкое движение, означавшее, что он молниеносно отрубил себе руку.

Неварец внимательно слушал господина Шрештху и кивал головой, приговаривая «ес, саб», «ес, саб». При этом он изображал кобру, подняв кверху руку, затем, быстро расширив ладонь и шевеля пальцами, медленными рывками приближал ее к нам. Делал он это так образно, что становилось жутко в темноватой комнате, а Шрештха продолжал:

— Вообще-то руку можно и не рубить. Если есть под рукой кукри, надо быстро вырезать кусок тела с местом укуса, затем туго перевязать это место веревкой с обеих сторон, чтобы не было притока крови, и лить часа три воду на рану, пока она совершенно не будет чистой. Затем надо лежать два дня, и если не уйдешь в нирвану, то вскоре выздоровеешь.

— А если кобра укусит в голову — то как здесь быть? — спросил кто-то из нас.

Господин Шрештха, не долго думая, ответил:

— Здесь легче всего: туго перевязываешь веревкой шею, чтобы не было притока крови к голове, и после этого можешь спокойно лежать на кушетке. Укус кобры больше не опасен!

Мы дружно расхохотались.

* * *

— Кобра, конечно, страшная змея, продолжал Шрештха, но здесь, в районе Биратнагара, самое страшное животное — тигр. Несколько дней тому назад вечером по садику нашего дома ходил тигр. Правда, у нас говорят, что если у дома появляется тигр, то жди гостей жданных и желанных и угощай их как следует. Шрештха сделал театральный жест, как бы приглашая к столу, в этот момент открылась дверь, и в дом вбежала целая ватага босых мальчишек-служек в новых, длинных, до колен, рубахах, с гладко прилизанными волосами. Они застелили стол скатертью, причем по тому, как они это сделали, было видно, что скатерть они видят впервые. Шмыгая носами, толкая друг друга, они стали вносить тарелки, ложки, стаканы и разную снедь. За ними с огромной миской шел китаец — владелец единственного в Биратнагаре ресторана. Миску водрузили посредине стола, и нас пригласили сесть на расставленные стулья и табуретки. Ван, так звали китайца, с ловкостью фокусника откуда-то достал маленькие бутылочки, щелкнул языком и блаженно закрыл глаза. Это, видимо, означало, что нас собираются угостить каким-то чудесным напитком.

Когда мы кончали обед, Ван положил на стол счет. Сумма была огромной, что-то около сорока индийских рупий с каждого человека. В нем было записано все, даже новые рубашки, в которые приодели молодых босоногих слуг, взятых с улицы для лучшего сервиса. Между трактирщиком и Шрештхой завязался спор. В конце концов Шрештхе, чтобы излишне не тревожить нас, пришлось уступить. Ушел довольный своей сделкой Ван, а вместе с ним и его многочисленные слуги. Я стоял у окна и смотрел, как нагружали грязную посуду и баки на тележку рикши, затем поверх всей поклажи взгромоздился владелец ресторана, и рикша тронулся в путь. За ним бежали мальчишки, путаясь в длинных рубахах.

Нас развели по комнатам. Я занял койку у окна, выходящего на крестьянский двор, открыл наружную ставню и выглянул в окно. Прямо передо мной на небольшом клочке поля за сохой, запряженной волом, шел крестьянин. Вол без особого усилия тащил за собой соху, деревянный лемех которой на два-три сантиметра вгрызался в сухую пыльную землю. Крестьянин изредка ловил вола за хвост, которым тот отгонял мух, и дергал его, как веревку, погоняя усталого вола.

В это время в комнату вошел Шрештха и заявил, что хочет сходить в город за покупками, и если мы не против, то он с радостью покажет нам город. Предложение было принято, и вскоре мы уже шли вдоль асфальтированного шоссе, к центру города.

Шоссе очень узкое. По обеим его сторонам расположены небольшие особняки. Центром города служит главная торговая улица, начинающаяся от бензоколонки. Там можно купить разнообразные вещи индийского или английского происхождения, а также фрукты, которые доставляются сюда из окрестных селений. Мы подошли к бензоколонке, принадлежащей компании «Шелл». Навстречу нам выбежал высокий молодой человек с улыбкой на красных от частого жевания листьев бетеля губах и, узнав, что мы из Советского Союза, пригласил нас к себе на чашку чая. Мы хотели было отказаться, но Шрештха шепнул, что это влиятельный человек в городе, и дальнейшая судьба нашей работы в этом районе во многом будет зависеть от отношения к нам этого человека.

Нас ввели в маленькую комнатку, обставленную баками с бензином, и принесли по чашке крепко заваренного чая. Из смежной комнаты вышел старик — отец жены хозяина бензоколонки, сделал намастэ и грузно уселся в бамбуковое кресло напротив нас. Вначале мы себя чувствовали стесненно, но затем понемногу освоились. Старик на хорошем английском языке стал рассказывать нам о своем зяте, о дочке, о том, как они живут. Я поинтересовался городом и тем, как возникло его название. Старик охотно ответил:

— Я живу здесь более шестидесяти лет. Две тысячи лет тому назад на этом месте, где сейчас город, была столица раджи Бирата. Вот почему город называется Биратнагар (нагар — город). Как-то раджа ушел на охоту, а в это время на столицу напали войска соседнего княжества, разграбили город и увели весь скот, пасшийся на пастбищах вокруг Биратнагара. С тех пор то место, где был взят скот, получило название Хараинча, что означает «силой взятый».

У Бирата был на службе музыкант и стрелок из лука — Арджуна, учитель царевича, который хранил свой лучший лук и запас стрел в южной части леса около Биратнагара в дупле разбитого молнией дерева. Это дерево он называл Джогбани, что означало «все в целостности и сохранности». Когда же царевич и Арджуна узнали о нападении южных пришельцев на стада коров в Хараинча, они собрали войско, взяли спрятанные в Джогбани лук и стрелы, раздали их народу и смело пошли на врага. В нескольких километрах от Хараинча завязался бой, который закончился полной победой царя Бирата.

Вот история возникновения нашего города и его пригорода Джогбани, — закончил свой рассказ старик.

По существу его рассказ был вольным изложением одного из эпизодов великого индийского эпоса «Махабхарата», в котором рассказывается в форме легенд об истории индийских народов. Каждый пересказывает ее в своем варианте.

В Джогбани теперь сосредоточены джутовые фабрики, сахарный завод и несколько мастерских. В самом же Биратнагаре предприятий нет, если не считать маленькой деревообделочной фабрики, где вручную обрабатывают древесину сала и делают из нее столы и стулья с высокой, длиною в метр, спинкой.

* * *

Попрощавшись с гостеприимным хозяином, вышли на улицу. Совсем рядом был базар. Люди сидели на тротуарах, проезжей части, на открытых верандах соседних домов. Они о чем-то спорили, торговались. Кругом стоял шум и гам. Базар немного напоминал наши толкучки военного времени. Сквозь толпу, размахивая палкой, пробивался возница со своей повозкой на двух колесах, запряженной парой волов. Волы тащили повозку с трудом, она была завалена тяжелыми мешками. Навстречу двигалась такая же повозка с пустыми бочками, увязанными веревкой. Пока возницы были заняты тем, что упрашивали посетителей базара уступить дорогу, волы, уткнувшись головами друг в друга, воспользовались неожиданным отдыхом. Наконец освободив кое-как дорогу, начали разводить быков в стороны. В ход были пущены палки и намотанные на руки бычьи хвосты. Зеваки, жуя листья бетеля, отпускали в сторону возниц различные остроты и советовали им, как лучше разъехаться. Сзади неимоверно гудел джип, в котором сидело какое-то начальство. По неписаным законам Непала машина пользуется правом первенства: залезай в кювет, переворачивай арбу, но дай проехать машине.

Наконец повозки разъехались. Джип прорвался вперед, оставив за собой огромные клубы базарной пыли. Зеваки отряхнулись от пыли и подошли к толпе, кормившей обезьяну лангура. Люди бросали всякую снедь сидевшей на крыше огромной, сухопарой, как язвенник, зеленовато-серой обезьяне с длинными лапами и еще более длинным хвостом. Мандариновые корки, кусок банана, папайя и другие фрукты летели на крышу. Все это обезьяна ловила на лету и отправляла в рот, в защечные мешки. Изредка она старательно приглаживала жидкую челку, которая лезла ей в глаза. Пока мы пробирались к лотку, заваленному фруктами, нас тянули к себе за рукав купцы и мелкие торговцы. Одни предлагали купить цепочки, другие — фонари, третьи — игральные карты. Но нам было некогда, нужно было помочь Шрештхе. Довольный оптовой закупкой фруктов, хозяин лавки вынес огромные, покрытые бумагой, корзины, навалил их на тележку откуда-то появившегося рикши, и мы отправились в обратный путь. Но «господам» нельзя возвращаться с рынка пешком — это плохой тон. Пришлось стоять еще несколько минут и ждать прихода наших джипов. Вскоре машины подкатили, мы сели и поехали обратно, в водный департамент.

Так закончился первый день нашего знакомства с Биратнагаром.

* * *

На следующее утро из Катманду должен был прилететь непальский чиновник, специально прикрепленный к нашей группе. Мы поехали встречать его на аэродром. Когда мы вылезали из машин, по трапу уже спускались пассажиры. Господин Шрештха подошел к среднего роста сухощавому непальцу. Они молча приветствовали друг друга, сложив руки на груди, и затем, о чем-то говоря между собой, размахивая руками, приблизились к нам.

— Познакомьтесь — это господин Барма, ваш друг и опекун, спортсмен, охотник и музыкант, чиновник правительства 2-го класса, — представил нам господин Шрештха молодого непальца.

Мы опять расселись в джипах и тронулись в обратный путь. По дороге господин Барма, подшучивая, обращался к нам и расспрашивал в присутствии господина Шрештхи, как он заботился о нас, довольны ли мы им, не обижал ли он нас. Весь этот разговор неоднократно прерывался остротами и шутками со стороны Шрештхи. Дружный хохот, раздававшийся из машины, заставлял прохожих оборачиваться в нашу сторону. С каждым километром пути мы проникались уважением к господину Барме и начали понимать, что с этим человеком мы не пропадем в джунглях, в которые на днях собираемся отправиться на долгие месяцы. Приехав в водный департамент, господин Барма тут же заявил, что этот дом для нас не подходит и что нам требуется другое помещение для жилья. Затем он сказал, что мы должны представиться губернатору Биратнагара.

— Подождите минутку, я переоденусь, и мы поедем в резиденцию к губернатору, — с этими словами он ушел в отдельную комнату и через несколько минут перед нами явился совершенно другой человек. Господин Барма был одет в непальский костюм. Поверх белых, обтягивающих ноги штанов свободно до колен спускалась рубашка с двумя разрезами по бокам. На рубашку был надет короткий пиджак серого цвета, на голове маленькая черная непальская шапочка. Мы нарядились в парадные костюмы, и кортеж из трех джипов тронулся в путь. Миновав уже знакомую нам бензоколонку, мы проехали базар, где покупали накануне фрукты. Затем свернули направо и выехали к узкой дороге, мощенной красным битым кирпичом. И вдруг мы словно попали в жерло камнедробилки. Все кругом дребезжало. Нас кидало друг на друга. Челюсти тряслись. Мы не в состоянии были произнести ни слова, и это несмотря на то, что машина двигалась с черепашьей скоростью. Чтобы кое-как уберечь себя, пришлось ехать в полусогнутом положении, стоя на пальцах ног. Я хотел даже было попросить господина Барму остановить машину, чтобы остаток пути проследовать пешком. Но, на наше счастье, эта дорога кончилась, и мы выехали на проселочную дорогу. Господин Барма повернулся в нашу сторону и сказал:

— Ну как, почувствовали, что такое кирпич? Я нарочно повез вас по этой улице, чтобы вы поняли, почему она называется «Улицей бесплодия». Проехав по ней один раз, наверно, уже никакая женщина не сможет родить. Народ точно дает названия, — засмеялся господин Барма.

Вскоре мы миновали ворота, у которых стояли двое полицейских, и въехали во двор, спугнув изящного маленького в красных пятнах олененка. Джип остановился около подъезда. Когда мы подошли к ступенькам здания, навстречу нам вышел сам губернатор, высокий, молодой, лет тридцати, человек. Он пожал руки и пригласил к себе в зал приемов. Беседа была недолгой, но полезной. Губернатор обещал нам оказывать всяческую помощь и даже выделить для охраны полицейских. Мы поблагодарили его за теплые слова и обещанную помощь и пригласили к себе в новый дом на приближавшееся празднование годовщины Великой Октябрьской революции. Губернатор любезно принял наше приглашение. На этом наш официальный визит окончился.

* * *

Наш джип миновал водный департамент и помчался по асфальтированной дороге на юг от Биратнагара. Мы переглянулись и спросили господина Барму, куда мы едем. Барма с гордостью ответил:

— Это означает, что вы теперь живете в другом доме, который я снял для вас в Джогбани, туда я вас и везу. Все вопросы прошу задавать на месте! — рассмеявшись, скомандовал он.

Минут через пятнадцать мы остановились около нашей новой резиденции — уютного домика с садом, окаймленного каменной изгородью.

Пока Барма закупал продукты через купцов-посредников, мы имели возможность осмотреть Джогбани, являющийся, по существу, пограничным городом, разделенным на две части-индийскую и непальскую. Непальская часть города — фабричный район.

Улицы в этом фабричном районе вымощены булыжником, а сам он чем-то напоминает наши дореволюционные заводские окраины.

Первым крупным промышленным предприятием, которое мы посетили, была спичечная фабрика «Текка». Попасть на фабрику не представляло особого труда, так как совладелец ее (он же бухгалтер) оказался старым приятелем Бармы. Хозяин фабрики любезно согласился ознакомить нас с предприятием. Здание фабрики длинное, одноэтажное. Процесс изготовления спичек начинается с распиловки бревен на кругляши определенной длины. Затем старая английская машина образца 1901 года снимает с них тонкие пластинки, а стоящие рядом рабочие тут же сортируют их. После этого пластинки поступают на другую машину, и здесь уже они превращаются в спички. Молодые женщины-работницы с туго затянутыми на голове пучками волос и в легких сари сортируют и складывают готовые спички в коробки. Коробки складываются в пачки, которые тут же на полу упаковываются вручную в бумагу худыми и усталыми упаковщиками, работающими с быстротою машины. Интересно отметить, что упаковщик пачек является самым высокооплачиваемым рабочим. Он иногда получает более ста непальских рупий в месяц. Это самая высокая заработная плата рабочего на фабрике. В среднем простой рабочий получает по две рупии в день, то есть шестьдесят рупий в месяц. Выходной день, как и во всем Непале, — суббота. Всего на фабрике занято триста рабочих. Общая производительность фабрики тысяча шестьсот ящиков, в каждом ящике тысяча четыреста спичечных коробок, Спички фабрики «Текка» расходятся по всему Непалу. Часть их идет на внешний рынок — в пограничные с Непалом районы Индии. Фабрика часто работает с перебоями. Причина — отсутствие сбыта товаров, в этом мы убедились сами. Рядом со спичечным цехом находится склад, доверху заваленный спичками. Много ящиков стояло даже на улице, благо что до сезона дождей далеко.

Побывали мы и на двух других, по непальским масштабам, крупных предприятиях — джутовой фабрике и сахарном заводе.

На джутовой фабрике в период полной загрузки работает более трех тысяч рабочих, то есть примерно одна шестая часть всего рабочего класса страны. Хозяином ее являются индийские промышленники. Основной владелец фабрики — индийский промышленник Рана Кришна Чанарья. Он почти никогда не бывает на предприятии и в основном живет в Калькутте. Вместо него всеми делами ведают его друзья совладельцы, почти все — индийцы. При найме на работу предпочтение отдается не непальцам, а индийцам: семьдесят пять процентов рабочих — индийцы. Джут покупается у местных крестьян как в Непале, так и в Индии. По фабрике нас водил один из директоров, непалец по национальности.

Мы вошли в прессовочный цех. Пресс-машина сжимала джут. Затем другая машина завязывала его в тюки.

Кроме прессовочного цеха на фабрике работают цехи по выработке джутовой пряжи, по производству рогожи и цех по изготовлению джутовых мешков. В них установлены очень старые машины английского и голландского производства. Джутовые мешки в основном идут не на внутренний рынок, а в Индию и Сингапур. Иногда выполняются заказы и для европейских стран. Фабрика ежедневно выпускает сорок четыре тюка джутовых мешков. В каждом тюке по пятьсот мешков.

На джутовой фабрике работают рабочие двух категорий: по контракту — это в основном рабочие индийского происхождения, и просто по найму. Рабочие по контракту заняты на более высокооплачиваемой работе, как, например, сшивании мешков из рогожи: за это они получают по сорок индийских рупий в неделю, то есть в два раза больше, чем остальные рабочие фабрики. Самая низкая оплата у рабочих, занятых упаковкой мешков, — они получают двенадцать-шестнадцать индийских рупий в неделю, и все в основном являются непальцами. На фабрике есть уголок отдыха, где можно почитать газеты и журналы, в том числе и советский журнал «Совьет бхуми» (Советская земля) на непальском языке. Особенно большой интерес к Советскому Союзу заметен среди среднего технического персонала. Они много читают о нашей стране и живо интересуются ее внутренней жизнью и успехами. Меня на фабрике буквально забросали самыми разнообразными вопросами — от жилищных условий до полетов в космос.

Я спросил директора джутовой фабрики, есть ли у рабочих своя профсоюзная организация. Он сделал вид, что не расслышал моего вопроса, и тут же перевел разговор на тему о бытовых условиях рабочих. Он сказал, что у них рабочие пользуются большими правами, чем на других предприятиях. Так, например, рабочим фабрики ежегодно предоставляется месячный отпуск, но без оплаты. Кроме того, на фабрике существует так называемая неделя медицины (оплаченный отпуск на восстановление здоровья), а в случае производственной травмы рабочий имеет право на пятнадцать оплачиваемых дней в год. Затем мы осмотрели рабочие бараки. Это были темные, без всяких удобств помещения, где рабочим предоставляют койку за полрупии в неделю. Низкооплачиваемым дается небольшая скидка.

При фабрике существует так называемая детская площадка. Она представляет собой неказистый вид. На земле, за перегородкой, копошилось около десятка неумытых малышей, за которыми смотрела одна няня. Няня сидела на стуле и что-то вязала, а детишки были заняты только тем, что отгоняли от себя тучу больших зеленых мух, старавшихся сесть к ним на головы и под грязные носы.

На фабрике, по словам директора, имеются два врача, которые в рабочее время лечат бесплатно всех рабочих и даже бесплатно дают им необходимые лекарства. В том, какие это врачи, я вскоре убедился, когда увидел одного из них в гостях у Бармы.

Барма поранил себе ногу, и его лечил местный врач. Барме прикладывали какие-то травы, мази и примочки, а он, сжав зубы, сидел и ждал, когда кончится эта процедура. Забегая вперед, скажу, что Барма даже через год хромал на эту же ногу, так как рана не заживала.

В Джогбани есть еще одна джутовая фабрика, принадлежащая непальцу, вернее, семейству непальцев: отцу и двум его сыновьям. В основном всеми делами фабрики заправляет младший сын — застенчивый с виду молодой человек лет двадцати двух. Молодой фабрикант провел нас по предприятию.

В огромных кучах джута копошились женщины. Они выбирали лучшие серебристые волокна и складывали их отдельно. Это была сортировка джута, который затем прессуется в четырехсотфунтовые тюки и отправляется за границу. Фабрика никаких изделий из джута не производит. Здесь производится только скупка джута у крестьян, сортировка его и прессование в тюки. На полученные доходы молодой фабрикант строит на территории своей фабрики сахарный завод.

Надо сказать, что в Джогбани имеется действующий сахарный завод, принадлежащий правительству.

Раньше в районе Джогбани и Биратнагара никто из крестьян не выращивал сахарный тростник. Поэтому фабрика имела свои плантации тростника в пятьсот-шестьсот акров. Естественно, этого тростника не хватало, и фабрика часто простаивала. Потом удалось материально заинтересовать местных крестьян культивировать тростник. Его выращивают теперь в десяти-пятнадцати километрах от города на крестьянских полях. Крестьяне привозят тростник в город на повозках.

Биратнагарский сахарный завод небольшой. На нем работает четыреста рабочих. Он перерабатывает в сутки около 250 тонн сахарного тростника, тростник здесь содержит около двенадцати с половиной процентов сахара, фабрика же получает только десять процентов чистого сахара, а остальное идет в отходы, которые сжигаются.

Фабрика вырабатывает мелкий сахарный песок, так как крупный песок ни в Непале, ни в Индии не пользуется спросом. Сахар идет только на внутренний непальский рынок и частью в близлежащие пограничные районы Индии, поэтому на сахар и сахарный тростник цены стабильные. Этого нельзя сказать о цене на джут — она полностью зависит от конъюнктуры мирового рынка.

* * *

Весело болтая, мы подошли к нашему дому. Неподалеку от него стояла толпа. Громко переговариваясь между собой, люди что-то ковыряли длинными шестами в канаве. Я подошел поближе и увидел большую кобру, прижатую к обочине дороги. «Гоман сарпа», — кричали мальчишки и в страхе прятались за подолами сари своих матерей.

Теперь я вынужден был поверить, что в районе Биратнагара действительно водятся кобры, и их следует остерегаться. За день я так устал, что не стал смотреть, чем закончится борьба с коброй, и пошел домой спать.

Как только я коснулся головой подушки, мне уже не могли помешать ни тонкое жужжание зеленых мошек над самым ухом, ни сиплое сопение жестяного насоса, из которого наш рабочий Пурна Бахадур поливал мошкару противомоскитной жидкостью. Сквозь эти звуки, словно из глубин Вселенной, до меня доносились голоса мальчишек: «Гоман сарпа, гоман сарпа»… и я заснул.

* * *

Когда я проснулся, солнце, пробившись через листву, весело разрисовало стену блуждающими узорами. Утренняя свежесть и листва за окном создавали впечатление, будто я на даче под Москвой. Я поднялся с топчана и решил прогуляться по утренним улицам. Прошлепав босыми ногами по полу, усыпанному подохшей от вчерашнего флита (так назывался насос с противомоскитной жидкостью) мошкарой, я вышел во двор, заглянув по пути на кухню, где спали вповалку несколько человек, тесно прижавшись друг к другу, и только хотел повернуть за угол, как меня схватил за руку господин Барма.

— Вы куда? — спросил он, — сегодня у нас напряженный день, мы поедем в местечко Итари, а до завтрака я вам преподнесу сюрприз. Будите всех и тогда покажу!

Я влетел в дом, громко крикнув «подъем», но оказалось, что все встали раньше меня и уже давно на лужайке за домом рассматривают «сюрприз» господина Бармы — огромного слона с сидящим на его голове погонщиком. Господин Барма стоял довольный и, как старый специалист по слонам, что-то говорил погонщику. Тот улыбнулся и направил слона за дом. Барма, сделав театральный жест, попросил меня спрятать в любом месте двора металлическую монету достоинством в одну рупию. Я вырыл ямку, положил в нее рупию и засыпал ее. Барма хлопнул в ладоши, и из-за угла медленно выплыла огромная туша слона. Он сильно сопел, обнюхивал хоботом землю и наконец подошел к тому месту, где я зарыл монету. Тут он дунул с такой силой, что все вокруг стало серым, и, бережно ухватив кончиками хобота рупию, отдал ее погонщику, который сделал нам намастэ в знак благодарности.

После этого Барма махнул слону рукой, и он пошел на улицу.

— Куда? — взглядом спросил я господина Барму.

— В джунгли! — ответил Барма. На слоне надо идти целый день, чтобы добраться до нашего первого лагеря. А мы за это время съездим в Итари, Дхаран-Вазар, Чатру и на реку Коси. Подсос! — крикнул Барма, и из-за дома выбежал шофер джипа-такси.

— Откуда такое название? Ведь это по-русски? — спросил я.

— Наверно, по-русски, — засмеялся Барма, — когда вы ехали от губернатора, машина остановилась, и кто-то из вас сказал «подсос». Мне это слово понравилось, и я прозвал так шофера. Смотрите, ему тоже понравилось, откликается, — весело произнес он.

К нашему отъезду все было готово: полные баки бензина, купленные у колонки фирмы «Шелл», и еще пара канистр на всякий случай. Мы нарядились по-походному. Надели спецодежду и кожаные сапоги. Вскоре сев в открытый джип, мы тронулись в путь. Вдруг на ходу, уже на повороте, при выезде из двора, за джип уцепился какой-то мальчуган лет десяти и повис на перекладине. Этот босой мальчуган оказался не любителем приключений, а помощником шофера.

В Непале каждый шофер имеет помощника, который неотступно следует за своим хозяином-шофером. Он выполняет всю черную работу, а также бегает за папиросами и приносит воду своему шефу.

Вначале мы поехали в Итари, маленький поселок примерно в 30 километрах на север от Биратнагара. Дорога все время шла по асфальтированному шоссе. Эта дорога идет вплоть до гор, до местечка Дхаран-Базар, где расположен английский вербовочный пункт по набору непальских солдат в английскую колониальную армию. Собственно это и явилось основной причиной строительства в 1958 году дороги Дхаран-Вазар — Джогбани. Иначе бы ее здесь не было. И хотя эту дорогу построили англичане, плата с нее взимается в непальскую казну с каждого проезжающего. В двух километрах от Биратнагара у деревни Гограха раскинулась небольшая рощица. Около нее останавливаются все машины, и шофер каждой из них направляется к маленькой конторе, где с него берется плата за проезд. От Биратнагара до Итари с машины взимается три непальские рупии; до Дхаран-Вазара — 45 километров — двенадцать рупий. Это очень большие деньги для среднего непальца. Часто можно видеть, как возницы жарко спорят с налоговыми чиновниками, не желая платить так много.

Вдоль шоссе протянулись каналы шириной в несколько метров. Местные крестьяне, выращивающие джут для биратнагарской фабрики, сваливают его в эти каналы, где он вымачивается перед отправкой на фабрику для дальнейшей обработки.

На протяжении всего пути нам встречались стоявшие по пояс в воде крестьяне и ловкими заученными движениями сдирали кожуру со стеблей джута, а затем виток за витком наматывали себе на руку волокна.

Работа эта очень тяжелая и изнурительная. В основном ею заняты молодые мужчины, но часто встречаются и женщины, и даже дети. Под палящими лучами солнца, по пояс в черной от ила воде они трудятся до шести часов в день; этого многие не выдерживают, так как около девяноста процентов крестьян, обрабатывающих джут, больны ревматизмом и малярией.

В каналах нередко появляются кобры. Укус кобры обычно ведет к смерти, так как за помощью к врачу крестьянин не в состоянии обратиться. От укуса делают шестнадцать уколов, по десяти рупий каждый. А это большинству населения не по карману.

За канавами простираются рисовые поля. Во время нашей поездки поля были уже убраны и лишь кое-где виднелись метелки рисовой соломы, на которых грелись змеи. Этим пользовались огромные цапли. То и дело нам на глаза попадались большие белые птицы, державшие в клювах извивающихся змей. Иногда на возвышенных местах стояли грифы, неподвижные, словно чучела. Грифы собираются только в местах, где есть падаль. На этот раз метрах в ста от дороги, около полуобглоданного трупа коровы, сидели облезлые бродячие собаки, рядом расхаживали вороны и недалеко от них в мрачной неподвижности застыла стая грифов, ждущая своей очереди.

Подъезжая к Итари, мы пересекли мост через речку Бурия и остановились. Барма решил сделать перекур. Я вылез из машины и пошел к реке, где на песчаной отмели спокойно лежало стадо черных буйволов. У каждого из них в носу пропущена веревка. На буйволах сидели белые цапли. Такое обычное в этих местах содружество вполне понятно: животные довольны тем, что цапли поедают мух и клещей и поэтому не прогоняют птиц со своих плешивых спин.

Перекур закончен. Мы проехали деревню Итари и направились дальше, к Дхаран-Базару. Вскоре ландшафт изменился. Асфальтированная дорога прорезала дремучий лес. В его чаще темно и даже прохладно. Кроны высоких деревьев не пропускают лучей солнца.

Наша машина зачихала и остановилась. Пока шофер возился с мотором, мы вышли из машины. Я остановился около раскидистого дерева с причудливыми корнями и стал разглядывать куст с маленькими ярко-красными цветами. Внезапно раздался крик. Это закричал Барма. Мы бросились к нему. Он стоял на обочине дороги и указывал пальцем в траву. Вглядевшись, мы увидели черную головку зеленоватой змеи с желтыми полосами у глаз. Змея на двадцать-тридцать сантиметров поднялась над травой и не спускала своего взгляда с Бармы, а тот мелкими шажками отступал от змеи.

— Уране сарпа, уране сарпа…

Это была не менее опасная, чем кобра, знаменитая в лесах тераев змея стрелка. Говорят, что змея называется так за свое тонкое длиною в метр подвижное тело, напоминающее стрелку. Утверждают, что она передвигается прыжками, которые достигают нескольких метров. Очень часто змея располагается на ветвях деревьев и с них нападает на людей. Летом укус ее считается смертельным, от него нет спасения. Даже уколы не помогают, и человек вскоре умирает в страшных мучениях.

Однако встреча со стрелкой обошлась для нас благополучно. Но не успели мы успокоиться, как рядом с машиной услышали шум. Несколько хвостатых серых обезьян лангуров, сидевших на земле и следивших за нами, словно по команде прыгнули на деревья и повисли на хвостах и на лапах. У многих из них в защечных мешках были припасены камушки. Господин Барма засмеялся и сказал:

— Теперь пора удирать, сейчас они нам дадут жару.

И действительно, не успели мы сесть в машину, как в нее с деревьев полетел град камней. Многие обезьяны бросали камни с помощью хвоста, используя его, как пращу. Причем удары были очень сильными и точными. К счастью, шофер дал полный ход. Машина быстро помчалась вперед.

* * *

Кончился лес, показались бараки английского лагеря, обнесенного колючей проволокой. Лагерь находится не в самом городе Дхаран-Базаре, а неподалеку от него.

Лагерь занимает довольно большую территорию, там расположены бараки новобранцев, небольшие уютные коттеджи английских офицеров и членов их семей и госпиталь. Новобранцев набирают из жителей гор. Главным условием при поступлении в английскую колониальную армию является хорошее здоровье. Однако англичане занимаются не только вербовкой наемников. Офицеры и унтер-офицеры английской армии, служащие в этом лагере, хорошо знают непальский разговорный язык, и все они ведут пропагандистскую работу среди населения.

Ежегодно несколько сот человек проходят через этот лагерь. Вначале новобранцы подвергаются тщательному медицинскому обследованию. После месячного карантина и одновременно элементарного обучения воинской дисциплине принятые в армию новобранцы вывозятся в Индию, а затем в Малайю, где они проходят основной курс обучения. Я разговаривал со старослужащими и с молодыми солдатами, которые прибывали в отпуск в родные края. Один молодой солдат рассказывал мне о своей службе, как о достойном деле, и даже с гордостью заявил, что после окончания срока контракта он будет получать пенсию, которой хватит ему и его семье на жизнь. На вопрос, принимал ли он участие в боях, солдат ответил, что еще нет, он служит у английского офицера денщиком!

Но большая часть непальцев понимает всю позорность набора их земляков в чужую армию, и все чаще и чаще слышатся голоса о ликвидации английских лагерей по вербовке гуркхов.

Дхаран-Базар — небольшой городишко, у подножия первой гряды Гималаев, так называемого Сиваликского хребта. В нем одна-единственная проезжая улица, мощенная красным кирпичом и упирающаяся в гору. По ее сторонам расположены двухэтажные здания местных жителей. В первых этажах магазины, на вторых — жилые помещения, как обычно во всех городах Непала. Посредине городка — базарная площадь, где можно купить кокосовые орехи, мандарины, серебряные и золотые изделия местных кустарей. Здесь можно встретить и темнокожих жителей, и с желтоватым оттенком кожи широкоскулых обитателей гор. Особенно среди них выделяются женщины. Все они празднично разодеты в длинные темные юбки, цветные жилетки и обязательно с золотой кнопкой или колечком в одной ноздре. Видимо, золото в этих краях водится, так как золотые изделия местных кустарей сравнительно недорогие. В Дхаран-Базаре есть небольшой бензиновый движок, который обеспечивает электрическим освещением жилые дома и улицы города.

Из Дхаран-Базара мы взяли путь на Чатру, небольшое местечко на реке Коси, расположенное в десяти километрах на восток от Дхаран-Базара. Мы проехали мимо небольшого здания с огромным бамбуковым шестом, на конце которого развевался красный флаг. Это был штаб коммунистов, победивших на выборах в муниципалитет. Из девяти мест в муниципалитете Дхаран-Базара шесть заняли коммунисты, два — независимые и одно место досталось правящей в то время партии «непальский конгресс». Право голоса имели все мужчины и женщины, достигшие двадцати двух лет, независимо от вероисповедания, касты и имущественного положения.

На многих деревьях были приклеены отпечатанные, а кое-где от руки нарисованные плакаты с эмблемами партии: серп и три початка кукурузы — эмблема коммунистов, развесистое дерево — партия «непальский конгресс», слон — независимые.

— Этот вроде меня, — указал на слона беспартийный роялист господин Барма, — хоть Независим и одинок, но зато силен.

Наша машина обгоняла местных жителей, направлявшихся в Чатру на праздник полной луны. Среди них было много женщин с детьми. Встречались йоги. Они шли совершенно налегке. Их одежда представляла собой набедренную повязку, состоявшую из кусочка простой веревки, перевязанной вокруг талии, а на ней был намотан кусок тряпки, которая проходила между ног и тонкой тесемкой привязывалась сзади к этой же веревке. В руке йог держал медный кувшин или кувшин из высушенной тыквы и иногда маленький колокольчик. Все тело йога было усыпано пеплом, а волосы, кроме того, еще смазаны каким-то жиром и представляли собой комок шерсти, как на грязном черном пуделе. У некоторых в руке была длинная палка. Палку все непальцы держат странным образом, как-то прижав к груди, так что конец ее торчит в воздухе, постоянно задевая деревья.

Женщины шли группами по десять-двенадцать человек. Они были одеты в сари из хлопчатобумажной ткани. У многих на руках сидели дети, а за спиной висела различная утварь. Детей они иногда перебрасывали из стороны в сторону, сажая их то на одно плечо, то на другое лицом к голове. И так женщины шли до самой Чатры почти без отдыха. Один из йогов, серый от пепла с надписью на лбу «Рам», поднял руку. Мы затормозили. Дрожа от холода, он подошел к нашей машине и попросил подвезти его до конца леса. Но так, добавил он, чтобы люди не видели.

* * *

Вскоре мы подъехали к Чатре, маленькому населенному пункту в горах на берегу реки Коси. Чатра знаменита индуистским храмом, находящимся от нее в пяти километрах в горах, куда стекаются исповедующие индуизм жители не только Непала, но и Индии. Я видел одного йога, который пришел в храм даже из индийского города Мадраса.

Наш джип, перевалив через холм, выехал в ложбину и остановился. Дальше не было пути. Мы вышли из машины, поднялись на холм, и перед нами открылась величественная панорама реки Коси.

Насколько хватал взгляд, расстилалась бурная река, в отдельных местах в нее вклинивались песчаные косы. На противоположной стороне поднимались горы, сплошь покрытые густым лесом. Кое-где быстрое течение несло какие-то серые кружочки, временами уходящие в воду и вновь появляющиеся на поверхности. Этими кружочками оказались черепахи. Водятся здесь и крокодилы.

Река Коси знаменита и тем, что в ней живут дельфины, самые настоящие пресноводные дельфины с длинной мордой и, как утверждают знатоки, слепые. Причем каким-то чудом они уживаются с крокодилами. Река Коси почти ежегодно меняет свое русло и постепенно двигается на запад. Строителям дамбы на Коси, которая воздвигается с помощью Индии недалеко от индо-непальской границы, эта река задает массу трудных проблем. А если прибавить к этому ее летние разливы после муссонных дождей, затопляющие многие километры крестьянских полей, ее зыбучие пески, а также плавающие острова, то нетрудно себе представить, сколько трудностей доставляет река гидростроителям.

Мимо двигалась процессия людей, которая изредка останавливалась для того, чтобы осмотреть нас — странных людей, одетых в необычную черную форму. Многие из них, указывая на нас пальцами, говорили: «Хинду?» — что означало: «Разве эти люди индуисты?» — и сами отвечали, что конечно нет.

Мы подошли к берегу реки, на котором сидело несколько человек в ожидании лодки. Я спросил их, есть ли здесь крокодилы.

— Сколько угодно, — ответили мне, — они даже нападают на плавающих в воде людей, особенно если перевернется лодка где-нибудь у середины реки.

Начало вечереть, мы спустились с горы и направились по узкой тропинке к своим машинам. Около огромного дерева мое внимание привлекла лохматая голова человека, обмазанного пеплом. Я подошел поближе и увидел сидевшего на корточках в яме голого йога, копавшего ногтями рук каменистую породу. Йог горстями вынимал землю, складывал ее около себя и вновь начинал скрести землю ногтями.

Так мы стояли минут пять и смотрели на этого странного человека. Зачем он роет яму, в которой сидит? Неужели готовит себе ночлег в лесу, когда все здравомыслящие люди уже расположились около домов жителей Чатры, разводят костры и в лес ходят только для того, чтобы набрать хворосту.

Но вот йог закончил свою работу и медленно встал, потряс правой ногой и, улыбнувшись нам, на ломаном английском языке сказал:

— Приходите ко мне завтра. Сегодня я не мог сделать то, что намечал. Уж очень твердая порода. Чуть даже не поломал ногти. Обычно я вырываю яму себе до шеи, но сейчас вырыл только до пояса! Завтра, завтра!

— А зачем вы ее роете? — не утерпел я и спросил йога.

— О, это очень важно. Я выполняю ежедневное упражнение по укреплению ногтей, — с достоинством ответил йог и показал мне свои руки.

Руки йога были в струпьях, все поры забиты грязью и даже не было видно ногтей, настолько они слились воедино по цвету с пальцами. Смеяться такому методу маникюра было в присутствии йога просто неудобно, но и стоять с удивленной физиономией и глазеть на его черные руки было также стыдно. Стыдно за йога, за его бесполезный труд, за темноту подобных ему людей. Единственный выход из нашего положения — скорей идти к своим машинам и ехать домой, в Биратнагар.

* * *

Обратная дорога заняла меньше времени. Мы быстро мчались по асфальту, изредка переезжая переползавших шоссе змей. Вдруг перед нами возникла толпа. Люди размахивали руками и что-то говорили полицейскому, стоявшему около темного предмета.

К нашему удивлению, мы узнали, что толпа собралась для того, чтобы помочь полицейскому вершить правосудие. На шоссе лежал труп теленка, обложенного рисовой соломой. Теленка сбила какая-то машина.

За убийство коровы виновные подвергаются очень жестоким наказаниям, которые граничат по своей строгости с карой за убийство человека.

Впоследствии я узнал, что корову сбила машина, уехавшая на территорию Индии. Эту машину искали три дня. Труп начал разлагаться, и, несмотря на это, около него было назначено круглосуточное дежурство полицейских, которые отгоняли шакалов и грифов, зарившихся на падаль.

В Джогбани мы приехали уже, когда спустились сумерки, и из леса возвращались в городские сады огромные стаи летучих мышей.

Я знал о существовании в Непале летучих лис. Это самый вредный вид летучих мышей. Прилетая осенью с юга, из Индии, они не только поедают созревшие фрукты и бананы в садах, но и таскают цыплят, кур, индеек. Бывают случаи, когда они нападают даже на молодняк скота.

Размах крыльев этих животных достигает метра. Они летят зловеще тихо, кажется, что над головой появилась стая мифических гарпий, от которых нет спасения.

Самка летучей лисы родит одного слепого детеныша, который присасывается к соску своей матери и в таком виде сидит у нее на брюхе в течение пяти-шести недель. Детеныш часто при сильном вздохе отрывается от соска и падает на землю. Его мать, стремглав, бросается к нему, подставляет сосок, и они опять вместе поднимаются в воздух. Однако такая забота матери о своем детеныше продолжается недолго. Детеныш подрастает, и мать уже не может легко таскать его на себе или укрыть крыльями, когда они повисают вниз головой где-либо на дереве во время дневной спячки.

Когда великовозрастный тунеядец-детеныш отрывается от соска самки, раздается радостный крик летучей лисы. Это означает, что самка стала свободной от непосильной ноши.

— Многие жители Непала боятся этих животных и считают встречу с ними плохим предзнаменованием, — сообщил нам Барма. — Но вы ночью будете спать спокойно, — заметил он, — губернатор выделил для вашей охраны полицейских.

Мы вошли в дом, привели себя в порядок и стали ждать куда-то запропавшего Барму, так как на столе уже стоял ужин. Неожиданно открылась дверь, и в комнате появился человек в меховой тужурке, теплых шерстяных брюках, на ногах шерстяные носки и башмаки на толстых подошвах, на голове меховая шапка с опущенными ушами, а на руках белые меховые пер-натки. Нам показалось, что это кто-нибудь из членов альпинистской экспедиции по восхождению на Джомолунгму, видимо, решил засвидетельствовать свое почтение и прибыл к нам в гости. Мы поднялись из-за стола, готовясь приветствовать гостя…

Но им оказался… господин Барма. Он зябко поежился и сказал, что на улице ужасный холод (было что-то около 16 градусов тепла), и он поэтому был вынужден потеплее одеться.

— На дворе сейчас масса дью (роса), в которой сидит малярия, — добавил Барма, — вот почему я пришел в такой шапке! Роса очень опасна, так как, если она попадет на голову, человек заболевает малярией. Дью злая только вечером, когда спускаются сумерки. Поэтому без головного убора ходить вечером нельзя.

Мы разошлись по своим комнатам и стали готовиться к ночлегу.

Стояла прекрасная лунная ночь. На небе ни облачка. Только кое-где отдаленный лай собак и изредка завывание шакалов нарушали тишину Джогбани.

Неожиданно под нашим окном раздалась громкая песня. Пел мужчина под тихий аккомпанемент барабана. Как только замолкал его голос, начинал громко солировать барабан. И так продолжалось всю ночь. Я уснул лишь под утро и проснулся с больной головой. Мне все время мерещился заунывный голос и барабанный бой.

Я вышел на веранду, в которую выходили окна нашей комнаты, и увидел на ней двух спящих полицейских. Рядом с ними лежал перевернутый барабан.

Так вот в чем дело! Оказывается, наши стражники всю ночь вселяли друг в друга бодрость, отгоняя барабанным боем и пением от себя и одновременно от нас сон. И я вспомнил слова Бармы «с полицией нам будет спокойней».

* * *

Днем мы готовились к маленькому банкету в честь праздника годовщины Великой Октябрьской революции.

В качестве гостей мы ожидали губернатора Биратнагара, братьев тогдашнего премьер-министра Б. П. Коирала, которые постоянно живут в Биратнагаре, в том числе одного из бывших премьер-министров Непала М. П. Коирала, и других гостей. Разумеется, что с ними мы еще не были знакомы. Их знал только Барма. Уже к вечеру, когда все было готово и мы ожидали приезда первых гостей, за окнами нашего дома появился джип. Мы выскочили с веранды и направились к машине. Из нее вышел средних лет мужчина, безукоризненно одетый, и с приветливой улыбкой поспешил к нам навстречу. Крепкие рукопожатия, слова привета и благодарности… Мужчина вошел на веранду, немного смущаясь оказанным горячим приемом, но тем не менее сразу, видимо, желая завязать беседу, заговорил о непальских ножах — кукри, нейлоновых рубашках, японских детских игрушках и вообще о всяких вещах бытового характера. Желая поддержать разговор, мы также стали хвалить кукри и нейлоновые рубашки. Тогда наш гость вытащил записную книжку и, по-деловому усевшись на край стула, начал что-то писать.

В это время на улице послышались сигналы автомашин. Часть из нас пошла встречать вновь прибывших гостей, а кое-кто остался на веранде занимать первого гостя.

Из подъехавшей машины вышли братья Коирала и несколько других непальских гостей. Они отрекомендовались и, извинившись за то, что губернатор не смог прибыть к нам, передали его наилучшие пожелания и поздравления с праздником.

Увидев прибывших, наш первый гость торопливо вскочил со стула, подхватил свои блокноты и, не говоря ни слова, стремглав бросился к выходу. Через несколько секунд его машина, взревев мотором, скрылась в клубах пыли.

Мы все были в недоумении, но затем дружно расхохотались, когда узнали, что к нам в качестве первого гостя прибыл коммивояжер индиец по продаже кукри, рубашек и детских игрушек. Он, оказывается, проезжая на машине по Джогбани, увидел европейцев и решил попытать у нас счастья.

Этот случай помог быстро создать непринужденную обстановку, и мы уселись за столы, как давние знакомые. После тоста нашего руководителя из-за стола поднялся бывший премьер-министр Непала Матрика Прасад Коирала, пожилой человек с умным лицом, знающий более десяти иностранных языков и являющийся одним из лучших ораторов страны. М. П. Коирала, произнося тост, сказал, что очень рад присутствовать в такой торжественный день в гостях у советских людей, приехавших оказать его стране искреннюю помощь. Но ведь это и вполне понятно, продолжал он, мы с вами ведь очень похожи. Посмотрите на наши лица, у вас такие же носы, как и у нас — людей гор. Ваши слова и произношение напоминают непальское. Вы произносите «намастэ» так, что трудно отличить вас от непальцев.

Мы дружно чокнулись и выпили по нескольку глотков вина. Однако я заметил, что никто из гостей не притрагивается к пище и что они с опаской смотрят на наши советские консервы, стоявшие на праздничном столе. Но вот ко мне обратился непальский инженер, работавший на реке Коси, и как-то издалека начал расспрашивать о способе изготовления у нас консервов. Я заметил, что все непальские гости с вниманием слушают наш разговор. И вдруг меня осенила мысль — наши гости, видимо, лишь потому интересуются способом приготовления консервов, что боятся, как бы они не оказались говяжьими. Ведь говяжье мясо непальцы не употребляют в пищу, и его употребление считается самым страшным грехом.

На наше счастье, у нас ничего не было с собой говяжьего. Сухая колбаса тоже была свиной.

Узнав об этом, гости приняли самое активное участие в освобождении стола от снеди. Все с аппетитом принялись за еду.

— А это ваши конфеты? А это ваше печенье? — раздавались то и дело вопросы.

Больше всего нашим гостям понравились конфеты «Мишка».

Но вот отодвинуты столы, и наша веранда уже превращена в импровизированную сцену. Вошли несколько человек, в руках которых были барабаны и «гармония», как называл Барма инструмент, чем-то напоминавший аккордеон. Этот музыкальный инструмент во время игры кладется на пол, и музыкант правой рукой перебирает клавиши, а левой разводит мехи.

Вначале нам показали музыкальное соревнование барабана и гармонии. Один музыкант начинает, за ним вступает другой, все время принаравливаясь к мелодии первого, темп музыки ежеминутно убыстряется. Выигрывает тот, кто, если он был ведущим, сумел сохранить свое ведущее «я» в мелодии, или ведомый, если он навязал свою мелодию ведущему.

Не шевельнувшись, мы с напряженным вниманием следили за бегавшими по клавишам пальцами музыканта. Мелодия сама по себе не представляла из себя того, что принято понимать у нас под этим словом. Основанием здесь был ритм.

Затем наступил черед танцев. На середину веранды вышло около десяти девочек в цветных широких юбках и кофточках, на голове у них были венки из живых цветов. Это были ученицы женской школы Биратнагара.

Раздался звук барабана, и девочки поплыли в медленном танце. Их гибкие тела плавно извивались из стороны в сторону, а поднятые кверху тонкие руки совершали причудливые круги, изображая сбор плодов с высоких деревьев. Но вот они застыли на месте, и веранда наполнилась звуками барабана и гармонии. Девочки резко опустили руки, наклонились вперед и начали передвигаться быстрыми перебежками. Затем они запели. Нежные, высокие голоса девочек рассказывали зрителям о том, как они рады быть вместе на уборке урожая.

Непринужденная беседа и интересный концерт так увлекли нас, что мы не заметили, как стрелки часов перевалили за полночь. Настало время расставаться.

Наши гости вышли на лужайку и начали разъезжаться по домам.

— Сэнкю! Дханябад! — доносилось из каждой машины, которые вскоре скрылись во тьме ласковой непальской ночи.

Мы же, взволнованные, вернулись в свой дом.

А в это время на Красной площади в Москве начинался парад советских войск. Праздник Октября мысленно мы встречали вместе со всем советским народом, хотя и находились за несколько тысяч километров от родины.

* * *

Наступило утро. И вот мы опять в машинах мчимся по знакомым улицам Биратнагара навстречу джунглям.

Нашей экспедиции предстоит пройти четыреста с лишним километров по тераям и горам Южного Непала, чтобы выяснить возможность строительства дороги между западными и восточными районами страны.

Экспедиция разбита на четыре партии. Перед одной из этих партий, куда вхожу я, поставлена задача обследовать самый юго-восточный участок протяженностью в сто с лишним километров, сплошь покрытый джунглями и болотами. Партию возглавлял Николай Иванович Спиридонов, опытный инженер-дорожник. Кроме начальника в партии пять инженеров и я — переводчик. Среди инженеров — три дорожника: Зинаида Леонидовна Кузнецова — супруга Николая Ивановича Спиридонова, Володя Мигаль, Борис Перевозников и два геолога — Петр Козлов и Иван Горошилов.

Итак, мы в последний раз миновали торговые ряды и выскочили на шоссе. Машина устремилась вперед, и вдруг мы заметили, что все встречавшиеся пешеходы почему-то показывают на нас пальцами. Мы остановились, вышли из машины и осмотрели ее. И тут оказалось, что правое переднее колесо едва держалось. Каким чудом нам удалось избежать катастрофы, когда мы мчались по шоссе со скоростью семьдесят километров в час, — непонятно. Видимо, мы родились под счастливой звездой. До Итари оставалось меньше полукилометра, и мы пошли пешком.

Центр Итари — базар. Основным товаром здесь почему-то были не фрукты и овощи, а домашние утки. Создавалось впечатление, что тут разводят одних уток.

Большинство продавцов составляли мужчины. Они сидели в тени, скрестив ноги, и меланхолично поглядывали на покупателей, которые в основном состояли из женщин, одетых в выцветшие сари. Очень многие из них были татуированы. Я остановился около женщины с ребенком на руках и успел разглядеть татуировку на ее теле: руки, плечи, часть груди — все было в серо-синих мелких полосах. Барма, стоявший рядом со мной, объяснил, что в тераях татуируются почти все женщины, так как здесь считается, что татуированное тело не подвержено оспе, которая, по поверью, в основном поражает женщин.

С базара мы направились к небольшой бамбуковой рощице, находившейся в метрах трехстах от Итари. Здесь к берегу реки за нами должны были прийти слоны. Но слонов не было.

Я вошел в рощу, где на лужайке расположилось семейство обезьян. Они отбежали метров на сто и, держась лапами за стволы бамбука, следили за моими действиями. Когда я подошел к ним поближе, обезьяны стремительно взобрались вверх по бамбуку на самые верхушки и, перепрыгивая с одного ствола на другой, рассеялись по всей роще.

Я вернулся опять на берег, сел на поваленное дерево и стал смотреть на черных буйволов, лежавших в реке. Около них, на противоположном берегу реки, сидели мальчишки и играли в камешки. Затем к реке подошел мужчина. Перед тем как вступить в воду, он сложил руки на уровне груди и, слегка, то поднимая, то опуская их, что-то прошептал про себя и уж потом вошел по колено в воду. Затем он взял стоявший на берегу медный кувшин, провел им несколько раз по поверхности водяной глади реки, набрал немного воды и вылил ее себе на голову. Так он проделал несколько раз. Потом, поставив на берег кувшин, вымыл руки, ноги и стал растирать тело. Вот он опять взял кувшин в руки, набрал в него воду и начал выливать ее в дхоти — нечто вроде маленького сари только для мужчин. После этого взял полотенце, лежавшее на берегу, намочил его, вышел и обвернул им свое тело ниже пояса, а дхоти снял с себя и прополоскал. Затем надел мокрое дхоти на себя. При выходе из реки он зачерпнул еще раз воду кувшином и, вступив на берег, уселся на камень и стал обсыхать.

— Вот так у нас ходят в баню, — сказал Барма.

— А мыло где? — спросил я.

— Мыло не для всех. Оно дорогое! — ответил Барма, — им пользуются редко, но зато такое омовение, которое вы видели сейчас, каждый непалец проделывает обычно по нескольку раз в день.

А слоны все не шли.

Я поднялся с бревна и направился навстречу двум мужчинам, шедшим по дороге из леса, чтобы узнать, не видели ли они там слонов. В это время мальчишки, игравшие в камешки, вдруг вскочили на ноги и с возгласами «хатти, хатти!» подбежали к нам, указывая руками на лес.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ПЕРВЫЕ ИСПЫТАНИЯ

Из-за бамбуковой рощи гуськом двигались три слона. Они подошли к реке, мягкой походкой спустились в воду, понюхали ее хоботом и направились к нам.

Остановившись, они стали размахивать хоботами и, изредка набирая в них пыль, обдувать свое тело, отгоняя мух. Погонщики слезли со слонов и приказали им лечь. Животные беспрекословно выполнили приказание. Потоптавшись на месте, они медленно опустились. Первая слониха грациозно села на землю, очень мягко и, пожалуй, даже удобно, вытянув вперед передние ноги, как собака, и положила на них голову со сложенным в трубочку хоботом. Вторая опустилась, полуприсев, на напряженные ноги и все время озиралась по сторонам, ожидая команды погонщика. Третья покорно опустилась на землю и равнодушно закрыла глаза. Ей было все равно. Она давно, видимо, смирилась со своей участью рабыни.

Погонщики начали подбирать нашу поклажу, стараясь разместить ее на спине слона так, чтобы поклажа равномерно была распределена по его бокам, а середина осталась свободной для людей.

При этом между Бармой и погонщиками разгорелся спор. Погонщики отказывались укладывать штативы теодолитов, концы которых были заострены. Все же мы уговорили погонщиков, и штативы были уложены острыми концами к хвосту слона. Кроме того, погонщики не хотели брать с собой канистры с керосином, так как, по их словам, запах керосина отбивает другие запахи, и слон будет плохо подчиняться погонщику. В конце концов все было улажено. Теперь нам оставалось только взгромоздиться на вездехода джунглей.

Без сноровки очень трудно взобраться на слона, тем более в ботинках. Мне на выручку пришел погонщик. Он взял хвост слона, намотал его себе на руку так, что метелочка волос на конце хвоста была в его ладони, и предложил мне наступить на живую ступеньку и дальше взбираться по веревке на спину. Я уперся в морщинистый бок ногой, схватился за веревку, и через несколько секунд был на спине слона рядом с моими товарищами. Погонщик уже оказался на его шее, и вот вся эта махина начала подниматься. Слон вначале поднялся на передние лапы, так что все сидящие на нем оказались в плоскости, находящейся по отношению к поверхности земли на шестьдесят градусов. Если бы в этот момент мы не держались за веревку, то неминуемо свалились бы вниз.

Я сидел на спине у первой грациозной слонихи и отпускал шуточки в адрес моих друзей, сидевших на второй слонихе. Мне казалось, что я крупно выгадал, сев на эту милую слониху с очень поэтичным именем Ратан Коли. Правда, подо мной был какой-то бугор, который я принял за веревку, но подумав, что в пути я ее смогу сместить и тогда буду сидеть удобно, успокоился. Мы тронулись в путь. Вначале мне путешествие даже понравилось. Очень приятное ощущение. Седока качает слева направо, затем шаг — и справа налево и одновременно вперед и назад. Бугор, который я принял за веревку, двигался подо мной, не давая мне как следует расположиться, но это мне особенно не мешало, я наслаждался. Прошло минут пять, и я понял, как жестоко ошибся, взобравшись на эту неуклюжую слониху. Все начинало раздражать. И монотонное покачивание из стороны в сторону, и легкие рывки вперед и назад. Но особенно невыносимым был двигающийся подо мной хребет. Я начал ощущать все его косточки. Они двигались подо мной, не давая возможности усесться, как следует. Я пробовал пересесть на бок, но тогда мои ноги, не находившие точки опоры, поднимались кверху, и я оказывался в напряженном состоянии, держась только за веревки. В таком положении более пяти минут не усидеть. Я сел верхом, обхватив круп слонихи ногами. Но здесь вся тяжесть моего тела опять падала на кости хребта, и мне казалось, что меня посадили на кол. Тогда я решил пересесть спиной к погонщику. Но это сделать было невозможно. Пересадка на ходу была сопряжена с большими трудностями: требовалось беспокоить соседей, сидевших рядом со мной. Я вертелся, как юла, стараясь найти удобное место. Но, увы, этого мне не удавалось. Прошло всего лишь каких-то двадцать минут, а впереди еще три с лишним часа хода! Вместо наслаждения я теперь испытывал только одно чувство — скорей бы прийти в лагерь и уж больше меня никакая сила не посадит на слона. Дудки! Я не сяду на эту животину и буду ходить только пешком. Вот так, ежеминутно вертясь и ожидая конца пути, я добрался наконец до нашего первого лагеря в Хараинча, который теперь вполне можно было назвать не «место, взятое силой», как его назвали в свое время непальцы, а «терпением достигнутый».

Когда мы подошли к лагерю и я слез со слона, у меня было единственное желание — залезть под брезент палатки и больше никогда из-под него не вылезать. К черту слонов и джунгли! Только спокойно лечь и закрыть глаза. Но этого мне не удалось. Надо было готовиться к ночлегу — устанавливать палатки и готовить ужин.

* * *

Вскоре наступили сумерки, а затем и ночь — первая ночь в джунглях Непала.

Мы спали как убитые, несмотря на то, что особых удобств не было. Лежали все вповалку, подложив под себя доски от ящиков, на которые постелили плащи, и укрылись тонкими одеялами. И хотя сон был глубоким, все же под утро холод сковал все мои члены. Мне хотелось перевернуться на другой бок. Спал я с краю, уткнувшись носом в брезент. Вдруг чувствую, что кто-то горячо и шумно дышит мне в лицо через полотно палатки. Я беспокойно зашевелился, и сипенье внезапно прекратилось. Я замер, прислушиваясь, и вновь почувствовал, как меня кто-то обнюхивает. Я с силой ударил по брезенту кулаком и услышал тихие, мягкие шаги, удалявшиеся от палатки. Все проснулись и спросили, в чем дело. Я им рассказал о случившемся. Товарищи надо мной посмеялись и вновь заснули. Прошло несколько минут, и все повторилось снова Это было уже слишком! Я выбрался из-под одеял, вылез из палатки и увидел стаю шакалов, окруживших наше жилище. Стянув с ноги сапог, я запустил им в шакалов, и те разбежались в стороны. Рано утром роса и холод окончательно одолели нас. Вскочив на ноги и обтеревшись холодной водой, мы начали готовить завтрак. Он состоял из крепкого чая, наполовину смешанного с молоком, куска хлеба с маслом и рисовой каши. Наши рабочие получили примерно то же самое, только чаю у них было больше, чем рисовой каши. Когда мы намекнули Варме на эту разницу в пище, Барма сказал, что рабочие экономят деньги и мало едят.

— Да вы не беспокойтесь, они к такому рациону привыкли, — успокоил он. — Вы знаете, как едят у нас в деревнях: в шесть часов утра — сладкий крепкий чай с молоком, в четыре часа — обед, в восемь опять такой же чай и сразу же спать. И так каждый день. Поэтому не думайте о рабочих, они не голодные.

— Тогда зачем же вы сказали, что рабочие не едят, так как экономят деньги? — спросили мы.

Барма смутился и ответил:

— Ладно (это он сказал по-русски), я им буду давать казенный чай и рис, а по праздникам — козлятину.

Условия работы в первые дни были очень тяжелыми как для нас, так и для рабочих. Оборудование, спальные принадлежности, палатки, столы и стулья, продукты питания, медикаменты — все шло к нам кружным путем через Индию. Мы ежедневно ожидали прибытия багажа, но что-то мешало этому, и нам приходилось пока устраиваться по-походному. Зимние месяцы в непальских тераях отличаются от летних тем, что здесь не бывает дождей. Температура воздуха днем на солнце достигает 25, 29 градусов, а ночью ртутный столбик термометра опускается до 7—10 градусов тепла.

Утром роса, величиною с горошину, ложилась на палатку, проникала внутрь ее. Поднимаясь утром и хватаясь за первую попавшуюся вещь, мы обнаруживали, что все мокро до нитки. Носки, портянки, сапоги и даже пиджаки были влажными и холодными. Дежурный рабочий со скрюченными от холода руками бегал босиком по лагерю и собирал ветки для костра. Чтобы не замерзнуть, мы тоже помогали ему, и когда пламя костра разгоралось, то все вылезали к этому единственному источнику тепла и грелись у огня до полного рассвета, то есть, времени, когда можно безопасно выйти в лес на работу.

* * *

Когда же все уходили в лес, Барма и я отправлялись на базар, в Хараинча, чтобы купить что-либо съестное для наших людей. В базарный день улицы Хараинча заполнены народом. Весь поселок превращается в рынок. Индийцы торгуют хлопчато-бумажными изделиями, безделушками и различными женскими украшениями; люди с гор приносят на спине огромные корзины фруктов и картофеля, местные крестьяне продают рис и просо. Больше всего в пестрой толпе женщин. Они ходят с корзинами на голове вдоль рядов торговцев, расположившихся прямо на земле, и рассматривают товары. Некоторые из них с трудом поворачивают голову из стороны в сторону. Им мешает огромный зоб. Это страшная болезнь, как и лихорадка, очень распространена в непальских тераях. Мы обходили ряды торговцев, закупали рис и какую-то травку, похожую на листья репы, и двигались к дому единственного постоянного купца Хараинчи, который содержал нечто вроде лавки или маленькой корчмы.

У корчмаря мы покупали молоко. В это время мы увидели нашего повара Лари. Он тащил за веревку сухого лохматого козла, который упирался копытами и не хотел идти за ним. Этого козла он купил только что на базаре. Барма пощупал козла и сказал:

— Хорош.

При виде этих живых мощей, обтянутых козлиной кожей, я не сдержался и сказал, что на рынке я видел много жирных и хороших коз.

— Коза-то жирней — это правильно, — ответил Лари. — Может быть, она и вкусней козла, но, — безапелляционно заключил он, — мясо ее грязное, и его никто не ест!

Лари вообще колоритная фигура. Небольшого роста, черненький, сорокалетний мужчина, настолько жизнерадостный и подвижный, что чем-то смахивает на бесенка. Даже в трудные минуты он не падает духом. Неплохо поет. Играет на гармонии. Эти качества, по-видимому, и явились определяющими при найме его Бармой на работу.

Мы распрощались с хозяином корчмы и пошли к себе в лагерь.

Лари, дергая козла за веревку, шел гордой походкой впереди.

* * *

Когда обед был готов, из-за палатки появилась группа местных жителей — мужчин и семеро разодетых женщин.

Я побежал в палатку, накинул на себя куртку и, когда вновь вышел, увидел, что наши гости уже стояли посредине лагеря и о чем-то говорили с Бармой. Барма, раскрасневшись, что-то доказывал пьяному мужчине, но тот почти не обращал на него внимания. Женщины сложили руки и сказали мне: «Намастэ». Я ответил им. Разговор как-то не клеился. Я стоял и смотрел на Барму, чувствуя на себе любопытный взгляд женщин Но вот наши гости подошли к палаткам, заглянули во внутрь, указали на меня рукой и, сказав еще раз что-то Барме, медленно направились к деревне Хараинча. Женщины изредка поворачивали головы в мою сторону и улыбались. Я им улыбался в ответ, махая рукой. Барма стоял, насупив брови, и молчал. Чувствовалось что-то неладное. Но что? Я подошел к Барме и спросил его, что это за люди?

— Ладно! — ответил Барма, — они хотели посмотреть на русских, — и махнув рукой, направился к своей палатке, но вдруг, не выдержав, рассмеялся. Смех раздался и в палатке, где сидели повара и несколько оставшихся рабочих. Барма, обернувшись ко мне, сказал:

— Только не говори нашим, а то еще обидятся! Это был содержатель «публичного сарая». А эти девушки служат у него для развлечения посетителей. Вот он и привел их к вам сюда в надежде подзаработать. Я его прогнал, сказав, чтобы он убирался отсюда и не порочил честь наших людей.

В это время от леса отделились три точки и стали приближаться к нашему лагерю. Через несколько минут я уже различал фигуры слонов с сидящими на них человечками. За слонами шла группа людей. Вначале я подумал, что это рабочие, которым на слонах не хватило места и поэтому они шли пешком. Но когда караван приблизился к лагерю, оказалось, все наоборот. На слонах сидели рабочие, а пешком шли наши люди; у наших на ногах были сапоги, а все рабочие ходят босиком. Придя в лагерь, друзья разошлись по палаткам.

Началась подготовка к ужину.

Мы получили рисовую кашу и чай, а рабочие рис с козлятиной. Однако около «рабочей столовой» почему-то разгорелся шум и послышались резкие выкрики людей. Господин Барма, сидевший с нами за столом, быстро вскочил и побежал улаживать конфликт. Оказывается, он не учел, что пять горцев принадлежали к касте, которой было запрещено есть козлятину. Когда их стали уговаривать съесть только рис, они наотрез отказались, потому что рис лежал рядом с козлятиной. Пришлось этим рабочим дать вместо ужина по пачке печенья и стакану сладкого чая.

* * *

В суматохе мы как-то не заметили состояния одного из инженеров нашей партии Володи Мигаля. Он за столом редко ввязывался в разговор, обычно сидел и молча ел все, что ему ставил Лари. Поэтому мы вначале не заметили, что его лицо выглядело необычным, а сам он был чем-то взволнован. На этот раз Володя не дотронулся до каши. Мы начали его разыгрывать, но он молча поднялся и, ссылаясь на недомогание, ушел в палатку. Когда же мы пришли в палатку, Володя лежал, закутавшись в одеяло и тихо стонал. Только после долгих расспросов он нам рассказал, что с ним случилось.

Идя с рабочими по лесу, он услышал какой-то приближающийся сверху шум. Володя поднял голову и увидел огромный рой больших лесных ос. Они пролетели над его головой и скрылись в чаще деревьев. Вскоре появился еще один рой, больший, чем первый. Думая, что и этот рой пролетит также над ним, он спокойно шел, раздвигая встречающиеся по дороге кустарники. Видимо, одна из веток задела осиный рой, и осы начали пикировать на Мигаля. Володя шапкой отбивался от них. Однако это еще больше разозлило ос, и весь рой кинулся на него. Тут только Мигаль заметил, что он остался один. Рабочих рядом не было. Зная повадки ос, они присели где-то в кустах и, не двигаясь, ожидали, когда пролетят осы. Володя кинулся к ручью, который находился неподалеку в ложбине и прямо с ходу бросился в воду. Но осы от него не отставали. Он весь вымок, забравшись одетым в воду, но и это не спасло его. Осы залезали всюду. Стараясь укрыть лицо, он лег плашмя и лежал в воде до тех пор, пока не подошли рабочие с дымящейся травой в руках и не подняли его из воды.

Володя был окружен вниманием всех членов нашего лагеря. Каждый старался помочь ему, чем мог. А Барма даже устроил для него концерт самодеятельности.

В палатку вошли Лари и Лал Бахадур. В руках у Лари была гармония. Он сел на край Володиного топчана, положил на него гармонию и начал петь и играть. Лал Бахадур ему подпевал. Барма переводил песню. В ней говорилось о родине, о том, как она красива. Затем Барма сказал:

— Если вы хотите послушать красивые слова о Непале, то всем надо услышать слова нашего гимна. По-настоящему гимн поется на санскрите, так как слова его взяты из ведд.

Лари заиграл на гармонии. Барма долго сидел, закрыв глаза, собираясь с духом. Наконец он глотнул слюну, открыл рот… и по палатке полились гортанные звуки. Я бы никогда не подумал, что можно предаваться с таким упоением пению. Это было больше похоже на торжественное исполнение религиозного гимна в храме, чем современного гимна страны.

Незаметно наступил вечер. Напившись чаю, мы стали укладываться спать. Володя лежал в бреду, и я решил накрыть его еще одним одеялом. И только было я взял одеяло, как невольно отпрянул в сторону. По одеялу ползло необычное насекомое. Это была какая-то букашка очень грозного вида, с крыльями и небольшим хоботком. Сидевший на топчане в ногах у Володи Лал Бахадур, увидев мое смятение, быстро схватил мошку и любовно зажал ее в ладони.

— Хорошая, — сказал он, — не бойся, саб. Это редко бывает. Она пришла к Мигалю помочь ему уснуть. Вот смотри, — и Лал Бахадур положил мошку в свою шапочку и тут же надел ее на голову. Затем лег и блаженно закрыл глаза, показывая пальцами рук, что букашка бегает у него в волосах и доставляет огромное удовольствие.

— Так она и будет бегать, пока не уснешь! — сказал Лал Бахадур и хотел надеть свою шапку с «драгоценной» мошкой на голову Володи Мигаля. Я отстранил его руку, сказав, что Володя уже уснул, а мошку он может взять себе.

Лал Бахадур благодарно сложил руки, сказал намастэ и вышел из нашей палатки. Мы же погасили фонарь и заснули крепким сном.

* * *

На другой день утром Володя чувствовал себя лучше, и мы с ним отправились в лес для того, чтобы выяснить у местного населения особенности ручьев и рек, протекавших в районе Хараинча.

Каждый из нас сел на слона, и мы двинулись по направлению к деревне.

Теперь я уже не злился на слона. Сказывался некоторый опыт, а главное то, что я сидел один на его широкой спине и мог вертеться и усаживаться, как мне вздумается.

Слон Володи шел впереди, а мой сзади. Мы прошли Хараинчу и направились вдоль дороги к лесу. Все кругом было спокойно. В ясном небе где-то далеко над нашей головой парили грифы. Стремительно пронеслась небольшая стая зеленых попугаев и мгновенно исчезла в кустарнике. Из дупла дерева вылез маленький полосатый бурундучок и, быстро осмотревшись, вновь исчез, показав на прощание свой пушистый хвостик.

Слон спокойно шел по дороге, изредка хлопая ушами, издававшими звуки, похожие на звук воды, уходящей из-под весел плывущей по речной глади лодки. Впереди прямо перед моим лицом маячил бритый затылок погонщика слона с маленьким хохолком волос на макушке, как у запорожского казака. Этот хохолок очень часто можно видеть у деревенских жителей Непала, исповедующих индуизм.

Впереди показался деревянный мост. Погонщик направил слона вправо от моста, и слон, уходя по брюхо в воду, перешел реку вброд и вновь вышел на дорогу. Почему же мы не пошли по мосту? Оказывается, слоны по деревянным мостам не ходят и предпочитают брод. Они инстинктивно боятся идти по мосту, который может развалиться под тяжестью их тела.

Невдалеке показалась маленькая деревушка в несколько хижин. Когда мы приблизились к ней, то дорогу преградил бамбуковый забор, отделявший деревню от полей. Мы пошли вдоль забора. С трехметровой высоты слона я отчетливо видел внутренний двор, хижину без окон, обмазанную серой глиной и покрытую соломой. Посредине деревни стояли в виде шахматных пешек хранилища с зерном. Они расположены на высоте метра-полтора над землей, на четырех столбах, что, естественно, защищает зерно от потоков воды в летние дождливые месяцы. Изредка в заборе попадались воткнутые в бамбук метровые палочки, обмазанные навозом, очень напоминавшие большое эскимо. Это — топливо, выставленное для просушки; из него затем делают шарики, которыми топят печи. Около некоторых хижин росли молодые бананы, заботливо укутанные листьями пальмы и обвязанные лианами. Когда они вырастают до определенного размера, то их пересаживают в другое место. Их сажают рядом с домом, чтобы уберечь от скота или от хобота слона. Удар палки по голове образумил моего хатти. Слон хрюкнул, поднял недовольно хобот, но намерение съесть молодое растение оставил.

Население нас заметило. Мальчишки с криками «хатти, хатти» выбежали на открытое место. Детишки до пяти-восьми лет бегали голышом. У некоторых, в основном мальчиков, на животике маленькая белая тесемочка. На ногах некоторых девочек металлические кольца в виде свернутой змеи, на руках браслеты, на шее тяжелые бусы из серебряных индийских монет, в носу колечко. Волосы мальчиков черные, как смола, густо смазаны жиром. У девочек — косы. Я обратил внимание на то, что почти ни одна девочка до пятнадцати-шестнадцати лет не имела на своем теле татуировки. Видимо, татуировка практикуется в более зрелом возрасте. Стоявшие в толпе взрослые девушки все были татуированы. Заметив мой взгляд, они накинули сари на обнаженную грудь и скрылись в хижинах.

Мы миновали деревню и направились к видневшимся вдали хижинам. Около хутора протекала речка, данные о которой нам надо было собрать.

Мы подошли к хижине, одна стена у которой отсутствовала. В ней сидели хозяева. Мы попросили их показать самый высокий уровень воды в реке, какой только они помнят. Хозяин, сухой старик с плотно сжатыми губами, молча поднялся и пошел к реке. Мы двинулись за ним. Он подошел к дереву на берегу реки и молча указал на него пальцем. Через некоторое время мы попросили его показать такую же отметку на другом берегу. Опять он молчаливо шествует и пальцем указывает на пень. Осталось самое последнее — узнать имя помогавшего нам человека. Мы обратились к хозяину с вопросом. Молчание. Вновь такой же вопрос. И вновь молчание. Расспросы велись через полицейского — жителя этой местности. Вдруг полицейский ударил себя по лбу и, обернувшись к нам, знаком показал, чтобы мы садились на слонов. Мы сели и, ничего не понимая, поехали дальше. Когда же мы отъехали на некоторое расстояние, то полицейский сказал:

— Я вспомнил, что в районе Хараинча есть несколько хуторов, жителями которых являются люди, принадлежавшие к касте молчаливых. От них нельзя добиться ни одного слова, даже полиция на них не может воздействовать — молчат, как немые, хотя все слышат и понимают. Детям говорить также не разрешается. Такому образу жизни в какой-то степени способствует, по-видимому, система хуторов — обособленных хижин. Так или иначе, не удивляйтесь и пишите, что хотите: любую фамилию и имя. Настоящую фамилию этих людей вряд ли сумеете узнать.

И все же работу свою мы сделали и направились домой в лагерь. На обратном пути не произошло никаких событий, если не считать, что мы видели леопарда, кравшегося за обезьяной. К ее счастью, леопарда спугнули наши слоны, и обезьяна скрылась на верхушке дерева.

В километрах двух от Хараинча, в высохшем рисовом поле, я увидел большую дикую кошку. Она шла во весь рост, не обращая внимания на нас и наших слонов. Я не вытерпел, зарядил духовое ружье и выстрелил на ходу по кошке. Она резко взметнулась в воздухе, перевернулась через бок и с криком скрылась в рисовой соломе, лежавшей на поле. Я ей не принес особого вреда, а только испугал, хотя эту животину надо нещадно уничтожать; после леопарда это самая опасная зверюга — она совершает набеги на молодняк домашнего скота.

Чтобы быстрей попасть домой, погонщик свернул резко влево. Прошли сухое рисовое поле, по которому несколько минут тому назад грациозно шагала дикая кошка, и вошли в лес.

В лесу было тихо. Кое-где с ветки на ветку перелетали маленькие птички, похожие на. шмеля. Наши слоны мягко ступали по сухим листьям, образовавшим ковер до полуметра толщиной. Погонщик обернулся и показал мне палкой на какой-то серый комочек, уютно лежавший около дерева. Когда мы проходили мимо, комочек зашевелился, и толстая, почти с руку толщиной, змея нехотя уступила нам дорогу. Это была большая кобра. Зимой все змеи находятся в спячке. А эта, видимо, была одна из тех, которая еще не успела найти себе подходящее место для отдыха и промышляла в лесу. Слоны обычно не рискуют приближаться к кобрам и уходят от них. Но на этот раз слон спокойно прошел мимо, будто знал, что кобры в зимнее время года очень инертны и не кусают никого.

Мы прошли небольшую полянку и оказались около болота. Раздвигая хоботом кусты, слон спустился к воде. Сделав осторожно несколько шагов, он начал уверенно погружать свои ноги в густую черную жижу.

Вскоре, выйдя из болота, мы пошли по зарослям сухого кустарника, очень напоминавшего колючую проволоку. Кустарник представлял собой тесно переплетенные между собой, причудливо изогнутые ветви без листьев. Он был настолько густым, что слоны продвигались с трудом. Из такой чащи мелкому животному и человеку выбраться почти невозможно. Вдруг слон остановился, уперся передними ногами, и подняв кверху хобот, сильно с кряхтеньем выдохнул. Погонщик насторожился, осматриваясь по сторонам. Слон дальше не шел, а внимательно слушал лесные звуки, растопырив уши. Чувствовалось, что он весь напрягся и готов ко всякой неожиданности. Я хотел было спросить погонщика, что случилось, но он резко обернулся и, положив ладонь на рот, знаком дал понять, что разговаривать нельзя. Вдруг где-то рядом раздалось хриплое рычание. Затем наступила тишина и вновь рычание, напоминавшее храпение спящего животного. Слон поводил вокруг хоботом, сделал несколько шагов назад и без всякого указания погонщика быстро пошел по кустарнику подальше от этого места.

Когда мы вышли к окраине Хараинча, то погонщик сказал, что мы нарвались на спящего тигра и хорошо, что благополучно унесли ноги. Видимо, тигр только недавно залег и спал крепким сном после вкусного обеда. Такие встречи со спящим тигром крайне опасны и кончаются, если его разбудить, трагически. После этого разъяснения захотелось быстрей попасть в лагерь. Чувствовалась усталость от долгой езды на слоне.

В Хараинче было шумно и многолюдно. Базар еще не кончился, шел его последний день. Большинство людей сидело группами. Это были теплые компании, которые, по-видимому, с выручки решили «обмыть» свои базарные успехи. Изредка один из компании поднимался, подходил к повозке, набитой жестяными банками с самогоном, давал рупию и получал бутылку синего напитка крепостью в 75–80 градусов. В веселье кое-где принимали участие и женщины. Об окончании базара красноречиво говорили люди, шедшие в обнимку или целовавшие друг у друга ноги, и вереницы жителей окрестных деревень, возвращавшихся домой. От базара шли в разных направлениях мужчины и женщины: мужчины отдельно, женщины отдельно. Иногда во главе шествия женской цепочки шел мужчина, который своей сгорбленной под ношей фигурой резко выделялся на фоне стройных и изящных фигурок женщин с поклажей на голове и обязательно с букетиком цветов в волосах. Их покачивающиеся из стороны в сторону фигуры еще долго были видны на фоне зарева уходившего за горизонт солнца.

* * *

Но вот мы в лагере, можно сказать, у себя дома. Мы слезли со слонов и неуклюжей походкой с затекшими ногами пошли в свою палатку. За ужином Барма рассказал, что в Хараинче в то утро тигр зарезал корову.

Сомнений не было — в этом районе действовал тигр, и нам следовало быть осторожными.

* * *

На следующий день нам предстояла масса хлопот. Намечался переезд в другой лагерь, километрах в двадцати от Хараинчи. При этом сразу возникла масса трудностей.

Во-первых, у нас не было подходящих карт местности, и мы не знали, где разбить новый лагерь. Во-вторых, трудности наши усугублялись еще тем, что оборудование и имущество лагеря можно было перебросить только на волах, которых у нас не было; следовательно, их надо было где-то нанять, а в период уборки урожая нанять волов в районе тераев почти невозможно. И, в-третьих, самым главным было то, что мы оказались разбитыми на три лагеря: лагерь геологов находился глубоко в джунглях, второй — около деревни Джимкирти и третий, где находился и я, — в Хараинче.

Утро застало нас в суматохе и неразберихе. Каждому надо было куда-то ехать. Все спешили, суетились, стараясь быстрей покинуть лагерь. В целом план вначале был таков. Николай Иванович, Борис Переводников, Зинаида Леонидовна и Володя Мигаль должны были выйти в лес на работу и затем, не возвращаясь больше в лагерь Хараинча, направиться в Джимкирти, где и остановиться на постоянное жительство. Козлов и Горошилов должны были разбить лагерь у реки Лондра, невдалеке от Хараинчи, и выполнить необходимые геологические работы. Я же должен был нанять волов с повозками, погрузить на них оборудование и отправить их к реке Бакра. Пока повозки, скрипя и переваливаясь из стороны в сторону, доберутся по джунглям до реки, я должен был на слоне найти подходящее место для лагеря в этом районе.

Мой план был таков: волы идут медленно по труднопроходимым петляющим дорогам. По моим расчетам, они должны были добраться до реки Бакра только к вечеру. Я же на слоне, пересекая джунгли, рассчитывал достичь Бакры за три-четыре часа и, найдя подходящее место для лагеря, двинуться навстречу обозу.

Так и поступили. Распрощавшись с нашими людьми, я сел на слона вдвоем с погонщиком и пошел кратчайшим путем через джунгли.

Вначале мы двигались по мягкой от пыли проселочной дороге, затем вошли в лес и пересекли какой-то крошечный ручеек. Иногда по дороге попадались небольшие группы местных жителей, но вскоре дороги стали сужаться, и было видно, что ими не пользуются. Люди больше не встречались.

Я с тревогой подумал о нашем обозе, который, где-то отстав от нас, двигался в этом же направлении, и опасался, как бы он не заблудился.

Вскоре мы вышли из густого садового леса прямо к реке Бакра, которая неторопливо текла по песчаному руслу и казалась спокойной и ласковой. Переходя ее вброд, мы пересекли заросли камыша огромной высоты и, выйдя на другой берег, направились к сизому дымку, видневшемуся за бамбуковой рощей.

* * *

К моему удивлению, около маленькой хижины стояли повозки с нашим оборудованием, а рядом сидели сопровождавшие обоз люди. Они ждали меня. Деревня, где остановился обоз, называлась Сунпани (золотая вода), но местные жители нам не рекомендовали разбивать около нее лагерь, так как, несмотря на название, вода там была малопригодной для питья. Однако темнело, и нам надо было торопиться устроиться на ночлег. Мы двинулись вдоль реки и вскоре остановились около хижины, из которой вышел мужчина лет сорока в военном костюме английского солдата. Это был бывший солдат гуркх, отслуживший свой срок в английской колониальной армии и находившийся на пенсии.

Начали разбивать палатки, но в суматохе сумели поставить только одну, в основном предназначенную для прикрытия оборудования, чтобы утром на него не осела роса.

Лари и дежурный рабочий развели костер, вырыли яму, предназначенную для кухни, и хотели было ставить греть чай, но выяснилось, что воды поблизости нет. Вода находилась только в реке Бакре, к которой надо было пройти через густые заросли камышей. Эти камыши являлись излюбленным местом обитания тигров: звери собирались в них и устраивали кровавые пиршества.

В темноте вокруг нас то и дело вспыхивали зеленые холодные огоньки глаз различных животных, которые робко жались к домам людей, боясь нападения владык леса. Все рабочие наотрез отказались идти за водой, так как у нас была все-навсего одна работавшая лампа «летучая мышь» — все остальные были разбиты во время перехода на волах. Кроме того, рабочие заявили, что ночью опасно проходить по камышам, так как там масса колючек, и они могут повредить ноги. Тогда я взял ведро, карманный фонарик и только хотел было пойти в камыши, как меня схватил за руку Лари и сказал, что если Барма узнает, что господин ходил за водой, то он за это его «убьет» и что он ни в коем случае не пустит меня. Я снял с ног резиновые сапоги и предложил их рабочим. Они подошли, по очереди примерили их и, взяв у меня карманный фонарь, с сапогами в руках ушли в темноту. Прошло десять минут, двадцать… Рабочие все не возвращались. Но вот показался свет фонарика и, расплескивая воду, появилась ватага смеющихся рабочих. В руках одного из них были мои резиновые сапоги. Не испугавшись на этот раз опасных колючек, они возвращались босиком. Оказывается, у реки разыгралась веселая история.

Когда рабочие прошли камыши и были уже около Бакры, никто из них не хотел первым влезать в реку, чтобы наполнить водой ведра. Вдруг один из них надел на правую ногу сапог — это привело всех в неописуемый восторг. Глядя на него, другой рабочий напялил себе на левую ногу второй сапог, и оба полезли в воду. Но другим тоже захотелось попробовать сапоги на себе и испытать ощущение воды, текущей вокруг, но не попадавшей на ноги. Они выливали воду из ведер и каждый по очереди надевал пару сапог и шел на реку наполнять ведра. Такую манипуляцию проделал каждый из рабочих под громкие возгласы одобрения своих уже испытавших удовольствие друзей. После этого они, делясь впечатлениями, двинулись в обратный путь. Посмеявшись с рабочими над этой историей, я протянул руку, чтобы взять стоявшие рядом сапоги. Но один из рабочих опередил меня. Он взял сапог, бережно поднял его и… вылил из него в ведро воду. Затем он взял другой сапог и также спокойно вылил из него воду во второе ведро, затем стряхнул сапоги и подал мне. Я был обречен ходить босиком в течение всего вечера.

Утром на следующий день мы направились вверх по долине реки Бакра в сторону деревни Ганготия, где обычно по четвергам и субботам бывает базар. Мне хотелось разбить лагерь в этом районе, так как там имелась вода и можно было раздобыть продукты.

Дорога была очень тяжелой. Мы шли по песчаному руслу реки по колено в воде. Волы и колеса повозок, погружаясь, застревали в песке. Повозки то и дело приходилось толкать руками, помогая волам. Каких-то несколько километров до Ганготии мы преодолевали более пяти часов. И к вечеру неподалеку, от деревни около ручья с чистой и прохладной водой разбили лагерь.

Домов в деревне мало. Хижины напоминают шалаши. Посередине селения стоят столы и лавки с навесами. Население живет в основном за счет базара, сдавая углы своих хижин торговцам. Жители деревни очень бедны. Взрослые люди ходят почти голыми. Дети, конечно, совершенно раздеты. Однажды у одной хижины я встретил сидевшего на корточках парня лет шестнадцати. Он сидел с закрытыми глазами, прислонившись к дереву, и что-то шептал. Я подошел к нему поближе и, дотронувшись до руки, понял, что он был в бреду. Тело его горело. Это был признак знаменитой лихорадки овул, наводящей на всех европейцев, побывавших в Непале, ужас. Значительная часть населения непальских тераев больна этой лихорадкой. В Непале ежегодно от овула умирает около тридцати пяти тысяч человек. Интересно отметить, что племя тхару, живущее в непальских тераях, имеет иммунитет против этой болезни.

Днем я обычно бродил по джунглям, помогая рабочим собирать дрова для костра. Однажды, поднимая с ними ствол упавшего дерева, я увидел змею. Рабочие разбежались в стороны, а я остался на месте. Бросив дерево, я схватил оказавшуюся рядом палку и приготовился к обороне в случае, если змея нападет на меня. Змея угрожающе зашевелилась, подняв свое тело над землей, и, раздув шею, с шипением уставилась на меня. Это была кобра. Несколько минут мы простояли без движения. Кобра следила за мной, я — за коброй. Расстояние между нами было метра полтора-два. Надо было что-то делать. Резким взмахом руки я ударил палкой по телу кобры. Змея переломилась надвое, но я успел наступить сапогом на нее и стал с силой вминать голову кобры в землю до тех пор, пока хвост змеи не перестал извиваться около моего сапога. Это была моя первая победа над змеей — грозным врагом непальцев в джунглях тераев. Ко мне подбежали рабочие и стали рассматривать змею. Она была небольшая, около метра длиной, толщиною в два пальца. Подоспевший к месту происшествия Лари несколько омрачил радость моей победы, сказав, что мне удалось убить кобру только потому, что она была в полуспящем состоянии и поэтому не напала на меня. Кроме того, ее укус в это время не смертелен, а для меня он вряд ли был опасен — ведь я был в сапогах, а кобра, как правило, кусает в босые ноги. Рассматривая змею, мы не заметили, как из леса вышел слон с погонщиком на шее. Это была слониха Ратан Коли, находившаяся в лагере Николая Ивановича. Возгласы радости разнеслись по лагерю при виде посланца наших друзей. Слон подошел к нам, и погонщик, сделав намастэ, вытащил из-за пазухи записку и передал ее мне, а сам слез со слона и пошел в палатку.

Записка была от Николая Ивановича. Он просил меня прибыть к нему в лагерь, а затем отправиться в Биратнагар для встречи нашего советского специалиста— геофизика Толоконникова и побеспокоиться там о быстрейшей доставке продовольствия, запасы которого подходили к концу. Я попросил согреть чай и напоить погонщика, а сам сел около палатки на бревно, обдумывая предстоящие дела. Как только погонщик вошел вслед за Лари в палатку, Ратан Коли медленно двинулась в сторону рисового поля, находившегося метрах в ста от палатки.

Подойдя к кромке поля, слониха несколько раз оглянулась на палатку и, схватив хоботом стебли риса, хотела было сунуть их в рот. Но из палатки раздался голос погонщика. Слониха замерла с открытым ртом и поднесенным в хоботе рисом, повернув голову в сторону палатки. Затем, видимо, решив, что угроза миновала, она спокойно отправила рис в рот, подняла вновь хобот и потянулась за очередной порцией риса. Из палатки снова раздался голос погонщика. Слониха опустила хобот и, переминаясь с ноги на ногу, как нашкодивший ребенок, стала озираться по сторонам и расхаживать по краю рисового поля. Прошло несколько минут, и слониха, считая, что погонщик забыл о ней, опять закинула хобот в рис. Однако из палатки вновь раздался голос погонщика. Теперь была какая-то другая команда. Слониха, держа рис в хоботе, раскачивая головой, повернулась спиной к рисовому полю и нехотя пошла обратно. Подойдя к лагерю, Ратан Коли остановилась около палатки, где находился погонщик, и начала обдавать свое тело пылью, разгоняя мух.

Из палатки вышел улыбающийся погонщик, довольный тем, что продемонстрировал мне свою власть над слоном. И действительно, здесь было чем гордиться.

* * *

Мы сели на слониху и, распростившись с друзьями, пошли в лес. Наш путь лежал через джунгли в лагерь Николая Ивановича, находившийся около деревни Джимкирти, километрах в пятнадцати от Хараинчи. По дороге я встретил Барму, ехавшего на слоне. Барма объезжал близлежащие деревни около лагеря Джимкирти в поисках риса и молока. Однако купить ему ничего не удалось, и он пустой возвращался обратно в лагерь. Была вторая половина дня, поэтому мы решили пойти к нашим специалистам, работавшим в лесу, и вместе с ними возвратиться в лагерь Джимкирти.

Вскоре мы обнаружили следы людей. Кое-где валялись срубленные и спиленные стволы деревьев, через лес была прорублена длинная просека шириной в два метра. Вдоль нее виднелись расставленные вешки и столбы с надписью на английском языке. Здесь работали наши специалисты, прокладывавшие предварительную трассу дороги Восток — Запад. Мы пошли вдоль трассы. Первым встретился нам всегда подтянутый Володя Мигаль, который со своими двумя шустрыми мальчишками-рабочими выполнял измерительные работы. Затем через километра полтора в кустах мы увидели Зинаиду Леонидовну в брюках, заправленных в сапоги, в темных очках, а рядом ее верного помощника Лал Бахадура с полевой сумкой через плечо. Поздоровавшись, мы пошли дальше и вскоре увидели сухопарого Николая Ивановича и высокую фигуру Бориса Перевозникова. Они всегда работали вдвоем в голове партии. У них была самая ответственная работа — идти первыми по джунглям и искать подходящее место для прокладки трассы будущей дороги. Метрах в пятидесяти от них мы остановились, слезли со слонов и подошли с Бармой к Николаю Ивановичу. Николай Иванович знаком показал нам, чтобы мы не подходили близко, так как он собирался валить большое дерево, мешавшее прокладке трассы. Взяв в руки механическую пилу «Дружба», Николай Иванович дернул за шнур, и в тишину леса ворвался сердитый шум бензинового моторчика. Неожиданно, следом за ним, раздался оглушительный треск ломающихся веток, словно от шума пилы сразу рухнули все деревья. Мы с тревогой оглянулись, но смогли только разглядеть задние ноги слонов, промелькнувших в кустах. Только один Николай Иванович в напряженном молчании продолжал пилить дерево, еще не зная о том, как он напугал слонов трескотней работавшей пилы. Вот дерево стало клониться, затем быстро пошло вниз и, ломая мелкие деревья и кустарник, рухнуло на землю.

Николай Иванович выключил пилу, вытер рукавом пиджака со лба пот и вопросительно посмотрел на нас. Мы подошли к нему, обменялись рукопожатиями и рассказали о том, как убежали слоны. Спиридонов оглянулся, посмотрел по сторонам и с тревогой спросил;

— А где же погонщики? Неужели они на спинах слонов? Надо их искать.

Николай Иванович приказал немедленно кончать работу и всем двинуться на поиски погонщиков и слонов. Мы разбрелись по лесу и направились в сторону лагеря. Только к вечеру мы все попали в лагерь, подходя к нему по одному с разных сторон. Там мы узнали, что погонщики и слоны не вернулись. Было ясно, что надо немедленно отправляться на поиски, так как ночью в джунглях смерть подстерегает человека на каждом шагу.

Мы уселись в палатке и начали обсуждать план поисков. Решили, разбившись на группы по три-четыре человека, с фонарями пойти опять в джунгли и криками давать сигналы погонщикам. Это была единственная надежда на спасение людей. Когда все было готово к отбытию, из леса вышли два человека. Они, поддерживая один другого, прихрамывая, шли по направлению к лагерю. Это были наши погонщики. Мы усадили их на топчаны, напоили чаем, и они рассказали о случившемся.

Когда заработала пила, слоны вздрогнули и, громко трубя, понеслись в заросли джунглей. К счастью, только на одном слоне был погонщик. Другой же в это время был на земле. Поняв всю опасность положения, он бросился за слонами. Вскоре километрах в трех от трассы погонщик, сидевший на слоне, зацепился рубахой за ветку и упал в кусты. Падение оказалось удачным, он попал в густые заросли, лишь поцарапав себе немного спину. Когда к нему подбежал товарищ, пострадавший погонщик был уже на ногах. Так вдвоем они двинулись за слонами.

Пробродив до темноты по джунглям и не найдя слонов, они вернулись в лагерь Джимкирти, где и застали нас в момент, когда мы выходили на их поиски. Поздно ночью слоны сами пришли в лагерь.

Усталые, взволнованные, мы сели ужинать и не сразу разглядели, что в стороне от палатки стояло несколько человек. Один из них, пожилой крестьянин с палкой в руках, отделился от остальных и, сложив на груди руки, подошел к нашему столу. Он что-то быстро начал рассказывать Барме. Барма, посматривая на Зинаиду Леонидовну, сказал, что это крестьяне деревни Джимкирти. Они пришли сюда давно и просят оказать им помощь. В их деревне очень больна девушка, и они опасаются, что может наступить смерть, если ей не дать лекарств.

Крестьяне стояли и с мольбой смотрели на Зинаиду Леонидовну, которая по совместительству занимала должность врача нашей партии. Не закончив ужина, Зинаида Леонидовна выскочила из-за стола, накинула на плечо медицинскую сумку и пошла за крестьянами в деревню. Путь был недалек: небольшая рощица банановых деревьев и рисовое поле разделяли наш лагерь от селения.

Через час она вернулась в лагерь и, облегченно вздохнув, сказала:

— У девушки сильный приступ малярии. Когда я вошла в бамбуковую хижину, она лежала на циновке под одеялом с закрытыми глазами. Девушка было очень худа и вся горела. Я измерила температуру. Термометр показывал сорок один градус. Я налила в медный кувшин чаю и дала девушке выпить таблетки против малярии. Уходя, я оставила ее родителям еще на несколько приемов таких же таблеток. Больше ничем я помочь не могла. Мы тогда не предполагали, что в скором времени малярия начнет косить и нас.

* * *

Еще до рассвета меня и Барму разбудил погонщик. Пора было выходить из лагеря, чтобы быстрей добраться до Хараинчи, а оттуда мне предстояло направиться в Биратнагар.

На этот раз пришлось ехать на спине Кирин Коли, огромной слонихи — самой бесстрашной из нашей пятерки слонов.

Пройдя около километра, Барма крикнул что-то погонщику. Слон остановился.

Дело оказалось в том, что Барма потерял туфлю с ноги — она упала в высокую траву, покрытую росой. Погонщик развернул слона и тот, нюхая хоботом траву, пошел по своему следу.

Через минуту в воздухе взвился хобот, на конце которого блестела туфля. Хобот, описав полукруг, изогнулся и передал находку в руки погонщика.

Когда мы прибыли в Хараинчу, Барма встретил там своего друга из Биратнагара, приехавшего на джипе, и тут же не теряя времени пересел в джип и укатил в город. Я остался один с погонщиком слона. Первым делом мне нужно было узнать, где расположился лагерь Козлова. Я направился к корчмарю и здесь неожиданно встретил одного из полицейских, сопровождавших нашу экспедицию.

Стало веселей. Теперь мы были вдвоем, и можно было послать погонщика со слоном на поиски лагеря Козлова. Козлов мне нужен был для того, чтобы вместе с ним отправиться в Биратнагар для встречи геофизика Толоконникова.

Я написал записку Козлову и передал ее погонщику. В ней я попросил Петра Федоровича прибыть в Хараинчу не позднее десяти часов следующего утра, так как рано утром приедет джип, и мы должны быть с ним на аэродроме в Биратнагаре еще до прилета самолета из Катманду. Погонщик засунул записку за пазуху и тронулся в путь.

…Вечерело. Я поднялся на второй этаж. Войдя в отведенную для меня комнату, я разделся и лег спать, но тут вошел мальчик — сын хозяина и сказал, что в пяти километрах от Хараинчи на берегу реки Лондры имеется какой-то лагерь иностранцев. Об этом ему рассказали деревенские жители, которые приходили в Хараинчу за рисом.

Было ясно, что это лагерь Козлова. Но как добраться к нему? Дороги я не знаю, язык еле-еле. Да и ночью одному путешествовать все же страшновато — поговаривали, что близ Хараинчи живет тигр, который навещает окрестные деревни. В четыре часа утра я встал, оделся, разбудил полицейского и попросил его сопровождать меня. Тот согласился.

Через пятнадцать минут мы вышли из дома корчмаря и направились в сторону джунглей. Вскоре путь нам преградил ручей по колено глубиной. Освещая фонариком воду, полицейский старался найти подходящую переправу. Но все попытки оказались тщетными.

Тогда полицейский, сняв обувь, перешел речку, я же, обутый в модельные ботинки и брюки навыпуск (собирался ведь ехать в Биратнагар), бегал в суматохе по берегу, стараясь найти выход из положения. Но вот полицейский опять перешел на мою сторону и подставил свою спину. Я ухватился за шею… Через две минуты оба уже были на другом берегу.

Отдышавшись, мы пошли по маленькой тропинке через горчичное поле и вышли к какой-то деревне. Там еще все спали.

Войдя в первый попавшийся двор, мы увидели почти потухший костер. Людей не было. Я вошел в хижину. Первый признак жизни подал козел. Он заблеял.

Когда я осветил фонарем внутреннее убранство хижины, то увидел такое зрелище: на глиняном полу, покрытом циновкой, стояла небольшая жаровня с горящим древесным углем, а рядом с ней вповалку спали люди, человек десять-двенадцать — мужчины, женщины, дети. Взрослые поднялись, завернувшись в хлопчатобумажные накидки, вышли во двор и сели в кружок у- угасающего костра.

Полицейский начал расспрашивать их о лагере Козлова. Однако обитатели хижины, не обращая внимания на него, громко спорили.

Оказалось, что спор возник из-за того, кому идти за дровами. В конце концов выбор пал на молодого парня. Он, съежившись от холода, выбежал за ограду дома и через минуту появился с бревном, которое тащил волоком. Бревно положили на тлеющие угли костра. Когда из-под дров начали вылезать красно-белые языки пламени, старик спросил, что нам нужно.

Полицейский снова объяснил цель нашего прихода. Тот окликнул молодого парня, сказал ему что-то, и мы вышли с ним из деревни. Парень прыгал по кочкам рисового поля, стараясь не попадать в холодную воду босыми ногами. Я же шел по прямой, мокрый от росы; мне терять было нечего. За мной следовал полицейский с торчащими из кармана ботинками. Парень довел нас до конца поля, а затем, показав направление взмахом руки, хотел было идти обратно. Но полицейский схватил его за накидку и, тихонько подтолкнув, дал понять, чтобы он следовал с нами дальше. Парень уперся в кочку и, испуганно вытаращив глаза, начал говорить полицейскому и мне, что лагерь «руса» находится за джунглями, но в джунглях тигры, и он туда не пойдет.

Задерживать парня мы не имели никакого права, и я сказал полицейскому, чтобы он отпустил его.

Мы остались вдвоем и, не говоря друг другу ни слова, «храбро» зашагали вперед и вскоре вышли на какую-то проселочную дорогу, которая вела в густые заросли. На наше счастье, уже забрезжил рассвет, и мы стали различать деревья и кустарники. Вдруг где-то в кустах запели петухи. Я необычайно обрадовался этому крику и смело ринулся в чащобу. Полицейский, немного помедлив, пошел вслед за мной. Опять запели петухи. Теперь не было сомнения, что рядом деревня и никаких тигров в этих кустах быть не может. Вскоре показалась светлая полоса. Я пошел на нее. Видимо, уже начинался участок поля деревни.

Опять прокукарекали петухи. Голос их был настолько домашним и так напоминал нашу родную русскую деревню, что мне даже приятно стало на душе. Однако на поляне не было ни поля, ни деревни. Странно — петухи поют, а деревни нет. И вдруг я вспомнил, что парень, указавший нам эту дорогу, ни словом не обмолвился о деревне на нашем пути. Но откуда же тогда петухи? Ответа на этот вопрос мне не пришлось долго ждать. Вскоре я увидел на поляне поджарых петухов и кур, немного меньшего размера, чем домашняя птица, — это были дикие куры. Они заманили меня в чащу, из которой я теперь не знал, как и выбраться.

Мы пересекли поляну и опять вошли в лес, поросший высокой травой, на которой блестели серебряные капельки росы. Они скатывались по длинным листьям травы на землю. Медленно продвигались мы по лесной чаще и внезапно оказались у крутого обрыва какой-то небольшой реки. Вода текла по каменным валунам, неся с собой ветки деревьев. Они изредка задерживались у трубы, стоявшей посредине реки. А над трубой возвышалась тренога бурильной машины.

Это была бурильная машина Вани Горошилова. Значит, где-то лагерь Козлова.

Ура! Я попал к Козлову. Я настолько увлекся созерцанием бурильной машины, что вначале не заметил даже стоявшие напротив меня на другом берегу реки две палатки. Скорей к ним. Полицейский заулыбался и первый ринулся в воду, но тут же выскочил из нее, как ошпаренный.

Вода была слишком холодной для того, чтобы по ней идти босиком непальцу, который не знает, что такое настоящий холод. Видимо, настала теперь моя очередь отплатить полицейскому за его любезность. Я «пригласил» его взобраться на мою спину. Он отказался. Но я свирепо посмотрел на него, и полицейский, обхватив мою шею руками, повис на спине.

Так, ковыляя по дну, заваленному камнями, в довольно холодной воде, я оказался около брезентовой палатки, из которой раздавался храп русских богатырей, затерявшихся в непальских джунглях.

* * *

Когда я вошел в палатку и разбудил друзей, они от удивления вытаращили глаза, настолько неожиданным для них был мой визит.

Но времени у нас было в обрез. Требовалось как можно быстрей собраться и двинуться в путь, чтобы к десяти часам утра успеть попасть в Хараинчу, где нас должен был ожидать присланный из Биратнагара джип-такси.

В Хараинчу мы попали вовремя. Барма сдержал слово. Нас уже ждал джип.

Шофер, подтянутый молодой парень с вьющимися волосами, вскоре получил у нас прозвище Шевелюра. Он растолкал зевак, завел ручкой машину, кому-то помахал рукой, лихо развернулся, и машина, поднимая пыль, под крики деревенской детворы помчалась в Биратнагар. По дороге нам встретился слоненок с тремя взрослыми людьми на спине. Мы ехали, петляя по дорогам, слоненок со своими пассажирами шел по прямой. Это было очень интересное соревнование. Бывали минуты, когда слоненок, казалось, совершенно отставал от нас и уже пропала последняя надежда еще раз увидеть хоботок и маленькие хитренькие глазки, как вдруг из-за бамбуковой изгороди деревни раздался треск: тра-тра-тра, словно озорной мальчишка вел палкой по бамбуковому забору, и неожиданно вылетал слоненок и, как игрушечный, смешно выбрасывая ноги из стороны в сторону, бежал рядом с джипом. Пассажиры встречали успех слоненка возгласом одобрения. Слоненок же, не обращая на них внимания, весело бежал вперед и, если ему попадалась на пути изгородь, он вновь по ней проводил хоботом, и тогда снова слышалось задорное тра-тра-тра…

Так мы добрались до Биратнагара.

Встреча была очень радостной. Однако Толоконников оказался чрезвычайно деловым человеком, за что его непальские друзья прозвали впоследствии мистером Давай; он потребовал, чтобы его тут же отвезли в джунгли, так как он намерен с завтрашнего же дня приступить к работе.

Вскоре Толоконников и Козлов сели в джип и укатили. Я уехал в Хараинчу на следующий день.

* * *

Доехал я туда за несколько часов. Джип остановился у корчмы.

Я поднялся в комнату, вытащил большой карманный фонарь и, передавая полицейскому, попросил его выйти на веранду и посмотреть на дорогу, не идет ли слон из лагеря Козлова. Полицейский взял фонарь и вышел.

Спустя несколько минут с шумом раскрылась дверь, и в комнату влетел полицейский. Шапки на нем не было. Глаза почти выскочили из орбит. Искаженный от испуга рот издавал звуки вроде «саб, баг, саб, баг». Я вначале ничего не понял. Однако многократно повторенное «саб, баг» вдруг все прояснило. Да ведь полицейский говорит «господин, тигр, господин, тигр». Я не поверил его словам и вышел на веранду.

Около кустов, развернув свою богатырскую грудь, прямо передо мной сидел тигр и спокойно, как кошка, смотрел на меня. Я оторопел. Видеть тигра, дикого, не в зоопарке, а на улице — явление исключительно редкое. Вскоре ко мне присоединился корчмарь со своим семейством, а затем начали сбегаться другие жители деревни. Все лезли на веранду и хотели сверху посмотреть на тигра.

Шум и гам стоял необычайный. Это, как ни странно, ничуть не тревожило тигра. Он зевнул, показав нам свои огромные клыки, и, жмурясь от луча фонарика, все время направленного на него полицейским, лег на траву, изредка поворачивая голову в нашу сторону и блестя зелено-красными глазами.

Вдруг меня толкнул корчмарь. Он дал мне английскую винтовку. Я щелкнул затвором и только хотел было прицелиться, как около меня появилась фигура еще одного полицейского. Он схватил рукой винтовку и сказал, что в тигра стрелять нельзя, если он не напал на человека.

На веранде по-прежнему стоял шум и гам. Люди бегали по широким саловым доскам в таком возбуждении, что дрожал дом. Однако среди всего этого шума я ощутил отсутствие каких-то привычных звуков, которые обычно сопровождают всякую суматоху в непальской деревне. Явно чего-то не хватало. Но чего именно?

И вдруг я понял. Не слышно лая собак, тех многочисленных собак, которые смело тявкают на луну и звезды. Нет и мычания коров и быков, с пренебрежением толкающих людей на улицах. Нет кудахтанья кур и хрюканья поросят. Все эти звуки пропали по мановению волшебной палочки. Все животные деревни дружно попрятались при появлении владыки леса.

Я опять вышел на веранду. Тигр был на прежнем месте. Вскоре он поднялся и медленной размеренной походкой, преследуемый лучом фонаря, подошел к лежавшей недалеко корове и лег около нее. Теперь на луч фонаря из темноты отвечали две пары глаз: тигра и коровы.

Прошло еще около часа. Нам надоело смотреть на тигра, мы все разошлись и легли спать.

Каково же было наше удивление утром, когда вместо кровавого следа на траве, где была ночью корова, мы увидели лежащее животное, мирно жующее жвачку. А тигра и след простыл. Только в пыли валялась скрюченная в клубок большая собака и жалобно стонала, в ее глазах отражалась предсмертная тоска. Она единственная на рассвете сделала попытку оправдать свое собачье существование и храбро тявкнула на тигра, когда он проходил мимо нее в лес. Это и решило собачью судьбу. Теперь она достойно умирала на глазах своих трусливых сородичей. Видимо, после смерти, если верить буддийской системе переселения душ, ей во втором перерождении уготована достойная награда: она превратится сама в тигра и также будет ходить по деревне и мстить своим бывшим друзьям с заячьим сердцем.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ДЖУНГЛИ ПОКАЗЫВАЮТ КЛЫКИ

На улице послышались гудки джипа. Я выскочил из дому и через минуту был в объятиях Бармы. Барма, лукаво ухмыляясь, начал расспрашивать меня, как я провел ночь, не снился ли мне тигр и охота на него.

Я рассказал ему, как вечером тигр забрел на деревенскую улицу.

— Жаль-жаль, — сказал Барма, — значит, я зря вез подарок губернатора, — и он, засунув руку за сиденье джипа, вытащил охотничью винтовку системы маузер и коробочку патронов к ней.

Винтовка была превосходная: легкая, с очень удобным прикладом. Жители деревни толкали меня в бок, хватали за руку, разделяя мою радость.

Все, как и я, понимали, что упущен случай разделаться с тигром; зверь теперь долго не даст сна и покоя местным крестьянам. И я вместе с ними качал головой, прищелкивая языком.

Однако необходимо было идти в лагерь Козлова, а слонов все не было. Неужели о нас забыли? Этого, конечно, не могло быть. Видимо, произошло какое-то недоразумение.

Мы простояли у дома корчмаря около часа, разговаривая с местными жителями.

К счастью, нашу скуку сумел рассеять бродячий циркач с двумя дрессированными обезьянами, около которых толпились ребятишки.

Циркач встал в актерскую позу, продекламировал какое-то стихотворение, сказал вступительное слово, в котором расхвалил своих обезьян, и затем, дернув их за веревки, привязанные к ошейнику, начал представление: обезьяны, выпятив верхнюю губу и приложив правую лапу к уху, как к козырьку, а левой накрыв голову, сделали приветственный круг почета, чем привели в неописуемый восторг малышей. Затем зверушки показали, как ходит полицейский. Но вот обе обезьяны взяли в лапы палки, облокотились на них и стали с жалким видом и тусклым взглядом смотреть по сторонам. Вдруг они преобразились. Быстро надули животы и щеки, заложили за спину передние лапы и, покачиваясь на неустойчивых задних, вразвалку пошли кругами. Без лишних объяснений было ясно, что представлен государственный чиновник, праздно расхаживающий по улицам столицы. Я посмотрел на Барму, он в ответ понимающе улыбнулся. Потом показали нам обезьянью пантомиму: бродячего циркача и фокусника. Представление кончилось тем, что обезьяны подобострастно согнулись и, вытянув вперед лапу, робко подошли ко мне, поцеловали сапог и… резко двинулись на меня. Хозяин здесь уже не тянул их за веревку, хотя актеры слишком увлеклись. Они одной лапой хватали меня за брюки, а другую так высоко поднимали кверху, что казалось сейчас дотянутся до лица и схватят за нос. Они удивительно точно копировали поведение нищих, требующих у прохожего так называемый бакшиш — подаяние. Пришлось полезть в карман и бросить каждой обезьяне по монете. Они сложили лапы ладонями внутрь в знак благодарности и… вновь пошли на меня в наступление.

Я опять бросил каждой по монете. На этот раз веревки на шеях обезьян натянулись, что, видимо, означало, хватит клянчить, и обезьяны, забыв про свои роли попрошаек, стали с мольбою смотреть на окружающих их ребятишек, в надежде получить что-либо съестное.

* * *

В это время пришел наш слон. До лагеря Козлова мы добирались долго, так как пошли обходным путем, чтобы миновать крестьянские поля с поспевшим рисом, который так любят слоны. Наш путь опять лежал через лес.

Кое-где сквозь листву проглядывали лучи солнца, освещая широкие листы дикого фикуса, переплетенного лианами. Изредка слон ступал на дно чистого ручейка, где в заводях плавали маленькие рыбки. На мокром песке можно было увидеть следы разнообразных диких животных, среди которых иногда попадалась огромная вмятина — след тигра. Размер тигриного следа, по мнению непальцев, определяется непальской шапочкой топи; если она полностью закрывает след, значит тигр небольшой, и его можно «не бояться». Если же отпечатки лап не умещаются под шапочкой, тигр опасен, и из этого места надо убираться как можно скорее.

Но мне теперь тигр был не страшен — у меня была винтовка, и я чувствовал себя на высоте положения.

Погонщик, несколько раз оборачиваясь ко мне, показывал на пыль, покрывавшую тропинку. Следы ясно показывали, что недавно, каких-нибудь полтора-два часа назад, там прошел тигр. Это явилось для погонщика предлогом, чтобы не идти по лесу. Он свернул в кусты и повел слона к оврагу. За оврагом был небольшой лесок. Вскоре мы оказались в банановой роще с огромными бутонами красных цветов, висевших лепестками вниз. Она была великолепна на фоне ярко-голубого неба, полей желтой горчицы и серого риса. Маленькая соломенная хижина, выглядывавшая из-под широких листьев банана, казалась настолько уютной, что захотелось поскорее подойти к ней. И тут я услышал аппетитный хруст в пасти слона, поедавшего рис, и увидел укоризненные взгляды крестьян, стоявших на поле с серпами в руках.

Мы снова углубились в лес. Совсем рядом с нами из кустов выбежал испуганный олененок с яркими пятнами по бокам. Он остановился на мгновение, пошевелил ушками и, блеснув черным глазом, скрылся из виду.

Пока мы двигались по лесу, над нами спустились сумерки, а затем быстро наступила темнота.

Погонщик взял у меня из рук фонарь и стал освещать верхушки стоявших впереди деревьев. Я зарядил винтовку и держал ее на изготовке.

Вдруг слон резко остановился. Луч фонаря упал на какое-то темное пятно с двумя зелеными светящимися точками. Я выстрелил. Пятно высоко подпрыгнуло вверх, перевернулось в воздухе и грузно упало на траву. Погонщик направил в его сторону слона. Затем он слез по хоботу вниз и, сидя на нем, но не спускаясь на землю, стал палкой ворошить только что убитое животное. К моему удивлению, им оказался пятнистый красавец леопард.

Мы втащили его за хвост на слона и уложили на круп. Так с леопардом за спиной, усталый, но со счастливой улыбкой я подъехал к палатке Козлова, откуда доносился аппетитный запах молочной рисовой каши.

Все оставили на столе ложки и вышли из палатки. Ваня Горошилов подошел к убитому зверю, взял его за усы и, посмотрев на морду, пренебрежительно сказал:

— Это ерунда, простая кошка! Вот убил бы тигра, который шляется каждую ночь около нас, тогда бы я охотно поверил, что ты не зря держишь в руках винтовку.

Ваня был прав — тигр действительно нахально расхаживал около лагеря Козлова и создавал в коллективе очень нервозную обстановку.

Другим заклятым врагом Вани оказались обезьяны, которые мешали работать ему на вышке. Для отпугивания животных я передал ему купленную недавно по его просьбе рогатку.

Вскоре, к всеобщему удивлению, слова, сказанные Ваней о тигре, оказались пророческими. А случилось это так. Накануне вечером не прибыла повозка с продуктами: то ли она застряла в лесу, то ли Барма не пожелал выезжать из-за наступившей темноты.

Утром я снарядил слона и, взяв с собой винтовку и три патрона, поехал вместе с заместителем Бармы — Мином Бахадуром навстречу затерявшейся повозке. Проходя реку Лондру, я увидел посредине реки на вышке Ваню Горошилова и его рабочих. Держась за ручки буровой машины, они ловко поднимали кверху бур и с силой вгоняли его в землю. Земля содрогалась от ударов. Через две-три минуты рабочие менялись. Горошилов же бессменно оставался у вышки.

Мин Бахадур, сидевший за мной на спине слона, помахал рукой Ване Горошилову. Мы входили в джунгли. Я спокойно сидел на спине слона. Все было как обычно в лесу. Казалось, что сюда никогда не ступала нога человека. Но вот я увидел на дереве маленький бронзовый колокольчик. Он принадлежал, видимо, одному из йогов. Они часто оставляют в лесу какие-либо предметы для того, чтобы люди, попавшие в лес, чувствовали себя не столь одинокими и не теряли самообладания.

Внезапно слон остановился как вкопанный, крепко уперевшись ногами в землю. Присев на задние, он стал издавать хлопающие звуки, что на слоновьем языке означало крайнюю тревогу или опасность Сзади за мою тужурку уцепился Мин Бахадур и испуганно повторял «баг, баг». И вдруг я увидел, как слева от нас, метрах в пяти от слона, перерезая нам дорогу, рысцой пробежал тигр.

У самой чащи он остановился, свирепо колотя хвостом свои полосатые бока, затем, пригнувшись к земле, напружинился, готовый к прыжку, и замер, вперив в нас желтые глаза.

Я прицелился, в какое-то мгновение решая бить или не бить, и… нажал на спусковой крючок.

Раздался выстрел, и тигр неожиданно спокойно, как домашняя кошка, вытянул передние лапы, мягко положил на них голову и распластался во весь свой огромный рост…

Теперь требовалось погрузить его на слона и возвратиться в лагерь Козлова. Однако, после того как я пришел в себя от столь «славного» подвига, это оказалось не простым делом. Слон с большой неохотой сел на землю. Мы подтянули к нему тяжеленную, окровавленную тушу тигрицы и стали вкатывать ее на спину слона. И в тот момент, когда казалось, что туша уже находится на середине хребта, слон, не выдержав напряжения и запаха крови, резко поднялся и побежал. Мы едва успели отскочить. Так повторялось многократно. Часа два или три мы возились со слоном и тигром, и наконец погрузка удалась. Мы привязали тигра веревками, я победоносно воссел на него верхом, и мы тронулись в путь.

Первым нам повстречался Ваня Горошилов с рабочими. На них смерть тигра произвела просто ошеломляющее впечатление. Они буквально раскрыли рты от удивления, и если бы в Непале знали, что такое аплодисменты, то безусловно джунгли Хараинчи сотряслись бы от их громовых ударов. Они радовались, как дети, избавлению от постоянного страха, а Ваня Горошилов подошел к тигру, взял его за лапу и сказал: «Намастэ».

Я взвалил на слона рядом с тигром убитого накануне вечером леопарда, и мы двинулись в путь, но уже не на поиски пропавшей повозки, а к лагерю Николая Ивановича, который находился к этому времени глубоко в лесу рядом с малоизвестной деревней Какум.

* * *

Дорога шла через джунгли и заняла около пяти с лишним часов. Я снова и снова переживал подробности недавней схватки с тигром и не заметил, как прибыл в лагерь.

Появление моих охотничьих трофеев вызвало в лагере восторженный переполох, и, пока мы разгружались, перетаскивая добычу, в лагере раздавалось щелканье фотоаппаратов. Всем хотелось запечатлеть на пленке это памятное событие.

В лагере после этого наступили обычные дни: утром уходили на работу, вечером возвращались в лагерь, ели и ложились спать, чтобы на следующий день пораньше встать. Так продолжалось недели две, пока я не получил новое задание — найти место для лагерной стоянки где-нибудь километрах в десяти на восток от реки Бакры.

Я сел на слона, положил винтовку себе на колени, в карманы куртки засунул несколько лепешек и тронулся в путь.

Мы пересекли реку Бакру, прошли тигровые камыши, участок сухого салового леса с зарослями камыша, и вдруг слон остановился. Погонщик показал мне на широкие плоские следы в опавших листьях.

— Джангалико хатти! — воскликнул в тревоге погонщик и, развернув слона, пустил его рысью в обратную сторону. Тревога была не напрасной — в этих лесах вот уже несколько месяцев, как появился джангалико хатти — дикий слон — самец огромного роста с громадными бивнями.

Диких слонов в восточных тераях давно уже не было. Они примерно около двадцати пяти лет назад ушли в Ассам, где до сегодняшнего времени производится их ловля. Однако недавно они опять появились. Особенно свирепствовал белый слон с одним клыком. Он разрушал деревни и убивал прирученных слонов. Многочисленные попытки расправиться с белым разбойником успеха не имели. Вскоре этот слон увел всех диких слонов из восточных тераев в Ассам.

Слон самец, которого испугался наш погонщик, пришел, по всей вероятности, также из Ассама. Он бродил по лесам непальских тераев, наводя на жителей ужас. Правда, жертв пока не было. Но они могли быть. Дикие слоны не терпят прирученных слонов и убивают их на месте. Кстати, то же наблюдается среди обезьян. Однажды наша обезьяна Машка отстала от нас в лесу и еле унесла ноги от стаи макак, гнавшейся за ней с гневными криками. Когда она прыгнула к одному из нас на плечи, то дрожала от страха, как осиновый лист.

О присутствии дикого слона-одиночки говорили' не только следы в лесу, но и поломанные лианы, съеденная кора деревьев, свежий слоновый навоз. А один рабочий, шагая по просеке, даже наткнулся на этого слона. К счастью, встреча была мирной. Она и явилась главным критерием нашего отношения к дикому слону. Было ясно, что он не трогает людей, но за своих слонов мы все же боялись. Вот почему я вернулся обратно.

* * *

Утром поезд повозок направился по извилистым дорогам тераев на восток, а я сел на слона и пошел прямо через Бакру, в том же направлении.

Я пробирался по лесу, насвистывая песенку, и, пройдя километров пятнадцать, вышел к песчаному руслу реки. Где-то посредине тек ручеек, а по краям его желтели песчаные берега с островками камыша. Было видно, что во время половодья, наступающего в сезон дождей, эти пески заливаются водой.

Пройдя камыши, я встретился с группой крестьян, которые сообщили мне, что слон и наши люди находятся в близлежащей деревне Налвари.

И действительно, вскоре я увидел деревню, обычную для восточных тераев, то есть представлявшую собой группу хуторов в глубине леса недалеко от реки, на возвышенном месте, и окруженную полями. Деревня Налвари, находившаяся у берегов реки Бетауна, состояла из пяти хуторов, которые раскинулись на многие километры друг от друга.

Я, видимо, попал в главный — Налвари, так как здесь было больше всего домов. Я зашел в первый попавшийся, довольно хороший с виду дом на сваях. Меня встретил хозяин и усадил на циновку, которая лежала на уступе дома, напоминающем русскую завалинку. Сев, я сразу же почувствовал усталость. У меня неприятно закружилась голова. Но через несколько минут все прошло. «Не малярия ли?» — тревожно подумал я про себя и спросил хозяина об этой болезни.

Хозяин дома из касты раджбанси (торговцев) по имени Бартулам, высокий, лет сорока, черноглазый, сухощавый мужчина с маленьким ребенком на руках, ответил на языке, представлявшем собой смесь языков бенгали, хинди и непали:

— Малярия — это бич наших мест. Самым малярийным местом в восточных тераях считается именно наш район. У нас в деревне Налвари все от мала до велика болеют малярией. В деревне очень часты смертные случаи от этой болезни.

Я поднялся с завалинки, подошел к молодой женщине, которая занималась шелушением риса, и стал наблюдать за ее работой.

Женщина, подвернув под себя длинные полы сари, сидела на маленькой скамеечке посредине небольшого, гладко вымазанного глиной двора. Около нее в полу (если так можно назвать чисто выметенный, обмазанный глиной двор) была выемка, наполненная доверху нешелушеным рисом. Над выемкой висел груз, привязанный к одному более длинному концу палки, которая посредине была укреплена на оси в козлах. Все это сооружение, называемое дикки, напоминало маленький колодезный журавль. Второй, короткий, конец был связан веревкой с ногой женщины. Она тянула ее вниз и затем резко отпускала. Груз падал в выемку и сбивал с риса шелуху.

Работа продолжалась около получаса. Затем женщина поднялась, взяла плетенное из соломы мелкое блюдо, наполнила его очищенным рисом и начала резкими движениями подбрасывать его кверху. Очищенные от шелухи зерна, как более тяжелые, падали обратно в чашу, а пыль столбом разлеталась в стороны.

За один час крестьянам удается очистить не более килограмма риса. Если же очистка происходит в массовом масштабе, например у помещика, то несколько человек стоят около горы неочищенного риса и высоко подбрасывают его вверх. Другая группа мужчин, размахивая соломенными плетеными чашами, разгоняет рисовую шелуху, которая висит в воздухе и оседает вокруг плотным слоем.

Вскоре женщина кончила работу и ушла в хижину. Я возвратился к хозяину дома. Мы заговорили о жизни крестьян его деревни. Бартулам рассказал, что своей земли у всех трехсот жителей деревни нет. Они арендуют ее у помещика уже в течение нескольких поколений.

Помещик в этих краях не живет, так как боится малярии. Все земли около деревни Налвари принадлежат Дал Бахадуру из горного племени таманг, обитающего в северо-западной части Непала, где постоянно проживает помещик. Вернее, он проживает там только в летнее время, когда в тераях наступает сезон дождей и свирепствует малярия.

У помещика две жены: одна живет в горах, другая здесь, в тераях. Обе женщины имеют от него детей, причем как дети, так и жены никогда не видели друг друга.

Бартулам рассказывал, что жена Дал Бахадура, проживающая с ним в горах, является более любимой женой, чем жена, которая находится в тераях. Может быть, это связано с тем, что люди с гор вообще довольно пренебрежительно относятся к жителям тераев.

В зимнее время помещик иногда приезжает, для того чтобы лично убедиться в размере собранного крестьянами урожая и получить свою «законную» половину.

Бартулам по сравнению с другими крестьянами — богатый человек: у него восемь соток земли на восемь членов семьи. После того как он расплачивается с помещиком за арендуемую им землю и выплачивает правительству налог (три индийские рупии в год с каждой сотки), а также проценты ростовщику, у него остается после продажи риса индийским купцам зерно для пропитания семьи и деньгами около ста индийских рупий. На эти деньги он покупает сахар, соль, керосин, спички и даже кое-какую обновку для себя или членов своей семьи.

Наш разговор перебил погонщик слонов, который сообщил о том, что вдалеке показался обоз с оборудованием.

Я послал погонщика к нашему обозу показать дорогу, а сам пошел на площадку, где предполагал разбить лагерь.

Огибая забор, я встретился с высокой молодой красивой женщиной с гладко причесанными, блестящими от масла волосами. Она была одета в серое изношенное сари, на фоне которого ярко выделялось ожерелье из начищенных серебряных индийских монет. Впереди нее бежала голопузенькая девчурка лет пяти-шести с чури[5] в зубах.

Девочка остановилась, сделала глубокую затяжку и любопытным взглядом уставилась на меня. Я удивился и спросил у матери, как это она допускает, чтобы ее дочь в таком раннем возрасте курила. Мать мой вопрос поняла по-своему. Она с гордостью ответила, что девочка курит уже три года и в день ей не хватает пачки сигарет!

Подошли быки. Мы быстро поставили палатки и начали готовить ужин.

К вечеру, когда уже стемнело, в палатку вошли усталые Николай Иванович и Борис Перевозников. Вскоре за ними пришли Зинаида Леонидовна и Володя Мигаль. Все сели ужинать.

Я разобрал свою раскладушку и улегся спать. Меня сильно знобило. Так я первым из нашей экспедиции заболел непальской лихорадкой овул. Три дня пролежал, укутанный всеми имеющимися в нашем распоряжении плащами и одеялами, глотая противные таблетки, которыми меня пичкала наша милая «докторша» Зинаида Леонидовна. На четвертый день, услышав шум, я вышел из палатки и увидел посредине «двора» лагеря неопределенного возраста индийца в дхоти. Вокруг его шеи, извиваясь, ползали две небольшие кобры. В тот момент когда я выходил из палатки, индиец, приговаривая шутки и прибаутки, держал одной рукой кобру за шею и пальцем другой руки притрагивался к ее носу, стараясь разозлить змею, чтобы она раздула свой страшный веер на шее. Вторая змея ползала по его плечам. Когда же первая кобра раздулась, он бесцеремонно сбросил на траву своих кормилиц, змеи быстро поползли на публику, окружившую заклинателя змей. Мы бросились врассыпную. Индиец подошел к кобрам, смело взял их в руки и все повторил сначала. После этого он протянул руку, требуя денег.

Я дал ему полрупии. Мои друзья сделали то же самое.

Но индиец, сделав плачевную мину на лице, требовал за короткое представление более щедрого вознаграждения. Для большей убедительности он нагнулся и стал разворачивать стоявший рядом с ним узелок. Когда были развязаны последние узлы, из платка выглянули два маленьких цыпленка. Они отряхнулись, уложили на места свои чуть вылезающие из пушка перышки и с любопытством посмотрели на окружающий их мир, в котором им было уготовано недолгое существование: оба цыпленка предназначались для завтрака холоднокровным артистам.

Мы знали цену курам и цыплятам в этом районе джунглей. Такое наглядное пособие возымело действие: в руки заклинателя змей полетели еще монеты. Деньги моментально исчезли в незамысловатой одежде укротителя. Кобры же были немедленно загнаны в корзину. Хлопнула крышка, и индиец бодро зашагал прочь.

Не успел заклинатель змей уйти, как в наш лагерь пришла женщина с ребенком на руках.

Зинаида Леонидовна развязывала какую-то черную тряпку с ручки младенца. Я подошел поближе. На смуглой коже руки ребенка были красные следы сильного ожога. Несколько дней тому назад младенец ползал у костра, и мать не заметила, как он свалился на горящие поленья, и, хотя малыша немедленно вытащили из костра, он все же сильно обжег правую руку. Местные лекари оказали ему первую «медицинскую» помощь, обмазав ее слоновьим навозом и завязав тряпкой. Ребенок вначале очень плакал от боли, но вскоре утих и дня три только спал, изредка просыпаясь, сосал грудь матери и снова впадал в беспамятство. Вот в таком виде мать и принесла к нам ребенка с просьбой оказать ему помощь.

Зинаида Леонидовна промыла рану раствором марганцовки, завязала руку бинтом, дала матери младенца противомалярийных таблеток, а ребенку конфету «Мишка».

Это было все, что мы могли сделать в наших условиях.

Тем не менее чудодейственная марганцовка, перевязки и внимание Зинаиды Леонидовны спасли ребенка. Когда мы покидали лагерь Налвари, нас провожала мать с пострадавшим младенцем. Его рука уже начала заживать, а Зинаида Леонидовна сияла, радуясь удачному исходу.

После этого случая к нам часто стали приходить местные жители и, протягивая в палатку руку, говорили «давай».

Мы давали все, что могли. Крестьяне уходили только после того, как получали порцию лекарств. Вначале мы считали, что слово «давай» распространилось в наших краях от Володи Толоконникова, который всегда, торопя непальских рабочих, говорил им «давай» и поэтому получил от них кличку мистера Давай. Позднее мы узнали, что по-непальски давай означает лекарство.

Приближался Новый год, и крестьяне деревни Налвари решили по случаю праздника устроить для нас концерт.

Посредине главного хутора Налвари, на площадке, напротив нашего лагеря, был сооружен шатер из красной материи с белой окантовкой. Со всех хуторов были собраны стулья с высокой спинкой, сделанные из древесины сала. Потом у шатра был зажжен большой костер, посредине которого стояло дерево, напоминавшее нам рождественскую елку. К десяти часам вечера, в канун Нового года, все участники экспедиции, празднично разодетые, насколько позволяли условия джунглей, заняли почетные места рядом с костром. Около нас расположились рабочие и погонщики слонов. В качестве зрителей были и все жители Налвари, включая грудных детей.

Барма произнес речь. Он рассказал о цели нашего пребывания в стране и поблагодарил местных жителей за помощь, которую они нам оказывали.

После этого всем преподнесли по чашке самогона, который Барма купил накануне для рабочих и гостей.

Затем на середину шатра вышел самый почетный житель Налвари, седой старик, и, стоя на куске брезента, бросил в жаровню с горящим древесным углем несколько щепоток белого порошка дхун для благовония, причем вся процедура сопровождалась оглушительным барабанным боем и ударами в медный таз. В момент пауз были слышны слова таинственного заклинания, которое произносил старик.

Но вот из-за кулис донеслось пение хора, и лицо старика преобразилось. Он запел песню. Он пел о том, как жители Налвари любят свою родину, прекрасную горную страну Непал, затем, перейдя на речитатив, он рассказал историю деревни Налвари и о том, как девушки Налвари, являющиеся достойными последователями традиций родины богини Ситы (жители Налвари считают, что Сита родилась в их деревне), выбирают себе женихов.

Соло исполнялось на местном диалекте, который никто из наших рабочих и сам Барма не понимали. Перевод вел Бартулам. Слушатели сидели как завороженные, особенно женщины и дети.

Затем на середину шатра вышли «артисты». Они босыми ногами кружили по раскинутому брезенту, изображая долгий путь. На импровизированной сцене показывали один из многочисленных эпизодов древнеиндийского эпоса Рамаяны о том далеком времени, когда жил легендарный царь Рама — земное воплощение индуистского бога Вишну. Рама совершил огромное количество подвигов во славу индийского и непальского народов, но самым главным его подвигом была победа над злым духом, ужасным десятиголовым страшилищем — демоном Раваном, который, по преданию, жил на земле Ланка (Цейлон) и коварством и обманом похитил Ситу, верную жену Рамы, уроженку деревни Налвари.

Так мы встретили в Непале Новый год, праздник зимы, крещенских морозов, метелей, чистого снега и новых надежд.

* * *

Рано утром первого января Козлов, Горошилов и Толоконников отправлялись к себе в лагерь на работу.

Готовились к походу слоны. Вскоре их, разрисованных, подвели к палаткам. Погонщик сделал намастэ и приказал одному слону сесть. Слон опустился на траву. Другой без приказа сделал то же самое. Наши друзья взобрались на них, и вездеходы, тяжело поднявшись, тронулись в путь. Козлов, сняв с головы пробковый шлем, помахал им на прощание и вдруг неожиданно выронил его. Шлем упал около слона, и слон остановился. Послышалась гортанная команда погонщика. Слон опустил хобот и попытался подцепить шлем. Однако это ему не удавалось, так как шлем лежал на земле чашей кверху и при каждом прикосновении хобота только крутился на месте. Несколько раз хатти протягивал хобот к шлему, и каждый раз он не мог его схватить. Вдруг слон нашел гениальный выход. Он поднял переднюю ногу и пристукнул непокорный котелок. То, что когда-то называлось шлемом, приняло форму искореженного пробкового блина, который хатти легко схватил хоботом и галантно возвратил его в руки Козлова. Затем слон разыскал в пыли палочку и скромно почесал свои бока.

Распрощавшись с Козловым, я тоже стал готовиться к отъезду. Мы с Володей Мигалем и Бармой должны были выехать для сбора данных о разливе реки Бакры.

А вот и наша слониха с поэтичным названием Ратан Коли. Ратан — это драгоценный камень, Коли — весенний росток на дереве — символ молодости и невинности и одновременно знак женского рода.

Запасшись провиантом, мы тронулись в путь. Около одного хутора в редком саловом лесу мы остановились и произвели опрос жителей об уровне вод в лесу во время наводнения. Крестьяне подробно и с охотой отвечали на все вопросы, но чувствовалось, что их что-то беспокоит, и у них, видимо, было желание спросить в свою очередь о чем-то у нас.

Когда кончился разговор об уровне воды в лесу, один пожилой крестьянин, глава семьи, смущенно подошел к нам, сложил на груди ладони и попросил разрешения дотронуться до слона. Мы, конечно, доставили ему это удовольствие. После главы семейства все члены семьи, кроме женщин, сделали то же самое — потрогали слона около живота, а один из сыновей крестьянина даже пробежал между его ног, а затем обратно. Когда мы сели на слонов и были уже далеко от хутора, я спросил Барму, что все это означало. На это Барма ответил, что в Непале, особенно в тераях, очень много индуистов. Они из всех богов индуизма более всего почитают бога желания и мудрости Ганеша, у которого, как известно, голова слона. Каждый индуист считает счастьем дотронуться до слона и тем самым принести даршан — дань почтения и уважения богу Ганешу.

Высшее проявление такого почтения и смелости заключается в том, что верующий пролезает, согнувшись, через расставленные слоном ноги от хвоста до головы. Однажды я видел одного озорника мальчишку лет пяти-шести, который крутился, как у столба, вокруг ноги слона, вызывая этим бурю восторга у присутствующих родственников.

Обычно непальцы для исполнения своего желания обходят одну из передних ног и очень редко — задние ноги. В основном задние ноги не обходят, потому что это довольно опасное занятие. Слон не любит присутствия любого живого существа, которое находится у него сзади.

Мы проходили хутор. Около одного дома под навесом на лавке сидели несколько мужчин и пили чай с молоком.

Рядом с корчмой стояла группа женщин, которая разбежалась по хижинам, как только завидела нас, однако одна очень миловидная девушка осталась стоять на месте и ловила наш взгляд. Когда ей это удалось, она улыбнулась и в противоположность всем женщинам Непала не закрылась накидкой, а, наоборот, спустила с плеч сари и обнажила грудь. Барма прогнал ату бесстыдницу. Погонщик рассмеялся и, влезая на слона, сказал «ек рупия», видимо, имея в виду, что эта женщина легкого поведения и за свои ласки берет рупию. Проституция вызвана нищетою населения и носит сугубо социальный характер.

В Непале существует такая легенда: когда у бога Шивы, живущего в Гималаях, умерла его первая жена, он в горе и отчаянии пошел бродить по Непалу. Однажды он встретил у костра женщин — жен брахманов. Узнав, что к костру подошел Шива, они гурьбой последовали за ним. Один из брахманов подумал, что раз у Шивы умерла жена — значит, он решил взять себе в жены одну из брахманок, и сделал так, что у Шивы отнялся один из мужских атрибутов — линга. Шива решил отомстить и напустил мор на брахманок. Уходя, он сказал им: «Вам всегда будет мало одного мужчины». Поэтому, говорят непальцы, брахманам разрешается жениться в раннем возрасте, а женщинам брахманкам выходить по нескольку раз замуж и заниматься проституцией. На месте, где Шива потерял линга, был построен богатый храм под названием Джо-тилинга. Высеченный из камня линга высотой в три метра стоит внутри храма. Он всегда теплый — по-видимому под ним находится горячий источник. Брызги воды, попавшие на линга, моментально высыхают. За лингой смотрит специальный монах. Посторонним входить в храм запрещено, даже приверженцам индуизма.

— Интересны брачные обычаи непальцев, — рассказывал Барма. — У нас считается, что любовь начинается не до свадьбы, а после нее.

Как правило, женитьба происходит таким образом. Родители жениха и невесты через специально высланных сватов договариваются между собой. Они обмениваются фотографиями жениха и невесты, которые показывают своим взрослым детям. Раньше, всего каких-нибудь десять-пятнадцать лет тому назад, у детей не спрашивали их согласия, но теперь спрашивают. Однако по сей день обязательным условием для вступления в брак является принадлежность жениха и невесты к одной касте, хотя люди различных каст в настоящее время вместе учатся, работают и даже едят. Но это правило не распространяется на браки. Ни один индуист не женится на девушке из другой касты.

Если сваты договорились, то встречаются родители, они рассказывают друг другу о себе, своих предках, конечно, не забывая рассказать о своем материальном положении. Затем в назначенный день идут в храм, где под видом поклонения богам жених и невеста могут взглянуть друг на друга. После этого семейство невесты идет в дом будущего жениха, где они молчаливо усаживаются и сидят несколько минут. Причем, с одной стороны сидят все родственники жениха, а с другой — невесты. Молодым разговаривать между собой не разрешается.

После нескольких минут молчания родители невесты задают родителям жениха вопрос о том, будет ли их дочь работать в доме жениха, куда она уйдет после свадьбы. Если родители жениха ответят утвердительно, то свадьбе не бывать, хотя все невесты в бедных домах работают, как ломовые лошади. И все же, по обряду, родители жениха должны ответить «нет». Этот ответ связан с религией индуизма, в первую очередь с понятием карма (долг).

Барма, будучи до мозга костей ревностным индуистом, объяснил термин «карма» так: каждый человек является воплощением другого человека, умершего до его рождения. Родившийся в этом мире человек получает право делать свое дело, но не собирать плоды труда людей, которые в его бывших перевоплощениях были сделаны целым рядом поколений. Поэтому вновь родившийся, для того чтобы собирать плоды труда, должен работать, а следовательно, по понятию индуистов, страдать.

Последователи индуизма называют наш мир «карма бхуми», то есть земля, место долга, цель которого заключена в работе. Казалось бы, подведена черта, философски и «научно» доказано, что каждый в этом мире должен трудиться, и в этом нет ничего зазорного. Но здесь появляется маленькое, но важное «но». Работа — это вечные поиски, иногда неудовлетворенность, иногда огромная радость. Как горе, так и радость индуисты относят к разряду страданий. Но родители не хотят своей дочери причинить страдания, когда выдают ее замуж. Вот почему они и задают вопрос «а будет ли их дочь работать в доме жениха».

После отрицательного ответа на вопрос родителей невесты о работе играют свадьбу, обычно в конце марта и начале апреля. Свадьба бывает бурная и продолжается несколько дней, хотя все зависит от материального положения семей жениха и невесты. Около нашего дома проезжала как-то такая свадебная процессия. Впереди ехало несколько колясок велорикш, разукрашенных гирляндами цветов, в которых сидели музыканты. Они били в барабаны и трубили в трубы. За ними, утопая в цветах, двигалась закрытая черная автомашина. В ней сидел виновник торжества, которого везли в дом невесты. Несмотря на то что процессия останавливалась у любого дома, в котором желали посмотреть на жениха, тем не менее жениха мне разглядеть не удалось — он сидел на заднем сиденье машины, и за цветами его не было видно.

Даже самые бедные люди стараются устроить пышную свадьбу своим детям, причем расходы на свадьбу бывают настолько обременительными, что родители не могут расплатиться с долгами в течение нескольких лет. В день свадьбы мужчина, ставший мужем, едет к жене и кланяется ей. Всю же остальную супружескую жизнь до самой смерти жена проводит в доме мужа и кланяется почти всем родственникам мужа.

В доме мужа его жена утром и вечером молча кланяется в ноги своему супругу, его матери, сестрам его отца и старшим сестрам мужа. Остальным родственникам она делает салам — это приветствие заключается в том, что полусогнутая кисть руки подносится к носу. Вообще церемония приветствия родственников в непальском доме очень запутанная и сложная. Это связано в большой степени с патриархальным семейным укладом. Каждый член семьи имеет свое название (вроде наших зять, теща, золовка и т. д.). Все члены одной семьи называют друг друга по домашнему титулу, добавляя к нему слово «джу», означающее «уважаемый», причем все братья отца называются отцами, а раньше, когда было распространено многоженство (оно отменено только в 1960 году), все жены отца назывались матерями, а дети от разных жен считались равноправными членами семьи.

Но вернемся опять к молодым. Вскоре после свадьбы появляются дети. И чем беднее семья, тем, как правило, больше детей. Рождение в семье ребенка связано с астрологией. У кровати или топчана роженицы в момент родов присутствует несколько человек и в том числе грамотный человек с часами в руках. Он фиксирует все: год, месяц, число, час, минуту и даже секунду появления младенца. При этом учитывается время, когда закричал новорожденный, как кричал, какой первый предмет был перед его глазами в момент его появления на свет. Тут же отмечается и положение матери при родах: как она лежала, где и в каком положении были руки и ноги, голова, язык, что говорила, спала или не спала после родов. Если роды происходили в больнице, то все эти данные также скрупулезно записываются и излагаются астрологу, который через шесть дней после родов приходит в дом роженицы и за плату по гороскопу — отпечатанной типографским способом книжице — определяет имя и судьбу младенца.

Если на свет появилась девочка, в семье радуются, но не так, как при рождении мальчика. Даже в такой зажиточной семье, как семья Бармы, рождение девочки не считают за особое счастье. К ним относятся холодновато: ведь им нужно готовить приданое, и напрасно— после замужества дочь уйдет из дому! К мальчику обычно относятся с особой любовью и вплоть до своего совершеннолетия он наслаждается жизнью.

Обряд совершеннолетия совершается также пышно и с церемониями, пожалуй более сложными, чем свадебный обряд.

Следует сказать, что не во всех кастах существует обряд совершеннолетия. Его обязательно осуществляют все люди, относящиеся к трем высшим кастам непальского общества, а именно: касты брахманов, чатри, вайши. В четвертой касте, шудр, этот обряд не совершается.

В Непале существует очень мудрая поговорка: люби пятилетнего, следи за десятилетним, но когда сыну исполнится шестнадцать лет, относись к нему (с уважением) как к равному.

Вот как, например, по рассказам Бармы, совершался обряд его совершеннолетия, когда Барме исполнилось шестнадцать лет.

Астролог по гороскопу узнал день и час обряда, который не всегда совпадает с днем рождения, так как в Непале летосчисление определяется по лунному календарю.

В день накануне посвящения Барме не разрешалось есть злаковые и мясо. Ему дали только стакан молока, стакан чаю и немного фруктов. Подстригли, оставив один индуистский хохолок на макушке. Затем надели на него желтую одежду, дали в руки лук и стрелы — символ самостоятельного добывания пищи, и шкуру оленя, которая, как считают непальцы, помогает концентрации ума в момент созерцания и дум о боге. После этого отправили в чисто вымытую отдельную комнату, где он должен был одиноко проспать ночь на шкуре оленя. Рано утром в момент омовения в комнату вошел брахман семьи[6].

Пока Барма совершал омовение, брахман говорил ему на санскрите (Барма хорошо знал санскрит, он окончил санскритский колледж): «Как воды Ганга вечно текут по направлению к морю и сливаются с необъятным величием океана, так и твоя жизнь должна слиться с жизнью людей. Ты входишь в самостоятельную жизнь. Будь как течение реки, никогда не останавливайся на достигнутом. Вечно, пока жив, двигайся, работай, самоусовершенствуйся, иди к необъятному морю познаний. Делай в своей жизни так, чтобы людям было хорошо».

После этого Барма надел уже другую, чистую желтую одежду и вошел во двор отцовского дома, где по четырем углам стояли стволы бамбука и банана, а между ними висели гирлянды цветов. Посредине этой своеобразной изгороди были поставлены глиняные сосуды, наполненные водой из священных рек. Барму посадили во внутрь изгороди лицом к востоку. Затем внесли медный сосуд, наполненный перемешанными водами священных рек, а на него поставили большой медный таз. На дне таза с внутренней стороны бамбуковой палочкой была начертана шестиконечная звезда, которая носит название шаткон. Эта звезда является символом присутствия основных шести богов на обряде. Затем Барма поклонился звезде и начал читать заученную молитву, выполняя одновременно указания стоявшего рядом с ним брахмана. Потом Барма налил в таз священную воду и молоко, положил в него цветы, зерна риса, масло, мед, фрукты и медные мелкие монеты.

Читатель, видимо, заметил, что в обрядах очень часто фигурирует медь. Непальцы считают, что медь является священным металлом. По мнению непальцев, медь — одно из лучших средств: вода, находившаяся в медном сосуде, хорошо залечивает раны, особенно болезни глаз, способствует лучшему пищеварению и лечит желудочно-кишечные заболевания.

Затем Барме надели на ноги шлепанцы, которые держались на ногах посредством палочек, зажатых между большим и вторым пальцами. Эти шлепанцы играют существенную роль в обряде. Непальцы считают, что между большим и вторым пальцами ноги находится нерв, который непосредственно связан с половыми органами мужчины. Поэтому, когда молодой человек надевает шлепанцы, палочка, прикрепленная к ним, давит на этот нерв и напоминает хозяину шлепанцев, что он холостой и до женитьбы не имеет права заглядываться на женщин.

В доме ревностного индуиста всегда имеется угол или комната-храм с изображением индуистского божества. Индуист к своему божеству обязан подходить только в таких шлепанцах. Но приблизившись к нему, молящийся снимает с ног шлепанцы, кладет их рядом с собой и садится для молитвы, скрестив ноги. К этому месту не разрешается подходить детям до шестнадцати лет и незамужним женщинам. Интересно отметить. что в таких же шлепанцах в Японии ходят студенты и холостые мужчины.

Затем Барме вручили лук и стрелы, а под мышку правой руки положили шкуру оленя.

Брахман накрыл Барму куском желтой материи (цветом мира и спокойствия) и сказал ему «дикша», то есть слова напутствия. «Дикша» означает, что молодой человек стал взрослым и может сам решать свою судьбу — остаться ли после обряда совершеннолетия в доме родителей или уйти в лес в отшельники.

Брахман кроме дикша дал Барме также впервые джанай — шнур, который представители высших каст постоянно носят через левое плечо. В период траура джанай обычно перевешивается с левого плеча на правое.

Получив из рук брахмана лук, стрелы и сложив в горсть руки, как нищий, Барма стал просить рис у присутствующих на церемонии людей. Вначале он обратился к матери, сказав: «Мать Ганга, мать всего, дай мне пищу». Когда мать насыпала ему в руки несколько зерен, он бросил их в костер, горевший рядом с медным тазом. Затем ему подали рис остальные. Причем давали по нескольку килограммов каждый. Он клал этот рис отдельно, так как знал, что он предназначен для его семейного брахмана как награда за труд. Затем в сопровождении своего дяди Барма пошел в храм Ганеша, куда они направились в обход, стараясь ни в коем случае не пересекать реку. Река — это граница дома, считают непальцы, и если юноша в процессе обряда совершеннолетия пересечет реку, то это означает, что он покинул дом.

В храме дядя спросил Барму, решил ли он идти в отшельники (садху) или возвратиться домой. Если бы Барма решил пойти в садху, то дядя стал бы его уговаривать не делать этого, а если бы уговоры не помогли, то Барма должен был не возвращаться домой, а отправиться навсегда в лес. Но Барма остался дома — он поклонился Ганешу и возвратился с дядей под отчий кров, где сменил одежду, наелся как следует, и теперь к нему уже все обращались не как к сыну, а как к равному.

Ни один порядочный индуист не выдаст свою дочь замуж за мужчину, у которого не было обряда совершеннолетия.

* * *

Продолжая свой путь в поисках сведений о разливе реки Бакры на опушке леса, мы увидели группу павлинов. Они спокойно расхаживали по поляне и клевали какие-то зерна. Необычайно красивая окраска и длинный хвост придавали им вид сказочных птиц. Не зря в Индии павлин считается царем птиц и охраняется правительством. Даже тигр, наводящий страх на всех обитателей джунглей, не в силах устоять перед красотой павлина и часами ходит за ним, любуясь окраской оперения. Но птицы заметили нас. Разбежавшись на длинных ногах по поляне, они подпрыгнули и взлетели в воздух. С места павлин подняться не может — мешает длинный хвост. Вот почему ему, как и самолету, требуется площадка для разбега. Поднявшись в воздух, павлины скрылись за деревьями, разнося по джунглям скрипящий крик опасности «маджу, маджу». Видимо, за свой голос и скрипящий крик они получили название маджур.

По дороге нам попались следы медведя, которые вели в чащу.

Мы вошли в лес, разогнав большое, голов в пятьдесят, семейство обезьян. Они разбежались по веткам деревьев и сверху внимательно следили за нами. Вдруг под кустом низкорослого дерева около ручья мы увидели приготовившегося к прыжку громадного леопарда.

Не долго думая, я вскинул винтовку и выстрелил. Леопард остался лежать на месте. Через него перескочило какое-то животное и, сделав огромный прыжок через ручей, скрылось в лесу. Это был второй леопард. По-видимому, в лесу происходила охота леопардов на любопытных обезьян. Когда я слез со слона, то около леопарда лежала с разодранной лапой мертвая обезьяна, а на кусте прямо над тяжело дышавшим в предсмертной агонии леопардом сидел маленький обезьяний сосунок и визжал от страха. Я поставил винтовку к дереву, а сам полез за сосунком. Детеныш стал прыгать по веткам, и мне его не удавалось схватить. Тогда я попросил погонщика, чтобы он заставил слона нагнуть в мою сторону кусты. В это время леопард сделал свой последний прыжок и, уткнувшись мордой в куст, свалился в ручей. Я в испуге отскочил в сторону. Но обезьяньего сосунка уже не было, он куда-то скрылся и, видимо, дрожа, сидел где-нибудь высоко на дереве и смотрел на труп своей матери. Мы взвалили леопарда на слона и пошли к себе в лагерь. Так был убит третий и последний хищник за все наше путешествие по лесам Непала.

Мы вернулись в лагерь поздно вечером, когда уже все были в сборе и ждали нас к ужину. Николай Иванович подошел к нам, повертел в руках голову леопарда и сказал:

— Не этого ты убил. Сегодня, когда мы возвращались домой, передо мной в метрах пяти перепрыгнул просеку огромный тигр и скрылся в тростнике, совсем рядом с лагерем… Рабочие испугались и не решились идти дальше. Вот того тигра надо было бы тебе пристукнуть. А то теперь опять рабочие будут волноваться и выходить на работу только после рассвета.

Сказав это, он почесал руки, на которых была видна мелкая красная сыпь. Я спросил его, в чем дело. Николай Иванович махнул рукой, вновь почесал руки и сказал:

— Да вот попал сегодня на проклятые стручки.

Я знал, что от дерева, которое называется каусо, почти нет спасения. Оно растет обычно в лесу. На ветвях висят красивые коричневые стручки. Кажется, что они покрыты бархатом, настолько приятны на вид. Но если путник случайно дотронется до них, они щедро одаряют неосторожного мелкими, как пудра, семенами, напоминающими стеклянный порошок. Если такая пудра попадет на голое тело, то оно начинает зудеть и очень сильно чесаться. Рабочие обычно в таком случае приносили какую-то зеленую травку и терли ту часть тела, на которое попала пудра, после чего зуд прекращался. Если этой целебной травки поблизости не оказывалось, то они с помощью кукри рубили лианы чжодело, из которых обильно тек сок, и им вытирали пораженные места. Николаю Ивановичу вряд ли можно было позавидовать в тот день. Он сидел за столом, ел традиционную рисовую кашу и чесал руки.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ЗАТЕРЯННЫЙ МИР

Утром нас разбудил голос.

— С праздником, саб! — Лал Бахадур, заглянувший к нам в палатку, в приветствии сложил на груди ладони.

— Спасибо, Лал Бахадур.

У входа в палатку за его спиной мы увидели и других рабочих. Все они сделали намастэ и дружно поздравляли Николая Ивановича с рождением первой внучки.

Нам также было приятно их внимание, тем более что, кажется, никто из нас не говорил им об этом накануне. У Николая Ивановича настроение приподнятое, хотя дома он, вероятно, теперь бы отдыхал, а в Непале это для него обыкновенный трудовой день. В Москве, конечно, уже выпал снег, чистый, еще не успевший загрязниться, он нарядно припушил деревья и оконные карнизы, и мороз озорно пощипывал носы и уши вечно куда-то торопящихся москвичей.

А здесь стояла жара. Мы ехали на головном слоне. Солнце, как обычно, нещадно палило наши голые по пояс тела. Все так загорели, что многих издали почти невозможно было отличить по цвету кожи от местных жителей.

Мы следовали в один из самых отдаленных районов страны, где летом во время муссонов и тропических ливней местность бывает безнадежно отрезана от остального мира потоками воды.

Здесь же под могучими ногами нашего слона мягко шуршал мелкий песок огромного солнечного пляжа, по которому неторопливо протекал небольшой ручей. Вдали виднелась густая полоса джунглей.

Погонщик, осмотревшись, равнодушно направил слона к ручью.

— Ковал, — лениво сообщил он.

«Слава богу, скоро река», — подумал я. Но погонщик, видя, что мы смотрим куда-то вдаль, показал рукой на ручей.

Мы не сразу поверили, что эта тихая водичка и есть та неукротимая река, которая, своенравно меняя русло, надолго загоняет людей в свои деревни и изолирует их от внешнего мира на все время муссонов, когда с неба на землю низвергаются потоки дождя.

Невдалеке виднелась деревня Керабари Она совсем невелика, но довольно широко известна в Непале. Во времена хозяйничания в стране семейства Рана здесь были заповедные охотничьи места премьер-министров. Когда кончались дожди и сходила вода, могущественные махараджи приезжали сюда охотиться на тигров, медведей и оленей. Слуги разбивали рядом с Керабари лагерь и устраивали засады, гнали зверей на «охотников», которых те и убивали из совершенно безопасных укрытий. Это было скорее истребление животных, чем охота на них. Но глухие джунгли так густо населены всяким зверьем, что даже подобные охоты не в состоянии были отпугнуть животных от этих мест.

Пока мы обсуждали вопрос, где разбить лагерь, появились местные жители. После приветствий наиболее смелые из них, видя наши затруднения в подыскании подходящего места, единодушно рекомендовали прежнюю охотничью стоянку владетельных Рана и охотно, целой гурьбой, проводили нас туда.

Это было ровное и сухое место, а источник вполне разрешал проблему водоснабжения. Реки, берущие начало в Гималайских горах, несут в своих водах мириады мельчайших частичек слюды, которые под лучами солнца придают их водам вид сверкающего серебряного клинка. Это, правда, очень красиво, особенно в сочетании с зеленью джунглей и синевой гор, но очень плохо отражается на желудках. Из-за такой воды в деревнях масса случаев желудочно-кишечных заболеваний, особенно у детей. Поэтому мы предпочитали брать воду в источнике, где вода била из-под земли.

Итак, место выбрано, начали ставить палатки. Хотелось управиться поскорее, так как к нам все подходили и подходили новые гости. Многие пришли в лагерь издалека, пройдя несколько десятков километров, чтобы посмотреть на советских людей.

Усевшись за походные столы, мы дружно принялись за обед. Он прошел весело, под неослабным наблюдением нескольких десятков карих глаз. Усевшись на корточки вокруг нас, местные жители, молча, с большим вниманием наблюдали, как мы едим. Изредка они обменивались друг с другом короткими фразами. Когда я встречался взглядами с кем-нибудь из них, они улыбались и одобрительно кивали головами.

После обеда, когда мы принялись разбирать вещи и приводить лагерь в порядок, наши гости по мере своих сил старались оказать помощь. Более молодые расчищали площадки, носили сучья для костра. Остальные, лишь только заподозрив, что кому-либо из нас требуется какой-нибудь предмет, немедленно кидались в палатку и приносили первое, что попадалось под руку. Им, видимо, нравились наши палатки и обилие в них незнакомых вещей, поэтому они так охотно бегали туда.

— Саб! — молодой парень, внимательно глядя мне в глаза, подал штатив, неизвестно зачем вынесенный из палатки.

Я отрицательно покачал головой, и парень, бросив штатив, исчез. Через мгновение он опять оказался передо мной.

— Саб! — в руках у него кисточка для бритья.

Наконец все приведено в порядок, и мы расположились у костра, который разожгли наши гости. Они сели напротив нас в своей традиционной позе — на корточках.

Заметно выделявшийся среди других гостей молодой человек — это был местный помещик — приветствовал нас от имени односельчан. Пока он выступал с традиционным приветствием, мы с удовольствием разглядывали его. Он был необыкновенно красив. Чистое с небольшим румянцем смуглое лицо, высокий лоб, темные, глубокие глаза, прекрасной формы нос и яркие чувственные губы. Одет он был с некоторым небрежным изяществом. Белые узкие брюки, стоптанные на босу ногу ботинки, вельветовая куртка с окантовкой из кожи и на голове черная топи.

Закончив приветствие, он небрежным движением откинул со лба прядь волнистых волос. И я заметил, что все девушки украдкой поглядывают на своего помещика, видно, что он привлекал их не только своим положением и красноречием.

Затем он рассказал нам о самой деревне.

— Наша деревня называется Керабарикемп. Раньше она называлась просто Керабари, но когда к нам приезжали на охоту премьер-министры Рана, они разбивали здесь свой лагерь — кемп (по-английски). И теперь ее зовут Керабарикемп. Около нашей деревни течет река Ковал. Горы от нас примерно в двенадцати милях, а за рекой начинаются джунгли. В них много тигров, медведей, оленей и масса всевозможных птиц.

…А ночью в лесах появляются белые всадники. Как только стемнеет, двое в белом на белых конях выезжают из лесу и движутся вдоль реки в горы. В полночь, когда луна ярко светит над деревней, они возвращаются и исчезают в лесу. Много лет наблюдаем мы за ними, их видели еще отцы наших дедов, но никто не обнаруживал их следов. Они словно растворяются в лесу. Садху говорят, что это духи павших воинов, которые охраняют нашу деревню…

По тому, как рассказчик, приглушив голос, заговорил о таинственных всадниках и по благоговейной тишине, воцарившейся среди наших гостей, мы поняли, что эту старинную легенду жители деревни бережно хранят и верят в нее. В Непале каждая деревня имеет свою, особую легенду.

— А много-много лет назад в наших местах был центр сильного цивилизованного царства, — продолжал молодой человек. В миле от нас стоял дворец царя. Сейчас от дворца не осталось и следа. На его месте крестьяне при распашке поля обнаружили колодец. Говорят, что оттуда до горы с двумя вершинами ведет подземный ход длиной около десяти миль. А в горах находится храм Сатасиганга (то есть восемьдесят седьмая Ганга).

Двадцать лет назад в пещерах около этого храма еще жили отшельники — садху, но после землетрясения они ушли, так как пещеры разрушились. Но храм и сейчас стоит на вершине горы, и он хорошо сохранился. Внутри него находится изображение бога Шивы и много древних книг из пальмовых листьев. Каждые четыре месяца, в полнолуние, храм посещают садху. Они собираются на вершине горы и поют гимны. Их пение слышно вокруг.

В пещерах мальчишки до сих пор находят оружие древних монахов. Там его еще осталось немало, иногда даже раздаются выстрелы из пушки, и вскоре после этого, каким бы ни был безоблачным день, начинает идти сильный дождь. Наши жители знают об этом, и, как только раздается выстрел, все ждут дождя. А в этом году после нескольких таких выстрелов началось сильное наводнение…

Мы не сомневались, что таинственные выстрелы — это проделки приближающейся грозы в горах, но история с храмом заинтересовала нас, и мы ждали от рассказчика новых сведений. Но он с достоинством поднялся и сделал намастэ. Остальные гости последовали его примеру.

— Пора спать, — помещик ослепительно улыбнулся, — завтра я вас поведу в горы.

Пока шла беседа, быстро и незаметно наступила темнота. Наши гости заспешили домой, пляшущее пламя костра скользило по их светлым одеждам. Как только затихли голоса гостей, мы отчетливо услышали звуки ночных джунглей. Среди них особенно выделялся вой шакалов, похожий на отчаянные крики попавших в беду людей.

* * *

Утром меня разбудили встревоженные голоса. «Тигры!» — невольно мелькнула мысль, и я, быстро схватив винтовку, выскочил из палатки. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь густую пелену утренних испарений. Я разглядел сначала только силуэты людей, бурно размахивавших руками, некоторые из них то и дело указывали куда-то в направлении джунглей. Подойдя ближе, я заметил, что рабочие внимательно всматривались в песок под ногами. И тут я сам обнаружил, что среди палаток петляла дорожка, проложенная огромными кошачьими лапами. Около палатки повара Лари следов оказалось особенно много.

Как потом пошутил Лал Бахадур, тигр слишком долго выбирал между Лари и другими продуктами, пока наступившее утро не заставило убраться его восвояси. По виду нашего повара было заметно, что его взволновало подобное внимание хозяина леса. Нам предстояло жить в непосредственном соседстве с тиграми, и это никого из нас, даже самых заядлых романтиков, не радовало.

Я отправился в свою палатку, где уже, конечно, хозяйничал Пурна Бахадур. Он всегда раньше всех на ногах и до нашего пробуждения успевал сделать многое.

С первого дня своего появления в партии Пурна Бахадур добровольно взял на себя роль нашего опекуна, и мы постоянно ощущали его заботы о нашем удобстве и безопасности. Каждый из нас, вспоминая Непал, думаю, обязательно вспоминает и Пурну Бахадура, всегда доброжелательного и заботливого, старательного и неунывающего, типичного сына своей страны.

Ему сорок пять лет. Немало видел на своем веку этот человек. Он исходил всю свою страну вдоль и поперек, служил у англичан в батальоне гуркхов в Малайе. В Катманду осталась его семья; для того чтобы ее прокормить, он вынужден наниматься на работу в различные экспедиции, надолго уходить в горы или джунгли. Почти все деньги он, как и большинство наших рабочих, отсылал домой, оставляя себе лишь на самое необходимое.

Раннее солнце уже успело разогнать туман, но утро было прохладное, свежее и бодрящее. Мы себя чувствовали как дома в этот ранний час, хотя рабочие зябко поеживались глядя, как мы по пояс обмывались холодной водой.

Нам предстояло отправиться на разведку камня, пригодного для строительства будущей дороги, которого, по словам местных жителей, много в соседних горах. На первый взгляд может показаться странным, что в стране, изобилующей горами и горными реками, нет подходящего для строительства камня. Однако это так. Реки, берущие начало в заоблачных высотах гималайских вершин, еще по пути к равнине превращают камень в мелкий песок. Это и вынуждало нас искать камень довольно далеко в горах.

Нашим проводником был вчерашний гость — помещик. Мы должны были заехать за ним в деревню. И вот мы уселись на слонов и тронулись в путь. Дорога сначала шла по открытому месту, затем углубилась в лес. Наша слониха Ратан Коли, меланхолично помахивая хоботом, неторопясь перешагивала кое-где поваленные стволы деревьев. Иногда она на ходу срывала ветви и отправляла их в рот. Большая любительница почесаться, как и все слоны, Ратан Коли, увидев на дороге подходящую палку, подобрала ее и, зажав самым кончиком хобота, с удовольствием чесала себе бока. Такое почесывание, конечно, могли выдержать только слоновьи бока.

Дорога вывела нас опять к реке. Ратан Коли, шагая по песку, с удовольствием запустила хобот в воду и словно из брандспойта обдала себя сильной струей под брюхо. Мы при этом постарались задрать повыше ноги.

Вскоре показалась бамбуковая рощица. На ее краю сидело небольшое семейство обезьян, играя, видимо, в какую-то очень интересную игру. Обезьяны были настолько увлечены, что не заметили, как мы почти вплотную приблизились к ним. Но наконец и они приметили слона. Вожак издал громкий крик, стая стремительно бросилась к бамбуковой роще и с визгом в мгновение ока оказалось на самых макушках толстого бамбука.

В это время слониха отбросила в сторону свою чесалку и запустила хобот в слой пыли, покрывавшей дорогу. В следующее мгновение все вокруг погрузилось во мрак, стало трудно дышать, пыль и песок забили рот и уши. С трудом откашлявшись и сняв очки, на стеклах которых густо осела пыль, мы неудержимо расхохотались, тыча друг в друга пальцами. Наши белые рубашки, пробковые шлемы, лица и руки стали темно-серыми. Погонщик имел такой же вид, но к происшедшему отнесся безразлично. Он только вежливо улыбался, глядя, как мы покатываемся со смеху. Только Ратан Коли была невозмутимо спокойна. Она довольно часто проделывала с нами такие штуки, но в этот раз ее проделка была как нельзя некстати, так как испортила нам парадный вид. Оставалось только смеяться над своими злоключениями и привести себя в порядок, так как деревня была совсем рядом.

Мы остановились у помещичьего дома. Дом в два этажа, сравнительно небольшой, весь утопающий в зелени, с массой разнообразных пристроек. К нам сразу же из-за всех углов выбежало много людей, в основном женщины и дети. Ребятишки с радостными возгласами «хатти, хатти!» восторженно закружились около слонов, наперебой объясняя что-то друг другу. Затем вышел и сам хозяин с ружьем за плечами. Поздоровавшись с нами, он забрался на спину Ратан Коли и помахал оттуда на прощание рукой своим домочадцам. И вдруг из окна неожиданно вырвался громкий, отчаянный плач ребенка, затем из-за сарая, торопливо перебирая ножонками, выскочил голышом шоколадного цвета мальчуган лет пяти и, громко всхлипывая, давясь слезами, кинулся к слонихе и бесстрашно, словно столб, обхватил ее толстенную ногу. Он что-то лепетал, заливаясь слезами, и Ратан Коли, повернув голову, внимательно наблюдала за мальчиком умными глазами.

Все дружно засмеялись. Мальчик, задыхаясь от волнения, пуская пузыри, умоляюще просил Ратан Коли:

— Хатти, хатти… не забирай моего папу… я буду хорошо себя вести…

Горькие рыдания не дали ему договорить…

Неподдельное горе ребенка всех так растрогало, что мы стали просить отца разрешить взять мальчугана на спину слона. Погонщик заставил слониху присесть, и несколько мужских рук невольно потянулись к ребенку. Оказавшись на слоне, мальчик сразу же успокоился, его черные, как бусинки, папины с раскосинкой глаза счастливо засияли, и он спокойно стал переходить с рук на руки. Он что-то радостно мурлыкал, оживленно вертел головой, и маленький хохолок на его макушке смешно прыгал из стороны в сторону. Упругое коричневое тельце пахло молоком и детской чистотой. Все это напоминало далекий дом, и мы долго не отдавали мальчугана слугам помещика, которые шли за нами до самого леса.

Деревня и провожавшие люди остались позади. Наш путь лежал вдоль реки Ковал, берущей начало в горах Сивалик. Сначала мы двигались по правому берегу реки, по самой кромке леса, или, как его называют непальцы, джангл, что означает не джунгли, а именно лес. Издали в некоторых местах он напоминает наши подмосковные леса, но вблизи сразу ощущаешь разницу. Даже неопытный глаз замечает незнакомые виды деревьев, таких, как сал, сису и десятки других неизвестных у нас пород.

Погонщики выстроили слонов в колонну, так как каждый слон норовил идти последним. Слоны очень не любят, когда кто-нибудь движется сзади, и это, видимо, одна из причин, по которой вряд ли кому удалось видеть слона запряженного в повозку. Но погонщики быстро установили порядок и очередность движения.

Слоны шли не торопясь, и мы чувствовали себя удобно. Несмотря на широкую и с виду удобную спину слона, ездить на нем без привычки не очень приятное занятие, а на таком слоне, как Ратан Коли, просто адские муки. Эта слониха кроме своей медлительности отличалась еще и необыкновенной сухопаростью, и каждый ее шаг болезненно отзывался на наших телах, так как ее огромные лопатки ходили под нами ходуном, от такой встряски мы первые дни не находили на себе живого места. При этом каждый миг рискуешь скатиться вниз, упасть с трехметровой высоты. Поэтому все время приходилось менять положение и искать место поудобнее на импровизированном седле — мешке риса.

На седле каждому досталась своя небольшая площадка, на которой надо было сидеть, свесив ноги вниз и держась за веревку, которая укреплена рядом с соседом, сидящим за твоей спиной. Каждый шаг слона кидал седока в сторону и заставлял его лихорадочно натягивать веревку, а соседа — подпрыгивать в такт с твоим движением. Через полчаса все «пассажиры» приспособились, и только после этого можно было направить внимание на что-либо другое.

Обычно слон сам выбирает дорогу, погонщик только подправляет его ногами. Чтобы не идти по песку высохшего русла, слон свернул к оврагам, густо заросшим кустарником и травой. Сидя на его спине, как-то не верилось, что трава настолько высока, что совершенно скрывает валежник, состоящий из толстенных стволов сала. Впечатление было такое, будто слон двигается по расчищенной зеленой лужайке, а не среди бурелома и пней.

Чем дальше углублялись в лес, тем гуще он становился, тем чаще попадались незнакомые деревья и растения. Их так много и они так необычны, что я с глубоким сожалением начинал понимать, насколько бедны были мои познания в ботанике. Будь на моем месте хотя бы ботаник-любитель, сколько интересных и новых растений нашел бы он для себя и, может быть, для науки.

А пока что от более близкого соприкосновения с растительным миром меня, кроме моего невежества, предохранял также и пробковый шлем. Он принимал на себя удары ветвей и особенно тяжелых шишек, то и дело падавших с деревьев. Срываясь с макушек тропических великанов, они приобретали ускорение камня, пущенного пращой, и после каждого такого попадания в ушах стоял легкий звон, из-за которого не сразу было слышно, что говорил сопровождавший нас непальский полицейский Мохан. Он охотно объяснял названия каждого листка и шишки, поминутно падавших на наши головы и колени, и рассказывал, где и для чего они применяются.

— Вот эту, например, — он с ловкостью жонглера поймал на лету шишку, спасая мою голову от удара, — надо отварить в горячей воде, дать ей отстояться два дня и получится прекрасное средство от лихорадки. А этот лист, — он уже сжимал толстый зеленый овал, чем-то напоминавший лист фикуса, — нужно просто время от времени жевать, и у тебя всегда будет хорошо работать…

Слон оступился, и Мохан, хватаясь одной рукой за веревку, чтобы не скатиться вниз, другой похлопал себя по животу.

— Я, саб, родился в этих местах. Много раз моя мать, хотя этого и не разрешает наш религиозный закон, драла мне уши за любопытство, но я снова убегал в лес, чтобы послушать крик оленя, по следам которого идет тигр. А потом, когда я вырос, мне пришлось покинуть родные места — надо было кормить себя самого, помогать семье…

Вдруг кто-то сильно потянул назад мою ногу, я, напрягшись из последних сил, уцепился за веревку, чтобы удержаться наверху, но какая-то неведомая рука неудержимо стягивала меня вниз, до боли скрутив ступню. И тут я услышал хруст. Сначала мне показалось, что мне оторвали ногу, но затем почувствовал, что больше никто не тянет, и я вновь уселся на свое место, потирая чуть было не вывихнутую ногу. Хруст, оказалось, имел лишь отдаленную связь с моей ногой. Наша слониха вот уже несколько минут тянула за собой, как трал, съедобную лиану толщиной в детскую руку и на ходу сокращала ее длину, усердно хрустя зубами.

В лесу огромное количество лиан самого разнообразного вида. Есть лианы толщиной с палец, иным может позавидовать даже ствол дерева среднего размера. Причудливо переплетаясь, они образуют своеобразные камуфляжные сетки, перекрывающие лес вдоль и поперек: одни тесно обвивают деревья, как бы составляя с ними единое целое, другие длинными гирляндами свисают с широко раскинутых ветвей, касаясь земли.

Слоны шли довольно ровно и легко, пока тянулся саловый лес. Эта необычайно твердая порода деревьев хорошо известна и индийским строителям, и железнодорожникам, и английским морякам. Сал широко используется в строительстве. Из него изготовляют фермы мостов, балки домов, шпалы, мебель. В непальских домах встречаются стулья и кресла из сала.

Еще в конце XVIII века первый представитель английской Ост-Индской компании, побывавший в Непале, полковник Киркпатрик, в своих докладах губернатору Бенгалии писал о сале как о прекрасном материале для мачт и палуб английских кораблей. Относительно мачт полковник ошибался, сал очень хрупок, и при валке леса ствол дерева часто разбивается на куски, как сосулька. Но палубные покрытия из сала практически вечны; дерево настолько крепко, что в него с трудом удается забить гвоздь, и, видимо, благодаря своей необыкновенной твердости оно не входит в меню тропических жучков-древоточцев.

Хищнически истребляя лес ради огромных прибылей, правители Рана в течение столетия продавали сал за границу. Да и сейчас, несмотря на ряд ограничительных законов, не разрешающих сдавать в подряд саловые леса, производится их нерациональная вырубка.

Если бы путник пошел от деревни Хараинча на восток по единственной проселочной дороге, ведущей через джунгли к лесному селению Какум, то он услышал бы грохот падающих деревьев-великанов и крики людей. Там одной европейской фирмой ведутся крупные лесоразработки. От зари до зари не умолкает визг ручных пил.

…Слоны гуськом шли по саловой роще. На высоте нескольких десятков метров шумела не очень густая крона деревьев, похожая чем-то на наши дубы, только с узенькими, как у лавра, листочками. Изредка слон, обнюхивая деревья, поднимал хобот и разочарованно опускал его: около сала мало съедобной растительности, кроме травы, которую слоны не едят.

От долгой езды у нас отекли ноги. Перекинув их через широкий круп Ратан Коли, я пересел на другую сторону, и передо мной открылся совсем другой вид. Я увидел плоскую песчаную полосу пересохшего русла реки. Она тянулась вдаль до самых гор.

Буйные, глубоко насыщенные краски Гималаев кажутся даже несколько неправдоподобными. Вся природа предстает перед взором какой-то совершенно необыкновенной декорацией, созданной необузданной фантазией. Необъятный простор, хрустальная чистота воздуха, кажется он даже тихо-тихо звенит, когда смотришь вдаль на сверкающие снега.

Только Николай Рерих, исходивший многие-многие километры в Гималаях, мог достаточно точно и достоверно передать в своих картинах дикие красоты этих мест.

Когда-то, будучи на выставке Рериха в Москве, на Кузнецком мосту, я вместе с друзьями восхищался красками его картин, хотя они и казались тогда излишне яркими и декоративными.

В Гималаях же любые краски художника меркли в сравнении с бездной синевы неба и густой зеленью джунглей. Первая гряда, за ней еще цепь гор и где-то в заоблачной дымке последняя ступень Гималаев с величайшей вершиной мира Сагарматхой (Джомолунгма), что по-непальски означает «над морем выступающая».

Нам, конечно, трудно было представить себе, где находится море, но «выступающая над морем» была перед глазами. Ошеломленные открывшейся картиной, как завороженные смотрели мы на ее белоснежную вершину. Слоны шли и шли, монотонно раскачивая нас на своих спинах, а горы, такие же недосягаемые, все стояли перед глазами; сколько бы мы ни приближались к ним, они настолько же удалялись от нас.

Густые и мрачные джунгли в районе гор начинаются сразу. Пройдя открытое место, наши слоны буквально вломились в густую, переплетенную лианами чащобу. Внизу корявые, поваленные деревья, почти высохшая, но все еще очень высокая трава; вверху — плотная крыша густой листвы, через которую едва пробивался солнечный свет. Внезапно наступивший полумрак казался еще более зловещим из-за тяжелого, насыщенного испарениями воздуха и настороженной тишины, которую нарушали лишь шаги наших слонов и изредка тревожные крики птиц и животных. Сразу сменилось и настроение. Мы уже не глядели беззаботно по сторонам, раскрыв рты от восхищения, а напряженно всматривались вперед. Перед нами мелькала палка погонщика. Он раздвигал ею ветви и иногда бил по голове слона. Изредка мы останавливались — это слоны ломали хоботом ветки деревьев или густо переплетенные лианы, преграждавшие дорогу. Но вот слоны нашли какую-то звериную тропу и зашагали свободнее. Через несколько минут они, как по команде, остановились и, круто повернув головы, медленно зашевелили хоботами. Все их поведение обнаруживало настороженность и собранность. Никто из погонщиков не сделал попытки тронуть слонов с места. Сами они тоже сидели неподвижно, вслушиваясь в шорохи джунглей. Их тревога передалась нам.

— Баг! — шепотом сказал мне погонщик, махнув куда-то рукой.

Помещик зарядил на всякий случай ружье, я сделал то же самое. Мы все внимательно наблюдали за оврагом, с которого слоны не сводили глаз. И вдруг в зарослях промелькнуло полосатое, красное с черным, поджарое тело. Тигр медленно проскользнул между стволов, переплетенных лианами, и исчез в глубине леса. Еще через мгновение слоны, спокойно покачивая хоботами, тронулись в путь. Это означало, что опасность миновала.

Вскоре мы без особых приключений достигли маленького болота, расположенного в мрачном ущелье, пересекли его и остановились в недоумении. Среди девственных джунглей, словно тихая лагуна в бушующем океане, мирно разрослась банановая роща. Но наше недоумение быстро рассеялось. Оказалось, мы достигли первого лагеря пещерных отшельников садху и их банановой плантации. Разыскать это место без посторонней помощи практически невозможно. Дорога на слонах с проводниками, хорошо знающими место, заняла у нас около четырех часов.

* * *

С облегчением мы слезли со слонов и размяли затекшие ноги. Геологи разобрали свои инструменты и, не задерживаясь, ушли на разведку камня. Я остался с погонщиками и полицейским Моханом. Времени у нас было достаточно, и мы решили осмотреть покинутые владения садху. Недалеко от поляны, где остановились слоны, виднелось возвышение. На нем — окруженная деревьями площадка, сложенная из камня и покрытая сверху ровным слоем глины. На ней садху поют гимны и отдыхают после длительных молении. Рядом с площадкой на дереве болталось прикрепленное проволокой полинявшее от дождей красное полотнище. На нем сделанная мелом надпись «Рам». Это имя легендарного героя индийской мифологии «Рамаяны», ушедшего, по преданию, на двенадцать лет в лес. А садху считают себя его последователями. Под деревом лежал камень с углублением, до краев заполненный пеплом. Видимо, отшельники были здесь совсем недавно. Рядом небольшая каменная фигурка бога Шивы и около нее второй камень и тоже с углублением. Но углубление его чисто. Сюда отшельники наливали молоко — жертвоприношение богу.

Осмотрев площадку, мы спустились вниз по узкой тропинке к банановой роще. Там уже хозяйничали наши слоны. Они с удовольствием уплетали стволы бананов и их листья.

Откуда-то издалека по ущелью долетел до нас легкий стук молотков геологов. Мы пошли на эти звуки вдоль горной речушки, в которую со всех сторон впадали ручейки с красноватой водой — в ней много железа.

Полицейский ушел вперед, и мы настигли его только в глубине темного ущелья. В руках у нашего гида лежали какие-то красивые, переливающиеся разными цветами камни.

— Это все драгоценности, — задумчиво разглядывая их, сказал Мохан, — но их нужно долго обрабатывать, — и он небрежно швырнул камни в сторону.

По-видимому, этот район очень богат полезными ископаемыми. Беда в том, что по-настоящему их некому искать. Мохан сказал мне, что в этих местах несколько лет назад была лишь одна экспедиция от Коси-проекта. Это были индийцы с английскими советниками. Экспедиция обнаружила месторождение каменного угля, серные источники и россыпи драгоценных камней.

Подняв небольшой кусок железной руды, Мохан объяснил секрет изготовления магнита: кусок руды нужно завернуть в шкуру буйвола, затем зарыть на некоторое время в землю и… магнит готов.

Дорогу нам преградила огромная скала. Где-то на ее вершине брала свое начало маленькая речка. Она низвергалась вниз красивым водопадом. На фоне сумрачного сурового ущелья искрящиеся брызги казались особенно эффектными.

Там, где брал начало водопад, высоко над нами был виден небольшой храм. Задрав головы, мы с интересом рассматривали его строгие очертания. Непонятно, как его могли соорудить на такой скале. Стены скалы почти отвесные. Забраться туда может далеко не каждый. Я спросил полицейского, каким образом он узнал сюда дорогу и был ли он в храме. Мохан ответил:

— Когда я был маленький, мы мальчишками очень часто бегали сюда смотреть на садху. Родители нас не пускали, но мы вечером выслеживали отшельников и шли по их следам. Так я узнал путь к ущелью. А когда отшельники уходили, мы лазили на ту высокую гору. В храме мало интересного. Внутри стоит изображение бога Шивы и засохшие цветы. Сбоку целая стопочка каких-то книг и корзина завернутых в трубочку листьев. Вот, пожалуй, и все, что там есть!

Упоминание о книгах придало мне храбрости, я разулся и босиком пополз вверх по скале. Снизу меня подбадривали голоса погонщиков. Нащупывая босыми ногами выступы, я довольно быстро поднимался все выше и выше, однако вскоре уперся в совершенно гладкую стену и остановился. Подался вправо, влево. Пока я раздумывал, что мне делать дальше, до меня донесся смех. Взглянув вниз, я судорожно вцепился пальцами в выступающие камни. Люди подо мною казались крошечными, а ущелье бездонным. И вдруг я понял, что я плохой альпинист и что мне нет дороги вперед, но и вниз я спуститься не мог. Там, видимо, не догадывались о моем отчаянном положении и, громко смеясь, шутили по моему адресу. Но вскоре они сообразили, в чем дело, и смех умолк, от этого стало, пожалуй, еще тоскливее.

Вдруг за моей спиной мелькнула какая-то тень. Я оглянулся. Примерно на том же уровне, на котором находился я, словно маятник, раскачивался на лиане Мохан. Вот он ухватился за другую лиану и, подлетев ко мне, как воздушный акробат в цирке, протянул ее мне. Я успел поймать лиану, однако все же не рискнул сразу воспользоваться ею. Но мой спаситель уверенно стал спускаться вниз, нисколько не сомневаясь, что я следую за ним. И я, рискнув, начал спускаться вниз. Вскоре я был на дне ущелья. Через некоторое время вернулись геологи, и мы поспешили в путь, чтобы засветло возвратиться в лагерь.

На этот раз наши проводники избрали более короткую дорогу — напрямик через джунгли, еще более дремучие, чем те, которыми мы пробирались сюда. По дороге домой мы забрели в деревню, где живут члены малоизвестного племени сантал. Люди этой деревни никогда не видели европейцев, и мы с взаимным интересом рассматривали друг друга. Они были одеты, как и все жители тераев: мужчины — в набедренные повязки, женщины — в сари, а детишки до десяти-двенадцатилетнего возраста — в костюмы Адама.

Свое генеалогическое древо санталы ведут от очень древних племен, когда-то населявших Индийский субконтинент. К настоящему времени санталы почти полностью вытеснены из основных земледельческих районов Индийского субконтинента и продолжают жить в западнобенгальских джунглях, в труднопроходимых лесах горного Ассама, в южноиндийских горах и в непальских джунглях. Из-за оторванности племени от окружающего мира санталы сохранили древние обычаи. Они занимаются земледелием, охотой, скотоводством и даже меновой торговлей. Санталы сохранили самобытность культуры. Из их настенных рисунков можно многое узнать о жизни и быте членов этого племени.

Санталы говорят на своем особом языке, и по-непальски большинство из них знают только числительные. Но эти познания им просто необходимы, так как зимой после сезона дождей они ходят на ближайший рынок, который находится в десяти километрах, где обменивают свои товары на рис, соль, масло и хлопчатобумажные ткани, необходимые мужчинам для набедренных повязок, а женщинам для сари. Взамен они предлагают лекарственные травы и редкие растения, из которых особым спросом пользуется так называемая кхакси. Ее жесткие листья после просушки используются как наждачная бумага для шлифовки твердых пород дерева, кхакси пользуется большим спросом у ремесленников, которые за нее хорошо платят.

Собственного риса, выращиваемого на небольших участках, жителям деревни не хватает, и они прикупают его на базаре. Земледелием, как и домашним хозяйством, занимаются в основном женщины, мужчины ходят на охоту и собирают в джунглях лекарственные травы и другие растения для рынка. Вооружены они копьем, луком и стрелами. Древко лука сделано из целого бамбука, а тетива — из тонкого слоя разрезанного вдоль бамбукового ствола. Закрепив один конец тетевы к луку корою лианы, охотник с силой упирается в середину древка ногой и, согнув бамбук в дугу, привязывает другой конец тетивы. Лук получается настолько упругим, что натянуть тетиву очень нелегко. Стрелы изготовлены из высушенного тростника. Наконечники стрел железные, самодельные. Для охоты на птиц на стрелы вместо железных наконечников надевают деревянные, а иногда костяные набалдашники, которыми глушат птицу. Этим оружием охотники владеют виртуозно, промахи даже по маленьким птицам очень редки.

Женщины племени, особенно молодые девушки, очень стройны и красивы, но и пожилые женщины по-девичьи гибки и подвижны. Мы не заметили никаких признаков их подчиненного положения в племени, пожалуй, наоборот, женщины в доме командуют мужчинами. Возможно, это еще пережитки матриархата.

Интересен обычай бракосочетания санталов.

Когда у девушки появляется желание обзавестись собственной семьей, она сама выбирает себе возлюбленного, и осчастливленный жених платит за такое внимание сорок пять рупий родителям невесты на будущую свадьбу. И сразу после этого, задолго до брачного пира, жених поселяется в дом, живет там и работает наравне со всеми членами семьи. Если жених до свадьбы разонравится невесте, она его просто-напросто прогоняет и выбирает другого. Правда, при этом учитывается моральный ущерб, понесенный посрамленным изгнанником, и родители возвращают ему не сорок пять рупий, а девяносто, то есть выплачивается дополнительно сорок пять рупий, как они выражаются «за хлопоты».

Свадьба, а вернее посвящение в мужья, происходит в один из праздников. Все претенденты на руку невесты соревнуются в стрельбе из лука. Невеста достается самому меткому стрелку. Но обычно все в деревне знают, кто по сердцу невесте, так как жених уже долгое время живет в ее доме, и у них часто к этому времени рождается двое-трое детей. Поэтому все остальные «соперники», такие же хорошие стрелки из лука, «мажут», и невеста достается победителю. После такого соревнования «жених» официально становится мужем.

Все жители деревни живут очень дружно, словно одна большая семья, и в трудную минуту все приходят на помощь к тому, кто в ней нуждается. Ссор почти никогда не бывает.

Управляет деревней и вершит суд — маджихаран (самый старший), который выбирается всеми взрослыми жителями из числа самых старых и «мудрых» мужчин. Обычно «мудрец» и самый богатый в деревне.

…Времени до захода солнца оставалось мало, и мы, тепло попрощавшись с жителями деревни, отправились дальше.

* * *

Но вот наконец наш лагерь. Мы опять в Керабарикемпе. Можно сказать, дома. Слезли со слонов, изрядно утомленные дорогой. Слоны пошли к месту своей ночевки, к берегу реки. Там их должны были кормить специально приготовленными «голубцами», представлявшими собой круто посоленный сырой рис, который туго завернут в банановые листья, перевязанные корой. Ужин слона состоял из десяти-пятнадцати таких голубцов, их клали слонам прямо в рот, и они их глотали почти не прожевывая.

А о нашем ужине позаботился господин Барма. Он пообещал нам «королевскую еду», а пока, перед ужином, предложил познакомиться с интересным гостем — достопримечательностью здешних мест — 135-летним старцем из соседней деревни.

Старик сидел в окружении десятка своих потомков до четвертого поколения — правнуков и праправнуков. Сыновья и дочери его уже давно умерли в преклонном возрасте.

Старик, гордо восседая на стуле, довольно поглядывал сильно подслеповатыми глазами на своих родственников и соседей: он был польщен вниманием людей, приехавших из далекой страны.

На голове у старика повязанное в виде чалмы грязное, видавшее виды полотенце. Под ним годами нечесанная шевелюра еще темных волос, перепутанных в клубок. На коричневом, кое-где покрытом струпьями теле рваная до колен рубашка, под ней набедренная повязка. В руке он держал ветку дерева ним, или, как его еще называли местные жители, пипал, и время от времени засовывал в рот и чистил ею зубы — это своеобразное дерево-зубочистка. С веточкой этого дерева можно часто видеть людей Непала. Они ею чистят зубы после каждого приема пищи. После того как взлохмаченная, как кисточка для бритья, ветка выбрасывается, непалец одаряет вас ослепительной улыбкой белых зубов. Видимо, благодаря дереву ним в Непале мало распространены заболевания зубов.

Медленно, с большими паузами, старик рассказывал о себе:

— Мое имя Могула. Я родился очень давно, еще до того, как в Катманду появился махараджа Джанг Бахадур Рана[7]. Моему отцу было девяносто пять лет, когда он шестьдесят лет тому назад умер от лихорадки. Было у меня две жены, семнадцать детей и сейчас живы более двухсот внуков и правнуков. Некоторых из них я почти не знаю, но вот этого, — старик положил руку на голову совершенно голенького лет четырех мальчугана, — вот этого я знаю хорошо — это внук моего любимого внука Бахадура.

Мальчик застеснялся и спрятался за спину своего пращура.

— Здоровье у меня до сих пор хорошее, только почти нет зубов, а это плохо — нечем жевать табак. Да и вижу неважно. Слух еще острый, а вот за лавочкой присматривать трудно, не могу быстро считать деньги. Торговлей я стал заниматься недавно, лет сорок назад, только после того, как меня часто стала навещать проклятая лихорадка — овул. Вот и торгую всякой снедью. А до этого я всю жизнь рыбачил на реке Тамакоси.

У меня до сих пор остались рыбацкие привычки: я все делаю сам и каждый день совершаю прогулки, иногда прохожу пешком по двенадцати миль. Наверно, я бессмертен, — улыбнулся он беззубым ртом, — хочу прожить еще столько же. Ведь недавно, когда мне было не то сто десять, не то сто пятнадцать лет, у меня родился сын, да еще какой — здоровый и крепкий! К сожалению, мальчик умер от лихорадки. Наверно, и сейчас еще бы мог родиться, да что-то молодые девушки перестали меня любить, видно, плохо стал ухаживать за ними, — старик лукаво подмигнул подслеповатым глазом. — А ведь три года назад я чуть было не женился на восемнадцатилетней красавице. Но ей, наверно, не понравилась моя лавчонка. Пожила она со мной несколько дней и ушла к богатому. А старух я не люблю, уж больно они неповоротливы и сварливы, — он достал табак, завернутый в тряпку, и принялся его жевать.

— А что вы едите, дедушка? — спросил я.

— Да, наверно, все — пью молоко, ем мясо, рис, иногда пью вино. Больше всего я люблю рыбу. Бывало, сваришь ее прямо на берегу вместе с рисом и сразу чувствуешь прилив сил. А здесь рыбы нет, да и рис дорогой.

Нашим гостям настало время идти домой, а нам — ужинать. Мы попрощались, пожелав им доброй ночи и. благополучного пути. Они в ответ сделали намастэ и во главе со стариком исчезли в сгустившейся темноте.

Мы направились в палатку ужинать. Уже у входа по запаху почувствовали, что нас ждала не традиционная рисовая каша, а нечто новое и необычное. Да и вид Бармы подтверждал наши догадки. Он таинственно улыбался и от нетерпения довольно потирал руки. Таким же удовольствием сияло и лицо нашего повара Лари. Лари торжественно принес большую дымящуюся миску и поставил ее перед нами на стол.

— Любимое кушанье короля! — объявил Барма.

Мы не смогли сдержать наших восклицаний. Это было действительно нечто необычное! В жирном бульоне, словно жесткие щетки, плавали куски щетинистой кожи дикого кабана.

Барма подбадривал нас, и мы, словно смакуя, медленно пили бульон небольшими глотками.

Мы расхваливали царское блюдо и горячо благодарили Барму и Лари за внимание. Ведь не их вина, что наши вкусы расходятся с королевскими.

После ужина по установившейся традиции мы садились вокруг костра и слушали различные истории, рассказываемые непальцами. Среди наших рабочих были люди из дальних районов страны, и в этих беседах удавалось узнавать много интересного об обычаях народов Непала.

На этот раз рассказчик попался особенно интересный.

Это был невысокого роста, круглоголовый, со скуластым монгольского типа лицом представитель племени тамангов. Таманги отличаются трудолюбием, тихим ровным характером и немногословней. Это качество выработала у них суровая жизнь в горах. Из рассказа нашего товарища мы узнали, что таманги живут на северо-западе Непала, этнически близки тибетцам. Они занимаются скотоводством и исповедуют буддизм. Суровые природные условия гор и скудные средства существования заставляют мужское население племени уходить на заработки в южные районы страны или наниматься на военную службу к англичанам. Из них английские колонизаторы издавна формировали специальные батальоны гуркхов для подавления национально-освободительного движения в колониях.

Однако в повседневной жизни таманги на редкость тихие и смирные люди, очень отзывчивые и заботливые. Всегда подтянутые, они неторопливо передвигаются упругой походкой акробатов; кажется, подбрось их в воздух, и они все равно встанут на ноги.

Одеты они обычно в длинную, чуть выше колен, серую рубашку, поверх ее короткая жилетка, плотно облегающая фигуру. Вместо штанов, которые они носят только в горах, на них дхоти — длинный кусок белой хлопчатобумажной ткани, искусно навернутый ниже пояса. Под дхоти талия туго перехвачена широким куском материи — муджетро, чтобы не журчало в животе, как выразился один таманг, за поясом — кукри.

Кукри — знаменитый непальский нож, неотъемлемая часть туалета мужского населения страны. И пользуются здесь им с большим искусством, особенно горцы. Этот большой изогнутый нож заменяет вилку и топор, пилу и бритву. Большие бревна для костра рубятся с помощью кукри. Им прокладывают путь в непроходимых джунглях, совершают жертвоприношения богам у берегов рек, украшают стены богатых домов и, наконец, используют как оружие.

Кукри изготавливают ремесленники почти во всех городах Непала, но особенной славой пользуются умельцы из Бхадрапура.

Для изготовления хорошего кукри требуется особая сталь и высокое искусство оружейника. Процесс изготовления стали очень кропотлив и необычен. Сначала из руды выплавляют кустарным способом чугун. Затем этот чугун крошат на мелкие кусочки, обволакивают их тестом, и изготовленные таким образом шарики скармливают курам и индейкам. Затем их помет собирают, просеивают и отобранные крошки металла вновь переплавляют. Полученная сталь идет на изготовление кукри самого высокого качества. Кукри настолько остро оттачивают, что ими можно бриться.

Настоящий таманг не вынимает кукри из ножен без необходимости. Вынувший его без нужды должен уколоть себе ухо с тем, чтобы капелька крови на лезвии ножа, вкладываемого в ножны, искупила его легкомыслие. Это суровый обычай людей, не привыкших шутить с тем, что несет с собой смерть. Верные до конца в дружбе, непримиримые во вражде, таманги, несмотря на свою воинственность, очень милые и искренние люди. Их честность и непосредственность неоднократно трогали нас. Так случилось и в тот вечер. Видя, что мы устали и хотим спать, таманг застегнул вход в палатку и, оставив лишь внизу маленькую дырку, ползком вылез через нее наружу. На миг появилась его голова и руки. Он нам сделал намастэ и вытащил зажженную лампу из палатки. Ночью он был дежурным и собирался сторожить наш лагерь.

А мы крепко заснули под неугомонный многоголосный вой шакалов, вышедших на охоту за бродячими собаками.

* * *

Несколько дней тому назад, когда я зашел в одну из лесных деревень в районе Бакры, все ее хижины оказались пустыми. Я подумал, что люди находятся на полях. Но потом выяснилось, что жители местных деревень, помня, что такое рановские чиновники из Катманду и вообще появление господ в их местах, принимали нас за представителей правительства и убегали из деревень. Раньше, во времена правления семейства Рана, район реки Бакры был местом ссылки рановских чиновников. Провинившиеся чиновники, попав в ссылку, бесчинствовали в этих районах, забирая все съестное у крестьян. Этот же район был местом охоты членов семейства Рана и их гостей, которые со своими слугами обирали до нитки местных жителей.

В результате бегства крестьян мы не могли купить никакого продовольствия и питались только компотом. Вечером в поисках продуктов мы решили отправиться в одну из близлежащих от лагеря деревень — в селение Бирнабари. Прошли небольшой саловый лес паркового типа со спокойными лужайками и летними цветами, выглядывающими из ярко-зеленой травы. Когда вошли в деревню, нас встретила группа празднично одетых людей во главе со старостой. Пройдя лабиринт коротких улочек, мы миновали несколько чистеньких хижин, на которых сидели прирученные павлины, и площадку — центр деревни, где копошились дети и куры вместе с маленькими черными поросятами. Затем вышли к току — месту, где обычно очищают рис. Нас усадили в тени раскидистого дерева на деревянную кровать, покрытую белой простыней. Принесли мандаринов и орешков. Затем из-за угла хижины вышла пожилая женщина с книгой в руках. Она остановилась посредине тока на гладко подметенной глиняной площадке и, все время перебирая пальцами страницы какой-то книги, долго собиралась с мыслями, затем открыла нужную ей страницу и начала скороговоркой читать. Минут двадцать мы слушали ее, не понимая ни единого слова. Но вот женщина кончила чтение, улыбнулась нам, поблагодарив за внимание, и, подойдя к Николаю Ивановичу, отдала ему книгу. Николай Иванович повертел ее в руках и передал мне. Открыв книгу, я увидел, что она напечатана латинским шрифтом на местном языке; взглянув на титульный лист, я понял, что держу в руках Библию.

По своему вероисповеданию жители этой деревни были христианами, и в нас они увидели братьев во Христе. Библия, которую они хранили у себя, доказывала, что они не забыли миссионера, обратившего их на «путь истинный». О том, что этот миссионер был здесь сравнительно недавно, красноречиво свидетельствовал год издания — 1950. Барма удивился непальским христианам не меньше, чем мы. Ведь в Непале последние европейские миссионеры были в 1767 году, когда их изгнал король — объединитель страны Притхви Нараян Шах. С тех пор в Непале было запрещено распространять любые религиозные учения, кроме индуизма и буддизма.

Пока мы разговаривали, Лари обошел все дома, но так и не смог купить ничего съестного.

Так, с новыми впечатлениями, но с пустым желудком мы возвратились в свой лагерь.

* * *

В тот вечер мы и наши рабочие сидели на сухом пайке. Каждому досталось по содовой лепешке и опять по чашке сладкого компота. Чтобы мы не думали о своих пустых желудках, Барма собрал нас в кружок, посредине усадил семидесятилетнего старика Манбиррая, главного среди погонщиков слонов. Старик посмотрел на своих друзей погонщиков, которые уселись рядом с ним, и, словно ожидая их благословения, подняв кверху голову, четким, размеренным голосом рассказал следующее:

— За слонами в Непале ухаживают с большим вниманием, так как они считаются собственностью короля. Каждому слону выделяется прислуга, принадлежащая к особой касте погонщиков. Самый низший чин погонщика, приставленного к слону, называется маут. Выше него стоят поцуа и фанит. Они кормят слона, ухаживают за ним и управляют животным.

Поцуа во время похода стоит всегда на тазовых костях слона. Когда же возникает необходимость заставить слона быстро двигаться, то поцуа берет привязанную на веревке деревянную грушу, утыканную гвоздями, и время от времени бросает ее под хвост слону, причиняя ему острую боль.

Фанит сидит на голове у слона и, опустив ноги под уши, давит на них, словно на педали, управляя таким образом движением своей живой машины.

В руке у фанита привязанная к веревке палка, которой он иногда резким движением бьет слона по голове. После каждого такого удара слышен глухой, словно из пустой бочки, звук. Слон от боли вертит хоботом, но не делает даже малейшей попытки к сопротивлению. На голове у слона, рядом с ногой фанита, зацеплен за веревку крюк в виде рыболовного крючка. Когда слон не подчиняется фаниту, тот берет в руки крюк и сильно бросает его вперед в морду слона, стараясь попасть ему между глаз.

Слон иногда даже вскрикивает от боли, хлопает ушами и мотает хоботом. Так наказывают слона во время пути.

Маут, поцуа и фанит также и главные няньки слона. Вся ответственность за его жизнь и поведение лежит на этих трех лицах. Следует заметить, что они очень часто меняются ролями. Но, как правило, основную заботу о слоне несет на себе маут. Он обычно бывает и маутом, и фанитом, и поцуа одновременно. За выполнение своих обязанностей погонщики получают довольно большие деньги. Фанит получает пять рупий в день. Поцуа и маут по три. Это не считая тех денег, которые они прикарманивают за счет слона, которому ежедневно выделяется на питание пятнадцать рупий. У этих лиц, непосредственно связанных со слонами, есть начальники, которые находятся на месте стоянки слонов и играют целый день в кости.

Первый из них — раут, под его властью постоянная стоянка слонов в десять-четырнадцать голов: ближайшая к нам была расположена в местечке Хараинча. Выше раута — доронга, в подчинении которого несколько раутов. Затем идет межа, главный распорядитель всех слонов страны со своим помощником — субба. Оба они проживают постоянно в столице Непала — Катманду.

Почти во всех важнейших районах страны имеются стоянки, к каждой в среднем приписано по десять слонов. Всего в стране в настоящее время около семисот голов. В это число входят также слоны, находящиеся в личной собственности у джаминдаров — помещиков.

Пища обычного рабочего слона весьма разнообразна: дважды в день каждый слон получает по два фунта красного сахара-сырца и двести граммов соли, завернутых в голубцы. Кроме того, слону дают рисовые отруби, которые размешивают в чистой воде и выливают ему прямо в рот. Когда слон хочет есть или пить, он издает звуки, похожие на хрюканье и писк поросенка. Пьют слоны только свежую воду. В реках они полощут хобот и рот. Нередко погонщики во время похода направляют слонов по рисовым полям, и те с удовольствием поедают сочные ростки зеленого риса. Часто во время уборки слонам достается уже убранный рис.

Если верить словам Манбиррая, то слоны едят куриное и козлиное мясо, курят и даже пьют вино. Фрукты, вино, мясо и табак дают только боевым слонам, то есть тем, которые используются для королевской охоты. Курят боевые слоны после еды. Им подают бамбуковую трубку, набитую табаком, которая называется хуккэ. За один раз слон выкуривает осьмушку махорки. Вино боевым слонам дают ежедневно, около двух бутылок по 0,75 литра, крепостью в 60–70 градусов. Перед выходом слона на охоту порция водки увеличивается. Мясо слоны едят в рисовом супе, в мелко нарубленном виде. Что касается фруктов, то слоны едят в основном ананасы и бананы. Мандарины и другие цитрусовые слонов не привлекают.

Интересно смотреть на спящих слонов. Наблюдая за ними во время сна, я невольно вспоминал курьезное описание этих могучих животных в какой-то дореволюционной книжке по естествознанию. Там говорилось следующее: слоны спят стоя. Ночью, чтобы не упасть, исполины прислоняются к огромному дереву. Отсюда и возникло их название. Ночью охотники тихо подбираются к ним и спиливают деревья, на которые опираются слоны, и те падают вместе с деревом. Атак как слоны самостоятельно не могут подняться на ноги, то они становятся добычей хитроумных охотников.

Все это очень похоже на охотничий анекдот, хотя и написано в научно-популярной книжке. Там же говорилось, что слоны очень боятся мышей, поскольку те забираются глубоко в хобот или между пальцами и вгрызаются в тело.

Слоны действительно спят, прислонившись к дереву, но совсем не так, как указано в той книжке. Спящий слон чем-то неуловимо напоминает ребенка. Он лежит у дерева, привалившись к нему спиной, как к стенке, вытянув ноги, засунув хобот в рот, как малыш кулачок, и тихо похрапывает. Если его ночью осветить фонариком, то он сонно поднимает голову, вытащив изо рта хобот, и начинает им нюхать воздух. А узнав своего, слон вновь спокойно засыпает. У слонов очень хорошее обоняние. Ночью они по запаху определяют приближение тигра, по запаху находят дорогу домой. У слонов есть свои причуды. По натуре вообще это храброе животное, но встречаются среди них и трусы. Старая легенда о том, что слоны якобы боятся мышей, не получила, по моим наблюдениям, подтверждения. Слоны на мышей не обращают внимания, а то, что мыши забираются к ним между пальцев, не выдерживает никакой критики. У слона нога, как тумба, где нет ни одной дырочки, где бы могла поместиться мышь. Правда, слоны очень боятся муравьев, которые залезают к ним в хобот и ползают по слизистой оболочке, причиняя большие мучения. Часто от этого слоны даже бесятся. Вот почему слон всегда спит с хоботом во рту, а когда идет мимо муравьиной кучи, поднимает хобот высоко вверх.

Некоторые слоны боятся собак и все до одного — шума пролетающего над головой самолета.

Не любят они также и запаха керосина. Погонщики считают, что от керосина у слона облезает кожа. Однако это не соответствует действительности. Я сам как-то пролил керосин, сидя на спине слона, и ничего не случилось. Слон только все время поворачивал в мою сторону голову и водил хоботом. Вероятно, запах керосина отбивает другие запахи леса, а это обстоятельство вызывает у них тревогу.

Слоны прекрасно плавают. Во время половодья можно видеть в воде поднятые кверху хоботы — это слоны без устали пересекают десятки километров водного пространства, спасая пострадавших людей. Раньше при правлении семейства Рана в Непале, когда через большие реки, как, например, Коси, не было лодочной или паромной переправы, слонов использовали вместо лодок. На слонах транспортировали людей и грузы, тем более что для них не страшны крокодилы, а этими тварями кишат все большие реки страны.

Слонов оберегают от холода. Они весьма подвержены простудным заболеваниям. Один премьер-министр из семейства Рана, Джудха Шамшер Рана, послал в подарок тибетскому далай-ламе двух слонов. Однако в горах на пути следования в Тибет слоны погибли от холода.

Другой, не менее опасной для жизни слонов, болезнью является кожное заболевание корпачхау, нечто вроде слоновьей рожи. Бывают случаи, когда слона спасают своеобразным лекарством. Для его приготовления берут прядь человеческих волос, мешают их с бальзамом. Затем накаливают на огне металлический прут и опускают одним концом в этот состав и сразу же прикладывают к ране. При таком методе лечения слон может, конечно, наделать массу глупостей, поэтому ноги слона предварительно связывают огромными в два пальца толщиной цепями. Обычно раны лечат простым хирургическим вмешательством или их просто промывают водой, затем набивают песком и замазывают глиной, как дупло дерева.

Не знаю, как все остальные семьсот слонов Непала, но наши пять слонов были когда-то дикими, их люди поймали и заставили работать на человека. Вместе с чувством свободы бывшие дикие слоны теряют также и инстинкт продолжения рода. Наши слонихи были совершенно нечувствительны к присутствию слонов самцов. И все же слонята родятся.

Появившийся на свет слоненок до трехлетнего возраста беспечно бегает около своей матери, наслаждаясь жизнью, затем его приписывают к какой-либо стоянке или продают. Некоторые из них становятся боевыми слонами. Об одном таком знаменитом боевом слоне нам рассказал Манбиррая. Во время правления в Непале семейства Рана был слон по имени Бизули Прасад. Однажды премьер-министр сидел на спине Бизули Прасада и в погоне за стадом диких слонов далеко углубился в лес. Преследуемые слоны повернули на своих врагов. Прирученные слоны разбежались по лесу, только один Бизули Прасад не сдвинулся с места. Он по команде погонщика взял хоботом специально выкованный для него меч и бесстрашно ринулся на своих диких собратьев.

Как потом рассказал поцуа, его слон налетел на вожака и ударом меча, зажатым в хоботе, разрубил его надвое, а остальные слоны, испугавшись, разбежались по лесу.

С этих пор Бизули Прасад стал царем слонов Непала. Для его обслуживания премьер-министр выделил специальную свиту людей и четырех слонов-слуг, которые носили на своих спинах боевые доспехи и продукты питания для Бизули Прасада.

Когда умер Бизули Прасад, Манбиррая не знает, но помнит, что на нем ездил на охоту английский король Георг V. После смерти слона в его голове были обнаружены четыре «жемчужины». Они до настоящего времени хранятся в национальном музее в Катманду. По словам Манбиррая, охотятся на слонов не только из-за их клыков, но и для того, чтобы добыть этот «жемчуг». Непальцы верят, что — слоновый жемчуг приносит счастье его обладателю, поэтому он ценится дороже, чем слоновая кость.

* * *

Утром переезжали в новый лагерь.

Караван со скрипом потянулся по проселочной дороге, а мы пошли напрямик через речку. Вскоре на одном из берегов у притока реки мы увидели песчаный продолговатый холмик, из которого торчали четыре бамбуковые палочки с наброшенным на них куском белой материи. Сооружение напоминало маленький шатер. Сбоку от него росли кустики красных цветов, а между ними лежала перевернутая вверх дном глиняная чаша. Рядом виднелись обгорелые поленья, видимо, остатки костра. Но их было совсем мало. Все это по своему внешнему виду напоминало могилу. Но известно, что приверженцы индуизма не хоронят своих покойников в земле, а сжигают. Однако это была могила. Как потом рассказал Барма, в Непале считают, что если человек умрет от оспы, то его нужно похоронить в земле, а не сжигать. Если умершего от оспы сжечь, считают непальцы, то зараза может распространиться с дымом на всех окружающих. А чтобы покойнику не было обидно за то, что его не оделили высшей почестью, связанной с уходом в другой мир, — сожжением, рядом с могилой устраивают маленький костер, который иммитирует церемонию сожжения. На могилу умершего ставят чашу с водой, чтобы душа покойника ночью еще до ухода из тела могла пить. Когда же чаша оказывается перевернутой, то это означает, что душа ушла в нирвану и больше не нуждается в материальной поддержке земного мира.

Пока мы разглядывали эту необычную для Непала могилу, наши повозки скрылись из виду. Чтобы сократить путь, мы с Борисом решили идти прямо через лес, минуя проселочные дороги. Мы прошли через большую поляну и на самой опушке увидели пожилого непальца, который сидел на сваленном дереве. Он сделал намастэ. Мы ответили на приветствие и пошли дальше, пытаясь углубиться в джунгли.

— Саб! — вдруг окликнул нас старик. Мы обернулись. Он, похлопывая по дереву рукой, пригласил нас сесть рядом с собой. Мы подошли, сели. Старик что-то сказал на своем наречии. Я не понял, но решил, что он хочет закурить и протянул сигареты. Он с благодарностью закивал головой и, затянувшись, довольно улыбнулся. Мы посидели, покурили, молча улыбаясь друг другу. Когда догорела сигарета, мы поклонились старику, поблагодарив за компанию, и направились в лес. Но только было хотели углубиться в чащу, как опять услышали:

— Саб! — старик с улыбкой показывал на место рядом с собой. Мы вернулись. Закурили по второй. Вскоре к нам присоединился еще один непалец. Угостили и его. Когда мы собрались в путь, опять повторилось все снова, только теперь нас приглашали уже двое. «Наверно, какой-нибудь обычай», — подумали мы и, не желая его нарушать, вернулись. Но обычай оказался очень странным, то же самое повторилось еще дважды. Мы уже стали нервничать, так как нужно было успеть догнать наши повозки.

И тут нас выручил полицейский Мохан, неожиданно появившийся на поляне. Он, оказывается, ходил по поручению Бармы в деревню, для того чтобы узнать, не остались ли наши люди в долгу у местного населения. Я попросил его объяснить, что здесь происходит, почему эти люди не хотят отпускать нас. Полицейский, перебросившись с ними несколькими словами, объяснил, что в лесу бродят тигры и одним, хотя и с оружием, ходить по джунглям очень опасно. Поэтому на опушке у дороги прохожие ждут себе попутчиков. Тигры очень редко нападают на группы людей.

Я спросил через Мохана, сколько же человек они будут еще ждать.

— Человек пять-шесть…

— Так сколько же времени им придется здесь сидеть?

Старик равнодушно пожал плечами.

— Да хоть неделю, — усмехнулся полицейский.

Нас такой срок явно не устраивал. Мы уже образовали группу и предложили крестьянам пойти вместе с нами. Но крестьяне, поговорив с полицейским, поднялись, сделали нам намастэ и вновь сели на бревно. Им было не по пути, и мы пошли без них по тропинке в лес. К концу дня мы вышли к огромной реке. Это была река Мая, или, как она называлась на индийской карте, Конкая. Она расположена в сорока километрах от восточной границы Непала. Почти каждые два-три года Конкая меняет свое русло. Истинное русло Маи было примерно на четыре километра западнее того, которое зафиксировано на карте.

Река Конкая священна. Вот почему, перед тем как пересечь реку, каждый должен принести ей жертву и помолиться. Барма принес общую жертву от нашего лагеря — большого козла. Для этого рано утром он с группой рабочих пришел на берег реки. Здесь козлу ударом кукри отсекли голову и кровь спустили в реку. Затем после прочтения молитвы разожгли жертвенный огонь.

Несмотря на то что был забит жертвенный козел, который своей кровью окупил все наши «грехи», и мы имели моральное право на пересечение реки, все же нам пришлось остановиться и подождать, пока Пурна Бахадур не сбегает в лавку и не купит специальные жертвоприношения, которые должен принести каждый персонально.

Лавка находилась в метрах двухстах от реки, на возвышенном месте, около главного брода. Она занимала обширный дом с несколькими пристройками. Тысячи людей пересекают Конкаю в обе стороны, и почти все, хоть и на гроши, покупают индивидуальные жертвы божественной Мае. Пока мы осматривали окрестности и особенно людей, переходившими реку вброд группами и в одиночку с высоко поднятыми выше колен сари и дхоти, появился Пурна Бахадур с зажатым в руке бумажным свертком. Он подошел к нам и протянул каждому на листке газеты красный порошок, перемешанный с рисом, внутри которого лежала монета достоинством в пять пайса. Затем чиркнул спичкой, зажег свечи и раздал их нам. Сам же одну из свечей воткнул в песок на самом берегу реки, положил содержимое бумажки на песок, омыл руки, приложил правую руку ко лбу и сделал намастэ. Затем поднял бумажку, перемешал пальцами красную пудру с рисом и стал щепотками бросать содержимое в реку. Когда на бумажке не осталось риса и пудры, он взял монету и, бросив ее в воду, вновь омыл руки, сделав намастэ.

Такую же процедуру проделали Борис и я. Когда же закончилась церемония принесения жертвоприношения, Пурна Бахадур стал песком забрасывать блестевшие в воде монеты. Мы удивились и спросили его, зачем он все это делает. Пурна Бахадур разъяснил нам, что недобросовестные индуисты ходят по мелководью и собирают монеты. Это «работа» является довольно прибыльным занятием, и есть люди, которые специально промышляют этим делом. В правоте его слов мы убедились после встречи с Николаем Ивановичем и нашими товарищами, которые, оказалось, со всем обозом ожидали нас около лавки и уже успели принести свою жертву Мае. Николай Иванович сказал, что, ожидая нас, они принесли индивидуальные жертвы. Когда же они бросили монеты в воду, один из наших погонщиков бросился в реку и стал, ухмыляясь, собирать жертвенные монеты.

Жертвоприношение кончилось, а переход через реку все еще не начинался. Этому мешало то, что при поспешных сборах засунули куда-то клетку с одноцветными голубями (у нас были белые). Этих одноцветных голубей нужно, по поверью, обязательно выпустить при самом переходе через реку (как, кстати говоря, и при охоте на тигров, иначе, считают непальцы, может случиться несчастье: в реке затянут зыбучие пески, а в лесу, если убьешь тигра, заболеешь малярией. Я заболел малярией только потому, что не выпустил голубей, объяснил мне Барма). Пурна Бахадур все же отыскал клетку с голубями, и вот птицы уже высоко в воздухе. Они делают нам крыльями последнее намастэ и скрываются где-то за лесом. Наконец начался переход.

Волы медленно вошли в реку и сразу же погрузились по брюхо. Возницы с гиканьем погоняли их, не давая остановиться, чтобы колеса повозки не завязли в песчаном дне.

Примерно на середине реки нам опять выдали по монете и попросили бросить их в воду. Когда же пересекли Маю, Пурна Бахадур молча толкнул меня в бок и, повернувшись лицом к реке, сделал ей намастэ. Его толчок означал, что я должен был выполнить тот же самый обряд.

Дальше на протяжении нескольких километров дорога шла по глубокому песку, из которого торчали стебли сухого камыша. Во время сезона дождей все левобережье заливается водой, и путь из одного района в другой оказывается отрезанным почти на полгода.

Уже к вечеру, обогнув небольшое болото, мы встретили одного из наших слонов, который, идя впереди, указывал нам путь к новому лагерю.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

БЛУЖДАЮЩИЕ РЕКИ

Новый лагерь был разбит у небольшой реки, на сухой поляне, под кронами высоких деревьев, около местечка Чампапур, находящегося в двенадцати километрах от восточной границы Непала с Индией. За время перехода через реку Маю мы настолько устали, что сумели только поставить палатки и, напившись чаю, сразу же завалились спать. Но, несмотря на усталость, нам по-настоящему уснуть не удалось. Кто-то всю ночь бросал в палатку большие камни, от ударов которых содрогалась палатка и стоял шум в голове. На рассвете, выйдя из палатки, мы увидели, что вся поляна усеяна большими красными лепестками цветов. Кое-где эти лепестки лежали вместе с плодами — темными с крепкой кожицей орехами. Все стало ясно: виновниками нашей бессонной ночи были не камни, которые, как нам показалось, кто-то бросал в палатку, а тяжелые плоды стоящих рядом деревьев. Хорошо еще, что они, падая с высоких деревьев, не порвали наши палатки. Посмотрев наверх, я убедился, что в этом лагере долго не будет спокойной ночи — дерево было сплошь усеяно красными цветами, вокруг которых, как в райском саду, летали большие зеленые попугаи, оглашавшие воздух резкими криками. Итак, в этом лагере тоже свои «прелести»! В предыдущих были тигры, здесь же, в лагере Чампапур, днем — птичий базар, а ночью — бомбардировка орехами.

После завтрака Николай Иванович предложил Володе Мигалю и мне взять слона и отправиться обратно к реке Мае для выяснения обстановки. Уж слишком все было запутано с реками! По карте, наш лагерь стоял на реке Канкае, а все данные перехода говорили о том, что река осталась в нескольких километрах позади нас.

У жителей окрестных деревень мы узнали, что река, на берегу которой в тот момент был расположен наш лагерь, называется Бирин, хотя по карте это была Мая. Бирин является вполне самостоятельной рекой. Она берет начало в Гималаях из четырех горных ручьев и течет восточнее реки Маи, впадая в нее уже на территории Индии. Население местных деревень называет реку Бирин другим именем — Гогра. Примерно двадцать лет тому назад река Бирин начала течь западнее нынешнего русла. До 1954 года она сдвигалась все более на запад и находилась в двух километрах от реки Конкаи. Затем Бирин резко повернула на восток и, снося на своем пути все селения, вышла в теперешнее русло. Бирин (Гогра) и Мая представляют огромную опасность для населения во время сезона дождей — с конца мая до конца августа, когда они сливаются вместе, заливая весь район. Самыми большими наводнениями в этом районе за последнее десятилетие были паводки 1954, 1960 и 1961 годов.

Все ложбины, овраги и низкие места во время половодья заливает водой. Кое-где выглядывают только макушки стволов бамбука. Потоки воды, обычно серые от мелкого песка, несут с собой огромные деревья до метра диаметром. Вода прибывает сразу, как волна на берегу океана. Простояв сутки или двое, а иногда только час или два, она начинает убывать, как из дырявого ведра. Уйдя, вода оголяет почву, которая представляет собой смешанный с илом песок. Население в течение нескольких часов не выходит из своих домов, опасаясь зыбучих песков. После паводка образуются опасные песчаные ямы, в которые можно легко попасть и никогда не выбраться. Этих ям страшится все население восточных тераев, особенно района Чампапур — Бхадрапур.

* * *

В лагере Чампапур мы прожили около двух недель. Когда там закончились работы, мы собрались к отъезду в последний пункт нашего путешествия — город Бхадрапур, находящийся на самой юго-восточной границе Непала с Индийской Республикой. Город стоит на западном берегу горной реки Мечи. Как сама река, так и полоса метров в двести на ее восточном берегу относятся к территории Непала, а дальше уже начинается Индийская Республика с ее первым городом — узловой железнодорожной станцией Галгалия. В Бхадрапуре с его сельскими пригородами несколько тысяч жителей. В городе четырнадцать рисоочистительных мельниц и маслобоек, несколько складов леса. Почти все эти предприятия принадлежат индийским предпринимателям. Самым влиятельным человеком Бхадрапура считается владелец нескольких предприятий и единственного в городе и во всей округе кинотеатра индийский богач Сатья Нараяна, среднего возраста человек в белой рубашке, из которой вместо пуговиц торчат золотые брелки с золотой цепочкой — признак богатства и величия.

В Бхадрапуре есть государственная амбулатория. Там же резиденция правительственного чиновника по вопросам сельского хозяйства. В его маленькой конторе вечно толпится народ. Люди уходят со свертками семян. Он делает все возможное, чтобы внедрить новые, более прогрессивные способы земледелия.

Чтобы перебраться в Бхадрапур побыстрей, Барма уехал в город нанять машины для переброски нашего имущества.

Мы попрощались с погонщиками слонов, которые покидали лагерь. Они получили приказ отбыть в долину Рапти (центральный Непал), где велась подготовка к охоте на тигров, организованной в честь приезда в Непал английской королевы Елизаветы и ее супруга.

Барма вскоре вернулся с двумя машинами. Ему удалось нанять один из двух имевшихся в городе грузовиков, принадлежавших лесному складу, и джип. В городе имелось всего два джипа-такси, и один из них попал в наше распоряжение.

Утром следующего дня, разместив все оборудование по машинам, мы тронулись в путь. Я сидел в кабине грузовой машины рядом с молодым, очень красивым шофером индийцем. Когда была дана команда трогаться, индиец сложил на груди руки, прошептал молитву, и мы поехали. Дорога была плохая, вернее, не было никакой дороги, и мы вначале просто двигались по сухим рисовым полям. Мотор часто глох. И каждый раз, когда нужно было вновь завести машину, шофер складывал на груди руки и молился.

Наконец грузовик, переваливаясь на ухабах проселочной дороги, въехал в окрестности города Бхадрапура и остановился у красивой усадьбы, сплошь утопавшей в зелени. Из усадьбы вышел с кислой физиономией Барма. Подойдя ко мне и ругаясь, на чем свет стоит, он сообщил, что его обманули. Желая преподнести нам сюрприз, он еще в свою первую поездку в город договорился об аренде этого дома. Однако хозяин дома за время наших сборов передумал и под предлогом свадьбы своей дочери отказался сдать в аренду свой пустующий дом. Нам ничего не оставалось делать, как двинуться дальше. Мы пересекли город и выехали на его южную окраину — просторную зеленую поляну, где, не долго думая, решили разбить лагерь. Поляна находилась на возвышенности, внизу в полукилометре от нас спокойно текла река Мечи. Справа было поле, а за ним джунгли.

Мы быстро разбили палатки. Лари начал готовить обед. Я хотел было пойти к обрыву реки полюбоваться окрестностями, как вдруг меня остановил улыбающийся Барма. Он показал мне на машину, приближавшуюся к нам. Это был наш джип. Наш в полном и переносном смысле этого слова: ГАЗ-69 советского производства, принадлежавший нашей экспедиции. Барма ликовал. Едва машина успела подъехать, как Барма сел рядом с шофером и взглядом пригласил меня последовать его примеру. Я забрался в газик, и мы поехали на городской рынок за продуктами. Рынок поразил меня обилием товаров и народа. Такой массы людей мы вот уже несколько месяцев не видели в этих краях.

Люди сновали в разных направлениях. Одни шли в рыбные ряды, другие — к палаткам тканей, третьи— к книгам, лежавшим прямо на земле. Нам нужно было в первую очередь купить мясо и рис. Мы направились в рыбо-мясной отдел. Около навеса расположились торговцы рыбой и курами. Рыба лежала на земле и от частого переворачивания покупателями была серой от пыли. Рядом торговали черепахами С пойманными черепахами в Непале обращаются бесцеремонно: им прокалывают шилом лапы, протаскивают через дырки веревки и тащат в таком виде на базар, где они под палящим солнцем без капли воды лежат в перевернутом виде, часами ожидая своего покупателя. К курам примерно такое же отношение. Непальцы носят их связками по нескольку штук, за ноги, вниз головами.

Мы купили несколько кур и пошли в рисовый ряд мимо ювелиров, разложивших свой товар на земле на белом куске полотняной материи, миновали торговцев сладостями, безделушками, скобяными товарами и хлопчатобумажными тканями, где портные тут же шили по заказу покупателей одежду. Неожиданно Барма задержался около гадальщика — предсказателя судьбы — с клеткой попугаев и протянул ему рупию. Гадальщик спросил, что хочет знать Барма, и тот вполне серьезно попросил ответить, откуда он пришел. Гадальщик, подслеповатый старик, открыл клетку, где сидел бесхвостый попугай и поднес к его клюву ящичек с карточками. Попугай вытащил карточку, бросил ее на землю и скрылся в своей клетке. Барма прочел содержание и довольно рассмеялся. На карточке было написано, что мы пришли из леса и скоро поедем домой.

Тогда Барма дал еще одну рупию предсказателю и загадал ему о самом себе, кто он и что делает. Теперь уже другой попугай вытащил карточку и передал ее в руки предсказателя. Барма, прочтя содержание второй карточки, пришел в восторг.

— Вы посмотрите, что отвечает попугай, — обратился ко мне Барма, — у меня вторая жена, всего-навсего один сын, а все остальные дочери, — прочитал он записку.

Это было правдой. У Бармы на самом деле была вторая жена (первая умерла от туберкулеза), а из троих детей, один сын. Такое предсказание вселило в Барму еще большую уверенность в существование чудес. Впоследствии он рассказывал об этом каждому встречному по нескольку раз, призывая меня в свидетели.

Сделав все покупки, мы возвратились в лагерь и увидели там очень странное зрелище. С мальчишеским азартом по полю бегали и играли в футбол Николай Иванович, Володя Мигаль и Борис Перевозников. Вместе с ними бегал в оборванной жилетке с платком на шее пожилой сухощавый непалец, наш новый знакомый Рам Прасад.

С Рамом Прасадом Николай Иванович познакомился сразу же после нашего отъезда на базар. Еще когда мы разбивали палатки, около нас вертелся какой-то человек. В суматохе мы не обратили на него внимания, хотя он и оказывал нам помощь. Как потом выяснилось, года полтора до нашего прибытия в Бхадрапур с Рамом Прасадом на этой поляне произошло несчастье. Он ехал верхом на лошади, и на него напал огромный леопард. Хищник ударом лапы сбил Рама Прасада с седла, убил лошадь и скрылся в зарослях бамбука. Рама Прасада отправили в больницу. Выйдя из больницы, Рам Прасад стал навещать поляну, пытаясь найти свою лошадь, — это было первым признаком его тихого помешательства. Лазая по деревьям и кустам, Рам Прасад нашел небольшой сверток, в котором оказалось пять тысяч рупий ассигнациями. Эти деньги были, очевидно, потеряны контрабандистами — торговцами наркотиками, перебиравшимися через непало-индийскую границу (в Индии торговля наркотиками запрещена, а в Непале нет. На этом и греют руки контрабандисты).

Рам Прасад решил найденные деньги пустить в оборот. Он договорился с одним местным ростовщиком и передал ему деньги с расчетом на то, что ими будет совместно куплен рисоочистительный завод. Но ростовщик обманул Рама Прасада: он пустил по Бхадрапуру слух о том, что Рам Прасад сумасшедший и якобы никаких денег ему не давал. Этот обман настолько подействовал на Рама Прасада, что он после этого уже совсем сошел с ума. С тех пор Рам Прасад ежедневно посещает поляну и ищет кошелек с деньгами и свою убитую лошадь.

К вечеру после ужина к нам пришли в гости местные учителя, молодые люди лет двадцати-двадцати двух. Они пригласили посетить их школу и рассказать детям о жизни советских школьников. Мы с радостью согласились и обещали прийти к вечеру следующего дня, так как на этот вечер нас пригласили в лес на индуистский праздник тиз (тидж), который празднуется в ночь с тридцать первого января на первое февраля только на территории Непала, в лесу, около десяти километров на юг от Бхадрапура. Тиз является в основном праздником женщин, исповедующих индуизм, и посвящен великомученику, который, по преданию, погиб в Непале. Женщины индуистки в эту ночь отправляются к лесной поляне, где около развалин замка якобы произошло убийство безымянного героя, оплакивают его, а затем совершают омовение в небольшом священном пруду, будто бы образовавшемся на месте, где пролилась кровь погибшего.

Мы выехали в лес примерно в десять часов вечера. По пути нам то и дело попадались вереницы людей с фонарями в руках. Они шли цепочками вдоль лесной дороги, громко переговариваясь, стараясь таким образом отпугнуть от себя диких зверей. Все паломники были с ног до головы завернуты в белые накидки, так как в эти дни вечерами было очень холодно. Накануне ночью температура воздуха упала до плюс пяти градусов. В индийских газетах было сообщение о том, что в районе Дарджилинга даже выпал снег.

На поляне мы осмотрели развалины замка и пруд. От зарева костров и газовых ламп, висевших около походных лавок, где продавались разные картинки, сувениры и сладости, на поляне было светло. Под звуки гармонии и хора паломников в воду входили в безмолвном молчании с одной стороны мужчины, с другой — женщины. Они омывали руки, лицо и грудь и выходили из воды, вытираясь уголком сари. После этого подходили к костру, где сидели их земляки, и пили горячий сладкий чай.

* * *

Утром следующего дня, когда мы заканчивали завтрак на открытом воздухе, Володя Мигаль, стоявший около палатки, жестами подозвал нас тихо подойти к нему. Мы тотчас поднялись из-за стола, подкрались к входу в палатку, осторожно заглянули внутрь и тут же чуть не повалились от хохота… Наша обезьяна Машка сидела у стола. В одной лапе она держала зеркало, а в другой — полную мыльной пены кисточку для бритья, которую Володя случайно оставил на столе, и быстро-быстро, судорожными движениями мылила себе морду. Мыло лезло ей в глаза, уши, рот, но обезьяна, подражая Володе, продолжала мылиться, изредка поглядывая в зеркало. Кто-то не выдержал и прыснул, и, Машка, заметив нас, отбросила в сторону кисточку и зеркало, прыгнула на противомоскитный полог, висевший над нашими раскладушками, и, раскачиваясь под потолком, опасливо поглядывала на нас слезящимися от мыла старческими глазками.

Все в хорошем настроении вышли на работу. Это был последний день работ в джунглях. Настало время собираться в обратный путь, в Биратнагар. Но как идти? Возвращаться по нашей трассе было нецелесообразно. Это требовало больших расходов, так как бездорожье и джунгли пугали крестьян, и за обычную плату никто не хотел везти наше оборудование. После долгих обсуждений мы пришли к одному, пожалуй, единственно правильному решению: Варме с частью оборудования ехать на нашей машине через Индию в Биратнагар, нанять там несколько такси и встретить нас. Мы же по южным проселочным дорогам страны предполагали направиться на повозках к Биратнагару, навстречу Барме.

За обсуждением плана возвращения мы не заметили стоявших около палатки преподавателей школы. Они ждали меня. Быстро одевшись, я вместе с ними пошел в школу.

Когда мы подошли к школе, то на зеленой лужайке напротив одноэтажного здания сидело, скрестив ноги, около двухсот мальчиков. Поодаль от них расположилась группа девочек, человек двадцать. Школа была мужской. Девочки являлись гостями этой школы, их направила местная женская школа для встречи с нами.

Напротив школьников стоял длинный деревянный стол и несколько стульев для преподавателей. После краткого вступительного слова директора школы было предоставлено слово мне. В течение часа я рассказывал о системе образования в Советском Союзе, о жизни и учебе наших школьников. Затем посыпались вопросы. Дети спрашивали меня, какого цвета кожа у наших слонов в лесах, много ли крокодилов в реках, какие попугаи прыгают у нас по веткам деревьев, что мы делаем, когда тигры или шакалы подходят к школе, и т. д. и т. п. Затем они достали листки бумаги и положили их на стол. Это оказались адреса школьников, которые желали завязать переписку с нашими ребятами. Я пообещал мальчикам, что после возвращения на родину, выполню их просьбу.

Вечерело. Вот-вот мог пойти дождь. Я распрощался с учителями и учениками школы и пошел к себе в лагерь, где почти все было готово к возвращению в Биратнагар. Придя в лагерь, я увидел рабочих, обступивших Николая Ивановича и просивших его не увольнять их. Николай Иванович ответил, что он очень рад был работать с такими добрыми и отзывчивыми людьми, как они, но ведь полевые работы закончены. Однако оказалось, что рабочие говорили не об увольнении. Они просили Николая Ивановича не прогонять их и дать им возможность жить рядом с нами и сопровождать нас до Биратнагара. Они согласны были работать в два раза больше и бесплатно, только бы быть рядом с нами. Николай Иванович, закаленный суровой жизнью человек, был настолько растроган просьбой рабочих, что у него на глазах навернулись слезы. Действительно, это было сверх всяких ожиданий. Такая привязанность и любовь рабочих очень растрогала нас всех.

Николай Иванович разрешил рабочим остаться.

В районе индийской станции Галгалии послышались звуки идущей машины. Затем свет фар осветил наш лагерь, и к палатке подъехал джип. Из него вылез Барма, который ездил в Индию за бензином. Он попросил для себя стакан чаю и одновременно предложил нам одеться и быть готовыми к отъезду. Мы переглянулись, но Барма был в своем амплуа. Как всегда, он, видимо, что-то задумал и решил преподнести нам сюрприз. На этот раз он решил свозить нас на выставку легкой промышленности, устроенную в одном из пригородов Бхадрапура.

Мы въехали в импровизированные ворота выставки, на которых были написаны слова приветствия, и, выйдя из машины, направились осматривать экспонаты.

Павильоны выставки были построены из бамбуковых жердей и связок соломы. На выставке были представлены различные кустарные сельскохозяйственные орудия, удобрения с указанием цен, предметы рукоделия местных мастериц. При каждом павильоне находился экскурсовод, который объяснял посетителям значение каждого экспоната и практические возможности каждого инструмента. Несмотря на то что выставка была очень примитивна, все же она оправдывала свое назначение — пропаганду более совершенных методов ведения хозяйства в условиях Непала. Около экспонатов ходили крестьяне, и, надо сказать, относились к ним с похвальным вниманием. Каждому давался исчерпывающий ответ по любому вопросу.

Для того чтобы сделать выставку массовой, на ее территории был устроен базар и сооружены временный кинотеатр и концертная сцена, на которой выступала группа девушек из Илама. После осмотра павильонов мы пошли послушать их самодеятельный концерт.

Нам особенно понравился танец горцев. Он отличался от других непальских танцев темпераментностью и сопровождался пением, раздававшимся из-за сцены. Мы попросили девушек еще раз исполнить этот танец. Девушки согласились, но, к нашему удивлению, они исполнили новый танец, в котором соло исполняла одна очень милая, грациозная девушка. Она сошла со сцены и, подойдя к Борису Перевозникову и не спуская с него глаз, с улыбкой запела на местном диалекте песню. Все остальные девушки хлопали в ладоши в такт барабану. Когда закончилась песня, девушка подошла к Борису и подарила ему красный цветок Затем, поклонившись всем нам, смущенно скрылась в стайке своих подружек.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ПРАЗДНИК ХОЛИ

Через несколько дней, первого марта, усталые, мы вновь прибыли в Биратнагар на старое место жительства— в домик у городка Джогбани. Николай Иванович дал нам день отдыха. Мы попали в Биратнагар в разгар одного из самых веселых праздников — холи, который обычно по лунному календарю выпадает на март. Этот праздник пришел в Непал из Индии, но несмотря на это, в Индии праздник отмечают один день, а в Непале — семь. С этим праздником связана следующая легенда.

У злой демонши Холики был племянник Прахлада. Он поклонялся добрым индуистским богам, из которых больше всего почитал Вишну. Узнав об этом, Холики решила погубить принца. Орудием мщения она выбрала огонь, в котором сама не горела. Холика взяла принца и взошла с ним на огромный костер. Но злая демонша забыла одно обстоятельство. Она не горела в огне, находясь в нем одна. Здесь же она была с принцем. Поэтому добрый Вишну не дал случиться беде. На костре демонша Холики сгорела, превратившись в пепел, принц же Прахлада вышел из огня целым и невредимым. Так по легенде восторжествовало добро над злом.

Второго марта был последний день праздника — кульминация всего торжества. Рано утром по дороге в сторону Джогбани проехала повозка, запряженная быками, на которых несколько мужчин в белых измазанных красной краской длинных рубахах, возбужденно размахивали руками и, притоптывая, что-то кричали. Барма нас предупредил, что надо на всякий случай похуже одеться, поскольку выход на улицу связан с тем, что нас обязательно испачкают охрой или обольют из насоса красной водой. Поэтому мы сидели в комнатах и, превозмогая любопытство, не выходили на улицу. Но вскоре под окнами послышались голоса — нас просили выйти на улицу. Это пришел наш знакомый — инженер сахарного завода со своими друзьями, и они старались выманить нас из дому. Но мы, смеясь, громко отговаривались. Однако наши отговорки не помогали. Наши друзья настаивали на своем.

Неожиданно к нам влетел измазанный в синюю и красную пудру Лари, и, едва переведя дух, возбужденно сообщил, что по улице в нашу сторону движется карнавальная процессия и ее просто необходимо посмотреть, иначе мы никогда не увидим ничего подобного. И тут я не выдержал, любопытство взяло верх. Сняв с себя рубашку и надев сандалии и — шорты, я выскочил во двор и тут же был окружен шумной ватагой друзей инженера. Каждый лез ко мне обниматься, но их всех опередил сам инженер. Он. похлопал меня по голой спине, размазывая красную охру, которую доставал из правого кармана. Затем из левого достал синюю краску и выкрасил ею мое лицо. В руки к остальным я попал уже полосатый, как матрац.

Окончательную отделку произвели друзья инженера. Я был красно-синий, как чучело гороховое, но благодаря этому получил право выйти на улицу и посмотреть на процессию. Впереди процессии шли музыканты. Они трубили в трубы и били в барабаны. За ними шли уроды: лань с огромными оленьими рогами, корова с пятью ногами, баран с двумя головами и бык с тремя хвостами. Их сопровождали толпы зевак, в основном мальчишки. Они хватали быка за хвост, дотрагивались до рогов лани и вообще бурно выражали свой восторг. Наконец и мои более выдержанные товарищи не смогли больше оставаться в добровольном заточении и выскочили из дому. Здесь их достойно встретил инженер — все они были обмазаны краской с ног до головы.

Весь день у нас в доме царило веселье, раздавался смех по поводу каждой веселой шутки. А вечером Барма устроил праздничный ужин и за столом рассказал нам о том, как встречают праздник холи в столице Непала — Катманду.

В ночь на первый день праздника на центральной площади Тундикхел ставится холи — бамбуковый шест высотою около трех метров, на котором развешивается королевская одежда. Для охраны холи назначаются полицейский и дежурные из состава государственных чиновников. В течение недели дежурный чиновник три раза в день из специального мешка обсыпает холи красной пудрой.

На седьмой, последний, день праздника населению разрешается применять для обливания друг друга жидкую краску. В столице для обрызгивания применяют велосипедные насосы или опрыскиватели, предназначенные для уничтожения вредителей в садах. Женщин мазать руками нельзя. Правда, они и не появляются на улицах, так как по установившейся традиции появление в холи женщины в публичном месте считается неприличным. Они обычно сидят у окон и через занавески наблюдают за тем, что происходит на улице. Некоторые молодые люди, которым нравится та или другая девушка, часами стоят с «бомбой», начиненной красной пудрой, под окнами возлюбленной и ждут ее появления. Как только любопытная головка появляется в окне, туда моментально летит бомба под дружный одобрительный хохот толпы, а молодой человек делает намастэ и удаляется.

На седьмой день праздника к королевскому дворцу стекаются все высшие чиновники королевства. Они медленно шествуют по улицам, щеголяя своими белоснежными новыми нарядами. Толпы народа смотрят на эту процессию, но никто не обливает и не мажет чиновников краской. Во дворце король принимает чиновников, каждому ставит на лбу тику — красную точку и тут же каждого гостя обливает краской с головы до ног. Во время этой церемонии достается также самому королю и королеве, но только со стороны их родственников.

После окончания церемонии окрашивания все гости королевского дворца приглашаются к столу, и во время пира раздается денежное вознаграждение, размер которого, конечно, зависит от рангов.

Простые люди в последний день праздника вечером ходят друг к другу в гости, угощают сладостями, а в некоторых домах и спиртными напитками. Это продолжается до полуночи, после чего все мужское население Катманду направляется к центральной площади — к холи.

За несколько минут до боя башенных часов три дежурных чиновника бросают на холи последний мешок пудры и чашу мелких монет, после чего и народ начинает бросать пудру.

Ровно в двенадцать, с первыми ударами курантов, начинается торжественная церемония сожжения холи. Один из чиновников подносит к нему спичку и тут же поспешно убегает, боясь быть раздавленным толпой, которая стремглав бросается на холи и рвет на куски королевские одежды, висящие на нем. Жители непальской столицы считают, что кусочек материи, доставшийся от холи, приносит счастье, а если дать его сыну, то ему будет обеспечено долголетие.

— Вот как празднуют в Катманду праздник холи, — закончил свой рассказ Варма.

* * *

За день до нашего отъезда из Биратнагара было лунное затмение, которое является днем траура по всему Непалу. Радио Катманду объявило, что в честь скорби к двенадцати часам дня все освобождаются от работы. В этот день Барма с нами не обедал. Он должен был соблюдать трехчасовой пост, кончавшийся в восемь часов вечера. Барма ходил грустным. Когда мы его спросили, в чем дело, он нам ответил, что солнце и луна очень много делают для людей, поэтому люди должны их беречь. А затмение луны угрожает опасностью небесному светилу. Вот почему в день, когда надвигается опасность, люди должны быть особенно хорошими и соблюдать все обряды. В этот день люди должны чисто вымыться и не принимать пищу.

— Какая тут еда, когда опасность подстерегает луну, — пригорюнился Барма.

К вечеру вереницы верующих направляются в храмы, где слушают проповеди о луне и солнце. В это время нельзя дотрагиваться до людей и тем более до жены, так как зачатый младенец, согласно поверью, обязательно родится с огромным родимым пятном и будет всю жизнь несчастным. В этот день людям не разрешается брать друг у друга взаймы деньги. Можно только раздавать милостыню.

* * *

Второго апреля после затмения луны и окончания траура мы направились в Катманду. По дороге, в пяти километрах от города Амлекхганджа, нам встретились два маленьких автобуса, в которых сидели знаменитые чехословацкие путешественники: Мирослав Зигмунд и его друзья. Эта встреча вдалеке от родины с друзьями, совершавшими кругосветное путешествие на автобусах, была очень радостной. Зигмунд и его друзья встретили нас приветливо. Они пригласили нас к себе в автобус на чашку чая. Внутри автобус блестел чистотой. В нем было все, что необходимо путешественникам, кинооператорам и журналистам. В машине был уголок, оборудованный под фотолабораторию, стоял маленький стол. Наливая пахучий чай из термосов, хозяева рассказали о маршруте своего путешествия и о некоторых дорожных приключениях.

В нескольких километрах от Амлекхганджа их, как и наших товарищей, задержал один делец. Дело в том, что в Непале некоторые предприимчивые люди строят на дорогах мосты и собирают со всех едущих по этим мостам пошлину в свою пользу. Делец, который задержал наших путешественников, обычно брал за каждую машину по десять рупий. Но с чехов он взял сорок рупий. Вспомнив этот эпизод, чешские друзья заметили, что если они по горным дорогам будут платить за переезд каждого моста такую сумму, то им вскоре придется идти пешком.

Мы тепло попрощались с чешскими друзьями и направились в Бхимпхеди.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ДОРОГА НАД ПРОПАСТЬЮ

Бхимпхеди до строительства прямой дороги Трибхуван Радж Патх, связывающей Катманду с индийской границей, был оживленным перевалочным пунктом. По существу Бхимпхеди — это большая, по непальским масштабам, неварская деревня, расположенная на южном склоне горы Чисопани на подступах к долине Катманду. Свое название деревня получила от индийского мифического титана Бхима, который решил сделать гигантский шаг к Индии. Одна его ступня стояла, как гласит легенда, на месте, где находится деревня Бхимпхеди. Из-под его ступни стал бить родник с хорошей питьевой водой. Этот родник называется Чисопани (холодная вода).

До 1956 года попасть в долину Катманду можно было только через Бхимпхеди. Путешественники и торговцы из Индии добирались туда на повозках. Здесь вся поклажа перекладывалась на спины носильщиков, и они через гору Чисопани, где был расположен форт и непальская таможня с охраной, двигались к долине Катманду, которую достигали на третий день перехода.

После же строительства канатной дороги, которая первоначально шла от местечка Дхурсинг в трех километрах от Бхимпхеди, переправа немного облегчилась. Людей сажали в люльки канатной дороги, и те со скоростью одного километра в час поднимались вверх на вершину хребта Махабхарат, за которым находится долина Катманду. А поклажу по-прежнему переносили на себе кули, труд которых стоил дешевле, чем пользование канатной дорогой. После того как тележки пересекали хребет Махабхарат и достигали конечной станции Мататирха, до Катманду оставалось еще около десяти километров — нужно было преодолеть перевал Чандрагири (3000 метров над уровнем моря). На этом отрезке пути богатых людей переносили в паланкинах, тяжелые предметы, такие, как пушки или котлы, несли на длинных жердях около тридцати человек. Но самым тяжелым был, конечно, перенос автомашин, которые доставлялись для членов семейства Рана. Под машину вставляли два длинных бревна, к которым прикреплялось несколько деревянных перекладин, и кули по сорок-пятьдесят человек с каждой стороны поднимали и несли машину на себе до самой столицы.

Население Бхимпхеди до строительства автодороги жило лучше, чем сейчас. И это вполне понятно. Тысячи людей проходили через поселок. Многие из них оставались там на ночлег — селение в основном состоит из двух-трехэтажных домов гостиничного типа. После строительства дороги экономическое значение Бхимпхеди упало, население перестало получать доход от гостиниц.

Почва здесь очень каменистая, крестьяне, обрабатывая крошечные лоскутки земли, снимают урожай, которого им едва хватает на несколько месяцев. Остальное время они живут на заработки от переноски грузов, продажи древесного угля и сбора лекарственных трав.

Вечерами окрестности Бхимпхеди озарены огнями. Это местные жители жгут лес на уголь. Причем жгут и днем и ночью. Под уголь используют прекрасные породы остролистного дуба, по-местному бхан, которым полны леса района Бхимпхеди. Собирателям лекарственных и полезных трав приходится уходить в дальние малоосвоенные небольшие долины рек и ручьев горного хребта Махабхарат. Уходят туда они надолго, иногда на неделю и больше. Собиратели трав, как правило, уходят в лес в одиночку и никому не говорят о своих излюбленных местах, строго храня тайну. Каждый вид трав собирают определенные группы людей. Одни, например, собирают желуди очень распространенного в этих местах узколистного дуба пхулласед. Они используются как лекарственное средство или идут на корм свиньям. Другие заготовляют мягкую сердцевину дерева кахола; из нее делают муку, а в смеси с пшеничной мукой пекут лепешки. Из коры и корней растения сингровла делают специи вроде корицы под названием тхед. Стручки растения тиммуе, напоминающие стручки черного перца, во время созревания раскрываются и выбрасывают черное зернышко. Местное население собирает эти зернышки для приготовления очень острых специй, имеющих большое применение в индийской и непальской кулинарии.

В районе Бхимпхеди растет дерево, продукция из которого известна далеко за пределами страны. Это дерево называется сайдбурруа. Из коры сайдбурруа кустарным способом делают знаменитую в Непале бумагу.

Свою экскурсию по окрестностям Бхимпхеди мы начали с горы Чисопани. Подъем начинался сразу и очень резко. Мы шли по крутой тропинке, которая змейкой уходила далеко вверх. Переход был трудным. Иногда перед нами вставали отвесные скалы с выдолбленными в них ступеньками. Взбираясь по ступенькам, мы поняли, почему до строительства шоссейной дороги Трибхуван Радж Патх невозможно было добраться до долины Катманду ни на машине, ни на лошади или слоне. Примерно на половине пути мы увидели на каменной площадке носильщиков — кули. Они сидели и отдыхали. Но мы обратили внимание, что шедший впереди нас непалец с огромной корзиной за спиной, поднявшись после отдыха, уже не надел на себя корзину — ее взял другой кули и стал взбираться дальше вверх, а первый направился обратно к Бхимпхеди. Эта площадка была местом смены кули. За каждым носильщиком закреплен строго определенный участок пути. Когда носильщик проходил мимо нас, то мы увидели, что на его груди висела металлическая бляха — личный номерной знак. Я удивился, что до сегодняшнего дня пользуются пешим переходом через крутые горы, в то время как имеется хорошая шоссейная асфальтированная дорога. Почему же по ней не ходят местные жители? Оказалось, что если пешком идти по асфальтированной дороге, делающей много зигзагов, то путник теряет больше времени. Автобусное движение налажено очень плохо, причем стоимость проезда довольно высокая — несколько рупий, и большинство местных жителей не в состоянии пользоваться этим видом транспорта. Для переноски же вещей носильщикам надо платить гроши. И жители, и кули за два дня преодолевают горные кручи и приходят в столицу.

Дорога, ведущая к форту, размыта бурными весенними потоками и в некоторых местах настолько узка, что по ней нельзя разойтись даже двоим.

За два с половиной часа мы добрались до форта Гади, расположенного почти на самой вершине горы Чисопани. На широкой площадке, находящейся на высоте пятисот метров от подножия горы, расположилась маленькая деревушка в несколько домов, окруженная дубами. Около нее внизу, метрах в пятидесяти, стояли развалины старого форта Чисопани, а выше, рядом с деревней, новый форт, обнесенный стеной. В новом форту размещена тюрьма, где содержатся особо опасные преступники.

Я подошел к открытым воротам тюрьмы, но нигде не увидел охраны. Заключенные сидели во дворе и играли в кости. Рядом женщина кормила ребенка грудью. Пока мы рассматривали эту группу, к нам подошел солдат-охранник и, показывая на женщину, сказал:

— Это очень опасная женщина. Она убила своего мужа. Мы за ней смотрим во все глаза. Как-бы она еще здесь, в тюрьме, не натворила чего-нибудь.

По законам Непала за любое тяжелое преступление женщина не приговаривается к смерти; эта женщина была приговорена к тюремному заключению. Однако слова солдата о том, что они следят за ней, не сводя глаз, оказались далекими от действительности — ворота тюрьмы были открыты нараспашку и, более того, прямо напротив стояли козлы с оружием без охраны. Все солдаты сидели в углу форта на лавочке и вели непринужденную беседу, не обращая внимания ни на оружие, ни на «особо опасных преступников».

Немного отдохнув, мы взобрались на вершину горы Чисопани, осмотрели раскинувшуюся перед нашим взором панораму и начали спуск с горы по разрушенной дороге. Пройдя ущелье, где над краем пропасти прыгали хвостатые обезьяны, мы подошли к маленькому уютному белому домику. Там живет американский инженер, который следит за эксплуатацией канатной дороги. Она построена в 1927 году английскими инженерами и тянется от местечка Мататиртх (в десяти километрах южнее Катманду) через хребет Махабхарат до Дхурсингха; ее протяженность двадцать два километра. В 1955 году дорогу удлинили в сторону столицы на шесть с половиной километров, доведя до местечка Бхансара. Раньше по ней переправлялось в сутки до ста пятидесяти тонн грузов. Но дорога уже более тридцати пяти лет работает без ремонта, и теперь по ней можно перебрасывать не более пяти-шести тонн в час в течение пяти-шести часов в сутки. Бывают дни, когда она не работает совсем.

С горы Чисопани мы спустились к Бхимпхеди и пошли к перевалу, где находятся мастерские по ремонту канатной дороги. Мастерские представляют собой жалкое зрелище. Двое-трое рабочих возятся около сломанной тележки. В помещении пусто и совершенно не видно какого-либо оборудования. Изредка над нашими головами проползали полупустые тележки с грузом и уходили далеко в горы, с каждым метром набирая высоту. В отдельных местах они проходят на расстоянии полутора километров над дном ущелья. Видя подмытые водой столбы и сильно выработанный трос, я бы не рискнул отправить свой груз этим транспортом в долину Катманду. Однако находятся смельчаки, которые не только отправляют груз, но и сами садятся в тележки и переправляются таким образом через горы. В тот момент когда над нашими головами со скрипом двигалась тележка, из нее выглянул человек, который долго наблюдал за нами, пока не скрылся за уступом горы.

Вскоре мы спустились вниз к двухэтажному дому, снятому нами у одного из родственников когда-то могущественных махараджей из семейства Рана, Около дома была вода, которая подавалась по трубам из родника Чисопани, и даже имелось горевшее в полнакала электроосвещение. Однако крыша протекала, поэтому благополучие жильцов зависело от погоды. Наша партия занимала в доме одну большую комнату, где койки были расставлены так, чтобы большие портреты киноактрис, висевшие по стенам, были видны каждому, лежавшему на постели. Мне пришлось смотреть на портрет очень красивой молодой индианки. Каково же было мое удивление, когда Барма, увидев его, сказал, что это портрет Девы Раника Рерих, супруги русского художника, гражданина Индии Святослава Рериха. После смерти первого мужа, она уехала из Непала в Индию, где и вышла замуж за Святослава Рериха.

После обеда мы пошли в буддийский храм, стоявший на горе в восточной части местечка Бхимпхеди. Когда мы, сняв обувь, вошли в храм, то увидели изображение Будды, а на стенах развешанные полотна, рассказывающие о его жизни. Рядом с изображением Будды лежали тибетские ксилографы. Их было около двадцати связок. По словам настоятеля, в этом трактате много интересных фактов из истории Непала; так, например, он мне сказал, что слово «Непал» возникло якобы из слова «не», означающего по-тибетски «между», и «пал» — на языке санскрит — «палатка», «стан», «страна», то есть «страна, лежащая между Индией и Китаем».

* * *

Работа экспедиции близилась к концу. Нам оставалось только произвести профилактический осмотр и ремонт автомашин, передать геологическое оборудование непальским друзьям и после этого можно было отправляться домой.

Для ремонта автомашин потребовались подшипники. Среди запасных частей, находившихся в нашем распоряжении, их не оказалось, и начальник экспедиции Николай Иванович Покровский послал нашего механика Сашу Кузнецова и меня в южные города Непала за покупкой этого «чуда техники».

Рано утром, запасшись водой и сухим пайком, мы тронулись в путь. По крутой дороге спустились вниз из Бхимпхеди, проехали небольшой металлический мост, покрытый тяжелыми саловыми досками, и поднялись в гору, сплошь изрезанную террасами рисовых и кукурузных полей. Затем, проехав под канатной дорогой, начали быстро спускаться по шоссейной дороге вниз, к югу. И вот мы в пограничном городе Биргандже. Это небольшой городок с одной асфальтированной улицей в центре, которая идет прямо до индийского пограничного города Раксаул, где находится конечная железнодорожная станция Северо-восточной индийской железной дороги. Оттуда же начинается и непальская узкоколейная железная дорога.

Мы вылезли из джипа и пошли по магазинам. По обеим сторонам улицы были только магазины обуви и швейные мастерские. В каждой лавке, как правило, хозяевами были индийские мусульмане, одетые в яркие халаты. У входов в магазины висели надписи из Корана. На наш вопрос, где можно купить подшипники, нам отвечали, что нигде, может быть, только в Раксауле. Но Раксаул — индийская территория, а мы не имели туда виз. Тогда было решено отправиться на железнодорожную станцию Биргандж, где были ремонтные мастерские.

Мы пришли на станцию. На низких цементных платформах под палящим солнцем сидели в ожидании поезда люди с мешками. Около них ходили лавочники и предлагали газированную воду и мороженое. Вероятно, пассажиры уже давно дожидались прихода поезда. А ходят поезда там без всякого расписания. Одни составы следуют от индийской станции Раксаул, другие — от другой конечной станции непальской дороги города Амлекхганджа, находящегося в тридцати пяти километрах к северу от Бирганджа.

Непальская узкоколейная железная дорога была построена в 1926 году одной английской компанией для перевозки строительного камня и леса с территории Непала в Индию. До 1933 года узкоколейка управлялась компанией. После 1933 года она была передана непальскому правительству и стала называться Непальской государственной железной дорогой. По официальным данным, подвижной состав дороги состоит из восьми паровозов, двенадцати пассажирских и ста пятидесяти товарных вагонов. Когда мы подходили к станции, прибыл паровоз, за которым тянулось четыре пассажирских вагона. Как паровоз, так и вагоны по своим размерам представляли собой нечто вроде детской железной дороги. Только они имели очень запущенный и невзрачный вид.

Паровоз жалобно пыхтел и казалось, вот-вот испустит последний дух. Окна вагонов не имели стекол, из них торчали головы пассажиров, набитых в вагонах, как селедки в бочке. Не успел поезд подойти к станции, как, не давая возможности выйти приехавшим пассажирам, к вагонам бросились десятки людей. Внутри все было заполнено до отказа, многие взбирались на крышу или просто стояли на подножке — доске, прибитой вдоль всего вагона.

…Администрация железнодорожной станции и мастерских ничем не могла нам помочь. Один служащий посоветовал нам поехать в Амлекхгандж, где были другие мастерские по ремонту вагонов, и попытаться там найти подшипники. Когда мы садились в джип, поезд тронулся. Он медленно отвалил от станции, раскачиваясь из стороны в сторону и издавая гудки и пуская клубы белого дыма, стал набирать скорость. Максимальная скорость, которую может развить этот паровоз, — тридцать километров в час. Однако с такой скоростью паровоз никогда не ходит. Рельсы и мосты десятки лет не ремонтировались и с каждым днем становятся все опаснее для движения. Сразу же за Бирганджем через маленькую речушку наведен мост. Там паровоз сбросил пары и медленно прошел по мосту. Через несколько минут он уже далеко отстал от нашего джипа, и только резкие паровозные гудки, раздававшиеся где-то позади, напоминали нам о нем.

Проехав Симру — маленький населенный пункт, находящийся рядом с железнодорожной станцией и небольшим аэродромом, мы по широкому, посыпанному галькой шоссе поехали на север, к Амлекхганджу. Дорога шла по садовому лесу. Вдоль дороги встречались пешеходы, многие из них, потеряв всякую надежду поймать попутную машину и пройдя несколько километров по жаре, отдыхали, укрывшись от знойного солнца под тенью салового леса. Справа и слева лес и земля были черными. По-видимому, незадолго до нашего приезда был лесной пожар. Проехав по узкой насыпи, мы спустились к реке, для того чтобы объехать разрушенный мост. Сотни машин ежедневно ездят в столицу Непала — Катманду, и каждая из них огибает мост, проезжая реку вброд. В период же муссонов эта переправа становится одним из главных препятствий на пути к долине Катманду.

Вскоре мы въехали в город Амлекхгандж — конечный пункт непальской железной дороги. Отсюда все товары перегружаются на канатную дорогу или на автомашины и переправляются в долину Катманду. Проехав чистенькое здание бензоколонки, мы свернули с шоссе в узкую улицу и поехали к железнодорожным мастерским. Однако и в них не оказалось подшипников. Последняя надежда была на находящийся в городе магазин индустриальных товаров. Нам навстречу вышел хозяин. По обычаю индийских купцов, встречающих европейских покупателей, он посадил нас рядом с собой на стулья и предложил выпить кока-колы. Мы рассказали ему о своих злоключениях с подшипником. Хозяин хлопнул в ладоши, и на его зов вошел слуга. Через несколько минут на столе лежали различные автомобильные подшипники. Но нужного нам образца среди них не оказалось. Тогда я показал хозяину магазина наш сломанный подшипник. Он повертел его в руках, затем передал слуге, и тот скрылся. Вскоре был принесен новый подшипник, и, хотя хозяин заломил с нас астрономическую цену, мы были довольны. Теперь можно было исправить машину, из-за которой задерживался наш отъезд в Катманду. Уходя, мы спросили хозяина магазина, откуда же он достал этот подшипник. Хозяин, улыбнувшись, ответил:

— Взяли в железнодорожных мастерских. Они сами не знают, что у них есть.

Саша вспомнил, что нам еще нужен разводной гаечный ключ и спросил хозяина, нет ли у него, Хозяин ответил:

— Такой ключ вы найдете у американского инженера в Хетауре. Он там полновластный хозяин автодорожных мастерских.

Мы поблагодарили купца и тронулись в дорогу. Хетаура была нам по пути. Дорога шла в гору, поднимаясь с каждым километром на два с половиной метра к первой гряде Гималайских гор — хребту Сивалик.

Хребет Сивалик тянется на тысячи километров с востока на запад — от реки Брахмапутра до Синда, но сам по себе он невысокий, высшие точки его не превышают четырехсот-пятисот метров над уровнем моря.

Проехав несколько километров по шоссе и миновав тоннель под хребтом Сивалик, за проезд через который берут особую плату, и мост (тоже платный), мы подъехали к Хетауре — небольшому селению в долине реки Рапти. В этом районе находится заповедник, где еще имеются носороги и другие редкие дикие животные, на которых могут охотиться только король или его гости. Во время нашего пребывания в долине Рапти происходила охота на носорогов и тигров, специально организованная для английской королевы Елизаветы II. Охота с участием тысячи охотников и трехсот слонов закончилась весьма успешно — был убит один олень, одна тигрица и один носорог.

После охоты королевы Елизаветы II в Непале осталось шестьсот девяносто девять носорогов, если верить статистике, которую приводил американский журнал «Таймс».

Один из непальских друзей рассказал нам, что как только охотники удостоверяются в том, что носорог мертв, все присутствующие при охоте непальцы бросаются к животному в попытке достать ценную кровь, которая, густая, как масло, медленно вытекает из ноздрей носорога. Каждый охотник или обслуживающий охоту подбегает к носорогу и пропитывает имеющиеся у него платки и тряпочки кровью. Некоторые рвут для этого даже свою единственную рубашку. Непальцы считают, что капля запекшейся крови носорога, положенная на лоб умирающего, дает возможность последнему удачно перевоплотиться для дальнейшей жизни на земле. Особенно ценным считается рог носорога. Из него делают лекарственные мази и настойки, повышающие работу органов внутренней секреции. По словам Бармы, настойка из рога носорога помогает лучше, чем сковородка жареных воробьиных мозгов, до которых особенно охочи были в свое время сладострастные премьер-министры из семейства Рана.

Но сейчас в джунглях Непала с каждой охотой остается все меньше и меньше носорогов, как, кстати, и диких слонов. Если сто пятьдесят лет тому назад английский полковник Киркпатрик, побывавший в этих местах, писал дирекции Ост-Индской компании, что в непальских лесах масса слонов и носорогов, то сейчас уже об этом не скажешь. Животный мир лесов Непала уничтожается с катастрофической быстротой.

…Итак, мы свернули налево и поехали к автодорожным мастерским. Эти мастерские, по непальским масштабам, пожалуй, самые большие в стране. Их здания расположены по обеим сторонам дороги, ведущей к заповеднику. Домик хозяина — американца лет шестидесяти, находится на большой поляне около мастерских.

Навстречу нам вышла жена хозяина и сообщила, что ее супруг уехал в Биргандж и скоро должен возвратиться. Мы пошли в мастерские, где работали непальские рабочие. Около зданий стоял десяток автобусов и грузовых машин. Мастерские принадлежат непальскому правительству, но полновластным хозяином в них является американский специалист, живущий в Непале со своей женой уже лет десять. Никто без разрешения американца не может сделать и шага. Даже гаечный ключ, который был нужен нам, непальская администрация выдать не могла.

Вскоре приехал американец и распорядился выдать нам гаечный ключ.

Поблагодарив, мы распрощались со всеми и поехали домой, в Бхимпхеди.

* * *

Через несколько дней все было готово к отъезду в Катманду. Оборудование смазано и в полной сохранности передано непальским представителям.

Итак, прощай Бхимпхеди!

Мы погрузились на машины и тронулись в путь по новому шоссе Трибхуван Радж Патх. Строительство этой дороги общей протяженностью сто двадцать пять километров было начато военными инженерами индийской армии в 1952 году и закончено в 1956 году. Дорога была построена полностью на средства индийского правительства и передана непальскому правительству в качестве дара. Она была названа в честь умершего в 1955 году в Женеве короля Непала Триб-хувана, отца нынешнего короля Махендры, и дословно на непальском языке означает дорога короля Трибхувана.

Дорога играет исключительно важную роль в деле экономического развития Центрального Непала. Достаточно сказать, что после окончания работ и открытия движения по этой дороге стоимость потребительских товаров, идущих из района непальских тераев и Индии в долину Катманду, снизилась на сорок процентов.

У местечка Бхаинзе-Дхобан мы остановились, чтобы оплатить проезд по дороге Трибхуван Радж Патх. Формальности затянулись более чем на полчаса. Я слез с машины и подошел к небольшому храму Ганеша — бога мудрости, который построен в начале дороги для шоферов-индуистов. Шоферы, перед тем как начать свой опасный путь, приносят жертву Ганешу.

Я вошел в храм и, к удивлению, нашел там двух козлов, которые поедали жертвенные цветы и рис. Я давно задавал себе вопрос, кто же убирает храм? И вот только перед самым отъездом из Непала этот вопрос нашел свое разрешение. Все принесенные богам жертвы поедают животные. Более того, когда не остается цветов и вареного риса, они начинают облизывать измазанные рисом изображения богов.

Формальности окончены, и мы на машинах взобрались по серпантинам асфальтированной дороги вверх на вершины хребта Махабхарат. Дорога причудливо извивалась, уходя все дальше в туманную высь.

Вдоль обочины шли пешеходы и пастухи со скотом. Почти все они были одеты, как наши горцы на Кавказе, не было у них только бараньей шапки на голове и чуреков на ногах. Во многих местах велись ремонтные работы. Десятки людей с кирками в руках рубили скалы и расширяли дорогу. Особенно много таких работ производилось в районе перевала, где часто бывают обвалы и оползни.

Вот машина заревела и начала взбираться вверх по дороге, усыпанной галькой. Дорожные рабочие, тесно прижавшись друг к другу, прислонились к скале и ждали, пока мы проедем. Справа, в метре от обочины, зияла пропасть. Внизу были видны обломки машин. Видимо, это один из опасных участков дороги. Я смотрел в пропасть, а затем поднял голову и увидел Бхимпхеди. Передо мной, как маленький макет, на ладони лежало селение, которое мы покинули утром. Рядом с ним виднелся небольшой холм с крепостью. Это был форт Чисопани с тюрьмой, которую мы посетили накануне нашего отъезда.

Но вот машина достигла гребня хребта Махабхарат. Асфальтированная дорога поперек хребта прямой линией подходила к столбу с отметкой 8169 футов. Это наивысшая точка горной дороги Трибхуван Радж Патх. Подул резкий ветер, и стало непривычно холодно. Температура воздуха была около семнадцати градусов, но для нас это был мороз.

Через пятьсот метров кончилась прямая полоса дороги, и она начала спускаться вниз. На высоте восьми тысяч футов стояла у края дороги небольшая харчевня. Это место называется Даман. Отсюда путники любуются панорамой Гималаев. В ясный день, когда на небе нет ни облачка, с площадки Дамана можно хорошо наблюдать снежные вершины гималайских гор на пятьсот километров вокруг. Из Дамана видны пики Ганеш Химал, Химал-Чури, Манаслу и Аннапурна. Джомолунгма остается за горами, и ее не видно.

Мы остановились около корчмы, слезли с машин. К нам тут же подбежал хозяин харчевни и пригласил к себе. В харчевне, кроме виски, непальского коньяка, сигарет, крепкого чая и риса, не было ничего. Но через несколько минут нам принесли чай и вкрутую вареные яйца без скорлупы. Белок был весь в отпечатках грязных пальцев. Наши гостеприимные хозяева хотели угодить нам и даже очистили яйца! Но нас это уже не пугало. Бывало и не такое! Мы съели яйца, запили их чаем и, поблагодарив хозяев, тронулись в путь. Машины пошли вниз к живописнейшей долине Палунг, расположенной на высоте пять тысяч шестьсот футов. Вид был просто изумительный. Зеленые луга, раскинувшиеся на десятки километров вокруг, маленькие белые домики, стада упитанных коров и хрустальная чистота небольшой реки посредине радовали глаз, и мы с удовольствием грелись в теплых лучах солнца, которое нам показалось необыкновенно ласковым после прохлады на главном перевале хребта Махабхарат.

Вскоре дорога опять пошла в гору и, пройдя мимо местечка Тистунга (6600 футов), спустилась к небольшой долине Сариан, а затем пошла по выдолбленному в скале уступу. Дорога врезалась в скалы и шла, причудливо извиваясь. Слева зияла бездонная пропасть. Машина сбавила ход, и в тревожной тишине за рокотом мотора был слышен шорох гальки, выскакивающей из-под колес грузовика. Навстречу нам шла машина, которая прямо перед нами остановилась. Шофер индиец с руганью обрушился на нашего шофера, но тот был не из пугливых и отвечал тем же. Никто не хотел уступать дороги. Это обычное явление на горных дорогах Непала. Шофер грузовой машины может уступить дорогу легковой или джипу, но своему товарищу по баранке — никогда. Перебранка между шоферами продолжалась около получаса. Наконец я не выдержал и попросил нашего шофера уступить. Тот начал двигать машину назад. То же самое сделал и шофер встречной машины, но когда образовался проход, шофер встречной машины ринулся вперед и, проезжая мимо нас, с улыбкой победителя кинул вдогонку нашему шоферу несколько оскорбительных слов. Наш шофер выскочил из кабины и, размахивая руками, в свою очередь высказался по адресу нахала-водителя, затем вновь сел в машину, и мы поехали дальше. Проехав скальный участок пути, шофер сделал намастэ. Главная опасность была позади. Этот участок самый трудный, и именно на этом участке часто бывают аварии, которые иногда оканчиваются катастрофой. Поэтому, как правило, иностранные гости, несмотря на красоту дороги, не ездят по Трибхуван Радж Патх, а предпочитают летать на самолетах.

После скального участка дорога взбиралась в гору до перевала Тханкота, находящегося на высоте пяти тысяч футов. Миновав этот перевал, перед нами раскинулась долина Катманду (4300 футов). Почти десятичасовой переход через горную гряду Махабхарат окончился у шлагбаума, где проверяли квитанции об уплате пошлин за пользование дорогой. Мы приехали в Катманду и поселились в доме для гостей — так называемом «Гестхаузе».

Наше путешествие по Непалу подходило к концу. Билеты на самолет были уже на руках. В индийской столице Дели нас ждал советский лайнер ТУ-104.

И вот мы вновь на аэродроме Гаучар. Около нас стоят непальские друзья и с грустью наблюдают за тем, как мы проходим таможенный осмотр. Таможенные формальности окончены. Мы идем к самолету. Взмахивание десятков рук, все говорят нам напутственные слова и слова благодарности.

Но вот выбежал на дорожку шофер Отелло. Он чисто одет, и в его руках маленькая черная шапочка. Он подошел к Николаю Ивановичу и передал ее ему на память. Затем сложил руки на груди и сказал «намастэ». Грустно улыбнувшись, он добавил по-русски:

— Поехали, саб.

Мы засмеялись, и у многих на глазах навернулись слезы. Да «поехали», только не на твоей машине в Катманду, а домой на самолете. До свидания, наши дорогие друзья! Мы были у вас не последними, еще десятки советских специалистов приедут к вам и будут помогать вам так же искренне и честно, как это старались делать мы.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Старинные храмы и пагоды придают городам долины Катманду большое своеобразие

Базар в Катманду. Продавец сахарного тростника, редьки, орехов и любимого кушанья детей — папайи, разрезает плод на мелкие доли, чтобы угодить маленьким покупателям

В храме Сваямбхунатх обезьяны не только хозяева, но и попрошайки.

На снимке В. Мигаль и автор кормят обезьян в храме

Два уставших вола и еще более уставший их хозяин с черепашьей скоростью перевозят джут к приемному пункту

Наши непальские друзья.

Слева направо: Шрештха и Барма

Рынок в Дхэран-Базаре

Водяные буйволы. Они целыми днями могут лежать в воде, спасаясь от мух и палящего зноя тропиков

Так люди забираются на слона. Слева погонщик-маут

А это еще один способ посадки на слона

Ожерелье из индийских серебряных монет, стеклянные бусы, до десятка браслетов на руках и ногах и кольцо в левой ноздре — обычные украшения непальской женщины

Многие жители деревень непальских тераев украшают свои жилища изображениями диковинных животных. Они рисуют углем или выгравировывают рисунки бамбуковой палочкой, как на стене этой хижины

Перед тем как тронуться в путь, необходимо уложить вещи

Гроза местного населения — тигр больше не страшен

Счастливая мать.

Сын — гордость семьи каждого непальца

Старая крестьянка, собравшаяся в лес за хворостом.

Веревка и огрубевшие от работы руки и ноги — вот ее орудия труда

Три колеса, деревянный рычаг и вол — вот вся «сложная» техника ирригационной системы

Обычный вид непальской деревни в тераях. Пальмы, кактусы и другие тропические растения гармонически сливаются с хижинами крестьян

С далеких гор пришли эти люди. Они остановились поговорить с Бармой. А вдруг он их примет к себе на работу?

Носильщики движутся по узкой тропе сквозь джунгли

Десятки километров несут на себе поклажу крестьяне, отправляясь на местный базар. Сено, хворост и овощи, как правило, носят женщины

Слон — вездеход джунглей. Однажды он даже выручил во время аварии наш джип

Бывало и так. Люди стояли в раздумье, не зная, что в условиях джунглей лучше: старый испытанный вездеход — слон или новый английский грузовик

Обычный транспорт нашей партии: слоны, телега, запряженная быками, и современный джип, который, как видно на фото, не оправдал своего назначения — в непальских тераях он застрял в полузыбучих песках горной реки

Рыбная ловля — дополнительный источник питания непальских крестьян. Две бамбуковые перекладины, под ними натянутая сеть и ловкость рыбака решают успех промысла

Лагерь Бхадрапур. За столом сидят (слева направо): Спиридонов, Барма, Кузнецова, Мигаль, Горошилов, Козлов, Горбунов и автор книги

Как и тысячу лет назад, непальский крестьянин обрабатывает землю деревянным лемехом

Тростниковые заросли в заболоченных районах восточных тераев простираются на многие десятки километров. Тростник достигает высоты трех метров и более. С топором и кукри в руках охотник за день проходит не более километра таких зарослей

Как гигантская змея, извивается серпантинами единственная дорога, связывающая долину Катманду с тераями и Индией — дорога Трибхуван Радж Патх

Несколько поколений вложило свой труд, чтобы создать такие ступеньки-поля на горных склонах Гималаев. На таких искусственных террасах сажают рис, овощи и другие культуры. Вода подается сверху, заливая постепенно все поля

INFO

Туркин, Всеволод Николаевич

Сквозь джунгли Непала.

М, «Мысль», 1964. 207 с. («Путешествия и приключения»)

91 (И5)

Всеволод Николаевич Туркин

СКВОЗЬ ДЖУНГЛИ НЕПАЛА

Редактор Д. Н. Костинский

Младший редактор В. А. Мартынова

Художественный редактор В. Д. Карандашов

Технический редактор Н. П. Арданова

Корректор В. Ф. Широкова

А-02567. Сдано в производство 17/II 1964 г. Подписано в печать 5/V 1964 г. Формат 84х108 1/32. Печатных листов 6,5, Условных листов 10,66. Издательских листов 10,69. Тираж 60 000. Цена 32 коп. Заказ № 1336.

Темплан Географгиза 1964 г. № 51

Издательство социально-экономической

литературы «МЫСЛЬ»

Первая Образцовая типография

имени А. А. Жданова

Главполиграфпрома Государственного комитета

Совета Министров СССР по печати.

Москва, Ж-54, Валовая, 28.

Примечания

1

По-непальски — господин.

2

Как правило, все ступы имеют форму шахматной пешки и ставятся на месте, которое посетил какой-либо великий человек или святой отшельник.

3

Деванагари — шрифт, на котором печатаются книги на языках санскрит, хинди, непали.

4

Каждая семья в Непале имеет своего брахмана. Брахманы передают по наследству обслуживание семьи своим сыновьям.

5

Чури — непальская сигарета, свернутая из цельного листа табака. Как правило, все местные крестьяне курят чури, которое сейчас уже вырабатывают на фабрике. Чури вытесняет из обихода непальскую трубку.

6

Семья каждого богатого непальца имеет своего семейного брахмана — гуру. Он делает наставления детям, иногда учит их. Чаще в этих домах имеется два гуру — один семейный, совершающий все обряды, он называется пурухит, другой, садху — образованный отшельник, который следит за воспитанием детей. В бедных семьях имеется только пурухит, совершающий обряды смерти, рождения и другие.

7

Д. Б. Рана первый премьер-министр из феодального семейства Рана. Захватил власть в 1846 году.

Content

В. Н. Туркин
СКВОЗЬ ДЖУНГЛИ НЕПАЛА

ГЛАВА ПЕРВАЯ ЧЕРЕЗ СОВРЕМЕННОСТЬ В ГЛУБЬ ВЕКОВ

ГЛАВА ВТОРАЯ НА ПОДСТУПАХ К ДЖУНГЛЯМ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ПЕРВЫЕ ИСПЫТАНИЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ДЖУНГЛИ ПОКАЗЫВАЮТ КЛЫКИ

ГЛАВА ПЯТАЯ ЗАТЕРЯННЫЙ МИР

ГЛАВА ШЕСТАЯ БЛУЖДАЮЩИЕ РЕКИ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ ПРАЗДНИК ХОЛИ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ ДОРОГА НАД ПРОПАСТЬЮ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

INFO

Примечания