Карл Гельбиг

В СТРАНЕ У КАРИБСКОГО МОРЯ

Путешествия по Центральной Америке

*

KARL HELBIG

INDIOLAND AM KARIBISCHEN MEER

ZENTRALAMERIKANISCHE REISE

F. A. BROCK HAUS VERLAG.

LEIPZIG, 1961

Перевод с немецкого А. Б. ШМЕЛЕВА

Книга просмотрена и прокомментирована

Е. Н. ЛУКАШОВОЙ (физическая география)

и Л. А. ФАЙНБЕРГОМ (этнография)

Художник В. И. СУРИКОВ

М., Географгиз, 1963

ПРЕДИСЛОВИЕ

Латинская Америка привлекает к себе все более пристальное внимание всего человечества. Огромный континент, население которого превышает 200 млн. человек, поднимается на антиимпериалистическую национально-освободительную борьбу.

Революционный народ Кубы продемонстрировал возможность победы над империализмом и латифундизмом в стране, находящейся в непосредственной близости от главного оплота мировой реакции — Соединенных Штатов Америки. Куба показала, что все острые противоречия, которые порождены были господством иностранного империализма и местных реакционных сил, переплетение социального, национального и расового гнета, культурная отсталость, неразвитость производительных сил могут быть разрешены лишь путем свержения господства монополий США, лишь в результате революции, несущей народам освобождение и возможность свободного развития и процветания.

Все проблемы Латинской Америки рассматриваются теперь под знаком кубинской социалистической революции, ее побед, ее поступательного хода и тех уроков, которые вытекают из нее для освобождения других латиноамериканских народов.

Североамериканские колонизаторы третируют народы Латинской Америки как «низшую расу». Особенно жестокой расовой и национальной дискриминации подвергаются такие представители населения Латинской Америки, как индейцы, метисы, негры и мулаты, составляющие вместе более половины жителей этого континента. В наиболее угнетаемую группу латиноамериканских народов входит и население так называемой Москитии, одного из самых слаборазвитых районов Центральной Америки.

В 1953 г. известный западногерманский географ Карл Гельбиг[1] совершил путешествие по странам Центральной Америки. Больше всего он странствовал по северо-восточному Гондурасу, где расположена Москития. Гельбиг подробно изучил географию этого своеобразного края, жизнь населяющих его индейцев, интересовался социальными и экономическими проблемами. Описание этого путешествия и составляет содержание настоящей книги.

Эта и другие книги Гельбига характеризуют его как человека с прогрессивным мировоззрением, осуждающего колониализм, относящегося с глубокой симпатией и сочувствием к угнетаемым империалистами народам.

Хотя сам автор пишет, что он, как географ, будет описывать прежде всего природу, ландшафты, а затем уже людей, — в действительности его книга посвящена в первую очередь простым людям Латинской Америки, их нелегкой, а подчас просто нищенской и голодной жизни.

И в самом деле, описывая с подлинным литературным талантом тропические ландшафты, реки и саванны, леса и горы, Гельбиг все время старается знакомить читателей с встречающимися ему людьми, их мыслями, настроениями, условиями жизни и работы.

Свой труд автор начинает с вопроса: «Бывают ли теперь приключения?» и отвечает на этот вопрос так:

«…Научная экспедиция в отдаленный уголок нашей планеты, пусть опа преследует самые прозаические цели, сама по себе уже первостатейное приключение, даже если опа не осложнена никакими сенсационными конфликтами и никто не проливает крови, кроме несчастных жертв из животного мира».

Путешествие Гельбига прекрасно подтверждает эту его мысль. Описание путешествия читается с большим интересом. «Приключения» автора не ограничиваются всякого рода путевыми эпизодами, встречами, буднями его странствий по горам и равнинам, болотам и лесам. Огромная ценность путешествия Гельбига — в острых и верных наблюдениях в области социального быта, экономических отношений и проблем, последствий господства монополий США в соседних с ними странах.

Гельбиг представил живые, подкупающие непосредственностью картины жизни индейцев Москитии. Голод, невежество из-за отсутствия школ, антисанитарные условия, в которых они вынуждены жить, — все это отмечено человеком, сочувствующим страданиям угнетенных масс.

Автор рассматривает все события сквозь призму кубинской революции[2]. Он дает уничтожающие характеристики латиноамериканских диктаторов — Батисты на Кубе, которую автор посетил по дороге в Центральную Америку, Мартинеса в Сальвадоре, Трухильо в Доминиканской Республике.

Монополии США кичатся своей так называемой «цивилизаторской миссией» в Латинской Америке. А между тем экономическая и культурная отсталость, характерная для многих районов этих стран, ужасающая нищета населения порождены как раз господством монополистических компаний США.

Вот некоторые черты этого «прогресса», который явился своеобразным итогом хозяйничанья североамериканских монополий, и прежде всего «Юнайтед фрут компани», например, в Гондурасе: расхищение национальных естественных богатств, в частности хищническое уничтожение лесов в угоду американским банановым компаниям и как результат этого — катастрофическое обезлесение страны; нехватка школ, крайняя отсталость здравоохранения, отсутствие тракторов и даже плугов.

Во всей Москитии нет ни одного телефона, ни одного телеграфного столба. Почту разносят лишь по побережью, но в глубь этого района она почти не попадает, да и вообще-то туда пишут редко, так как там почти никто не умеет читать… Неграмотный почтальон, встреченный К. Гельбигом на Москитовом берегу Гондураса, может служить ярким показателем «цивилизации», привнесенной в Центральную Америку североамериканскими колонизаторами. Жителям этой одной из наиболее отсталых стран Центральной Америки, страдающим от отсутствия самых необходимых предметов потребления, североамериканские дельцы навязывают… безвкусные статуэтки, модные платья для принцесс, перчатки для холодной зимы.

Как напоминает эта отвратительная смесь бизнеса и надувательства беспощадное ограбление народов Африки и Азии европейскими колонизаторами, чей «опыт» не только полностью воспринят, но и приумножен колонизаторами североамериканскими!

Гневные страницы посвящает автор господству в Центральной Америке «Юнайтед фрут» и насаждаемому ею «американскому образу жизни». Вот один из примеров: в Пуэрто-Кортес, где смешались гондурасские ладино и карибские негры, гватемальские индейцы, евреи, греки, малоазиаты, китайцы, испанцы и метисы, крупные североамериканские фирмы, забравшие в свои руки всю экономическую жизнь края, навязывают людям низкопробную американскую литературу, жевательные резинки, сигареты, кока-колу и пепси-колу. «А в кинематографах свирепствуют американские убийцы, американские грабители банков, американские герои сомнительной мужской дружбы и американские красотки».

Социальное и национальное угнетение, нищета, отсталость, отсутствие просвещения и современной цивилизации — все то, чем обязана эта страна господству североамериканских компаний, не уничтожили природное гостеприимство и обычай взаимопомощи, подлинно человеческие чувства доверия и братства, свойственные индейцам, — заключает в результате своего путешествия автор.

Эту книгу, переведенную на русский язык с некоторыми сокращениями, с интересом прочтут и географы, и этнографы, и социологи (для которых она явится важным и достоверным источником), и любители приключений, и все те, кто интересуются современным латиноамериканским миром.

Советский читатель отметит и некоторые исторические погрешности и, главное, отсутствие в книге материалов, показывающих факты растущего протеста против господства монополий США и местных реакционных клик. А между тем историческая эпоха крушения колониализма и особенно годы, прошедшие с момента победы кубинской революции, свидетельствуют о росте национального самосознания и широкого антиимпериалистического движения в Латинской Америке, в том числе и в таких ее «глухих» уголках, как центральноамериканская Москития.

М. Окунева

БЫВАЮТ ЛИ

ТЕПЕРЬ ПРИКЛЮЧЕНИЯ?

Ну вот, наконец я добрался сюда. Я в том краю, где перед каждым домом привязана оседланная лошадь. Мимо моей открытой двери поминутно проносятся всадники, вяло шлепают босые ноги, ко мне заглядывают любопытные черные глазенки детей, и время от времени лихие парни в широкополых сомбреро, с пистолетом у пояса бросают дерзкие замечания по адресу чужеземца, которого они принимают за гринго — североамериканцы здесь не в чести…

Я остановился для короткого отдыха в небольшом рыночном городке в глубине Республики Гондурас, почти в самой середине Центральной Америки. Надо мной голубое небо тропиков, чисто вымытое обильным дождем, прошедшим накануне ночью. Напротив, на площади, в маленьком «парке» играют красно-фиолетовыми переливами великолепные живые изгороди бугенвиллей, огненное дерево пылает жаром своих соцветий на фоне белоснежной старинной испанской церкви. Из ее обветшалого портала только что вышел темнокожий священник. Коричневые девушки вышагивают на высоких каблучках по ужасному тротуару с таким изяществом, словно это сверкающий паркет великосветского дворца. Отощавший мул, пошатываясь, тащит в гору огромную вязанку дров, за ним бредет обожженный солнцем погонщик. В соседнем доме, сложенном, как и мой, из необожженного кирпича, кто-то бренчит на гитаре душещипательную песенку «No me olvida»! — «Не забывай меня», навязшую в зубах новинку последних месяцев. Молодая женщина на террасе, примыкающей к моей комнате, рассеянно подпевает…

Во всех этих образах окружающего мира столько экзотики, что хватило бы на целый роман, если бы только я обладал даром сочинять романы. Но вот беда: я не открыл в себе этого дара, сколько ни искал. Раз так, мне не остается ничего другого, как изложить все пережитое за этот богатый впечатлениями год в форме путевых заметок, как и подобает добросовестному «исследователю». Мне не всегда удастся даже, как это умеют делать журналисты, выдвинуть на передний план наиболее яркий, а следовательно, оживляющий изложение материал. Ибо мы, географы, не можем отвлечься от ландшафта как отправного пункта наших наблюдений и в своих описаниях склонны уделять ему слишком много внимания. Но я держусь мнения, что научная экспедиция в отдаленный уголок нашей планеты, пусть она преследует самые прозаические цели, сама по себе уже первостатейное приключение, даже если она не осложнена никакими сенсационными конфликтами и никто не проливает крови, кроме несчастных жертв из животного мира. Ибо само предприятие, его замысел, принятие решения, сборы и отправка в путь, осуществление поставленных задач, продвижение к новым целям, встречи с новыми людьми — разве это само по себе не образует уже сплошную цепь волнений и страстей, напряжения сил и гнета сомнений, борьбы и усталости, надежд и исполнения желаний и снова борьбы до победного конца? Кто раз увлекся такими задачами, для того вся жизнь ста-ловится сплошным приключением, и, чем суровее испытания, тем выше счастье выдержавшего их.

На этот раз приключения как таковые — не будем говорить о планировании и прочей подготовке — начались промозглым зимним утром на Ферхаусштрассе в Гамбурге неподалеку от Аусен-Альстера. Там, у господина, исполняющего обязанности гондурасского консула, мне надлежало получить визу на въезд в Гондурас — главную цель моего путешествия. Три других штампа — на въезд в Мексику, Гватемалу и Сальвадор — уже стояли в моем паспорте.

Я пришел несколько раньше времени (не скажешь ведь, что господин консул запоздал) и в наказание за свою поспешность должен был теперь прогуливаться по безлюдной улице, в промозглом тумане. Ежась от холода в своем демисезонном пальто, я прохаживался взад-вперед под оцепеневшими деревьями и мечтал о тропическом солнце. В то же время, сколь это ни парадоксально, я уже предвкушал, как потом, вернувшись из путешествия, я снова вдохну полной грудью холодный воздух родного города — если только и на этот раз все обойдется благополучно.

Час спустя я обогатился последней недостающей визой, а заодно и ободряющим напутствием чрезвычайно любезного консула:

— В Центральной Америке не забывайте время от времени улыбаться!

Надо полагать, моя физиономия и мое поведение показались ему слишком серьезными для тех краев, куда я направлялся, ибо свободные манеры, веселость нрава и полнейшая беззаботность служат там лучшей характеристикой. А тут столько всяких забот преследует изо дня в день, тем более перед отправкой в дальнее путешествие по четырем незнакомым странам, не говоря уже о тех, в которых придется останавливаться проездом.

Я вовсе не принадлежу к числу любителей долгих сборов. Но уже одни необходимые формальности — все эти разрешения на въезд и обмен валюты, прививки и справки, водительские документы и рекомендательные письма требовали длительной и изнурительной работы. Кроме всего прочего оставалось еще прочесть кучу литературы о тех местах, куда лежал мой путь, запастись картами, подготовить снаряжение и уладить все дела, связанные с длительным отсутствием. Это могло скорее прибавить лишнюю морщину на лбу, чем располагать к веселой улыбке.

И все же напутствие дона Рональдо, так звали консула, возымело действие. Выйдя на улицу, я испытал радостное воодушевление. Сырой холодный туман был теперь мне нипочем. Предвкушение грядущего согревало тело, быстрее гнало кровь в жилах. Мысли пришли в порядок. Я теперь так ясно представлял себе свой маршрут, выработанный за долгие часы, проведенные над картами и книгами, словно был уже в пути. Конечно, по ходу дела на месте многое изменится. одно отпадет, другое наметится.

Все будет ново и заманчиво, все будет обогащать знания и опыт. Как бывало в предыдущих путешествиях во многие страны мира, планы претворятся в дела, действие увенчается радостными открытиями, которые обогатят меня самого и других, — будут ли они большими или малыми. Это будет полное напряжение сил в труде, непохожем на будничный. И пусть не все на моем пути будет одинаково интересным, в целом меня, несомненно, ждет одно сплошное приключение.

СНОВА «ПРОЩАЙ, ЕВРОПА!»

В самой уже посадке на борт корабля для меня заключено нечто волнующее. У того, кто не год и не два проплавал матросом на судах торгового флота, к кораблям появляется особое, более интимное отношение, чем у обыкновенного пассажира. В конечном счете меняется только название судна и вид двигателя, а вся обстановка: помещение, технические устройства, обязанности команды, человеческие типы — есть нечто давно знакомое и привычное. Едва ступив на палубу, вы попадаете в свою стихию. Но, если вы некоторое время, пусть даже всего лишь несколько месяцев, не поднимались на борт корабля, перед посадкой вас охватывает какое-то неуемное волнение, нетерпеливое ожидание: когда же наконец? Но вот желанный момент наступил — все остальное приложится: на то и корабли, чтобы ходить в дальние страны, а в дальних плаваниях нас ждут новые впечатления. Можно вздохнуть спокойно.

На этот раз мое судно, типичная послевоенная среднетоннажная грузовая посудина для трансатлантических рейсов, построенная в Гамбурге в 1952 году, носит имя «Вестфалия». Оно имеет длину поверху 108,72 метра, а по ватерлинии — 99,9 метра. Ширина по шпангоуту равна 14,3 метра, возвышение главной палубы над днищем — 6,5 метра, а верхней палубы — 9 метрам. Таков теперь мир, в котором мы живем. Водоизмещение «Вестфалии» составляет 3917 регистровых брутто-тонн, по 2,8 кубических метра полезного объема каждая. При полной загрузке, которая составляет 5300 тонн, осадка судна равна 7,12 метра. Несмотря на блестящую экономическую конъюнктуру, обусловленную потребностями послевоенного восстановления, мы везем через океан лишь немногим больше 2000 тонн. Конкуренция велика, и морские извозчики со своими маклерами придумывают все новые уловки, чтобы перехватить друг у друга груз. Винты «Вестфалии» приводятся в движение двумя бывшими субмаринными моторами по 1200 сил каждый; в нормальных условиях они должны сообщать ей скорость 12–13 морских миль в час. Кроме необходимых насосных, компрессорных и осветительных двигателей у судна есть еще два запасных дизеля и запасной котел с нефтяным отоплением. Весь экипаж, включая палубную и машинную команды, кухню и обслуживающий персонал, состоит из 37 человек. Кроме того, в этот рейс до мексиканского порта Веракрус взято девять пассажиров, включая троих детей.

Сорок седьмое лицо на борту — это я, нечто среднее между членом команды и пассажиром. Принимая во внимание мою прежнюю морскую профессию и мои книги о морских плаваниях, меня, как путешествующего с научными целями, зачислили в машинную команду и, взыскав незначительную плату за питание, разрешили отработать стоимость переправы через Атлантику. Однако в последний момент инспектор судоходной компании освободил меня от работы и поместил в пустующую каюту лоцмана, расположенную под самым капитанским мостиком, а питаться определил в кают-компанию. Это давало мне немалые преимущества: сохранив возможность дешево переплыть Атлантический океан, я в то же время мог беречь силы для предстоящих испытаний и свободно распоряжаться своим временем.

И все же, честно говоря, я чувствовал себя не в своей тарелке. Когда привык видеть корабль из матросского кубрика или с рабочего места, привык собственными руками помогать вести его через океан, в роли постороннего наблюдателя чувствуешь себя жалким отщепенцем. Порой я казался себе каким-то прямо-таки ни к чему не способным человеком, на которого не нашли возможным возложить никаких обязанностей, кроме обязанности более или менее своевременно являться к обеду. Успокаивало лишь то, что в будущем году, при обратном рейсе, для меня непременно найдется какое-нибудь занятие. На это я твердо рассчитывал, ибо в обратных рейсах на каждом корабле у всех всегда полно работы. Забегая вперед, могу подтвердить, что этот расчет оправдался и в конце путешествия я чувствовал себя значительно приятнее, чем теперь в роли трутня. Но во всяком случае я добросовестно использовал возможность еще основательнее познакомиться о литературой о центральноамериканских странах.

Эльба, Везер и Шельда остались позади. Нам понадобилось немало времени, чтобы пробиться в Бремен и Антверпен и снова выйти в Северное море. Сырым мартовским вечером мы покинули Гамбург. Но не успели мы достигнуть Куксхафена, как попали в обычные для ранней весны туманы. До самого Ла-Манша они не выпускали нас из плена. Но вот горизонт проясняется. Слева вдали смутно виднеются французские берега, справа, совсем близко, ослепительно сверкает меловыми обрывами дуврское побережье, а между ними простирается спокойная голубовато-зеленая гладь пролива, населенного в равной мере чайками и кораблями. В последний раз я проходил здесь полгода назад на фрахтовом пароходике, который вез груз древесины из Финского залива на бумажную фабрику в Кале. С тех пор, как мне кажется, движение в проливе стало еще интенсивнее. Похоже, маховик экономики капиталистических держав снова набирает обороты, все больше грузов включается в обмен между отдельными странами и континентами. Мы то и дело видим попутные и встречные корабли, и нередко нам приходится уступать дорогу судам, которые идут поперечным курсом, совершая челночные рейсы между английскими портами на одном берегу и французскими, бельгийскими или нидерландскими — на другом.

Здесь можно встретить суда самых различных наций. Даже не часто встречающиеся на морских путях флаги Уругвая, Индии или Израиля то и дело попадаются нам на глаза в этом узком проливе, принадлежащем к числу самых оживленных судоходных артерий мира. Еще более бросается в глаза обилие тех флагов, которые на языке моряков называют «дешевыми», а в международном торговом праве именуют «flags of convenience», то есть особо выгодными. В настоящее время к их числу принадлежат флаги Панамы, Либерии, Гондураса и Коста-Рики. «Дешевые» они потому, что в этих странах установлены более выгодные для судовладельцев налоговые тарифы и по их законам предприниматель имеет меньше обязательств по отношению к экипажам своих судов. Это позволяет судовладельцам понижать фрахты, но вместе с тем получать большую прибыль, чем они получали бы, если бы регистрировали суда в своей стране.

Это одна из самых распространенных — и, пожалуй, самых бессовестных — уловок алчных до наживы судовладельцев, которые, прибегая к «дешевым флагам», надувают своих более «патриотических» коллег. Согласно статистике, в настоящее время не менее десяти процентов всего тоннажа мирового торгового флота приписано к портам названных четырех стран, хотя для своих потребностей им с лихвой хватило бы и половины процента. В одной только Панаме зарегистрировано круглым счетом четыре миллиона тоннажа торговых судов, то есть почти столько же, сколько в Западной Германии. А к портам Либерии приписано почти шесть миллионов тонн, тогда как еще в 1948 году за этой западноафриканской республикой числилось всего два суденышка, в которых вместе едва набиралась тысяча регистровых брутто-тонн. Ни перед чем не останавливаются «дешевые» судовладельцы в погоне за барышом. Заносчивые британцы, янки, голландцы, греки и представители прочих стран ставят свои гордые корабли под флаги «карликовых» государств. Вот что открывается нам за кулисами капиталистической экономики, которая так щеголяет своим парадным фасадом.

Надо сказать, настроение на борту, по крайней мере среди командного состава и некоторых нетерпеливых пассажиров, оставляет желать лучшего. Во время маневрирования на выходе из шлюза Ройерс-Лок в Антверпене «полетела» важная часть одного из двигателей. Собственными силами устранить неисправность не удалось, хотя весь состав машинной команды от старшего механика до последнего «асси» (ассистент, помощник машиниста) был брошен на ремонт. Если мы, прежде чем окончательно расстанемся с континентом, не получим запасную деталь, мы не сможем двигаться в полную силу. Это означает потерю времени, что для фирмы равносильно потере прибыли. Этого, конечно, никак нельзя допустить. И вот принято решение: нам вышлют нужную деталь из Гамбурга в Гавр с курьером, который должен прибыть туда одновременно с нами. По радиотелеграфу все улаживается куда как легко, но курьер не поспевает за нами по суше, и вместо Гавра нас переадресовывают в Брест, последний, самый выдвинутый на северо-запад порт Франции, куда мы еще можем зайти, не очень отклоняясь от нашего курса.

Как же могла произойти эта досадная поломка? Как вообще возможно, чтобы на судне, которое всего лишь год находится в эксплуатации, полетел подшипник? Капитан яростно цедит сквозь зубы:

— Очевидно, не соблюдались правила ухода!

Это достаточно откровенное и тяжелое обвинение против механиков. Однако у тех есть веские оправдания:

— А вы походите-ка на бросовых моторах от подводных лодок, которые были сделаны в последние месяцы войны из никудышного материала да еще, наверно, полежали пару годков на дне морском!

На это трудно что-либо возразить. Да «старик», вероятно, и сам все понимает, просто вырвалось у него сгоряча такое обидное замечание. Однако трения между ним и старшим механиком, а следовательно, и в целом между «палубой» и «машиной», раз возникнув, продолжаются в течение всего рейса. Я вообще не знаю ни одного судна без каких-нибудь «трений» — возможно, без них жизнь на борту была бы слишком уж однообразной…

Лично мне огорчаться не приходится. Как раз в Бресте мне еще не доводилось бывать, Гавр меня привлекал бы меньше. Серым воскресным утром мы, преодолевая внезапно налетевший крепкий западный ветер, тащимся вдоль фантастически изрезанного бретонского побережья.

Великолепен его ландшафт. В наклонно падающих пластах слоистого песчаника, прикрытых сверху более плотными породами, морской прибой вымыл пещеры и пиши, расселины и бухты. А сверху — россыпь одиночных хуторков и маленьких деревушек среди мозаики крестьянских полей, оконтуренных прямоугольными земляными насыпями. Как приятна взору эта мирная картина заботливо возделанной земли! Серыми бородавками сидят на полях искореженные бункера и прочие остатки минувшей войны. Пусть бы все, что служит войне, постигла участь этих разбитых дотов!.. Там и сям в море выдаются миниатюрные мыски, а дальше, смотришь, весь берег искромсан, превращен в беспорядочное нагромождение островков, имеющих вид скалистых пиков, пирамид или шаров.

Но вот мы минуем остров Уэссан, французский форпост у южного входа в Ла-Манш, и узким проливом между двумя почти отвесными стенами входим в оживленную бухту. На ее северном закругленном берегу белеют новые дома. От узенькой прибрежной равнины городские кварталы взбегают по крутому склону к террасе, по которой проложена железная дорога, и дальше к верхней равнине. Там они теряются среди полей и лугов, среди густых зарослей кустарника. Уже теперь, в конце марта, эти заросли одеты ярко-желтым цветом, тогда как у нас на родине все почки еще цепенеют в зимнем сне. Таково влияние мягкого влажного атлантического воздуха и теплого течения Гольфстрим, первых предвестников южного, более яркого мира, где человеку живется вольготнее, чем в наших суровых широтах с их зимними заботами. Это золотистое цветочное покрывало было последним дружеским приветом родного континента. И снова, как когда-то в молодости и много раз потом, я говорю: «Прощай, Европа!» Здесь уже начинаются «дальние страны».

МОРСКОЕ ПЛАВАНИЕ БЕЗ ПРИКРАС

«Дорогой друг!

Помня Вашу просьбу писать уже о дороги, решаюсь выполнить ее, хотя и знаю, что рискую Вас несколько — а может быть, и основательно — разочаровать. Вы завидовали мне, счастливчику, которому предстоит «чудесное морское путешествие». Слов нет, оно прекрасно. Всякое путешествие прекрасно, ибо доставляет новые впечатления. И тем не менее человеку полезно — а при моей профессии, требующей умения критически наблюдать, даже необходимо — сохранять достаточно трезвости, чтобы романтические восторги не возобладали над реальностью.

По крутым волнам Атлантического океана мы плывем юго-западным курсом, все дальше уходя от европейских берегов. Наша машина снова в исправности, она добросовестно накручивает свои тринадцать узлов. За вчерашний день, например, мы прошли 328 миль — это более 600 километров. От Ла-Манша до Гаваны, нашей первой стоянки по ту сторону океана, нам предстоит преодолеть расстояние приблизительно 4000, а до Веракрус почти 5000 морских миль.

Нас сильно качает: все, что не закреплено и не подогнано, опрокидывается и ходит ходуном. Нам еще повезло: пользующийся дурной славой угол, где встречаются Ла-Манш, Бискайский залив и Атлантический океан, мы прошли при силе ветра всего 6–7 баллов. Но в открытом океане наша полупорожняя посудина, наверно, даже при одном балле неустойчива.

Качка меня не беспокоит, но этот шум! Куда бы ни пошел, от него нет спасения. Повсюду что-нибудь тарахтит, стучит, грохочет, скрипит и скрежещет. Трутся и колотятся в шарнирах погрузочные стрелы, кряхтят в сочленениях мачты, стукаются друг о друга тросы, взвизгивают блоки. Болтаются крышки вентиляторов, хлопают двери, гремит посуда, бадейки (так на борту называют ведра) и бутылки катаются по кладовым. Все это еще куда ни шло: так бывает в каждом морском плавании. Но добавьте сюда покрывающий весь этот шум оглушительный грохот двух главных двигателей мощностью в 2400 лошадиных сил! К тому же они придают судну сильную вибрацию.

Тряска ощущается всем телом, а по ночам особенно достается голове, которая практически никогда не отдыхает. При письме перо в руке дрожит, как у дряхлого старика. Да еще четыре динамо-машины, да громоподобный выхлоп из дымовой трубы, да электрические вентиляторы в каждом вентиляционном люке — псе это производит такой сумасшедший гул, что на судне не найти места, где можно было бы разговаривать нормальным голосом, а не криком. Так проходит день, так проходит и ночь. Поистине как в огромном громыхающем заводском цеху.

Но заглянешь сверху в машинное отделение — от моей каюты до светлого люка всего лишь несколько шагов, — и поражаешься необычайному «покою», который царит внизу. Кроме поршней в главных дизелях, по шести пар цилиндров каждый, легко скользящих вниз и вверх, там почти ничто не движется. Все вспомогательные механизмы работают на электричестве, их приводы скрыты от глаз. Как тут не вспомнить о пароходах, на которых мне приходилось плавать до сих пор! Машинное отделение парохода больше всего поражает как раз тем, что там все в движении: мощные толчки поршневых штоков, взмахи огромных шатунов, быстрая беготня эксцентриков, тяжелая пляска кривошипа, вихревое вращение главного вала, скачка вверх-вниз балансового золотника и буйное стрекотание множества малых клапанов. В противоположность этому здешняя техника выглядит безжизненной. Ее преимущества для обслуживающего персонала несомненны: там негде было повернуться между огромным главным двигателем и тесно стоящими один возле другого вспомогательными механизмами, в густом переплетении паровых и водяных трубопроводов: здесь же простора более чем достаточно, ибо даже главный дизель по сравнению с былой паровой машиной равной мощности выглядит просто малюткой. Тем не менее он производит такой оглушительный шум, что в глубине машинного отделения переговоры возможны только при помощи знаков, или же приходится изо всех сил кричать на ухо собеседнику, без гарантии, что вы друг друга поймете.

Что и говорить, здесь, наверху, шум от машины не так уж силен; у нас, палубных обитателей, больше шансов сохранить слух, чем у машинистов, электриков, смазчиков и обтирщиков, работающих внизу. Большинство из них давно уже стали тугоухими, хотя иные и не подозревают об этом, что нередко выясняется при разговоре с ними. Зато мы, верхние, страдаем от других, отнюдь не обязательных шумовых эффектов. Это прежде всего продолжающийся почти непрерывно до глубокой ночи рев репродукторов, разносящих радиопередачи или записи собственного радиоузла. Он раздается не только из соседней со мной радиорубки, не только в столовой, в курительной комнате и в салоне, но еще и из мощных динамиков, установленных на фок-мачте и на корме.

…Неделю спустя. Немногое изменилось на борту, разве что волнение немного улеглось, и нас теперь меньше качает. Однако за последние дни шум и грохот возросли еще больше, ибо десятеро матросов отбивают ржавчину с надстроек, кожухов палубных механизмов и обшивки. Одни работают вручную, как это было заведено исстари, и к их ритмическому стуку можно еще кое-как притерпеться, другие же — да здравствует новая техника! — отчаянно тарахтят электромолотками. Этого только и недоставало до полного ада. Ни единой спокойной минуты, ни одного из тех тихих вечеров, которые так хороши на юге, когда можно помечтать под луной или отдаться течению собственных мыслей… Неужели все это стало нам не нужно? Заставить себя сесть за книгу или чем-нибудь заняться в таких условиях чрезвычайно трудно. Нужно стать совершенно бесчувственным, чтобы не слышать всего этого.

А между тем наша «Вестфалия» преподносит все новые «удовольствия». Из ее дымовой трубы непрерывно валит, и стелется низом тяжелый и зловонный выхлопной газ. Он собирается над палубой в средней части судна, оседает в проходах и помещениях, он затрудняет дыхание, гнетуще действует на настроение и совершенно — как ни парадоксально это для корабля в открытом море — не дает подышать свежим воздухом. Это можно сделать разве только на самом носу корабля. Но находиться там на ходу, да еще при ветре, не рекомендуется. Поскольку отведенная мне лоцманская каюта, так же как и каюта радиста с другой стороны, в целях экономии места наполовину встроена в кожух трубы — о шедевры кораблестроения! — мы получаем выхлопной газ полной мерой, и наши каюты более других обеспечены вонью. Еще ни одной ночи я не спал спокойно, и сон по-настоящему не освежал меня. Не раз, боясь отравиться газом, я вставал среди ночи и выбегал на палубу. Это еще хуже, чем соседство с нефтяным портом или нефтеперегонным заводом.

Как ни сожалею, мне приходится разрушить некоторые иллюзии, вроде не раз читанного мною утверждения, будто «морское путешествие на фрахтовом пароходе принадлежит к числу самых интересных и самых здоровых видов отдыха». Во всяком случае для некоторых современных теплоходов эта рекомендация потеряла силу, особенно если ты сам не участвуешь непосредственно во всем, что здесь шумит, гремит и коптит, а лишь пассивно стоишь в стороне и терпеливо все переносишь.

Прошло еще несколько дней. Но довольно жалоб! Хочу теперь поделиться с Вами и со всеми, кто прочтет эти строки, другими впечатлениями. Вот как, например, происходит переход от вечерних сумерек к ночи. Не обязательно быть отрешенным от мира романтиком, чтобы восторгаться этим. Море и небо в эти минуты полны необычайной красоты. Впереди, на западе, на воде еще лежит бледный серебристый глянец, а по сторонам и за кормой она уже приобрела неопределенную окраску темного расплавленного бутылочного стекла и пластичность текущей лавы. В такт спокойному и сильному дыханию океана вздымаются и опускаются могучие валы, и волна от носа корабля разбегается по ним, курчавясь белым кружевом пены. Небо над закатившимся солнцем еще просвечивает нежным оранжевым оттенком, как тонкая бумага китайского фонарика, затем этот оттенок переходит в бледный серо-зеленый отсвет и наконец в серо-голубой цвет вечернего неба. Над западным и северным горизонтом ширится густая черная гряда облаков, а над нею парит целая флотилия тончайших, резко очерченных, черных, как сажа, длинных перистых тучек с рассыпанными среди них темными шариками. Невысоко над горизонтом блещет Венера, большая и светлая. Повыше из тьмы выступает Сириус, а почти над самой головой сверкает Капелла. На юго-западе темнеет широкая стена непогоды. Она быстро затягивает почти половину неба по левому борту. Луне, хоть она и полная, нелегко будет сегодня пробиться сквозь тучи. Мягко и невесомо покачивается наш корабль на косых волнах, словно в упругой пене, без всякого ритма, то лишь слегка припадая вниз, то ныряя все глубже и глубже, то кренясь на один борт. Тускло светят фонари на мачтах, и моторы рокочут свою монотонную песню…

Море стало спокойнее, вода голубее. Но под умеренным северо-западным ветром пока еще довольно прохладно. Лично мне норд-вест весьма кстати, потому что иллюминатор моей каюты, расположенной с правого борта, оказывается теперь прямо с наветренной стороны. Я открываю его и вдыхаю наконец свежий, без примеси газа воздух. Длинная стая изящных маленьких дельфинов, извиваясь, подобно гигантской морской змее, то плывет параллельно нашему курсу, то пересекает нам путь. Крупные дельфины, постоянные спутники кораблей, направляющихся на юг, целыми семьями выкидывают перед носом свои акробатические трюки. А иногда грозные черные тучи, гонимые северо-восточным пассатом, проплывают низко над океаном, и видно, как они где-то извергают свои водные массы, словно опускают над водой гигантские занавесы. Над нами же в этот момент ярко блещет солнце. Пассажиры, сидя в шезлонгах, с любопытством наблюдают за этим водоизвержением.

С тех пор как мы покинули Европу, на нашем пути почти не попадается других судов. По большей части мы плывем в полном одиночестве и днем, и ночью; вокруг лишь неугомонный, вечно волнующийся океан. Словно щепка, плывет наше судно в этой безбрежности.

Однажды, выйдя поутру на палубу, я заметил на некотором отдалении огромный танкер, обгонявший нас. Он вырисовывался на фоне пламенно-красного неба на востоке, как вырезанный ножницами силуэт. Благодаря своим могучим двигателям он прошел мимо нас с такой скоростью, словно мы были какой-нибудь жалкой буксирной баржей. А ведь и у нас ход был не так уж плох. Уже на четвертый день по выходе из Бреста перед полуднем показались Азорские острова: сначала Грасьоза, потом Фаял, потом особо отличающийся своей высотой остров Пику… Заполдень мы были на траверзе острова Сан-Жоржи, а перед самым закатом выглянул из-за горизонта характерный своими двумя вершинами горный хребет Флориша, крупнейшего острова этой группы. Вскоре вспыхнул его большой маяк, сильнейший в радиусе нескольких тысяч миль, посылая во тьму свои немые директивы.

А на следующий день — это была пятница — в машинном отделении произошла новая авария и нам пришлось сбавить ход до минимума. Сломалась шестерня одного масляного насоса и одновременно расплавился подшипник. Наш «второй»[3] — простой и скромный моряк, обладающий лошадиной работоспособностью и соответственно нагружаемый, — сказал мне за завтраком, что наши неудачи происходят оттого, что мы отплыли в пятницу. Представьте себе всю глубину парадокса: современный человек, привыкший управлять сложными машинами, не может расстаться со средневековыми суевериями! Он утверждал это со всей серьезностью и приводил в пример множество катастроф, которые были связаны с «несчастливым днем» — пятницей. — Но судовладельцы больше не считаются с этим, — жаловался он. — Доходят даже до того, что по пятницам закладывают и спускают на воду суда! Какая же участь ожидает такие корабли!

Этим не ограничивается верность нашего «второго» всякого рода морским повериям или «старой морской мудрости» — кто как это назовет.

— Если бы при выходе из гавани нашим первым маневром был задний ход, — заявил он мне в другой раз, — я сошел бы в первом же порту.

Капризы апреля все еще преследуют нас, хотя мы уже спустились довольно далеко на юг. Ветер за последние дни успел перемениться с зюйд-веста на норд и обратно. Его сила постоянно меняется, так как мы пересекаем различные воздушные течения. В запад-ной части Атлантики, ближе к американским берегам, ветер достигает высоких баллов. На коротких, крутых волнах наше судно испытывает сильную килевую качку. Линия горизонта так и пляшет то по носу, то по корме, она почти равняется с верхушками мачт, а затем быстро падает вниз. Хотя мы находимся уже на широте Бермудских островов, погода по большей части довольно прохладная. Низкие серые облака проносятся между небом и водой. Море становится бесцветно-грязным и противным, как осенью в наших широтах.

Но вот внезапно воцаряется почти полный штиль, океан опять приобретает свою сияющую голубизну и лишь слегка морщинится, а то и вовсе стелется гладко, как в тропиках. Температура воздуха доходит уже до 26 градусов, а температура воды не опускается ниже 21 даже по ночам. Вспоминаются истории времен парусного флота, породившие выражение «лошадиные широты»[4]. Если смотреть с капитанского мостика в солнечный день, море теперь удивительной ультрамариновой окраски, оно покрыто тонким кружевом пены и бесконечно длинными лентами саргассовых водорослей, от которых эта часть океана получила название Саргассово море. Узкими полосками тянутся по воде продолговатые колонки этих плавучих водорослей, а иногда медленно проплывают мимо в виде больших островов. Отдельные лохмотья, оторвавшиеся от больших скоплений, одиноко покачиваются на волнах. Ветру легче их гнать, чем длинные ленты, поэтому их можно увидеть гораздо восточнее еще за два-три дня до того как войдешь в собственно Саргассово море. На солнце они сверкают, как золото; некоторые большие пучки похожи на банную губку. Иногда проплывает мимо зеленая или голубая гигантская медуза. Летучие рыбы, поодиночке или небольшими стаями, со свистом пролетают мимо грохочущего стального чудовища, потревожившего их покой.

По вечерам у бортов можно наблюдать очаровательное зрелище — свечение моря, вернее, морских организмов, которые быстро движутся мимо. Мне хочется назвать эти необычайные существа «морскими цветами». Они напоминают сияющие цветы на широком луговом просторе. Среди них есть совсем крошечные, вспыхивающие и гаснущие, как сигнальный фонарик, есть и большие, спокойно лежащие на воде, а бывают и размером с тарелку, даже с целый гонг — возможно, это светящиеся медузы. Потревоженная судном вода под бледным сиянием луны в свете судовых фонарей приобретает молочно-зеленоватую окраску, совсем как у глетчеров.

Сегодня, спустя девять дней после встречи с Азорскими островами, выйдя рано утром на палубу, я понял по запахам, что вблизи должна быть земля. Легкий утренней бриз доносил тот особый пряный запах, который зарождается в лесах, болотах и саваннах Центральной Америки. Восемнадцать долгих лет не бывал я в этих краях, а с тех пор, как я впервые вдохнул воздух этих берегов, прошло уже двадцать восемь. Это были Багамские острова. Корабли, плывущие из Европы, обычно выбирают путь посреди этой островной группы, чтобы насколько возможно укрыться от Гольфстрима, особенно сильного во Флоридском проливе. На обратном пути, напротив, это течение используют, беря курс посреди пролива на север. Около половины восьмого из туманной дымки появился первый вестник Америки— бело-красный маяк на мысе Абаку. Медленно вырисовывалось низкое побережье, высотой всего в несколько десятков метров, состоящее то из обрывистых утесов, то из песчаных дюн, поросших редким низкорослым лесочком. У маяка приютились два небольших миловидных коттеджа. Группа рослых деревьев и одиночные пальмы отчетливо виднеются на фоне строений. Дети пассажиров как зачарованные любуются этой экзотической картиной. Один из матросов пускает в ход старую шутку: если вы хорошенько присмотритесь, то увидите, как в ветвях деревьев кувыркаются обезьянки. Велика сила внушения! Один за другим ребятишки радостно кричат: «Вижу! Вижу!»

Около девяти часов мы были на траверзе маяка. А затем, около полудня, на подходе к Нассау, по левому борту возникли новые берега. Вдали легко скользили по воде несколько шхун. Ровно в двенадцать мы миновали маяк островов Берри. Зато Исаак-Пойнт — я представляю себе, как Вы все это в точности прослеживаете по карте, — был едва различим в предвечерней дымке.

Сейчас вечереет, и мы пересекаем Флоридский пролив, направляясь к берегу материка. Прижавшись к нему, опять-таки чтобы избежать сильного встречного течения, мы пройдем по большой морской дороге, которой пользуются суда всех наций, идущие в Мексиканский залив. Я забрался на шлюпочную палубу и сижу на круглой скамейке позади трубы. Пассажиры еще ужинают, а мы, столующиеся в кают-компании, уже покончили с едой. Где-то за проливом на севере встает густая темная завеса с широкими красноватыми зарницами. Она грозит нам почти с самого обеда. Вода в море спокойна, как в пруду. Не верится, что вчера здесь утонул матрос. Он плавал на судне той же компании, что и наша «Вестфалия». Во время работ за бортом — они запрещены правилами безопасности — матрос сорвался и, несмотря на немедленно принятые спасательные меры, так и не был найден. Капитану предстоят неприятные объяснения с морским ведомством: понапрасну загублена драгоценная человеческая жизнь. Наш радист принял радиограмму… Однако наше участие в поисках едва ли даст результат. Ими уже занимались другие суда, а море здесь кишит акулами.

По-южному тепло. Из камбуза поднимаются последние кухонные ароматы. Громыхает машина. На кормовой палубе, возле полуюта, старший механик и один из смазчиков еще возятся с чем-то у переносной кузницы, время от времени прибегая к сварке. Пламя сварочного аппарата и раскаленное железо ярко светятся в начинающихся сумерках. Несколько свободных от вахты матросов, легко одетых, стоят вокруг, наблюдая за работой. Я подхожу к фальшборту и гляжу вниз. Да, видно мне никогда не разлюбить эту корабельную жизнь! Каковы бы ни были привходящие обстоятельства, они не могут до конца отравить неповторимую морскую атмосферу… Однако уже стемнело, на сегодня довольно.

Новый день, последний перед Гаваной. Вчера вечером, вскоре после того как я кончил писать, мимо проплыли огни флоридских городов Форт-Лодердейл, Дейния, Холливуд (это не знаменитый центр кинопромышленности, тот в Калифорнии). Зарницы охватили всю северную половину неба, молнии вспыхивали, мерцали и пламенели одновременно в четырех-пяти местах. Какое-то судно плыло вдоль побережья на север, другое двигалось на юг. Вскоре появилось зарево огней курортного города Майами-Бич и Майами-Сити, а часов в одиннадцать мы миновали их. В бинокль можно было хорошо разглядеть россыпь зеленых, красных, желтых, белых огней, контуры небоскребов, световые рекламы на крышах. Толпы пресыщенных снобов, миллионеров и их подражателей проводят здесь свой воскресный отдых. Хорошо, что большинство людей знает лучшие развлечения.

Мы рассчитывали воскресный вечер провести в Гаване. Однако новая поломка машины еще раз перечеркнула наши планы. С четырех часов утра пришлось замедлить ход. На рассвете мы увидели в некотором отдалении тянувшиеся друг за другом низенькие, узкие острова Флорида-Кис, очертания которых угадывались лишь по крышам домов, рощицам и одиночным деревьям. Эта длинная цепь островов связана воедино большими и малыми мостами вплоть до самого Ки-Уэста с его кварталами то красных, то белоснежных домов и дальше до Сомбреро-Пойнт. У его маяка, воздвигнутого далеко в море на стальном каркасе и автоматически управляемого с земли, мы прошли около восьми часов на расстоянии каких-нибудь пятисот метров. Над водой стаями носились серо-коричневые чайки и черные морские ласточки с белыми головками и длинными острыми хвостами. Радио Гаваны угощало нас по случаю воскресного утра головокружительными синкопами.

После обеда я сидел на пеленгаторном мостике и грелся на солнце. Вокруг, если забыть о шуме машин, только море, небо и ветер, который внезапно посвежел и задул с севера. Вдруг я чуть не подпрыгнул от испуга: радист включил динамик на фок-мачте на всю громкость где-то посередине американского фокстрота. Этот неожиданный, резкий переход от безмятежного настроения, которое навевает океан, к сумятице хрипло орущих голосов и неврастенических ритмов подействовал на меня, как нокаут. А позже стало еще хуже: передавались знакомые оперные мелодии, которым так и хотелось подпеть, но сильный ветер словно срывал звуки прямо с динамика и уносил их прочь, так что оставались лишь какие-то обрывки пения и инструментовки. Словно в насмешку разносился этот кошачий концерт над морем, и я почти желал, чтобы оно отомстило за такое издевательство.

И действительно, вскоре было принято предупреждение о надвигающемся урагане — им давно уже пахло в воздухе. Но бог бури не успел нас поймать — «Вестфалия» скользнула под защиту кубинского побережья.

Ближайшие дни будут полны суматохи, и мне едва ли придется взять в руки перо. Так что пока прощайте. Это письмо преодолеет океан быстрее, чем мы: завтра спозаранку его вместе с моими приветами примет на борт самолет. Пусть оно застанет Вас в добром здоровье!»

КУБА ПЕРЕД БУРЕЙ

Около восьми вечера мы заметили первые отблески огней над кубинским побережьем. Начиная с десяти часов в бинокль уже можно было рассмотреть строчки улиц, световые рекламы и сверкающие фасады роскошных небоскребов Гаваны. Вскоре мы достигли входа в бухту, окаймленную невысокими известняковыми холмами. Луна давала достаточно света, чтобы рассмотреть некоторые подробности. За левым бортом темнела романтическая громада Кастильо-дель-Морро, тянулись длинные низкие крепостные сооружения, используемые в качестве тюрьмы, затем сугубо прозаические цистерны нефтяного концерна Шелл, с рассеянными между ними невзрачными домами и скромными хижинами, кокосовыми пальмами и редкими деревьями. А с правого борта ширился залитый светом город, обрамленный со стороны бухты знаменитой набережной Малекон. Его начало теряется на краю староиспанского ядра города среди зданий адмиралтейства, таможенных складов и портовых сооружений. Особенно заметны возвышающиеся над городом могучий купол Капитолия и высокие башни ультрасовременного отеля «Насиональ», делающие его похожим на собор. Еще более огромный и шикарный отель «Хильтон» тогда только строился, и лишь позже ансамбль высотных зданий обогатился его приметной кубистской вершиной.

Проехать вечером, да еще субботним, вдоль многокрасочного, утопающего в огнях южного города, расположенного на холмах, всегда заманчиво. Но Гавана с ее прекрасными монументальными зданиями и роскошными улицами, ее старинными башнями и замками, ее необозримой протяженностью вдоль берега моря — Гавана покоряет особой прелестью. Даже ночью она сверкает ярче, чем самый белый город в Испании, и трудно передать словами, насколько все в ней современно, оживленно и празднично. Было уже за полночь, когда чисто вымытое судно с ярко освещенным фирменным знаком на трубе подошло к причалу и благодаря любезности портовой администрации, не посчитавшейся с поздним временем, прошло все необходимые формальности, дающие экипажу право сойти на берег. И если бы не столь поздний час, то трудно было бы удержаться, чтобы не поспешить сразу же в этот сияющий город, не зря считающийся самым красивым в Центральной Америке.

Но на этот раз лучше было дождаться утра. На свежую голову с большей ясностью дойдет до сознания, что никакая реклама, никакие парадные фасады не скроют подлинных проблем этой страны. Шел 1953 год, на Кубе еще властвовал послушный Соединенным Штатам диктатор Фульхенсио Батиста. Еще раздавались на заре сигналы горнов его воинства в казармах и на кораблях, над городом и в гавани. Североамериканские капиталисты в союзе с малочисленной прослойкой местных, враждебных народу и жадных до наживы дельцов еще держали в своих руках ключевые позиции кубинской экономики! выращивание сахарного тростника, производство и вывоз сахара, добычу руды, ввоз и переработку нефти, банки и торговлю. Военный флот США со своей ощетинившейся пушками базы Гуантанамо не только оберегал, как официально утверждалось, неприкосновенность Панамского канала и подходов к нему через Карибское море, но и олицетворял на Кубе подлинного властелина, который после отмены колониального статута лишь формально и неохотно отошел в сторонку.

Фидель Кастро, величайший кубинский патриот нашего времени, и его отважные соратники, обосновавшись в труднопроходимых горах на востоке страны, еще только готовились к решительному натиску на изжившую себя систему неоколониализма и военной диктатуры. Только отдельными дерзкими выступлениями давали они о себе знать, и имущие слои Гаваны, наживаясь на богатых туристах, прибывающих со всего мира, либо еще не слышали этих предупредительных выстрелов нового времени, либо не принимали их всерьез.

«Что вы мне рассказываете про этого разбойника Кастро! — возразил мне во время прогулки по Гаване один владелец магазина, когда я заговорил с ним на эту тему. — Он хочет прогнать иностранцев, и в первую очередь янки, от которых мы кормимся, вот он чего добивается. Но это ему не удастся! У нас сильные друзья, сеньор!»

Как видно, и здесь не было недостатка в пассивных слоях населения, думавших только о собственной выгоде, а национальные интересы воспринимавших как угрозу их легко приобретенному благосостоянию. Неужели эти люди не понимали того, что с удовлетворением отметили внимательные наблюдатели даже по другую сторону Атлантического океана. Ведь уже тогда кубинские профсоюзы, наиболее мощная массовая организация в стране, все больше тяготились своей принадлежностью к межамериканской федерации труда и готовились выйти оттуда, потому что эта федерация всецело тащилась в фарватере политики США? Легко было предположить, что и на этот раз восстание вспыхнет в многолюдной беспокойной Гаване, у берегов которой в феврале 1898 года кубинские борцы за свободу взорвали североамериканский линкор «Мэйн»[5], а не где-то в отдаленных горах и ущельях Сьерры-Маэстры.

Первое, что я увидел при свете дня с высоты надстроечной палубы, была стена какого-то склада, где неумелой кистью была выведена надпись «Viva Cuba!» Согласен, если имелось в виду процветание такой Кубы, какую олицетворяли вон те хорошо — почти элегантно — одетые рабочие всех цветов кожи, которых я видел в порту. Никому не пришло бы в голову, что это простые докеры. Тут оставалось только присоединиться к призыву «Да здравствует Куба!» Ибо пусть процветает каждая страна, где население является господином, а не рабом труда. К слову сказать, при широкой механизации в гаванском порту труд сведен к нескольким поворотам рычагов. Причем само собой разумеется, что эти повороты производятся с осанкой и мимикой заправского актера, недаром же здесь население преимущественно испанской крови!

Кто умеет устроиться на такую выгодную работу, тот, пока он ее сохраняет, спасен от нужды. Гаванский порт, один из известнейших международных портов, — это визитная карточка Кубы; было бы неразумно плохо платить людям, обслуживающим иностранные суда.

Однако эти портовые рабочие не дают себя обмануть. Они слишком часто ощущали на собственной шкуре неустойчивость конъюнктуры, не раз испытали затяжную безработицу и нужду. У них национальное самосознание развито больше, чем у лавочников и маклеров. Когда я спросил о Фиделе Кастро присланного к нам на борт черного как сажа стивидора (африканское потомство составляет немалую долю населения Кубы), он улыбнулся мне с уверенностью победителя своими ослепительно белыми зубами и вместо ответа показал большим пальцем на те два слова, что я заметил на стене склада: «Вива Куба!»

Выходишь из таможни на Калье-Сан-Педро, исполненный жажды познания, и на первых же шагах с огорчением видишь, что этот народ, решительно отстаивающий свою национальную независимость и своеобразие, свои человеческие права, в то же время готов надеть на себя — во всяком случае, если говорить о жителях Гаваны, — другое тяжелое ярмо в виде музыкальных автоматов и автомобилей. Каждый здесь становится жертвой невообразимого шума. Те, кто все еще ходят пешком, подвергаются постоянной опасности на улицах. Нет ни регулирования уличного движения, ни личной осторожности, которые бы как-то противостояли тому или другому бедствию. В узких, как ущелья, переулках из каждого бара, каждого кафетерия, каждой мелочной лавки несутся популярные песенки для меломанов, и эхо отдается от голых стен, как в скалистых горах. Как во всяком староиспанском поселении Америки, городское ядро Гаваны строилось не для автомобильного движения, а для тонконогих мулов, запряженных в продолговатую водовозку на высоких колесах, которой беспечно фланирующие прохожие могли без труда уступить дорогу. Если теперь пройти по городу, то мулов можно насчитать от силы полдюжины, зато автобусы общественного пользования имеют уже чуть ли не тысячные номера, а легковые автомобили, скопившиеся на стоянке у Капитолия или проезжающие за один час по Малекону, морской набережной протяженностью 17 километров, трудно даже подсчитать, не говоря уже о тех тысячах, которые, подобно гигантским гусеницам, медленно ползут друг за другом по всем прочим магистралям или стоят бесконечными рядами почти на каждой улице, начиная от оживленного делового центра и кончая зоной пригородных особняков.

Если добавить, что в староиспанской части города ширина тротуаров рассчитана на одного по-южному худощавого пешехода, который прижимает руку к боку, чтобы не задевать за стену дома и не запачкать свою «гуайябера», последней моды белоснежную рубашку-пиджак, если учесть также, что на многих улицах ведутся работы — там снимают рельсы отслужившего свою службу трамвая, здесь перекладывают канализационные трубы и чуть не в каждом квартале сносят старые дома, лабазы, церкви, сооружают строительные леса, вывозят горы щебня, сгружают строительные материалы, — можете себе представить, какая тут сутолока. Вереницы автомашин в этих узких улицах, непрестанные остановки и новые рывки вперед, снова торможение и бесконечные пробки, оглушительный треск выхлопа огромных автобусов, по смягченный никакими глушителями (они движутся порой по десять-двенадцать машин одна за другой), звуковые сигналы по-южному темпераментных шоферов, визг шин на крутых поворотах, дикий грохот отбойных молотков, взламывающих асфальт, натужный рев бульдозерных моторов — все это создает такую адскую атмосферу, что даже сами латиноамериканцы, от природы громогласные и привычные ко всякому шуму, начинают жаловаться на головную боль.

Отцы города неустанно бьются над решением проблем уличного движения или хотя бы самой неотложной из них — обеспечением автомобилей местами для стоянки. Однако существует лишь одно радикальное средство, чтобы избавить город от шума и тесноты, — это изгнать автомобили всех видов со всех улиц, где расстояние между домами менее 8 метров. В старом городе они почти все таковы. Пусть бы себе автомобили носились сколько угодно по бесконечному Малекону, по фешенебельным магистралям Мирамара или по «линии» аристократического жилого района Ведадо, но не на таких узких торговых улицах, как Муралья, Гавана или Сан-Рафаэль, куда люди приходят, чтобы спокойно поглазеть на выставленные товары, поторговаться или провести время.

И уж там есть на что посмотреть, что купить! На первом месте, разумеется, предметы одежды и всевозможные украшения. Стремление быть красивым — врожденное качество каждого потомка испанцев и каждого латиноамериканца, независимо от цвета кожи. Даже беднейший не может противостоять искушению и предпочитает красивую одежду сытной еде, ибо здесь оценку человеку принято давать по одежде. Ах эти материи, эти кружева, это белье, эти новинки моды для женщин и для мужчин! В магазинах и магазинчиках Гаваны можно увидеть великое множество и разнообразие предметов роскоши, какие только существуют На свете. Они тоже для кубинцев? Позволю себе усомниться в этом. Разве что только для очень немногих из них, а всего вернее — для стекающихся отовсюду туристов, богатых бездельников и бонвиванов. Недаром видный бразильский ученый, возглавляющий в настоящее время Комиссию ООН по продовольствию и сельскому хозяйству, доктор Жозуэ де Кастро писал в своей потрясающей книге «География голода»: «…На Кубе среднее ежедневное потребление рабочей семьи составляет лишь столько калорий, сколько в нормальных условиях требуется для одного человека…» Конечно, автор не имел в виду такие повышенно оплачиваемые профессиональные категории, как портовые рабочие, которые прекрасно организованы и всегда активно защищают свои требования, квалифицированные водители тракторов и машинисты кранов и экскаваторов и некоторые другие группы трудящихся, пользующихся относительным благополучием. Но разве они типичны для Кубы?

Гавана, какой я ее видел, представлялась мне пышно распустившимся цветком на поле, далеком от изобилия, как бы ни была благодатна сама по себе его почва. Может быть, дело в том, что гаванцы умело используют конъюнктуру, основанную на популярности их города. Во всяком случае здесь нечасто встречаешь откровенную нищету, заметную во многих других городах этих широт, — оборванных детей, жалких нищих, истощенные фигуры голодающих. Напротив, куда ни посмотришь — всюду подчеркнутая изысканность, усугубленная врожденным хорошим вкусом.

При этом нигде не видишь, чтобы люди особенно надрывались на работе. Исключение составляют лишь продавцы газет: им приходится рысью носиться по улицам, чтобы заработать свои несколько сентаво. Даже мелочные торговцы и владельцы лавок не слишком утруждают себя при продаже своих товаров. Они и не думают завлекать покупателя любезностями или удерживать его с особым рвением, когда он уходит, ничего не купив. Гордость и своенравие сочетаются здесь с уверенностью в том, что даже на малом можно заработать достаточно.

— Чем живут все эти люди? — спросил я своего знакомого, который в черные для Германии времена покинул родину и обосновался на Кубе. Я отыскал его в пригородном районе Ведадо, где он жил в рационально устроенном пансионе для холостяков. Мой земляк охотно давал разъяснения по всем сторонам жизни города. Его ответ был проникнут скептицизмом, опирающимся, впрочем, на многолетний опыт:

— Политикой и воровством как в большом, так и в малом.

У него в запасе было немало примеров из любой сферы — от высших правительственных кругов до самых низших слоев мелкой буржуазии.

— Во многих шикарных магазинах, — рассказывал он, — за целый день можно увидеть каких-нибудь полдюжины покупателей. Однако при существующих здесь непомерных разрывах в уровне заработка можно ухитриться даже при небольшом сбыте обеспечить владельцу магазина роскошную жизнь. Недаром в этом городе неисчислимое множество шикарных автомобилей.

Да, достаточно оглянуться вокруг, чтобы в этом убедиться.

— Торговые фирмы прогорают, — продолжает он, — и возникают вновь с удвоенным капиталом. Вон перед вами образец, — указывает он на сияющую витрину. — Два года назад это была захудалая мелочная лавочка. Возможны такие превращения праведным путем?.. Или посмотрите на тот вон разукрашенный языческий храм — ведь домом его не назовешь. Он принадлежит крупнейшему на острове фабриканту рома. Разумеется, сей фабрикант теснейшим образом связан с правительством, которому нужно дешевое и скверное пойло, чтобы затуманивать мозги. А ему правительство нужно для расширения предприятия.

Затем мой знакомый ведет меня в холл «Севильи Билтмор», одного из самых дорогих отелей города. Сам я и не решился бы сюда войти: от одной роскошной ливреи швейцара можно оробеть! Здесь все как в сказке. Что за волшебный мир цветов и тропических растений, фонтанов и аквариумов, ковров, кресел и торшеров, гардин и занавесей! А для определенной категории снобов, которых ежедневно пачками доставляют морские паромы из Ки-Уэста и Майами, это все — привычная обстановка!

Мы благоразумно отказываемся от мысли позавтракать в этом доме, сложенном из миллионов. Мы заходим поесть в один из чистеньких китайских ресторанов, каких здесь множество, где кормят дешево и очень вкусно. Позже, бродя по улицам, мы не раз прибегаем к услугам высокогигиеничных автоматов, продающих остуженную на льду фруктовую воду, потом, устроившись под охлаждающим пропеллером, утоляем вновь разыгравшийся аппетит весьма популярными здесь «perros calientes», или «горячими собаками», — это две поджаренные сосиски с кислой капустой, заложенные в большую шафранно-желтую булочку. Разумеется, мы не раз ходили в людные кафетерии, чтобы выпить черного, как деготь, очень сладкого кубинского кофе, который отхлебывают маленькими глотками из крошечных цилиндрических чашек.

Можно залюбоваться чудесными внутренними двориками, такими, как у мунисипио, здания городской ратуши, или Гавана-клуба напротив собора Колумба. Они обрамлены великолепными староиспанскими арками и выложены мраморными плитами. Перила массивных лестниц украшены богатой резьбой, потолки держатся на балках из драгоценного полированного дерева, ворота и фонари — шедевры художественной ковки. На Малеконе тоже есть немало старинных аристократических домов, которые могут поспорить с этими красивейшими зданиями города. Однако большинство этих домов безнадежно обветшало. Я спрашиваю моего спутника о причинах.

— Нынешние владельцы находят их недостаточно современными, — отвечает он. — Здесь каждый хочет прославиться своим собственным шиком, а не блеском умерших предков.

Зато неожиданной простотой отличается большой собор. Высоко помещенные окна из зеленого стекла создают внутри своеобразное настроение. А особое окно над алтарем из тонко отшлифованного красноватого мрамора проливает мягкий, фантастический свет.

Один из вечеров я провел на маленькой площади перед Мунисипио. В городе есть немало подобных зеленых скверов. Вместе с примыкающими улицами они служат жителям района местом вечернего отдыха и свиданий. Если не считать убийственного шума непрерывно громыхающих мимо автобусов, я чувствовал себя здесь, в окружении экзотических растений и людей, вполне приятно. С любопытством наблюдал я за группой молодых парней, расположившихся поблизости, и мысленно проводил сравнение с серой, ничем не примечательной жизнью улиц моего родного Гамбурга. Если бы у нас, скажем, на Юнгфернштиге праздношатающиеся — допустим, что там нашлись бы полноценные представители этой категории, — устроились бы без всякого стеснения не только на скамьях, но и на их спинках или просто сидели бы на корточках на земле, оживленно жестикулировали, бойко болтали, разучивали песни, показывали танцевальные па, играли на гитаре, наверняка сбежалась бы небольшая толпа. Здесь же на такое никто не обращает внимания — это в порядке вещей.

В другом конце сквера судачат женщины. Каждую минуту кто-нибудь из них бежит к детям, играющим в мяч, чтобы спасти своего ребенка от верной смерти под колесами автомобиля. Тут же прогуливаются любвеобильные отцы с малышами на руках. Чернокожие женщины прохаживаются по аллее, кормя грудью младенцев, у которых какой-то очаровательно робкий и в то же время взрослый вид. Девушки с гордой осанкой в нежнейших нейлоновых блузках и на высоких каблуках чинно шествуют своим путем, и никакие юнцы не досаждают им приставаниями. Затем снова идут няньки метиски, какие-то господа в легких, поддающихся стирке костюмах, старые негры о непременной тростью, дамы всех возрастов очень достойного вида с неприступным, прямо-таки отпугивающим выражением лица, и вызывающе раскрашенные уличные девки, у которых гордая независимость взгляда латиноамериканцев перешла в наглую холодность.

А бывает, я сижу в одном из многочисленных открытых баров и восхищаюсь актерскими талантами посетителей. Кого не очаруют эти неподражаемые жесты, этот подлинный комизм, эти темпераментные вспышки, которые тут же гаснут, эта речь, звенящая, как быстрый ручей, эти выразительные движения рук, от локтей до пальцев, эта беспечность по отношению к приличиям, когда одну и ту же спичку или зубочистку можно и пожевать, и поковырять ею в ушах, если не в других отверстиях на лице, и почесать ею любое место на теле! А чего стоит эта светская уверенность поведения, подкрепленная начищенными до зеркального блеска ботинками и модным галстуком — двумя важнейшими признаками общественного положения человека и мерителями его ценности! Кто ими не обладает, для того остаются закрытыми многие двери, и ради галстука, способного творить чудеса, люди отвергают даже рубашку с открытым воротом, которая здесь была бы гораздо больше к месту. Когда гринго, приезжий североамериканец, по привычке к менее регламентированному образу жизни пренебрегает этими условностями, он пожинает лишь всеобщее неуважение и позорный ярлык бескультурья. А посему магазины и ларьки во всем городе ничем не обеспечены в таком количестве и в таком выборе, как галстуками.

Пройтись по какому-нибудь из огромных универмагов, вроде того, что расположен на Калье-Сан-Рафаэль, значит не только получить эстетическое наслаждение, но и освежиться: эти дворцы, хотя и не имеют окон, зато снабжены современными установками кондиционирования воздуха и освещены искусственным дневным светом, что особенно приятно после изнуряющей жары на узких пыльных улицах. В больших кинотеатрах вы получаете то же удовольствие, впрочем, довольно часто испорченное тем, что здесь вы, как и в Западной Германии, вынуждены смотреть жуткую белиберду или опаснейший бред бессовестных поставщиков халтуры. «Где, собственно, в подвластной Батисте Кубе создается что-нибудь типично латиноамериканское?» — спрашиваю я себя снова и снова. Только что выстроенное огромное кубистское здание из стекла и бетона в начале Малекона, в котором разместилось морское министерство Батисты, свидетельствовало о том, что влияние и господствующее положение США на Кубе простираются и на военную область.

Президенту Кубы Батисте, фашистскому диктатору испанского образца, следовало бы побольше интересоваться положением в своей собственной стране, вместо того чтобы впрягаться в колесницу чужих военных авантюр. Правда, он вел широковещательную кампанию по ликвидации безработицы. Против таких мероприятий нечего было бы возразить, поскольку затеянные стройки в какой-то мере отвечали общественным нуждам, как, например, канализационные работы в старом городе или величественное здание Дома изящных искусств вблизи президентского дворца. Даже с сооружением новых небоскребов-отелей можно было бы смириться, хотя и имеющиеся часто пустовали, — ведь гостиницы все же лучше, чем казармы.

Но как обстояло дело на периферии, в районах плантаций сахарного тростника и крестьянского земледелия, как жилось многочисленному безземельному сельскому населению? Одни платили непомерно высокие арендные сборы, другие получали мизерную поденную плату за труд на чужих полях, но и те и другие влачили полуголодное существование. Как обстояло дело с санитарными условиями, медицинским обслуживанием, школьным образованием, с ценами на предметы первой необходимости для широких масс населения? В каком состоянии были пути сообщения вне зоны плантаций? Что предпринималось для сохранения и развития национальной культуры? Имелись ли какие-нибудь учреждения для народного просвещения, кроме сельских кинотеатров с их сомнительного достоинства репертуаром? Думал ли кто-нибудь вообще о том, чтобы внести в жизнь народа какой-то более высокий смысл, чем погоня за куском хлеба? А каковы были порядки в собственном доме — стали ли кубинцы при Батисте хозяевами в своей стране, или здесь, как и раньше, распоряжались иностранные богатеи и политические авантюристы? Каковы были отношения с другими странами, которые принято было оценивать лишь с той точки зрения, сколько они могли бы купить кубинского сахара? Имелась ли готовность относиться ко всем народам мира с одинаковым уважением и поддерживать с ними дружественные связи, или же и тут все решал крупнейший покупатель сахара по ту сторону Флоридского пролива?

Об этом Фульхенсио Батиста не говорил в своих программах, которые он время от времени составлял, заботясь о сохранении своей власти и престижа. Он кормил массы своими планами обеспечения занятости, хорошо зная, что люди больше всего озабочены проблемой работы, то есть пропитания. Он, разумеется, умалчивал о том, что подобные крупные стройки в такой стране, как Куба, в конечном счете финансируются за счет народа, а диктаторы с их подручными при этом набивают карманы.

Власти пытались создать впечатление, будто население поддерживало Батисту, ибо наряду с надписью «Viva Cuba!» на стене портового склада повсюду пестрели плакаты с призывом «Lucliemos рог Batista!» — «Будем бороться за Батисту!» — неизменное украшение всех домовых фасадов. Однако не подлежало сомнению, что эту пропаганду господин Батиста и его приближенные организовали сами — разумеется, на народные денежки!

А рядом, почти со столь же многочисленных плакатов, улыбалось добродушно-лукавое лицо великого кубинского национального героя и вождя освободительного движения Хосе Марти, столетие со дня рождения которого должно было праздноваться в этом году. Кульминационным пунктом празднеств должно было стать открытие монументального памятника. Средства, потребные для сооружения этого памятника, достигали баснословной величины. Рассказывали, что их предполагалось собрать путем принудительного вычета из окладов служащих, а уж при этом и в пользу организаторов строительства должна была остаться кругленькая сумма.

С тех пор все переменилось: национально-освободительное движение под мужественным руководством Фиделя Кастро одержало победу. Куба решительно сказала «нет» империализму США, не считаясь с риском потерять крупнейшего покупателя сахара. Анастас Микоян, представитель Советского Союза, — раньше об этой державе в кубинской печати почти не упоминали — нанес визит новому правительству, и уже объявлено о предстоящем визите советского премьер-министра Никиты Хрущева. Взаимная дружба между кубинским и советским народами получила свое ясное выражение на словах и на деле. Посетившие Кубу экономические делегации социалистических государств провели там переговоры, которые увенчались заключением обширных, немыслимых прежде торговых соглашений, причем в каждом из них соответствующее внимание было уделено кубинским сахарным излишкам. Весной 1960 года было объявлено о крупном торговом соглашении между Кубой и Польской Народной Республикой, предусматривавшем широкий товарообмен вплоть до самолетов, торговых судов и оборудования целых заводов. В прошлом снабжением Кубы подобными товарами монопольно ведали западные страны, и первую очередь США. Теперь всем стало ясно, что отныне кубинский народ, несмотря на опасное соседство, решительно вступил на путь к новому будущему.

ВЕРАКРУС — ВОРОТА МЕКСИКИ В МИР

Над портовым городом Веракрус, куда я прибыл после долгого перерыва, нависла гнетущая влажная духота. Никакие ухищрения человека, никакая техника не смогли ее изменить. С незапамятных времен царит она над этим тропическим побережьем, сообщая его земле замечательное плодородие. В «хороших» домах от нее спасаются при помощи старомодного вентилятора под потолком, а в «лучших» домах — каких немного — при помощи кондиционных установок.

За время моего отсутствия здесь выросли огромные ультрасовременные отели, вроде похожего на раздвоенный пень «Эмпорио» на малом Малеконе близ порта. Некоторые из этих отелей еще только достраивались, как, например, целый комплекс зданий «Лотериа Насьональ» на центральной площади. Здесь, как и в Гаване, к услугам интернационального «высшего общества» имеются всякая роскошь и неограниченные возможности траты денег. Однако даже в новейших зданиях едва ли найдешь хоть один дверной замок, осветительное приспособление или умывальник, не говоря уже о прочих санитарных устройствах, которые бы всегда безотказно действовали. Нередко штукатурка валится со стен комнат, прежде чем их успеют заселить.

Если идти по набережной, следуя живописному изгибу залива, в сторону венцом расположенных дюн, можно познакомиться еще с одним новым городским элементом, возникшим на базе туристского промысла. Это дачи, предназначенные главным образом для индивидуальных съемщиков, и всевозможные места отдыха, тянущиеся непрерывной чередой. Хотя этот крупнейший портовый город Мексики по-прежнему пользуется славой «разбойничьего гнезда», издавна утвердившейся за ним ввиду грабительских цен на любые услуги приезжим, тем не менее он привлекает все больше гостей как из-за границы, так и из своей страны, ибо является воротами Мексики в мир и крупнейшим морским курортом на побережье Мексиканского залива. Далеко вдоль берега вплоть до «Вилья де Мар» и «Мокамбо» — шикарных загородных отелей — тянется цепочка пансионов и гостиниц, где можно провести уикэнд, которые предназначены не столько для иностранных туристов, сколько для жителей мексиканской столицы, стремящихся сюда при первой возможности, Ибо с тех пор, как новая карретера (автострада) сократила расстояние между Мехико и его портом до пяти-семи часов езды автомобилем (по железной дороге все еще приходится тратить примерно вдвое больше времени), Веракрус стал пользоваться у столичного населения большей популярностью, чем великолепный, но слишком дорогой курорт Акапулько на противоположном, тихоокеанском, побережье.

Меня сильно заинтересовало быстрое превращение Веракруса, который до второй мировой войны представлял собой средней руки порт, в большой город. Могло ли это произойти лишь за счет возросшего оборота судов и притока туристов? Нет, тут должны быть еще и другие причины. Загадка скоро разрешилась, ее раскрыл мне мой многоопытный хозяин гостиницы.

— Не забывайте, — сказал он, — что оба последних президента Соединенных Штатов Мексики происходят из нашего штата. Можно ли упрекнуть их в том, что за время своего правления они немножко побаловали родной штат вниманием и финансовой поддержкой?

Действительно, упрекать было не за что, ибо помощь оказалась не напрасной. Штат Веракрус обладает благоприятным климатом, широкими прибрежными низменностями, которые так и просятся под плуг, удобным географическим положением и богат полезными ископаемыми! здесь добывается главная доля мексиканской нефти. Штат и его столица принадлежат к числу наиболее перспективных районов Мексики — огромной страны с чрезвычайно неравномерным размещением природных ресурсов. Что здесь нетрудно найти работу, заметно было при первом же знакомстве с городом, где по сравнению с прошлым число чистильщиков убавилось вдвое. Многие из них, так же как и посыльные — их становится все меньше, и их услуги ценятся все дороже, — нашли лучшее применение своим способностям, а у сохранивших верность своей профессии не было недостатка в клиентах, тем более что население города продолжает неуклонно расти. Наряду с типичными мексиканцами на каждом шагу встречались пришлые люди, а именно индейцы, стекающиеся сюда из южных штатов Мексики.

Наш груз для Мексики был невелик. Для защиты молодой растущей национальной промышленности здесь давно уже ввели ограничения на ввоз некоторых товаров. Кроме того, западногерманские экспортеры, по-видимому, несколько неповоротливы и упускают многие возможности. Они хотят продавать те товары, которые зарекомендовали себя внутри страны и на других рынках и которые соответствуют их понятиям и вкусам. В Мексике следовало бы, по моему мнению, действовать более гибко, с учетом местных условий и с более широким размахом. Например, западногерманские фирмы уже в течение нескольких лет пытаются экспортировать в Мексику солидные высококачественные велосипеды. Однако их в стране почти не увидишь. Зато в самой отдаленной деревне встретишь велосипеды иного происхождения, которые по качеству явно уступают западногерманским, но у них затейливо разукрашенный руль, пестрые ленты со всех сторон и нарядная бахрома на седле. Не надо забывать, что при всей своей непопулярности североамериканцы в Мексике все еще ухитряются снимать сливки. Позже мне пришлось быть свидетелем, как все радовались падению престижа гринго в связи с сенсационным запуском советского спутника Земли и как огромные заголовки «Спутник вызывает падение курсов на нью-йоркских биржах» повсеместно смаковались с нескрываемым злорадством.

Мексиканцы с большим интересом относятся к каждому новому товару, но не любят, когда им что-нибудь навязывают. Когда предприимчивые фабриканты после соответствующей рекламной кампании попытались продавать местное пиво «пульке» в бутылках, что обещало им хорошие прибыли, они потерпели неожиданное фиаско, ибо, по убеждению мексиканцев, «пульке» с бутылкой несовместимо, ему место в кувшине, в кружке, в тыквенном сосуде. Однако когда по-поставщики кока-колы, приняв в расчет мексиканскую большую семью и большое потребление напитка, «переключились» и наряду с обычной маленькой бутылкой пустили в продажу бутылки емкостью в целый литр, тут они попали в самую точку, тем более что за «семейную бутылку» была назначена значительно более выгодная для покупателя цена.

Разумеется, эта крупнейшая в капиталистическом мире фирма прохладительных напитков давно имеет в странах-потребителях свои разливочные заводы в десятках городов, равно как и обширнейшую транспортную систему и торговую сеть. То, что разрешают себе компании «Кока-кола» и почти столь же популярная «Пепси-кола» в области рекламы, переходит всякие границы. Практически нельзя сделать ни одного уличного снимка, чтобы эти слова не попали в кадр. Во многих латиноамериканских государствах даже полицейские — регулировщики уличного движения — укрываются от тропического солнца и тропического дождя под огромными зонтами фирмы «Кока-кола», какие в более нарядном оформлении предоставляются также купальщикам на пляжах. Расходы на световую рекламу поглощают миллионы. А незадолго до моего приезда в Центральную Америку «Пепси-кола» придумала нечто из ряда вон выходящее. В каждом более или менее крупном населенном пункте под аркадами центральной площади всегда теснятся ларьки бродячих торговцев. Вдруг все они оказались размалеваны в сине-красные фирменные цвета «Пепси-колы» и украшены соответствующими надписями. Таким же образом были раскрашены угловые дома на крупных перекрестках, резко выделявшиеся на фоне соседних обшарпанных зданий. Призывы пить кока- или пепси-кола должны неотвязно преследовать прохожего, а если он на миг потерял их из виду, радиоточки общественного и частного пользования и рупоры непрерывно курсирующих по улицам рекламных автомашин позаботятся о том, чтобы вдолбить ему в голову «основы современной культуры». Ясное дело, производство и потребление превосходных натуральных фруктовых соков, таких, как agua de pifla (ананасный), de limon (лимонный), de Jamaica (малиновый), fresa (земляничный), guanabana (сок гванабаны), tamarinde (тамариндовый), guayaba (сок гуаявы), papaya (сок папайи) и прочие, все больше отходят на задний план. Во многих селениях они вообще уже исчезли из обихода. Да и где уж мелким предпринимателям, занимающимся их изготовлением и продажей, конкурировать с гигантскими концернами!

Однако вскоре после приезда я стал с удовлетворением замечать и другие броские надписи. Например, на старомодных открытых трамваях в Веракрусе были укреплены рекламные щиты о таким горделивым отзывом: «Благороден, как твой индейский предок, и такой же загорелый на солнце кофе такой-то фирмы». Хотя и это было не больше чем выдумкой бойкого рекламного специалиста, все же радовало обращение к национальному сознанию. В дальнейшем мне здесь неоднократно приходилось сталкиваться с проявлениями национального духа, ибо Мексика среди латиноамериканских стран принадлежит к числу ведущих по уровню национального самосознания. И это не удивительно: ведь Мексика среди них единственный непосредственный сосед США, и ей непрерывно приходится испытывать на себе их империализм в любой области — экономической, политической, общественной и культурной.

Нам следует правильно понять определение «национальный» и то, что теперь часто называют «национализмом». В европейской истории национализм долгое время имел привкус шовинизма — гипертрофированного патриотизма, переходящего в ненависть к другим народам и в военный ажиотаж. Для народов с темным цветом кожи это понятие имеет совсем другой смысл. Вмешательство, прямое или косвенное, посторонних сил выбило их из привычной жизненной колеи и во многих случаях продолжает делать это и теперь. Им пришлось подчиниться чуждому укладу и чужим требованиям всевозможного рода. Для них «национализм» означает восстановление своей самостоятельности, собственного достоинства. По меткому выражению доктора Зайрин Заина, видного идеолога молодой индонезийской нации, поднявшей знамя независимости в Юго-Восточной Азии, это значит «вернуть себе свою самобытность, отбросить пассивность, столетиями навязывавшуюся колониализмом, принять активное и полноправное участие в политической, экономической и культурной жизни всего мира».

Возрождению самобытности в Центральной Америке, пожалуй, даже правильнее сказать во всей Латинской Америке, положил начало народный поэт маленькой Страны Никарагуа Рубен Дарио, который в 1890 году на удивление Европе впервые выступил о произведениями, имевшими чисто «национальные» истоки. За ним последовали многие другие деятели Латинской Америки — поэты и писатели, живописцы и графики, композиторы и создатели фильмов. Все их поиски утраченной самобытности неизбежно обращаются к культурному наследию индейцев. Как бы ни презирали индейца, как бы ни отгораживались от него в повседневной жизни представители латиноамериканской буржуазии, в первую очередь крупной буржуазии, тем не менее даже они говорят о нем как о «старшем сыне» Южной или Центральной Америки. Вначале дело шло вовсе не о том, чтобы вернуть к жизни высокие культурные ценности индейской древности, и не о том, чтобы помочь забитому современному индейцу добиться социальной справедливости. Нет, вначале это был всего лишь сознательный и демонстративный разрыв с Европой и англосаксонским миром. Лишь постепенно эта тенденция национального возрождения, поначалу подчиненная одной узкой цели, наполнилась содержанием, которое соответствовало ее форме, и установила историческую преемственность от индейских предков.

С точки зрения утилитарной, как средство духовного подъема и активизации масс, достаточно действенным был и первоначальный этап. Народные массы, связанные с индейцами по крови куда сильнее, чем господствующие классы, осознали свою ведущую роль в деле будущего развития страны.

Национальным духом проникнуты монументальные скульптуры и памятники во всех городах Мексики. Все скульптуры, фрески или мозаика, которыми, украшают новые здания, являются индейскими по тематике, стилю и краскам. Можно любоваться ими и в Веракрусе, где они, красуются на школах, общественных зданиях и даже магазинах. Однако мне показалась не особенно уместной в смысле почтения к прошлому такая, например, вольность, когда великий ацтекский предок Монтесума используется как персонаж для плаката, рекламирующего одну из популярных марок пива.

Не следует упускать из виду, что наряду со стремлением к подлинно национальному образу мысли и творчества могут разрастаться также и опасные формы подражания европейским образцам. Именно в Мексике, некогда называвшейся Новой Испанией, всегда был относительно высок удельный вес чисто испанского и креольского населения[6], и поэтому, несмотря на последующее отстранение Испании как политической и экономической силы, Мексика сохраняет тесный контакт с былой «метрополией». Так, захват власти генералом Франко не остался без последствий и для Мексики, хотя правительство, как и народ, официально поддерживало испанских республиканцев против Франко и многим из них предоставило убежище. Фашизм нашел здесь своих подражателей; Игнасио Гонсалес Голас собрал его приверженцев в «Национальный союз синаркистов». С его членами мне приходилось в дальнейшем время от времени встречаться. Особенно заметна была их неблаговидная возня среди студентов столицы, они не стеснялись даже рисовать масляной краской огромные знаки свастики на спинах своих кожаных курток.

Позднее, во время первой советской экономической и культурной выставки в Мехико и приуроченного к ней визита Микояна, они пытались фашистскими сборищами и антисоветскими выступлениями смутить своих земляков, которые были рады новым, вернее, возобновленным после длительного перерыва контактам с Советским Союзом. Однако это им не удалось: движение синаркистов не стало пока сколько-нибудь значительным политическим фактором, несмотря на усиленное снабжение идеологическим оружием из франкистской Испании и на все заботы о его кассе со стороны северного соседа, столь заинтересованного в любом виде антикоммунизма. И все же порой мне, к сожалению, не удавалось отделаться от впечатления, что как в Мексике, так и в центральноамериканских государствах есть люди, которые, обладай они политической и военной мощью Франко или Гитлера, во всем пошли бы по их следам.

Впрочем, эти впечатления я собрал лишь в ходе моих более поздних странствий. Теперь же я только что прибыл в Веракрус и занимаюсь обзором истории этого города. Мне удалось установить, что впервые географическое положение Веракруса правильно определил наш знаменитый соотечественник Александр фон Гумбольдт. До него все карты указывали пункт с координатами, которые соответствовали точкам, расположенным не на берегу, а либо где-то в заливе, либо где-то на плоскогорье. В начале марта 1804 года Гумбольдт закончил здесь свое многолетнее путешествие по Южной Америке и Мексике. Обладая высокой научной добросовестностью и неукротимой энергией, он даже в последние дни своего пребывания на континенте вел измерения и записи. В своем замечательном сочинении «О политическом положении в королевстве Новая Испания» он впервые дал образцовый экономико-географический анализ значения порта Веракрус для того времени, то есть в последний период колониального господства Испании.

С первых дней колониальной эпохи, когда испанцы сошли здесь на берег и заложили свои первые укрепления, Веракрус стал первым портом Новой Испании и даже всей Центральной Америки. Ибо, кроме него, лишь в Дарьенском заливе, у Панамского перешейка, имелись другие значительные гавани и перевалочные базы для завоеванных областей северо-запада Южной Америки, в частности для вывоза богатств Перу, — Картахена и Пуэрто-Бельо. Туда из Испании ежегодно отплывали флотилии галионов, так же как и на Веракрус направлялись не менее важные «флоты» — тяжело нагруженные караваны военных кораблей и торговых судов. При помощи этих экспедиций Испания на столетия утвердила свою торговую монополию. Насколько ревниво она ее оберегала, лучше всего видно из одного старинного описания, начало которого я хочу здесь полностью процитировать[7]:

«В испанском государственном совете всегда было высшим принципом любыми средствами удерживать в своих руках вест-индскую торговлю — не только для испанской нации, но и для испанской короны. В соответствии с этим принципом, со всей строгостью ведется наблюдение за тем, чтобы в американские владения Испании не проникали чужеземцы. Правда, имеется несколько случаев, когда некоторые чужестранцы приезжали в испанские владения и даже поселялись там; однако такие примеры очень редки. Действительно, в последние годы испанцы оказались вынужденными в какой-то мере отступить от своего принципа, особенно во время длительной борьбы за престол, когда им не оставалось ничего другого, как прибегнуть к помощи французского флота. Однако, как только морские державы признали Филиппа V королем Испании, испанцы сразу же вернулись к своим старым правилам и послали в Вест-Индию приказы, чтобы французы, которые там поселились, возвратились в Европу и в дальнейшем прекратили всякую торговлю с Вест-Индией, что в конечном счете и исполняется неукоснительно в южных морях…»

После этого недвусмысленного разъяснения об источниках накопления испанских богатств, то есть богатств испанского двора и крупного купечества, хронист переходит к интересным подробностям. Он точно описывает состав флота, грузоподъемность судов, виды товаров и порядок оформления грузов, статьи расходов и размер прибылей. Кроме того, он приводит интересные сведения о том, как наряду с законной торговлей уже тогда извлекались нелегальные прибыли. Взяточничество, обман и изощренные уловки всякого рода мастерски применялись во всех звеньях испанской администрации от высокопоставленных государственных чиновников до ничтожнейших заведующих складами. Этот привесок не поддающихся контролю побочных доходов едва ли уступал официальным прибылям.

Через Веракрус, важнейший порт Новой Испании, а ныне Мексики, шла в тот период значительная часть монополизированной высокоприбыльной торговли. Здесь же совершалось и множество мошеннических махинаций. Как видно, такие вещи не проходят бесследно. Ибо, хотя с конца колониального периода и испанской торговой монополии прошло уже почти полтора столетия, коррупция и вымогательство здесь вовсе не прекратились. В последнее время правительство борется с этим по всей стране и в первую очередь стремится навести порядок в бытовом обслуживании населения. Однако в Веракрусе такие меры осуществить еще труднее, чем во внутренних частях страны, ибо именно здесь повседневный приток иностранцев дает слишком много соблазнов легкого обогащения.

Короче говоря, прежде чем я смог покинуть этот пестрый и оживленный город, пришлось и мне, стиснув зубы, раздавать направо и налево беззастенчиво требуемые «mordidas» — дословно «куски», как здесь называют взятки, чтобы обойти всевозможные надуманные препятствия. Соблюсти напутствие дона Рональдо, который советовал мне во время пребывания в Центральной Америке не скупиться на приветливые улыбки, было вовсе нелегко.

МЕКСИКА В ЭПОХУ «ГРЮНДЕРСТВА»

Вскоре я снова ехал через пульке-ландшафт, как назвал один путешественник эти необозримые пространства плантаций агавы, из которой приготовляется национальный напиток мексиканцев, характерный для Центральной Месеты о ее высотами между 1500 и 2500 метров. Плодородная прибрежная низменность с ее из года в год расширяющимися плантациями сахарного тростника, бананов, хлебного и мангового дерева и апельсинов осталась позади. Были преодолены уже и крутые склоны окраинных хребтов, приветливо зеленеющие под постоянными дождями, которые изливает натыкающийся на эту преграду пассат. Вдали, за широкими просторами плоскогорья, возвышаясь над окутавшей землю дымкой, уже проглядывал в редкие минуты прояснения Ситлатепетль — «Восходящая утренняя звезда», или пик Орисаба, высочайший вулкан Мексики (5700 метров), увенчанный снежной шапкой. Покидая в свое время Мексику, я тоже видел его, и, таким образом, сбылась местная примета, которая гласит, что увидевший перед отъездом «Царя гор» снова приедет в страну.

Однако вид самого плоскогорья был удручающим. После длительной зимней засухи земля казалась однообразной пустыней. Вихрящиеся пылевые столбы, растрескавшаяся от сухости почва, безводные русла рек, высохшие пастбища, на которых растут кактусы с торчащими колючками, мимозы с голыми ветвями, причудливо разросшиеся суккулентные растения, серые запыленные хижины, бурые выжженные склоны гор… И все же этот ландшафт, при всем своем безжизненном однообразии, был величественным и потрясающим. Какой энергией, какой любовью к родине, каким отчаянным упорством должны обладать люди, чтобы обжить эту землю и заставить ее что-то производить! Всяческого уважения достоин народ, осиливший такую задачу!

Уже здесь, едва осталась позади низкая прибрежная равнина, мне пришлось столкнуться с одной из самых тяжелых болезней страны — обезлесением и связанной с ним эрозией, то есть смывом почвы. Теперь уже до конца путешествия мне придется повсюду наблюдать это грустное явление. «Где же лесопосадки, где внимание к этой жизненно важной для всей Центральной Америки проблеме?» — спрашивал я себя с тревогой и разочарованием. Специалисты лесного хозяйства из разных стран, приглашенные в Мексику вскоре после окончания войны, указали на срочную необходимость лесоразведения. Да еще и до них один из самых передовых людей Мексики — Карлос Кеведо, всю свою жизнь борясь против неумело хозяйничающих земледельцев и скотоводов, против сопротивления жадных концессионеров-лесопромышленников, отстаивал идею защиты лесов как первостепенную жизненную необходимость. Правда, правительство наконец включило проблему лесоводства в свою программу и учредило лесное ведомство. Оно заявило также о своем намерении бороться за оздоровление смертельно больной земли путем создания во многих местах новых сельскохозяйственных школ, опытных станций, образцовых плантаций, путем перераспределения земельных угодий в соответствии с новыми, далеко идущими аграрными законами и путем предоставления долгосрочных кредитов. Однако на каждые пятьдесят гектаров леса, выжженного земледельцами или хищнически вырубленного, появилось всего каких-нибудь десять, а то и пять гектаров новых лесопосадок. А сотни тысяч гектаров голой пустыни, образовавшейся еще в давние времена, в результате недальновидности многих предшествовавших поколений, по большей части вообще не включены в планы лесоразведения. Да было бы и безнадежно планировать какие-либо насаждения там, где остались зачастую лишь голые скалы без всякого почвенного покрова. Лишь позже, в 1958 году, по решительному настоянию Мексиканского географо-статистического общества был издан запрет на всякие пожоги или вырубку последних жалких остатков леса в самых обезлесенных штатах республики — Идальго, Герреро, Мехико и Оахака.

Итак, я ехал теперь, исполненный нетерпения, в столицу страны. За приветливой, оживленной Пуэблой над полями пшеницы и кукурузы, люцерны и картофеля, грядками овощей и цветниками высились, широко раскинув свои подножия, пятикилометровые шатры Попокатепетля — «Дымящей горы» и Истаксиуатля — «Белой женщины», с их вечными фирновыми полями и ослепительно белеющими пятнами свежего снега. Справа поднимался менее высокий, но зато украшенный самой сверкающей белоснежной шапкой стройный конус горы Малинцин. Дорога, извиваясь среди живописных дубовых, кипарисовых, пихтовых и сосновых лесов, круто взбиралась вверх, чтобы затем головокружительными зигзагами снова устремиться вниз. И вот уже внизу распростерся Анауак — Страна воды древних ацтеков. Однако и здесь на месте существовавшего некогда на окраине столицы озера Тескоко, которое пересохло вследствие человеческого неблагоразумия, лежал сплошной слой пыли.

Еще более впечатляющей была буро-фиолетовая дымка над самим городом. Она еще издалека указывала, где же на этой необозримой равнине межгорного бассейна следует искать гордость Мексики, ее «блестящую столицу» Мехико. Мне говорили, что этот город, перешагнув в 1930 году за миллион, теперь насчитывает уже четыре миллиона жителей. А проектировщики города объявили — скорее с удовлетворением, чем с опасением, — что он вместе со всей страной в течение десятилетия удвоит свое население.

Где же будут жить эти люди? Куда же еще расти этому городу, когда каждый квадратный метр пригодной для обработки земли в условиях продолжающейся убыли ее от эрозии ценится на вес золота? С головокружительной высоты сорок второго этажа небоскреба «Торре Латино-Америка», высочайшего здания города (оно принадлежит страховой компании, и на него можно подняться за не менее головокружительную цену в 6 песо), я разглядываю густой муравейник домов и людей внизу. Там теснота уже достигла предела. Отцы города во главе со своим всемирно-известным градоначальником-реформатором доном Эрнесто Пабло Уручурту и сами хорошо это понимают. Любые промышленные предприятия, согласно их мудрому распоряжению, могут отныне строиться только вне городской черты, дабы не привлекать новые людские массы в это скопище перенаселенных домов. Строить предлагают, например, за Такубаей, далеко на западе, где создается La ciudad satélite — спутник столицы. Или же по другую сторону, где сейчас по выходным дням менее притязательные горожане ищут отдыха среди развороченных могил, песчаных бугров, бензохранилищ, жалких хижин, высохшей травы и всевозможных отбросов.

Я подчеркиваю — менее притязательные, то есть кто насильственно оттеснен от пользования дарами жизни. Ибо привилегированная часть населения удирает в своих шикарных лимузинах подальше от адской жары Мехико на морские курорты обоих побережий, в прохладные пансионы у подножия снежных гор или в столь же фешенебельные и укромные усадьбы бывших крупных поместий. Сказочный отель «Руис Галиндо» в Вилья-Фортин-де-лас-Флорес на склоне Орисабы, с его всемирно-известным плавательным бассейном, в который ежедневно насыпают тысячи свежих цветков гардений, стал местом встречи политиков и денежной аристократии.

Мало где приходилось мне наблюдать, чтобы богатство и роскошь выставлялись напоказ с такой бесцеремонностью, как в Мексике, и особенно в ее столице, которая кишит миллионерами, и мало где миллионы наживаются с такой откровенной неразборчивостью в средствах, включая обман, несправедливость и прямой грабеж, как здесь. Заработать как можно легче и как можно быстрее — таков девиз здешних дельцов. Давно прошли времена, когда такие люди, как Альваро Обрегон, Эмилиано Сапата, Ласаро Карденас, зажигали в сердцах огонь борьбы за благородные идеалы, а своего Фиделя Кастро пока еще нет в этой стране.

В новом промышленном районе на окраине столицы, вероятно, вырастут новые жилые кварталы, если суждено осуществиться широко (пожалуй, слишком широко) провозглашенной программе жилищного строительства для рабочих. И тогда здесь возникнут те же самые проблемы, что и в самой столице» водоснабжение, канализация, уличное движение. Уручурту сумел довольно удачно решить проблему водоснабжения нынешнего четырехмиллионного города путем мобилизации новых водных источников, находящихся на значительном расстоянии, и сооружения крупных водопроводов, хотя при этом другие местности были лишены немалой части необходимой им воды. А как будет обстоять дело, когда численность населения достигнет восьми или десяти миллионов? Уручурту с успехом взялся и за решение другой проблемы — канализации. Более того, он по-новому наладил дело всей рыночной торговли и снабжения жителей доброкачественным продовольствием, хотя не смог помешать нескольким крупным концернам с их supermercados (большие магазины самообслуживания) окончательно прижать к стене мелкую торговлю. По его же инициативе были созданы парки, цветники, детские площадки, фонтаны и бассейны. Разумеется, предпринимал он и всевозможные попытки разгрузить центр города от уличного движения. Свои реформы он проводил без особых церемоний. Все, что мешало — а это были чаще всего мелкие земельные участки и жилища простых людей, — было в принудительном порядке убрано с пути, а если владельцы бывало сопротивлялись, то спор, быстроты ради, решался при помощи бульдозеров.

За несколько лет во вверенной ему столице под руководством его специалистов, при широком применении современных дорожных машин, было сооружено столько объездных путей, диагональных связок, скоростных магистралей и тоннелей, что эта реконструкция оставляет позади даже представление об «американских» масштабах. Но удалось ли действительно разгрузить городской центр, сделать движение более гибким, удовлетворить потребности в городском транспорте? Во время одного ливня мне пришлось наблюдать, как в течение почти двух часов переполненные трамваи, троллейбусы и такси — других средств передвижения здесь нет — не взяли ни одного пассажира из центра города. Автомашины, проносившиеся мимо, только обдавали грязью и водой терпеливые очереди до нитки вымокших людей. Если владелец машины не встанет пораньше, чтобы успеть минимум за полчаса до начала работы всеми правдами и неправдами завладеть местом для стоянки, то он затратит в несколько раз больше времени, чтобы найти, куда приткнуть свою машину. Такое же положение и в других крупных городах страны.

Что бы ни предпринималось, центр Мехико остается безнадежно перегруженным. Понадобилось немало времени, чтобы хотя бы в центральной части города отучить пассажиров требовать остановки автобуса где попало для посадки и высадки, что снижает скорость движения. Как автобус, так и трамвай обслуживаются одним человеком. Водителю приходится управляться не только со своими рычагами и тормозами, но также и с билетными автоматами и разменными кассами: он должен непрерывно пополнять их во время езды и в то же время вести машину в гуще сумасшедшего движения. На его долю достается воистину невообразимая нагрузка. Его европейский коллега ни за что не принял бы на себя столько обязанностей.

Несмотря на всеобщий рост цен, плата за проезд осталась, к счастью, невысокой. Даже в новых троллейбусах и модернизированных трамваях, заменивших наконец грохочущие музейные колымаги, можно проехать любое расстояние в пределах городской черты за 25 сентаво, что соответствует 8 немецким пфеннигам. То, что в трамвае пассажиру почти всегда приходится стоять, настолько же в порядке вещей, как и заклейка верхней половины окон, через которые он по крайней мере мог бы смотреть на улицу, плакатами «Кока-колы» не слишком остроумного содержания: «Тоте bien fria!» — «Пейте ее холодной». Если же вам удастся иногда, согнувшись, посмотреть в окно из-за спин, голов, мужских шляп внушительного размера, женских платков и младенцев, вы увидите либо новые небоскребы и особняки, один другого шикарнее, либо однообразно постные и непривлекательные рядовые улицы мексиканской столицы, и все это в одеянии рекламных щитов, которые хотя и могут вдолбить вам силой внушения названия некоторых фирм, но в общем-то нагоняют ужасную скуку. А на улицах, по мере приближения к центру, сущий ад уличного движения и толпы прохожих. Это может подействовать на вас двояко: либо вы обращаетесь в поспешное бегство и в награду сможете облегченно вздохнуть, либо попадаете в щупальца этого ненасытного осьминога, притягивающего к себе жертвы, словно магнит.

Не только близ столицы, но и в широком радиусе вокруг всех крупных промышленных центров и больших городов количество и качество дорог за последнее время резко возросли. Вот это уж чисто «по-американски». Повсюду к новым окраинам быстро растущих поселений ведут отличные, как минимум шестирядные асфальтовые магистрали, уже готовые или строящиеся. Однако все они вливаются затем в узкие улицы старого городского ядра, тогда как гораздо логичнее было бы обратное соотношение. Во втором по величине городе Мексики Гвадалахаре (штат Халиско), насчитывающем полмиллиона жителей, по крайней мере догадались организовать центральную автобусную станцию — учреждение, до сих пор в Центральной Америке неизвестное, — и таким образом выдворить из центра города колонны автобусов междугороднего сообщения. Пользоваться услугами этой станции — одно удовольствие. Там все прекрасно организовано. К ее пятидесяти посадочным платформам ежедневно подъезжают более семисот автобусов. В девятиэтажном служебном здании помимо помещений технического, коммерческого и административного назначения размещен также образцовый комбинат бытовых услуг для шоферов, которым руководит Габриель Васкес Арольо, самоотверженный поборник «подлинного прогресса». Это новшество заслуживает всяческого одобрения: ведь именно водители автобусов при здешних огромных расстояниях, трудных дорогах и нередко трудных пассажирах несут порой непосильную нагрузку.

Однако и для других категорий рабочих и служащих за последние годы социальное обслуживание значительно улучшилось, ибо в Мексике в этом отношении в. не будто принимают всерьез провозглашенную демократическую форму правления. Впервые за всю историю страны создана «Сегуро Сосиаль» — система социального страхования для больных, инвалидов и стариков. Со стороны предпринимателей раздается немало сетований на взваленные на них «тяготы», которых они прежде не знали. Впрочем, у них остается достаточно лазеек для того, чтобы придерживать взносы на социальное обеспечение своих рабочих и использовать их деньги для себя. Например, пункт закона, согласно которому рабочий получает право на социальное страхование лишь проработав на предприятии не менее 28 дней, может быть использован таким образом, что каждые 27 дней какая-то часть рабочих увольняется, а через два-три дня принимается заново.

Что касается «демократии» в других областях, то она выглядит еще безутешнее. Например, как только стал известен план строительства автобусной станции, цена на землю поблизости от него и квартирная плата немедленно возросли в несколько раз. Тут уж маленький человек вынужден отступить, ибо в этом случае его не защищает никакая демократия. Таково же положение с ценами на землю в районах нового жилищного строительства. Даже в средних по размеру городах она едва ли опускается ниже 8—10 долларов за квадратный метр, а это не каждый застройщик может себе позволить. Удивительно ли, что тут находится много возможностей для спекуляции и подкупа, этих отвратительнейших явлений человеческого общежития.

Естественно, что продолжительный экономический подъем какой-либо страны в первую очередь находит свое отражение в ее столице и портовых городах. Они служат как бы барометром изобилия и спроса, и уже в Веракрусе можно было заметить, что в обоих этих областях стрелка показывает «ясно». Эпоха грюндерства, подобная той, какую Германия переживала приблизительно на рубеже XIX и XX столетий, когда основывались крупнейшие промышленные фирмы, в Мексике сейчас в самом разгаре. Речь идет там главным образом о крупных предприятиях. Даже те районы, которые до сих пор считались «безжизненными», неожиданно приобретают значение. Совсем недавно было принято решение о промышленном освоении сказочно богатого полиметаллического месторождения Монтилья до лос Райос. Оно было недавно открыто на среднем западе штата Мичоакан в безлюдной части Сьерра-Мадро, приблизительно на полпути между Акапулько и Мансанильо. Свое название — блестящие горы — месторождение получило потому, что оно буквально блещет рудой. Чтобы освоить это «золотое дно», сюда будет привезена рабочая сила, здесь будут построены дороги, поселки, порт для вывоза руды с погрузочным оборудованием, а также канал к местам разработок. Едва ли можно сомневаться в успехе этого предприятия: в Мексике уже не одна рудная жила оправдала самые смелые ожидания, а решимость увеличить объем экспорта теперь больше, чем когда-либо раньше, — ведь идет соревнование с Аргентиной за первое место во всей Латинской Америке. Несколько лет назад французские концессионеры начали разработку значительного полиметаллического месторождения на северо-восточном склоне вулкана Колима, и теперь руда в большом количестве вывозится морем через Мансанильо.

На базе руд и хлопка круто пошли в гору два прежде совсем незначительных приморских поселения — Тополобампо и Гуаймас, расположенные на крайнем северо-западе, в штатах Синалоа и Сонора. Ныне они уже принадлежат к числу крупнейших тихоокеанских портов всей Центральной Америки. На «Истмо», Теуантепекском перешейке на юге страны, североамериканские концессионеры спешным порядком разрабатывают месторождение серы, и в течение нескольких лет Мексика вышла на второе место в мире по вывозу серы.

Кривая мексиканского экспорта неуклонно ползет вверх. Важнейшие статьи вывоза — серебро, свинец, цинк, медь, марганец, сера, хлопок, фруктовые и мясные консервы (в том числе даже несколько тысяч тонн конины для любителей), скот, креветки. С другой стороны, по некоторым предметам вывоз падает, но не вследствие сокращения производства, а потому, что эти товары поглощаются растущим внутренним спросом. Так, например, большая часть вывозившегося раньше сизалевого волокна теперь перерабатывается внутри страны, из него делаются мешки, канаты и ткани. Из года в год, по мере моторизации и индустриализации страны, увеличивается потребление нефтепродуктов. Мексиканская промышленность, объединенная с 1938 года, когда были национализированы иностранные, преимущественно североамериканские, нефтяные концерны, в единую систему «Пемекс» (Петролеос Мексиканос), за последнее время наращивала производство иногда на целую треть в год. Однако вывоз нефтепродуктов вырос всего лишь на одну четверть или даже одну пятую, все остальное потреблялось внутри страны.

Этот рост шел главным образом за счет разработки новых месторождений, которые давно уже пришли на смену старому району нефтедобычи вокруг Тампико. Это Поса-Рика (Богатый колодец), вблизи нефтяного порта Туспан, созданного специально для обслуживания этого района, площади вокруг Нуэва-Фаха-де-Оро (Новый золотой пояс), на юго-востоке штата Веракрус, а также район Минатитлана и недавно основанного города Сьюдад-Пемекс, неподалеку от Коацакоалькоса, на перешейке. Эти месторождения имеют особое значение: с одной стороны, они снабжают горючим долго остававшийся без внимания район южной Мексики, а с другой — питают нефтепровод, проложенный через перешеек в порт Салина-Крус в Теуантепекском заливе.

До последнего времени этот порт был совсем незначительным. Теперь он располагает крупным нефтеочистительным заводом. Оттуда при помощи нефтеналивных судов тихоокеанское побережье Мексики снабжается всеми видами жидкого топлива. До сих пор это снабжение велось длинным и неудобным путем — через контролируемый Соединенными Штатами Панамский канал, ибо сухопутные перевозки с одного побережья на другое через крутые горы и широкое плоскогорье обходились бы слишком дорого. Однако уже построены нефтепроводы, которые от месторождений Мексиканского залива подают нефть на высоту более 2000 метров в Мехико и другие большие города плоскогорья. Сейчас «Пемекс» планирует сооружение газопровода от нефтяных месторождений у Туспана к столице. Однако, поскольку этому нефтепроводу придется преодолеть разность высот около 2500 метров в условиях исключительно сложного горного рельефа, он станет одним из самых дорогостоящих объектов хозяйственного строительства.

Задаче экономического развития южной части Мексики служит также недавно достроенная гидроэлектростанция «Мигель Алеман», названная так по имени президента, начавшего строительство и ушедшего со синего поста в 1952 году. Энергоузел включает в себя водохранилище объемом в 8 миллионов кубических метров в долине реки Папалоапан, что дает возможность построить электростанцию мощностью в 150 000 киловатт. Это лишь одно из многих детищ энергичного «Рекурсос идравликос», федерального министерства водного хозяйства. Благодаря созданным под ого руководством гигантским оросительным системам, н первую очередь на севере страны, достигнут неслыханный рост производства хлопка. Хлопок уже оттеснил руду с первого места в экспортном списке. Фальконское водохранилище, построенное совместно с США в восточной части пограничной области, принадлежит к числу крупнейших гидросооружений всей Америки.

Мексика пытается — в той мере, в какой это позволяют обязательства по отношению к импортерам ее продукции, в первую очередь к США, — силами собственной промышленности снабжать население потребительскими товарами. Этим путем достигается сокращенно ввоза из других стран, экономится валюта, обеспечивается занятость населения. Я видел проездом одну только что введенную в эксплуатацию целлюлозную фабрику «Канцлера Веракрусана», которая впервые в Мексике использует местное тропическое сырье — бамбук. В газетах я читал о вводе в эксплуатацию натрийфосфатного завода компании «Монсанто Мексикана», который обеспечит подъем производства мыла и стирального порошка. Несколькими днями позже было сообщено о пуске еще одного крупного химического завода, компании «Монтросе Мексикана», сооруженного при помощи французских кредитов. Его первая очередь будет выпускать ежегодно 8000 тонн едкого натра, почти столько же хлора и, кроме того, 5000 тонн ДДТ для борьбы с паразитами и вредителями растений. Развитие химии позволило наладить также производство недавно открытого мексиканскими учеными противомалярийного средства «палумекс», которое применяется в ходе широкой компании по борьбе с малярией, начатой по решению правительства осенью 1956 года. Она уже привела к оздоровлению почти всех зараженных местностей и свела число заболеваний малярией к ничтожной цифре. Взаимодействие между наукой, техникой и государственной властью успешно осуществлялось и в ряде других случаев.

Всевозможные новые отрасли растут, словно грибы после дождя, как в легкой, так и в тяжелой промышленности. Это листо- и трубопрокатные заводы, предприятия по производству алюминия и пластических масс, предметов домашнего обихода и строительных материалов, игрушек и автомобилей, сантехники и кожаных изделий и так далее. В Гвадалахаре и вокруг нее сложился один из центров текстильной промышленности, другие ее центры находятся в Монтеррее, в Пуэбле и вокруг столицы. В одной только Гвадалахаре насчитывается около двухсот предприятий, в том числе шесть больших фабрик по переработке хлопка и шерсти. Вслед за быстро растущим спросом на ткани и трикотажные изделия растет мощность и производительность текстильной промышленности, причем не последнюю роль тут играет недавно созданное производство искусственного волокна. В средней части штата Мичоакан, у города Сакапу, я видел один из первых крупных заводов искусственного волокна, принадлежащий фирме «Селапосо Мексикана». В Мехико я осматривал средней мощности завод по производству проволоки. За последние три года он расширил свои производственные площади более чем втрое, а валовую продукцию увеличил в пять раз. Полученных за этот короткий срок прибылей хватило на то, чтобы приобрести, наряду с несколькими небольшими станками для производства проволочной плетенки, решеток и ворот, первый в Мексике механический станок для производства тонкой проволочной сетки. Больше того, на одном из специализированных заводов Германской Демократической Республики был заказан весьма дорогостоящий комплект для производства проволочных канатов самой различной толщины. Здесь, как и на многих других предприятиях, машины работают днем и ночью. А спрос по-прежнему опережает производство. При этом на качество особенно не смотрят. И так повсюду, ибо импортные ограничения обеспечивают сбыт даже низкокачественных товаров. Доходы предпринимателей очень высоки. Например, сбыт продукции проволочного повода был более чем гарантирован одними только заказами на оттяжки для опор электропередач к телефонных столбов да еще на тросы для рыболовного и торгового флота. К слову сказать, каботажному судоходству и прибрежному рыболовству в последние годы уделялось большое внимание. Да и пора бы уже, при протяженности береговой линии в 9000 километров!

При этом бурном экономическом подъеме не обходится, конечно, без осечек. Правда, государство указывает некоторое общее направление, однако когда существуют тысячи частных предприятий и конкурирующие друг с другом концерны, согласованное по отраслям плановое хозяйство, разумеется, невозможно. Причины тех или иных неудач бывают самые различные. В Гвадалахаре мне рассказали историю одного крупного дельца арабского происхождения. Он уже владел в этом городе большими фармацевтическими лабораториями. Но этого ему было мало, и он построил в Эскуинапе, неподалеку от портового города Масатлан, большую фабрику по переработке рыбы, крабов и креветок. В прежде захолустном местечке сложились прекрасные условия для занятости населения и всестороннего подъема. Фабрика начала все больше и больше завоевывать рынок своими изделиями с маркой «Ла-Перла». Но вдруг расторопному предпринимателю пришло в голову — подобное с ним бывало и раньше, — что, приобретя по дешевке имущество одной доведенной до банкротства фирмы, он сумеет быстрее нажиться, и потому он закрыл свою фабрику к явному ущербу для народного хозяйства.

Иначе обстояло дело с заводом «Кабурос» в Гвадалахаре. Он был построен несколько лет назад на высоком техническом уровне =«с большими капиталовложениями — для производства карбида и других необходимых стране продуктов кальция. Однако запасы сырья были переоценены, и, ввиду их истощения, продукция вскоре сократилась до одной десятой проектной мощности предприятия.

Я привожу эти примеры из множества им подобных, чтобы показать, как в Мексике, даже в наиболее перспективных отраслях экономики, вследствие участия в экономическом строительстве беспринципных или некомпетентных предпринимателей, происходят досадные неудачи. Какой вред может нанести беспечность, невежество и близорукость властей, показывает пример развивающегося курортного города Вальярте в штате Наярит. Хотя он по своим природным данным мог бы затмить даже Акапулько, его освоение до сих пор находится в руках североамериканских спекулянтов, и их миллионные доходы не были даже обложены соответствующим налогом.

Однако подобные срывы не нарушают общего впечатления. Куда ни глянь — всюду идет строительство и расширение портов, городов, горнодобывающих предприятий, дорог, гидросооружений — одним словом, всего хозяйства, а в связи с этим также школ и высших учебных заведений…

Это действительно так, однако формы строительства и его результаты различны. В капиталистической Мексике не можешь избавиться от впечатления, что социальная пропасть не исчезает в результате всеобщего экономического подъема, а становится все более глубокой и труднопреодолимой. Кстати сказать, то же самое происходило и в Германии в эпоху грюндерства. При этом серьезнейшую проблему, пожалуй, создает немалочисленный слой выскочек, мародеров экономического подъема, при всей своей ничтожности обладающих непомерным аппетитом. Из каких источников берут они средства на ту роскошь, которой себя окружают?

Ответ на этот вопрос я получил еще в Гаване. Вот эти источники: мошенничество и обман, молчаливо терпимые властями; произвол цен, которые взвинчиваются все выше и выше; глупость иностранцев, которым здесь не надо ничего, кроме возможности истратить деньги; легковерное попустительство самого мексиканского народа.

Вот забавная, однако весьма характерная история, связанная со «святым» 1950 годом. Кто только мог, тот даже из дальней Мексики направлялся в Рим, чтобы по мере возможности приобщиться к святыне. В Италии это стоило немалых денег! В Ватикане, как мне рассказывали, за жалкий завтрак приходилось платить до пятидесяти марок. Зато там можно было кроме всех прочих благ увидеть великую сенсацию: только что — какое счастливое совпадение! — обнаруженную «могилу св. Петра».

В Мексике не подвергали сомнению это открытие, тем более, что нашел могилу, как утверждалось, один немецкий прелат, дородный господин в больших очках, весьма степенно и дружелюбно смотревший с фотографий. Будь это американец или англичанин, можно было бы еще усомниться. Разумеется, всем хотелось повидать могилу апостола и прихватить с нее немного «святой земли». Но, к сожалению, мало кто мог позволить себе такое дорогое путешествие. Это обстоятельство и обратил в блестящий гешефт один проживающий в Мексике немец.

Во всех газетах появилось большое объявление: «Любезные верующие! И тому, кто не может сам поехать в Рим, возможно получить святую землю с могилы св. Петра… Вы можете купить ее за 37 песо…»

Этот немец заказал на одном заводе в Западной Германии большую партию — говорят, сотни тысяч — маленьких жестяных коробок в ладонь шириной, в точности таких, на которых обычно изображают апостола Петра. На них тоже был изображен этот святой: сидя, с посохом в одной руке и большим ключом в другой. В Мексике эти коробочки наполнялись красной землей плоскогорья — ровно на 37 песо! Если бы назначить круглую цену в 40 песо, это выглядело бы не так правдоподобно и добросовестно. Чистый доход с каждой коробочки составлял минимум 30 песо.

Но тут бравые таможенники в Веракрусе испортили все дело, хотя их шеф, по-видимому, был своевременно приглашен в компанию. Однажды, когда прибыла очередная партия груза, один из ящиков разбился. Таможенники набросились на рассыпавшиеся коробочки; кому не хотелось иметь такую штучку со святой землей! Но, увы, все коробки были пусты! Таможенные чиновники позаботились о том, чтобы обман сделался достоянием гласности. Хитрому деляге пришлось на некоторое время исчезнуть из Мексики, не то разочарованные и озлобленные верующие, чего доброго, и линчевали бы его.

А чего стоят балаганные наряды обслуживающего персонала в некоторых ресторанах — жутко «мексиканские», рассчитанные, разумеется, только на то, чтобы поразить воображение иностранца. Входит гринго — и он в восторге! В одном многоэтажном отеле для миллионеров в Акапулько, на самом верху, на плоской крыше я видел маленькую хижину из пальмовых листьев, которая была здесь совершенно не к месту. Но оказалось, что весьма даже к месту! Вечером в нее забирались богатые иностранцы, наряженные в сомбреро и пистолетные пояса, экзотический оркестр «марьячи» наигрывал им душещипательные мелодии, и вся эта картина — фотографировалась при вспышках магниевых ламп, чтобы господа могли похвастаться дома своими мнимыми приключениями. Это была, без сомнения, единственная хижина из пальмовых листьев, которую они посетили в Мексике. На городской окраине им это удовольствие обошлось бы дешевле и к тому же было бы оригинальней.

Возможно, мне не поверят, но это факт: подобно тому как у нас в Западной Германии, здесь уже с начала ноября на витринах и в магазинах проделываются всевозможные рекламные трюки, чтобы по случаю близящегося «Feliz Navidad» — «Счастливого рождества» (имеется в виду «рождество Христово») всучить покупателю как можно больше несусветной рождественской чепухи. Не менее блестящие возможности для гешефта предоставляет «Dia de la Madre» — день богородицы. Не следует забывать также о «mordidas», текущих в карманы многочисленной армии маленьких диктаторов от полицейского регулировщика до правительственного чиновника и составляющих в общей сложности миллионные суммы, и тогда нетрудно будет понять, что здесь есть немало людей, у которых денег куры не клюют.

Все это разумеется, не имеет ничего общего со здоровой экономикой и настоящим управлением, которые, конечно, тоже существуют, словом — ничего общего с подлинным развитием страны. Однако последнее вольно или невольно почти всегда в той или иной форме связано с гигантской шестерней авантюризма. Оба эти фактора создают, по крайней мере в городах, парадный фасад знакомого нам по Западной Германии «экономического чуда», которое в действительности является опасным забвением всякого разумного предела. Ибо легко нажитые деньги с такой же легкостью уходят на показной блеск, исчезают в бездумном расточительстве.

Слепец, до хрипоты в голосе призывающий прохожих покупать билеты «национальной лотереи», чтобы заработать на тортилья (кукурузные лепешки) и фрихолес (бобы), которыми он питается; босоногие мальчишки-газетчики, которые целый день и половину ночи выкрикивают перед роскошными магазинами и шикарными кафе свои «Нотисиас», «Эль-Графико» и «Ла-Экстра»; нищенки индианки с истощенными младенцами на руках, стоящие на перекрестках улиц; чернорабочий, который счастлив, если ему удается заработать двенадцать с половиной песо — один доллар в день (правда, квалифицированный рабочий зарабатывает вдвое и вчетверо больше); ошалелый водитель такси или автобуса, вся жизнь которого состоит в том, чтобы вести свою машину в бесконечной веренице автомобилей и механически манипулировать рычагами; мелкий крестьянин, обрабатывающий с каждым днем все более иссыхающую землю и все более попадающий в кабалу, — все они, конечно, совершенно непричастны к этому празднику жизни, к этому помпезному, но по сути своей жалкому и ничтожному миру мнимых ценностей. Не рухнет ли он в один прекрасный день? Перезрелый плод падает и сгнивает.

В Гвадалахаре, городе со всех точек зрения более положительном, чем Мехико и многие другие большие города, я прочел в одной из крупных газет о потрясающих результатах обследования в весиндадес — квартирах в пригороде, населенных беднотой. Эти данные в своей неприкрашенной реальности — горький вопль и одновременно грозное предупреждение тем, кто живет в богатых особняках. При общей численности населения приблизительно в полмиллиона зарегистрировано 143 208 человек, живущих в 1326 весиндадес. Каждая из этих квартир состоит в среднем из 18 комнат, по 6,8 человека в каждой. Одна уборная приходится в среднем на 57 человек, ванная на 109, умывальная комната на 136, одна электролампочка на 119, водопроводный кран на 61, одна кровать ни много ни мало на 13,8 человека, газовая плита на 121, один керогаз на 17 человек, зато радиоприемник на каждые 22 человека. Среднемесячный доход одной семьи средней численностью в 6–8 человек, из которых имеют работу только 1–2 человека, составляет 226 песо (около 75 марок). 43 процента неграмотны. Из этих трущоб происходят 67 процентов осужденных в Гвадалахаре преступников, 78 процентов подростков, находящихся в исправительных колониях, и 92 процента детей, воспитывающихся в сиротском приюте. И вот итог: 61 процент всех смертных случаев в Гвадалахаре (заметим, этот город считается образцовым!) приходится на весиндадес![8]

В одном из застроенных особняками пригородов Мехико я случайно попал в дом одного «лисенсиадо» (адвокат с ученым званием). Я подсчитал, что к услугам его самого, его детей, гостей и слуг имелось: пять ванных комнат и уборных, сверх того, одна душевая комната и небольшой плавательный бассейн, два больших зала (салоны или гостиные), домашний бар, телевизионная комната, три столовые. Число спален и прочих помещений осталось мне неизвестным, лампочки и прочее я считать не стал, так как это отняло бы слишком много времени. Разумеется, особняк был окружен садом, разбитым на террасах, и при нем имелся гараж. Все это не считая роскошной дачи в горах.

Контрасты мексиканской действительности состоят, например, еще и в том, что перед шикарнейшими магазинами тянутся невозможные тротуары, каких у нас в Германии постыдился бы любой маленький городок; что у какого-нибудь кабальеро, с ног до головы похожего на лорда, зачастую нет ничего за душой, кроме роскошного костюма и долгов; что какая-нибудь дама, путешествующая в нейлоновом платье и сверхизящном пыльнике, бывает вынуждена пользоваться ужасными уборными, которые спокон веков воняют на всю округу, — да мало ли еще можно привести подобных парадоксов.

И какой смысл, далее, назначать кого-то блюстителем закона, когда его решения будут определяться не законом, а ожиданием подачки за усердие? Что толку в наилучшем медицинском дипломе, когда многие врачи, алчные и бессердечные, видят в пациенте не больного, ждущего помощи, а податливую дойную корову, которую надо как можно дольше держать на привязи. В такой обстановке даже лучшие качества мексикацев, этого столь привлекательного и симпатичного народа, их примерная вежливость и гордое стремление в любых условиях оставаться самими собой, — разве не идут они все больше и больше к упадку? Лихорадочный темп жизни, бег наперегонки со временем, погони за наживой и увеселениями, эгоизм, посторонние влияния, рабское преклонение перед всем показным, господство моды уничтожают эти качества точно так ни, как это происходило у других народов.

И тем не менее Мексика, обширная страна с множеством географических преимуществ, с ее просторами, ее историей и культурой, ее золотыми руками и ее инициативой, имеет все возможности отбросить мишурный блеск мнимого прогресса и обеспечить себе светлое будущее. В Мексике нет недостатка в людях, известных далеко за пределами своей страны, которые служат живым свидетельством таких возможностей. Пусть сплотятся все ее позитивные силы и превратят Мексику в образец для всей Латинской Америки, которого там ждут и которым она, как никакая другая страна этого континента, имеет основания стать в силу своих неизрасходованных запасов энергии и ее неисчерпаемых источников.

НА ЮГ ПО ПЕРЕШЕЙКУ

— Вы, конечно, полетите на самолете? — спрашивали меня обычно в Мексике, когда заходила речь о Гондурасе, цели моего путешествия. — За пять-шесть часов будете там.

— И притом узнаю о Центральной Америке ровно столько, сколько можно узнать, глядя на землю с огромной высоты, за пять-шесть часов полета, если вообще можно что-либо увидеть при таких скоростях. И вообще, летать на самолете для меня слишком скучно: мне нужно хоть немного приключений. Нет, о самолете не может быть и речи.

— Но как же тогда? Не по суше же!

— А почему бы нет? — отвечал я. — Мне не к спеху. А заниматься географией лучше всего на земле.

Собственно говоря, я ничего не имел бы и против того, чтобы поплыть на каком-нибудь местном пароходике откуда-нибудь от Мансанильо или Акапулько из порта в порт вдоль тихоокеанского побережья и так до самого Гондураса. Но такой вид сообщения здесь отсутствует, даже с соседней Гватемалой. Отношения с ней у Мексики, ввиду незабытых пограничных раздоров, в настоящее время оставляют желать лучшего. Нет даже сквозного железнодорожного сообщения с этой страной: ширина колеи на границе меняется, и все надо перегружать с одного поезда на другой. Такой порядок не очень способствует росту товарообмена. И даже большая панамериканская автострада, знаменитая Карретера Интерамерикана, или Пан-Америкен Хайуэй, в то время имела разрыв в мексикано-гватемальской пограничной области; он был заполнен лишь в 1959 году. А до этого приходилось с автотранспорта пересаживаться на железную дорогу, чтобы потом опять вернуться на автостраду.

Вскоре я нашел автобус, отправлявшийся в южном направлении, который мог взять меня с моим багажом. Настало время прощаться со многими новыми друзьями — я надеялся снова увидеть их примерно через год. Дорога опять вела через перевал между высокими, увенчанными снегом вулканами, и я был рад, когда громада Мехико утонула где-то внизу, в молочной дымке раннего майского утра. Начиная от Пуэблы местность была для меня незнакомой, и следовало быть внимательнее, чтобы ничего не пропустить. Конечно, с самолета эта смена плоскогорий и словно ножом прорезанных ущелий, вулканических конусов и горных цепей, извилистых щебнистых речных долин и тесных селений с их шахматными клетками кварталов выглядела бы великолепно, это было бы, как точный слепок рельефа с различными геоморфологическими формами…

Но разве я увидел бы тогда этих серьезных, молчаливых индейцев на заправочных станциях, которые подают шланг, отсчитывают звонки счетчика на пальцах свободной руки и после каждого пятого литра сбрасывают ногой камушек в небольшую ямку, делая все это быстрыми, привычными движениями — как будто они из поколения в поколение только этим и занимались, — хотя и с угрюмой отрешенностью во взгляде? Разве увидел бы я этих удивительно спокойных женщин, тянущихся к базарам с узлами на голове или под мышкой? Их грубые разноцветные одежды, их босые ноги, которые уверенно отмеряют расстояния, легко шлепая по горячим камням, их детей с грустными. подернутыми влагой глазами? Разве услышал бы и жалобное блеяние тощих, заморенных коз среди давни обглоданных колючих кустарников, хриплое пыхтение ослов, тяжело нагруженных стеблями и выкопанными из земли корнями агавы, последними остатками топлива в округе? Разве мог бы я вдохнуть нежный аромат больших белых, словно вылепленных из носка цветов корявого, искривленного дерева касагуате или едкий дым взрывов в золотых и серебряных рудниках, расположенных неподалеку от дороги? Что узнал бы я о легионах стройных колоннообразных кактусов, которые порою, как гигантские свечи, теснятся ни крутых, усыпанных каменными обломками склонах? Что увидел бы я из тех зеленых, фиолетовых, кирпично- и кровяно-красных, ржавых и кофейно-коричневых, ярко-желтых и пепельно-серых оттенков голой потрескавшейся земли, этого карнавально пестрого земного покрова, который, как в гигантской палитре, соединил буквально все краски, рожденные в пламени вулканов, от поднявшихся из дымных недр и выветрившихся под палящим солнцем минералов? И из тех жестоких ран, которыми даже здесь, где едва ли когда-нибудь рос настоящий лес, до того обезображена земля, что, кажется, она вопиет: «Убийцы деревьев! Жизнь отомстит за себя!» Я прочел это в одной популярной брошюре. Поэт Хосе Гуэрра Утрилья, автор этого грозного предупреждения, продолжал свою обвинительную речь следующими словами: «Близится день, когда у тебя не останется ни воды, ни чистого воздуха, ни земли для пахоты, — и ты умрешь от жажды! Солнце тебя сожжет, как ты это сделал с лесами — ты, тысячекратный убийца!»

Поздним вечером следующего дня, обильного впечатлениями, несмотря на усталость, я захотел написать письмо. Это было в Оахаке, одном из тех не особенно крупных, но оживленных торговых городков давней постройки, где почти в неприкосновенности сохранилась до сих пор староиспанско-индейская атмосфера, дыхание старины.

«Дорогой друг!

Временами мне хочется, чтобы Вы внезапно оказались здесь, рядом со мной, в этой обстановке! Сразу, без перехода. Конечно, у Вас сегодня было воскресенье, и в этот день Вы предвкушали радость наступающей весны. А может быть, у Вас был серый дождливый день, который ничего Вам не дал, и Вы не могли дождаться, когда же он кончится… Вот если бы вместо этого Вы оказались тут!

Вчера вечером, отъехав от Мехико 553 километра, я решил сделать в Оахаке передышку. Она не предусматривалась планом, но городок очаровал меня сразу, как только мы в него въехали. Жизнь города, атмосфера его старинных улиц и центральной площади прямо-таки покорили меня. В несколько минут я нашел себе комнату, и мне не пришлось раскаиваться за слишком поспешное решение.

Сегодня, после скромного завтрака, который схлопотал я себе на базаре, я поехал осматривать старые крепости Митлы, а затем толкался на пестром базаре Тлаколулы. Вернулся уже под вечер, усталый и голодный, но все же сразу отправился по крутой тропе полюбоваться на прекрасный памятник великому мексиканскому борцу за свободу Бенито Хуаресу, который родом из здешних мест. Уже в сумерках я смотрел сверху на город и на широкую горную долину за ним, озаренную заходящим солнцем.

Как приятно было потом освежиться в ванной и побродить по улицам города! Я подходил к легким жаровням, где тлели древесные угли и кипело масло в широких железных сковородах, смотрел, как маленькие ловкие индианки быстро катали в ладонях никстамаль — пышное тесто из кукурузной муки, и досыта наелся их произведениями. Простые индейцы, покрытые пылью трудового дня, сидели со мной рядом на деревянной скамейке. Весь день они ходили по раскаленным улицам, согнувшись под тяжелым грузом. Теперь они ели свои скудные вечерние тако и тортильи v бродячих кухарок на краю базара. И никто из них не уходил, не сказав хозяйке после расплаты вежливое, от души идущее «Muchas gracias, Señorа»!

А потом я сидел в одном из арочных павильонов и краю площади, пил кофе и наблюдал за происходящим вокруг. Хотя местность еще лежит на высоте почти 1600 метров над уровнем моря, здесь, на юге страны, все уже совсем, как в тропиках. Огромные деревья почти полностью укрывают площадь. Тусклый свет старомодного пятисвечного канделябра хорошо гармонирует с потолком из густой темной листвы. Военный оркестр в сине-красной униформе, расположившись на возвышении, наигрывает знакомые вальсы, испанские пасодобли, грустные рекуэрдо и зажигательные болеро. Под аркадами вокруг площади и возле центрального павильона бурлит пестрый людской поток. За столами у дверей кафе оживленно беседуют слегка подвыпившие господа из «приличного» общества, все как один украшенные характерными усиками, какие носил популярный мексиканский певец Педро Инфанте, тот самый всенародный любимец, окруженный почти королевскими почестями, который несколько лет назад так опечалил своих соотечественников, разбившись на собственном самолете.

Дамская часть «приличного» общества, сидя за особыми столиками, своей беседой производит шум, подобный водопаду. Гринго, североамериканцы, — их здесь много в качестве туристов, которых привлекают развалины древних городов Митлы и Монте-Албан, — одетые одни слишком тускло, другие чересчур экстравагантно, сидят со скучающим видом за своей неизменной кока-колой, которая и здесь, как во всей Мексике, увы, заполонила весь городской ландшафт своей рекламой. Разносчики и разносчицы, скромные вежливые люди из окрестных деревень, соблазнительно расстилают перед столиками чудесные ткани, яркие одеяла, столы из овечьей шерсти, изумительные юбки, вязаные вещи и множество других изделий местного ручного ремесла.

У ларьков и прилавков, окружающих площадь со всех сторон, и при свете ламп идет торговля фруктовыми соками, сладостями, мороженым, булочками, жареным и вареным. Женщины сидят на ступеньках, маленькие дети вместе с вечно голодными собаками пол-iiuioT между лотками. Индианки — маленькие, коренастые, почти все босые — молча проходят мимо, неся у груди младенцев, прикрытых темным платком; их гладкие черные волосы, заплетенные в длинные косы, украшенные розовыми или светло-голубыми лентами, свободно свисают или уложены полукругом.

Это подлинно индейская страна, родина миштеков и сапотеков. Я вижу молодых широколицых парней, сверкающие зубы, маленькие угольно-черные глаза, длинные волосы под сомбреро с наполовину загнутыми кверху полями, светлые грубые штаны, белые, голубые, красные или клетчатые рубахи. На запыленных ногах допотопные уарача — сандалии. Мужчины в накинутых на плечи пестрых серапе идут с базара, где торговля продолжалась весь день. У некоторых еще висит на поясе свернутое лассо, на котором была приведена проданная скотина. Верховых животных они оставили где-нибудь на соседней улице. Перед возвращением домой они хотят еще насладиться музыкой и весельем на центральной площади.

Юные мексиканки с тонкими талиями попарно и рядами обходят площадь, чинно выступая на каблуках-шпильках своих ультрамодных туфелек, бросая из-под опущенных ресниц зоркие и дерзкие взгляды. Покачиваются из стороны в сторону их широкие юбки, богато украшенные блестками из черного янтаря. От малейшего движения разлетаются красивые, волнами ниспадающие до плеч волосы. На площадках танцуют и прыгают под музыку удивительно гибкие дети — мальчиков здесь больше, чем девочек. Черноволосые солдаты в салатного цвета рубашках с длинными рукавами и брюках, заправленных в полусапожки, в лихо сдвинутых набекрень шапочках, остроконечных спереди и сзади, прилагают все усилия, чтобы не остаться незамеченными. Младшие офицеры, разодетые под стать генерал-фельдмаршалам, чуть не лопаются от гордости.

На каменных, украшенных богатой резьбой скамьях нет ни одного свободного места. Чистильщики сапог всех возрастов — от восьмилетнего карапуза до дряхлого старика — повсюду предлагают свои услуги. Уличные торговцы с привязанными к палкам яркими разноцветными воздушными шарами затейливой формы пускают трели на своих свистульках. Продавцы пышных поджаристых кукурузных оладий, которые лежат у них в больших жестяных коробках за плечами, непрерывно названивают в свои мелодично настроенные треугольники. На деревьях кричат диковинные птицы, монотонно и пронзительно поют цикады, к оглушительному звучанию оркестра примешиваются доносящиеся со всех сторон площади гудки автомобилей, совершающих парадный выезд. Из-за башни старого собора, на низкой каменной ограде которого длинными рядами сидят темные, усталые, закутанные в ребосо и серапе фигуры, выглядывает большая и яркая полная луна.

Сейчас я сижу на краю постели и пишу, чтоб хотя бы словами дать Вам какое-то представление о прожитом дне. Но что такое слова по сравнению с многокрасочной кипучей жизнью? Музыка с площади еще доносится до меня: гостиница расположена как раз напротив оркестрового павильона. Завтра утром я еду дальше, на Теуантепек, и, может быть, уже послезавтра буду далеко в штате Чиапас, малонаселенном нагорье на самом юге Мексики, близ границы с Гватемалой…

Теперь я лягу спать, после того как попытался на несколько минут приобщить Вас к этому необычайному вечеру. Да, он необычаен… Это и есть то самое «большое приключение», как я его понимаю, которое всегда любил и всегда искал. И даже то, что я смог сегодня написать Вам это письмо, обогащает его.

Спокойной ночи! Желаю Вам самых приятных сновидений.

Ваш далекий друг».

Когда приближаешься по дороге Оахака — Теуантепек к низменности перешейка, перед глазами внезапно возникает панорама города, на километры раскинувшегося вширь, строящегося строго по плану с учетом требований современной санитарии. Это Халапа-дель-Маркес, вызванный к жизни сооружением гидроузла Преса-эль-Маркес, одной из гигантских гидростроек, предусмотренных последними планами экономического развития. В скором времени наши картографы нанесут его на карту Мексики в качестве нового крупного населенного пункта. Широкие равнины Теуантепекской низменности самой природой предназначены для земледелия в крупных масштабах. Но сегодня там еще преобладают саванны, используемые для экстенсивного выпаса скота, и отсталое полеводство на пожогах. После создания оросительной системы они превратятся в одну из крупнейших житниц Мексики.

Все это я видел проездом, направляясь к городку Теуантепек, именем которого назван перешеек. Сам перешеек представляет собой перемычку шириной всего в 220 километров, лежащую между двумя океанами, соединяющую Северную и Центральную Америку. Здесь, в 250 километрах на юго-восток от Оахаки, я снова остановился, чтобы спокойно заняться обозрением этого своеобразного сооружения природы.

У западной окраины городка я взобрался на голый гранитный холм. На его вершине стояла старая полу-развалившаяся церквушка. Рядом с ней чернела на тускло-голубом фоне бездонного жаркого неба незатейливая, построенная из трех неотесанных бревен перекладина с колоколом. Чуть в стороне за высокими изгородями из тростника виднелось несколько хижин из глины и пальмовых листьев, таких нищенски жалких, что у меня защемило сердце. Над склоном, усеянным чешуйчатыми обломками выветрившихся скал, витал отвратительный запах сохнущих нечистот. Остромордые свиньи с длинной щетиной недовольно хрюкали, тщетно разыскивая более привлекательные отбросы. Шелудивая собака, настоящий скелет, обтянутый кожей, неотступно следовала за мной, осторожно и недоверчиво, ежеминутно готовая к бегству, и смотрела на меня умоляющими глазами.

Подо мной расстилалась, сливаясь где-то вдали с Тихим океаном, низменная равнина перешейка с отдельными скалистыми выступами, похожими на острова. По обе стороны она была ограничена крутыми склонами нагорий Оахака и Чиапас, теряющимися в туманной дали. Это один из тех слабых швов, где лишь недавно (в геологическом смысле слова) отдельные глыбы нынешнего американского континента срослись между собой вследствие незначительного поднятия морского дна. Не раз возникали планы проложить здесь второй «Панамский канал» между океанами. Однако пока что из этих планов родилась только желез-пая дорога, связавшая два побережья, и совсем недавно— линия нефтепровода.

По широкой сверкающей ложбине из гравия и песка — руслу реки Теуантепек в период дождей — извивался узкий ручеек: такой бывает река в сухой сезон. Всадники, вьючные животные и погонщики перебирались через нее, едва замочив ноги. На берегу мелководного потока, согнувшись, стояли женщины и пытались полоскать в нем белье. Другие доходили до середины, набирали воды в большие глиняные кувшины и несли их на голове в свои хижины, рассеянные по окрестным холмам. В плоской ложбине между склонами холмов, в окружении кокосовых пальм и рощ фруктовых деревьев, теснились белые домики города. Городской шум, смешиваясь с завыванием музыкальных автоматов, хаотическим нагромождением звуков, доносился ко мне наверх. По зеркально гладкому асфальту прямого, как стрела, шоссе мчались грузовики, несколько снижая скорость лишь на длинном мосту перед городом. Мной овладело какое-то странное чувство: неужели я на Теуантепекском перешейке? Сколько раз в своей жизни я отыскивал его на карте, вовсе не надеясь, что мне когда-нибудь придется здесь побывать. Я очнулся только тогда, когда маленький колокол вдруг подал свой жалобный дребезжащий голос. Это незамеченная мною вышла к нему из какой-то хижины девочка-подросток в коротком изношенном платьице, надетом прямо на голое тело, и позвонила к вечерней молитве.

Самое прекрасное на перешейке — это женщины. Кажется, будто от всех народов, которые проходили по этому месту суши и оставили здесь свои следы, — от ольмеков и миштеков, от соке и хуаве, от чонталей, чинантеков и сапотеков — они унаследовали все самое лучшее. Они отличаются стройностью фигуры, которая еще больше подчеркивается очень широкими и длинными, до щиколоток, юбками, которые покачиваются из стороны в сторону в такт пружинистой походке. Эти юбки шьются из очень легкого материала самых различных расцветок и рисунков, а снизу отделаны широкой полосой тонкого белого муслина. Иногда они бывают совершенно черными — это хорошо оттеняет изящество длинных, классической пропорции бедер. Над крутыми бедрами свободный бархатный корсаж — пурпурный или темно-синий, фиолетовый или золотисто-желтый, с искусно подобранной оторочкой другого цвета. Это одеяние великолепно гармонирует с отточенными индейскими чертами лица — не широкого, как в других местах, с благородным рисунком рта и узким, с горбинкой, носом. В повадке этих женщин самым счастливым образом сочетаются индейская гордость и испанская величавость. Они бойки на язык и настойчивы в торговле. Правда, им приписывают некоторое легкомыслие, что не удивительно при их красоте. От Гватемалы до Оахаки их можно встретить на всех ярмарках и народных гуляньях — при этом им зачастую бывает нечего предложить, кроме самих себя.

Вскоре я проехал и нагорье Чиапас, однако так быстро, что мне очень захотелось в другой раз подольше задержаться в этих суровых местах, во многом напоминающих родные европейские ландшафты. Тогда я еще не знал, что вскоре после завершения этого путешествия мне придется снова побывать в этих местах и немало побродить по здешним горам, речным долинам и льяносам. Теперь же я лишь мельком мог познакомиться с их безлюдными сьеррами в одеянии сосновых лесов, их исконно индейским населением, их туманными прохладными лугами, их историей, в которую я бегло заглянул.

В этих горах в старинном городке Сан-Кристобаль, получившем теперь второе название — Лас-Касас, проходила деятельность великого испанского борца за человеческие права — фрай Бартоломео-де-Лас-Касас, знаменитого «отца индейцев». Он приехал в Новый Свет, находясь на службе конкисты, и тут, подобно многим своим коллегам, быстро добился богатства, влияния и власти. Однако он скоро осознал несправедливость происходящего, вступил в монашеский орден доминиканцев и под защитой монашеской рясы повел ожесточенную борьбу против завоевателей, рабовладельцев и эксплуататоров. С побережья Мексиканского залива он совершил трудный поход через болотистый, зараженный малярией Табаско и пришел в качестве первого епископа на чудесное нагорье Чиапас, оплот радушных и гордых индейцев. Лас-Касас, в противоположность большинству своих собратьев по ордену, принимал свою службу всерьез. Он не боялся даже, не взирая на ранг и связи, запрещать испанцам, мучителям подвластных им индейцев, посещение сан-кристобальских церквей до тех пор, пока они не прекратят своих позорных действий. Надо сказать, что и в наше время, четыре века спустя, этот человек был бы здесь на месте, точно так же, как были бы актуальными те задачи и цели, которые он себе поставил, ибо эксплуатация с тех пор не уменьшилась.

По крутому склону дорога привела меня на тихоокеанское побережье. Здесь у подножия высоких хребтов Сьерры-Мадре-де-Чиапас, задерживающих пассаты, местность, давно не получая влаги, еще выглядела унылой и бурой от засухи. Но чем дальше я продвигался на юго-восток в направлении Гватемалы, тем больше чувствовалось влажное влияние тихоокеанских муссонов, к тому же здесь уже шли первые большие дожди начинавшегося для всей Центральной Америки влажного сезона. Местность все гуще одевалась зеленью. Вскоре появился настоящий тропический ландшафт[9] с могучими лесами, цветущими плантациями и улыбающимися людьми. Я почувствовал, как и во мне нарастает веселье и радость. Наконец-то я вижу не мертвую природу, а исполненную жизни. Несомненно, дон Рональдо, напутствуя меня в Гамбурге, думал о таких вот природных зонах. Как часто, наверное, ему, рожденному среди этой благодати, в нашу мрачную зиму вспоминались и снились его родные места!

Природа здесь щедро кормит людей в любое время года, тем более что население, главным образом молодые поселенцы на земле бывших крупных скотоводческих асьенд, наряду с традиционной кукурузой и бобами освоили множество других культур — сахарный тростник и платано (бананы, требующие варки), сезам, рис и земляной орех, помидоры, кокосовые пальмы, тыквы и многие виды фруктов. Кроме того, они выращивают табак и каучуконосы, хлопчатник и какао, а также разводят свиней и птицу, ибо выше в горах, на высоте от 500 до 1500 метров над уровнем моря, тянется богатый «кофейный пояс» Чиапаса, непрерывно следующие одна за другой крупные плантации, обеспечивающие постоянный спрос на мясо и другие пищевые продукты. С другой стороны, они дают занятие тысячам рабочих из местного и пришлого населения.

На мосту через пограничную реку Сучьяте, чуть повыше самой южной точки мексиканской территории с координатами 14°33′ с. ш., у впадения этой реки в океан, эмиграционный чиновник поставил мне в паспорт мексиканский выездной штамп. Вместе с несколькими другими пассажирами мы перегрузили свой багаж с ширококолейного вагона на вагонетку узкоколейки, и он был доставлен на тот берег. После этого потребовалось совсем уж немного формальностей, чтобы ступить на землю Республики Гватемала.ñ

ТАМ, ГДЕ ГОРЫ СЛУЖАТ МАЯКАМИ

Тук-тук-тук…

«Buenos dias! El desayuno, Señor!» — «Si, bueno, gracias, Maria!» («Доброе утро! Первый завтрак, сеньор!» — «Да, хорошо, спасибо, Мария!»)

Этот зов на совместную утреннюю трапезу в просторной чистой столовой раздавался теперь ежедневно между девятью и половиной десятого. Так обращалась к гостям уже не первой молодости, зато трогательно внимательная, приветливая и до щепетильности чистоплотная служанка Сан-Сальвадорского тропического института, где я нашел временный приют. Раньше этого часа здесь не завтракают, и для того, кто привык рано вставать, такой порядок, пожалуй, несколько жесток. Но долготерпение вознаграждалось: наилучший кофе, какой только может предложить Центральная Америка, хрустящие поджаренные кукурузные хлопья в свежем молоке, пшеничный хлеб, сливочное масло, колбаса, сыр, яйца по выбору, фрукты, здоровенный, досуха прожаренный бифштекс, который полагается здесь к каждой еде, начиная с первого завтрака.

«Не слишком ли шикарно?»— часто приходило мне на ум. Особенно для молодых ученых из разных стран, которые преимущественно и составляли штат этого исследовательского учреждения. Пожалуй, слишком баловал комфортом и превосходный пансион со всякими удобствами и многочисленным обслуживающим персоналом. При дальних выездах к услугам исследователей предоставлялись автомашины с шоферами, раскладные кровати с одеялами, раскладные столы и стулья, продовольствие, даже целые передвижные кухни со спиртовыми горелками, лампами, посудой и богатым выбором консервированных продуктов. Не лучше ли было бы именно тех, у кого впервые зашумел в ушах ветер странствий, познакомить для начала со всеми трудностями, какие встречаются исследователю в дальних краях, и научить преодолевать их своими силами? Однако щедрые ассигнования сальвадорского правительства, а также многочисленных заинтересованных в исследованиях лиц — плантаторов, коммерсантов, промышленников и прочих меценатов — позволяли не стесняться в расходах. Сальвадор решил показать всему миру, что он является наиболее развитым государством Центральной Америки не только в области сельского хозяйства и транспортной техники, но и в научной сфере.

Надо сказать, что затраты себя оправдали, и в самых различных областях исследования были достигнуты большие результаты. Избавление научных сотрудников от организационных забот создало дополнительные резервы сил и времени для полезной работы. Ни один уголок страны не остался без внимания, ни одно растение, животное или минерал. С каждым днем росла литература о проведенных исследованиях. Североамериканцы, которые привыкли рассматривать Сальвадор, как и другие центральноамериканские республики, лишь в качестве доходного тропического придатка к своей собственной территории, решили не ударить лицом в грязь. В сотрудничестве с сальвадорским министерством земледелия и скотоводства они на свои средства создали в Санта-Текле, которая постепенно срастается со столицей в единый Нуэво-Сан-Сальвадор, учреждение под названием «Сентро-насьональ-де-агрикультура», состоящее из сельскохозяйственного училища и исследовательского института, обеспеченных американскими кадрами.

По Гватемале я проехал на этот раз почти без остановок. Я предполагал задержаться там подольше на обратном пути из Гондураса в Мексику. Но тут, прежде чем продолжить свой путь в Гондурас, я был рад возможности воспользоваться богатствами библиотеки Тропического института и завязать знакомства с работающими там сейчас учеными. Поскольку многие из них уже год и больше находились в стране, я рассчитывал получить от них ценные советы. Донья Аида, секретарь института, с большой готовностью откликалась на все мои пожелания, касавшиеся ознакомления с природой и хозяйством страны. Мне не на что пожаловаться — я ежедневно получал возможность совершать ценные в познавательном отношении пешие экскурсии или поездки. И поскольку Сальвадор, самая маленькая из центральноамериканских республик, со своей 21 тысячью квадратных километров соответствует по площади какой-нибудь средней из западногерманских земель, я вскоре знал о нем уже немало.

В институте царила подлинно рабочая атмосфера. Исследователи группами и в одиночку постоянно находились в пути: географы и геологи, биологи и орнитологи, археологи и социологи. Уже в ближайших окрестностях института было достаточно объектов для изучения, которыми раньше едва ли кто-нибудь интересовался. Вот я встречаю в кустах энтомолога со стеклянным сосудом в руке — он ловит вредных насекомых. А вот другой ученый делает зарисовку обнажения почвенных пластов в глубоком овраге. Третий обнаружил в лесу небольшой пруд и обследует его животный мир. Прочие сидят в библиотеке, в лабораториях, за пишущей машинкой. Возвратился из кратковременного похода зоолог — за один только день он, пользуясь испытанными методами, поймал лису, двух кроликов, редкий вид цапли, филина, несколько редких вампиров и других летучих мышей. Без лишней проволочки он приступил к их препарированию. Когда это нам, жителям стран, где миллионы страдают от одностороннего питания, а то и просто от недоедания, где вечно алчущие мяса люди, не стесненные никакими запретами и сезонными ограничениями» во все времена бездумно истребляли животный мир, — когда нам доводится увидеть какое-нибудь дикое животное, кроме птиц, ящериц и насекомых? А здесь зоологи без особого труда устроили при институте небольшой зоопарк — всеобщими любимцами и баловнями стали в нем забавные маленькие цепкохвостые медведи.

Наша сеньорита Аида была весьма изящна и миловидна, и эти качества свойственны большинству ее соотечественницам. В ее родословной испанские конкистадоры и индейские предки занимали равное место. В Сальвадоре доля индейцев в составе населения уже не так велика. Здешние индейские племена оказали испанским войскам под командованием Педро де Альварадо, двигавшимся из Мексики через Гватемалу, ожесточенное сопротивление, во всяком случае гораздо более сильное, чем мирные киче[10] в Гватемале. И Педро де Альварадо, а особенно его брат Диего, известный своей бесчеловечностью, жестоко им за это отомстили. Этим объясняется очень низкий — в противоположность Гватемале — процент чистокровных индейцев в населении страны[11]. Кстати сказать, вышеназванный дон Педро двинулся из Мексики в свой 1500-километровый военный поход всего лишь со 120 испанскими всадниками и 300 пехотинцами. Легко себе представить, много ли осталось у него людей к тому моменту, когда он, почти уже завершая свой поход, достиг сердца Центральной Америки. И тем не менее эта горстка людей смогла с помощью немногочисленных индейских вспомогательных войск в корне изменить историю и характер заселения этих областей. Страна, издревле принадлежащая индейцам, стала здесь исключительным достоянием испанцев и их чистокровного или смешанного потомства. В Коста-Рике почти полностью отсутствуют даже метисы[12]. Однако это объясняется тем, что в этой части Центральной Америки почти не было индейского населения и испанцы с самого начала стали единственными хозяевами незаселенной земли.

Что в особенности усилило мои симпатии к сальвадорским дамам, это настойчивость, с какой они противопоставляли всем усилиям иностранных чулочных фирм расширить рынки сбыта свою старую привычку ходить без чулок. В Мексике, например, дело обстоит совершенно иначе. Там каждая женщина, которая хоть сколько-нибудь заботится о своей внешности, придает чрезвычайное значение самым тонким и дорогим чулкам. Сальвадорские женщины, напротив, запросто и с гордостью показывают свои красивые загорелые ноги и при этом, разумеется, дают своим тщеславным сестрам ни севере много очков вперед. И в своем поведении они намного свободнее, хотя католическая церковь в Сальвадоре отличается не меньшей строгостью и нетерпимостью, чем в Мексике. Их можно даже встретить — что полностью исключено в Мексике — сидящими без мужчин в кафе или баре с сигаретой меж тщательно накрашенных губ. А то, что они и здесь без стеснения потягиваются, зевают, вообще держат себя, как подсказывает им их вкус, — ну что ж, видно, таковы здешние нравы. Когда они встречают на улице подруг или знакомых, они нередко останавливаются целыми группами где придется, пусть хоть на самом людном перекрестке. И никому не приходит в голову возмущаться этим — каждый вежливо обходит препятствие, даже если у дам разговоров на целый час.

В этом смысле латиноамериканцы повсеместно отличаются какой-то необыкновенной внимательностью или, лучше сказать, уважением к действиям и желаниям других людей. На одном из оживленных перекрестков в центре Сан-Сальвадора я ежедневно видел одну женщину. Она сидела на тротуаре, расстелив платок и выложив на него кое-какие вещи для продажи. Рядом на жалком одеяльце лежал на спине грудной младенец, его маленькие черные как уголь глазенки смотрели прямо вверх, на бурлящий вокруг людской поток. Каждому прохожему приходилось уклоняться в сторону, чтобы не наступить на этот маленький табор, и каждый делал это без всякого возмущения. Ни один полицейский не отважился бы прогнать их отсюда. Мне вспомнилась подобная картина, виденная в Гаване. Там, в толчее Муральи, где пешеходы движутся буквально впритирку друг к другу, какой-то человек, стоя на бровке тротуара, держал на вытянутых руках картонный ящик с молодыми щенками. Я протиснулся в подъезд какого-то магазина, чтобы посмотреть, как будут развиваться события. Правда, за все то время, что я наблюдал за ним, этот человек не нашел покупателей для своих собачонок, но и никто не гнал его оттуда, где ему вздумалось встать, — ни простые прохожие, ни полицейские.

Кстати о полицейских: в Сальвадоре недостатка в них не ощущалось. Одетые в серые бриджи и изящные полусапожки, в форменных серо-голубых рубашках и фуражках, вооруженные кроме пистолета нередко еще огромными мачете в кожаных ножнах с красивой бахромой, они так и кишели повсюду. Если прибавить не менее многочисленных солдат, получалась целая орава блюстителей порядка и защитников государства, куда как достаточная для двух миллионов жителей. Все это плохо вязалось с утверждением тогдашнего диктатора — президента Осорио, что в его стране нет недовольных и царит полный порядок. Или это воинство следовало понимать как замаскированные резервы в руках североамериканских стратегов для борьбы против «коварного врага»? Довольно несоразмерным для маленькой страны с ее незначительной гражданской авиацией выглядел также и только что построенный вблизи столицы обширный аэродром, оборудованный по последнему слову техники. Воля могущественных покровителей на севере континента была здесь законом. Я невольно сравнивал это угодничество со стандартной концовкой, которой в этой стране завершаются все вежливые письма: «…Соблаговолите, милостивый государь, положить меня у своих ног и рассматривать меня как Вашего неизменного друга и слугу…»

К ужасу и смятению господствующих классов, дрожащих за свои исконные привилегии, «коварный враг» зашевелился тут и там, во всей Латинской Америке: и по соседству, в Гватемале, и чуть подальше, на Кубе, в Колумбии, Венесуэле и даже в Панаме, которую Вашингтон привык рассматривать совсем как новую звезду на американском флаге. Как раз в дни моего пребывания в Сальвадоре, в конце мая 1953 года, буржуазная пресса США, а следовательно, и «покорно лежащего у ног слуги» была полна сообщениями о «левых течениях» в Гватемале и угрозами в их адрес. Само употребление в дискуссиях таких понятий, как «социальная проблема», «социальная необходимость» и уж тем более «прогрессивное развитие», стало чрезвычайно опасным, ибо в них усматривалась неблагонадежность. По настоянию Пентагона в Манагуа с великой поспешностью была созвана конференция министров соседних с Гватемалой, этим «красным вертепом», государств. Газеты и радио соревновались в дикой клевете, и та самая страна, которую еще вчера ловкие бизнесмены превозносили как «заветную мечту туристов», вдруг превратилась в «притон гнуснейших бандитов», куда никто не может вступить без риска для жизни. Поучительно было наблюдать эту паническую реакцию на решение гватемальского правительства Арбенса вернуться в своей стране к более справедливому распределению земли, причем с компенсацией за земельные излишки, которые предполагалось частично изъять у крупных американских банановых компаний в пользу голодающих безземельных индейцев. Не удивительно, что вокруг этого «очага коммунистической заразы» повсюду, где нажим янки был достаточно сильным, громко бряцало оружие.

Даже перед нашим сугубо мирным институтом каждый вечер появлялось двое бравых, до зубов вооруженных воителей с наисовременнейшими многозарядными винтовками и туго набитыми патронташами. Наскоро произведя обход, они, как были, в сапогах и при шпорах, блаженно растягивались на куче гравия перед гаражом, покуривали сигареты, любовались звездами и хвастались друг перед другом своими любовными приключениями. Впрочем, эта надежная охрана была введена не без особой причины: однажды ночью кто-то вынес из института все стулья, преспокойно погрузил на грузовик и увез в неизвестном направлении.

За несколько дней до моего прибытия в стране праздновался Диа де ла крус — день креста. В городах и селах перед многими домами стояли деревянные кресты, обвитые белыми полотнищами. Они были украшены флор де майо, или майским цветком, — большими белыми цветами дикорастущего оконита, распространяющими сладкий, дурманящий аромат. И на другой день после праздника в маленьких городах и деревнях еще можно было встретить процессии, двигавшиеся по улицам с пением и зажженными свечами, — дети в своих лучших костюмах, хорошо одетые рядом с жалкими босоногими женщинами, дочерна загорелые мужчины. Все здесь было проникнуто строго католическим духом. Множество церквей, некоторые из них очень роскошные, должно быть поглощали изрядную долю народного дохода. Знакомиться с названиями населенных пунктов здесь все равно, что перелистывать святцы. Начиная с названия страны Эль Сальвадор, что означает Спаситель, и ее столицы Сан-Сальвадор — Святой Спаситель, дальше идут Дульсе-Номбре-де-Мария (Сладкое имя Мария), Номбре-де-Хесус, а за ними святые Иосиф, Петр и Себастьян, Августин и Винсенс, Рафаэль и Георгий, Лоренс, Стефан, Рамон и Мартин, Дионисий, Иаков, Франциск и Исидор, затем Санта-Ана, Санта-Роса, Санта-Текла и так далее. Такие познания, тысячекратно повторяющиеся во всех испано-португальских странах, увы, ничего не говорят о местных географических и исторических особенностях.

По наряду с этим преклонением перед христианскими символами не менее сильно отражены в названиях населенных пунктов гордое стремление к свободе, воля к миру и уважение к великим народным героям. Таковы, например, названия портовых городов Ла-Либертад (Свобода) и Ла-Уньон (Единение). Пограничная о Гватемалой река носит название Рио-де-ла-Пас — Река мира. Разумеется, не обошлось и без городка под названием Виктория, то есть Победа. Такие пункты, как Сьюдад-Барриос или Франсиско-Готера, хранят память о великих людях прошлого. К звучным названиям проявляют пристрастие даже мелкие торговцы: своим тьендам — мелочным лавкам они дают такие имена, как «Глория» и «Либертад». Особой популярностью в качестве названия фирмы пользуется «Ла эсперанса» — «Надежда» (на хорошие барыши, разумеется!) А соседняя, конкурирующая, фирма в ответ называет себя «Ла нуэва эсперанса» — «Новая надежда»!

Наконец чужеземные плантаторы, хлынувшие в страну в начале прошлого столетия, также принесли с собой популярные наименования из своих стран и присвоили их своим молодым поселениям. Я был немало озадачен, когда один коллега спросил меня:

— Не хотите ли завтра съездить в Берлин?

Этот маленький центральноамериканский тезка нашей германской столицы находится под 13°30′ северной широты и 88°3(У западной долготы, у подножия могучего вулкана Чапаррастике, которому испанцы присвоили более удобное для них имя Сан-Мигель — Святой Михаил.

Само собой напрашивалось, оказавшись в стране огнедышащих гор, подняться на некоторые из них. Уже из окон института открывался вид на несколько вулканов, действующих и потухших, да и сам институт располагался чуть повыше города на склоне двойного вулкана Пикачо-Бокерон (вместе их называют вулкан Сан-Сальвадор). Понятно, что каждый приезжий ученый с него то и начинал свои восхождения. Так поступил и я. У подножия вулкана, в широкой Долине гамаков, как называется один из отрезков большой Центральной долины, на высотах между 600 и 700 метров над уровнем моря, разместился сам город, многократно страдавший от извержений и землетрясений, — в последний раз в 1917 году. К востоку за ним, на некотором удалении, над живописным и глубоким горным озером Илопанго, тоже образовавшимся в результате вулканической деятельности, возвышается до 2250 метров идеальная по форме двуглавая вершина Сан-Висенте[13]. В ясную погоду вдали виднеются очертания лишь немного уступающего ему по высоте вулкана Сан-Мигель и несколько более низких конусов, расположенных также на севере. Среди них выделяется развалина Гуасапы, уже сильно обветшалая, расчлененная глубокими ущельями, но все еще достигающая высоты добрых 1400 метров. В некотором отдалении вокруг нее, на равнине, поднятой приблизительно на 700 метров над уровнем моря и примыкающей к широкой долине Рио-Лемпа, крупнейшей реки Сальвадора, за которой уже вздымаются пограничные с Гондурасом горы, разместилось еще несколько занятных карликовых вулканов, небольшие нагромождения вулканического шлака и лавовых потоков.

Еще по пути из Гватемалы я проезжал мимо нескольких на редкость красивых и могучих вулканических конусов. Цепь огнедышащих гор тянется непрерывно начиная уже с южной оконечности Мексики. Она соответствует линии разлома земной коры вдоль тихоокеанского побережья; дальше на север, в направлении Карибского моря, вулканов уже не встретишь. На самой границе между Гватемалой и Сальвадором стоит вулкан Чинго, высотою всего лишь в 1770 метров, но удивительно красивый по форме; у его подножия, словно драгоценный камень, сверкает небольшое озеро Атескатемпа. А там уже вскоре показывалась громада вулканической группы Санта-Ана. Расположенная неподалеку от шоссе, она проплыла у меня перед глазами, подобно роскошной декорации. На массивном общем цоколе, возвышаясь над абсолютно круглым кратерным озером Коатепеке, теснилось друг к другу множество конусов, и среди них самая величественная Санта-Ана, высочайшая гора страны, с ее подоблачной вершиной, достигающей отметки 2380 метров[14]. Позади нее в стороне возвышался еще один остроконечный голый конус. Над его вершиной через короткие интервалы появлялось большое взрывное облако. Это был знаменитый Исалько, родившийся лишь и 1770 году, — «маяк» Центральной Америки.

Был темпораль — период дождей с грозами, приносимых юго-западными ветрами с Тихого океана и не прекращающихся целыми днями. Тысячи и тысячи кубометров размякшей плодородной земли смываются в то время с горных склонов или, потеряв опору, рушатся в пропасти большими оползнями и навсегда выносятся реками в океан. Чем возместить эти страшные потери?

В такую погоду нечего и думать о том, чтобы проводить исследования на местности. Все сидели дома, в работе недостатка не было. Полученная из Бремена газетная вырезка внесла веселое оживление в унылую атмосферу. Один недавно уехавший отсюда биолог, много путешествовавший специалист по кремнистым, или диатомовым водорослям, по возвращении из Германии был взят в оборот напористыми репортерами. Результат своего интервью он посылал своим коллегам с заверением в том, что давал точную информацию и ответственности за весь этот вздор не несет.

— Почитайте, — сказал мне ученый голландец, мой сосед по комнате, протягивая письмо и газету. — И почему это журналистам все надо обращать в сенсацию? Чего стоит один заголовок, вы только послушайте: «Среди диатомей и метисов!» Лопнуть от злости можно! Впрочем, убедитесь сами.

Я пробежал глазами строчки. Они определенно принесли газетному писаке немалый гонорар. «Таким и должен быть ученый!.. Его знают и любят повсюду — от Бомбея до Сан-Сальвадора… Он проехал более десяти тысяч километров по Сан-Сальвадору (то есть по городу!)… Собрал тысячи бутылок… Питался три раза в день бобами… Шерстяное белье и в тропиках спасает от простуды!..» — и каких только безумных преувеличений, случайно выхваченных второстепенных деталей там не было! Я полностью согласился со своим соседом:

— Какая польза читателю от этой галиматьи? Иначе это не назовешь. О стране, ее обитателях и проблемах он ровным счетом ничего не узнает.

Когда кончился потоп, два других коллеги предложили мне:

— На несколько дней мы отправляемся на Санта-Ану, хотите пойти с нами?

— Еще бы! Но как мы поднимемся туда сейчас, сразу же после дождя?

Они засмеялись:

— Разумеется, на джипе. В Сальвадоре куда угодно можно добраться на машине! Кофейные плантации забираются высоко в горы, а раз так — значит, туда есть и шоссе, или по крайней мере какие-нибудь дороги.

В том, что дорожная сеть здесь хорошо развита, я уже успел убедиться. Во всю длину республики тянется Карретера Интерамерикана, поддерживаемая в образцовом состоянии. Много и других асфальтированных магистралей, проезжих в любое время года. Разумеется, и здесь за всем этим стоят североамериканцы с их «стратегическими соображениями». Чем ближе к Панамскому каналу, их ахиллесовой пяте, тем больше они заинтересованы в быстрых средствах сообщения. Тут любые препятствия не в счет, пусть это будут крутые горы, глубокие ущелья, сильно изрезанная скалистая местность, непроходимые тропические леса или болотные топи. И только упрямый осел, вставший посреди дороги, может порой остановить все движение. Такое препятствие трудней устранить, чем рухнувшее дерево. Если даже подталкивать его в зад радиатором, он снова и снова становится поперек дороги.

— А выше пояса плантаций? — не успокаивался я.

— Все в полном порядке, — отвечали коллеги. На высоте около 1800 метров у одного друга нашего института, богатого плантатора, есть просторная дача, он охотно предоставит ее в наше распоряжение. Ну, а остаток пути будем карабкаться.

«Слава богу! — подумал я, — хоть не весь путь на колесах».

Путешествовать тут очень приятно. Ко второй половине следующего дня мы были уже на нашей базе. Благодаря трогательной заботе сеньорины Аиды мы были в изобилии снабжены всем необходимым. Дом оказался просторным и надежно укрывал от дождя. Его местоположение было неповторимо. С небольшой ровной площадки у основания трехглавой вершины Санта-Аны был хорошо виден Исалько, находящийся в нескольких километрах по прямой. Он красовался на южном склоне массива. Менее чем за двести лет своего существования он сумел со своего цоколя, лежащего примерно на километровой высоте над уровнем моря, подняться более чем до 1900 метров — недурное достижение! И непохоже, что он намерен на этом успокоиться. У него бывали периоды покоя, но они опять сменялись продолжительными периодами непрерывной активности. Вот и сейчас он был в разгаре своей деятельности. По мере нашего приближения все громче доносился до нас грохот его взрывов. В первую ночь о сне нечего было и думать — сначала надо было привыкнуть к этой неистовой канонаде.

Взрывы происходили у нас на глазах, совсем близко. Это было грандиозное зрелище, а с наступлением темноты оно сделалось просто фантастическим. Густой дым и белый водяной пар вздымались ввысь гигантскими грибовидными шапками не менее чем на 400— Г>00 метров. Из огненного зева вулкана вырывались пепел, камни, столбы пламени. Искры перемешивались со звездами в небе. Красные языки лавы медленно сползали вниз по склону. В других местах, натолкнувшись на какое-нибудь препятствие и уже затвердев с поверхности, лава таинственно светилась во мгле, словно огромные глаза какого-то сказочного чудовища. Раскаленные бомбы катились и мчались вприпрыжку в долину. Это и в самом деле был великолепный маяк для судов, плавающих в Тихом океане, тем более что между ним и берегом не было сколько-нибудь высоких гор, которые могли бы заслонить его огненные сигналы.

Мы стали засекать взрывы по часам: 20.23 — средней силы, 20.33 — слабый, 20.35 — средний, 20.39 — сильный, 20.45 — сильный. И на следующее утро: 0.29 — средний, 6.30 — слабый, 6.37 — средний, 6.45— слабый, 7.02 — сильный; и затем в 7.20, 7.28, 7.34, 7.38, 7.43.

…Вспышкам не было конца, и нередко облако нового взрыва смешивалось с облаком от предыдущего. Однако никакого строго поминутного ритма, о котором любят говорить поверхностные наблюдатели («По нему можно проверять часы» или «Каждые восемь минут одно извержение»), не было и в помине. Самое большое можно утверждать, что вслед за несколькими относительно слабыми взрывами, как правило, следует одна очень сильная детонация. Нередко это был огромной силы взрыв, как от динамита, так что у нас дрожал пол под ногами и все в доме начинало трястись. Затем снова слышались как бы продолжительные раскаты грома. Перед взрывами часто раздавались сильные шипящие звуки — я насчитал до сотни таких случаев — похожие на пыхтение гигантского паровоза, взбирающегося с тяжелым составом на крутой подъем. Кроме того, были ясно различимы трескучие взрывы выбрасываемых кратером бомб, из которых, по нашей оценке, иные взлетали минимум на 200 метров. Затем ветер снова гнал на нас бурые тучи пепла. Мы явственно ощущали, как на нас оседают мелкие частицы. Они покрывали все вокруг равномерным слоем, как будто кто-то рассыпал искусственные удобрения. На листву деревьев они падали с таким шелестом, как при мелком дожде, и стоило ударить по дереву, как оно обильно сбрасывало на пас светло-серую манну небесную. Этот пепел и в самом деле подобен манне небесной, ибо содержит ценные для растений питательные вещества. Мощные пласты такого пепла, извергнутого десятками ныне действующих и отслуживших свой век вулканов, покрывают половину территории Центральной Америки, и эта тьерра бланка[15] принадлежит к числу плодороднейших почв земного шара.

Если бы кофейное дерево в Центральной Америке в силу климатических причин не было бы ограничено в своем распространении пределом высоты в 1700 метров, неутомимые финкеро определенно подобрались бы со своими плантациями вплотную к вершинам вулканов. Сахарный тростник, хлопчатник и агава и подавно не переносят климата высот, их распространение ограничивается прибрежной низменностью и Центральной долиной. Поэтому здесь, наверху, если не считать маленьких селений горцев-крестьян с миниатюрными полями кукурузы, бобов, овощей и цветочными грядками, природа полностью сохранила свою неподдельную первозданную прелесть. На нашем пути к кратеру Санта-Аны мы шли туманным мокрым лесом, затем живописными зарослями горных агав и наконец густым кустарником из вересковых и молочайных с красными цветками. На уровне примерно 2100 метров высокая и средней высоты растительность прекратилась, но стелющиеся орхидеи и маленькие ирисы радовали нас вплоть до каменистой пустыни кольцевых валов кратера. И наконец перед нами открылся кратер с его крутыми стенами, уходящий в глубину тремя концентрическими ступенями диаметром приблизительно от 1600 до 500 метров. На дне его зеленело озеро метров восьмидесяти в поперечнике. В западном углу кратера среди беспорядочного нагромождения обломков бурлила кипящая вода, и серные пары поднимались из щелей и отверстий едкими струями. Выпавший из этих паров осадок покрывал поверхность земли зеленовато-желтым налетом. Над одинокой вершиной пролетали облака, ползли туманы, в воздухе колыхались испарения вулканических глубин. А в отдалении громыхал и плевался Исалько. Меня охватила дрожь, и не только от прохладного воздуха высот: суровость грандиозного, первозданного ландшафта, в котором чуялось дыхание вечности, наполняла душу невольным трепетом. И коллеги мои приумолкли, охваченные тем же волнением. Все мы подвластны этому чувству восторга перед великими творениями природы!

Спустя несколько дней я был готов к отъезду в Гондурас. Накануне вечером я еще раз вышел на край глубокого ущелья, неподалеку от института. Вокруг вулкана Сан-Сальвадор собирался серебристо-серый воротник, из которого гордо торчала лишь самая верхушка. На луга, искромсанные беспорядочным переплетением глубоких оврагов, легко образующихся в рыхлой тьерра бланка, уже спустилась прохлада близкой ночи. В кустах ритмично поблескивали «огненные мухи» — летучие светлячки. Запоздалый дрозд еще покрикивал звонким голоском, какая-то другая птица глухо вторила ему. Стайки длиннохвостых черных трупиалов пролетали куда-то на фоне темнеющего неба. Последние вечерние лучи с запада, как прожектором, освещали мощную гряду облаков на востоке.

Мне стало как-то одиноко на душе. Вот и опять пришло время прощаться! Завтра утром я уйду один своей дорогой.

Последнее, что врезалось мне в память в Сан-Сальвадоре, прежде чем я сел в грузовик, направлявшийся в Тегусигальпу, был юноша в потрепанной одежде. За плечами у него висела жалкая котомка, а на руках были надеты железные наручники. Два богато вооруженных солдата в стальных шлемах безжалостно гнали его в тюрьму. На лице у него было выражение несказанной скорби и безнадежности, и мне стало так больно за него… И хотелось, чтобы он почувствовал это.

BIENVENIDOS A HONDURAS! —

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ГОНДУРАС!

Когда мы были уже в пути, шофер грузовика, дон Антонио, признался мне, что сначала он поедет вовсе не в Гондурас, а в сальвадорский порт Ла-Уньон, на берегу залива Фонсека. Ну что ж, по мне, так пожалуйста! По крайней мере уже сейчас увижу эту чудесную бухту — ее посещение было у меня запланировано только на конец путешествия, — к которой выходят берега трех республик: Сальвадора, Гондураса и Никарагуа.

Было уже около полуночи, когда мы остановились на ночлег в гостинице «Сан-Карлос», напротив вокзала в Ла-Уньон. На наше счастье, ключница все же проснулась от долгого стука и, недовольно ворча, отвела нам два свободных номера. В двух других гостиницах мы потерпели неудачу; их хозяева или управители, видно, слишком дорожили своим ночным отдыхом.

Номера скорее походили на проезды для экипажей: узкие, почти пустые помещения, сообщавшиеся о улицей и с внутренним двором посредством широких дверей из толстых досок. Разделявшие эти комнаты дощатые перегородки, не доходившие до потолка, были, во всяком случае в далеком прошлом, побелены известкой. Вверху ничто не мешало видеть черепичную кровлю дома, под которой, когда зажегся свет, зашныряли летучие мыши. Электрические лампочки, покрытые коркой грязи, попросту свисали на проводах со стропил. Поперек всей комнаты был натянут большой пестрый гамак из сизаля. Кроме того, в углу к стене была прислонена парусиновая складная койка. Я расставил ее, достал из багажа одеяло и скатал из своей одежды подушку. Теперь на многие месяцы вперед мой спальный комфорт часто будет таким, и я буду рад хоть какому-нибудь крову над головой. Несмотря на усталость, я долго не мог заснуть. За перегородкой раздавался медвежий храп соседа… На дворе жалобно выла собака. На станцию с оглушительным свистом и пыхтением пришел товарный состав. Наконец с мыслью о том, что Гондурас, цель моего путешествия, совсем рядом, я задремал.

— Когда мы отправимся дальше, дон Антонио? — спросил я своего провожатого за утренним завтраком, состоявшим из переслащенного, черного, как деготь, кофе, тарелочки вареных бобов, приправленных красным перцем, и чуть теплых кукурузных лепешек. Мы сидели на деревянных стульях кустарной работы с неудобными седловидными сиденьями. Другой распространенный здесь вид стула с сиденьем и спинкой из натянутой коровьей шкуры был бы куда предпочтительнее.

Гондурасец не спешил с ответом. Сложив вдвое лепешку, он, как ложкой, зачерпывал ею бобы.

— Может быть, в полдень, а то и после обеда, — спокойно ответил он. — Вы торопитесь?

— Не больше, чем вы, я-то попаду в Тегусигальпу с запасом времени.

— В жизни и так все получается с запасом, — философски заметил он. — Этому меня научила работа. Куда бы я ни приезжал за грузом, он всегда еще не был готов.

— Тем не менее в жизни все происходит позже, чем мы думаем, поддержал я разговор в заданном философском тоне, припомнив изречение древнего китайского мудреца, — в сущности мы никуда не можем поспеть раньше времени.

Он снисходительно улыбнулся:

— Это у вас там такие взгляды. Здесь у нас все, что можно, откладывают на завтра: так спокойнее. В таком случае время тянется бесконечно, и все получается само собой.

— Что вы везете отсюда? — перевел я разговор в практическую плоскость.

— Видите ли, сеньор, меня посылают за грузом в Кутуко. Это всего-навсего несколько портовых складов и домишек там, за городом, — он показал пальцем к востоку, на берег сверкающего на солнце залива, — где пристают океанские суда. Здесь, в самом Ла-Уньоне, они не могут причалить, к городской пристани подходят только мелкие суденышки. Там мне надо забрать газолин и смазочное масло. Если хотите, поедемте со мной. Смотреть там, правда, особенно не на что — здесь и то больше.

— Благодарю вас, дон Антонио, я уж как-нибудь сумею убить время, вас устроит, если я к обеду буду на месте?

— Comono (разумеется, почему нет?)! — ответил он (это одно из самых популярных в Центральной Америке выражений).

По ужасающей мостовой, из которой отдельные камни торчали на целую четверть, я сошел вниз к берегу океана. Я увидел обнажающуюся в отлив, страшно загаженную илистую поверхность. Коршуны-стервятники рылись тут, разыскивая нечистоты и застрявших на суше морских животных. Сюда же направлялись и свиньи с поросятами, чтобы понежиться в грязи под самой «набережной», на которой не мудрено было поломать обе ноги. Все ясно, ведь это была уже не столица, не парадный фасад «самой развитой республики Центральной Америки!» Разваливающиеся, поросшие зелеными водорослями мостки, за которыми никто не следил, вели через пузырящееся болото к мелкой заводи, где лежало на дне несколько маленьких моторных лодок. Рядом с мостками красовалось совершенно новое казарменное здание, в котором лениво потягивались солдаты в морской форме, как видно, уже с раннего утра мучимые бездельем. Даже здесь, на краю света, на каждом шагу встречались военные, и все они были непременно в стальных касках, с туго набитыми патронташами, в широких бриджах, заправленных в коричневые, начищенные до блеска кожаные краги. На многих кителях красовались разноцветные орденские ленты. Однако, одетые в тесную и жаркую форму, сыны отечества были еще менее подвижны, чем штатские. Этому способствовала и душная атмосфера тропиков.

Женщины довольно массивного телосложения, с выпирающими животами и типичной прямой осанкой, которая вырабатывается от ношения груза на голове, шли по воду со своими глиняными кувшинами. В той стороне, где находился порт, развевалась по ветру черная грива дыма из трубы невидимого парохода. Тяжелые запряженные быками повозки на огромных деревянных колесах, нагруженные заморскими товарами, со скрипом тащились оттуда в темпе замедленной съемки. Быки, страдая в неудобном ярме, нагибали головы чуть не до самой земли. Когда-то испанцы привезли сюда из северных провинций своей страны эту карро чильон (скрипучую телегу), древнейший колесный экипаж Европы. Но Рио-Лемпа, чье широкое низовье мы пересекли вчера на закате по современному висячему мосту, сделалась типичной культурной границей. Лишь к востоку от нее сохранилось это первобытное, вытесанное из одного куска дерева колесо, тогда как к западу от нее давно перешли к колесу со спицами.

Передо мной поднимался плавно очерченный давно потухший вулкан Кончагуа, одетый тропическим лесом. В заливе виднелась целая группа вулканических островов. А за заливом, на стороне Никарагуа, на фоне тронутого позолотой утреннего неба, резко вырисовывались конические контуры Косегуины, примостившейся на далеко вдающемся в море полуостровке. Дальше в глубь суши тянулись другие горные цепи Никарагуа с причудливо изрезанными линиями вершин.

От одного из селений, разбросанных поодаль среди кустарников, отъехал верхом молочник, ведя за уздечку мула с двумя большими бидонами на вьючном седле. Молоденькие девушки в полном туалете выходили из жалких хижин, направляясь в городскую школу. Несколько мальчишек кричали мне вслед: «Гринго! Гринго! Рыжеволосый!» Они, разумеется, принимали меня за ненавистного североамериканца и называли мои светлые волосы рыжими, потому что не имели в своем словарном запасе более подходящего обозначения, хотя их собственные вихры были довольно противного цвета выгоревшей соломы. В Сальвадоре таких блондинов наряду с обычным черноволосым типом можно встретить довольно часто. Может быть, это связано с продолжающимся более столетия притоком в страну многочисленных гринго, немцев, англичан и представителей других светловолосых народов.

Когда мы приближались к границе Гондураса, небо разразилось проливным дождем. Выехали мы действительно вскоре после полудня. И сразу же в первые послеполуденные часы быстро собрались темные тучи.

— Вот и вода подоспела! — лаконично заметил Антонио, имея в виду обычный в это время дождь.

Мы ехали по второстепенной немощеной дороге, чтобы снова попасть на интернасьональ — международную автостраду. Лишь только начался влажный сезон, зелень так и полезла из земли, из голых ветвей деревьев и кустарников. В Мексике, когда я уезжал, пен растительность была еще голой, сухой и запыленной, только некоторые деревья, как всегда к концу сухого времени года, покрылись цветами различной формы и расцветки. Потоки дождя громко хлестали по железной крыше кабины. Прошло немного времени, и на равнинной местности вокруг образовались целые пруды. Дорога превратилась в непрерывную вереницу луж, переливающихся через край. В разъезженных колеях журчали ручьи. Мы опустили парусиновые клапана, защищающие окна кабины, однако о таким же успехом могли бы не делать этого! сквозь щели и с крыши вода текла внутрь целыми ручьями.

— Придется немного переждать, — сказал Антонио if остановился прямо посреди дороги: было мало вероятно, чтобы мы могли кому-нибудь помешать. — Ничего, до границы доедем вовремя, вот посмотрите.

Он оказался прав. Когда мы подъехали к мосту через широкую пограничную реку Гоаскоран, шлагбаум был закрыт. В домах пограничной стражи, расположенных по обе стороны дороги и соединенных перекинутым через нее навесом, не было никаких признаков жизни.

— Ну, что я говорил! — торжествовал Антонио. — Они еще спят после обеда.

Я уже знал, что послеобеденный отдых продолжается здесь до четырех или половины пятого, а то и до пяти часов.

Там внизу есть несколько закусочных. Давайте-ка и мы сходим пообедаем, как вы смотрите?

— Comono! — ответил я, и мы сбежали вниз по склону на одну из береговых террас.

Там располагалось несколько ларьков, плачевно выглядевших снаружи, однако поражающих изобилием внутри. Автомашина с маркой «Кока-колы» как раз разгружала доставленные ящики. Были и другие холодные напитки, в том числе даже какао в бутылках, как в молочных барах у нас на родине. «Американский образ жизни» проник уже и сюда. Хотя в здешней глуши не было ничего, кроме нескольких убогих ранчо, однако их обитатели щеголяли такими нарядами, словно жили на какой-нибудь вилле. Вероятно, граница позволяла им проворачивать выгодные сделки, а для успеха бизнеса надо быть соответственно одетым, ибо встречают, как известно, по одежке. Так вот и здесь, в этих лачугах, построенных из бросового материала, все были хорошо одеты. В каждой хижине была швейная машина и машинка для получения кукурузной массы. Мы поели сильно наперченного супа из говядины со сладким картофелем, маленькими тыковками шайотте и капустными листьями: близлежащие горы богаты всякими овощами. Затем мы растянулись на узких скамейках и последовали примеру пограничников. Заслышав наверху шум моторов, мы поднялись на дорогу. Пограничные стражи выспались. Через несколько минут Сальвадор остался позади, а через какую-нибудь сотню метров дальше над шоссе простиралась пограничная арка Гондураса.

Едва мы въехали в ворота, по обе стороны кабины появились вооруженные люди. Следовало ли их считать солдатами, полицейскими, пограничными жандармами или еще кем-нибудь, я затруднялся сказать. На них были серые штаны и рубашки, лишенные сходства с какой бы то ни было униформой, игривые шейные платки, выбранные по собственному вкусу, легкие соломенные шляпы и уарачи на босу ногу, общепринятые здесь ременные сандалии. При всем том они мне были куда больше по душе, чем гвардейцы сеньора Осорио в Сальвадоре. Воинственные усы и ружья длиной в человеческий рост придавали им устрашающий вид. На груди у них крест-накрест были надеты ленты с патронами. Но вот один из них, достав из кармана очки, стал рассматривать поданные ему документы, и вся его воинственность исчезла. Столь же мирным человеком оказался чиновник по делам въезда в маленькой пограничной канцелярии. Он напоминал вышедшего на пенсию школьного учителя, и большой пистолет у него на боку выглядел ненужной бутафорией. Чиновник с интересом и очень долго перелистывал мой густо заштемпелеванный паспорт. В качестве первого приветствия он пробурчал, что с меня причитается двадцать лемпир (что соответствует десяти американским долларам) въездного сбора плюс 1,2 лемпира за штемпель. Это был самый высокий сбор, какой мне когда-либо приходилось платить на границах.

— Видите ли, — сказал он дружеским тоном, — за это вы можете находиться в нашей стране целых тридцать дней.

Я подумал, что он шутит.

— Как вы сказали, сеньор? — переспросил я. — Всего тридцать дней? Я получил визу у вашего консула в Гамбурге на полгода и даже рассчитываю задержаться здесь еще дольше.

— Ваша въездная виза действительна на шесть месяцев, совершенно верно. Но разрешение на пребывание в стране — это другое дело. У нас такое разрешение дается только на тридцать дней. Но это ничего — вы можете обращаться за продлением.

— И платить каждый месяц 20 лемпир? — возмутился я. — Ну, знаете ли, сеньор, я бы не сказал, что у вас тут отчаянная дешевизна.

Он пожал плечами и повернулся к пишущей машинке, чтобы отстукать мне въездное удостоверение.

— Приедете в Тегук[16], все уладится, — успокоил меня Антонио, вошедший вместе со мной. — Есть там у вас какие-нибудь друзья? Может быть, кто-нибудь из соотечественников? Они вам посоветуют, как продвинуть дело подешевле и, главное, быстрее. Официальным порядком приходится месяцами дожидаться решения. А неофициальным, — он многозначительно подмигнул, — все идет куда быстрее.

Ну еще бы, расходы требуют, чтобы их покрывали! Ежемесячно в казну поступают крупные суммы от всякого рода налогов — в Сальвадоре мне пришлось выложить пять плюс шесть и еще раз шесть колонов, то есть около тридцати марок за разрешение даже не на въезд, а на выезд из страны! И чиновники, естественно, себя не обижают. Так выглядит на практике здравый принцип «живи и давай жить другим». Возможно, мне сразу следовало начать действовать в этом духе. Однако чиновник показался мне слишком солидным, а теперь было уже поздно — бумага была готова. Пряча ее в карман, я обратил внимание на большую вывеску с обратной стороны ворот: «Bienvenidos a Honduras!» — «Добро пожаловать в Гондурас!»

Мне вспомнилось дружеское напутствие дона Рональдо в Гамбурге, и, хотя внутри у меня еще все кипело по поводу совершившегося ограбления, я заставил себя приветливо улыбнуться представителю власти.

— Мне доставляет особое удовольствие — и я рассматриваю это как великую честь — получить возможность вступить в пределы вашей столь прекрасной и высококультурной, вашей великолепной страны, сеньор, — сказал я любезно и поклонился.

— Премного благодарен! К вашим услугам, сеньор! — ответил он еще любезнее.

Пока мы снова залезали в машину и выезжали из ворот, я заметил на стенах ларьков и закусочных, в которых и здесь не было недостатка, новые плакаты. Среди неизбежных кока-колы и пепси-колы с портрета в натуральную величину улыбался, разумеется в антураже не перегруженных одеждой девиц, сорокалетний мужчина приятной наружности, жизнерадостный, без пиджака, с сигарой в углу рта и соломенной шляпой на затылке, обращаясь к приезжим с воодушевляющим призывом: «Националисты! Вперед, за первым человеком Гондураса — Хуаном Мануэлем Гальвесом!» А огромные, натянутые через дорогу транспаранты поясняли, что этот Хуан Мануэль Гальвес как раз и есть «символ прогресса и демократии».

— Это, наверное, ваш президент? — спросил я Антонио.

— Comono, — отвечал он. — Скоро новые выборы, и он совсем не прочь снова переизбраться.

Как ото было похоже на то, что я видел у сеньора Батисты на Кубе, а за много лет до того у злейшего из латиноамериканских диктаторов — Леонидас Трухильо и «свободной республике» Санто-Доминго!

— Скажите-ка, — полюбопытствовал я, — он что, ни самом деле такой друг народа, каким изображается на плакатах?

На лице Антонио опять промелькнула его философская улыбка, которая так понравилась мне с самого начала.

— Скажу вам только, откуда он взялся. Остальное поймете сами.

— Ну?

— Он долгое время был главным юристом в «Тела Рейлроуд компани»[17], у которой на Карибском побережье целая банановая империя, наверно, слышали? Ну и эти там были, конечно, заинтересованы, чтобы он сел в президентское кресло и подольше бы в нем удержался.

— Ах так, — заметил я. — Ну тогда понятно, что это за «прогресс и демократия!»

ТИХАЯ СТОЛИЦА

На рассвете мы въехали в Комаягуа, двойник Тегусигальпы. Накануне вечером, пока еще не стемнело, гондурасский ландшафт успел меня совсем покорить. Едва мы переехали границу, он сразу принял совсем другой характер, чем в Сальвадоре и Гватемале, — более дикий и безлюдный. Вулканические конусы исчезли. Вместо них над местностью, которая становилась все более волнистой, громоздились причудливые, почти голые, скалистые вершины, расколотые каменные глыбы, остроконечные башни. В наступающей темноте сразу же за первым сонным городком, который назывался Накаоме, посреди немногочисленных скромных домишек придорожного поселка Хикаро-Галан мы покинули Карретеру Интерамерикану. Она пошла дальше по югу страны, чтобы кратчайшим путем достигнуть границы Никарагуа, пройдя по территории Гондураса около 150 километров. Начиная от самой границы она не была заасфальтирована: для Гондураса Карретера имела мало значения, по ней шли главным образом лишь транзитные перевозки, и поэтому о ней здесь мало заботились. Но дорога на север, на которую мы свернули, оказалась еще хуже. До Тегука нам осталось проехать 120 километров. Вскоре начались крутые подъемы. Всю ночь, двигаясь черепашьей скоростью то вверх, то вниз, мы преодолевали один за другим высокие горные перевалы. К нам подсел еще один пассажир: незадолго перед наступлением темноты он проголосовал у какого-то ранчо. Переговоры длились недолго. Со своим багажом, состоявшим из чемоданчика и узла, новый попутчик забрался в кузов. Это был студент, возвращавшийся с каникул в столицу. Между бочками с машинным маслом он быстро соорудил себе ложе. Здесь люди не избалованы комфортом.

И вот теперь, в коротких предрассветных сумерках, спустившись с 1800 до 900 метров, мы достигли живописной межгорной котловины с расположенным в центре ее двойным городом. Разделенный надвое длинной извилистой лентой Рио-Гранде, которая затем под названием Рио-Чолутека впадает в залив Фонсека, в глубине котловины лежал не слишком большой, но все же внушительный массив домов, взбиравшихся во все стороны на горные склоны. Это был настоящий горный город с крутыми улицами, лестницами и террасами. Он еще пребывал в полном покое. Лишь на огороженных каменистых лужайках среди окраинных хижин бродили в поисках корма лошади и мулы, да ослы нарушали тишину своим жалобным криком.

Я спросил моего водителя о недорогом пристанище — большие отели, указанные в туристских путеводителях, были мне не по карману. Он подвез меня по немощеной, изрытой дождевыми потоками улице к невзрачному зданию из необожженого кирпича со слепым фасадом.

— Эту гостиницу я вам очень рекомендую, останетесь довольны, — заверил меня Антонио.

Затем он разбудил студента.

— Может быть, тоже сойдете здесь? Ведь вы, наверное, хотите выпить чашку кофе? Я тоже. Кто-нибудь тут наверняка уже встал и быстренько приготовит нам.

Не успел он договорить, как молодой человек вдруг разразился громкой бранью. Выкрикивая угрозы, он соскочил с грузовика и, размахивая кулаками перед носом Антонио, заявил, что не будет платить. И действительно, у него была причина для неудовольствия. Одна из бочек по дороге пустила течь, он не заметил этого во сне, и теперь вся его одежда и багаж были безнадежно вымазаны машинным маслом. У него был такой вид, словно он вывалялся в дегте. Однако Антонио смутить было нелегко.

— Да чего вы волнуетесь? — хладнокровно отразил он ярость своего вымазанного с ног до головы пассажира. — Подумаешь, чуть-чуть масла попало. Почистите, и все в порядке. Вы приехали туда, куда вам было надо? Приехали. А раз так — извольте платить. Без всяких разговоров.

Таким я своего спутника еще не видал. Когда дело доходило до денег, всякая философия и благодушие летели к чертям. Парнишке не оставалось ничего другого, как раскошелиться — кто умнее, тот уступает. У нас, пожалуй, человек в его положении позвал бы полицию, но здесь, в этой еще не проснувшейся части города пришлось бы долго ее искать. Между тем Антонио уже вытащил пистолет — в Гондурасе не найдешь ни одного шофера и вообще редко встретишь мужчину, который не носил бы в кармане оружие, а иные совершенно открыто таскают на ремне огромный допотопный револьвер.

Мы постучались, и какой-то молодой парень долго возился, прежде чем открыл широкую входную дверь, запиравшуюся поперечным брусом. Прямо за его спиной стояла раскладная койка с кое-какой одежкой на пей — здесь он спал. По другую сторону коридора в затхлой каморке без окон спал на такой же примитивной постели сам заведующий — невысокий, угрюмого и замученного вида человек. Его я впоследствии и днем и ночью видел в этой дыре, которая использовалась и как oficina, то есть контора. В неприбранной, сумрачной столовке, где только огромная, сияющая и всеми цветами радуги ракола — музыкальный автомат — привлекала взор, после длительного ожидания заспанный служка подал нам кофе в кружках с обколотыми краями. Студент вымещал свое негодование на музыкальном ящике, снова и снова извлекая из пего свою любимую мелодию. От адского шума домишко ходил ходуном, пустынная улица гулко отражала звуки. Не было еще и шести утра, но я не заметил, чтобы в гостинице или в соседних домах кто-нибудь от этого проснулся. Антонио снова умиротворился. Он великодушно расплатился за всех троих, на прощание дружески похлопал юношу по плечу, а мне на пачке из-под сигарет нетвердыми каракулями написал свой адрес на тот случай, если мне снова понадобятся его услуги.

Вскоре я вступил во владение моим первым в Гондурасе пристанищем. Отведенная мне комната имела по крайней мере одно преимущество перед той, что я занимал в Ла-Уньоне: она была расположена в верхнем этаже, и в просвет между крышами я мог видеть кусочек ближайших гор и небо над ними. Это было немалое утешение. Достав из багажа самое необходимое, я отправился на поиски душевой.

— Уж не хотите ли вы мыться? — не вылезая из своей берлоги — вяло спросил меня уже проснувшийся заведующий. — Сейчас воды еще нет, она будет часов в девять-десять. Вы услышите, когда она пойдет, забулькает в трубах. Но тогда уж не зевайте, желающих помыться много. А потом вода снова будет только после обеда. Наша водокачка, видите ли, маловата для нашего города.

Это было уже не очень-то утешительно.

Тегусигальпа, Серебряная долина древних индейцев, попеременно с другим городом, Комаягуа, считалась столицей крупнейшей центральноамериканской республики. Столицей она остается и сейчас, но республика перестала быть крупнейшей — Гондурас добровольно уступил первенство своей соседке Никарагуа. Более ста лет существовало представление, что территория страны равна 150 тысячам квадратных километров. Эта цифра значилась во всех учебниках и статистических справочниках. Однако теперь, после новейших измерений и подсчетов, выяснилось, что она лишь приближается к 115 тысячам квадратных километров. Ну что ж, бывает и так. Сама страна не стала от этого ни хуже, ни лучше.

Важнее то, что до сих пор не была точно определена государственная граница, во всяком случае северная часть границы с Никарагуа. Опираясь на арбитражное решение испанского короля, в Гондурасе читали, что граница проходит по Рио-Коко. Эта река на отдельных участках и на различных картах носит также название Сеговия, Банки или Ванкс-Ривер, а в своем верхнем течении имеет и другие наименования. Однако ники — никарагуанцы — претендуют на перенесение границы на запад до Рио-Патука или даже еще дальше, до реки Агуан, включая в пределы Никарагуа всю так называемую Москитию. Это дало бы им весьма приличный прирост территории. В 1937 году они попытались силой добиться удовлетворения своих претензий. Однако им удалось продвинуться всего лишь на 15–30 километров за Рио-Коко, до Рио-Крута. Гондурасцы скрепя сердце оставили в их руках эту полосу, однако новую границу не признали. Впрочем, ни в столице, ни в других местах никто толком ле знал, что же в действительности происходит в том отдаленном уголке страны и кто там практически хозяйничает.

Много лет ожидалось решение международного третейского органа[18]. А пока иностранные политики почитали за благо не обижать ни ту, ни другую сторону, а в зависимости от обстановки приписывать спорную территорию то одной, то другой стране. При этом самое интересное заключалось в том, что среди всех крикунов, которые при всяком удобном случае спекулировали на москитском вопросе, едва ли нашелся бы хоть один, кто когда-либо побывал в том районе и имел бы о нем более или менее ясное представление. В этом я неоднократно убеждался позже, ибо именно Москития была конечной целью моего путешествия.

Гондурасское правительство было склонно характеризовать пограничный спор как «национальную проблему номер один». Что же касается экономистов, ученых и деятелей культуры, то они находили немало более настоятельных проблем. На протяжении всего моего путешествия я видел множество доказательств их правоты. Подлинно главной проблемой за последние годы и здесь стало катастрофическое обезлесение. Естественно было бы предположить, что в тропической стране со средней плотностью населения всего лишь в пятнадцать душ на один квадратный километр преобладающая часть территории покрыта девственными Лесами. Ведь в этой столь малонаселенной стране еще сплошь и рядом можно встретить в полном смысле необжитую местность. Обычно, когда едешь по дороге, ранчо и возделанные поля можно буквально сосчитать по пальцам. Лишь кое-где попадаются более обширные участки освоенных земель, хотя в банановом поясе на западной половине карибского побережья возделанная площадь даже преобладает. Однако в этой необжитой местности на обширных пространствах не увидишь больше леса, растет лишь его жалкая замена в виде бесполезного кустарника да колючих зарослей. Сами же леса, великолепные древостои красного и розового дерева, кедра[19] и сосны, во время минувшей войны уплыли за море в трюмах бесчисленных лесовозов и продолжают уплывать и поныне.

Не пробыв в Тегусигальпе и полдня, я уже получил информацию по многим важным вопросам из самых падежных источников. Кое-какие первые сведения мне сообщил один из ведущих сотрудников «Национального банка экономического развития», к которому у меня было рекомендательное письмо. Он родился и получил образование в Германии и был полностью посвящен во все действительно актуальные для Гондураса проблемы. К их числу относятся развитие земледелия и животноводства, создание национальной системы подготовки профессиональных кадров, обзаведение собственной промышленностью, хотя бы для производства наиболее ходовых потребительских товаров, пропаганда идеи и практическая организация крестьянских кооперативов, кредитование этих кооперативов, а также мелких кустарных предприятий и тому подобное. После создания Организации Объединенных Наций по просьбе гондурасского правительства в стране побывали различные комиссии международных органов по оказанию помощи слаборазвитым странам. Эти комиссии, проведя обследования и разъяснительную работу, дали свои рекомендации. Ныли в быстром темпе проведены многие необходимые мероприятия и устранены многие недостатки. Однако все это коснулось пока лишь непосредственного окружения столицы и районов, расположенных вдоль немногих важнейших дорог.

— Крестьяне, живущие в отдаленных областях, не получают, разумеется, никакого кредита, — откровенно признался мне мой авторитетный собеседник. — Они ведь не могут вывозить свою продукцию. В стране еще повсюду недостает удобных транспортных средств.

В Сальвадоре было совсем другое дело — там самая густая в Центральной Америке сеть шоссейных дорог.

— Практически получается так, — продолжал он, — что больше всего помощи получают те, кто и без того имеет достаточно, но обладает изворотливостью, чтобы урвать себе еще больше. Мелкий землевладелец сам по себе не скоро расшевелится, не так-то просто ему стряхнуть с себя вековую зависимость от крупных хозяев. Но он может, если захочет, получить через «Банк экономического развития» сельскохозяйственные орудия, искусственные удобрения, посевной материал и корм для скота дешевле, чем через частного импортера, ибо банк не платит ввозных пошлин. Ясно, что коммерсанты везде, где только могут, противодействуют ему. Существуют еще особые североамериканские или находящиеся под североамериканским влиянием учреждения для оказания помощи, которые тоже способствуют «экономическому развитию». Только тут никогда не знаешь, насколько бескорыстна их помощь. Во всяком случае несомненно одно: благодаря этим учреждениям североамериканцы исподволь получают самую полную информацию о стране и обстановке в ней.

— Значит, все это «экономическое развитие» ничего не меняет в частнокапиталистическом характере экономики? — спросил я.

— Ни в малейшей степени, — подтвердил он, — ибо правительство ни сном ни духом не причастно ни к каким социалистическим или демократическим взглядам или методам. В стране существуют лишь влиятельные группировки, и вся политическая борьба между партиями сводится к тому, чтобы захватить власть и, следовательно, получить возможность делать дела. И каждый спешит позаботиться о себе, пока находится у власти. Ведь победа той или другой партии и смена правительства означают замену всего персонала вплоть до последней уборщицы приверженцами новой правящей партии. Как правило, новый персонал застает лишь пустые кабинеты: предшествующее правительство забирает с собой все до последнего полотенца и последнего карандаша, включая и мебель. Если я и преувеличил, то самую малость, а в общем это так.

— А насколько сильна эксплуатация населения правительством? — осведомился я.

— Я не стал бы так ставить вопрос, — ответил он. — Само правительство как раз меньше всего замешано в прямой эксплуатации. Никто не рассчитывает на высокую производительность труда, и она действительно низка… Соответственно низки и доходы населения. Однако государство почти совсем не взимает подоходного налога: доходы ниже трехсот лемпир (150 долларов) в месяц налогом не облагаются. Это очень высокий рубеж, большинство крестьян и рабочих едва ли за весь год зарабатывают столько. Имущественным налогом облагается только самая крупная собственность. Земельный налог и налог с оборота здесь вообще неизвестны. Даже крупнейшие поместья не облагаются ни единым центом. Правда, существуют довольно высокие косвенные налоги: на алкогольные напитки — а они здесь самый ходкий предмет потребления, — на табак, спички и соль, но ведь это почти повсюду так. Однако практически существует, конечно, самая беззастенчивая эксплуатация мелких арендаторов и сельскохозяйственных рабочих, а также мелких служащих торговых и бытовых учреждений, или где там они еще ни служат, с этим вы столкнетесь на каждом шагу. Доходов этих слоев населения только-только хватает на одежду, плохое питание и жилье. Уже самый маленький землевладелец или предприниматель быстро усваивает все антиобщественные черты «капиталиста».

Но как же тогда финансируется государственный бюджет, если отсутствует столько обычных статей дохода?

— Из всех налогов, о которых я говорил, складывается примерно десять процентов доходной части бюджета. Остальные девяносто поступают от отчислении с ввоза и вывоза, всякого рода сборов, а больше всего — от концессий и экспортных пошлин, уплачиваемых крупными иностранными предприятиями, и именно банановыми и горнопромышленными компаниями.

— А взамен они получают решающее слово в политике и держат всю страну в своих руках.

— Comono, — сказал он. — Североамериканцы считают Центральную Америку своей собственностью.

Когда я, обогатившись столькими ценными сведениями, уже хотел покинуть здание банка, я столкнулся на лестнице с одним европейцем, который показался мне знакомым.

— Алло, доктор! — воскликнул он. — Вот и вы! Я так и знал, что вы сюда пожалуете! — Это был голландский специалист по лесному хозяйству, с которым я еще до войны познакомился на Суматре, а потом случайно встретился в Германии. После падения голландской колониальной империи в Индонезии он, как опытный специалист по тропическим лесам, был приглашен на службу в международную организацию по продовольствию и сельскому хозяйству, сокращенно ФАО. Сейчас он занимался оценкой состояния лесов в стране и выработкой рекомендаций для гондурасского правительства по их бережному использованию и наилучших путях их восстановления. Я очень ему обрадовался. Знакомый в чужой стране сразу как-то располагает к себе. Мы зашли в «Салон верде» («Зеленый салон») — одно из немногих в Тегуке кафе, довольно примитивное и шумное, но заполненное весьма интересней публикой, — и отпраздновали нашу встречу в этом воистину тесном мире. У нас сразу нашлось много взаимно интересных тем для разговора.

— Что поделаешь, — рассказывал мне мой вновь обретенный знакомый, — всему свету нужна древесина, и каждый старается ее получить, где только может. Во время войны прекратились морские поставки из Канады и северных областей США, из Скандинавии, Советского Союза и от прочих экспортеров леса. Бедным лесами и нуждающимся в древесине странам этого района — прежде всего Кубе, Пуэрто-Рико, Ямайке, Сальвадору и особенно засушливому югу Соединенных Штатов — не оставалось ничего другого, как наброситься на еще уцелевшие леса Центральной Америки. Последствия оказались катастрофическими.

— Я видел это уже в Мексике, — заметил я.

— Может быть, но там по крайней мере изводят лес на свои собственные нужды. Здесь же почти все ушло за границу, да и концессионеры — все до единого иностранцы. Они не особенно церемонились.

— По известному принципу «после нас хоть потоп»?

— Вот именно. Недавно на северном побережье Никарагуа сгорел большой лесозавод. Предприниматели решили — по-видимому, не без удовлетворения — его не восстанавливать. Пожар был для них благоприятным предлогом, чтобы построить новые пилорамы на шестьдесят миль дальше в глубь суши. Ибо во всей прибрежной полосе шириной добрых сто километров все равно не осталось уже ни одного дерева, годного на распиловку. А десять лет назад там еще стояли обширные, в сотни тысяч стволов массивы отличной смолистой сосны. Назову вам две цифры. Вывоз сосновых пиломатериалов из Гондураса на внешний рынок начался лишь в 1942 году. И если тогда годовой итог составил всего-навсего 127 тысяч борд-футов[20], то за отчетный 1950/51 год было вывезено круглым счетом 42 миллиона! А сколько при этом ушло в отходы? По крайней мере столько же. Валка ведется переносными моторными пилами. Деревья срезают на высоте примерно одного метра от земли, так проще и быстрее, а полноценный комель оставляют гнить. Затем стволы грубо окантовывают в четырехгранный брус и распиливают восьмимиллиметровыми циркульными пилами. Это опять-таки быстрее и дешевле, а потери… подумаешь, велика беда, есть еще и другие леса. Совершенно правильно вы сказали: «После нас хоть потоп»!

— А что же правительство, неужели не вмешивается?

— Оно и понятия не имеет, что там происходит. Потому-то нас и призвали сюда. Получить здесь концессию было нетрудно. Вы же знаете, как это тут делается, — он сделал движение ладонью. — Чиновники, по всей вероятности, никогда и не видели концессионных участков, о которых шла речь, поездка туда была бы для них слишком утомительной. Возможно, они не знали даже, где эти участки вообще находятся: точными картами здесь еще не располагают.

— Идеальные условия для хищничества!

— Поездите по стране — увидите, что еще уцелело, — продолжал он. — Кстати, до Москитии, куда вы направляетесь, даже я еще не мог добраться. Это не так просто при отсутствии дорог, вы это испытаете на себе. Мне лишь удалось однажды пролететь над ней. Но было достаточно и того, что я увидел с самолета — глаза бы не смотрели!

— Но вы же сказали, там нет дорог, как же с вывозом?

— Очень просто, бревна сбрасывали в реку, а около устья снова вылавливали. А там, где и это было невозможно, вывозили лес на самолетах. Во время войны все себя оправдывало, даже воздушные перевозки сосновой древесины. Конечно, теперь такой способ нерентабелен, разве что для красного дерева. Лесозаводы были заброшены, и все дело. Вы еще встретите там их развалины. Не беспокойтесь, они успели окупить себя. Да, в карты растительности наших атласов придется теперь внести существенные поправки. Многое, что раньше было закрашено зеленым цветом леса, теперь надо перекрашивать в желтый: степь или в лучшем случае саванна, не больше.

По примеру других стран я достаточно хорошо знал, что в таких случаях население очень быстро продвигается по следам порубок и приступает к экстенсивному выпасу скота. Высохшую траву ежегодно сжигают, чтобы дать пробиться молодой. При этом каждый побег молодых деревьев неизбежно погибает. А здешние земледельцы, кроме того, широко применяют пожоги и с каждым годом продвигаются все дальше вслед за отступающим лесом. Требуется немало времени, чтобы в таких местах возобновились промышленные древостои.

— Немало леса гибнет, наверное, и от подсечно-огневого земледелия? — спросил я.

— Это уж само собой, — подтвердил мой собеседник. — Но это особый вопрос, тут нужна разъяснительная работа, охрана, хороший пример. Это стародавняя традиция, изживать ее нужно постепенно и осторожно, Но систематическое расхищение лесных богатств в огромных масштабах — это уже совершенное безобразие, на котором наживается горстка безответственных хищников.

— И как же вы боретесь с этим безобразием?

— Прежде всего необходимо выяснить, сколько леса вообще осталось. Правительство этого не знает. Инспекционные поездки по стране связаны с немалыми лишениями — а подвергать себя лишениям не в характере настоящего гондурасца. Помогайте нам, доктор, обращайте внимание на леса, когда будете бродить по стране!

— Охотно сделаю все, что в моих силах.

— Когда выяснится объем и размещение лесных богатств, потребуется проведение законов об охране леса и условиях его разработки, чтобы имелась какая-то правовая основа.

— Как, здесь нет даже лесного законодательства?

— Смешно сказать, — поморщился он, — какие тут бывают чудеса. Изучая материалы, я выяснил, что еще в конце прошлого века были изданы некоторые законы. Но их положили в архив и забыли! Никто ничего о них не знал. Теперь они во многом устарели и неприменимы. Надо опять начинать сначала.

— Что ж, поздравляю. Большого энтузиазма вы своими законами не вызовете и благодарности не дождетесь, — сказал я.

— В этом я и не сомневаюсь, — вздохнул он. — Тем более, что господа из правительства не очень охотно откажутся от выгод, которые они извлекают, раздавая концессии. Но мы выполним свой долг. Он состоит в том, чтобы показать, какими были бы неизбежные последствия бессистемной вырубки. Сведение лесов влечет за собой смыв почвы. А в такой стране, как Гондурас, где восемьдесят процентов населения живет и будет вынуждено жить в дальнейшем сельским хозяйством, это означает полную катастрофу, это всякому должно быть ясно.

— А есть какие-нибудь точные данные о размере почвенного смыва в обезлесенных тропических районах?

— Таких данных пока еще мало. Но те немногие цифры, которыми мы располагаем, достаточно красноречивы. На центральноамериканских кофейных плантациях, на крутых склонах, почва хотя и удерживается корнями кофейного кустарника и притеняющих деревьев, все же замеряны ежегодные потери до 74 тонн на гектар.

— Позвольте, но ведь на квадратный километр это даст уже стократную величину! А для целой страны? Астрономические цифры!

— Так оно и есть, — кивнул он невесело, — а особенно в такой стране, как Гондурас, где три четверти территории приходится на горные склоны. Кстати, в одной аргентинской провинции получены еще более высокие цифры. Там при неблагоприятных условиях годовой снос достиг 250 кубометров с гектара, то есть почти 400 тонн.

Расставшись со своим приятелем, я шел по городу в глубокой задумчивости. Мысли, вызванные беседами в «Банке развития» и «Салон верде», еще бродили у меня в голове. И в этом городе я видел много признаков экономического подъема в грюндерском духе, хотя и в более скромных масштабах. Строились новые университетские здания, старых уже не хватало. Многоэтажные отели, банки, универмаги, конторы иностранных фирм носили следы недавней постройки. На окраинах возникали новые, разумно спланированные жилые кварталы. Современный аэропорт в Тонконтине, за несколько километров от Тегука, связанный с ним хорошей асфальтированной дорогой, обеспечивал Гондурасу, и в особенности его столице, быстрое сообщение с остальным миром.

Но вокзал — вот уж истинно небывалый случай — вы напрасно искали бы в этом городе со стотысячным населением. Железные дороги во всей горной части страны отсутствуют, не говоря уже о железнодорожном сообщении с соседними странами. Лишь на низ-мои пом севере, в банановом поясе, есть несколько сот километров местных железнодорожных путей. Трамвая в городе тоже нет. Автомобильное движение держалось пока еще в сносных границах; большинство ведущих к городу дорог находилось в очень скверном состоянии. Однако и на них там и тут велись строительные работы. Несмотря на все эти признаки оживления, в целом столица производила впечатление в весьма тихого города.

При том головокружительном темпе развития, который характерен для современного мира, даже такой медвежий угол, как Гондурас, не мог полностью остаться в стороне. Здесь слишком сильно и слишком долго полагались на такие, не доставлявшие хлопот доходы, как таможенные пошлины, различные сборы и отчисления иностранных предпринимателей, запуская развитие собственных производительных сил. Тем более острой становилась теперь необходимость наверстать упущенное. Недоедание, высокая смертность (она в среднем в три-четыре раза выше, чем в европейских странах, а детская смертность достигает десяти процентов), нищета народных масс — все это требовало решительных действий. Демократические и революционные веяния из соседней Гватемалы, с Кубы и из других латиноамериканских стран встревожили местные правящие круги: тут уж лучше самим пошевелиться, чем ждать, когда зашевелятся низы! А с другой стороны, все внушительнее звучали предупреждения тех международных организаций, которые поставили своей целью улучшение питания и общего жизненного уровня всех народов, и с ними нельзя было больше не считаться. Да и внутри страны все чаще стали раздаваться призывы к походу против экономической отсталости.

В руках какого же правительства окажутся в ближайшем будущем судьбы страны? Я глядел на плакаты, агитирующие за «прогресс и демократию», которые и здесь окружали меня. На мой взгляд, до тех пор, пока в стране хозяйничают крупные иностранные компании, дальше красивых слов дело не пойдет. Оппозиционная партия либералов предвещала правящему президенту и его национальной партии поражение на выборах. Шло ожесточенное перетягивание каната между синими» и «красными», так называются эти две партии по цвету их эмблем.

В послеобеденный час на город сошла тишина. После не слишком длительного утреннего оживления все отдыхало, чтобы еще раз воспрянуть под вечер. Я присел на скамью в тени деревьев на площади перед большим собором. Рядом высилась парадная, но динамичная конная статуя освободителя и объединителя Франсиско Морасана в каске с султаном, размахивающего саблей. Он неодобрительно поглядывал с высоты на толпы спящих или бездельничающих под деревьями и на скамейках чистильщиков обуви, продавцов газет, лотерейных билетов и жевательной резины. Я прочел надпись на памятнике. Ему, бессмертному борцу за республику, воздавалась хвала и благодарность в первую очередь за то, что он, сражаясь за объединение Центральной Америки и многократно побеждая в боях за этот идеал, «с презрением отверг диктатуру, чтобы основать демократическое правление». Это было сто с лишним лет тому назад.

Усталость после ночной езды взяла свое: я незаметно задремал на своей скамейке и проснулся лишь тогда, когда с гор повеяло вечерней прохладой. Город снова ожил. Чистильщики размахивали своими щетками, открылись конторы и магазины, оживилось движение на улицах, загорланили музыкальные автоматы, и громкоговорители на всех четырех углах площади непрерывным потоком извергали марши, танго и песенки в красивом многоголосом исполнении. Однако их припев всегда был посвящен какому-нибудь прохладительному напитку, зубной пасте, детской присыпке или незаменимому средству от головной боли. Дорожки сквера и лестница собора заполнились всевозможной публикой. Богатое контрастами смешение красочных одежд придавало картине экзотическую прелесть и чем-то напоминало те залитые сахаром яркие пирожные желтого, зеленого, розового, красного, голубого цвета, которые продавали на каждом углу кондитеры-эмигранты из Италии.

Студенты шли на вечерние лекции. Многие из них в течение дня зарабатывали свой хлеб насущный, а по вечерам в этих тропических областях разум не особенно восприимчив к учению. Впрочем, мой новый знакомый из «Банка развития», который сам читал лекции по экономике, утверждал, что большинство этих будущих юристов, медиков, экономистов, филологов и искусствоведов рассматривают свое пребывание в университете в первую очередь как средство приобщения к политической жизни. Он посвятил меня и в некоторые другие особенности этого небольшого единственного в стране университета. Порядки здесь коренным образом отличались от европейских. Преподаватели, получая очень низкую плату, все как один работали здесь по совместительству и занимались преподавательской деятельностью, как правило, по вечерам. Обычно они довольствовались тем, что вместе со студентами прочитывали одно за другим учебные пособия, не развивая собственных мыслей и не проявляя никакой инициативы. Чрезвычайно своенравные слушатели, привыкшие с детского возраста к нежному обращению в соответствии со здешними правилами воспитания, решительно восставали против всяких покушений на принцип свободного посещения лекций, против всякой требовательности и всякого контроля за усвоением пройденного. Любой выговор студенту воспринимался как тягчайшее оскорбление. Когда приезжий доцент итальянец по незнанию обстановки попытался оказать на студентов некоторый нажим, местная пресса обрушилась на него с такой резкой критикой, что ему пришлось оставить службу. Опасности исключения по неуспеваемости здесь не существует. По прошествии определенного, не очень длительного срока обучения студенту автоматически предоставляется должность в судебном аппарате, в органах просвещения или здравоохранения.

Однако на физические функции организма вечерняя прохлада действует весьма благотворно. Огромный стадион, недавно сооруженный на широкой террасе Рио-Гранде, становился сейчас центром притяжения для многочисленных групп спортсменов, стекавшихся сюда со всех сторон. Я последовал за одной из них и некоторое время наблюдал за тренировкой. Однако, к моему разочарованию, я убедился, что тут предпочтение отдается военно-прикладным видам спорта, и ими молодые люди занимались с наибольшим воодушевлением. Это никак не гармонировало с видным издалека монументом мира, возвышающимся на крутом холме сразу за стадионом. Этот внушительных размеров памятник был воздвигнут гондурасским правительством в 1918 году.

Я решил подняться на холм. Путь туда вел через молодые посадки деревьев, первый отрадный признак пробудившегося стремления к восстановлению лесов. С этой одинокой горы, возвышающейся посреди дошлы, открывался великолепный вид на двойной город, разделенный рекой, на зеленый стадион и на всю замкнутую ступенчатую котловину Тегусигальпы. Еще отраднее отзывалась в душе простая надпись на цоколе монумента, в которой звучала надежда на светлое будущее. Ибо и здесь как выражение чаяний народа красовалось то же изречение, которое ныне на устах у всего человечества: «Paz en la tierra a los hombres de linen voluntad!» — «Мир на земле людям доброй воли!»

ПРОБЛЕМЫ РАЗВИТИЯ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АМЕРИКИ

Стройная и гибкая смуглянка! Солнце, созревать

дающее плодам,

Спелость приносящее зерну, в пляску

обращающее водоросли в море,

Создало оно и твой веселый облик, и твои

лучистые глаза,

И твой рот, исполненный живительною влагою

улыбки…

Печальное сердце мое ищет тебя неустанно,

Как я люблю твое дивное тело, твой голос,

задорный, звонкий!

Черная бабочка, нежность и сила в тебе заодно,

Ты, как пшеница и солнце, как маковка

и как родник.

Ни у кого, кто читает столь совершенную поэзию — эти строки принадлежат известному поэту Пабло Неруда (подлинное имя Нефтали Рейес), — не возникнет мысль о «слаборазвитости». Скорее читатель будет покорен красотою стиха, полнозвучностью слова. И он подумает: такой высокий уровень искусства возможен только в высокоразвитой стране. Правда, Неруда — чилиец, но условия в южноамериканских странах в общем и целом таковы же, как в Центральной Америке. Рассматривая, например, на одной из выставок в Школе изобразительных искусств в Тегусигальпе своеобразные картины молодого гондурасского художника Мигеля Ангела Руиса, я мог бы тоже поручиться, что передо мной творчество представителя одной из ведущих культурных наций. К сожалению, впоследствии это впечатление часто исчезало.

Мои знакомые весьма одобрительно отнеслись к моим планам изучения северо-восточного Гондураса и, в частности, Москитии: это были места, мало привлекавшие внимание исследователей. Однако гондурасские власти, напротив, не проявили к моему предприятию особого интереса. Точнее говоря, мне просто надоело ждать без толку в приемных то одного, то другого министра. Толпы просителей околачивались тут часами, зевали от скуки (этому занятию, доведенному до высочайшего совершенства, здесь посвящает себя множество людей) или курили сигарету за сигаретой. После трех неудачных попыток встретиться с одним высокопоставленным лицом я попросту махнул рукой на эту затею.

Зато к ректору университета я попал очень скоро и получил много полезных советов, пригодившихся мне в пути. В своей частной практике он выступал как виднейший в городе адвокат, а кроме того, был выдающимся писателем — короче говоря, это был один из интеллигентнейших гондурасцев, с которыми мне приходилось иметь дело. Когда я к нему явился, он копался в куче бумаг. Не прерывая своего занятия, он выслушал меня, расспросил о подробностях и немедленно продиктовал секретарше соответствующие отношения. Будучи одним из высших руководителей гондурасской системы просвещения, он помог получить бумагу, которая предоставляла мне право ночлега в рассеянных по всей стране сельских школах. Эта любезность оказалась тем более ценной, что останавливаться в школьных помещениях, при всей их скромности и непритязательности, было все же приятней, чем в деревенских хижинах, тесно набитых людьми и животными, с их невообразимой грязью и беспорядком. К несчастью, на моем пути было слишком мало школ.

Еще находясь в столице, я достаточно познакомился воочию и по рассказам с отсталостью жилищной и бытовой культуры населения. Чего уж тут ожидать от сельской местности! Я буду называть вещи своими именами. Мне кажется, преодоление этой отсталости должно входить в понятия «развития» и «подъема». Тут мало одной только технической и финансовой помощи; «расширение продовольственной базы и повышение общей экономической эффективности», как гласит пункт, повторяющийся во всех программах «развития», тоже не решают всех задач…

…Мы шли по малонаселенной, скудной горной местности — я, погонщик и его терпеливый вьючный осел, нагруженный минимальным походным снаряжением. Обычно я не брал с собой в поход ни палатки, ни запасов продовольствия, и, следовательно, мне часто приходилось заходить в дома, чтобы раздобыть еды и договориться о ночлеге. Это здесь общепринято: в сельской местности можно постучать в дверь любого ранчо и попросить приготовить обед или кофе или же о приюте на ночь. В девяти случаях из десяти эта просьба будет с готовностью удовлетворена, хотя и за приличное вознаграждение. В этой отзывчивости соединяются и природное гостеприимство, и обычай взаимопомощи, и стремление внести какое-то разнообразие в весьма однообразное существование, и суровая необходимость не пренебрегать никакой возможностью побочного заработка. Обычно хозяева немногое могут предложить, и путнику приходится делить с ними убогий кров и голодать вместе с ними. Что и говорить, при таком образе жизни теряешь в весе и порою страдаешь не столько от голода, сколько от обстановки, при виде которой кусок не лезет в горло. Зато начинаешь лучше понимать причины и проникаешься решимостью сделать все от тебя зависящее, чтобы помочь людям преодолеть их отсталость.

Мои знакомые называли Гондурас «безнадежной Страной», где не только бездумно расточают богатства лесов, недр и земли, но и — что еще хуже — не понимают необходимости напряженного труда для улучшения жизненных условий. Правда, это относилось в первую очередь к горожанам и так называемым «верхушечным» слоям населения. С другой стороны, они отмечали положительные черты сельских жителей и прочих простых людей, в особенности индейцев, — их умение довольствоваться малым, их выносливость и скромность. Эти качества сложились как за счет психического склада и традиции, так и — в равной степени — под давлением нужды. Один швейцарский специалист но садоводству, который по поручению министерства сельского хозяйства занимался опытными посадками поблизости от Тегука, скромный, трудолюбивый, простой человек, рассказывал мне, что многие его рабочие живут на расстоянии трех часов ходьбы от места работы и что они безропотно проделывают этот путь утром и вечером, хотя зарабатывают всего лишь 1–1,5 лемпиры в день. Это были самые лучшие, самые надежные и самые добродушные из его рабочих, вне всякого сравнения с городскими. У них не было ни малейшего чувства приниженности перед европейцами. Каждого, кто дружески с ними обращался — а много ли таких найдется в стране? — они считали своим человеком. Они обладали и подлинно человеческими чувствами доверия и братства.

Надо сказать, что духовенство пользуется в Гондурасе весьма незначительным влиянием. Помимо немногих крупных городов церкви имеются здесь только в муниципальных и окружных центрах, причем далеко не во всех есть священники. Кура, священник, показывается в приходе лишь раз, самое большее два раза в году, чтобы прочесть проповедь, окрестить детей, обвенчать брачующихся, а наипаче для сбора церковной подати. Что же касается «избранного» общества, то в его среде посещение церкви вообще является не более как светской обязанностью. Мне приходилось общаться с подчеркнуто набожными дамами, которые всегда ходили только к обедне, потому что, как они сами признавали, на нее собиралась самая элегантная публика.

Однако церковь удерживает свои позиции в системе воспитания и образования, хотя наряду с церковными существуют и светские школы. Кроме того, ее служители разъезжают по городу с микрофоном в руке на машинах, оборудованных громкоговорителями, чтобы при помощи оглушительных проповедей и молитв возвращать на путь истинный заблудшее и погрязшее во грехе население.

К религиозным чувствам здесь беззастенчиво апеллируют в целях рекламы. На плакатах изображаются снятые и сцены из их жизни, ратующие в пользу того или иного товара. Я уж не говорю о рождественских дедах выше человеческого роста, которые чокаются бутылками кока-колы и желают всем «счастливого рождества и нового года с кока-колой». Однажды я сидел на площади и слушал длинную радиопостановку. Тут все было пущено в ход: органная музыка, колокольный звон, хоралы, траурное пение, елейные речи и слезные причитания, не считая многократных «Dios mio» и «Jesus». Во всех подробностях была расписана продолжительная болезнь какого-то несчастного, его кончина, горесть осиротевшей родни, панихида и погребение. А под конец выяснилось: если бы он своевременно принял такое-то желудочное средство, он был бы жив-здоров! И, по всей видимости, эта радиопередача никого не шокировала.

Если обратиться к экономической сфере, то, с одной стороны, увидим немногих образованных, трезво мыслящих и прогрессивно настроенных деятелей, которые вполне понимают необходимость перестройки и подъема всего хозяйства. Но, с другой стороны, широкие слои населения упорно держатся за старое, унаследованное от предков. Эти путы консерватизма, сковывающие хозяйствование и экономическое мышление, мешающие видеть перспективу, не всегда легко бывает разорвать.

Что касается экономической и финансовой помощи со стороны более развитых наций, то отношение к ней тех, кто эту помощь получает, хорошо выразил упоминавшийся выше индонезийский государственный деятель доктор Зайрин Заин. Он сказал, что Запад не вправе обусловливать предоставление кредитов и займов требованием использовать их в угоду западным концепциям в либерально-капиталистическом духе. Социалистический лагерь не ставит никаких подобных условий. В странах, говорит далее доктор Заин, где в соответствии с велениями времени должна быть проведена срочная экономическая перестройка, но где в то же время миллионы или даже десятки миллионов людей уже сегодня остро нуждаются в продовольствии, одежде, жилищах, медицинском и культурном обслуживании, — в таких странах возможно только плановое хозяйство на основе социалистических методов. Либерально-капиталистические методы Запада здесь неприменимы.

Безусловно, самым страшным бедствием является голод, и его надо в первую очередь ликвидировать. Он держит в состоянии духовного прозябания целые народы, так как люди с утра до вечера поглощены одной заботой — прокормиться. При этом постоянное недоедание — а оно является уделом миллионов людей в капиталистическом мире — довольно часто настраивает людей на пассивную покорность судьбе, а не на борьбу, ибо истощение гасит не только физическую энергию, но и волю к борьбе.

Если говорить о голоде (кстати, голодают не только люди, но и домашние животные), как он выглядит в центральноамериканских странах, то лучше всего я процитирую одну запись из своего дневника. Я ручаюсь за достоверность этих наблюдений. Одна дама, которая жила в тех краях, после одного из моих докладов, где говорилось о подобных проблемах, сочла своим долгом с упреком возразить мне: «Но в Центральной Америке никто не страдает от голода! Там люди живут счастливо!» Ну что ж, очевидно, прожив несколько десятилетий в столице, в кругу обеспеченных людей, она имели куда меньше контактов с населением и меньше узнали и жизни мелких земледельцев и скотоводов, рабочих лесоразработок, погонщиков мулов и поденщиков, чем иной путешественник в течение нескольких месяцев. Итак, вот эта цитата:

«…День за днем я живу здесь, вместе с крестьянами, и питаюсь той же однообразной, безвкусной и скудной пищей, которую они едят неизменно на протяжении столетий. Обычно любая еда ограничивается тремя тонкими пресными, величиной с ладонь тортильями (оладьи из кукурузного теста, замешанные на воде с известью и несколькими крупицами соли, если она есть, поджаренные без жира на листе жести или на камне) да двумя-тремя ложками каши размазни из коричневых бобов (фрихолес). По особым случаям к этому добавляется яичница или несколько комков сухого, сильно соленого творога (куауада), из которого — бог знает зачем — отжимают последние капли сыворотки. Почти никаких жиров, никаких овощей, лишь изредка фукты, да и то главным образом лишенные сока вареные или поджаренные мучнистые бананы. Как приправа и основной источник витаминов — красный гручковый перец. В глухих областях страны нет даже лука. Если путник попадает в районы, где лук выращивается, он запасает целый мешок и несет его на себе домой, хотя идти нередко приходится целыми неделями. Каждый раз одно и то же — утром, в обед и вечером, если только обед вообще бывает. Я могу по пальцам сосчитать редкие случаи, когда мне удавалось съесть немного мяса. Однако, как правило, его было невозможно разжевать: либо его недоваривали, либо это было твердое, как камень, лишь слегка размягченное сушеное мясо. Если в некоторых торговых местечках бывал «хлеб» — нечто среднее между кексом, сдобой и французской булкой, — он всегда был безвкусным или имел неприятный привкус соли, картона и пыли, а иной раз и крыс. Скудные трапезы проглатываются в мгновение ока, тогда как на их приготовление, особенно тортилий, уходят часы. За едой у всех в Глазах сверкает жадность, особенно у детей. К слову сказать, дети здесь зачастую растут вместе с домашними животными — свиньями, собаками, курами, вместе с ними копаются в грязи и отбросах и ссорятся из-за каждого куска пищи.

Животные тоже истощены и постоянно охотятся за съедобным. При этом не отвергаются и самые неаппетитные вещи. Я часто видел, как поросята с жадностью поглощали свежие коровьи лепешки. Самыми разборчивыми остаются все-таки коровы. Они постоянно находятся вдали от дома, на воле, и питаются всякими травами, а в засушливое время года какими-то растениями, едва различимыми для человеческого глаза.

Питание здесь не просто недостаточно, но зачастую даже идет во вред человеческому организму. Многие индейские народности тропической Америки, например, питаются горьким и ядовитым видом кассавы (маниока), причем недостаточно тщательно вымывают ядовитые вещества. Они попадают в кровь и постепенно разлагают ее. Еще более вредоносно действие низкосортной водки из сахарного тростника. Ее выбрасывают на рынок по как можно более низкой цене и соответственно самого низкого качества, чтобы как можно больше повысить обороты и барыши.

Правда, под давлением мирового общественного мнения правительства центральноамериканских стран официально ведут борьбу против пьянства и его последствий. Однако может ли быть успешной эта борьба, если люди, наживающиеся на производстве спиртных напитков, сами принадлежат к правительственным кругам? Они ведут и борьбу с голодом, как же иначе, и даже выступают против бескультурья — во всяком случае на бумаге. Во многих комедорах (общественных столовых) Гондураса я читал соответствующие постановления, наподобие следующего: «Плевать на пол категорически запрещается. За нарушение штраф в 2 лемпиры или 2 дня ареста (статья 30 постановления о гигиене и охране общественного здоровья)».

Однако никакого контроля за выполнением этих достойных похвалы инструкций я нигде не замечал. Люди либо не могут, либо не хотят платить штраф. Тюрьмы и без того переполнены участниками ссор со стрельбой и поножовщиной, похитителями скота, уличными грабителями, а еще больше — политическими заключенными, куда же девать неисчислимые тысячи нарушителей, которые плюются, верные старой привычке, и зачастую даже не могут прочесть касающееся их постановление?

Встречалась мне еще инструкция из десяти пунктов для поваров и обслуживающего персонала, содержащая примерно следующие указания: «Не суй пальцы в рот, пос и уши!.. Не пользуйся одним и тем же полотенцем для вытирания своего тела и посуды!.. Не бери чашки и стаканы за верх!.. После посещения уборной мой руки с мылом!..»

Да, все это еще встречается в нашем мире, хотя мы порой и хотели бы закрыть на это глаза. Но на какой бы низкой ступени цивилизации ни стояли эти люди, мы должны жить с ними в дружбе и взаимном уважении. Всякий согласится, что отсутствие гигиенических и культурных навыков во второй половине двадцатого века выглядит нелепым анахронизмом и должны быть приложены все усилия, чтобы скорее изжить эти остатки давнего прошлого.

Однако наибольшая опасность для здорового развития центральноамериканских государств заключается в том, что иностранные капиталисты ищут здесь не только экономических выгод, но и преследуют политические и стратегические цели и проводят идею расового господства, беззастенчиво пренебрегая национальными интересами порабощенных народов. Причем они делают это в такой форме, что большинство слаборазвитых стран поначалу вовсе не замечает никакой опасности, а потом уже ничего не может изменить, так как не располагает организаторскими силами. Слаборазвитые страны получают извне техническую и финансовую помощь, но в этих странах нет ни профессиональных союзов, ни партий, защищающих интересы рабочих, крестьян или мелких предпринимателей. Таким образом, народ не имеет ни малейшей возможности влиять на использование этой помощи, так как он отгранен от участия в экономическом и государственном строительстве, в решении социальных проблем. Ибо, хотя крестьяне, рабочие и мелкие предприниматели и составляют преобладающее большинство населения, у них нет ни денег, ни влияния, ни связей, которые необходимы в этих странах, чтобы отстоять свои интересы, не говоря уже о том, чтобы прийти к власти. Она остается привилегией узкого круга сильнейших, богатейших и влиятельнейших семей. В маленьких центральноамериканских государствах таких семей бывает обычно не более нескольких десятков. Даже в окружных и местных органах власти сидят, как правило, денежные мешки, которые хотят еще больше разбогатеть. А у всех прочих просто нет средств, чтобы «организовать» свое избрание.

Представители творческой интеллигенции этих народов, сознающие свою ответственность, слишком часто поддаются, по моему впечатлению, настроениям безысходности. Здешняя живопись и графика, стихи, публицистика и романы сплошь и рядом проникнуты скрытой грустью, какой-то меланхолией отречения, словно их авторы предчувствуют, какой трудный, тернистый путь предстоит пройти их народам. Особенно отчетливо я ощутил это в мотивах смутной тоски, которыми проникнуто творчество упомянутого в начале главы гондурасского художника Мигеля Ангела Руиса, или в щемящей скорби бессмертного никарагуанца Рубена Дарио, который писал:

Я люблю свет, люблю воркованье голубки,

Розу и полевой колокольчик,

Губы любимой

И оперение цапли.

О мой бог, мой бог — это чувство любви!

Непроглядной мглой заползает мне в душу

Трагедийная ночь.

Я устремляюсь в глубь ее теней,

Чтобы там излить мои слезы.

О мой бог, мой бог — это сознание обманутой

надежды.

Однако всему этому противостоит растущее стремление угнетенных слоев населения Центральной Америки к лучшему будущему, особенно усилившееся после победы революции на Кубе.

ЭЛЬ-ПАРАИСО — РАЙ

Сан-Фелипе, суббота, 11 июля 1953 года

«Дорогой друг!

Теперь я встречаю закаты, сидя перед крестьянскими домами в сердце Гондураса, — разве это само по себе уже не романтично? Сегодня моя раскладная койка впервые установлена в помещении школы — до сих пор мне еще не выпадало такого счастья. Правда, это помещение — всего-навсего отделенная циновками часть дома богатого крестьянина-скотовода, которого зовут дон Мануэль Мартинес Очоа. По другую сторону перегородки живет множество людей — многодетная семья самого дона Мануэля, включая его взрослую дочь, которая работает учительницей, а также целая куча алумнос — взятых на полный пансион учеников из отдаленных деревень. Вместе с полудюжиной маленьких Очоа они безраздельно господствуют в доме. Пока они занимаются тем, что, крича и ссорясь, обследуют мой багаж и поочередно опробывают катре, мою раскладную кровать. Но я надеюсь, что в конце концов мне удастся их разогнать, и тогда я буду всю ночь блаженствовать в уединении.

Сан-Фелипе — это большая деревня. Говорят, что здесь две сотни домов, но, как принято в этих краях, они широко разбросаны на площади в несколько квадратных километров. Отсюда я вижу лишь немногие из них. Передо мной расстилается обширная луговина, вплоть до опушки леса у речушки Пасореаль, вдоль которой местами пролегал наш путь, когда мы спускались сюда с гор. Старший сын дона Мануэля с одним из пастухов верхом на маленьких, узких в кости лошадках гоняется по лугу за стадом, которое удирает во все лопатки, и вылавливают при помощи лассо двух- и трехгодовалых телков. Это надо увидеть своими глазами — настоящий ковбойский фильм! Лассо привязано к высокой луке деревянного седла. Лошадь отлично чувствует, когда петля поймала животное за рога или за шею. Она останавливается как вкопанная посреди галопа и быстро поворачивается в обратную сторону, чтобы, упершись ногами в землю, устоять против рывка пойманного животного. По пути сюда я видел пастухов на неоседланных лошадях, которые, за неимением других возможностей, привязывали лассо прямо к основанию хвоста своих лошадей. Поразительно, как у них не отрывались хвосты, когда веревка внезапно натягивалась рывком неимоверной силы. Великое дело привычка!

Пока я здесь сижу, двое всадников приволокли к дому уже больше полудюжины телков. С удивительной ловкостью они набрасывают животным, уже довольно крупным и сильным, маленькие лассо вокруг ног и валят их на землю. Их гордый владелец, который устроил сегодня смотр своему молодняку, при помощи раскаленного тавра на длинной ручке ставит каждому на шкуре свое клеймо. Клубится дым, пахнет паленой шерстью и мясом. Несчастные животные отчаянно ревут. Когда их отпускают, они несколько мгновений стоят, как в столбняке, и вдруг, высоко задрав хвост, бросаются со всех ног, словно за ними гонится черт, Их теперь поймают не раньше, чем настанет пора вести на скотобойню в Тегусигальпу или еще дальше — в банановые районы на северном побережье. Их погонят по Камино Реаль — старой дороге, проложенной, вернее сказать, протоптанной еще при испанцах, которая связывает нагорье с побережьем. Но, прежде чем на нее попасть, им придется после нескольких часов хода преодолеть две большие реки — Халан и Гуаяпа, чуть повыше их слияния.

Завтра и я направлюсь туда. За воскресенье я хочу добраться до Хутикальпы, кабесеры департаменталь, то есть окружного центра, главного населенного пункта крупного административного округа Оланчо. Один этот округ больше, чем вся Республика Сальвадор, а весь Гондурас более чем впятеро больше своего юго-западного соседа. В Хутикальпе я предполагаю пробыть три дня, дел у меня будет по горло, и я едва ли выберу время написать письмо. Поэтому лучше уж заняться этим сейчас, хотя день был долгим и нелегким. Ведь нам — моему старому погонщику Альбино Вальесильо и мне — все равно приходится ждать нашего скудного ужина. Женщины уже занимаются приготовлением обычных коричневых или черных бобов и тортилий для всех обитателей дома. На это уходит немало времени, ибо сначала надо отделить кукурузные зерна от початков, провеять их, сходить на реку помыть, а затем по крайней мере час варить в известковой воде, пока они не станут мягкими. Потом их со всей тщательностью разотрут при помощи удобного каменного песта (мано) в вогнутой каменной чаше — допотопной индейской метатл, или метате. И в заключение из этого нежного теста, называемого ништамаль, или проще маса (масса), в ладонях будут слеплены тортильи. Во всех селениях утром и вечером непрестанно раздаются характерные шлепки ладонью по тесту. Все это отнимает часы. Печется такая маленькая лепешка на горячем листе жести или на выпуклой сковородке быстрее чем за минуту, а съедается еще быстрее. Огромные затраты времени при минимальном эффекте. По утрам замученные женщины нередко еще до четырех карабкаются на чердак, к зернохранилищу, чтобы достать початки кукурузы или то, что от них оставили крысы, и хорошо если завтрак будет готов к семи или полвосьмому! Нет, наш хлеб и бутерброды куда удобнее! Здесь ни в одном доме не найдешь готовой пищи, которую можно немедленно проглотить: сначала всегда необходимы длительные приготовления. У моих старых знакомых — рисосеющих народов Юго-Восточной Азии было то же самое. Только там от размола зерен до готового блюда проходило самое большее половина времени, которое здесь затрачивается на тортильи.

Завтра заканчивается первый этап моего похода в Москитию. Около трех недель нахожусь я в пути, и вот уже два дня в пределах Оланчо. Округ, который я оставил позади, называется Эль-Параисо, что в переводе означает «рай». Слов нет, ландшафт не мог бы быть великолепней и в раю; что же касается остального… Впрочем, судите сами, сейчас я расскажу вам все по порядку.

Оставив Тегук, я воспользовался любезным приглашенном провести несколько дней в «Эскуэла Агрикола Панамерикана» (Панамериканская сельскохозяйственная школа), которая расположена в межгорной котловине Эль-Саморано и принадлежит небезызвестной «Юнайтед фрут компани». Вы знаете, что меня никак нельзя причислить к поклонникам крупнокапиталистического предпринимательства. И уж меньше всего меня можно заподозрить в дружеских чувствах к «Юнайтед Фрут», столь тесно связанной с пресловутым семейством Даллесов. Однако в данном случае я должен признать, что созданная здесь школа производит определенное впечатление, хотя не следует забывать, что в конечном счете она служит американским интересам. Это одна из тех «парадных вывесок», при помощи которых монополии и пытаются придать себе в глазах мирового общественного мнения почтенный вид бескорыстных «благодетелей». И прежде всего следует помнить, что в этой школе «Юнайтед фрут» готовит специалистов для собственных плантаций. Но, поскольку до сих пор ни одно центральноамериканское правительство не создало подобного училища, нельзя не приветствовать эту первую попытку, ибо здешнему сельскому хозяйству очень не хватает научной основы, особенно важной в этих полузасушливых тропических областях. На трех курсах «Эскуэлы» бесплатно обучаются 180 студентов почти из всех латиноамериканских стран, причем лучшим из них предоставляется возможность получить высшее образование. Часть студентов после окончания училища поступает на службу «Юнайтед фрут», большинство же возвращается в свои страны. В числе преподавателей есть специалисты по тропическому сельскому хозяйству, пользующиеся всемирной известностью, а библиотеку «Экуэлы» считают лучшей между Мехико и Каракасом (я тоже немало попользовался ее богатствами). Следует заметить, что «Юнайтед фрут» начала постепенно отходить от финансирования училища, с тем чтобы передать его гондурасскому правительству.

Затем я посетил школу-интернат для крестьянских девушек близ Данли, недавно созданное учебное заведение в латиноамериканском духе. Курс обучения здесь тоже трехлетний. За это время ученицы — все как одна крепкие, коренастые девчушки — получают знания и навыки по всем отраслям домашнего хозяйства и всем видам работ, встречающимся в мелком крестьянском хозяйстве. Эта школа непосредственно откликается на запросы мелкого крестьянства. В других местах в Гондурасе существуют подобные же школы для мальчиков. Оборудование и снабжение здесь были отличными, настроение учениц — превосходным. Уже ощущались результаты целеустремленного обучения, направленного на преодоление глубокой отсталости, и было заметно растущее чувство достоинства, неизменный спутник приобретенных знаний.

Отправным пунктом своего похода я избрал только что названный окружной центр Данли, горный городок с населением около 4000 человек, живописно расположенный в котловине на высоте 800 метров над уровнем моря, со всех сторон окруженный горами. Это довольно перспективный район. В городе находятся отделения «Банка экономического развития» и других организаций по оказанию экономической помощи. Однако население этой узкой межгорной впадины очень консервативно и тяжело на подъем. Здесь я нашел даже вполне приличную гостиницу с двориком, утопающем в буйно разросшейся зелени. Здесь на доброй сотне квадратных метров теснились пальмы, апельсиновые деревца, гибискус, розы и герани, краснолистные декоративные кустарники и высокие лиственные деревья, папоротники и бальзамины, а в обегающей двор галерее, так называемом корредоре, всюду были подвешены или расставлены растения в горшках.

В этих крытых галереях и двориках отелей и богатых домов больше всего любят проводить время представители «избранного общества». Они полулежат там в глубоких, с откинутой назад спинкой креслах, причем подбородок находится на уровне колен. Они пребывают таком положении часами, могут пролежать так весь вечер или полдня, ничем не занимаясь, только покуривая и поплевывая. Спору нет, эти дворики, особенно впотьмах, когда жужжат насекомые, когда в воздухе повисла тропическая духота, под высокими крышами мерцают тусклые фонари и где-то там же вверху ползают гигантские ящерицы, когда растения и сама земля испускают экзотические ароматы, — да, в них есть нечто обворожительное, такое, что может наполнить жизнь. Но нашему брату это не подходит — мы недостаточно пассивны для этого, нам всегда надо что-то предпринимать, видеть что-нибудь новое, о чем-нибудь думать. Мне кажется, эти люди не привыкли обременять себя раздумьями — во всяком случае о серьезных проблемах.

Из окна моей комнаты видна маленькая площадь с цветниками, старинная белая церковь и тихая улица. Движение на улицах таких городишек — административных центров сельских округов — не бывает особенно оживленным. Пройдут несколько служащих из своих канцелярий, покажется несколько праздношатающихся солдат, группа одетых в форму ребятишек поспешит домой из школы, единственной на всю округу, иногда проедет всадник, а то и целая семья верхом на красиво разукрашенных лошадях с непременным мачете и пистолетом у седла, босоногие дети, погонщик со своим ослом, закутанные в черные шали женщины, которые всегда что-нибудь несут на голове, да три-четыре раза в день автобус из Тегука, у которого здесь конечная остановка, потому что дороги дальше нет, если не считать короткого ответвления к соседнему местечку Эль-Параисо.

Между прочим, в Данли мне удалось разыскать земляка, единственного на всю округу немца, родом из Франконии. Во время войны он был интернирован, у песо отобрали все его имущество, и теперь он вместе со своей женой, очаровательной гондураской, содержит небольшую лавочку, обслуживающую окрестных крестьян, чтобы росо а росо (мало-помалу) вновь подняться на ноги.

Из Данли я отправил обратно в столицу свой небольшой кожаный чемодан, последний предмет из моего багажа, который не годился для настоящей бродячей жизни. В последний момент, начистив свои полуботинки, я сунул их туда же — теперь они не понадобятся многие месяцы. Здесь обрывалась моя связь с внешним миром, разве что где-то до меня дойдут какие-нибудь письма. Я канул в безлюдные просторы Гондураса и был счастлив, что ничто теперь не будет отвлекать меня от моей основной задачи.

Я скоро нашел вьючного мула для своего небольшого багажа. Однако завербовать аррьеро, погонщика, было уже трудней. Гондурасец, как бы он ни был беден и как бы ни нуждался в заработке, неохотно пускается в странствия по незнакомому маршруту. На хоженых путях у него повсюду знакомые, он знает, где будет ночевать, знает расстояния и ожидающие его трудности. А тут — неизвестно куда, да еще один на один с чужеземцем, не обнаруживающем к тому же привычной и милой его сердцу веселой общительности! В конце концов мне все же удалось нанять погонщика — по крайней мере на первый отрезок пути до Хутикальпы. Его звали Альбино. Это был дряхлый, немощный старик, зато добрейшая душа и образец нетребовательности — до первого трактира. Альбино был беззуб, и понимать его было нелегко. Впрочем, гондурасское наречие испанского языка уже само по себе представляет некоторые трудности для понимания, ибо в нем некоторые согласные, например «с», перед другими согласными проглатываются, так что «mismo» (сам) произносится «mi’mo», «espina» (колючка) — «e’pina» и так далее. Но, кроме того, Альбино был еще и образцом, мягко выражаясь, нечистоплотности. Он поминутно плевался с невероятным шумом и был всегда чем-то вымазан. Его правая нога, неописуемо грязная, была завязана какой-то тряпкой. За все наше путешествие он ни разу не выкупался, разве только в тех случаях, когда нам приходилось перебредать реки глубиной по грудь или по плечи. Когда он пришел ко мне «представляться», от него густо разило сивухой. Весь задаток, который он ухитрился-таки у меня выудить, был употреблен в том же духе. И если, несмотря на все это, я все же нанял его, то, во-первых, потому, что, кроме него, желающих не было, а главным образом потому, что он как никто другой знал горы, через которые я хотел пройти стороной от обычных дорог.

Здешние жители знают местность лишь в очень узком радиусе. Среди городского населения Данли немало таких, кто ни разу не бывал в столице, расположенной всего в восьмидесяти километрах, несмотря на сносное сообщение. А в Хутикальпе, центре соседнего округа, побывало от силы несколько десятков человек. Что уж тут говорить про горы, даже если они, можно сказать, со всех сторон склонились над головой? Ведь там и трудно, и опасно, и ничего ты с них не возьмешь… Лишь немногие люди беспокойного ума восстают против такого отношения к окружающему миру. И меня не удивляет, что именно из Данли, этого живописного горного гнезда, вышли некоторые известнейшие гондурасские писатели и писательницы, и здесь они написали свои весьма значительные романы.

Городские обыватели провожали нас косыми, насмешливыми, недобрыми взглядами, когда мы поздним дождливым утром отправились в путь. В горы? Да это какой-то ненормальный. А потом еще в Москитию? Да он совсем рехнулся! Что там делать человеку, в этих дальних, неведомых краях, откуда никогда не привозят ничего стоящего? Единственное, на что там можно рассчитывать, это верная смерть от руки «дикарей» — нарежут, и не пикнешь. До них и добраться-то не успеешь, как тебя уже начисто ограбят.

Не беспокойтесь, дорогой друг, этим предсказаниям я верю не больше, чем верил им во время моих прошлых путешествий в неизведанное. Так говорят о незнакомых местах те, кто там никогда не бывал и кто сам поступил бы так же. Любая даль становится близью, когда доберешься до нее, и «дикари», как правило, всегда оказывались достойнейшими людьми. Вот когда я вспоминаю о некоторых типах Данли, то действительно удивляюсь, как это я до сих пор не лишился того немногого, что имею, включая мою жизнь. Они явно не выносили, когда им пристально и спокойно смотрели в глаза. Все они прекрасно видели, что я, в отличие от них, не ношу на поясе огромного револьвера, но именно это, пожалуй, и пугало их больше всего: значит, у меня в кармане какое-то более грозное и быстродействующее оружие! Если бы они знали, что при мне нет ничего, кроме походного складного ножа! С такими субъектами я буду, вероятно, встречаться и впредь. Но волков бояться — в лес не ходить.

Едва мы вышли за город, меня совершенно покорил чудесный ландшафт. Это было настоящее первозданное высокогорье, с хребтами и уступами, башнями, пиками и срезанными вершинами, с крутыми ущельями, заполненными густолистной чащей тропического леса, из которых слышится рокот горных ручьев. А на склонах то могучие поросли сосен с примесью дуба и горной пальмы, то жалобно устремленные в небо обгорелые пни на пожогах. Как ни грустно на них смотреть, пожоги открывают путнику великолепные дали, которых не увидишь за густым лесом. Ибо здесь сосновые боры не так редки и прозрачны, как у нас, стволы и ветви деревьев густо покрыты эпифитами, главным образом ананасными (бромелиевыми), и орхидеями. А в еще более высоких горных районах кроны деревьев густо переплетены целыми занавесями из маленьких, напоминающих бороды бромелий (тилландсий). Развеваясь на ветру, эти зеленые бороды производят прямо-таки сказочное впечатление.

А на поверхности, в тех местах, где скот пасут нерегулярно или вовсе не пасут, буйно разрослись под дождями влажного сезона кустарники и травы. Среди них великолепные, как языки разноцветного пламени, наземные орхидеи и множество растений, напоминающих паши луговые цветы. Но тут же встречаются и надоедливые, труднопроходимые колючие заросли, и все это такой высоты, что порой перед глазами высится лишь одна сплошная стена зелени. В конце сухого сезона все это будет предано огню. А на недавних пожогах ничто не закрывает обзор. Нам были видны все горные хребты и долины Эль-Параисо вплоть до длинных безлюдных хребтов у границы с Никарагуа, в том числе самая широкая и протяженная долина Рио-Гуаямбре, которая впоследствии сливается с Гуаяпе, образуя могучую Патуку.

Со стороны Никарагуа, через перевал у Сифуэнтес, пришел в Гондурас более полувека тому назад немецкий географ Карл Заппер, чтобы дополнить свои обширные исследования в остальных частях Центральной Америки несколькими маршрутами по этой стране. Кое-где наши пути пересекались, и мне было интересно сравнить его заметки с моими собственными наблюдениями: ведь с тех пор не появилось никаких новых географических описаний этого участка суши.

Альбино нетвердой походкой бредет впереди, тянет мула за собой на аркане и непрерывно — он уже совсем охрип от этого — покрикивает на него: «Vaya, macho!» (Иди же!) «Busca! Ola, busca!» (Эй, ищи!). Искать нужно дорогу, когда он сам уже не может ее найти. Шествие замыкаю я, увешанный необходимыми аппаратами и приборами. В полном противоречии с обычаями страны, я иду пешком. Такова уж моя метода, я считаю, что так лучше услежу за всем происходящим вокруг, а кроме того, мне больше нравится упражнять свои собственные ноги, чем трястись на лошадином хребте. Итак, караван наш, прямо скажем, невелик, но мне большего и не надо. Мои ящики запрятаны в джутовые мешки, притороченные справа и слева к вьючному седлу мула. Но не думайте, что устроить это было так легко. Здешние жители для транспортировки грузов — когда они не носят их на себе — на протяжении столетий, с тех пор, как испанцы завезли сюда лошадей и ослов, пользуются вьючными животными. Однако они так и не придумали усовершенствованных способов увязки вьюков. В этом отношении, точно так же как с питанием и жильем, все остается неизменным. Применяется все то же неуклюжее, громоздкое деревянное седло, в качестве подстилки — истлевшее вонючее тряпье, которое ни в какой степени не предохраняет от потертости, жесткая, пропитанная кровью и грязью подпруга. Процедура седлания — целая канитель. Шнуровка производится обычно уже полуистлевшими шнурками из кожи или агавы, подпругу затягивают, упершись мулу ногой в живот. При этом стяжки нередко рвутся, животные шарахаются, сбрасывают часть поклажи, а другую тащат за собой по пыли и камням. Что же касается укладки груза, то здесь полагаются на старую мудрость: «La carga se regia con el camino», что примерно означает: «Груз утрясется в дороге».

Первый день оказался одним из труднейших. Мы несколько запоздали с выходом, как это нередко случается поначалу. Прошли обильные дожди, дороги развезло. Мы пересекли несколько вздувшихся горных рек, впадающих в Гуаямбре. Одна из них, Кебрада-де-ла-Арена, была около сорока метров шириной и с гулким ревом несла свои воды по каменистому ложу из гладкой гальки и скользких валунов. Тут уж приходилось соблюдать осторожность, чтобы не оступиться и не быть подхваченным течением или не намочить чувствительные приборы. Ибо каждый раз упаковывать их в резиновый мешок слишком канительно, приходится надеяться, что все обойдется благополучно.

За рекой нам предстоял трудный подъем с высоты 600 до высоты 1400 метров. С одной стороны, это огромное наслаждение: можно подумать, что попал в альпийские предгорья. Стоят могучие сосны, под ними свежая зелень высоких трав, в боковых долинах резвятся сверкающие ручьи, а вокруг немое безлюдье да голубое небо над головой. С другой стороны, идти по узкой, крутой, каменистой, размытой ручьями тропе было одно мучение. Да и голод уже основательно давал себя знать — хорошо еще, что питьевой воды хватало в родниках и ручьях. Трудности причиняло и быстрое изменение давления, но больше всего — целые тучи мельчайших, но отчаянно кусающихся мошек. Они — сущее бедствие окоталя, соснового леса («окоте» значит — сосна). Все же мы продвигались в хорошем темпе, хотя это и стоило нам напряжения всех физических и духовных сил. Уже в сумерках показались первые коровы… А вот и дом, в котором можно навести справки… Вот и другой, из которого раздаются поющие детские голоса… И наконец достигнута цель сегодняшнего перехода — хутор под названием Буэна Эсперанса — Добрая надежда. Вот и ладно: никогда не будем ее терять!

И так пошло день за днем, и скоро все это стало входить в привычку: напряжение переходов, насекомые, дожди, голод, убожество жилищ, дающих нам приют. Приходилось мириться с тем, что в них мало удобств и мало света, зато много грязи и чада, коптящие, потрескивающие сосновые лучины, ради которых ежегодно гибнут тысячи и тысячи красавиц сосен, скудная, однообразная еда. Но трудно привыкнуть к виду детей, которые вместе с собаками, курами и свиньями ползают в грязи, такие же чумазые и завшивевшие. Наравне с этими животными они достают пищу из горшков без помощи ложек или вилок — их существование ничем не похоже на то, которое мы называем человеческим… Вас не покоробит, дорогой друг, если я приводу несколько зарисовок с натуры? Вы ведь знаете, и вижу жизнь такой, какова она есть, и ни на что не накрываю глаза.

Холодная ночь в деревне Пасталь высоко в горах. И соседнем селении к нам присоединились два маленьких мальчика — один лет десяти, другой лет семи. Они навещали родственников, а теперь возвращались домой. До начала обычного после полудня дождя они успели довести нас до дома своей матери. Собственно, это был даже не дом, а убогая хижина, в которой гулял ветер. На вопрос об отце — пожатие плечами, довольно обычное в этих местах. У матери еще трое других детей. Паши провожатые немедленно снимают свои более или менее чистые выходные костюмы — мать любит порядок. Нижних рубашек на мальчиках нет, а по виду их тела можно безошибочно заключить, что они не мылись уже много недель. Они надевают свою повседневную одежду, которая состоит из лохмотьев.

Хижина построена из неотесанных сосновых бревнышек и покрыта сосновой щепой. Величиной она, пожалуй, 3 на 3,5 метра. В один из углов я приткнул свою раскладную койку. Рядом стояли мешки с кукурузой, в которых возились крысы, тут же гуляла наседка с цыплятами — кстати, без цыплят не обходится ни в одном доме. Снаружи о бревна терлись свиньи. Сквозь широкие щели дул холодный ночной ветер. Мне не спалось. За жиденькой перегородкой на коровьей шкуре, натянутой на раму из жердей — таковы здесь лучшие постели, — спала хозяйка с тремя малышами. Рядом на деревянном топчане спали оба мальчика. Вдруг слышу — женщина велит старшему, чтобы он прогнал свиней: оказывается, ей они тоже мешают уснуть. Мальчик вылезает из-под изодранной, отвердевшей от грязи простыни, которую он делит со своим братом. Совершенно голый, как спят здесь все мужчины, он ложится на пол, то есть на голую утоптанную глину, раздувает огонь, тлеющий между камнями, зажигает лучину и выходит наружу. Он с бранью выполняет поручение и загоняет свиней в находящийся поблизости решетчатый загон. Затем он возвращается, держа высоко над головой мигающую лучину, которая дает мало света, но много дыма. «Прямо как на картине Рембрандта», — приходит мне в голову. Мальчик подносит свет к постели, ловко излавливает одного за другим нескольких клопов и сжигает их. Затем снова ложится под бок к своему брату. Но через некоторое время оба настолько замерзают, что мне слышно, как они стучат зубами. Наконец они не выдерживают и тоже лезут к матери на коровью шкуру. Теперь их там шестеро, и один бог знает, как они все помещаются…

На следующий вечер. Скотоводческая асъенда Лос Тросес. Только, пожалуйста, никаких иллюзий: богатый асендадо живет, разумеется, не здесь, у него есть комфортабельный особняк в Тегуке, таков здесь порядок. Здесь живет лишь управляющий, получающий мизерное жалованье, и около двух десятков пастухов и рабочих, оплачиваемых еще хуже. Все они ютятся в нескольких каморках похожего на конюшню глинобитного дома, темных, с голыми стенами. Теснота такая, что мне некуда было поставить хотя бы один из моих ящиков, не говоря уже о койке. Лишь в маленькой незакрывающейся передней я смог ее пристроить по указанию управляющего, причем она наполовину высовывалась за порог. Альбино отвели место рядом со мной на голом полу.

На ужин несколько тортилий да сухой бобовый концентрат — я одного дня не стал бы работать на богатого хозяина при таком постыдном питании! Однако после этой жалкой трапезы люди еще сидят у костра, играют в карты, плюются, шумят, посматривают подозрительно и недружелюбно в мою сторону. Все это до жалости бедные парни, сущие оборванцы — о, наши романтические представления о ковбоях!

Слышу Ваше возражение: «Зачем так много отрицательного! Почему он не пишет ни о чем другом, неужели там нет ничего более отрадного?..»

Наряду с отрицательным тут есть и немало положительного. Извините, если я до сих пор слишком мало уделял этому внимания. Теневые стороны всегда ощущаются сильнее, так как они давят и угнетают, и о них хочется говорить, чтобы облегчить душу. Я уже рассказывал о ландшафте с его красотами, о великолепных видах на горы, частично еще девственные, нехоженые. Затем — чудеса растительного мира. А животные? Смотрите сюда, быстро: вон стадо черных цепкохвостых обезьян, они бесстрашно перепрыгивают над рекой с одной стены тропического леса на другую! Сколько изящества в движениях этих искуснейших акробатов животного мира! А слышите этот глухой рев из темной чащи у реки? Спокойно, не пугайтесь, это вовсе не хищные звери, это безобидные олинго — ревуны, которые здесь, к счастью, еще не совсем перевелись. А там в кустах ритмично вспыхивают и гаснут мириады летающих светлячков. Вы слышите пронзительные крики цикад, звонкое мелодичное кваканье маленьких лягушек… А посмотрите на прелестную окраску пестрых попугаев ара или бабочек… Все эти проявления природы — как прекрасны, гармоничны они, как возвышают душу!..

Сделать человека счастливым может также, как Вам известно, успешное преодоление какой-нибудь трудности. Такие моменты принадлежат к числу самых светлых в моем путешествии.

Нам предстояло пересечь Рио-Сеале. Накануне день и ночь шли дожди, к высоким хребтам Сьерры-дель-Сеале, к высотам вокруг Асакуальпы, Вилья-Санта и Асабаче все еще липнут густые облака. Пастух, который гонит куда-то стадо, ничего не может сказать нам о реке, он через нее не переправлялся. По лощине, поросшей густым лесом, спускаемся к реке, то и дело срезая излучины ручья. Он сердито ворчит где-то внизу.

И вот мы стоим на берегу Сеале, бурно текущего бурого потока. Он не очень широк, каких-нибудь 25–30 метров. Но течение! Мутная вода не дает составить ни малейшего представления о глубине реки. Мы вырубаем колья, чтобы, упираясь ими в дно, бороться с течением. Раздевшись донага, мы то здесь, то там пытаемся нащупать брод, но все безрезультатно. Альбино не проявляет большого энтузиазма, однако и ему хочется к ночи добраться до человеческого жилья. Я замечаю, что он решил положиться на меня: я «патрон», значит, я и должен обо всем позаботиться. Заставить мула войти в воду не может никакая сила. Не помогают ни «Vaya, macho», ни «busca!» Он не надеется на свои силы. А где уж нам, немощным двуногим! Альбино опускает руки. Он садится на крутой берег и наблюдает за моими попытками.

По должны же мы перебраться, черт возьми! Здесь далеко вокруг нет никакого жилья, у нас все промокло, мы сами окоченели от сырости и живот подвело от голода, хотя это уже входит в привычку. Однако я отдаю себе отчет в опасностях такой переправы и не собираюсь зря рисковать жизнью. Безрассудной лихостью тут ничего не достигнешь. Снова и снова прощупываю дно. Река не особенно глубока, вода достает лишь до груди, но течение настолько сильно, что рвет из рук даже тонкий шест, не дает ему упереться в грунт. Не хватает силы его удержать.

Но вот у меня под ногами какая-то небольшая мель. Она тянется параллельно берегу, немного вверх по течению. Надо точно засечь это место по прибрежным кустам. Осторожно… Потихоньку… Теперь чуть вправо, поперек реки… Еще чуток… Ну теперь действуй шестом! Отлично, кол достал дна! Это уже много значит. Хорошенько упереться, тогда течение не страшно. Теперь повернемся спиной к течению и переставим кол еще немного дальше… Еще один шаг, еще один… Вот, кажется, середина! Эх, теперь только бы не усилился напор, иначе будет худо. Пусть хоть остается таким, это еще куда ни шло… Ага, слабеет даже! И дно уже повышается. Теперь можно продвигаться быстрее. Остается десять, восемь, шесть шагов… Готово дело, перебрался! Славу богу, переправа найдена!

Я выламываю голыми руками две большие ветки — эх, надо было взять с собой нож в зубы! Втыкаю эти ветки в землю на том месте, где вышел на берег, чтобы они служили ориентиром. Альбино уже смекнул что к чему и развьючивает мула — с грузом он тут не пройдет. За четыре захода мне удается перетащить на плечах весь груз через реку. Альбино не годится для этой работы, он слишком слаб, добрый старик. С каждым разом переход дается все легче, я чувствую себя все увереннее, хотя и об осторожности нельзя забывать ни на минуту. В последний заход мой бравый оруженосец садится верхом на испуганно храпящего мула и шаг за шагом направляет его по моим следам.

Два часа ушло на эту переправу. Зато на другом берегу, совсем неподалеку, за широкой луговиной нас ждет просторный дом. На колышках распялена для (ушки шкура ягуара, на шесте вялится мясо коровы, которую он задрал. Владелец дома, дон Эктор Годой, настал разбойника в разгар пиршества и уложил его на месте — как говорится, одним выстрелом двух зайцев. Он охотно уступает мне увесистый кусок говядины, причем за довольно умеренную цену. В нем говорит респето, как он сам признается, — уважение к нам за то, что мы переправились через полноводную Сеале…

Я все пишу и пишу… Вам еще не надоело, дорогой друг? Запаситесь терпением еще на один последний маленький эпизод, я хочу еще немножко ослабить впечатление от всех описанных выше неприятных вещей. Дело было вчера вечером в Асакуальпе, довольно крупном селе по ту сторону отчаянно крутого перевала, который мы преодолели сегодня, пробираясь по чертовым в полном смысле слова ущельям. Мы устроились там в просторном доме, в котором было отведено помещение для школы, хотя оно еще и не было оборудовано. Однако «profesora» уже была на месте и проводила уроки — пока что под навесом. Это была молодая, самоуверенная столичная девица в американских парусиновых брюках, засученных до колен, крепкого сложения и развязных манер. Под этим навесом я и устроился на ночлег, потому что в доме было слишком много народу и еще потому, что чувствовал себя безопаснее, когда от «професóры» меня отделяла стена.

И вот я лежу в сиянии звезд и луны. После непродолжительной вечерней грозы воцарилась ясная ночь. Воздух тропически теплый, ибо окруженная горами равнина, где расположено селение, лежит на высоте лишь немногим более 400 метров над уровнем моря. В доме плачет ребенок. Голодные собаки непрестанно шмыгают вокруг, поросята под боком у мамаши повизгивают во сне. Старая свинья с неожиданной ловкостью перелезла через изгородь во двор, шлепнулась брюхом на землю и побежала обнюхивать террасу. Хотя собаки, поросята и куры уже давно подобрали там все мало-мальски съедобное, она все же находила что-то для себя и непрерывно чавкала. На мои предусмотрительно запертые ящики и мою койку она прореагировали недовольным хрюканьем и энергичными толчками. Мне хотелось спать, но заснуть не удавалось.

И вдруг зазвучала музыка. Двое парней откуда-то по соседству, по-видимому влюбленные в ослепительную красотку учительницу, пришли с гитарами, чтобы пропеть ей серенаду. Никакое наше радио, никакая пластинка, никакой оркестр не смогли бы воссоздать прелесть этого ночного дуэта. Это было так естественно, так неподдельно, так стихийно, словно бил родник. Это не было похоже на модные песенки, далеко нет. Это были чудесные центральноамериканские народные мелодии, то полные захватывающего ритма, от которого сами ходят ноги, то пронизанные той надрывной грустью, которой наша музыка не знает и не может воспроизвести. Почти целый час они играли и время от времени пели, хотя женщины в доме отвечали лишь глупым смехом. Но парням это было неважно, они наслаждались собственной музыкой, они всецело находились во власти своего собственного искусства. И с той же чудесной песней, с которой появились, они потихоньку, незаметно скрылись во тьму, и звуки сливались со светом луны в единой неповторимой гармонии. Если бы они знали, какой у них был благодарный, безмерно счастливый слушатель!

Великолепно! В этот самый момент, как будто она специально решила дать мне дописать до конца, толстая хозяйка зовет ужинать — время уже около девяти. Нет, это не та скромная, приятная кухарка Мария из Тропического института в Сан-Сальвадоре с ее любезным приглашением к столу, это грубоватая, скупая на слова матрона, которая не внушает особенно теплых чувств. Но что делать, теперь главное наполнить чем-нибудь пустой желудок. Сегодня, после завтрака в половине седьмого утра, мы съели в полдневный отдых лишь по три холодных тортильи, запив их водой из реки, и в животе у нас урчит не меньше, чем у всех остальных. К тому же огарок свечи, укрепленный на одном из моих жестяных ящиков, вот-вот погаснет, и я наскоро заканчиваю письмо в надежде, что теперь Вы получили хотя бы небольшое представление об Эль-Параисо, то есть о рае.

С сердечным приветом, до следующего письма,

Ваш…»

В ОЛАНЧО, НА КРАЙ СВЕТА

В столице Оланчо Хутикальпе служанки «Пансиона Сапаты» с недовольной миной отвели мне последнюю свободную каморку на заднем дворе, по соседству с отвратительно воняющей помойкой. Остальные полдюжины комнат были заняты коммивояжерами и контролерами административных учреждений. Воскресный день уже клонился к вечеру. Гриадас (горничные) не ожидали больше гостей, и им не хотелось доставать еще одну простыню и застилать шаткую кровать. Они уже принарядились к гулянью на площади. Тем не менее они не забыли задать обычный вопрос:

— Не угодно ли сеньору отдать в стирку белье?

— Comono! — ответил я и протянул им свою рубашку. Обычно я сам ежедневно полоскал ее в реке, и для меня дело было не столько в стирке, сколько в том, чтобы ее выгладили. Прошло несколько минут, и я услышал, как в кухне, отгороженной всего лишь дощатой перегородкой, одна из горничных говорила другой с насмешкой и оттенком гадливости:

— Смотри-ка, у него блохи!

И обе захихикали так, как будто блохи были здесь бог знает в какую диковину.

Надо же, чтобы такое случилось со мной именно в Оланчо — на краю света! Если в составе Центральной Америки Гондурас считается, как здесь принято выражаться, «el mas atras» (наиболее отсталым), то в самом Гондурасе такое же место занимает департамент Оланчо, и слово «оланчано» (житель оланчо) означает приблизительно то же, что «серость», «деревенщина». Население этой части страны уже долго живет в соприкосновении с испанцами. Поначалу золотые самородки, которые находили в долине реки Гуаяпе, и золотоносные жилы в древних породах привлекали конкистадоров, и в их времена Оланчо не раз переходил из рук в руки. Но, несмотря на такую бурную историю, Оланчо до сих пор несет печать чего-то темного, отсталого. Это объясняется сильной пересеченностью местности, далеко разбросанными, замкнутыми и изолированными друг от друга населенными очагами, широкими пропетиями совершенно безлюдных гор и чрезвычайно низкой средней плотностью населения, всего лишь около четырех человек на один квадратный километр. Притом Оланчо очень велик, он занимает почти четверть всей территории республики. Таким образом, к «наиболее отсталой» относится весьма значительная часть Гондураса.

Я как раз проходил мимо кухни, чтобы за дощатой перегородкой окатиться водой из ведра — это заменяло здесь душ. Услышав приведенные выше слова, я просунул голову в приоткрытую дверь и сказал насмешнице:

— Сеньорита, вы можете вернуть мне рубашку, я и сам могу постирать. Что же касается блох, то они чисто гондурасского происхождения. Можете поверить, что я не привез их с собой из моей страны.

Девушка заметно смутилась и пошла на попятную:

— Ничего, ничего, мы постираем…

А другая, более наивная и любопытная, спросила с интересом:

— А что, разве в Соединенных Штатах нет блох?

— Не могу вам сказать, — ответил я. — Я не оттуда приехал.

— Не оттуда?

— Нет. Я приехал из-за океана.

— Из такой дали? — изумились обе.

— Там среди многих других есть такая страна — Германия, — пояснил я. — Вот оттуда я и приехал.

— О да, я слышала о такой стране! — отозвалась одна из девушек, гордясь своими познаниями. А другая воскликнула простодушно:

— Значит, вы немец?

— Comono, сеньорита! — подтвердил я. — Он самый.

— Как интересно! — воскликнули девушки в один голос, произнося слова нараспев в знак своего полного удовлетворения. И с тех пор между нами установились мир и дружба.

После основательного мытья и удаления нескольких клещей, которые вгрызлись мне в тело, я вышел на первый осмотр города. К нему у меня был особый интерес. После нынешней столицы Тегусигальпы и бывшей столицы Комаягуа Хутикальпа с ее 15 тысячами жителей согласно статистике была третьим по величине городом в горной части Гондураса. Еще когда я впервые вступил на ее улицы, у меня сложилось впечатление, что о городе в европейском смысле слова не может быть и речи и что в цифру численности населения включены жители всех окрестных деревень вплоть до границ мунисипьо, то есть административного округа. Поскольку этот округ был довольно густо заселен, на долю самой «столицы» оставалась самое большее половина общего числа жителей, и, таким образом, она представляла собой обыкновенное село. Оно располагалось на западной окраине широкой долины Гуаяпе, пользующейся доброй славой плодородной Валье-де-Оланчо.

Эту долину я пересек по всей ее ширине, идя от Сан-Фелипе, и на меня произвело отрадное впечатление се интенсивное хозяйственное использование. Это богатейшая часть Оланчо. На хороших наносных почвах большие площади здесь заняты под кукурузой, рисом и платано (мучнистыми бананами), просом, сезамом и юкой (сладкий картофель, называемый также маниока или тапиока)[21]. Кроме того, здесь выращивают помидоры, тыквы и дыни, чеснок и красный перец, сахарный тростник, бананы и винную пальму. К тому же повсюду много скота, вследствие чего поля и огороды нуждаются в ограждении. В часто расположенных деревнях не было недостатка в домашней птице и свиньях. Последние отсутствовали только на улицах самой Хутикальпы: согласно «постановлению об охране общественного здоровья», которое было издано и здесь, владелец каждой свиньи, самостоятельно разгуливающей по городу, подвергался штрафу в размере одной лемпиры.

Однако я бы не сказал, чтобы это суровое предписание, нередко, впрочем, нарушаемое своенравными хрюшками, стало залогом идеальной чистоты. Контраст между гордо фланирующими толпами жителей в воскресном наряде и немощеными, усеянными отбросами улицами был бесподобным. Отовсюду доносились запахи помойки, и, если бы отцы города спросили моего мнения, я бы им определенно посоветовал, вместо того чтобы усиленно снабжать население бесплатной радиошумихой, лучше позаботиться о мощении улиц и о канализации. Ибо как только наступали сумерки и маленькая местная электростанция начинала давать ток, на всех углах оживали громкоговорители. Они полностью заглушали торопливый дребезжащий звон церковных колоколов и в ужасающем диссонансе смешивались с хоралами, которые вскоре начинали доноситься из церкви. Увлеченные музыкой гуляющие густо толпились под самыми рупорами, хотя звуки раздавались с такой силой, что нормальное человеческое ухо воспринимало лишь сплошной грохот. Однако на расстоянии, дававшем возможность хоть как-то различать мелодию и ритм, для здешних слушателей музыка, по-видимому, теряла всякую прелесть.

Испробовав во всех трех салонах на площади ассортимент мороженого и прохладительных напитков, я предпочел вернуться в свой пансион, расположенный вдали от источников шума. На мое счастье, в этом заведении не было ни громкоговорителя, ни музыкального автомата.

Я зашел в пустую еще столовую и сел за один из покрытых клеенкой столиков, чтобы сделать записи в дневнике. Но едва я оперся рукой о стол, он так перекосился на своих нетвердых ножках, что я отказался от своего намерения и решил заняться изучением окружающей обстановки. Уже одно ознакомление с убранством стен было достаточно поучительным. Я увидел несколько поблекших, изведенных тараканами и «защищенных» изодранным в лохмотья целлофаном картин и отметил непременное присутствие призывов к продлению срока правления нынешнего президента. Но в основном стены, как обычно, были украшены рекламными календарями и плакатами. Очаровательная, нарядная маленькая девочка с белым лицом, воплощение невинности, стояла на коленях с молитвенно простертыми кверху руками, и подпись приоткрывала завесу над содержанием ее молитвы: «Благодаренье богу, моя мама дает мне… — следует название медикамента — …чтобы у меня не болел живот». Столичный универмаг «Эль мундо элеганте» («Элегантный мир») избрал в качестве фона для своей рекламы картинку, изображающую Христа в отроческом возрасте, пасущего на лугу овечек. Подпись гласила, что сей универмаг «пользуется предпочтением столичного общества».

Разумеется, и посредники между царством небесным и землею не были забыты кудесниками рекламы. Монашки в роскошном наряде, целомудренно потупившие очи, а в общем довольно пикантной наружности, и благочестивые монахи с поучительно поднятыми нерпами наперебой расхваливали всевозможные товары. На одном плакате был изображен мужчина в черном, наглухо застегнутом священническом облачении. Это был не кто иной, как герой освободительной борьбы Франсиско Морасан, и табачная фирма его устами обращалась к национальным чувствам курильщиков и к их «здоровому вкусу», призывая покупать только ее изделия и ничьи другие. Лихая девица в морской шапочке набекрень — каких, наверное, в стране и видать не видали — на тюбике зубной пасты «Колимос» рассекала океанские волны. Другая в модной эскимосской куртке, вязаных рукавицах и на лыжах — бог знает как истолковывал житель гондурасской глуши назначение всех этих вещей! — агитировала за рефрескос (прохладительные напитки) марки «Кист». Красовалось еще немало модных дам и изящных джентльменов, но все они были светлоглазы, с европейскими чертами лица, вне всякой схожести с центральноамериканцами. «Неужели сочинители рекламы не могли найти в своей стране образцов красоты и привлекательности для своих плакатов? — подумалось мне. — Неужели их фантазия была настолько бедна, что не подсказала им ни одного национального костюма и они довольствовались заимствованиями у эскимосов, древних римлян и голливудских кинозвезд?»

Наконец послышалось приглашение на ужин. Понемногу сходились постояльцы, пожевывая свои зубочистки. Было слышно, как толстая хозяйка на кухне отчитывала прислугу. Хозяин собственной персоной вышел в нижней рубашке к общему умывальнику, чтобы совершить обряд вечернего бритья. Его дети бегали между столиками с зубными щетками во рту и на папины замечания отвечали дерзостями. Но тут подали ужин, и он примирил меня со всеми гримасами местного быта, которые мне сегодня бросились в глаза. Угощали свежей рыбой из Рио-Гуаяпе, зажаренной на свином жире, с рисом и черными бобами, а затем сваренной в густом сиропе тыквой с молоком и наконец кофе с бисквитом.

Все же на следующий день я сменил квартиру. Но по из-за вонючей помойки и крыс, которые шуровали там всю ночь напролет, и не из-за пучеглазой ящерицы с локоть длиной, которая ловила насекомых на стропилах крыши над самой моей постелью. Просто в понедельник вернулась с воскресной прогулки донья Гильерима Бу Кастельон, весьма образованная дама, к которой у меня была рекомендация, владелица магазина на самом оживленном углу центральной площади. В Тегуке я познакомился с ее мужем, который занимался там экспортными операциями. Он-то и снабдил меня письмом к своей — в данном случае отнюдь не злостно покинутой — супруге. Предъявив письмо, я услышал обычную здесь формулу приглашения: «Рассматривайте этот дом как ваш собственный!» Спустя четверть часа я уже расставлял свою походную кровать и свои ящики в одной из комнат дома Кастельонов, отделанных красивым местным кедровым деревом, чистых и обильно уставленных мебелью.

Этот дом, построенный владетельным испанцем колониальной эпохи, представлял собой образец староиберийского жилого сооружения. Он непосредственно примыкал к продолговатому зданию магазина. При нем находилась небольшая фабрика по производству льда, ветчины и мясных консервов, которая до войны принадлежала одному немцу, но затем была реквизирована. Это было единственное во всем Оланчо промышленное предприятие, заслуживающее такого названия. Между тем одни только стада крупного рогатого скота, имеющиеся в этом обширном департаменте, могли бы легко обеспечить сырьем по крайней мере десяток таких предприятий. Ибо Оланчо даже в богатом скотом Гондурасе выделяется своим ярко выраженным скотоводческим уклоном. Если в среднем по стране на каждых двух жителей приходится одна голова крупного рогатого скота, то для Оланчо этот показатель должен быть удвоен, если не учетверен.

Несколько лет назад до Хутикальпы была проведена шоссейная дорога из Теаусигальпы (204 километра), получившая, несмотря на все свои недостатки, пышное наименование Карретера Оланчана. При благоприятных условиях становится проезжим продолжение этой дороги длиной 50 километров на северо-восток, до административного центра Катакамас. Таким образом, и здесь созданы все предпосылки для экономического подъема. Сеньор Бу Кастельон первым проявил инициативу. Судя по его недвижимому имуществу, можно было заключить, что дела у него шли неплохо.

У Хутикальпы, как и у некоторых других населенных пунктов Оланчо, есть свой аэродром, расположенный неподалеку от города, — участок расчищенной саванны, на котором траве не давали разрастаться при помощи специального стада коров. Здесь несколько раз в неделю приземляются и взлетают небольшие самолетики компании «ТАКА» (Транспортес Аэреос Сентро Американос) и впоследствии ликвидированной «САГСА» (Сервисьо Аэрео Гондуреньо, С. А.), перевозящие пассажиров и грузы. Ни в тех, ни в других никогда не было недостатка. Однако массовым видом транспорта, каким бывают наземные виды, они ни в какой степени быть не могли. Во многих странах воздушный транспорт идет впереди железнодорожного или автомобильного, или того и другого, чтобы наладить хоть какое-нибудь сообщение между населенными пунктами. Гондурас испытывает в этом особую надобность, ибо тут есть лишь две магистрали, пересекающие страну: отрезок панамериканской автострады, Карретеры Интернасьональ, которая на крайнем юге ведет от западной до восточной границы, и единственная дорога от океана до океана, которая служит и для сообщения между нагорьем и побережьями. Все остальные карретеры, на некоторых картах уже прочерченные толстыми красными линиями, все еще находятся в проекте или в лучшем случае готовы лишь на отдельных участках.

К их числу принадлежит и упомянутая Карретера Оланчана. Еще со времени окончания войны запланировано доведение ее через Катакамас на север до портового города Трухильо на карибском побережье. Каждое новое правительство широковещательно обязуется достроить ее, но дальше разговоров дело не идет. Во время моего пребывания в стране даже на готовом 250-километровом участке Тегусигальпа — Катакамас не были построены мосты, и автомашинам, как на многих других центральноамериканских дорогах, приходилось переезжать реки по дну, а при высокой воде поворачивать обратно.

В такой же зависимости от половодий находятся и пса остальные средства сообщения. Ибо даже в тех немногих местах, где дежурят перевозчики со своими пирогами, при высоком уровне воды переправляться опасно, и в разгар дождливого сезона все движение по дорогам замирает. Мы с Альбино должны были радоваться, что нам с нашим мулом кое-как удалось переправиться через Халан и Гуаяпе. А вообще на этот случай лучше было бы иметь сильную верховую лошадь. Я знал наперед, что и при дальнейшем продвижении переправы через реки всякий раз будут представлять наибольшие трудности. И все же я сознательно не избрал для своего предприятия более удобное в этом отношении и менее опасное сухое время года. Ибо в сухой сезон ландшафт представляется безжизненным, выжженным, бескрасочным, воздух полон пыли и дымки от пожарищ. Становится нелегко найти пастбища и водопои для вьючных животных, да и сам путник страдает от жажды и лишь изредка находит место для купания. А селения, встречающиеся на пути, часто оказываются пустыми, потому что жители ушли вместе со скотом в более влажные места.

Расставшись с Хутикальпой, с гостеприимным кровом доньи Гильеримы, мы вскоре вновь пересекли Гуаяпе, ибо я хотел попасть в Катакамас кружным путем, вдоль восточного нагорья, а не по новому шоссе, которое более или менее точно следовало направлению Камино Реаль. На эту уже знакомую старую дорогу мне снова предстояло выйти у моего следующего остановочного пункта. Альбино еще в день нашего пребывания в Хутикальпу вышел вместе с мулом в обратный путь на Данли, только более коротким маршрутом. Он заработал достаточно, чтобы теперь несколько дней не выходить из кабака и позабыть все невзгоды, перенесенные в моей компании. Кроме того, его собственная маленькая мильпа, кукурузное поле, требовала присутствия хозяина, так как настало время прополки. Мильпа для центральноамериканца — воплощение всей его хозяйской гордости, всей привязанности к родной земле и тоски по насиженному гнезду.

Пока что моим помощником стал молодой добродушный парень со своей «бестией» (собирательное название для всех вьючных животных). Его имя было Карлос Верде, а я стал звать его на немецкий лад Карлом Зеленым. Непьющий, чисто одетый, в модных полусапожках, он коренным образом отличался от Альбино. Однако никакая сила не могла заставить его идти со мной дальше Катакамаса. Причина отказа огорошила меня: он заявил, что дальше на моем пути наверняка не встретится ни одного населенного пункта, где есть ракола. Провести вечер и даже целые педели без музыкального автомата? Нет, такая безрадостная жизнь ему не подходит. Замечу кстати, что в дальнейшем мне не раз приходилось получать отказы по таким же мотивам. Тот, кто вырос в шуме развлекательной музыки, уже не выносит тишины и одиночества.

Зато я вовсю наслаждался ими. Я шел своим путем, как мне нравилось, и никто мне не препятствовал. В сущности, никого не интересовало, куда и зачем я иду, и не было никого, кто мог бы дать мне совет. Правда, губернатор Оланчо с чисто испанской любезностью пообещал мне всевозможное содействие, но оно так и осталось на словах. Нечто подобное я уже испытал в Данли. Даже элементарные справки о дороге можно было получить лишь в пределах непосредственной видимости. А что дальше — quien sabe? — кто знает? Я сам разрабатывал свой маршрут и неуклонно выдерживал его. Все препятствия, которые мне предвещали, оказывались преодолимыми, хотя зачастую и не без труда.

Итак, я снова пересек Гуаяпе, к счастью, и на этот раз без особых трудностей, и достиг небольшого административного центра Сан-Франсиско-де-Бесерра. Здесь на террасе муниципалитета мое внимание привлекло множество отслуживших свой срок эмалированных ночных горшков, выставленных рядами, теперь уже в качестве горшков цветочных. Затем, после двух дней напряженного марша по холмистому предгорью, я оказался в населенном районе Сан-Педро, состоящем из нескольких десятков широко разбросанных ранчо в окружении обширнейших пастбищных угодий. Это богатейший скотоводческий район страны. Наряду с асендадо, владеющими собственной землей, здесь немало арендаторов на свободной, так называемой государственной земле. Они платят лишь небольшую ренту, ибо государство заинтересовано в поселенцах, обживающих незанятые пространства. Здесь, на богатых землях плоской долины и ее окраин, осело много предприимчивых скотоводов.

Однако их скот, бродящий вокруг в полудиком состоянии, сгубил большую часть леса в округе. Еще издали район Сан-Педро резко выделяется среди окружающих лесов и саванн голым, изжелта-зеленым пятном. Уровень грунтовых вод значительно понизился. В качестве водопоев нередко служат небольшие лужи и канавы, заполненные не столько водой, сколько коровьей мочой. Даже снабжение населения питьевой водой затруднено, тем более, что здесь, в узкой долине, выпадает значительно меньше осадков, чем в задерживающих дождевые облака горах. Из всякой реки, протекающей поблизости, воду берут не задумываясь, даже если река одновременно служит водопоем для скота. Впрочем, и в самой Хутикальпе маленькой водокачки хватало на снабжение лишь части города. Остальное население пользовалось водой из протекающей вдоль окраины реки Хутикальпа. Воду возили в бочках волы, вьючные ослы и носили женщины. В сухое время года скот уходит на поиски корма во влажные нагорья и именно там в немалом числе попадает в лапы «льва» и «тигра», как здесь называют пуму, или серебряного льва, и ягуара, крупнейших расхитителей скота в Центральной Америке. Они способны уносить даже взрослых животных. В безлюдной местности нередко наталкиваешься на коровьи скелеты или наполовину съеденные туши, вокруг которых дерутся стаи вечно голодных коршунов-стервятников (сопилотес). Правда, разводимая здесь так называемая вест-индская порода скота, или криольо, с величественными широко расходящимися рогами, мельче, чем наша среднеевропейская. Это красиво, почти изящно сложенные животные, они бывают всякой масти, только пестрой почти никогда. Встретишь стадо в окотале, сосновом лесу, и поневоле вспоминаются подобные картины в Верхнем Гарце или в других горах на родине…

В Сан-Педро мне пришлось на закате искать ночлега в ближайшем ранчо, так как до школы было еще далеко. Здесь я оказался в обществе мужчин с туго набитыми патронташами, огромными револьверами, ножами неимоверной длины в кожаных ножнах с бахромой и в тяжелых сапогах со шпорами — такими американских скотоводов рисуют на картинках.

Нам предстояло еще раз форсировать Гуаяпе. Однако на безлесной равнине, изборожденной бесчисленными коровьими тропами, мы потеряли путь к броду. Травяные просторы сменились однообразным спутанным кустарником мимозы, колючий кустарник и вьюнки затрудняли дальнейшее продвижение. Вдалеке мы заметили одинокий дом и направились к нему, чтобы расспросить о дороге. Нам охотно дали объяснения две красивые молодые девушки в красных платьицах, голубых резиновых фартучках и изящных туфельках. Они назвались владелицами хутора. Нет, мужчин здесь нет — они еще не замужем. «Росо а росо!» — смеялись девушки, — торопиться некуда! Их золотые сережки соперничали в блеске с золотыми коронками на зубах. Отвечая на наши вопросы, они стояли у зеркала возле открытой двери и занимались косметикой… Эта страна полна контрастов! В следующем доме люди наверняка опять будут утопать в грязи. Вероятно, эти красотки владели немалыми стадами, а может быть, получали проценты с хорошо помещенного унаследованного капитала — здесь было все возможно.

Неподалеку от Катакамаса, в одном новом поселении, основанном на средства «Банка экономического развития», я встретился с доном Хосе Антонио Мехия. Это был крепко сложенный молодой крестьянин с честным прямым взглядом, один из тех целеустремленных и неиспорченных людей, каких хотелось бы побольше видеть в этой стране. У него был сильный угольночерный мул. Он выразил готовность идти со мной до самой Москитии, хотя и в его представлении она была опасной, дикой страной, где обитают разбойные сальвахес (дикари). На заработанные деньги он собирался купить корову, «а там дело пойдет в гору, — росо а росо!» Хосе понравился мне, это был как раз тот человек, которого я искал.

Перед отправкой в путь я произвел ревизию дополнительным припасам, которые я приобрел на предстоящий длинный переход к побережью, памятуя, что теперь мы целыми неделями не будем встречать рыночных центров, какие попадались до сих пор. Это были пять розовых пакетиков жевательной резины, по две штуки в каждом, всего на пятьдесят пфеннигов, для повышения настроения в случаях особой усталости. Как я ни напрягал свои мыслительные способности, никаких других необходимых закупок мне в голову не пришло. Забегая вперед, могу сказать, что один из этих пакетиков, последний железный резерв, не раз подмоченный и снова высушенный, я так и принес обратно, потому что всякий раз, когда приходилось туго, я решал приберечь его для еще более тяжелого случая.

Затем я пошел к парикмахеру постричься. Он лежал в гамаке в своем глинобитном доме, надвинув на лоб большое сомбреро. Здесь не принято ходить с открытой головой. Проснувшись поутру, каждый первым делом тянулся за сомбреро, даже раньше, чем за сигаретой, и до самого отхода ко сну шляпа оставалась на голове. На столике, покрытом непромокаемой скатертью новейшего образца, лежали инструменты, на облупившейся глиняной стене висело маленькое зеркало в хромированной рамке. Я взобрался на высокий деревянный трон. Местный Фигаро старался вовсю, и я не сомневался, что он сдерет с меня втрое больше обычного.

Вошли еще два клиента. Своих лошадей они привязали снаружи. Один достал из кармана карты, и они коротали время за игрой. Затем вошел третий. Один глаз у него был заклеен пластырем, под которым угадывалась жуткая огнестрельная рана. Если бы пуля попала на сантиметр повыше, к придорожным крестам, каких здесь много, прибавился бы еще один. Не ожидая приглашения, одноглазый занялся самообслуживанием: любовно подстриг со всех сторон свои усики, намылился и сбрил щетину, но все это мало изменило ужасное впечатление, которое производил его простреленный глаз. Парикмахер взял у него из рук бритву и поскреб мне шею. У дверей соседнего дома какой-то юноша изо всех сил колотил по струнам гитары, стараясь переиграть раколу. Напрасный труд!

За те три дня, что я побыл в Катакамасе, здесь непрерывно с утра до полуночи проигрывались одни и те же три или четыре модные песенки — удивительно содержательное развлечение! Каждый раз это кому-то стоило десять сентаво, а ведь их как-никак надо заработать и урвать у более насущных нужд. Едва мы пришли сюда, Карл Зеленый тотчас же бросился к ближайшему музыкальному автомату и с наслаждением завел «Не забывай меня». Получив расчет, он продолжал прокручивать ее до бесконечности. Он был счастлив. Ничего не поделаешь, таков Гондурас!

Моему новому провожатому Хосе, к нашему обоюдному сожалению, не суждено было увидеть Москитию, и из коровы, занявшей прочное место в ого мечтах, получился разве что теленок. На восьмой день пути мул захромал. Мы переоценили его силы. Вернее, дороги все меньше и меньше заслуживали этого названия, в особенности старая Камино Реаль, по которой нам приходилось время от времени двигаться.

В первые дни наш путь пролегал между высокими хребтами Агальта, расположенными слева от дороги, — это была своего рода маленькая Швейцария, — и лежащей справа безлюдной горной местностью Патука — высокого нагорья с разнообразным рельефом, которое некогда было покрыто прекрасными сосновыми лесами. Теперь они понесли тяжелые потери. Ради одного вьюка лучины погибали великолепные тридцатиметровые сосны-богатыри. Другие иссыхали от слишком глубоких насечек, сделанных неумелыми сборщиками живицы, а бывало, что через эти раны добиралось до ствола пламя пожаров и, продвигаясь вверх, губило дерево. Ежегодно в стране свирепствовали лесные пожары, оставлявшие после себя пустое место. Еще дальше за Катакамас к лесам приложили свою руку концессионеры, продвигавшиеся на север, пока их не остановили пересеченность рельефа и бездорожье. Здесь и там у полуразвалившихся «кампа-менто» еще ржавеют брошенные тракторы.

Селения встречались все реже и реже, и длинней становились переходы. У подножия Сьерры-де-Агальта, напоминающей Альпы, однажды вечером мы достигли населенного пункта Дульсе-Номбре-де-Кульми. Он был основан в давние времена францисканскими монахами — об этом еще напоминает скромная церквушка. Впоследствии монахи были убиты индейцами в ущелье, неподалеку отсюда. У меня было с собой письмо от одного должностного лица к здешнему алькальде — бургомистру. Однако правитель «Сладкого имени», когда я явился к нему, велел сказать, что его нет дома, хотя при нашем вступлении в село он стоял в дверях и глазел на нас. По-видимому, он был не расположен утруждаться из-за какого-то иностранца, обеспечивать его квартирой, провиантом, а то и сопровождающим. Он был не первым и не последним на моем пути, кто вел себя подобным образом. Надо сказать, что и другие жители Кульми, поначалу сгоравшие от любопытства, вдруг все попрятались по углам. В более мелких селениях и в более безлюдной местности народ был гораздо отзывчивее.

Но мне-то нечего было горевать. С рекомендательным письмом ректора университета я отправился к учительнице. Среди скромных домишек — их было около двадцати пяти, — крытых частично выцветшей черепицей, частично пальмовыми листьями, рядом с церквушкой стояло маленькое здание школы. Донья Беатриса, незамужняя дама пожилых лет, была весьма воодушевлена посещением «высокого гостя» — коллеги из Германии. Она даже знала кое-что о моем родном городе Гамбурге. Обменявшись со мной несколькими фразами, она бросилась в погоню за курицей и собственноручно отрубила ей голову. Это открывало радужную перспективу на предстоящий ужин. Пока она готовила праздничное угощение, уже в наступающих сумерках я направился к реке, чтобы выкупаться. Для дона Хосе, как обычно, погода была слишком холодной, он решил подождать, пока мы спустимся в теплую низменность. Увы, маленькое происшествие испортило мне удовольствие от этого вечера: когда я, уже при лунном свете, устроившись на одном из прибрежных валунов, надевал ботинки, я поскользнулся и свалился в воду. Впрочем, это двойное купание не повлияло в худшую сторону на мой аппетит.

Самые большие неприятности причинил нам перевал Малакате в горах Кульми. Каменистые ущелья, бурливые потоки, крутые подъемы и головокружительные спуски в насквозь промокшем лесу на уровне облаков — все это изматывало и угнетало. С утра до вечера нам приходилось больше прыгать и карабкаться, скользить и упражняться в равновесии, чем идти. Мне было жаль мула с его поклажей, хотя он с куда большей уверенностью выбирал себе дорогу, чем мы, двуногие. В тот вечер мы не сумели до наступления темноты перебраться на западную сторону хребта, где начиналась Агальтская долина. Мне пришлось нестись чуть ли не вскачь через нагромождение гранитных глыб, чтобы успеть заручиться ночлегом. Светя карманным фонарем, я различил во тьме первые хижины деревни Сан-Агустин и в одной из них договорился, что нас пустят переночевать. Затем я поспешил обратно, чтобы показать дорогу Хосе с его мулом. Хозяин дома со всеми формальностями представил мне своих девятерых сыновей, из которых двое были женаты и имели детей. Вся огромная семья жила в одном помещении и укладывалась спать на четырех топчанах из бамбуковых стеблей. Здесь же, как обычно, помещались домашние животные. На этот раз среди них присутствовал козел — он вонял еще хуже, чем свиньи. Ужин был давно съеден — значит, с едой придется подождать до утра. Впрочем, нам это было не в диковину. На счастье, у нас были с собой несколько необглоданных косточек от курицы доньи Беатрисы, за которую она предъявила нам, несмотря на все коллегиальные чувства, полновесный счет.

Мы все еще находились в Оланчо. Покинув долину Гуаяпе, мы достигли истоков Рио-Паулая и перебрались на северо-запад в Агальтскую долину. Ее орошает Рио-Гранде, или Сико, которая в нижнем течении, недалеко от берега моря, соединяется с Паулаей, образуя широкую Рио-Негро. Из Кульми можно было за восемь-девять дней дойти до Карибского моря. Однако я приберег короткий маршрут по долине Паулаи на обратный путь, а пока что, со свежими силами, совершал отклонения то в одну, то в другую сторону.

Впрочем, усталость уже давала себя знать. И когда однажды в субботу мы достигли маленького административного центра Сан-Эстебан, я решил посвятить воскресенье отдыху, тем более что нам предоставили свободное помещение в кабильде, здании муниципалитета. Тут размещался местный гарнизон из нескольких солдат, а сейчас они ушли на патрулирование местности. Только своих блох они оставили здесь, в хаосе кукурузных початков, куриных перьев и разбросанного обмундирования. По этим представителям фауны наша квартира в Сан-Эстебане побила все рекорды…

Вид на горы из нашего дома был великолепен. Вечерами над ними сверкали целые каскады зарниц. Вот оттуда, сверху, мы пришли, где при каждой вспышке становилась видна черная вмятина в линии хребта. Вокруг, в кустарниковых зарослях саванны, летучие светлячки непрерывно обменивались своими немыми сигналами. Вечерний ветерок был совсем теплым — мы находились на высоте всего лишь около четырехсот метров над уровнем моря. Над горсткой домов возвышалась одинокая кокосовая пальма. Во внутренних частях страны кокосовых пальм нет: они любят соленое дыхание моря, к которому мы уже порядочно придвинулись.

Через двое суток после Сан-Эстебана наш замечательный мул начал прихрамывать, и Хосе становился все мрачнее. Мы уже оставили позади обширные пространства плоской саванны. Они были вдоль и поперек изрезаны глубокими крутыми кебрадас, узкими ущельями, в которых неслись быстрые ручьи. Приходилось то спускаться вниз, то подниматься в гору, и часами тянулась дорога из гальки, устилавшей ложе речки Конкире. Ко всем прочим бедам мы несколько раз попадали под дождь. Северо-восточный пассат с океана доносил его сюда через невысокие прибрежные горы раньше и более равномерно, чем в замкнутое центральное нагорье. Трава, высокая и сочная, служила кормом многочисленным стадам. В значительной своей части они принадлежали стоящей невдалеке от дороги асьенде «Ла Крус», которой владел один образованный помещик, хорошо известный в столице. Хозяина вместе с его женой мы случайно застали на асьенде, и я провел час среди заботливо возделанных цветников сеньоры и в богатой библиотеке сеньора, ведя с ним интересные беседы.

Мы направлялись в Эль-Карбон, одно из немногих с Гондурасе поселений индейцев племени пайя. По когда до него оставалось несколько часов хода, в проклятом скалистом массиве Агуа-Амарилья, в зловещем, поливаемом ливнями, густо заросшем лесом ущелье, наш добрый мул провалился задними ногами п затянутую илом яму между двумя метровыми каменными глыбами. Теперь мы вели его с величайшей осторожностью, чтобы он хотя бы доковылял до спасительного ранчо дона Алехандро Флорес, уединенного лесного жителя. До него оставался еще добрый километр. Эль-Карбон так или иначе стал для нас недостижим, пасмурный день уже клонился к вечеру, а мы все еще тащились к этому одинокому хутору.

Когда мы туда вошли, даже Хосе наморщил нос. Через весь земляной пол хижины, сложенной из неотесанных бревен, тянулась широкая и глубокая рытвина, полная вонючей грязи. В ней копошились измазанные с ног до головы свиньи и собаки. Эту рытвину проделала дождевая вода, из года в год стекающая с крыши, и за годы никому не пришло в голову засыпать ее и направить воду по другому руслу — по-видимому, она никому не мешала. Наоборот, было даже удобно выплескивать туда обмывки и швырять отбросы. Две хозяйские дочери с голыми ногами стояли в этом болоте перед самодельным столом, покрытым застарелой и свежей грязью, и растирали кукурузную массу. Их ногти были наманикюрены, в волосах торчали цветные гребни, кожаные пояски схватывали в талии некогда красивые платья. Обе девушки два или три года посещали школу в Сан-Эстебане — до тех пор, пока дон Алехандро не переселился сюда. Он очень гордился своими дочерьми. Вокруг лежали кучи пустых кукурузных початков, разорванных ботинок, мешков, обрывки конской сбруи. Косо поставленное бревно с вырубленными ступеньками вело на дырявый чердак — там спали всей семьей. Из щелей потолка свисали грязь, паутина, крысиные объедки.

Хотя здесь не было комаров, я натянул над своей койкой противомоскитную сетку (мне стоило немалого труда найти свободное место), опасаясь, что ночью на меня станут падать жуки, крысиный помет, а то и сами крысы. Достаточно было и того, что здесь едва можно было продохнуть от вони. Деятельные грызуны подняли возню, как только я улегся. Хосе вместе с хозяевами поднялся по бревну наверх. Не знаю уж, где он собирался поместиться там на нескольких квадратных метрах шаткой поверхности. Хотя на сон грядущий я еще раз от души выругался про себя по поводу всей этой грязи, с другой стороны, я был весьма признателен дону Алехандро. Ибо он не только избавил нас от неприятностей дождливой ночи в лесу, но и согласился вместо Хосе продолжать со мной путь к побережью со своими двумя маленькими вьючными лошадками.

НЕДООЦЕНЕННЫЕ ИНДЕЙЦЫ

Дон Алехандро знал обычаи индейцев пайя. Когда мы за одним из поворотов долины Амарилья заметили вдали нескольких женщин, он вдруг издал резкий предупредительный окрик. Двое из женщин, одетые в ветхие выцветшие платья, стояли в реке на больших валунах и удили рыбу. Третья, помоложе, купалась у берега с несколькими детьми, и все они с упоением обдавали друг друга брызгами. Посторонним не полагалось приближаться незамеченными к купающимся женщинам, вот почему мой спутник издал этот пронзительный клич, больше похожий на визг животного, чем на человеческий возглас. Хосе, который со своим хромым мулом решил дойти с нами до Эль-Карбона, чтобы перед возвращением домой дать животному отдохнуть денек на тамошних богатых лугах, испугался этого крика не меньше, чем я. С проворством вспугнутой дичи купающиеся скользнули под прикрытие кустарника. И когда мы приблизились к тому месту, ничто не выдавало их присутствия.

Только удильщицы продолжали в нерушимом покое, словно статуи, стоять на валунах и, казалось, гораздо больше интересовались рыбами в реке, чем нашим диковинным караваном. Алехандро крикнул им что-то на непонятном мне языке, и они ответили ему кратко на таком же необычно звучащем наречии, изобилующем шипящими звуками.

— Они не понимают по-испански, — сказал он мне. — Только мужчины знают несколько десятков или сотню обиходных слов. С молодежью-то скоро будет легче объясняться — теперь у них в Эль-Карбоне открылась школа, есть уже и учитель. Все дети, которые пойдут в школу, будут учить испанский.

Вскоре после этого мы выбрались наверх из душной, все еще испаряющей влагу ночного дождя Амарильской долины и поднялись на высоту, где уже рос редкий сосновый лес. Оттуда открывался широкий обзор, и мы увидели первые несколько домов Эль-Карбона. Это было первое чисто индейское (исключая учителя) поселение на моем пути. Уже в Дульсе-Номбре-де Кульми индейцы составляли около половины населения, остальные были ладино[22]. Они сумели поставить пайя в зависимое положение и оказывали сильное влияние на их быт. А в Эль-Карбоне никто не мешал им жить по-своему. Повсюду здесь они были такими же единственными хозяевами, как в стародавние времена. В прошлом столетии остатки исконного населения страны, широко рассеянные по лесам, были согнаны сюда, в этот глухой угол Оланчо, между Рио-Сико и горами Пайя, или Сьерра-де-эль-Карбон. Между прочим, эти горы названы так не потому, что в них есть уголь, хотя слово «карбон» и подсказывает такое истолкование. В Центральной Америке найдено пока что очень мало месторождений угля. Просто здесь в изобилии растет вид мимозы, носящей это название, и ее твердая древесина служит излюбленным топливом населению. Карбоновые саванны действительно заменяют жителям угольные разработки.

Пайя живут здесь изолированно от всего мира. В эти районы еще никогда не проникал колесный экипаж, не говоря уже об автомобилях. Телеграфная линия из Тегусигальпы закончилась в Сан-Эстебане. Телефона нет и в помине. Движение по проходящей невдалеке дороге к побережью сократилось почти до пуля, после того как вступила в эксплуатацию Карретера Трансосеаника, связавшая тихоокеанское и карибское побережья. По ней пошли все перевозки из столицы и из внутренних частей нагорья.

Расположенное на округлом зеленом холме, опоясанном извилистой лощиной, где поросли болотных трав перемежаются с зеркальцами стоячей воды, это небольшое уединенное селение под широким, постепенно проясняющимся небосводом внушало впечатление вольности и своеобразия. Церквушка без колокольни, больше похожая на сарай, чем на храм божий, квадратный глинобитно-каркасный дом учителя и еще одно облупленное глинобитное здание, служащее и школой, и резиденцией местной власти, да еще четыре жилых домика весьма легкой постройки, крытых пальмовыми листьями, — вот и все, что охватывал взор при первом знакомстве. Как я узнал позднее, в округе были рассеяны еще десять хижин, не видных отсюда. Во всей деревне (альдеа) насчитывалось около сотни жителей. Примерно двадцать из них, собравшись на высотке, наблюдали за нашим приближением.

— Мы уже знали, что вы к нам идете, — сказал дон Оскар Эспиналь после первых приветствий, когда мы, перейдя ложбину, поравнялись с крайними домами. Этот стройный молодой человек как раз и был первым здешним учителем. Называя свое имя, он, как истинный гондурасец, проглатывал звук «с» и произносил соответствующие слога так, как будто его язык наталкивался на препятствие. Я был озадачен: откуда здесь узнали о нашем приходе? После Сан-Эстебана и даже с самого Кульми нас определенно никто по обгонял, иначе мы были бы в курсе дела, ибо в этой малолюдной местности каждый путник — событие и тема для разговоров. Дон Оскар многозначительно улыбнулся:

— Пайя знают всё! У них есть тайные тропы через горы, которые никто чужой не знает и никогда не найдет, и у них есть служба информации, которая работает более четко, чем наша столичная.

Да, он приехал в этот медвежий угол из столицы. Его решение посвятить себя обучению презираемых индейцев свидетельствовало о его незаурядном для гондурасца идеализме. Здесь он, еще неженатый, жил единственным ладино в огромной округе, если не считать дона Алехандро с его семейством в двух часах ходьбы. Раз в месяц он проделывал долгий и утомительный путь в Сан-Эстебан, чтобы закупить себе продовольствие и получить почту — туда раз в неделю прилетал самолет. Мы затратили на переход оттуда более двух полных напряжения дней, а молодой учитель поспевал туда и обратно, как правило, за три дня.

Он пригласил нас в свой дом. В единственной по здешнему обыкновению комнате хватало места для всех нас. Кроме кровати с натянутой коровьей шкурой и пой комнате были стол, стул и даже шкаф, доставленный сюда в разобранном виде на спине мула. Это пыли единственные во всей деревне предметы меблировки. Ибо едва ли можно было назвать мебелью две неоструганые доски, укрепленные на низких ножках, служившие столами дюжине школьников, которые сидели перед ними на земле. Ничего напоминающего мебель не было и в церкви, а в хижинах индейцев и подавно. Они сидели и спали прямо на земляном полу. А если в одном доме жило несколько семей, то их спальные места были огорожены в лучшем случае пальмовыми листьями или шкурами.

В Кульми мне пришлось лишь мимолетно познакомиться с бытом народности пайя. Здесь и дальше, в Москитии, я надеялся войти с ними в более тесный контакт. И я не обманулся. Едва мои вещи перекочевали в учительский дом, сюда сразу же набилось множество людей.

— Вот это, — сказал учитель, подталкивая в спину человека очень маленького роста, — дон Сиприано Лопес, наш алькальде. Здесь все христиане, во всяком случае все крещеные, каждый год сюда приезжает священник. И все выбрали себе на свой вкус испанские имена, — добавил он в пояснение.

Я протянул руку маленькому, очень быстрому в движениях человеку, и он пожал ее, хотя и несколько неловко, но вежливо и с достоинством. Он едва доставал мне до плеча, как, впрочем, и все его односельчане. Позже я измерил его рост — ровно сто пятьдесят сантиметров. Как и у других, у него была относительно большая голова, типичное для среднеамериканских индейцев широкое лицо с крепкими скулами и жесткие, прямые, совершенно черные волосы. Его двое маленьких детей покорили меня своими чудесными круглыми глазенками и очаровательным робким любопытством.

Дон Сиприано и его односельчане выглядели в общем очень моложаво: отцов нескольких детей я то и дело принимал за юношей. Все носили рубашки и брюки с поясом, и женщины тоже были одеты по-европейски. Покупки совершались в двух или трех лавках Сан-Эстебана. Некоторые даже приобрели там модные пластмассовые сумочки с застежкой-молнией, чтобы хранить в них спички и прочие хозяйственные предметы. В их поведении подкупало доверчивое дружелюбие и откровенное любопытство. Все мое имущество они подвергли подробной ревизии, но каждый предмет бережно клали на место. В остальном их манера держать себя отличалась тонким чувством меры, приятной сдержанностью. Они не были ни навязчивыми, ни докучливыми, ни шумными, ни грубыми, ни о чем не спрашивали. Зато на каждый мой вопрос давали краткие и точные ответы, без всяких посторонних рассуждений, и не было случая, чтобы они оказались в чем-либо несведущими. В этом они особенно резко отличались от ладино. Те либо вообще ничего не знали, либо без конца рассуждали вокруг да около.

Итак, пайя произвели на меня прекрасное впечатление, и тут я полностью разделял чувства дона Оскара. А чего только я ни наслышался о них от ладино по дороге сюда! Их называли сальвахес — дикарями и анималес — животными, им приписывали лживость и вороватость, леность и жадность — прямо-таки позорное пятно на тело высококультурного Гондураса! Их как неполноценных следовало держать в изоляции, и лучше всего пусть бы они вообще как можно скорее исчезли с лица земли, ибо им никогда не подняться до уровня добропорядочных христиан гондурасцев!

Когда мы стали обсуждать с доном Оскаром эти высокомерные высказывания, которые порой приходится слышать от метисов ладино, на его лице заиграла снисходительная улыбка. Что ни говори, он ведь и сам ладино. Но что-то в его подсознании подсказывает ему, что его дальние предки были индейцами.

— Я вижу свою задачу в том, — заявил он мне, — чтобы доказать моей нации, что нельзя допустить вымирания наших индейцев, потому что именно они составляют основу, на которой выросли мы все. Вот почему я попросил направить меня сюда. Никто из моих коллег не оспаривал у меня этого назначения.

Мне оставалось от души пожелать дону Оскару большого успеха. Подобные мысли я встречал в сочинениях одного итальянского высокопоставленного духовного лица, монсиньора Лунарди, который раньше нанимался своей деятельностью в столице Гондураса. Я заверил дона Оскара, что буду по мере сил поддерживать его благородные устремления.

— Клянусь вам, — восторженно воскликнул молодой учитель, — что они[23] — заброшенная далеко на восток ветвь великой семьи народа майя![24] И мы должны гордиться сознанием, что они принадлежат к числу наших предков. Задержитесь здесь на несколько дней, мы походим вместе по окрестностям, и вы увидите вещи, которые, вероятно, относятся к весьма глубокой древности и свидетельствуют о довольно высокой культуре.

Это предложение как нельзя лучше отвечало моим собственным намерениям. Незадолго до моего приезда в гондурасских газетах появились сообщения о неизвестном ранее «антигуале», древнем памятнике в окрестностях Эль-Карбона, неподалеку от Рио-Охо-де-Агуа. Наряду с моим интересом к пайя, это была одна из причин, определивших мой маршрут. Первые сведения об этих памятниках привез один венгерский путешественник и искатель приключений, который на самолете прилетел в Сан-Эстебан и там услышал о здешних древних развалинах. Естественно, что я проложил свой путь к карибскому побережью с таким расчетом, чтобы посетить эти места.

Я не археолог, и мои сведения по древней истории Америки оставляют желать много лучшего. Я ничего не могу сказать и по поводу утверждения дона Оскара о происхождении народности пайя. По научным данным, последние следы великой культуры пайя встречаются лишь на крайнем западе Гондураса — развалины Копана — или в лучшем случае заходят чуть подальше на восток. Мы же находились в восточной части страны. Предоставим судить об этом специалистам. Во всяком случае, я мог взять на себя посильную задачу — сделать точные съемки и зарисовки в этих редко посещаемых учеными районах.

Когда в эту часть Центральной Америки пришли испанцы, они застали на нагорье и в южной части Гондураса группы индейцев ленка, которые жили также в Сальвадоре, вперемешку с пришлыми мексиканцами, говорившими на языке нахуа. К востоку от Рио-Агуа жили пайя, которых в Москитии теснили перемещающиеся сюда с юга мискито. Отступая перед мискито и испанцами, пайя уходили в труднодоступные, негостеприимные горные районы, подобно малочисленным и тоже очень древним индейским племенам хикаке, обитавшим на территории нынешнего департамента Йоро.

Испанцы — владельцы золотых рудников, а впоследствии скотоводы в Оланчо — не могли принудить их к работе иначе как с помощью жестоких насилий. Многим пайя все же удавалось бежать от рабской доли, тяжелого подневольного труда. В конце XVIII века в Гондурасе еще насчитывалось, по приблизительной оценке, более 10 тысяч пайя. Немецкий исследователь Карл Заппер в конце XIX века смог установить наличие лишь 825 человек. Я на своем пути встретился почти со всеми уцелевшими до настоящего времени пайя, и если я определю их численность в 400 человек, то даже эта цифра, пожалуй, будет несколько завышенной.

Сейчас все они были дома, в своих селениях. Но значительную часть года они, как истинные лесные жители, проводили в походах, занимаясь охотой, рыбной ловлей и сбором всевозможных полезных продуктов. Первым орудием труда, которое попалось мне на глаза в Эль-Карбоне, было лассо из сырой кожи тапира. Это пугливое животное из тропических прибрежных районов поднимается сюда вплоть до окраинных гор. Потом я наткнулся среди всякой домашней утвари на бутылки с какой-то приятно пахнущей жидкостью. Оказалось, что это весьма ценимый сок стройного дерева ликвидамбар, растущего в здешних уже преимущественно лиственных лесах. Пайя доставляют его скупщикам в Сан-Эстебан, получая за 25 бутылок 60 лемпир, или 30 долларов. Однако, чтобы собрать такое количество сока, необходимо подсачивать несколько деревьев в течение нескольких месяцев, а поскольку пайя действуют также неосмотрительно, как и сборщики живицы в сосновых борах, деревья вскоре истекают соком и умирают. Предметами сбора являются также пальмовые листья для кровли, крепкие лианы для плетения и вязки. При постройке хижин пайя не применяют ни единого гвоздя или шурупа.

С течением времени они постепенно переходили к земледелию как подсобной отрасли хозяйства. Однако основным продуктом питания у них стала не кукуруза, как у ладино, а клубни юки, обоих ее видов, как горького, так и сладкого. Женщины индианки умеют удалять ядовитые вещества из горьких клубней при помощи отбивки и прополаскивания, после того как они зубами счистят кожуру. Затем клубни варят, раскатывают на «метате» и полученную массу пекут в виде больших лепешек. Это более тяжелая и менее концентрированная пища, чем кукурузные тортильи, к тому же у этих лепешек изрядный кисловато-горьковатый привкус. Но я был рад и такому разнообразию после не знающего никаких отклонений рациона последних месяцев.

Кукурузы пайя почти совсем не сеют, но занимаются понемногу выращиванием кофе, платано (мучнистые бананы) и сахарного тростника — не ради сахара, а затем, чтобы, отжав сок в самодельных ручных давилках, получить из него путем брожения спиртной напиток, который они называют мьель, то есть мед. Я не успел пробыть в деревне и часа, как дон Сиприано в своей хижине уже угостил меня этим питьем. Пристрастие к спиртному — единственное отрицательное качество, которое я заметил у пайя.

В остальном они отличаются прямо-таки непостижимой непритязательностью. Скота пайя не держат. О них говорили, будто они предпочитают заниматься ночными набегами на стада ладино. Я больше склонен полагать, что они достаточно искусны, чтобы в лесах и саваннах добывать косуль, кабанов[25] и другую дичь. Они держат лишь немногих лошадей, которые не успевают коротко подъедать окружающую саванну. Трава растет здесь в высоту человеческого роста и скрывает узкие тропинки, которыми пользуются пайя.

По одной из таких «vereda», что означает след, мы и отправились на следующее утро искать упоминавшийся выше «антигуаль». Это слово в Центральной Америке служит собирательным именем для всех видов старины, включая как остатки жилищ и культовых зданий, так и находки древних орудий, статуэток и украшений. Многие из такого рода предметов мне довелось увидеть еще по пути сюда. Кульми и его дальние окрестности были особенно богаты ими. Тут были превосходно исполненные и нередко очень большие ступы с головами животных вместо ручки и в качестве орнамента, каких давно уже не выделывают, а также маленькие горшки, наконечники копий и множество видов «моньека», или кукол. Так называют здесь маленькие фигурки людей и животных, некогда служившие талисманами против злых духов живым и покойникам в их могилах.

В долине Охо-де-Агуа, в укромном месте, которое называется «Гватемала» («Место многих деревьев»), по рассказам, находились остатки исчезнувшего поселения и какие-то диковинные «камни». Маленький алькальде, который все больше проникался ко мне доверием, придал нам — дону Оскару, Алехандро и мне — в качестве проводника одного из своих родственников, крепкого молодого парня по имени Порфирио Эрнандес. Сам учитель еще не бывал на том место и черпал свои сведения из рассказов своих подопечных. Что же касается дона Алехандро, то ему никогда и в голову бы не пришло идти в дикий лес ради каких-то камней. Поскольку мы рассчитывали, что нам придется провести ночь в лесу, мы взяли с собой несколько одеял и еще кое-какие необходимые предметы, уложив их в один из моих жестяных ящиков. Порфирио нес его на спине при помощи крепкой петли из древесного лыка, надетой на лоб, как переносят грузы все индейцы и все народы земного шара, живущие в тропических лесах. Он шел через травяные и кустарниковые саванны таким темпом, каким у нас ходят разве только в том случае, когда опаздывают на поезд. Он не сбавил темп даже тогда, когда мы после часа ходьбы вступили в рослый лес, через который вела едва заметная тропинка. На самые крутые склоны ущелий он взбирался с ловкостью ящерицы. У нас не хватало дыхания, но мы держались, ибо в небе собирались темные тучи, а дождь затруднил бы обследование местности, и в особенности фотографирование. Это был настоящий девственный горнотропический лес. Воображаю, как забилось бы при виде его сердце моего приятеля, лесника голландца из Тегусигальпы. Сюда еще не добрался ни один концессионер. В любом направлении до ближайшего населенного пункта было самое малое две недели пути, а то и больше.

Мы пересекли несколько ущелий, а затем около полудня перешли в брод широкую Охо-де-Агуа. Кругом стояла немая тишина. Когда мы взбирались на противоположный склон долины, Порфирио наконец-то убавил свой быстрый шаг, В лесу стали попадаться дикие ананасы, из волокна которых индейцы умеют изготовлять прочные ткани, масличные пальмы (коросо) и одичалые плодовые деревья, которые едва ли могли бы распространиться здесь сами по себе. Мы набрасывались на опавшие плоды сапоте величиной в кулак и с жадностью поедали их освежающую желтую зернистую мякоть. Съедобны были также маленькие круглые плоды высоченного дерева масика. Оно встречалось тут во множестве — вероятно, высота местности здесь была уже менее 300 метров над уровнем моря, ибо выше этой границы оно не растет. И вдруг под гвоздями моих ботинок заскрежетали гладкие каменные плиты, полузанесенные опавшей листвой и перегноем. Природа не могла бы уложить их одну за другой в таком порядке! Мы достигли «Гватемалы» и стояли теперь на улице селения, которое поглотил тропический лес несколько столетий, а может быть, и тысячу лет тому назад.

Среди могучих стен, образованных досковидными, в метр шириной корнями гигантского фикуса, можно было различить остатки каменной кладки, разрушенной корнями. Это были обкатанные валуны, сложенные без скрепляющего раствора. Мы начали шарить в развалинах и нашли большую гранитную чашу округлой формы, непохожую на метате, входящие и поныне в кухонный инвентарь. Может быть, это была ступа для добычи золота? Такие округлые чаши служили для размола золотоносной породы у многих народов, а в Гондурасе золото встречается повсюду. В двух часах езды к северо-западу от Тегусигальпы даже существуют большие рудники, принадлежащие одной североамериканской компании. А более мелкие золотые копи местных предпринимателей я не раз встречал на своем пути по Эль-Параисо и в горах вокруг Асабаче. Там в горный склон прокладывались короткие штольни, и несколько рабочих при помощи простейших орудий долбили золотоносную жилу. Породу выносили в корзинах, дробили молотками на каменном полу, предварительно промывали в деревянных лотках и извлекали последние крупицы золота при помощи разрезанных вдоль коровьих рогов. Случалось мне видеть и более крупные дробильные агрегаты, приводимые в движение быками. Кроме того, промывкой золота население промышляло на многих реках, например на Халане и Гуаяпе. Старатели либо продавали свою добычу в виде самородков, пластинок и золотого песка, либо переплавляли ее в золотые шарики. Я видел, как недоверчивые скупщики в Данли и в Хутикальпе, прежде чем заключить сделку, распиливали эти шарики, чтобы проверить чистоту слитка до самого ядра. В прежние времена вместо молотков и дробильных мельниц служили ступы и каменные песты. Однако сколько мы ни искали, нам не удалось найти ни одного песта, а также, разумеется, и золота.

Порфирио поманил нас дальше, к тому месту, где заросли были более редкими. Там стояли четырехугольные каменные цоколи шести или восьми домов, со сторонами в четыре-пять метров. Это были мощные стены, двухметровые у основы, а у вершины, возвышающейся над поверхностью земли примерно на высоту человеческого роста, все еще около метра толщины. Маловероятно, что люди вкладывали столько труда в постройку обыкновенных жилищ, скорее это была группа храмов или захоронений. На это указывали также несколько столообразных дольменов из мощных каменных плит и каменные глыбы, сложенные рядами одна возле другой. Но самым удивительным был овальный камень в полметра высоты, на отшлифованной поверхности которого были выбиты изображения: два сплетенных кольца и солнце с лучами, уже несколько стершееся. На одной из боковых стен было грубо изображено человеческое лицо, вокруг которого вился узор из четырех лент с многочисленными фигурками. Это и был основной камень всех здешних антигуалей. Нет сомнения, что когда-то он служил предметом поклонения, да и нынешние пайя все еще относились к нему о почтением.

Возле этого камня лежал безукоризненно чисто обработанный каменный шар, примерно двадцати сантиметров в диаметре. Такие каменные шары были раньше Неизвестны в центральном Гондурасе. Однако их находили дальше на западе, а в Коста-Рике найдены шары еще большего диаметра. Тем не менее наука пока не разгадала, каково было их назначение. Зато о шарах поменьше, диаметром не более десяти сантиметров, которые встречаются довольно часто, достоверно известно, что это были метательные снаряды для пращи — бола.

Пока я все это измерял и зарисовывал, дон Оскар разрыл своим мачете несколько земляных холмиков и торжественно извлек оттуда всевозможные черепки и донышки сосудов своеобразной формы из обожженной глины, а в качестве особо ценной находки фигурку из зеленого камня величиной в четверть. Наш проводник сидел в отдалении и смотрел на нас молча с отсутствующим выражением лица. Мы знали, что главный пьедра, камень с изображениями, был для пайя святыней, и поэтому к нему не прикасались. А против того, чтобы взять с собой «куклу» и черепки, Порфирио ничего не имел возразить. Разбудив Алехандро, который за полным отсутствием интереса к «камням» использовал время по своему усмотрению, мы глядели на часы и на небо, которое становилось все мрачнее, и решили проделать обратный путь в Эль-Карбон в таком же форсированном темпе, каким шли сюда, чтобы не ночевать под дождем в лесу.

Уже осталась позади Охо-де-Агуа, но когда мы поднимались по ущелью одного из ее притоков, непогода настигла нас. Это был не дождь — целые стены воды обрушились с неба. Мы укрылись кто как мог — Порфирио прижался к скале, Алехандро быстро наломал листьев дикого банана и спрятался под ними, я забрался под старую непромокаемую скатерть с цветочками, которую подарила мне донья Гильерима в качестве защитной обертки для моего багажа, а дон Оскпр оказался среди нас самым изысканным джентльменом — он закутался в свой нейлоновый плащ. Надо полагать, мы представляли собой занятную картину — промокший мужской квартет в диком тропическом лесу, — но некому было любоваться ею. Мы воспользовались вынужденным привалом, чтобы съесть взятые с собой маниоковые лепешки, запивая их дождевой водой, которая собиралась в складках учительского плаща. Как только ливень затихал, мы спешно продолжали наш путь по мрачному, темному лесу.

Наконец, после нескольких часов изнурительного марша, мы услышали своеобразный крик птицы, которая обитает только в окотале: ку-ку-у-ук! Значит, уже близко сосновый лес, а за ним и саванна. Еще один подъем в гору — и мы снова видим впереди под нами широкую равнину Эль-Карбона. Дождь стихал. Над межгорной равниной, подернутой туманной дымкой, разливался тусклый свет начинающихся сумерек. Из-за хребта ползли низкие густые серые гряды облаков, волоча за собой длинные лохмотья. В горах раздавались раскаты грома. Меж холмов у деревни бродили и клубились туманы. Эта картина дышала поистине сатанинской жутью. Не успели мы достигнуть спасительного крова первых домов, как снова разверзлись хляби небесные. Вода стекала со всех кустов и травы, мы шли по щиколотку в сплошной луже. Когда погас последний отблеск дневного света и лишь беснующиеся вокруг молнии освещали нам дорогу, мы вступили наконец в селение. Сквозь щели хижин заманчиво пробивался мерцающий свет сосновых лучин.

Вскоре, переодевшись в сухое платье и немного отдохнув, мы вознаграждали себя за перенесенные тяготы горячим крепким кофе, который приготовил для нас дон Оскар. У нас были все основания гордиться своим спортивным достижением и результатами похода. Конечно, я не располагал ни знаниями, ни средствами для основательных раскопок, пусть ими займутся ученые археологи или правительство. Однако местоположение было точно определено, и на археологической карте Центральной Америки появилось новое городище.

Молодой учитель призадумался.

— Я убежден, — сказал он, — что наши дальние предки имели высокую культуру, как вы думаете?

Я полностью с ним согласился.

— Во всяком случае, — продолжал он, — сегодня во всем Гондурасе не найдется никого, кто мог бы изваять такую фигурку. — Он задумчиво вертел в руке найденную им зеленую статуэтку. — И я не знаю никого, кому пришло бы в голову возводить такие стены или выбивать на камне узоры и лица…

ЧЕРЕЗ ГОРЫ НАДЕЖДЫ

Еще один дождливый день задержал меня в ЭльКарбоне. А затем настало время расстаться с полюбившимися мне пайя.

— Погодите минуточку! — сказал дон Сиприано, когда я стал с ним прощаться. Он зашел в свой дом и вынес мне большую тыквенную чашу мьеля. Прошедший пасмурный день, как я заметил, все жители деревни, мужчины и женщины, скоротали за выпивкой. Однако при этом они не шумели и не скандалили, а лишь находились в необычайно приятном расположении духа. Теперь они молча стояли в дверях, наблюдая, как мы с доном Алехандро, его десятилетним сыном и двумя вьючными лошадками выступали в поход. Мальчик, по здешним понятиям, считался достаточно взрослым, чтобы доверить ему надзор за одной из лошадей. Пайя ничего не говорили, но их лица выражали дружелюбие, глаза смотрели открыто и приязненно. Я улыбался им — здесь мне нетрудно было следовать совету дона Рональдо.

Когда мы уже углубились в саванну, все еще мокрую от дождя, нас догнал Сиприано.

— Я должен показать вам свою мильпу, — сказал он и добавил с нескрываемой гордостью: — А еще у меня есть небольшой кафеталь (кофейная плантация).

Взбираясь по некрутому склону, мы приближались к лесу. Это был девственный лиственный лес, в котором росли толстые махагониевые деревья[26] и кортес, ликвидамбар и кедры. Начали примешиваться уже и многие теплолюбивые пальмы. Камино Реаль здесь расступилась почти до шестиметровой ширины. Однако нахоженная тропа оставалась такой же узкой, как и повсюду, — только-только пройти мулу. Как и местные жители, мулы ходят гораздо «уже», чем мы, европейцы. Они ставят ноги на одной линии одна впереди другой, почти не расставляя их в стороны. Таким образом вытаптывается желоб, слишком узкий для нашей походки и к тому же углубленный дождевой водой. Это очень затрудняет ходьбу, приходится все время смотреть на дорогу. Широкая просека по обе стороны этой узкой тропинки заросла молодыми побегами деревьев, высокими травами и кустарниками, пронизана сплетающимися корнями и завалена валежником. Не было недостатка и во всевозможных ползучих растениях, действовавших как силки и капканы, а также в каменных осыпях. В итоге мы продвигались здесь не быстрей, чем по другим дорогам.

— Вы пришли немного рано, — сказал дон Сиприано. — Примерно через месяц мы будем расчищать дорогу. Мы занимаемся этим каждый год, когда приходит время гнать скот из асьенд вокруг Сан-Эстебана к побережью. Капиталисты из Сан-Эстебана дают нам за труд одну корову.

Он употребил именно это выражение — «капиталисты». Не знаю, каким уж путем оно попало в его словарь, но употребил его к месту. Что значит для гондурасского асендадо одна голова скота? Да он часто и понятия не имеет, сколько их у него в общей сложности.

На расчищенном от леса клочке земли располагалось небольшое, но тучное кукурузное поле нашего алькальде. Его кофейные посадки находились выше в горах, в более прохладном поясе. Дон Сиприано окончательно простился с нами, и мы продолжали путь одни по безлюдной местности. Сосново-дубовые леса росли теперь только на водораздельных гребнях между влажными ущельями, а в остальном все больше утверждал свое господство тянущийся от побережья тропический лиственный лес. Он и здесь перемежался с обширными пространствами саванн, обязанных своим происхождением пожарам. Поскольку в этой безлюдной местности не пасли скота, заросли были высокими и спутанными, движение затруднял колючий кустарник. К тому же все больше становилось отчаянно надоедливых насекомых. Вокруг нас роились мухи конга, нечто среднее между осами и конскими слепнями, а стоило нам хоть немного замедлить шаг или остановиться, на нас тучами набрасывались хехены, микроскопические мошки, от укуса которых страшно чешется тело.

Но за все эти муки нас сторицей вознаграждали роскошные ландшафты. С юга, оттуда, где расступались горы, тянулась прорывавшая их преграду долина реки Сико. Я впервые вышел к этой реке у Сан-Эстебана, но затем отклонился от нее, сделав крюк к Эль-Карбону. Между долинами Сико и Паулаи круто возвышались дикие горы Пайя. Их главный массив Серро-Дьябло (Чертова гора) находился как раз за Эль-Карбоном, а его соперник Серро-Кристо с остроконечной вершиной — чуть дальше на север. Еще дальше по направлению к побережью горы понижались на несколько сот метров и обретали форму широких горизонтальных плоскостей. По ту сторону Рио-Сико, на западе, из глубины нагорья тянулись высокие стены Сьерры-Оланчо. Ее северная оконечность, лежавшая как раз у нас на пути, дробилась на три остроконечные конические вершины, а затем плавно опускалась к береговой низменности. Эту часть нагорья местное население называет Сьерра-де-ла-Эсперанса, хребет Надежды. Между теми тремя остроконечными вершинами нам предстояло пройти через перевал, носящий название Портильо-де-ла-Эсперанса, Ворота Надежды, и спуститься в долину Бонито, который впадает в большую реку Агуан. Вниз по долине Рио-Сико дороги не было. На протяжении семидесяти километров по прямой там нет ни единого человеческого жилья, только на низменности у побережья снова появлялись селения.

Лавовые покровы нагорья постепенно уступали место древним кристаллическим породам — сланцам, кварциту и граниту. Рио-Сико в своей узкой, глубоко врезанной долине выводил их на свет божий. Заходящее солнце обрамляло золотистым ореолом вершины юр Надежды, похожие на сахарные головы. Река далеко над нами казалась с высоты белой извилистой лентой. На низкой береговой террасе по ту сторону реки, окруженные необозримыми зелеными зарослями, на маленькой полянке стояли две уединенные хижины — хутор Пасореаль, то есть переправа (пасо) через Камино Реаль. Еще не доходя реки, шум которой поглотил бы наши голоса, мы принялись во все горло звать перевозчика, возвещая о своем прибытии. Он вышел из хижины, сел в длинную долбленую лодку и стал ловко грести через реку, стремительно текущую в своих жестких сланцевых берегах. Тем временем мы уже развьючивали лошадей. За два рейса мы перевезли весь багаж и переправили обеих лошадей, привязывая их по одной за лодкой. По обычаю, перевозчик предоставил нам ночлег в своей скромной хижине из расщепленных древесных стволов и пальмовых листьев.

Перевал Эсперанса, высотой всего лишь в каких-нибудь 600 метров, не доставил нам особых трудностей, и, если бы после полудня не пошел дождь, наш очередной переход был бы похож на увеселительную прогулку. Теперь Оланчо остался позади, мы достигли не менее обширного департамента Колон (Колумб). Граница между этими двумя департаментами проходит как раз по перевалу, и один из них расположен целиком в области нагорья, а другой на приморской низменности. Туда мы и спускались теперь, сначала долинами малых притоков, а затем по долине Рио-Бонито. Таким образом, мы находились уже в бассейне Рио-Агуан. За последние несколько часов облик растительности совершенно изменился. В галечных поймах рек примостился кустарник линдения с жесткими листьями, который нигде не встречался в горах. Кусты сейчас были сплошь усеяны красивыми звездообразными белыми цветами. По обочинам дороги раскачивались пяти- шестиметровые стебли дикого сахарного тростника в цвету, темно-красными цветками пестрел кустарник колорадильо. Дикие бананы плата-нильо на берегах ручьев высоко поднимали могучие листья, под которыми торчали, как раскрытые клювы аистов, ярко раскрашенные остроконечные соцветия.

Громадные игуерас — дикие фиговые деревья, плоды которых для людей несъедобны, бесцеремонно расставляли во все стороны свои досковидные корни. Другие виды фикусов, начавшие свою жизнь как паразиты в наполненных перегноем пазухах ветвей, свешивали с высоты целые занавеси воздушных корней и железной хваткой душили приютившие их деревья. На прогалинах красивые зонтичные кроны мимоз гуанакаста и карао простирали свои развесистые купола, соперничая с самым могучим, толстоствольным хлопковым деревом, или сейбой. Высокое стройное сангре, кровяное дерево, живописно выделяясь среди искривленных, сильно ветвящихся кустарников, засыпало землю гроздьями своих шершавых плодов величиной с лесной орех. Не очень высокий качо де венадо, названный «оленьим рогом» за форму своих плодов, источал из своих бесчисленных красивых пятилепестковых цветков целые потоки приятных ароматов.

Все больше попадалось и различных видов мае-, личной пальмы, называемой здесь коросо и гуано. У домов, которые теперь встречались довольно часто, лежали целые кучи орехов величиной со сливу, и жители камнями кололи их, чтобы затем из зерна вываривать масло. Зато сосна совершенно исчезла, она встретится снова только в более низменных частях Москитии. У селений все в большем числе попадались тропические плодовые деревья. Зайдя в один дом, Алехандро вышел оттуда торжествующий, о полной пригоршней агуакате, питательного и приятного на вкус масличного ореха. А когда мы под одним бесхозным манговым деревом обнаружили несколько полуспелых сорванных попугаями плодов, мы тут же устроили небольшую пирушку. Ведь мы совсем не видели фруктов на суровом нагорье Оланчо!

После полудня наше хорошее настроение было испорчено дождем. Хотелось пройти еще немного дальше по долине Бонито, однако у нас пропала к этому всякая охота, ибо к мокроте, в отличие от нагорья с его терпким прохладным воздухом, присоединилась угнетающая духота, вгоняющая в пот и усталость. Алехандро нашел выход из положения! неподалеку живут его знакомые, они без разговоров предоставят нам убежище.

Дом, в который он меня привел, как и следовало ожидать, мало отличался от его собственного. Построенный применительно к теплому климату из тонких бревнышек и пальмовых листьев, без «корредора», обычного для глинобитных домов нагорья, он состоял из двух комнат: первая служила кухней и жильем для мелкого домашнего скота, вторая, маленькая, — спальней. Штук восемь, не меньше, свиней рылись в большой комнате, предпочтительно поблизости от очага. Присутствующая тут же коза была вынуждена днем и ночью отправлять естественные надобности на одном месте, поскольку держалась на привязи. Среди обычной домашней рухляди возились немалочисленные куры и цыплята, кошка и несколько собак. Одна из них при нашем появлении подняла такой отчаянный вой, словно хотела излить перед нами жалобы всех собак мира.

Несмотря на такое смешанное население с соответственным смешением запахов, я все же предпочел бы поставить свою койку здесь, а не в переполненной «спальне». Однако хозяин дома заявил, что не хочет оставлять меня среди животных, и отвел мне место среди людей. К счастью, когда все заснули, мне удалось дотянуться с моей походной койки до жесткой коровьей шкуры, служившей дверью, и, подперев ее геологическим молотком, создать какое-то сообщение с наружным воздухом.

Но тут проклятая дворняга опять начала свои слезные жалобы да с такой ужасающей силой, что нарушила сон даже испытанных гондурасцев.

— Тсс, тихо! Ну что за дрянная собачонка! — услышал я голос хозяйки.

Но дворняга не внимала никаким увещеваниям, а когда хозяйка пригрозила ей палкой, принялась еще интенсивнее выражать свои чувства. Никогда в жизни я не слышал, чтобы собака так остервенело жаловалась на свою судьбу. Неужели в этой сумасшедшей стране нигде нельзя провести ночь спокойно? То свиньи гонят тебя с постели, то коровы ревут так, что чуть не лопаются барабанные перепонки, то лошади, пытаясь избавиться от клещей, трутся о стены так, что едва не рушится дом у тебя над головой, то петухи горланят ни свет ни заря таким голосом, будто они никак не меньше африканского страуса, то ослы вопят, поднимая мертвых из могил, — а тут еще эта паршивая собака, рожденная, казалось, самим адом! Я взял свой карманный фонарик, разыскал среди всякого хлама крепкую палку и дубасил ею окаянного пса до тех пор, пока он не забрался под кухонный стол, храня гробовое молчание.

— Qué bueno! (Как хорошо!) — послышалось из всех четырех углов, где стояли топчаны, и на этот раз выразительное «э» тянулось еще дольше, чем у моих знакомых горничных в Хутикальпе.

Однако мои надежды спокойно проспать ночь не оправдались. Двое старших сыновей хозяина поздно вечером, когда стал стихать дождь, поехали на охоту. Далеко за полночь фырканье и топот копыт их лошадей послышались снова. Дворняга безмолвствовала. Братья сбросили свою добычу у самой коровьей шкуры. Все население дома высыпало на обозрение трофеев. К сожалению, это была не косуля и не кабан, а жирный почти метровой длины енот, которого охотники застали на мильпе, когда он лакомился созревающей кукурузой. Между плотно сжатыми челюстями лисьей морды зверя еще торчал полусъеденный початок.

На следующий день по мере нашего продвижения к побережью одиночные ранчо стали попадаться все чаще и располагались все ближе друг к другу. А когда мы перед полуднем достигли местности, лежащей на высоте всего около пятидесяти метров над уровнем моря, они слились в большое компактное поселение неожиданного вида. Добротные дома с тесовой обшивкой были крыты гофрированным железом, над ними возвышалась тесовая же церковь современной постройки. У домов стояли старые железные бочки, превращенные в хранилища для масличных орехов. Куски рельсов использовались в качестве наковален, а на «орно», глиняные печи, были положены железные листы. Скрипя разъезжали воловьи упряжки, колеса повозок были обтянуты ободами или по меньшей мере скреплены железными шипами. Даже покосившиеся фонарные столбы торчали у расширившейся дороги, правда, без лампочек. Все это доказывало, что из каменного и деревянного веков нагорья мы перекочевали в современный, железный век.

В этой деревне, которая называлась Бонито-Ориенталь (Восточный красавец), некогда находились крупные лесопильные заводы. Их деятельность мы уже смогли оценить, когда шли долиной среди голой безлесной местности. С этих и соседних лесозаводов снабжались древесиной банановые компании не только гондурасской части побережья, но и соседних районов Никарагуа. Это было удобней и дешевле, чем заготавливать лес на обширных площадях, отведенных под банановые плантации. Там его просто вырубали и целиком сжигали. Так было быстрее. На мировом рынке был спрос на бананы, и, чем быстрее их дашь, тем больше будет прибыль. Правда, теперь здешняя лесная промышленность, принадлежащая иностранным предпринимателям, реорганизована от начала до конца на основе рациональных методов, ибо стало очевидным, что только таким путем можно добиться максимальной отдачи от земельных ресурсов.

«Юнайтед фрут», а за нею и «Стандард фрут компани» начали возделывать бананы в Гондурасе в годы первой мировой войны. Основные банановые районы этих компаний находятся в западной части карибского побережья страны. В двадцатых годах банановые плантации постепенно продвигались на восток, за Рио-Агуан, однако уже в середине тридцатых годов они были заброшены, потому что растения погибли от болезней сигатока и панама (первую вызывает опасный грибок, поражающий листья, а вторую — корневой грибок). Найти средство против болезни панама не удалось. Между тем для вывоза бананов из этого нового восточного района неподалеку от старого портового города Трухильо уже был построен современный банановый порт — Пуэрто-Кастилья. Он умер вместе с плантациями, и теперь у его разрушающихся каменных причалов не швартуется ни один океанский корабль.

Трухильо, который находится к северо-западу от Бонито-Ориенталь, я мог бы достигнуть за два дня. Он расположен у живописной бухты, где Христофор Колумб в 1502 году, совершая свое четвертое и последнее путешествие с целью открытия новых земель, впервые ступил на сушу американского континента. Все это привлекло мой интерес, и не менее заманчивой была перспектива после четырехнедельного марша, который я проделал по выходе из Данли, снова отдохнуть пару дней в настоящем городе. Однако и….. моего похода — Москития — находилась в противоположном направлении. Теперь, по достижении приморской низменности, она лежала непосредственно передо мною. Именно здесь, где Рио-Бонито достигает низовий Агуана, начинался этот край. Покинув село, я оказался у развилки дорог. В направлении Трухильо вела прямая, как стрела, хорошая дорога, проложенная по насыпи и проезжая даже для небольших автомашин. Однако я решительно свернул направо и вступил на болотистую тропу, которая вела на северо-восток, в направлении Ирьоны. Здесь отступила «Юнайтед фрут компани».

Переправиться через Рио-Пьедра-Бланка нам не удалось. Как мы ни примерялись, течение было слишком сильным. Между тем по ту сторону открылись бы такие удобства для дальнейшего продвижения! Там проходила «линия», одна из заброшенных веток узкоколейки для вывоза бананов.

Вчера, вскоре после нашего выхода из Бонито-Ориенталь, начался дождь. Это был знакомый уже мне тропический ливень — целый потоп обрушился с неба. Видно, бог погоды решил доказать мне в первый же день моего пребывания в приморской низменности, что здесь действительно выпадает втрое больше осадков, чем в горах. Мы шли по широкой почти без всякого уклона саванне вдоль подножия низких, сильно выположенных известняковых гор, откуда доносился ужасающий рев олинго (обезьян-ревунов). Подпочвенным слоем тут была известковая, не пропускающая ни капли влаги глина. «Дорога» в мгновение ока превратилась в бурлящий мутный ручей, а вся поверхность вокруг — в сплошное вязкое болото, состоящее из жидкой грязи по щиколотку и шатких травяных кочек. Мы самоотверженно шлепали по этому месиву, несмотря на обрушивающиеся на нас водопады, доводимые до отчаяния москитами и слепнями. Как нарочно, именно здесь местность опять стала почти не населенной. Три часа подряд подвергались мы этому омовению снизу и сверху. Наконец, пройдя, как канатоходцы, по одному бревну над вздувшимся крике (так здесь на низменности называют водотоки) и проведя лошадей низом через бушующий поток, мы наконец достигли первого жилья. Тут мы и остановились, поскольку нам не отказали в ночлеге.

Поблизости виднелось еще несколько легких хижин с недостроенными стенами, и все это, вместе взятое, называлось Фео, что означает «Безобразное». Ничего не скажешь, вполне подходящее название для селения, утопающего в грязи среди гнилостного болота! Однако это нисколько не смущало жителей деревни, которые представляли собой странное смешение ладино, негров и почти европейского антропологического типа. Люди лениво покачивались в гамаках — дождливый день приносил праздность. Лишь под навесом у входа в один из домов, в полушаге от скатывающихся вниз потоков, невозмутимо стояли, прислонясь к стене, двое мужчин и играли на самодельной маримбе (подобие ксилофона). Они играли с таким чувством и с такой неповторимой виртуозностью, что для меня и в этом испорченном дне блеснул светлый луч.

Но сегодня утром Алехандро объявил, что дальше не пойдет. По его утверждению, одна из лошадей захромала, хотя каждому было видно, что она так же бодро резвилась на лугу, как и другая. Просто он не хотел, а когда гондурасец не хочет, ему хоть златые горы обещай — ничем его не проймешь. Очевидно, хозяева, у которых мы остановились, слишком много наговорили ему об опасностях переправ через реки низменности, и это его смутило. Однако нам назвали одного человека, жившего недалеко за Рио-Пьедра-Бланка, который наверняка выручит меня со своей «бестией», и дон Алехандро согласился дойти со мной до него. К нему-то мы и направлялись сейчас. Однако река преградила нам дорогу: вода еще не спала после вчерашнего ливня.

Мы пробирались вдоль берега вверх по течению, среди спутанных зарослей, рассчитывая найти брод. Идти вниз не имело смысла; там река была еще глубже и еще стремительнее. Спустя некоторое время кустарник расступился. Большое поле кукурузы, впрочем до самых стеблей обглоданное саранчой, свидетельствовало о близости селения. По ту сторону реки, среди каменной осыпи одного из известняковых утесов, мы заметили несколько хижин. Обитатели деревни и свою очередь заметили нас и указали нам место, где можно было попытаться перейти реку. Ценой напряжения всех мускулов и нервов мы одолели преграду. Оказавшись на восточном берегу, мы побрели обратно вниз по долине, направляясь к «линии». И тут я наткнулся на Фрэнка Джонса.

Я не знал этого человека, но один из бывших служащих «Юнайтед фрут компани», встреченный мною и горах, рассказывал, что «где то внизу, у Рио-Негро», живет американец по фамилии Джонс. Естественно, что с тех пор он занял свое место в моих планах. Я полагал, что отыскать его будет нетрудно. В столице высказывали предположение, что где-то в Москитии живут также несколько миссионеров, я тоже знал об этом по литературе. А вчера в дополнение ко всему я узнал, что у одного из лагунных речных устий живет даже один алеман, то есть немец, известный под именем дона Пабло (разумеется, Пауль) и занимающийся мелкой торговлей. Все это были отрадные новости; мрак неизвестности над Москитией заметно поредел.

Фрэнк Джонс блаженно покачивался в гамаке перед большим домом какого-то ладино, расположенным возле «линии», неподалеку от того места, где река преградила нам путь. Он ждал, пока спадет вода, чтобы без лишних хлопот переправить через Пьедра-Бланка небольшое стадо скота, которое он гнал в Трухильо. Он был не менее, чем я, изумлен, увидев вдруг перед собой белокожего — я за все время своего похода не встретил ни одного. Это был худощавый мужчина за шестьдесят, жилистый, загорелый, с загрубелой кожей, настоящий тип лесного следопыта. В молодости он тоже работал в «Юнайтед фрут», но потом его потянуло на вольную жизнь. Вместе со своим братом Реем, который теперь владел небольшим хутором на расстоянии дня пути от его собственного ранчо, он отправился на поиски золота и приключений.

— Проклятье, — сказал он, когда мы представились друг другу и ответили на вопрос «куда», — что я сейчас еду как раз в противоположном направлении. А то я немедленно затащил бы вас к себе.

— А где вы живете? — осведомился я с любопытством. — У кого бы я ни спрашивал, никто не мог назвать мне вашего места жительства.

— Не удивительно, — ответил он. — Ни на каких картах вы его не найдете. О нашей деревне просто забыли, хотя в ней живет около сотни человек. Зато на картах значится поселок, расположенный от нас в десятке километров, где уже двадцать лет никто не живет. Ну да здесь это не имеет особого значения. Картами так или иначе никто не пользуется, в них слишком много фантастики.

Я вытащил из непромокаемого мешка свою карту, он карандашом нарисовал на ней кружок и надписал: «Сико». Деревня располагалась в нижнем течении одноименной реки, которую я пересек у Пасо Реаль, несколько выше ее слияния с Паулаей.

— На обратном пути вы обязательно должны наведаться ко мне! — заявил Фрэнк категорически. — От Токомачо можно добраться до меня верхом за день хорошего хода, если проехать немного вверх по Клауре, а потом свернуть на заброшенную «линию». Она приведет прямо в Сико.

— А где находится этот Токомачо? — спросил я. Он повел карандашом вдоль побережья на восток. — Здесь, — сказал он и нарисовал еще один кружок у внутреннего угла широкой лагуны. — Там живет чета миссионеров, мои соотечественники. Туда вы доберетесь за три дня хорошей езды. Будете ехать все время вдоль берега моря, переправляясь через речные устья. Говорят, дальше на восток есть еще две или три, а то и четыре миссии, точно не знаю. Люди совсем не общаются друг с другом в этом проклятом болоте, где нет никаких дорог. Впрочем, увидите сами, желаю вам всяческой удачи. Обратно езжайте обязательно через Токомачо, другого пути вам все равно не найти. И тогда — жду вас у себя!

Я пообещал навестить его, и мы расстались, дружески пожав друг другу руки. На моем до сих пор неясном маршруте начали появляться просветы.

Несколько дней спустя я ехал верхом по направлению к Токомачо. Моим новым провожатым стал тог самый хозяин «бестии», о котором мне говорили. После упорной словесной дуэли и прямо-таки остервенелого торга — он с нескрываемым удовольствием пользовался моим безвыходным положением — хозяин согласился отправиться со мной, но только при условии, что он поедет «а lomo», то есть верхом, о пешем передвижении не может быть и речи. Ну, а если слуга сидит в седле, не может же патрон трусить вслед пешком. Мы ударили по рукам. Все равно он подряжался и лучшем случае только до лагуны Бруса, на пять или шесть дней. Путь все время лежал вдоль одно-образного плоского берега. В таких обстоятельствах несколько ускоренное продвижение на лошади было, пожалуй, как раз кстати. Но какой расход ради в сущности небольшого багажа! Вполне хватило бы одного крепкого осла. Здешние жители наряду с лошадьми держат и ослов, но мулы полностью отсутствуют: они не выносят условий жаркой, влажной, болотистой низменности.

Итак, теперь наш караван приобрел внушительный вид. Впереди на лучшем коне ехал проводник, которого звали весьма симпатичным именем Пас, что означает мир, за ним на аркане, привязанном к хвосту ведущей лошади, «бестия» — сильная, выносливая кобылица, и в качестве замыкающего — я, на захудалом мерине с расшатанной нервной системой, который пугался каждой кочки. Даже при самом медленном темпе он считал необходимым двигаться мелкой, жесткой дергающейся рысью, которая доставляла всаднику в деревянном седле ни с чем не сравнимое «удовольствие». Хорошо еще дорога была ровная — с подъемами и спусками теперь надолго было покончено — и терпимого качества, ибо мы все еще ехали по «линии».

В конце двадцатых — начале тридцатых годов «Юнайтед фрут компани» вывозила из Гондураса ежегодно около 30 миллионов гроздей бананов. Примерно одну треть этого количества давали плантации департамента Колон, расположенные между Рио-Агуан и Рио-Негро, или Блэк-ривер. Но тут начались болезни. Они проникали с востока, из других банановых районов, и продвигались на запад, охватывая всю Центральную Америку. Из Панамы (отсюда и название болезни) распространялся корневой грибок Fusarium cubense, с Ямайки через море — грибок Cercosporum musae, пожиратель листьев. Против последнего эффективно применялось опрыскивание, но перед панамой пришлось капитулировать. Позже удалось установить, что панамский корневой грибок погибает от проточной полой воды, когда реки разливаются на широких пространствах (в настоящее время из-за болезней растений ежегодно забрасывается всего лишь около четырех процентов всех плантаций). Но тогда современные средства борьбы с болезнями были неизвестны. Особенно опустошительным было действие панамского грибка к востоку от Рио-Агуан. И компания попросту забросила все банановые плантации между нею и Рио-Негро, а также некоторые пораженные грибком площади западнее Агуана. Это означало снижение годового сбора бананов с 30 до 13 миллионов гроздей, то есть с почти 700 тысяч тонн до лишь немногим более 200 тысяч. В 1936 году была заброшена последняя плантация в департаменте Колон. Правда, и за короткий период эксплуатации здешние плантации с лихвой себя окупили. При однолетней культуре бананов хозяйство строится с таким расчетом, чтобы капиталовложения были возмещены уже в течение пяти-шести лет. Совсем другое дело с выращиванием кофе, который за этот срок едва начинает плодоносить.

Впрочем, «Юнайтед фрут» не разорилась бы и в том случае, если бы эти плантации принесли только убыток. Опа образовалась в 1899 году путем слияния нескольких более мелких компаний. За неполных четыре десятилетия своего существования «Юнайтед фрут компани» довела годовую чистую прибыль со своих многочисленных плантаций в Вест-Индии и Центральной Америке до 50–60 миллионов долларов. До 35 миллионов долларов выплачивалось акционерам в виде дивидендов. Дешевая земля, дешевая рабочая сила, собственный транспорт (не только железные дороги и автопарки, но и круглым числом 70 океанских судов, «Большой белый флот») — этот огромный, зажатый в одной руке производственный аппарат, соединивший плантации с рынком сбыта, и сделал возможными такие невероятные прибыли.

Теперь я видел, что осталось от банановых времен в районе между Агуаном и Рио-Негро. Заросшие травой, подмытые, местами разрушенные насыпи узкоколейки с давно снятыми рельсами и повалившимися дорожными знаками. Здесь и там из трухлявой шпалы еще торчит ржавый костыль. Мосты провалились, опоры сломались. Короткая бетонная лестница без перил ведет наверх и обрывается в пустоту — когда-то здесь, наверное, стояла будка путевого обходчика или небольшая погрузочная площадка. Мне вспомнились грустные рассуждения молодого учителя из Эль-Карбона, когда он говорил об ушедшей культуре предков. Здесь передо мной были скучные развалины из цемента, которые оставит потомкам двадцатое столетие.

Гигантские травы и кустарники смыкались высоко над головами лошадей, вьюнковые растения душили молодые древесные побеги, густой сеткой обвивали рухнувшие стволы старых тропических великанов. Там, где когда-то ширились банановые плантации, теперь простирались бесполезные дикие заросли. Гондурасское правительство палец о палец не ударило, чтобы с какой-то пользой для народа использовать богатое наследство, доставшееся от плантаторов. Между тем оно получало и теперь получает немалую толику от доходов «Юнайтед фрут». На банановых плантациях в Гондурасе, помимо нескольких сот североамериканцев и европейцев да еще нескольких тысяч иностранных рабочих из Сальвадора и с Вест-Индских островов, работает около 20 тысяч гондурасцев. Вследствие этого в страну ежегодно поступает 10 миллионов долларов в виде заработной платы рабочим и служащим. Эта сумма равна примерно одной трети стоимости всего вывоза Гондураса, и, помимо того, «Юнайтед фрут» отчисляет миллионные суммы непосредственно в государственный бюджет. После неудачи в Колоне компания оставила здесь, не требуя никакой компенсации, дороги и мосты, телефонную сеть, электропроводку и множество зданий. Все это разрушилось и исчезло при полном равнодушии правительства. Правда, оно безвозмездно предоставило освободившиеся земли в распоряжение добровольцев-переселенцев. Но кто из нагорья поедет сюда, в жаркую, малярийную низменность, если нет ни организаторской работы, ни кредитов? Пусть наверху земля камениста и скудна, но там все же приемлемый климат, без москитов, без малярии и болотной лихорадки. Там издавна сложившиеся районы расселения, старые семейные связи. А что здесь, внизу? Здесь в лучшем случае селились индейцы и беглые рабы да хозяйничали иностранцы. Нет, подлинный Гондурас начинается там, в горах и на межгорных равнинах.

Итак, на низменность приехали лишь немногие семьи, которые можно пересчитать по пальцам. А перенаселенный Сальвадор дотягивался своими щупальцами уже и сюда. Впрочем, сальвадорские переселенцы еще по пути находили достаточно возможностей для поселения и оседали в безлюдных горах Гондураса. Большинство ладино, которые живут здесь, были раньше так или иначе связаны с «Юнайтед фрут». Нередко они все еще занимают те же самые дома. В остальном население состоит из черных карибов, которых в обиходе называют морено, или черно-коричневые. Эта негритянская народность образовалась из бывших рабов и свободных переселенцев с Вест-Индских островов. Это приветливые, чистоплотные люди, к тому же весьма восприимчивые к культуре. Почти все деревни, через которые мы проезжали, принадлежат морено. Их опрятные дома, построенные из расщепленных пальмовых стволов и крытые толстым слоем пальмовых листьев, — как картинка по сравнению с неряшливыми жилищами ладино из глины и необработанных бревен или из любого подвернувшегося под руку материала, построенными без любви к делу, без традиционных навыков, без какого-либо вкуса к красоте. Дома стоят на равных промежутках вдоль деревенской улицы, в окаймлении посадок кассавы, а между ними располагаются насаждения кокосовых пальм, банановых кустов и различных фруктовых деревьев. Все это было красиво, как на выставке. Одежда жителей была грубой, но отличалась девственной чистотой. И каждое лицо освещала добродушная, веселая улыбка.

Но вот нам пришлось расстаться с «линией». Проходя на некотором расстоянии от побережья, она вела до Рио-Негро, а затем вверх по реке к отдаленным банановым хозяйствам. Однако эта насыпь в значительной части стала никуда не годной. Многочисленные реки, спускающиеся с гор, которые опять придвинулись ближе к морю, разрушили ее, многие мосты были снесены, и тропические заросли снова возобладали над узенькой просекой. Узкой тропой, проложенной ни темным жирным илистым наносам, мы ехали теперь вдоль берега Карибского моря, мимо обнесенных изгородями насаждений.

Потом начался высокий заболоченный лес. Широкая река лениво несла свои черные воды к близкому морю. Мы перешли через нее по шаткому перекошенному деревянному мосту, ведя лошадей под уздцы. Уже слышен был глухой шум прибоя, но видеть море мешала песчаная дюна. Под ее защитой пряталась от пассата большая деревня Лимон, деревянные дома которой поблекли до серебристо-серого цвета. Мы поднялись на дюну. Перед нами широко расстилался спокойный, бирюзово-синий, залитый солнцем океан. Белая кружевная кайма прибоя, подчиняясь вечному ритму, набегала и отступала по бледному песку отлогого берега и снова наступала. Дышалось легко, близость смолоду знакомой морской стихии придавала уверенность и бодрость духа.

Солнце было уже на закате, когда мы увидели за дюной небольшую плантацию и просторный дом управляющего. Выехав в полдень из Лимона, мы до сих пор не встретили ни одной живой души. Мы ехали все время вдоль отлогого берега моря, там, где набегающая волна прибоя смачивает и уплотняет песок. Мой пугливый мерин, шарахаясь в сторону от каждой волны, то и дело увязал в рыхлом песке. Кончилось тем, что хозяин, рассердившись, привязал его к хвосту впереди идущей «бестии». Теперь мерину некуда было деться, но мне надоело ехать верхом. Я слез с коня, снял рубашку, бросил ее на седло и шел до пояса голым, наслаждаясь приятным морским ветерком и чувствуя себя, как на курорте. Такого порядка я придерживался по возможности и в последующие дни, к полному недоумению Паса, который был уверен, что облагодетельствовал меня, подсунув мне своего неврастенического одра.

С точки зрения географа, местность не представляла особого интереса, если не говорить о деревнях. Море, пологий песчаный берег, дюны — все оставалось неизменно безлюдным, безбрежным, первозданно девственным километр за километром. Только цвет моря менялся: оно было то светло-голубым и празднично бирюзовым, то тускло-серым, то приобретало густую ультрамариновую окраску, переходящую в мерцающий опаловый цвет, когда по огромному куполу неба проплывали облака или бушевали бури, принесенные пассатом. Мир пернатых не был тут особенно богат. Немногочисленные чайки и ослепительно белые морские ласточки с черными кончиками крыльев молниеносно пикировали, соперничая из-за добычи, небольшие пеликаны пролетали парами или вереницей — вот и все. Но песчаные мухи осаждали нас несметными стаями. Лишь в самые жаркие полуденные часы они, по-видимому, отдыхали. Своей назойливостью и весьма болезненными укусами они в немалой степени отравляли мне удовольствие от этой прогулки по морскому пляжу.

Кое-где тянулся по песку широкий, похожий на борозду от плуга, след кагуамы, гигантской карибской морской черепахи. На мокром берегу какого-нибудь впадающего в море ручья виднелись характерные следы ягуара. К вечеру с востока начинали тянуться бесконечные тучи черно-зеленых бабочек.

С тех пор, как кончились посадки кокосовых пальм у Лимона, по дюне тянулась однообразная и непроницаемая, как стена, заросль кустарника ува (приморская кокколобо), выше человеческого роста, искривленного и перепутанного постоянным морским ветром. Грозди его плодов похожи на виноград и тоже съедобны, хотя далеко не так вкусны. Когда-то испанские солдаты употребляли большие, гладкие, кожистые листья этого растения вместо игральных карт, выцарапывая на них соответствующие фигуры. Ради листьев этот кустарник высаживали далеко в глубине суши вплоть до нагорья, хотя это типично приморское растение. В защищенных, не слишком прохладных долинах его можно встретить и поныне. Мне оно попалось на глаза в Катакамасе.

Под вечер нам преградил дорогу крутой отрог известняковых гор. Он носит местное название Пунта-Пьедра-Бланка (Белый каменный мыс), а на морских картах обозначен как Биг-Рок, Большая скала, в противоположность Литл-Року, Маленькой скале, незначительному каменному мысочку, который мы миновали накануне. Эти два известняковых гребня — единственные возвышения на всем более чем трехсоткилометровом побережье гондурасской Москитии. Такая же плоская прибрежная низменность тянется еще на сотню километров к югу по территории Никарагуа до Пуэрто-Кабесас. Мы надеялись, что нам удастся обойти мыс во время отлива по плоскому подножию скалы, выработанному прибоем. Однако его поверхность из-за наросших водорослей была настолько скользкая, что лошади падали, и нам пришлось преодолевать преграду обходным путем. Без особых задержек мы пересекли устья нескольких речек. Одни из них несли прохладную прозрачную воду, что неопровержимо свидетельствовало об их горном происхождении, в других вода была тепловатой и исчерна-мутной — они брали начало на низменности.

Долгий солнечный день сменился тихой и теплой ночью. Ветерок приятно продувал домишко легкой постройки, где мы нашли приют. Крепко спалось под баюкающий монотонный шелест морского прибоя, и лишь утром я заметил, как искусали меня за ночь москиты. За дюной начинались лагуны и заболоченные леса, сущее эльдорадо для этих зловредных насекомых, а я поленился натянуть над постелью противомоскитную сетку. После полученного урока я больше не позволял себе подобной расхлябанности.

Сведения Фрэнка Джонса о расстояниях оказались надежными. В полдень третьего дня, в точном соответствии с его расчетом, мы стояли перед широкой лагуной, в которой сходились устья трех рек — Кальдеры, Клауры и Токомачо. По пути сюда нам пришлось пересечь целый ряд других рек. Вчера вечером для переправы через западный рукав Рио-Сангрелая нам пришлось воспользоваться лодкой: река была слишком глубокой, и плывущая лошадь не могла везти седока. У этой реки было два устьевых рукава, и на острове между ними располагалась Ириона, административный центр Москитии. В банановую эпоху этот поселок процветал, а теперь опять погрузился в летаргический сон. Тем не менее от той поры сохранилась часть добротных деревянных домов на сваях, хотя никаких мер для этого не принималось. В них размещались административные органы, школа, где нам разрешалось ночевать, жилые дома для учителей и несколько лавок. Наряду с морено здесь жили ладино — переселенцы или высланные. А в остальном на всем побережье безраздельно преобладали негры. Мы проехали через многие их деревни, расположенные одна от другой то на большем, то на меньшем расстоянии. Еда, которую мы у них получали, была очень вкусной: уха с поджаристыми лепешками из касавы и приправленные пряностями рыбные блюда.

Вид лагунного устья, которое теперь лежало перед нами, не внушал доверия, и лошади отказывались идти в воду. Но тут несколько мальчиков негритят, ловивших поблизости рыбу, подбежали с веселым смехом, взяли лошадей под уздцы и, поднимая брызги, поплыли вперед. Чтобы не утопить лошадей, мы соскочили прямо в воду, и перед миссионерами в Токомачо я предстал совершенно мокрым. Не прошло и нескольких минут, как я был переодет во все сухое. Затем меня пригласили на маленький полдник, и мне подумалось, что я вижу сон. Хозяйка подала на стол сладкую белую булку и фруктовый салат, шоколадный торт и чай со льдом. У миссионеров был холодильник, который за отсутствием электричества приводился в действие керосином. Однако я напрасно искал в доме ванную комнату.

— Купаться здесь опасно для здоровья, — разъяснили они мне. — Слишком легко простудиться.

Между тем у меня по спине ручьями струился пот. Незадолго перед этим мой термометр показывал тридцать градусов Цельсия. Я уже косился в сторону лагуны: нырнуть бы теперь головой вниз по своей привычке… Но тут в комнату вошел черный курчавый слуга с полным тазом воды.

В тех краях, у одной из устьевых лагун с черной водой, я нашел и дона Пабло, моего соотечественника, о котором мне рассказывали. Это был выходец из Ганновера, в немолодых уже летах. Когда моя лодка причалила к лестнице его дома, построенного на сваях на болотистом берегу, он не мог поверить, что в гостях у него немец. Он уже несколько десятилетий жил в Центральной Америке и давно потерял всякий контакт с родиной. Он испробовал все виды деятельности, за которые только можно взяться на чужбине: торговлю, сельское хозяйство, промывку золота, лесной промысел, должность надсмотрщика. Он был агентом различных фирм, занимался спекуляциями — словом, вполне годился бы третьим братом к Джонсам. Он бывал богат, разорялся, снова богател, как это всегда происходит с искателями счастья. Потом его красивый дом со всем имуществом сгорел, и опять надо было начинать сначала.

Теперь он содержал небольшую лавочку, обслуживая рассеянных по реке жителей, и скупал у них все, что годилось для экспорта: копру и масличные орехи, черепаховые панцири и шкуры аллигаторов, серые коровьи шкуры — других богатств здесь не было.

— Понемногу перебиваемся, — сказал он.

Но я видел, что дела у него идут далеко не блестяще.

Он в довольно позднем возрасте женился на девушке ладино и теперь во всех углах дома буянили или мирно копошились дети. Это была его единственная отрада в жизни.

— Сколько же их у вас? — спросил я.

— Сколько? — с недоумением повторил он мой вопрос, словно ему никогда не приходило в голову измерять свое счастье при помощи чисел.

— Погодите, мне кажется, у меня их восемь. А впрочем, может быть, и девять.

Он взял с меня обещание на обратном пути погостить у него подольше. Но наше свидание не состоялось. Когда я шел обратно, он лежал уже в гнилой болотной земле. Страшная, подбиравшаяся исподволь болезнь быстро разлучила дона Пабло с его последним счастьем.

ЭТОТ БЕРЕГ НЕ СОБЛАЗНИЛ КОЛУМБА

В науке так и остался спорным вопрос о том, какая река фигурировала под названием Рио-де-ла-Посесьон — Река Завладения в отчете о четвертом путешествии Колумба: Рио-Агуан или Рио-Негро? От большого выступа суши у нынешнего порта Трухильо великий открыватель земель со своим сыном Фернандо и небольшой командой плыл вдоль побережья на восток. В одном из широких речных устий экспедиция высадилась на сушу, чтобы объявить ее собственностью испанской короны. Как указывает Фернандо в своем описании, река выносила в море много плодов тыквенного[27] дерева. Я не видел в устье Рио-Негро тыквенных плодов и, продвигаясь вверх по реке, не встречал тыквенных деревьев. Там повсюду растет густой лес, а хикарос, как называют здесь тыквенные деревья, предпочитают саванны. В устье Агуана мне не пришлось побывать, но дальше на восток, по направлению к Патуке и за нею реки часто выносят тыквенные плоды из широких саванн, расположенных в глубине суши.

Впрочем, какое для меня имеет значение, где именно Колумб ступил на землю? Интереснее тот факт, что берег отнюдь не показался ему привлекательным. Иначе и быть не могло, как убедился я в итоге моих походов вдоль побережья, продолжавшихся несколько недель. Этот берег с его бесконечными дюнами, заросшими кустарником ува, с его мангровыми лагунами или заболоченным лесом по устьям рек, принадлежит к числу самых однообразных и унылых во всем мире. Тому же, кто не склонен любоваться игрой красок моря или облаков на небе, а озабочен только поисками пути к Тихому океану (здесь пришлось бы долго его искать) да еще золота и прочих сокровищ, — тому это побережье не принесло бы ничего, кроме разочарования. И отважный испанский мореплаватель отвернулся от Москитии, тем более что во время прибрежного плавания его преследовала плохая погода. Буря немало потрепала его суденышко. Возле устий рек здесь много опасных песчаных баров, много и рифов, лежащих на малой глубине, так что для Колумба дело легко могло кончиться катастрофой. Не удивительно, что его бравый капитан, обогнув восточный выступ суши перед устьем Рио-Коко, где линия побережья круто поворачивает на юг, и, таким образом, выбравшись из района сильнейших бурь, выразил благодарность господу богу. По-испански это звучит «Грасьяс а Диос», и тот мыс так и носит с тех пор название Грасьяс-а-Диос, или в приблизительном переводе мыс Слава богу.

А мы все шли и шли на восток по этому побережью, на которое Колумб ступил один лишь раз, а потом наблюдал его издали с борта своего судна (следуя старой морской мудрости: матросу суша не нужна, она и с борта нам видна). Первой целью моего марша вдоль берега была большая лагуна Бруса, или Бруэрс. Там, в населенном пункте Брус, расположенном на южной, удаленной от моря стороне лагуны, находилась еще одна миссия, а на косе, отделяющей лагуну от океана, располагалась фактория Туси и большой кокаль (плантации кокосовых пальм), принадлежащий одному из видных граждан Гондураса, французу по происхождению. О нем мне рассказали еще в столице, и я просил у него разрешения использовать его адрес в Туси для почты, которую я надеялся получать в предстоящие месяцы.

От моих гостеприимных хозяев в Токомачо я получил наконец достоверные сведения о европейцах, проживающих в различных пунктах Москитии. Однако сами они никогда не бывали нигде восточнее Рио-Негро и ничего не могли сказать о дорогах в восточной части Москитии. Сколько мы ни наводили справки, ничего определенного узнать не удалось. От Бруса мне предстояло самому искать пути во внутренние районы края и в район границы с Никарагуа. Со стороны нагорья в Москитию вели только два пути — тот, которым прошел я, да еще вниз по долине Паулаи, и больше на протяжении двухсот километров никаких дорог не было. Таким образом, никакого сообщения между нагорьем и побережьем не существовало больше до самого Никарагуа, если не считать мощную водную артерию Патуки, которая образуется от слияния Гуаямбре и Гуаяпе, двух рек, которые я встретил на моем пути через нагорье. Лишь время от времени, с промежутками в несколько лет, вниз или вверх по этой реке проходит какое-нибудь судно. Однако плавание сопряжено с невероятными трудностями и опасностями, ибо река преграждена десятками опаснейших порогов и стремнин, и можно неделями плыть по ней, не встретив ни одного поселения на берегах.

Моей ближайшей задачей была теперь переправа через устье Рио-Негро. Без лодки, как мне сказали, на это нечего было и рассчитывать. Но постоянных перевозчиков там не было. Оставалось надеяться на счастливый случай, который помог бы мне найти лодку.

Когда мы покидали Токомачо, его чернокожие обитатели дружески провожали нас. На пляже, в волнах прибоя, забросив удочки, неподвижно стояли несколько женщин. Еще несколько крестьянок пришли из деревни, тоже с удочками. Сняв платья, они сложили их на дюне. Широкие рубашки вздувались колоколами, когда женщины входили в воду. Вокруг шумели дети, впереди нас бежала целая ватага сочувствующих нам юных следопытов. Здесь никто не кричал мне вслед «Гринго! Рыжеволосый!» Из хижин доносился стук камней, которыми здесь колют кокосовые орехи. Под пальмами лежало несколько вытащенных на берег долбленых челнов. Вдали от берега, покачиваясь на слабых волнах, плыла на восток, в направлении устья Рио-Негро, небольшая шхуна.

Здесь начинается прибрежное западное течение, которое на протяжении веков выбрасывало на берег огромные массы вынесенного рекой растительного материала. Чем ближе мы подходили к устью, тем гуще песчаный пляж был усеян древесными стволами, стеблями бамбука, сучьями и спутанными клубками водяных растений. Среди всего этого валялись, как обычно, целые кучи обломков пемзы, продукта извержений центральноамериканских вулканов, и всевозможные отбросы судоходства — бутылки всякого рода, жестяные коробки, бочонки, банки, ящики, деревянные обломки, нередко также большие пустотелые шары из зеленого стекла, которые применяются для траловых сетей по ту сторону Атлантического океана, у европейских берегов. Невидимые, загадочные токи снесли сюда, к пустынному берегу, мусор со всего океана. В конце концов скопления прибитого к берегу леса настолько загромоздили пляж, что нам пришлось покинуть его и перейти на склон дюны. Двигаться по глубокому сухому песку было очень трудно.

— Сеньор, — сказал вдруг Пас с коварной интонацией, — если мы у Блэк-Ривер, — он охотно употреблял английские названия, — не найдем лодку, я поворачиваю обратно.

С перепуга у меня отнялся язык. Черт возьми, неужели мне теперь и здесь еще придется искать провожатого! Но тут я сообразил, что у него на уме: он просто хотел воспользоваться случаем, чтобы добиться прибавки.

— Comono, — ответил я хладнокровно. — Я тоже.

Он озадаченно закусил губы и больше не заговаривал на эту тему.

Вдруг мое внимание привлекло нечто необычное. По песку тянулся глубокий двухколейный след. Черепаха? Нет, черепахи как будто не ходят на тракторных гусеницах…

— Должно быть, это один из тягачей капитана Джима Гафа, — авторитетно заявил Пас, к которому снова вернулось миролюбивое настроение.

В последнее время я все чаще слышал это имя. Джим Гаф был предприимчивый метис с Пиратских островов, как называют лежащие в Гондурасском заливе острова Роатан, Утила и Бонака, потому что их население в значительной части ведет свою родословную от старых морских разбойников. Он соорудил лесозаводах на одном из островков в устье Рио-Негро, и его трактора подтаскивали из окрестных лесов срубленные стволы. Вскоре мы натолкнулись на штабель грубо отесанных бревен махагони. Ежегодно сюда приходил небольшой пароход, чтобы забрать накопленные запасы древесины. В прежние времена, когда я еще был моряком, мне не раз приходилось наблюдать в малых центральноамериканских портах, как это происходит. Огромные бревна весом в тонны приволакиваются на буксире к борту парохода. На открытых рейдах тут всегда порядочная зыбь. Местные рабочие, балансируя на бревнах, которые прыгают на волнах, ловят момент, чтобы надеть на конец бревна стропы погрузочного устройства. Когда это удается и лебедка натягивает тросы, нужно ухитриться перескочить на следующее бревно. При этом никогда не обходится без невольного купания. Эта работа очень опасна — если человек попадает между бревнами, его расплющивает в лепешку.

В устье Рио-Негро добыча была теперь небогатой. В лесах на протяжении столетий велась беспечная вырубка каобы (махагони) и других ценных пород дерева. Еще буканьеры, знаменитые вест-индские пираты, в XVII и XVIII столетиях добывали здесь древесину для постройки своих судов, а также черепаховое мясо и другие продовольственные припасы. Они поддерживали добрые отношения с прибрежным населением, в особенности с его женской половиной — недаром здесь можно встретить разнообразнейшие типы метисов.

Нам повезло. Достигнув западного рукава Рио-Негро, мы увидели в сотне метров вверх по течению старика морено, который удил рыбу, стоя в челне. Мы окликнули его, и он без промедления подплыл к нам на своем неустойчивом суденышке без киля и руля. Рио-Негро, как и другие здешние реки, образует широкую дельту со множеством протоков, островов и лагун. В этом водном лабиринте выделяются два основных рукава, и оба нам предстояло пересечь. Каждый из них был в несколько сот метров шириной, течение было сильным, и для лошадей, даже без груза и без седла, задача была нелегка. Мы тревожились за них, ибо в конце перехода они начали выбиваться из сил и подозрительно храпеть. К счастью, на острове между двумя рукавами они могли отдышаться после первой части переправы. Морено понадобилось три рейса, чтобы перевезти нас на этот остров — сначала поехал багаж, потом Пас с лошадьми, которых он держал за уздечки, и последним я с седлами. Затем наш лодочник поднялся вверх по течению километра на три, объехал пустынный плоский островок и снова спустился по восточному рукаву. Хотел бы я видеть хоть одного ладино, который без долгих рассуждений взял бы на себя столько хлопот, пусть даже и за хорошую плату!

Пока рыбак совершал свое кругосветное плавание, у меня было время осмотреться и даже зарисовать остроугольную пирамиду Сахарной головы. На испанских морских картах этот утес называется Пилон-де-Асукар, на английских — Шугерлоуф. Он возвышается на некотором расстоянии от берега прямо с плоской, поросшей лесом равнины на высоту 700 метров и представляет собой весьма заметный ориентир.

Мы высадились на низменную равнину, покрытую саванной. Небольшое стадо коров паслось без всякого присмотра. Морено не держат крупного рогатого скота, но здесь, у устья Рио-Негро, живет несколько семей ладино. Этот закоулок пережил со времен Колумба весьма бурную историю, хотя и мало известную внешнему миру.

Устье Рио-Негро, несомненно, было знакомо буканьерам — разве могли они оставить без внимания такой удобный и укромный уголок. Английские торговцы и колонисты с Ямайки и из пуританской колонии на острове Провидения у побережья Никарагуа, несомненно, еще в начале XVII века завязали сношения с этим побережьем. Еще в 1633 году они основали и устье Рио-Коко у мыса Грасьяс-а-Диос свой первый материковый опорный пункт. Правда, через восемь лет им пришлось уйти оттуда под контрударами испанцев. Но отдельные поселенцы остались на месте. Они-то в первую очередь и расхищали лесные богатства. Постепенно весь Москитовый берег оказался под английским контролем. Местному населению, народности москито, или мискито, по ходатайству английских колонистов, в 1670 году милостью английской короны был пожалован первый «король».

Пятьдесят лет спустя договор о протекторате над королевством Москито был торжественно подтвержден, а в 1730 году в устье Рио-Негро было основано английское поселение. В 1786 году эта так называемая «провинция Виктория» по договору снова была уступлена испанцам. Но и на этот раз отдельные поселенцы удержались, и контакт с британской «метрополией» продолжался. Еще и в первой половине XIX века с английской стороны не прекращались авантюристические попытки создать колонию на Рио-Негро, поскольку наследник испанской империи Гондурас очень мало беспокоился об этих отдаленных землях. Так, в 1822 году здесь подвизался небезызвестный шотландец Грегор Мак-Грегор, который был соратником и советником борца за свободу Южной Америки Симона Боливара, а в 1839 году за дело взялась более мощная в финансовом отношении организация — созданная в Лондоне «Центральноамериканская земельная компания». Все эти попытки в конечном счете провалились: претенденты на владение этими землями не обладали ни достаточными материальными средствами, ни опытом, чтобы справиться и трудными природными условиями. Лишь немногим, более удачливым колонистам удалось закрепиться здесь и оставить в память об «английском периоде» Москитового берега свои записки, свои имена и свое потомство. В середине прошлого века Великобритания была вынуждена под давлением США распрощаться со своим суверенитетом над этими землями, длившимся более двух столетий, и уступить права владения республикам Гондурас и Никарагуа, а политическое господство — Соединенным Штатам.

Совсем недалеко от того места, где я находился, когда-то стоял английский форт, оснащенный двенадцатью орудиями. Он должен был защищать жителей колонии Виктория от нападений испанцев, а также от набегов индейцев. Как это выглядело на деле, поясняет рассказанная мне восхитительная история. Один из вождей индейцев мискито, воспылав страстью к дочери губернатора колонии, стал по всей форме просить у последнего ее руки, но был с презрением отвергнут. На следующий вечер — дело было на рождество, — когда все колонисты и солдаты находились под действием праздничной дозы спиртного, влюбленный вождь вернулся со своими воинами к крепости и в результате молниеносной операции овладел желанной добычей. Еще и поныне немало семей мискито до самой границы с Никарагуа называют в числе своих предков губернаторскую дочь.

Пока я размышлял о делах минувших дней, Пас лежал на песке и курил одну сигарету за другой, таков был у него обычай. Когда вернулся старик морено со своим каюко, Пас оживился. Он еще раз попытался добиться прибавки, хотя и так уже получал куда больше, чем его предшественники. Он утверждал, что видел акул в восточном рукаве и что перед лицом такой опасности мне не следовало скупиться. Я высмеял незадачливого дельца: никакая акула не рискнула бы заплыть сюда через мелкий песчаный бар, да еще при таком сильном прибое. Даже узкая промоина, проделанная большой водой дождливого сезона вкупе со слабым приливом, имела, как говорили, всего метра два в глубину — ровно столько, чтобы в устье могли входить, и то не без риска, небольшие каботажные суда. Благополучно достигнув противоположного берега с расположенной на нем большой деревней Плаплая, мы увидели в лагуне за косой ту самую маленькую допотопную шхуну, которая утром направлялась в устье. Шхуна стояла возле домика на сваях, где помещалась лавка, принадлежащая бог весть какими ветрами заброшенному сюда испанцу с Тенерифе. Команда, состоявшая из одних морено, и торопливо сгружала на помост небольшую партию товаров.

Здесь между морем и длинной вереницей тянущихся параллельно берегу лагун вклинивались лишь узкие косы с песчаными дюнами, кокалями (насаждениями кокосовых пальм) и другими деревьями на них. Для болот и лесов здесь не хватало места, только по поращенной к суше стороне лагун с солоноватой водой тянулись полосы мангровых зарослей в несколько метров шириной. Над узкими полосками суши свободно гулял морской ветер, отгоняя москитов. Однако отчаянно надоедливых песчаных мух не мог прогнать даже он. По лагунам при помощи долбленых лодок осуществлялись кое-какие местные перевозки. Здесь кончалась область расселения морено, дальше на восток жили мискито.

Считают, что индейские предки этой народности пришли сюда с юга Центральной Америки, а может быть, даже из северной части Южной Америки. Чистокровные потомки этих древних предков действительно похожи на жителей, например, тропических лесов Венесуэлы. Во всяком случае они отличаются от индейцев северных групп уже тем, что не сеют кукурузу. Питаются они главным образом юкой, а в дополнение к ней — рисом и платано (мучнистые бананы, нуждающиеся в варке). Однако эти продукты были навезены из Старого Света лишь после открытия Америки европейцами. О прошлом этой народности почти нот достоверных источников, ибо испанцы не интересовались этими побережьями. Оставленное Фернандо Колумбом описание жителей, встреченных экспедицией по соседству с Рио-де-ла-Посесьон, никак не подходит к мискито. Возможно, что они пришли сюда лишь в более позднее время, продвигаясь из Никарагуа через мыс Грасьяс-а-Диос на запад[28]. Во всяком случае буканьеры и английские купцы уже застали их здесь. Поскольку же мискито проявили себя смелыми воинами (ныне они забыли свои воинственные навыки), охотникам на рабов для сахарных плантаций Ямайки и других Вест-Индских островов пришлось удовлетвориться дешевыми рабами пайя из окраинных гор и даже испанскими пленными с нагорья. В свою очередь испанцы начали вывозить из Вест-Индии негров — рабов для своих золотых копей и плантаций на нагорье, когда местной рабочей силы стало не хватать. Не один корабль с таким грузом пошел ко дну, наскочив на рифы у опасного Москитового берега. Те, кому удавалось спастись, всегда находили у мискито дружественный прием. В результате со временем сложился новый смешанный тип, получивший название «самбо». В самом Гондурасе теперь, простоты ради, склонны называть самбо всех мискито. Но это неправильно: старый индейский элемент еще широко представлен как в антропологическом, так и особенно в культурном отношении, прежде всего в виде своеобразного многозвучного языка.

Мы пошли дальше по берегу моря и к вечеру достигли многолюдной деревни под названием Кокобила. Со стороны берега ее, как и все другие поселения, можно было найти только по пальмам, растущим на дюне, да по нескольким лодкам, вытащенным на песок. А за дюной деревня простиралась по пологому песчаному склону вплоть до илистого берега широкой лагуны Ибан, или Эбано. Эта лагуна получила свое название от дерева ибан, одного из видов сапотовых, которое выделяет млечный сок, идущий на изготовление жевательной резины. Лагуна сообщается с устьем Рио-Негро через узкий пролив, похожий на горлышко бутылки. Я мог бы приехать оттуда на каком-нибудь каюко, однако лагунный маршрут я оставил себе на обратный путь. По ту сторону лагун, на юг и на восток, простиралась совершенно плоская местность, никакие лесные заросли не затрудняли обзор. Растительность была представлена обширными саваннами с огромными затопляемыми в половодье болотами, редкими сосняками на слегка приподнятых, более сухих участках и узкими полосками галерейных лесов вдоль рек. Таков был типичный ландшафт восточной Москитии. До самой границы с Никарагуа облик ее оставался неизменным.

Здесь каждая большая деревня имела школу. За несколько месяцев до моего приезда сюда воздушным и морским путем прибыла созданная правительством «Культурная комиссия по Москитии», которая проделала полезную работу. В Москитию приехало достаточно учителей ладино и морено, привлеченных повышенной оплатой и предоставлением широких полномочий. Однако были и подлинные энтузиасты своего дела, подобно моему другу дону Оскару из Эль-Карбона. Для них всех я был первым иностранцем, посетившим эти края, и встречали меня приветливо, даже, можно сказать, с благодарностью за то разнообразие, которое я внес в их жизнь. В Кокобиле к моим услугам также оказался просторный домик школы.

На следующее утро, когда я хотел уже уходить, в дом вошел крепко сложенный морено с небольшим прорезиненным мешком за плечами, чтобы немного отдохнуть в гостях у учителя. Это был один из тех почтальонов, которые раз в неделю выходят из Трукильо, чтобы буквально обежать все побережье Москитии. Ибо расстояние до большой деревни Кауркира у лагуны Каратаска, последнего значительного населенного пункта перед границей с Никарагуа, превышающее 250 километров, они преодолевают в зависимости от погоды за шесть или семь дней, двигаясь не только днем, но и прихватывая часть ночи. Только вышедшие из берегов реки, случается, нарушают расписание их прихода. В Гондурасе лишь морено способны на такое напряжение. Я назвал почтальону свое имя и спросил, нет ли в его мешке чего-нибудь и для меня. Этого он не мог сказать, так как был неграмотен. Почту разбирают в пунктах назначения учителя, старосты или миссионеры. Однако он согласился раскрыть мешок, и я нашел в нем все, что было адресовано мне на Туси. На редкость счастливое утро!

Впрочем, я и законным путем получил бы свою почту в этот же день. Незадолго до захода солнца я уже входил в факторию Туси, почтальон же прибыл туда еще днем. Выйдя из Кокобилы, мы двигались все тем же однообразным плоским берегом. Не прошло и двух часов, как мы достигли широкого устья Рио-Платано, или Плэнтин-ривер, то есть Банановой реки. По обе стороны реки располагались селения, и перевозчика долго искать не пришлось. Однако тут завязался жестокий спор. Видя перед собой иностранца. (а иностранцы, как известно, — богатые люди), он решил заработать сразу на несколько дней вперед и потребовал с меня ни больше ни меньше как полтора золотых песо, что соответствует доллару, или трем лемпирам в местной валюте. Пас не проявлял большой охоты поддерживать меня в этом торге. На мое счастье, вмешался один посторонний, невысокого роста, очень подвижный человек, и с его помощью плата за перевоз была назначена в умеренных пределах.

Мой спаситель оказался учителем школы, которая недавно была создана в селе, лежащем в одном дне пути от моря вверх по Рио-Платано. Он спустился по реке в Плаплаю, чтобы закупить у испанца продовольствие и другие припасы на несколько недель. Ибо немногочисленные мискито и пайя в его деревне мало что могли предложить.

— Заходите ко мне, доктор, когда поедете обратно, — сказал он. — Мы поедем с вами вверх по Рио-Платано к большим подземным порогам, о которых здесь столько рассказывают. Я сам пока еще не смог выбрать для этого времени. Это принесет пользу географии. Я ведь тоже большой друг географии!

Снова я видел перед собой энтузиаста. Итак, нужно было забраться в самые глухие уголки Гондураса, чтобы встретиться с ним! В столице с ее министерствами я ни от кого не слыхал таких речей. Я пообещал дону Родольфо Мартинесу, как назвал себя учитель, сделать все возможное, чтобы попасть к нему. И уже в седле я ломал себе голову над тем, как же мне ухитриться включить в свою программу все эти новые приглашения, которых с каждым днем становилось все больше.

Вскоре мы уже слезали с лошадей у широченной горловины, через которую лагуна Бруса сообщается с морем. Мы ненадолго задержались по пути в деревни Плантинг, чтобы наскоро выпить по чашке кофе. Там к нам присоединились два молодых человека, — один мискито, другой морено. Последний прибыл сюда с юга Никарагуа, из Блуфилдса, искать работу на банановых плантациях. Несколько недель шел он пешком вдоль побережья. Мы уже встречали немало таких путников. В Никарагуа, с тех пор как «Юнайтед фрут» и там бросила свои плантации из-за болезни ристаний, свирепствовала безработица. Теперь люди перебирались на ее плантации в западный Гондурас. А если и там не найдется работы, придется шагать дальше, в Гватемалу. Сколько бы ни говорили о тамошних тяжелых условиях работы, все же была надежда, что там удастся заработать кусок хлеба и получить какой-нибудь приют. Такие путники не гнушались в пути никаким случайным заработком. Этот молодой парень взялся вместе с мискито переправить меня через лагуну в Туси. Преодолеть горловину с лошадьми было невозможно, она была еще шире, чем устьевые рукава Рио-Негро, — лишь смутно виднелся противоположный берег, — и течение было еще сильнее. Итак, Пас получил расчет, и мы, забыв о наших неоднократных маленьких стычках, дружески пожали друг другу руки.

Здесь на песчаном мысочке не было деревни, только росла небольшая роща кокосовых пальм (кокаль) да стоял легкий домик «гвардии» — поста для проверки прохожих иностранцев и немногочисленных судов. Но, поскольку в лагуну лишь раз в две или три педели заходило какое-нибудь суденышко, а с иностранцами одни только хлопоты да недоразумения, — домик пустовал. Мы не слишком огорчились отсутствием постового и не собирались его разыскивать. Напрасно я искал вокруг маяк или какой-нибудь другой навигационный знак у входа в лагуну. За весь свой поход вдоль берега я не видел ни одного такого знака, и в прежних моих плаваниях по этим морям, насколько помнится, маяки не попадались мне на глаза. Гондурасское побережье принадлежит к числу самых бедных маяками во всей Центральной Америке. Впрочем, в темноте никакое судно и не рискнуло бы идти через мели, а трассы океанских сообщений проходили далеко за горизонтом.

У парня из Плантинга в укромном месте была спрятана лодка. Мы забрались в нее и под палящим полуденным солнцем поплыли через горловину, держа курс на лагуну. Я сунул руку в воду и испугался. Потом, достав термометр, измерил температуру воды. Она равнялась 33,2 градуса, на три градуса выше, чем температура воздуха! Темп работы гребцов соответствовал этой атмосфере. Но я их не торопил: меня вполне устраивало, если я к вечеру попаду в Туси, тем более что моя почта уже лежала у меня в кармане. Теперь было время прочесть ее не торопясь. Ничто не мешало мне, и даже солнце уже не причиняло никакого беспокойства. Лишь время от времени я отрывался от чтения, когда шлепалась в воду черепаха с какой-нибудь торчащей со дна коряги или красивые цапли проносились над желтой от ила, почти неподвижной водной гладью, или семейка бурых сирен — мои сопровождающие называли их «манатис» — лениво упражнялась в нырянии.

Мы подъехали по пути к узкой песчаной косе, чтобы прихватить несколько молодых кокосовых орехов. Пальмы росли. здесь тысячами. С тех пор как я вышел у Лимона к побережью, ядра кокосовых орехов и кокосовое молоко составляли наиболее существенную часть моего рациона. Коса в большей своей части была настолько узка, что сквозь пальмы виднелся океан. Встречались места, где ширина не достигала и 30 метров, и пальмы росли всего лишь в два или три ряда. Суши издали не было видно, только деревья, словно фата-моргана, маячили над водой. Это была необычайная, неправдоподобная картина: стройные, слегка изогнутые стволы с живописными кронами, будто вырезанные ножницами силуэты, вырисовывались на фоне стекляневшего густого воздуха над бирюзово-синим морем, а на переднем плане в резком контрасте красок расстилалась желто-бурая илистая лагуна.

Когда наша лодка подошла к причалу, в фактории Туси вспыхнуло несколько электрических лампочек. С самого Катакамаса мои вечера озарялись только сосновыми лучинами, керосиновыми лампами или моими собственными свечами. Ритмично постукивал дизель небольшой электростанции. По соседству с нами у пристани я заметил несколько длинных пирог с подвесными моторами. Над водой на сваях возвышался большой жилой дом с красной крышей из гофрированного железа. На суше стояло еще с полдюжины зданий, в которых размещались магазины, склады, мастерская и квартиры рабочих. А вокруг были все те же пальмы в их утомительном однообразии. Идя по деревянным мосткам, я подсчитал, что из Данли я вышел ровно сорок дней назад.

В передней большого дома я наткнулся на коренастого, хорошо одетого, цветущего господина средних лет, рядом с которым я выглядел бродягой. Это и был властелин королевства Туси. Ему принадлежала почти вся коса с чуть ли не сотней тысяч кокосовых пальм, целый парк джипов, тракторов и грузовых автомашин для подвоза орехов к фактории, собственный пароход для доставки копры в ближайший крупный порт, магазины и ларьки здесь и в Брусе, по ту сторону лагуны, а также склады в нескольких деревнях вверх по Рио-Патука, которая, впадая в лагуну на востоке одним из своих рукавов, поставляла ей огромные массы воды. Он почти монопольно скупал все продукты, какие можно было купить на берегах этой реки, и владел целой флотилией лодок для их перевозки. В одном из банановых центров на западе страны у него был большой дом — приличествующий миллионеру особняк. Фамилия этого кокосового короля весьма распространена у подножия Пиренеев на юге Франции. Она упоминается также в истории вест-индских пиратов. Однако основной район разбойничьей деятельности его предков лежал не здесь, а дальше к северу, на полуострове Юкатан.

ЭЛЬДОРАДО МОРСКИХ РАЗБОЙНИКОВ

Клади Бруэр был, пожалуй, самым известным морским бандитом на гондурасской части Москитового берега. В период между 1650 и 1660 годами он частенько наведывался сюда. Его прозвище Блади — Кровавый говорит о том, что среди своих коллег по пиратскому ремеслу он не отличался мягкосердием. Тем не менее он удостоился такой чести, как присвоение его имени одной из крупнейших лагун этого побережья и всей Центральной Америки. Англичане назвали его излюбленное убежище лагуной Бруэра — Бруэрс-лагун, а испанцы сократили это наименование до Брус.

Убежище было выбрано неплохо. Лагуна имела три входа и, следовательно, столько же запасных выходов. Самым удобным был вход через основную горловину, которая глубже, чем пролив напротив устья Рио-Негро: даже в сухой сезон ее глубина достигает шести-семи футов. А большего для маленьких быстрых разбойничьих судов и не требовалось. Еще легче было им входить в глубокие устья могучей реки Патука. Кроме того рукава, который впадает в лагуну, у этой реки есть еще другой, более крупный, расположенный дальше к востоку, впадающий непосредственно в море. Это создавало идеальные возможности ускользнуть от преследования. А если даже преследователи поставили бы засады у обеих устьев, оставался еще третий путь. От Патуки тянулся узкий проток, связывающий ее с водным лабиринтом лагуны Каратаска. Правда, теперь этот проток заилился, и только в самые богатые осадками годы случается, что текучая вода промывает его насквозь. А кто добрался благополучно до лагуны Каратаска, тот может считать себя в безопасности. Попробуй-ка разыскать в этой путанице водоемов и островов, заливов и протоков небольшое суденышко, укрывшееся под стенами тропических зарослей!

В течение следующих недель я изъездил лагуну вдоль и поперек. С кокосовым королем, который оказался весьма неразговорчивым субъектом, я расстался на следующее же утро. Принятие душа в его тесной ванной комнате навело меня на размышления о гигиене белого человека, как ее понимал мой хозяин. Вот я стою на решетчатом настиле под струйками воды, поднятой насосом из лагуны, когда на полшага ниже сама эта лагуна плещется под ногами и всей своей огромной ширью приглашает к купанью… Перед самым завтраком вдруг представилась возможность попасть в Брус: туда возвращалась лодка, которая могла забрать и меня. И поскольку мой отягощенный миллионами хозяин меня не задерживал и даже настойчиво советовал мне воспользоваться представившимся случаем, я так и поступил. А между тем случай-то был вовсе не редкий, ибо расстояние между Туси и Брусом, иными словами, ширина лагуны с юга на север была не так уж велика, всего лишь около десяти километров. От восточного до западного берега расстояние по крайней мере вдвое больше, а если считать длинный «аппендикс» у северо-восточной оконечности, то и втрое.

Гребцы работали не спеша, и переправа продолжались два часа. Вода была гладкой, как зеркало. Лишь и сродней части лагуны чувствовалось сильное течение из устья Патуки. Бесчисленные плавучие острова под иных гиацинтов (Eichhornia speciosa) с большими ложкообразными листьями и красивыми фиолетовыми цветками плыли по течению из реки к выходу в море. Эти острова были сплетены достаточно плотно, чтобы на них могли садиться цапли и еще какие-то болотные птицы величиной с журавля. Вдали на западе из воды возвышалось несколько скалистых островков. За ними виднелись цепи высоких гор, уходящих в глубь суши, по ним проходит водораздел между реками Платано и Паулая. Далеко-далеко над морем еще была различима Сахарная голова. А впереди южный берег лагуны уже приобретал очертания и обнаруживал признаки жизни. Селение Брус предстало передо мной в виде трех обособленных комплексов, разделенных бухтами. Слева располагалась его основная часть, посередине стояло несколько ветхих свайных домишек, а справа находился лесопильный завод. Его железная труба, несколько покосившаяся от ветра, да еще маленькая деревянная колокольня миссионерской церкви в самом селении были самыми высокими строениями, которые мне довелось увидеть во всей Москитии. В семье миссионеров, занимавших большой дом, я нашел радушный прием. Для защиты от москитов дом был полностью обтянут тонкой железной сеткой.

После двухдневной остановки я снова был в пути. Мне не терпелось посмотреть, что представляют собой ли утренние районы Москитии. Ведь до сих пор я ознакомился только с ее приморьем. Эта полоса была самой населенной и в какой-то степени хозяйственно и освоенной. Однако и в глубине суши, на удалении до восьмидесяти километров от берега моря, по рекам и в саваннах рассредоточение жили москито. Да и лагуны стоили того, чтобы ознакомиться с ними основательно.

В Брусе при помощи сведений, полученных от местных жителей, я смог наконец уточнить свою дальнейшую программу. Я имел возможность удлинить свои маршруты во всех направлениях, ибо шла только первая половина августа, а вернуться в нагорье мне нужно было к середине ноября, чтобы не застрять на побережье, когда начнутся самые обильные дожди. Позднее переправа через реки станет невозможной. Но и на обратный путь я запланировал немало интересных отклонений в стороны от основного маршрута.

Хозяин дома, в котором я остановился в Брусе, принадлежал к религиозной секте гернгутеров. У него была чисто немецкая фамилия, однако языка своих предков он уже не знал. Его брат несколько лет назад основал первое в Москитии медицинское учреждение, состоящее из амбулатории и маленькой лаборатории. Этот врачебный пункт находится километрах в сорока по прямой вверх по Патуке, возле деревни под названием Ауас. А дальше к востоку по побережью, в деревне Кауркира, расположенной в 110 километрах по прямой от Бруса, у лагуны Каратаска, находится самая отдаленная миссия на гондурасской земле. Другие расположены уже по ту сторону границы с Никарагуа.

— Я немедленно с ними переговорю, — сказал мне хозяин, принявший живое участие в моих планах, когда мы вместе разрабатывали мой маршрут. — У них вы сможете на время остановиться и через них достанете новых носильщиков. Здесь вам придется везде прибегать к услугам носильщиков. Три человека заменяют одного мула. Но здешние жители неохотно идут в незнакомую местность. А на наших станциях вам помогут достать новых.

— Это замечательно, — ответил я. — Очень вам благодарен. Но разве у вас есть телефон?

Он рассмеялся.

— Нет, телефона вы не найдете во всей Москитии, так же как не найдете ни одного телеграфного столба, ни одной дороги, сооруженной властями, ни одного моста, словом, ничего такого, что служит средством сообщения. В прошлом году власти в Ирионе обложили все население дополнительным налогом, предназначенным для сооружения первой в нашей истории проезжей дороги. Взымали от одной до пяти лемпир с души, в зависимости от состояния. Куда девались эти деньги, нетрудно сообразить. Во всяком случае на дорожное строительство из них не пошло ни цента.

— Хорошо еще почта приходит!

— Да, но почту разносят только по побережью. Тот, кто живет вдали от моря, должен сам заботиться о получении своей корреспонденции. Впрочем, туда редко пишут, ибо пока что там почти никто не умеет читать, во всяком случае среди взрослых. Почту своего брата я пересылаю с каждой лодкой, которая идет к верх по Патуке. Кроме того, у нас есть свой большой каюко с подвесным мотором, какие вы видели в Туси.

— Но все же, каким образом вы хотите переговорить со своим братом?

Он повел меня в соседнюю комнату. Там стояла маленькая рация.

— Ежедневно в назначенный час мы связываемся друг с другом. Сейчас как раз наше время.

Он сел верхом на узенькую скамейку, надел наушники и стал одной рукой крутить ручку динамо-машины, а в другой держал микрофон. Вскоре связь была установлена, и о моем присутствии узнали в Аруасе и Кауркире. На языке мискито название первого населенного пункта означает «сосна», второго — «кругом бамбук». Таким образом, я мог уже заранее составить себе представление о растительности, а следовательно, и о других элементах ландшафта тех мест.

Что же касается лагун, служивших отличным убежищем Кровавому Бруэру, то с ними я впоследствии хорошо познакомился. Здесь Бруэр и его банда не занимались грабежами. Он нападал на корабли испанцев и их торговые порты на берегах Карибского моря. В лагунах он отдыхал. Здесь он создал свои продовольственные и ремонтные базы. Кроме него ими пользовались и другие пиратские главари. В лагуне Бруэра скрывался и пресловутый Джонни Уокер, целых два века спустя возобновивший пиратские традиции; в 1860 году он хотел внезапным налетом отторгнуть у Гондураса принадлежащие ему Пиратские острова, расположенные в Гондурасском заливе, но был изловлен и отдан под суд. Однако Пушечный остров в этой же лагуне получил свое название не от него и не от его достойных предшественников, а от английских купцов.

— Пушечный остров вам тоже стоило бы посетить! — посоветовал мне миссионер.

Это был самый крупный обломок суши в западной части лагуны Бруэра, виденный мною во время переправы. Мискито называют его просто Ки, что значит «остров», а соседний островок Ки-Сирпе — маленький остров. Я и сам уже задался целью туда съездить. В этой плоской местности меня привлекало каждое поднятие, где можно было увидеть выходящие на поверхность горные породы.

— На вершине холма, — продолжал миссионер, — еще сохранился старый орудийный ствол, которому остров обязан своим названием. И вообще это прелестное местечко!

Впоследствии мне удалось там побывать. Пассат доносил свежее дыхание моря, умеряя едва терпимую жару. Молодые парни, которые управляли лодкой, поставили маленький парус. Мы быстро скользили по теплой бурой воде. Я лежал на спине и смотрел на большие, ослепительно белые облака. Было что-то необыкновенное уже в одном том факте, что я плаваю по лагунам Москитового берега, ведь для нас, европейцев, это такая даль! Иностранцы появляются здесь редко. Правда, во время войны и несколько раньше, когда в Москитии разразилась «лесная лихорадка», здесь часто можно было встретить североамериканцев и англичан, бывали и немецкие искатели счастья, состоявшие у них на службе.

Лет сто с лишним назад предполагалось даже предпринять в крупных масштабах немецкую колонизацию этой области. Правивший тогда в Москитии король Роберт Чарлз Фредерик пожаловал огромные земельные массивы по реке Патука и вокруг лагуны Каратаска нескольким своим фаворитам. По сообщению одного из тогдашних корреспондентов, это был «воистину королевский дар», а по сообщению другого, «как полагают, король отдал это распоряжение, будучи нетрезв». Речь шла по существу о территории всей восточной Москитии размером в общей сложности 12,5 тысячи квадратных километров. Такие королевские дары можно было преподносить не иначе как спьяну, ибо в трезвом виде едва ли кто-нибудь добровольно расстался бы с таким солидным куском земли. Счастливые получатели даров немедленно объявили всему миру об их распродаже.

Один богатый прусский принц и князь Шёнбург-Вальденбург проявили интерес к этому предложению. Они выслали сведущих людей для оценки земель. Доклад специалистов оказался благоприятным. И все же сделка не состоялась, ибо в это самое время со своими претензиями в районе Карибского моря выступили янки и прикончили между делом «английской милостью королевство Москитию». Тем не менее некоторые семьи из Пруссии и Вальденбурга, войдя во вкус, отправились сюда на свой страх и риск. Однако осели они в конце концов не здесь, а значительно южнее, в районе Блуфилдса в Никарагуа. Дела у них не пошли на лад. Подобно множеству других эмигрантов, они обнищали и вымерли, не оставив потомства.

У лесных хищников в Москитии тоже не обошлось без катастрофических неудач. Лишь самым жадным до наживы и самым бессовестным удалось добиться своего. Мелкой сошке пришлось отойти в сторону или же довольствоваться крохами со стола крупных дельцов. Лесозаводик в Брусе свидетельствовал о жалкой судьбе одного такого горе-предпринимателя. Неудачливый лесопромышленник возил к себе бревна из немыслимой дали, ибо все ближние леса были давно истреблены. И если бы не шотландское происхождение, которому он был обязан своим упорством и бережливостью, он давно бы уже обанкротился. Он купил пилораму вместе с маленьким хутором у других таких же мелких предпринимателей, которые решили переключиться на добычу терпентина: сосны Москитии богаты смолой. Однако дорожные условия оказались слишком неблагоприятны и транспортные издержки слишком высоки. С бревнами было проще — их можно было сваливать в реку и буксировать связанными в плоты через лагуну. Итак, предприниматели оставили и эту свою затею. Уехав, они в числе прочего бросили на произвол судьбы также и два домика на Пушечном острове, построенные для складских нужд.

К этим домам, единственным на всем острове, мы и направлялись. Меньшие островки вообще необитаемы, к их крутым берегам негде причалить, а здесь на Ки есть маленькая бухта.

Небольшая группа островитян с любопытством следила за нашим приближением. Они держат кое-какой скот, возделывают юкку и платано. Дома окружены красивым фруктовым садом. На этом острове у Кровавого Бруэра была главная продовольственная база. Его уполномоченные свозили сюда все, в чем он нуждался, и когда он спешил, ему достаточно было заскочить в лагуну и проплыть несколько миль до острова.

Пока я занимался предварительным обзором окрестностей, хозяйки уже приготовили вабул, национальное блюдо мискито. Это сваренные мучнистые бананы, размятые в кокосовом молоке или, на худой конец, в речной воде до состояния жидкой кашицы. Еще вкуснее вабул из настоящих бананов, но их обычно не бывает. Бананы, нуждающиеся в варке, играют для местного населения гораздо большую роль. Когда мискито отправляются в дорогу, они вешают через плечо несколько гроздей платано в качестве путевого провианта. Когда они полностью созрели, их можно даже не варить, а просто размешать с водой. Во время странствий по Москитии мой дневной рацион обычно состоял из одного лишь этого блюда, и я был рад, когда хоть его было в достатке. Вабул всегда подают в тыквенных сосудах — их подносят ко рту и выхлебывают содержимое.

Поднявшись на холм — он был метров тридцать высоты — я увидел и старый орудийный ствол. Я не нашел на нем даты отливки, и вообще он не произвел на меня особенно сильного впечатления. Пушки древнего изготовления мне так же мало симпатичны, как и современные. Зато вид отсюда на могучие девственные горы за лагуной, которые тянутся вдоль Патуки в глубь суши, был великолепен. А погода была настолько ясной, что мне казалось, будто я различаю вдали очертания горных вершин вокруг Кульми и Катакамаса.

Я утомил бы читателя, если бы стал описывать все свои плавания по лагунам Москитии. За исключением некоторых незначительных лагун, я объездил их все, большие и малые, солоноватые и пресноводные, окруженные болотными лесами и саваннами. Иногда бывало, солнце безжалостно палит кожу, а потом вдруг налетят угольно-черные грозовые тучи и извергают такие потоки дождя, что едва успеваешь отчерпывать воду из лодки. А иногда пассат начинал дуть с такой силой, что поднималась изрядная волна, и маленькие бескилевые пироги (кстати сказать, они всегда были в плачевном состоянии и не заменялись новыми до тех пор, пока не разваливались) плясали на увенчанных гребешками валах, как легкие кораблики во время урагана. Особенно неприятно это было в главном бассейне сложного комплекса лагуны Каратаска. Ее впору назвать маленьким морем. Она имеет 65 километров в длину, 25 в ширину и глубину на середине добрых 10 метров. Удовольствие было полным, когда я узнал, что название Каратаска означает «место крокодилов».

Но наградой за все тяготы и опасности были удивительные восходы, словно написанные пастельными красками, и ни с чем не сравнимые лунные вечера, которые я переживал, ночуя в удобных для отдыха местечках по берегам. В тихих заводях поверхность воды была устлана коврами из белых и желтых кувшинок. Подводные травы, поднимаясь с мелкого дна, медленно колебались из стороны в сторону. В устьях саванных рек грудились плавучие острова. А на берегу скользили лучи по широким листьям диких бананов, ветер шуршал в узкой листве бамбуковых зарослей, мангровые деревья поднимались над водой на своих ходулях, болотные пальмы легко покачивали пышными макушками, корявые ивы, размахивая низко свисающими рукавами, легко касались темной воды, и в ветвях диковинных тропических деревьев сияли белые и лиловые цветки орхидей. Зеленые попугаи, бранчливо крича, стаями проносились над лесами. Белые и серые цапли чинно вышагивали по плоскому берегу, и рыбы выпрыгивали из воды целыми дюжинами.

А вот людей я видел мало, иной раз днями не потрепал ни души. Только в «крике», естественных связующих каналах между лагунами, иногда попадались встречные лодки, и, бывало, мы подолгу плыли вместо со случайными попутчиками. На этих лодках с маленьких полей и плантаций, расположенных по берегам, на плодородных илах, вывозили урожай платано, юки и риса. Нередко люди ехали в Ауас к врачу или возвращались оттуда. Медицинский пункт был, пожалуй, даже большим центром притяжения, чем торговые заведения в Брусе, Туси и Кауркире. В этой болотистой местности люди часто болеют, тем более что в течение столетий здесь не предпринималось решительно ничего для охраны здоровья. А лодка тут служит самым быстрым и к тому же единственным средством сообщения. Только миссионеры имели в своем распоряжении маленький спортивный самолет, который позволял им посещать отдаленные общины и глубине суши, не тратя времени на длительные пешие походы. Я видел этот самолет в Брусе, он стоял на приколе около миссионерской станции. Если бы он не был накануне поврежден при неудачной посадке, я охотно слетал бы куда-нибудь вместе с миссионерами, чтобы посмотреть сверху на их бедное населением поле деятельности. Лагуны могли бы служить удобными посадочными площадками для гидросамолетов, несли бы в нагорье и возле столицы имелись подходящие водные бассейны, можно было бы наладить хорошее сообщение между ними и Москитией. А впрочем, в сообщении с такой малонаселенной областью никто особенно не заинтересован; по оценке миссионеров, на гондурасской территории живет лишь немногим более четырех тысяч мискито.

Там, где теперь расстилается эта обильно обводненная местность, еще не так давно хозяйничало море. Да и сейчас море и сушу разделяют лишь узкие пересыпи да низкие дюны. В геологическом смысле Москития еще совсем молодая страна. Нередко ураганы прорывают слабые песчаные перемычки, и тогда соленые воды Карибского моря снова устремляются на сушу и переполняют лагуны, которые выходят из берегов. Через некоторое время впадающие реки снова опреснят воду лагун. Но вблизи пересыпей, куда проникают приливы, это им никогда не удается. Там — царство мангровых зарослей.

НА КРАЮ СВЕТА

Письмецо к местному пастору в Мукурунге, которое дал мне миссионер, не подействовало. Он должен был помочь мне раздобыть новых носильщиков: следовало предвидеть, что те, с которыми я прибуду, дальше Мукурунга не пойдут. Отсюда я собирался направиться дальше в Ауку. Мукурунг и Аука — это самые удаленные от моря саванновые деревни в восточной части Москитии. От побережья до них километров шестьдесят, а расстояние между ними на несколько километров меньше. К югу от них вскоре начинается местность, постепенно повышающаяся по направлению к внутреннему нагорью и сплошь одетая лиственным тропическим лесом, который здесь называют монте. Ближе к побережью этот лес растет лишь по илисто-глинистым берегам рек более или менее широкими полосами, которые кишат мошкарой. В саваннах же подпочва состоит из более легких, более песчаных наносов. Вероятно, им-то и обязано своим широким распространением здесь отнюдь не тропическое растение сосна — ее карибский вид (Pinus caribaea).

Переход в Мукурунг из врачебного пункта под Ауао занял у меня четыре дня. Он дался мне нелегко. Правда, через Живописные саванны с островками сосновых лесов, спасшимися от топора и от ураганов, ведут приятные сухие дороги, но между ними снова и снова вклиниваются широкие «суампу», переход через которые продолжался часами. Это не очень глубокие, но тем не менее очень трудно преодолимые заливные поймы, поросшие травой и пальмовыми рощицами. Затем снова стали встречаться крики и довольно крупные реки. Первые, то есть водотоки, начинающиеся здесь же на самой низменности, можно в большинстве случаев преодолеть вплавь, если они слишком глубоки для брода. Багаж, упрятанный в непромокаемые мешки, плывущий тянет за собой. Но у рек, которые текли с гор, ширина и сила течения слишком велики для такого способа переправы. Чтобы переправиться через Рио-Варунта, нам пришлось построить плот. Подходящие для этой цели бревна нашлись на берегу. По размеру плот оказался как раз достаточным для того, чтобы погрузить на него багаж и меня самого. Трое носильщиков, прицепившись по сторонам и работая в воде ногами, толкали плот поперек точения. Не менее многоводной была Рио-Мукурунг. У одного из ее небольших притоков стоит маленькая деревушка под названием Вауплая. Здесь один крестьянин согласился перевезти меня на своей пироге через Мукурунг и доставить на тот берег в деревушку Сирсиртара, которая оказалась такой же глухой и убогой. Сменив носильщиков, с тремя новыми, хорошо знающими местность провожатыми я сделал большой крюк по саванне и вышел на старую тракторную дорогу бывшей лесной концессии. Эта довольно сухая дорога проходила по невысокой водораздельной гряде, с обеих сторон очень сильно изрезанной ручьями, между Мукурунгом и расположенной восточнее Рио-Накунта. Все эти реки впадают в приморские лагуны, входящие в комплекс Каратаска. Придерживаясь этого пути, я и пришел после дневного перехода в деревню Мукурунг, состоящую из двух десятков бамбуковых домиков на сваях. В маленькой миссионерской церкви, скромном сооружении из пальмовых листьев, мы расположились на ночлег.

Молодой пастор был лишь недавно произведен в сан, а его служка едва вышел из школьного возраста. Ни тот, ни другой и не подумали что-нибудь предпринять во исполнение указаний, содержащихся в письме. Правда, они елейным голосом называли меня «братом», вознося очи горе, произносили сладкие речи о «вечной благодати господа бога нашего» и о «свете Библии», но в остальном ограничивались тем, что лежали, потягиваясь, в гамаках и ковыряли в пальцах ног, после того как они съели добрую половину курицы, которую сами же мне продали по отнюдь не божеской цене. С такими типами мне не о чем было говорить, и оставалось лишь пожалеть миссионеров, очевидно затративших немало времени, труда и средств на таких, с позволения сказать, христиан. К счастью, они были вовсе не типичны для мискито.

Зато учитель недавно открытой здесь школы, молодой бесхитростный морено, сразу расположил меня к себе. Он был в большой дружбе со своими учениками. Под видом игры он преподносил им необходимые знания и заодно обучал их множеству разных несложных ремесленных навыков, которыми у морено владел каждый, а в деревнях мискито почти никто. Однако и среди учителей попадались всякие. С течением времени я познакомился с самыми различными типами. Лишь немногие умели извлечь что-то живое и плодотворное из сухой, оторванной от жизни учебной программы. Большинство же ограничивалось тем, что заставляло учеников вызубривать всякую ерунду, которая навряд ли пригодится им в жизни. А помимо этой тупой зубрежки они охотно занимались лишь «гимнастикой по казарменному образцу». Я спрашивал себя, зачем ребенку из Москитии, живущему на краю света, знать, например, про Изабеллу-Католичку и Карла V или названия планет, названия департаментов Гондураса, их гербы и имена их губернаторов? Все это и много всякого прочего вздора тарабанили передо мной несчастные ученики, которых учителя с гордостью демонстрировали в доказательство своих успехов. Волосы встают дыбом от таких педагогических методов! Следует помнить, что мискито вообще впервые в своей истории приобщаются к школьному обучению, что этот народ никогда не вступал в соприкосновение с внешним миром, кроме своего ближайшего окружения. Разве, не лучше было бы начать обучение детей мискито с осмысления окружающей обстановки, активного овладения знаниями, нужными в практической жизни? Со всей этой мертвой премудростью они будут перед ней так же беспомощны, как и раньше, да к тому же еще утратят свое стихийное, инстинктивно-эмпирическое отношение к действительности.

Дон Хосе Клаудио Веласкес, инициативный учитель морено из Мукурунга, как видно, понял это раньше, чем «выдающиеся деятели культуры» из столицы. Заметив мой интерес к своим педагогическим методам, учитель отблагодарил меня несколько неожиданным образом. Он послал своих учеников сначала домой, а потом ко мне на квартиру. Они явились гуськом, нагруженные бананами, кокосовыми орехами, плодами райского дерева и растущими здесь в изобилии зелеными апельсинами и совсем завалили меня этими дарами. Я раздал ребятам всю свою мелочь — радость, которую они мне доставили, стоила того. В полдень явился и сам дон Клаудио. Он принес мне кружку кофе и немного собственноручно изготовленного печенья. У ладино я никогда не встречал такого бескорыстного радушия.

Однако помочь мне с носильщиками и он был не в силах. Я целый день пытался кого-нибудь найти, и все безрезультатно. На это была особая причина. Недавно одна североамериканская компания по производству жевательной резины, базирующаяся в Никарагуа, послала своих уполномоченных в пограничную с Гондурасом область, чтобы организовать сбор сока деревьев туну (Poulsenia armata), растущих в лесах вдали от побережья. Такие уполномоченные были посланы и вверх по Мукурунгу. Деревня того же названия — единственный населенный пункт в бассейне этой реки, лежащий непосредственно на ее берегу. Здесь-то агенты и стали вербовать сборщиков. Чуть ниже по течению реки они организовали свой приемный пункт. Весь собранный сок подвергался там кипячению и очистке. И хотя они платили за квинтал, равный ста испанским фунтам (приблизительно 46 килограммов), всего лишь 20 лемпир (10 долларов), тогда как в Никарагуа квинтал обходился им по 80 кордобас, или 32 лемпиры, все же для населения это означало неожиданный заработок, какого не случалось за многие годы.

Теперь ни у кого не было охоты идти в носильщики, брести с грузом через бесконечные болота в Ауку. И вообще, кто знает, можно ли сейчас переправиться через Накунту? Правда, наступило так называемое веранильо — маленькое лето, короткий период ослабления дождей среди влажного сезона, когда свежий пассат, который начинается ровно в половине десятого утра и смягчает невыносимую дневную жару в этой удаленной от моря низменной местности, сменяется неустойчивыми, обычно очень слабыми ветрами всех направлений. Но все-таки дожди шли почти ежедневно, и предугадать состояние рек было невозможно. Вот если я положу по десять лемпир за день, тогда можно будет подумать, говорили люди, к которым я обращался. Но мне-то об этом нечего было и думать. Обычный для здешних мест «тариф» составлял полторы, в крайнем случае, две лемпиры. И лишь в исключительных случаях я мог позволить себе платить три.

В Москитии существовала своя собственная система цен. Она определялась только торговцами и владельцами факторий на побережье. Каждый из них обирал район определенной реки, и все они смотрели друг на друга волком. Но в отношении цен они были заодно. Например, за квинтал неочищенного риса, с доставкой на факторию, они платили самое большее пять лемпир, тогда как брюки из тонкой хлопчатобумажной ткани стоили у них в полтора раза больше. За взрослую лошадь они давали 30 лемпир, то есть столько же, сколько стоят четыре пары таких брюк! За коробку ходовых здесь дробовых патронов шестнадцатого калибра торговцы требовали лемпиру, хотя в Тегусигальпе на эти деньги можно было купить три коробки.

— Должны же мы оправдывать свои транспортные издержки и потери, — говорил мне владелец фактории в Туси, у которого я останавливался. — А самое главное — ведь мы идем на риск! Ни один мискито не платит наличными, все покупают вперед под урожай риса. А если вдруг случится недород — что тогда? Тогда нам сидеть в дураках, сеньор!

При всем своем немногословии, когда разговор заходил на эту тему, он оживлялся. Он на все лады втолковывал мне, что здесь любое предприятие приносит убытки, что сюда только успевай вкладывать деньги, что платить по пять лемпир за квинтал риса — это разорение, а продавать рубашку за семь — разорение еще более ужасное, и что вообще мискито — это распущенная банда воров, шалопаев и обманщиков, которые должны благодарить бога за то, что находятся самоотверженные торговые люди, которые о них заботятся. Примечательно, что подобную аргументацию неизменно повторяли все бедняги «капиталисты» в этой стране, с которыми мне приходилось разговаривать, и все они без исключения бесстыдно Клеветали на тех, кому обязаны своим богатством и процветанием.

Я не стал понапрасну терять время в Мукурунге. План путешествия не есть нерушимый закон, можно придумать другие, не менее интересные маршруты. Я вернулся в Сирсиртару, на этот раз не по тракторной дороге, а новым путем, и оттуда на другой день те же носильщики сопроводили меня в Миструк, расположенный у лагуны Тансен — так звучит в местном произношении имя английского поселенца Томпсона, в чью память названа лагуна. Островом того же названия она отделена от лагуны Каратаска. Хотя до моря было 20 километров, ночной ветер доносил сюда глухой шум прибоя. Под этот хорошо знакомый шум я наверняка уснул бы крепким сном, если бы в доме, где я остановился, всю ночь не плакал ребенок.

Я лежал без сна и впитывал в себя впечатления из окружающего мира. Мне приходили на память картины, описанные путешественниками по Ориноко и Магдалене. Стоило только заменить названия, и все остальное можно было оставить на месте: широкие болотистые пространства с веерными пальмами, безлюдные саванны с высокими травами и кустарниками, лагуны, заросшие водной растительностью, по которым плывут пироги, хижины из пальмовых стволов или раздвоенных и расплющенных в плоские планки стеблей бамбука. Горят костры под открытым небом, в огонь со всех сторон медленно подсовывают поленья, над ним висит пузатый железный котел. Неровно светят сосновые лучины, снуют вокруг голодные собаки — к слову сказать, из-за них мне всегда приходилось высоко подвешивать на ночь ботинки, ибо для них и кожа была желанной едой. Женщины со спутанными волосами курят трубки, почти голые мужчины ловко взбираются по балкам на подвесной потолок, где они спят, дети лежат у груди матерей. Стрекочут цикады, кричат ночные птицы, монотонно стучит дождь по лиственной кровле, слышатся отдаленные раскаты грома. Я был счастлив, что и мне довелось пожить в этой неповторимой обстановке.

Неделю спустя я все же попал в Ауку. По пути я побывал во всех селениях, расположенных на южном берегу лагуны. Самое крупное из них — Лака — меня особенно заинтересовало. Оно принадлежит, как утверждают, к древнейшим поселениям мискито на гондурасской территории и состоит из десяти групп домов. Некоторые из этих групп, более крупные, уже начинают превращаться в самостоятельные деревни. Все они размещены на нескольких невысоких изолированных высотках у северной окраины огромной, гладкой, как стол, болотистой равнины, которые напоминают вурты — искусственно насыпанные земляные холмы в области Фрисландских маршей. Я затратил целых десять часов на пересечение этого болота, по всей видимости представляющего собой не что иное, как еще не окрепшую поверхность заполненной наносами лагуны.

В Лаке росли могучие хлебные деревья, апельсины, миндаль и сапоте, папайя[29] и бананы, а также пальмы супа и охонг, распространение которых ограничено этой болотистой местностью. Оранжевые плоды супы величиной со сливу, имеющие форму усеченного конуса, внесли отрадное разнообразие в мой рацион. В вареном виде их мучнистая мякоть, окружающая черное несъедобное ядро, несколько напоминает по вкусу благородный каштан. Мискито употребляют ее вместе с соком сахарного тростника и красным перцем для приготовления спиртного напитка чича.

Пальма охонг очень напоминает африканскую масличную пальму. Она растет здесь в диком виде на болотистых берегах лагун, но ее также и высаживают. Волокнистую мякоть ее плодов толкут в больших деревянных ступах и затем вываривают. Крепкие, как камень, косточки промывают в отслуживших свою службу пирогах, затем скорлупу дробят камнями и ядра тоже вываривают. Они дают хороший пищевой жир, а вываренные ядра, кроме того, служат превосходным кормом для свиней. Что же касается коричневого масла, полученного из мякоти, то оно служит излюбленным косметическим средством, применяемым для крашения и смазки волос. Во всей Москитии оно пользуется большим спросом. Вынесенные на берег бутылки и пузырьки, брошенные в иллюминатор безвестными моряками, находят в этой связи хорошее применение, и их сбором с увлечением занимаются и стар и млад.

Выброшенные морем железные бочки находят применение тут же на берегу: женщины кипятят в них морскую воду, выпаривая из нее соль, необходимую им на кухне. В некоторых деревнях железные бочки используются как модернизованные сигнальные барабаны, а то и в качестве церковных колоколов. В деревне Ваувина, расположенной далеко вверх по Патуке, церковный звон звучал особенно мелодично. Присмотревшись, я установил, что колоколом здесь служил притащенный с морского берега стальной баллон из-под углекислоты.

В Лаке я увидел еще много интересного. Это единственное в Москитии место, где кое-кто из женщин занимается прядением и ткачеством, перерабатывая хлопок, выращенный в своем же хозяйстве. А здешние мужчины владели навыками обработки кожи. Шкуры коров и убитых диких животных они обрабатывают дубильными веществами, полученными из коры мангровых деревьев. Из выделанной таким образом кожи они шьют при помощи кожаной тесьмы вполне удобоносимую обувь. Обычные предметы обихода в хозяйстве мискито: гамаки, корзины, стропы для ношения грузов, веревки, различные сумки — все это, разумеется, и здесь в любом количестве изготовляется собственными силами, частично из лиан, частично из прочного лыка одного из небольших деревьев семейства мальвовых. Это дерево растет только в болотистых лесах у лагун, а дальше в глубь суши для этой цели применяется промытое лыко дерева туну. Я видел здесь и многие другие изделия быстро исчезающего самобытного ремесла. Мне понравились, например, маленькие рожки для пороха, изготовляемые из узкой части коровьего рога и закрывающиеся пробкой, украшенной грубой резьбой. Еще не вышли из употребления большие стоячие барабаны, обтянутые только с одной стороны, в которые бьют рукой, и барабаны поменьше, в которые бьют двумя короткими палочками. Зажигалки, как и в других местах Москитии, обычно состоят из двух кремней, а иногда из одного, который ударяют о покупной напильник или иной кусок стали, а фитилем служит любой обтрепанный кусок хлопчатки. Агрегат в целом называется тиль.

Аука тоже оказалась большой деревней с числом домов не менее пятидесяти. Правда, она возникла всего лишь около начала нынешнего столетия. Но поблизости находят остатки более древних поселений. Был чудесный ясный день, когда я прибыл туда после приятного перехода, который осложнили лишь несколько небольших суампу. За ними местность начала понемногу повышаться и сразу сделалась сухой. Появились галечные россыпи и обнажения пластов рыхлого песчаника. Все это свидетельствовало о том, что мы уже вступили в область предгорий. Уже несколько раз мы поднимались на высоты до сотни метров над уровнем моря. В горных областях стометровая разница высот не играет роли, но здесь она означала переход в совершенно иной мир, из царства нескончаемых болот в область вольных, чудесных саванн, местами поросших сосною. Дышалось легко. С холма открывался великолепный вид на бескрайние просторы, которые еще до сравнительно недавнего времени были частично покрыты сосновыми борами. Вдали виднелись широкая полоса галерейных лесов по Рио-Коко, которая служила «номинальной» границей с Никарагуа, и большие пятна болотного леса у приморских лагун. Сами лагуны здесь и там сверкали на солнце то длинными полосами, то округлыми бассейнами. Море только угадывалось где-то вдали на севере, где сливались все очертания. Несколько ближе, более или менее параллельно течению Рио-Коко, тянулась к побережью еще одна хорошо различимая лесная полоса! галерейные леса по Рио-Крута.

Несколько позднее мне попал в руки только что изданный в Тегусигальпе небольшой путеводитель по Гондурасу. Он назывался «Гондурас, прекрасная страна сосновых лесов». В книжке было указано, что лесные богатства Москитии, которую я исходил вдоль и поперек, включают 900 миллионов сосен. Это свидетельствовало лишь о том, что там, в столице, до сих пор не ведали, какая лесная драма разыгралась здесь, в «дальнем лесном закоулке». И совсем уж нелепым выглядел содержащийся в этой книжке расчет доходов, которые якобы могли быть в будущем извлечены из «неисчерпаемых богатств» этого «дальнего лесного закоулка». Считая за каждую сосну по 0,25 доллара да плюс 45 миллионов стволов махагони (кто здесь видел хоть одно дерево?) по 5 долларов штука, да плюс 14 миллионов стволов «прочих промышленных пород», скромно оцененных по 0,1 доллара за дерево, в общей сложности набегала кругленькая сумма в 250 миллионов североамериканских долларов.

Как я понимал, этот расчет, предполагающий безрассудную вырубку целой огромной области, не отражал намерений правительства, а лишь был рожден воспаленным воображением какого-нибудь безответственного дельца. Но какая разница? На практике вышеприведенный расчет, без ведома «ответственных лиц», был уже по сути дела в большей части проведен в жизнь! А может быть, и в данном случае «ответственные лица» не остались полностью непричастными? На неопубликованной карте распределения лесных богатств республики, с которой мне по возвращении из похода удалось ознакомиться в одном из столичных учреждений, было отмечено, что преобладающая часть лесных концессий в этой полосе была выдана… правительственным чинам!

Достигнув затем Рио-Крута, я несколько дней плыл по ней вниз по течению. Путь к ней ведет через самые труднопроходимые болота. Я пробирался через них по колено в иле, повесив ботинки на шею, до макушки забрызганный грязью. Тем не менее это называлось «дорогой», которая вела от деревушки Типи, расположенной между Лакой и Аукой, к маленькой лодочной пристани на Рио-Крута. Что поделать, таковы уж у мискито дороги, иных болотные индейцы не знают.

А мои носильщики даже не закатывали до колен штанины, как это сделал я. Штаны, которые они носили, всегда были им слишком длинны, так как их шили на янки, а те в полтора раза выше ростом. Какое дело текстильным фабрикантам США до каких-то малорослых мискито? Важно, чтобы товар покупали. А соответствует он потребностям потребителя или нет, это их не касается. Но может быть, об этом беспокоятся торговцы? Где там! Они даже не разъяснили людям, что брюки можно подрезать или подвернуть. Более того, покупателю внушали мысль, что так и полагается по нынешней моде, именно так теперь и носят брюки, оттаптывая низ штанин. Тем скорее он износит свои одежки и придет за новыми: выгода важнее истины! Еще меньше был склонен мискито, идя по грязи и воде, снимать обувь, если она у него была. Здесь ботинки носили не как нечто полагающееся к одежде, с которой они, по правде сказать, вовсе и не гармонировали, а лишь затем, чтобы продемонстрировать уровень своего благосостояния.

Однако если люди, передвигаясь по болотам, придерживались таких вот «дорог», то лошади, как я заметил, когда на некоторых участках пути ездил верхом, ими пренебрегали. Да и как им было догадаться, что какие-то покрытые водой следы в иле, посреди необозримого плоского пространства, обозначают трассу сообщений, ведут в определенном направлении и к определенной цели! Лошади шли через травяные заросли и через суампус как угодно, но только не по «дороге». Они тоже были привычны к болотной жизни. Только в силу своего большого веса они двигались по болоту с еще большим трудом и еще медленнее, чем люди, и тут уж было выгоднее идти пешком. Вообще европейцу трудно заставить себя сесть на истерзанные спины этих лошадей, представляющие собой сплошную кровяно-гнойную массу ссадин и дикого мяса. Мискито по отношению к лошадям, по-видимому, лишены чувства сострадания. Подстилкой под седло служили несколько горстей травы, а сами седла сооружались кое-как из старых мешков и всякого тряпья, прикрученных жесткими ремнями. Да и кавалерийским искусством мискито не могли похвастаться.

Добравшись до Рио-Крута, я оказался перед «фактической» границей. Досюда удалось «победно» продвинуться «ники» — никарагуанским солдатам — во время пограничной войны 1937 года, и с тех пор они не отступили ни на шаг. В этом мне и хотелось убедиться собственными глазами. Дело в том, что в Тегусигальпе по-прежнему считают, что суверенитет Гондураса распространяется на всю территорию вплоть до Рио-Коко, хотя все понимают, что практически земля потеряна, и непрерывно на это жалуются. И вот теперь я проплывал на лодке мимо постов никарагуанских солдат. Когда я останавливался у какого-нибудь селения на том берегу, они демонстративно поднимали свой государственный флаг, чтобы редкий гость — иностранец мог принять к сведению фактическую границу и рассказать о ней другим. Разумеется, жителям обоих берегов реки не было до этой границы никакого дела. Их поля располагались и по ту сторону, и по эту, точно так же как и торговые пункты, и «ники» не вмешивались в их дола. Гондурасских солдат или пограничной стражи на реке не было. Однако когда «Культурная миссия» пожелала по ту сторону реки основать школу на территории, подлежащей гондурасскому суверенитету, тут уж «ники» не стерпели и перешли к рукоприкладству.

Таким образом, только на гондурасском берегу удалось соорудить несколько примитивных школьных зданий. Посетив их, я искренне посочувствовал учителям. Кругом была первозданная глушь. Здесь, в этом самом дальнем закоулке страны, не было вообще никаких дорог. Единственным путем сообщения с внешним миром для них, как и для коренных жителей, служила река. Река была и единственным украшением ландшафта, видимым с их маленькой поляны в галерейном лесу, и местом купания, и источником питьевой воды, и средством общения учителей между собой. По реке же, двигаясь сначала вверх по течению, потом по ее притокам, потом по илистым тропам через суампу и наконец через лагуну Каратаска, можно было за несколько дней добраться до Кауркиры, чтобы закупить припасы и повидаться со свежими людьми. Так поступали местные жители. Это же предстояло и учителям, если они не хотели окончательно одичать. Жизнь на этих уединенных форпостах просвещения требовала немалого напряжения сил и большой твердости духа. Когда я завернул как-то к одному еще очень юному учителю, который раньше жил в столице, он заплакал от радости, и я отнюдь не смеялся над его слезами. И мне нелегко было снова оставить его в одиночестве. Никогда не забуду, как он стоял на высоком берегу и махал мне на прощание рукой с выражением смертельной тоски и безнадежности.

Единственным утешением для этих пионеров школьного дела могло служить доброе, радушное отношение малочисленных местных жителей. Я повидал их всех, живущих здесь в Умуру, Батикере, Тубурусе, Сакулае и Тикиварае, за исключением тех, кто во время моего посещения был где-нибудь на полях. Ибо кто из них пожелал бы пропустить такое редкое событие, как приезд постороннего, тем более иностранца? Они казались мне выходцами из какого-то давно исчезнувшего мира.

— Amigo, que tai (Друг, как дела)? — с таким приветствием, составленным из немногих известных им испанских слов, подходили они ко мне, сияя от радости. Они приносили бананы, яйца, рис. От той малости, что у них была, они были рады отдать последнее прохожему чужестранцу, который для них был настоящим гостем. У одной из хижин хозяйка энергично поманила нас к берегу реки, где рос сахарный тростник, и торжественно вручила мне два толстых стебля.

— Presente (Подарок), — сказала она, радостно улыбаясь.

Я принимал все эти дары, ибо люди дарили от души, и отказаться — значило нанести обиду. В качестве ответных подарков я раздавал, насколько позволяли мои запасы, таблетки от малярии, и без сожаления раздарил почти весь свой атебрин. Здесь в нем была большая нужда, ибо малярия собирала в Москитии богатые урожаи. Во влажных береговых лесах мошкара водилась в таком количестве, что порой нам приходилось непрерывно размахивать ветками, защищаясь от нее.

Моя единственная встреча с гондурасскими солдатами-пограничниками произошла в Канко, деревушке из пятнадцати хижин, стоявшей у ручья с широкой болотистой поймой близ низовий Рио-Крута. Коменданте с очень самоуверенными манерами встретил меня потоком празднословия, весьма скудным ужином и совсем уж микроскопическим количеством кофе, приготовленного в маленьком пузатом кофейнике. За все это, верный традиции своих земляков, он взыскал с меня грабительскую цену. Он был ладино и прибыл сюда из нагорья, но уже давно жил в Москитии и рассматривал себя ее самодержавным повелителем.

— Я совершенно независим от властей в Тегуке, — хвастал он. — Они ни черта не беспокоятся о своих гарнизонах на побережье — ну и нам на них наплевать. Военная оборона и защита национальных интересов Москитии — это задачи, которые мы, коменданте, решаем вполне самостоятельно, — добавил он, исполненный важности.

— А кто поставляет вам солдат? — осведомился я.

— Мы вербуем их сами сроком на один год, и платим им тоже сами.

У меня хватило такта не спросить, откуда коменданто берут на это средства. Я уже знал, что свои издержки они покрывают за счет жестоких поборов с местного населения. Мой собеседник пользовался у мискито но лучшей славой. Сидя напротив, я глядел ему в лицо, и у меня складывалось впечатление, что ему не зря приписывают не одно убийство.

Но я спросил о другом:

— А велик ли у вас гарнизон?

Он немного замялся, но быстро оправился и внушительно заявил:

— Здесь, в Канко, под моим началом находится в настоящее время четыре человека, но часто бывает и шестеро. Еще двое постоянно находятся на посту у устья Круты. Они там на самообеспечении, — дополнил он, великодушно предоставив мне самому догадываться, как практически осуществлялось это самообеспечение.

Такова была здешняя «могучая военная оборона». В Кауркире располагалось еще около дюжины солдат с начальником. Больше никаких воинских сил в Москитии я не встречал. Воображаю, как бы выглядела защита национальных интересов, если бы «ники» вдруг в самом деле всерьез задумали продолжить свое продвижение.

Весь вечер этот властолюбивый солдафон расписывал мне свои подвиги и хвастался своими неограниченными полномочиями. А я пропускал мимо ушей его болтовню и думал о своем, глядя вдаль, где через равномерные промежутки времени вспыхивал во тьме световой луч. Его посылал небольшой автоматический маяк, установленный на восточном берегу устья Круты. Конечно же, он принадлежал не Гондурасу, а Никарагуа. У этого участка побережья движение судов было несколько более оживленным: через портовый городок Кабо-Грасьяс-а-Диос шел вывоз бананов и древесины. Кроме того, «ники» более интенсивно, чем гондурасцы, занимались ночным ловом рыбы. Как давно уже я не видел мигающего маяка!

Из Канко до Кауркиры можно добраться за неполный день пути. Сюда я пришел из Кауркиры через труднопроходимую заболоченную саванну, а теперь шел обратно по длинной косе лагуны Каратаска. Во время сильных ураганов в 1935 и 1941 годах низкие береговые дюны были прорваны разбушевавшимся морем, и вся саванна вплоть до Канко оказалась под водой. Еще и сейчас были заметны последствия этой катастрофы: изменившаяся растительность, множество борозд, по которым стекала нахлынувшая вода, теперь давно уже опресненная дождями. Большая деревня Яманта (или Дьяманта), разрушенная наводнением, так и не была восстановлена, и уничтоженные бурей большие кокали не были заменены новыми посадками. Правительство палец о палец не ударило, чтобы помочь пострадавшим, во всяком случае в этих местах. Горсточка уцелевших жителей влачила в высшей степени жалкое существование в пяти убогих хижинах, стоящих посреди болота. Они опустили руки и покорно ждали очередного бедствия. На меня они смотрели как на существо из другого мира. Нет, сюда не забредал еще ни один из белокожих чужестранцев…

Коса, отделяющая от моря лагуну Каратаска, гораздо шире, чем пересыпи лагун Бруэра и Ибана. На ней расположены крупные плантации кокосовых и масличных пальм, поля юки и риса, который здесь повсюду возделывают без орошения на выжженной целине о влажной почвой. Кроме того, на косе хватает места и для саванн, болотных лесов и нескольких селений. Кауркира — самое обширное из них. Она представляет собой однорядную цепочку домов, вытянутую на двенадцать километров вдоль мешковидного отростка лагуны, носящего то же название. В самой середине селения в 1949 году обосновалась миссия «Моравских братьев», а на некотором отдалении от нее в 1953 году был создан центр гондурасской «Культурной миссии для Москитии». С тех пор в жизни этой далекой мискитской деревни, чья изоляция от внешнего мира никогда существенно не нарушалась, наступил решительный перелом. Здесь поселилось несколько десятков ладино. У лагунного берега была построена небольшая пристань и даже бакен с фонарем, который, правда, никогда не горел. Время от времени сюда приходили небольшие каботажные суда, поддерживая сообщение с Ла-Сейбой и другим портом западного Гондураса.

Фактически хозяевам косы, троице братьев Хейлок с Пиратских островов с их многочисленным потомством, все это создавало новые возможности для умножения их и без того немалого богатства. Каждое суденышко забирало теперь хоть несколько голов из их многотысячного стада и доставляло их на городские скотобойни, увозило также изрядное количество риса с их собственных полей и закупленного у мискито, да еще копру и высушенные шкуры. Взамен этого лавки Хейлоков наполнялись всем, чему могло возрадоваться сердце мискито или в чем могли испытывать нужду представители церковной или культурной миссии. Я немало удивился, найдя здесь, на самом краю Москитии и всего Гондураса, поселение с числом жителей примерно в полторы тысячи, в такой степени вовлеченное в орбиту современного жизненного уклада. Никто, буквально ни один из многих опрошенных мною в Тегусигальпе людей не мог сказать мне об этом селении ничего путного, кроме того, что Кауркиру часто упоминают в связи с недавно посланной в Москитию культурной миссией.

РАЗЫСКИВАЕМ ПЕЩЕРУ

Мне уже не раз приходилось слышать разговоры о какой-то пещере, расположенной далеко вверх по Рио-Варунта. Во времена «лесной лихорадки» несколько белых охотников за махагони добрались до тех мест. Их проводник, мискито по имени Нхассе Джеймс, обнаружил при этом пещеру. Рассказы о ней, как обычно в таких случаях, были приукрашены всякими небылицами. Говорили о подземном дворце с колоннами, с большими залами, каменными столами, скамьями и кроватями. Разумеется, наряду со всевозможными сокровищами там были и человеческие скелеты, которые рассыпались в прах при малейшем прикосновении.

Ну что ж, подобные истории не новы, особенно сказка про скелеты, рассыпающиеся в прах. Но мне было важно установить, действительно ли в этих областях существуют сталактитовые пещеры: конечно, ни о чем другом речь идти не могла. Однако, сколько я ни расспрашивал, напасть на след проводника Нхассе мне не удавалось. В Кауркире я заговорил на эту тему с Ли Хейлоком, одним из трех братьев.

— Хорошо, — сказал он, — я охотно помогу вам в розысках этого Ньяссе. Как только я что-нибудь узнаю, сообщу вам. Куда вы теперь направляетесь?

— Сначала пойду обратно в Ауас, на медицинский пункт, а оттуда предприму несколько новых походов.

— Отлично! Здешние жители иногда ходят в те края. Я передам с ними весточку для вас, — заверил меня любезный торговец.

— Вы мне нравитесь, мистер Ли Хейлок! — вырвалось у меня. — Весьма вам благодарен. Но что же дальше — как дальше насчет пещеры?

— Э, дон Карлос, — засмеялся он благодушно, — вы же знаете здешнюю поговорку: La carga se regia con el camino!

— Вы хотите сказать, — ответил я, в свою очередь развеселившись, — что со временем все уладится само собой?

— Вот именно! Не торопитесь, я уж как-нибудь найду способ вам помочь.

Лучшего союзника в таком деле я не мог себе и желать. Мистер Ли производил куда лучшее впечатление, чем тот чванливый и равнодушный ко всему, кроме прибыли, хозяин фактории в Туси. И действительно, когда я снова попал в Ауас, там меня уже ожидало письмецо. Ли Хейлок писал: «В первый вторник следующего месяца будьте в пункте Аурата у лагуны Варунты. Я заеду за Вами на одном из моих моторных дори (большая пирога) и отвезу Вас вверх по Варунте. Нхассе и еще несколько человек будут посланы вперед, чтобы приготовить место для ночлега. По возможности возьмите с собой еще одного человека. Гуд-бай!»

Это была отличная новость. Нхассе разыскан! Значит, доступ в «подземный дворец» для меня открыт… С моим носильщиком Бенхамином, молодым крещеным мискито, утром назначенного дня я прибыл в лугар Аурата. Этот лугар (пристанище, лагерь), лежащий посреди безлюдной местности, служил местом ночлега странствующим мискито. Я и сам уже не раз останавливался здесь. Это были четыре столба с площадкой на некоторой высоте от земли и с навесом из пальмовых листьев, который хоть как-то защищал от непогоды.

Однако весь день мы прождали напрасно — Ли Хейлок не явился. Горько разочарованный, я в конце концов улегся спать. Однако сон не приходил. Глубокое уныние овладело мною. Почему торговец не сдержал слова? Или на него так же нельзя было полагаться, как и на многих других в этой стране? Постепенно я успокоился. Может быть, просто случилось что-нибудь непредвиденное. Как-никак, у меня все же создалось впечатление, что он был дружески расположен ко мне и готов помочь, не мог же я так обмануться! С этой мыслью я, наконец, крепко уснул.

Часа в три ночи я проснулся от какого-то шума, необычного в этой обстановке. Определенно где-то тарахтел мотор. Далеко во тьме над лагуной я заметил крошечные вспышки — карманный фонарик! Потом шум мотора прекратился.

— Эй, Бенхамин! — Я принялся расталкивать своего безмятежно спящего провожатого. — Проснись же, парень! Они едут. Подбрось дров в костер, надо подать им знак.

Бенхамин зевнул и пробормотал по-испански, в котором не был силен:

— Si, si, señor… Рего nada oir (Да, да, сеньор… Но ничего не слышать)!

— Только что было хорошо слышно! Смотри: вон опять вспыхнул фонарик!

Бенхамин вяло приподнялся на локтях и всмотрелся в густую тьму, нависшую над лагуной.

— A-а, я понимал, — сказал он наконец. — Лагуна здесь очень мелкий, сильно зарос трава. Плохо для пропеллер, когда мотор. Надо толкать, работать шестами.

— Наверно, так и есть, — согласился я. — А теперь тащи дров, а то им никогда не найти нас в этой тьме.

— Si, si, Señor, — произнес он уже более энергично, поднялся на ноги и сунул сухое полено в угасающий костер, так что искры и пламя взметнулись ввысь.

Спустя полчаса длинный узкий челн уже вползал на плоский берег возле нашей стоянки. Зашуршала галька, послышался стук шестов, брошенных в лодку, звук шагов. И вот уже раздается голос Ли Хейлока:

— Алло, доктор, это вы?

— Да, мистер Хейлок! — отозвался я вне себя от радости. — Давно уже ждем! Но прежде всего — с прибытием и тысячу раз спасибо, что вы сдержали слово.

Между тем вспыхнуло сразу несколько карманных фонарей, я пошел на свет, и мы с Хейлоком крепко пожали друг другу руки. Затем он представил мне дона Мигеля из «Культурной миссии», который тоже проявил интерес к пещере.

— Честь моей нации требует, чтобы я не стоял в стороне при совершении важного открытия, дон Карлос! — произнес он как по писаному.

Признаюсь, мне это показалось смешным. Дон Мигель, как видно, еще не имел опыта странствий по дикой местности, во всяком случае не был привычен к ночлегам в пути. Он вел себя весьма неуверенно и поминутно спотыкался. Я взял его за руку и осторожно провел по скользкой тропинке на бугорок, где стояла хижина. Бенхамин, расшуровав костер, ждал дальнейших приказаний. Дон Мигель беспомощно озирался вокруг.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил я с участием.

— Ах, если бы у вас нашелся глоток горячего кофе, — промолвил он истомленно. — Мы целый день шли против ветра, а ночью в лодке было прохладно и сыро.

— Бенхамин! — распорядился я. — Приготовь-ка кофе на всю компанию.

Это распоряжение пришлось парню по душе. Он загрохотал чайником, налил в него воды, подвесил при помощи рогульки над костром и подбросил хвороста. Между тем подошел хозяин лодки еще с одним человеком.

— А это Педро, моторист, — сказал он. — Передовой парень, и очень толковый. В том, что мы опоздали, он не виноват. Во всех лагунах ветер дул нам навстречу, да такой сильный, что против него не было никакого хода… Педро будет нам хорошим помощником, — добавил он, когда мы перекинулись с мотористом парой слов. — Плыть вверх по Варунте — дело не простое. Между прочим, я и сам впервые иду так далеко вверх по реке. Сотня миль по безлюдью — это дьявольски трудно.

Затем он улыбнулся и сказал с шутливой серьезностью:

— Все для вас и ради науки! Думаю, что с первой зорькой мы тронемся в путь, как ваше мнение?

Через несколько минут над нашей стоянкой поплыл приятный аромат крепкого кофе. Дон Мигель облегченно вздохнул:

— Слава богу, наконец-то мы можем выпить горячего!

Прошло два часа после восхода солнца, прежде чем мы, пробившись через спутанные заросли кувшинок, плавучих травяных островов и водорослей, добрались до устья Варунты. Войдя в реку, мы избавились от этих препятствий. Но едва мы прошли небольшое расстояние вверх по течению, как произошла новая задержка. Первым заметил препятствие Хейлок.

— Осторожно! Плавучие бревна! — закричал он с носа. И, повернувшись к корме, добавил: — Педро, глуши мотор.

Моторист немедленно исполнил приказание. Маленький подвесной моторчик стал быстро терять обороты и затих.

Еще какое-то расстояние лодка по инерции скользила вперед. Педро, Бенхамин и я взялись за весла. Ли, вооружившись длинным крепким шестом, стоял на носу. В нескольких десятках метрах от нас громоздился широкий барьер из бревен, преграждая реку почти по всей ее ширине. Только слева как будто виднелся маленький проход. Из-под запруды вода неслась нам навстречу с изрядной скоростью. Мы изо всех сил гнали лодку по направлению к проходу. Всем было ясно, что, если и есть какой-то шанс прорваться, то только там.

В этот момент наша пирога заскребла боком по первым бревнам.

— Внимание! — скомандовал Ли. — Еще немного, и мы в камышах… — И затем крикнул торжествующе: — All hands![30]

На его родине, Пиратских островах, говорили как по-испански, так и по-английски, и в самой Москитии еще со времен англичан сохранились в неизменности многие употребительные выражения.

Но радость была преждевременной. То, что мы приняли за проход, оказалось лишь маленьким разрывом среди крайних кряжей, а дальше все было загромождено без малейшего просвета. Теперь перед нами простирался целый громадный древесный остров, который плавно покачивался на воде. Куда ни глянь, всюду была дикая неразбериха стволов, надвинутых друг на друга сверху и подсунутых снизу, со сцепленными кронами, с корнями, зацепившимися за деревья, стоящие на берегу.

— Бенхамин, — крикнул я своему спутнику, — бери мачете. Полезем на запруду и попробуем ее расцепить. Вы не возражаете, мистер Хейлок? Двигайтесь полегоньку за нами.

— Вот это правильно! — обрадовался торговец. — Только поосторожней, не попадите между бревен.

Мы с Бенхамином взобрались на ящики, сложенные в лодке, прыгнули на ближайшие стволы, а с них, прежде чем они успели повернуться или отплыть, на следующие, которые держались уже несколько крепче. За нашей спиной я услышал испуганное восклицание дона Мигеля:

— Боже мой! Какое ужасное положение! А как же я?

— Сидите на месте, — успокоил его Ли Хейлок. — Будете вычерпывать воду, если появится течь. Вот вам для этого посудина. И он бросил ему тыквенную скорлупу. — Черт подери! — воскликнул он вдруг. — Мы уже засели!

С глухим скребущим звуком длинная дори наехала на какой-то твердой предмет, невидимый в мутной воде. Ее нос косо полез вверх, а корма с мотором пошла вниз. Педро, став на колени, перегнулся через борт и всматривался в черную от ила воду реки. В то время как мы с Бенхамином остервенело работали тесаками, рубя ветви сцепившихся деревьев, чтобы разъединить их и привести запруду в движение, я услышал голос Педро:

— Под водой застрял здоровенный кряж, сеньор! Здесь его немного видно. Следите, чтобы лодка не слишком высоко поднялась. А я полезу в воду и попробую сдвинуть эту корягу.

Он с плеском нырнул, высоко взлетели брызги. По дрожанию ствола, на котором я стоял, я понял, что он освобождается. Ага, значит, наши усилия были не напрасны! И вдруг зашевелилась вся запруда! Теперь настала моя очередь подавать команду:

— All hands! — крикнул я тем, кто оставался в лодке. Расталкивайте бревна, которые пойдут на вас. Запруда расходится!

Сопровождаемый Бенхамином, я поспешно запрыгал с бревна на бревно, торопясь вернуться в лодку. Теперь, когда деревья стали расходиться, дело становилось опасным. Не хватало еще, чтобы нас пронесло мимо лодки или чтобы мы поскользнулись и попали между тяжелых кряжей. Но ничего подобного не случилось, мы как раз вовремя достигли лодки. Не успев отдышаться, мы сразу же сели на борт и стали ногами отпихивать лезущие на нас бревна.

Но наш дори засел накрепко, как пригвожденный. Педро, отдуваясь, вылез из воды, как только тронулись деревья.

— Ничего нельзя сделать, — тяжело дыша, сказал он. — Эта коряга сидит там крепко, и она гладкая, как змеиная кожа. Ее и вдесятером не сдвинуть с места.

— Ладно, пусть сначала пройдет лес, там посмотрим, — решил Ли Хейлок, и все его поддержали.

Это было не просто — вернуть нашей лодке подвижность. Проклятая коряга, наверное, уже годы сидела под водой. Она была так гладко отшлифована течением и так густо обросла скользкими водорослями, что на ней решительно не за что было ухватиться. По Варунте, как правило, не плавают сколько-нибудь крупные суда — ведь на ее берегах нет даже ни одной деревни. Лишь время от времени отдельные мискито засевают здесь на местах новых пожогов небольшие поля и живут тогда некоторое время при них. Они пользуются только легонькими челнами, которые везде проходят без труда.

Педро сплавал на берег и вырубил там несколько кольев. Свесившись над водой и держась одной рукой за борт, мы действовали ими, как рычагами, стараясь сдвинуть лодку. В конце концов это нам удалось, и дори освободился из плена.

Однако, разбирая этот плавучий древесный остров, мы потеряли более двух часов, да и впереди еще встречалось немало всяких препятствий. Наконец, уже перед самыми сумерками, мы все же достигли пункта, выбранного Хейлоком для ночлега. Позади остались сотни поворотов пустынной реки, огромные пространства тропического леса. Берега постепенно становились выше, начиналась холмистая местность. На маленьком полуостровке стоял, глядя на наше приближение, невысокий человек с очень темной кожей, обросший бородой и без излишеств в одежде. Педро выключил мотор, он замолк с несколькими прощальными вздохами. Лодка бесшумно скользила носом к берегу.

— Это и есть Нхассе, — сказал Ли Хейлок. И, сложив руки рупором у рта, закричал через реку: — Ола, Нхассе! Как дела?

Низкий, глухой, по-индейски хрипловатый голос, старательно, слегка картаво произнося звуки чуждого испанского языка, ответил скупыми словами:

— Добрый вечер! Спасибо. Чампа готов.

Он имел в виду навес от дождя, шалаш для лесного ночлега.

Именно таким я и представлял себе этого человека. Это был лесной житель, какими их изображают в книгах. Стоя наверху, он распоряжался нашей высадкой:

— Мы сделали ступеньки в крутом берегу. Не здесь, сеньор, чуть дальше.

Один за другим мы взобрались по глинистому обрыву наверх. В стене тропического леса виднелась узкая, только что прорубленная тропа, зеленый сводчатый коридор, подобный тоннелю. Нхассе стоял в нескольких метрах от входа в него.

— До лагеря всего тридцать шагов, — сказал он кратко. — Сюда, по просеке.

Дон Мигель, которого мы общими силами втащили наверх по крутой лестнице, не нашел ничего лучшего как спросить:

— А поесть что-нибудь найдется?

В его голосе опять слышалось какое-то мучительное томление, близкое к отчаянию. «Такому человеку нечего делать в дикой глуши, — подумал я. — Ему следовало оставаться в столице». Ответ Нхассе («Ваикма, моя жена, приготовила еду») был для дона Мигеля истинным избавлением от мук. Он вдвое ускорил шаг, однако сразу же зацепился за низко срубленный бамбуковый стебель и растянулся во весь рост на влажной, вязкой земле.

Послышался звонкий, по-детски простодушный женский смех. В конце короткой просеки стояла индианка, одетая в истрепанную юбку, и во все глаза разглядывали нас, невиданных чужеземцев. Падение дона Мигеля весьма ее позабавило.

Час спустя — солнце уже зашло, но я успел при последних отблесках дня выкупаться в реке — все мы улеглись под навесом на листьях диких бананов. Его еще несколько дней назад соорудили из жердей и листьев Нхассе и его товарищи. Они же прорубили просеку, запасли дров и обследовали окрестность на предмет съестного. Каждый из нас повесил над своим ложем «павильон» — маленькое крышеобразное укрытие от москитов. Еще тлели огоньки сигарет, слова перелетали, как мячи, из одного угла в другой. Но вот один на другим все затихли. Лишь цикады в окрестном лесу своими резкими трелями нарушали тишину тропической ночи.

На следующее утро мы отправились на поиски легендарного «дворца». Ли с частью людей остался на мосте. У него была своя цель: установить, есть ли в округе дикие каучуковые деревья. Конечно же, не ради пауки и не из чистой любезности отправился он в такое дальнее путешествие, но я ничего не имел прочив — в конечном счете, у него другая профессия, а следовательно, и другие интересы. Пещеру с ее тайнами он охотно уступал «науке», она не принесла бы ему ни одного сентаво.

С тех пор как Нхассе впервые побывал здесь, прошло, по его подсчетам, уже двенадцать лет. С тех пор он ни разу не посещал эти места. Но путь к пещере он не забыл. Со старинным, заряжаемым с дула ружьем на плече, с мачете в руке прокладывал он вместе с Педро дорогу сквозь буйные заросли. Я следовал за ними на некотором расстоянии, сопровождаемый Бенхамином, который нес мои инструменты. За нами шло несколько других участников похода, и последним, обливаясь потом, с охами и стонами плелся дон Мигель.

Впрочем, справедливость требует признать, что вес мы потели изрядно. Безжалостное солнце взбиралось все выше и выше. Путь шел через стволы валежника, сквозь колючие кустарники и путаницу ползучих растений, через изломанные бамбуковые заросли и густой подлесок. Но вот мы наткнулись на первые скалы изъеденного сыростью ноздреватого известняка, И вдруг посреди почти ровной местности, хорошо видимый за небольшой поляной впереди показался крутой известняковый утес метров восьмидесяти высотой. Где-то у его подножия и должен был находиться вход в подземный дворец.

Через полчаса мы услышали клич нашего проводника Нхассе:

— Ола! Сюда, сюда!

Следом раздался выстрел — условный знак того, что вход найден.

Бенхамин раньше меня определил направление.

— Сюда, налево, сеньор! — показал он мне. — Видите, Нхассе ломал ветки. Здесь, по маленькой ущелье.

Обернувшись назад, я крикнул что было силы;

— Вы идете, дон Мигель?

Позади никого не было видно. Откуда-то издали донесся недовольный ответ:

— Да, да, иду, — далее последовал целый каскад гондурасских ругательств, среди которых «будь проклята богоматерь Мария» было самым невинным. По-видимому, представитель «культуры» уже до дна исчерпал свой исследовательский пыл.

Вскоре я услышал голос Педро:

— У большой мимозы возьмите немного вправо. А потом наверх, к выступу скалы. Вход прямо под ним.

Мы с трудом пробирались в пышно разросшемся подлеске, ноги то и дело скользили по гладкой скалистой поверхности, прикрытой перегноем. Но вот еще несколько шагов — и мы можем передохнуть на небольшой ровной площадке, где заросли не так густы. Поднимаю глаза — передо мной стоит, опершись на ружье, наш коренастый проводник. В его глазах светится скрытое удовлетворение. За его спиной зияет черное отверстие с зазубренными краями — вход в пещеру.

Мне не терпелось вступить в нее. Все, кроме дона Мигеля, были в сборе.

— Все готово? — спрашиваю стоящих полукругом участников экспедиции. Фонарики, факелы, мачете, лопаты?

Все в порядке.

— Бенхамин, моток шнура у тебя? Привяжем конец у входа, чтобы не заблудиться, если пещера окажется разветвленной.

— Здесь, сеньор! — Бенхамин кладет моток передо мной на землю.

— Пусть он останется у тебя, будешь разматывать за собой, — говорю я. — Я пойду первым, а ты держись ни мной, не отставай.

С этими словами я уже хотел войти в пещеру, как вдруг Бенхамин, к моему великому удивлению, решительно воскликнул:

— Я не пойду!

— Как? — вырвалось у меня. Мне показалось, что я ослышался. Мне и в голову не приходило, что кто-то откажется лезть в пещеру. А между тем это было вполне естественно для индейцев с их суеверным страхом перед всем необычным и таинственным. Я опять попал впросак, меряя вещи на свой аршин.

Бенхамин повторил с еще большей решимостью:

— Я не полезу! — И без лишних церемоний пояснил: — Я боялся. Там все очень темно.

Я только собирался ответить ему: «Чудак человек, и зачем же у нас фонари и факелы? И ведь не один же ты полезешь внутрь горы!» Но тут, словно отказ Бенхамина был сигналом для остальных, я услышал со всех сторон:

— Я тоже не полезу!

— Не пойдем в пещеру!

— А вдруг там дикие звери?

— Змеи!

Я смотрел то на одного, то на другого. Нет, ни на одном лице я не видел и тени охоты идти со мной. Тогда я посмотрел в глаза первооткрывателю пещеры.

— А вы, Нхассе? — спросил я насколько мог вежливо.

Индеец ответил с той же решимостью:

— Не полезу. Я должен был только показать вход. Вот он!

— Но ведь вы говорили, что уже были внутри! — попытался я переубедить его.

— Только возле самого входа, — возразил он. — Там как раз большой зал дворца. Тогда внутри было светло, можно было заглянуть. Наверно, сверху было еще одно отверстие. Потом оно, должно быть, заросло или засыпалось обломками. А в темноту я не пойду.

Это была самая длинная речь, которую я от него слышал. В ней содержался ясный отчет о его первом посещении пещеры, но вместе с- тем и ясный отказ меня сопровождать.

— Может быть, вы боитесь скелетов? Но ведь они сразу рассыпались в прах и их больше нет!

Мне не хотелось его обижать, но все же я не мог удержаться от насмешки. Это было самое глупое, что можно было сделать в данной ситуации. При трезвом рассуждении я никогда бы так не поступил.

— Какие скелеты, сеньор? — спросил индеец встревоженно. В его вопросе смешались изумление, сомнение и явный страх.

— Да те, что вы нашли, которые от вашего или чьего-то там еще прикосновения немедленно распадались, — ответил я.

— Я не знаю никаких скелетов.

Он сказал это так убежденно, что я ни минуты не сомневался в искренности его ответа. Дело ясное, скелеты были приплетены позднее теми, кто рассказывал с чужих слов. Я продолжал допытываться.

— А столы, скамьи, колонны, кровати во дворце?

— Они есть! — сказал Нхассе с уверенностью. — Сразу же в большой зале. Можете убедиться сами. Вам стоит только войти туда.

Это был явный вызов. Я предпринял еще одну попытку:

— Хотелось бы вместе с вами. Тем более, что скелетов там нет.

— Я не пойду.

Итак, я сел на мель. Злясь на свою неосмотрительность, я прибегнул к последнему средству:

— Удваиваю табачную норму, — заявил я. Табак — обычная прибавка к жалованью при всех подобных предприятиях. Каждый мискито мечтает о том, чтобы иметь его вдоволь. Однако тут вмешался Педро. До сих пор он сидел в стороне на плоском обломке скалы. Теперь он подошел ко мне и сказал потихоньку:

— Напрасный труд, сеньор, вам их не переубедить. Уж если они испугались, то не пойдут ни за какие деньги. Тем более, когда идет речь о скелетах. — Это уже звучало как упрек, притом вполне справедливый, по он счел нужным выразиться яснее: — Зря вы про них заговорили. Теперь люди думают, что там скелеты. — И в тот же момент он, как видно, раскаялся в том, что расстроил меня. Я чуть не подпрыгнул от радости, когда он вдруг сказал громко и ясно, так, чтобы псе слышали:

— Я пойду с вами, сеньор!

— Спасибо, дон Педро, — воскликнул я со всей искренностью, ибо был ему действительно очень благодарен. Конечно, я мог и один пойти в пещеру, в этом не было бы ничего особенного. Но мне хотелось осмотреть ее во всех подробностях, измерить, сфотографировать, взять пробы грунта, то есть провести беглое научное обследование. А один я не мог нести на себе все необходимые инструменты, осветительную аппаратуру, геологический молоток, моток шнура и прочие принадлежности. Однако одного сопровождающего было мало. Но на худой конец мог ведь и дон Мигель что-нибудь поднести! Он-то уж во всяком случае не откажется лезть в пещеру. Сегодня утром и по пути сюда он опять неоднократно заявлял, что «честь нации» требует его участия как представителя «Культурной миссии» в такой важной экспедиции. Он подошел, тяжело дыша, когда заканчивались мои переговоры с Нхассе, и обессиленно опустился на камень неподалеку от входа в пещеру. Я обратился к нему:

— А вы, дон Мигель? Вы ведь пойдете с нами?

Он несколько приосанился, однако его ответ прозвучал весьма неуверенно:

— Я? Э-э… да, я тоже, дон Карлос… если вы настаиваете.

Но тут ему вспомнилась его любимая формулировка, и он добавил.

— Раз этого требует честь нации…

Я поймал его на слове:

— Вот и отлично! Итак, нас трое. Бенхамин, давай фонарь.

Парень подал мне большой электрический фонарь, и и без дальнейших рассуждений перешагнул порог «дворца».

Польше трех часов провели мы в пещере — ходили и лазили на четвереньках, тяжело дыша в душной и влажной атмосфере. Наша одежда насквозь пропиталась потом и пещерной слизью. Мы — это Педро и я. Дон Мигель не выдержал и десяти минут. Страх мучил его не меньше, чем индейцев. К тому же в самом начале нам встретился довольно глубокий колодец с крутыми стенами. Он неожиданно разверзся перед нами, и не было никакой возможности его обойти. Должен признать, что спуск был нелегким, дно колодца было загромождено каменными обломками с острыми краями, а достигнув противоположной стены, пришлось карабкаться наверх, подтягиваясь на руках и применяя другие, почти акробатические приемы. Для того, кто не привык к физической нагрузке, это могло оказаться чересчур. Дон Мигель совершенно выбился из сил, но признать этого не желал. Он заявил, что у него заболела нога и дальше идти он не может. Мы не без труда — а в глубине души довольные тем, что освобождаемся от такого компаньона — проводили его обратно к выходу и начали все сначала.

Зато Педро оказался отличным помощником, и мы с ним провели все необходимые наблюдения. Из переднего зала пещеры шло несколько длинных ходов в глубь горы. Не будь шнура, который мы все время тянули за собой, мы бы наверняка заблудились. Пещера оказалась не очень большой. Но главный ход тянулся на сто с лишним метров, как мы потом установили, измерив шнур.

Даже когда мы пролезали в такие узкие отверстия, что приходилось предварительно расширять их молотком, Педро без колебания лез за мной во мрак неизвестности. Он ассистировал мне с такой ловкостью, словно всю жизнь работал в спелеологических экспедициях. И только когда при фотографировании вспыхивала лампа-молния, я всякий раз замечал, как он пугался. Но он ничем не выдавал испуга. Не зря Хейлок рекомендовал мне его как «передового» парня. С ним приятно было иметь дело.

Поскольку скелеты были отставлены, в остальном описание Нхассе не было приукрашенным. Большой зал оказался в самом деле великолепным подземным дворцом с художественной мебелью, колоннами и вазами. Но это были, конечно, не изделия рук человеческих, а, как и предполагалось, капельные формы известняка, так называемые сталактиты и сталагмиты и известняковые кристаллы. Неграмотному индейцу, конечно, и в голову не могло прийти, что все это создано природной стихией. А когда знаний не хватает, чтобы объяснить какое-то явление, на помощь приходит фантазия…

Закончив осмотр пещеры, я попытался было разъяснить Нхассе его ошибку. Однако он отказывался понимать, и я оставил свои попытки. Да и к чему они? Для него это был необычный, сказочный дворец, какого он никогда не видел в прозаическом мире своего убогого окружения. Пусть таким он и сохранится в его памяти. Зачем обременять его сознание случайными отрывочными научными истинами? Так или иначе, ему принадлежит заслуга привлечения внимания науки к этому чудесному явлению природы.

Несколько позже, с оказией, я послал отчет об осмотре пещеры ректору университета в Тегусигальпе. Я не особенно торопился с этим сообщением: со времени первооткрытия подземного дворца прошло двенадцать лет, и несколько недель отсрочки с объяснением этого открытия не играли особой роли. Тем более что у меня в то время были более срочные задачи.

Но вдруг — что за диво? — я получаю из столицы с небывалой и необъяснимой быстротой газетную вырезку с краткой сопроводительной запиской. Читаю заголовок: «Пещерный дворец у Рио-Варунта», и подзаголовок: «Конец одной легенды».

Нет, мое сообщение не могло дойти так быстро… Значит, кто-то меня опередил? Или сразу же после меня на Рио-Варунта случайно побывала другая экспедиция? Но как я мог о ней ничего не знать? Я еще раз пробежал строчки сопроводительной записки. Ну, конечно же, там ни слова не говорилось о «моем» сообщении, там говорилось о «прилагаемом» сообщении. Я с любопытством стал его читать — и не мог подавить улыбку. Из газетного сообщения я теперь с полной достоверностью узнал, что не кто иной, как дон Мигель, представитель «Культурной миссии по Москитии», открыв ’ грандиозную сталактитовую пещеру, совершил научный подвиг, как того и требует «честь нации». Да, наш отважный следопыт не терял времени даром!

Небольшое послесловие. Я несколько изменил имя «героя». Дело в том, что дон, о котором идет речь, носил на поясе огромного размера пистолет, вероятно, носит его и сейчас. Теперь представим себе, что мне когда-нибудь снова придется попасть в Гондурас, веселая будет встреча! А по части стрельбы из пистолета я, признаться, не мастак, никогда не испытывал к ней интереса.

ДОИСТОРИЧЕСКИЕ ВРЕМЕНА

Брус, 28 сентября…

«Дорогой друг!

Давненько я Вам не писал. За это время я как будто немало обогатил свои знания об этой части света. Могу теперь утверждать, что неплохо изучил значительную часть гондурасской Москитии. Во всяком случае, знаю о ней теперь больше, чем мне удалось узнать из книг. Мне кажется, что я понял также, почему о ней так мало можно прочесть. Дело в том, что знакомство с Москитией связано с изрядными трудностями. Но я рад, что не дал ими себя запугать. Полагаю, что основные трудности для меня уже позади. Мне доставляет большое удовлетворение сознавать, что я обогатился новыми впечатлениями, причём сам пока что держусь неплохо. Но в чем же заключались эти трудности, хотите Вы знать.

Представьте себе: перед Вами расстилается широкая ровная саванна. Травы, кустарники, пальмы, группы сосен, целые рощицы. Речушка извивается по саванне, и надо всем — невиданно широкий небосвод. Ну что ж, скажете Вы, бродить по такому ландшафту — одно удовольствие. Но вдруг Вы замечаете, что некоторые участки, порой даже весьма обширные, немного отличаются по окраске — у них какой-то желтовато-красноватый оттенок. И Вы обнаруживаете, что именно в таких местах растут пальмы. Отправившись в путь, вы вскоре наталкиваетесь на такой участок. Вы можете даже не заметить, что он лежит чуть ниже окружающей местности на каких-нибудь полметра, иногда всего лишь на 10–20 сантиметров. Тем не менее Вы определяете, что это огромная затопленная травянистая впадина, и пальма — не какая-нибудь, а совершенно определенный болотный вид. Вот Вы и попали в суампу, как называют здесь эти болота, образованные за счет дождевой воды в местах с труднопроницаемым для воды подпочвенным слоем, Вода обычно неглубока, нога погружается в нее всего лишь по щиколотку — иногда, впрочем, и по колено, а дно не всегда состоит из лодо — вязкого ила, оно может быть песчаным с поверхности и довольно твердым. И все же, когда Вы шлепаете по воде среди беспорядочно разбросанных камышовых кочек, на каждый шаг приходится затрачивать вдвое или втрое больше силы, чем при ходьбе по ровной дороге. А когда Вы подольше проходите по болоту, то заметите, как болят от этого Ваши ноги.

Теперь мне остается лишь заверить Вас в том, что Саванны Москитии наполовину состоят из таких суампу. Далее позвольте проинформировать Вас о том, что в дополнение к повсеместно распространенной всевозможной мошкаре, включая малярийного комара, здесь присутствуют еще несметные стаи маленьких песчаных мух, а также отвратительные кусачие мухи — большущие вальмуки, черные, как смоль, вооруженные страшными клещами, и желтые зеленоглазые тримру. Добавьте к ним для компании еще колорадилий, крошечных клещей, которых здесь видимо-невидимо. И для Вашего полного приобщения к этой благодати следует еще сообщить, что селения, равно как и годные в пищу растения, встречаются здесь очень редко. Существенно также то обстоятельство, что здешние реки — их называют крике — отличаются не только красотой берегов и прозрачностью воды, но также и глубиной, мостов же я за все мои странствия не встретил ни одного. Теперь Вы в какой-то степени сами можете себе представить, какие неудобства приходится испытывать здесь путешественнику.

Bueno[31], как говорят в Гондурасе, я бродил в этом болотном краю ни много ни мало семь недель. Теперь это позади, и все неприятности, как обычно, начинают стираться в памяти. Но что никогда не потускнеет — ото ощущение большого события, каким стало для меня знакомство с Москитией. Долго, постепенно, столетие за столетием поднимается она со дна моря, заполняются наносами ее лагуны, высыхают болота, как это происходило когда-то в Голландии или Фрисландии, а в наше время, при помощи новой техники, происходит еще быстрее. Здесь техники не увидишь, жители Москитии о ней почти что и не слыхали. В значительной своей части они все еще живут, как жили их предки. Здесь я впервые воочию увидел, как близко могут порой соприкасаться в пространстве двадцатый век и доисторические времена. Сейчас я поясню это на одном примере.

Недавно мне пришлось в течение двух дней плавать по лагуне вместе с одной молодой супружеской четой. Им нужно было попасть к своему полю, расположенному на плодородной земле среди влажного тропического леса, и мне было с ними по пути. Муж был одет в американские простроченные парусиновые брюки и нейлоновую рубашку. Нынешние торгаши навязывают такой товар даже болотным индейцам — ассортимент диктуется владельцами текстильных фабрик и модой в США. Молодая жена была одета в пестрое платьице и носила в волосах модные блестящие украшения. По-видимому, они еще переживали свой медовый месяц и не расставались со свадебными нарядами. Нам пришлось заночевать в безлюдной местности на маленьком пятачке, приспособленном для привалов. И вот вечером, когда спустилась непроницаемая мгла, они как ни в чем не бывало сели перед костром на голую землю, раздули огонь, варили бананы, а потом, выхлебав банановую кашицу из тыквенных мисок, легли на землю же спать, прижавшись друг к другу, как это делали люди в древнейшие времена.

В другой раз, странствуя по болотистой саванне, я попал в отдаленную деревушку Сирсиртара. Она состояла из шести скромных хижин, из которых одни стояли на сваях, другие на земле. В одном из свайных домиков как раз не было жильцов — хозяин вместе со всей семьей ушел далеко на свои поля, где люди довольствовались обычно небольшим навесом. Мне разрешили занять пустующую хижину, то есть поставить на помосте под крышей свою раскладную кровать и разложить багаж.

У мискито это можно делать без опаски. В отличие от ладино они чрезвычайно чистоплотны, моются при первой возможности, содержат в чистоте свои дома и площадку перед ними, даже убирают всякий навоз подальше от жилищ, регулярно стирают свое платье. На девочек-подростков возлагается забота о малышах. Они должны мыть их, окуная в реку или окатывая водой из тыквенных сосудов, и даже после всяких дел вытирать соответствующие места щепочкой, травой, тряпкой или подмывать водой. Наряду с такой чистоплотностью мискито тем не менее со спокойной совестью валят все отбросы в тот же самый залив лагуны, из которого берут воду для питья, не смущаясь плавающей в ней банановой шелухой, оболочками кокосовых орехов, оберточной бумагой и прочим мусором.

Однако об этом вечере в Сирсиртаре я хочу рассказать особо. Я пришел сюда днем и не был уставшим. Хозяйка соседнего дома, построенного на земле из неотесанных стволов болотной пальмы, взялась сварить мне цыпленка, которого я купил по пути. Само собой разумеется, ел я его не один, а разделил на всех. Я дал хозяйке также немного кофе, который в Москитии очень ценится: ведь он не растет ни в жаркой болотистой низменности, ни в песчаной саванне. Когда мискито разживутся кофе, они пьют его «по-испански», то есть таким же крепким, как ладино, которых здесь по старой памяти все еще называют испанцами. Хозяйский сын, симпатичный парень лет семнадцати, высыпал кофейные бобы на доску из крепкого дерева и раздавил их при помощи куска бамбукового стебля — бутылки под рукой не оказалось. Выполнив это поручение, он стал похаживать вокруг меня, поглядывая, как я, сидя на раскладушке, разбираю свои пожитки и пишу. Я задал ему несколько вопросов, и мне понравился уважительный тон его ответов. Впоследствии я нанял его носильщиком, и Тхано, так звали парня, сопровождал меня целых две недели — дольше, чем любой другой из мискито.

Спустя некоторое время мать позвала его домой. Сразу же вслед за тем он вежливо подошел ко мне и сказал одно лишь короткое слово «пип», которое звучало как подражание крику какой-нибудь птицы. Позже я узнал, что на языке мискито это означает приглашение к трапезе. Тогда же я понял парня по его приветливо-пригласительной жестикуляции. Войдя в хижину, я вместе со всеми присел на корточки к костру. Здесь неизвестны глиняные печи, как у ладино, здесь просто складывают на земляном полу костер из нескольких поленьев и ставят на него кастрюлю. Рядом со мной сидела убогая девочка калека с высохшей ногой, к тому же, как видно, слабоумная…

— Все болеют и умирают, — грустно сказал Тхано, заметив мой сочувственный взгляд, и тоже поглядел на свою бедняжку сестру. Он довольно хорошо объяснялся по-испански. — Негде взять лекарства. Врач далеко.

Да, не близко: путь туда и обратно отнял бы не меньше недели. В каждой деревне были такие убогие калеки, обреченные за отсутствием медицинской помощи на муки медленного умирания.

Вечером я сидел под своим навесом, весь во власти грустных мыслей, навеянных увиденным. Но затем мной овладело настроение этого чудесного вечера. В хижинах зажглись (Сосновые лучины. На порогах еще сидели женщины? покуривая трубки. Отцы семейств играли с детьми, а некоторые лежали растянувшись на земле., положив голову на колени жене, которая искала насекомых, что служит здесь выражением нежности. Неподалеку от меня группа индейцев вела веселую беседу. Я не раз удивлялся, как много среди мискито хороших рассказчиков. Этим они в корне отличаются от ладино, которые если разговаривали, то только на сугубо материальные темы. Бывало, во время похода носильщики вдруг останавливались посреди дороги, чтобы поговорить о том, что их волновало. Мне нравился их богатый гласными язык, их плавная речь, в которую вплеталось множество звукоподражаний. Руки и пальцы выразительно участвовали в разговоре. Впоследствии Тхано, уже в качестве моего провожатого, не уставал рассказывать каждому встречному историю наших походов во всех подробностях, а поскольку каждый день приносил новые впечатления, его рассказ становился все длиннее и длиннее. Даже лодки, попадавшиеся нам навстречу, по могли следовать своим путем до тех пор, пока их пассажиры не получали исчерпывающую информацию о наших делах. Парень делал это с такой наивной непосредственностью, свойственной всем мискито, что нельзя было сердиться на него за задержку.

Однажды нам пришлось заночевать среди саванны о редкой сосновой порослью. Построить навес было не ни чего, сосновые ветки для этого не годились. Мы так и легли под открытым небом, а в ту ночь часто принимался идти дождь. Я спал мало, но носильщикам дождь не мешал. С вечера они развели костер у корневища большой сосны. Огонь медленно полз вверх по смолистому стволу, давая немного света и тепла, а одновременно дым разгонял комаров. К утру — все мискито крепко спали — ствол основательно подгорел и грозил рухнуть. Уже немного рассвело. Я лежал без сна и смотрел на Орион, постепенно поднимавшийся к зениту. С юных лет во всех моих тропических странствиях это созвездие служило мне чем-то вроде моста, связывающего меня с родиной… Вдруг я заметил, что сосна покренилась. Я крикнул, предупреждая мискито об опасности — сам я лежал в нескольких метрах от дерева. Они отскочили в сторону. В тот же момент обугленное дерево рухнуло, попав полыхающей вершиной как раз на то место, где только что спали люди. Не было конца их веселью по поводу того, как быстро они ускользнули и как здорово горело дерево, но никто не высказал мысли, что следовало заранее побеспокоиться о безопасности. А то, что они были на волосок от гибели, и вовсе не приходило им в голову.

Помню, однажды под вечер мы прибыли в одну деревню. Я расставил свою кровать в одной очень ветхой избушке и пошел купаться. Тем временем начался дождь. Крыша дома оказалась дырявой, и вода потекла прямо на мою раскладушку. Вернувшись, я застал такую картину: все стоят вокруг и от души хохочут над тем, как вода скапливается в парусине и мочит мои вещи. Никому не пришло в голову отодвинуть койку в сторону, ведь это было такое занятное зрелище.

Ио я отвлекся слишком далеко в сторону. Позвольте мне вернуться в Сирсиртару.

Итак, настал вечер. Тхано пришел ко мне с пучком сосновых лучин, искусно сложил их, высек двумя кремнями искру на кусок шерсти и разжег небольшой костерчик, энергично раздувая тлеющий фитиль, чтобы мне не сидеть одному в темноте. Ладино на такую внимательность не способны. Затем он беззвучно удалился — наверно, он заметил, что я занят своими мыслями, а индеец никогда не бывает навязчивым. Женщины напевали вполголоса. Из болота доносилось кваканье лягушек, а из саванны — стрекот цикад. Вдалеке отрывисто мычала корова. Где-то хныкал ребенок. С севера из черной тьмы доносились раскаты грома, но на юге тропическое небо было чисто и сверкало россыпями звезд. Скорпион во всю свою длину тянулся ввысь прямо над горизонтом, возле Млечного Пути сверкал Южный Крест. Я явственно ощущал, что нахожусь в одном из наиболее глухих уголков света. Возможно, я один из последних европейцев, которые проводили такие вечера среди настоящих индейцев.

В Москитии многое создает такое незабываемое настроение. Мне приятно вспомнить также деревню Кропунта. Она расположена на сухой, поросшей соснами невысокой гряды неподалеку от реки Патука. Бенхамин устроил меня там на квартиру в доме своих родителей. Дом стоял на сваях высотой в человеческий рост. Под вечер я сидел в дверях над бревном с вырубленными ступенями, заменяющим лестницу, и наблюдал вечернюю жизнь деревни. Солнце опускалось над саванной. Женщины возвращались домой, неся на спине при помощи лобовой лямки вязанки дров, платано и сахарного тростника. Затем они приступили к приготовлению пищи — над всеми хижинами поднялся дымок. Стемнело. От дома к дому заходили яркие факелы зажженных сосновых лучин. Мимо ватагой прошли ребятишки, с любопытством уставившись на меня. Их большие черные глаза сверкали в темноте. Узкий, почти горизонтально лежащий серп молодого месяца уже опять исчез за апельсинными деревьями и соснами, окружающими деревню. Кокосовые пальмы вырисовывались на фоне звездного неба, словно наклеенные силуэты огромных диковинных черных цветов.

Возле моего дома лежала на земле старая лодка. Вонхамин и еще один молодой парень уселись в нее с гитарой и стали петь песни — то на родном языке, то на испанском, то на плохом английском. Но во всех их песнях было что-то общее, что-то грустное и в то же время будоражащее. Это были песни про ковбоев, которые «all around sing their songs»[32], про «darling far off in the foreign world»[33] и про огневую «intichacha, bailanda rumba baile» (девушку, которая танцует румбу). Мальчишки и девчонки, обступившие певцов, раскачивались в такт их песням. Женщины, проходящие мимо, прислушивались, замедляя шаг, но и соответствии с приличиями близко не подходили. В кустах мигали огоньки летучих светлячков. Было уже поздно, я лег спать, а парни все еще играли и пели, изливая во тьму ночи свою любовную тоску.

Мои дни здесь, как правило, долги и трудны, на каждом шагу новые впечатления. Мискито выходят на работу раньше, чем ладино, хотя бы уже потому, что у них зачастую буквально нечего есть и поэтому пет надобности готовить. Они не знают, что значит создавать запасы, большая часть их риса уходит на оплату долгов у торговца. Когда съестного много, они и едят много, когда мало — едят мало, ничего нет — тоже как-то обходятся. Между четырьмя и пятью часами утра они, как правило, уже готовы к началу трудового дня. Мне случалось нанимать и женщин в качестве носильщиков. Они тоже в пять часов уже стояли, бодрые и довольно улыбающиеся, перед моей дверью. А для ладино и семь часов уже нечто исключительное.

Во время переходов редко приходится укрываться в тени, а при плавании по лагунам и широким рекам тени вовсе нет. Между тем температура воздуха высока. В нагорье я не раз проклинал дожди, здесь же чаще молил небо ниспослать облака и порядочный ливень. У берега моря пассат умеряет зной и порою дует так сильно, что крыши домов, стоящих на открытой местности, приходится укреплять при помощи тяжелого бревна. Они мне всегда очень напоминают крыши наших нижнесаксонских домов, увенчанные конскими головами. Но нередко дождя бывает слишком много. Особенно досадовал я на него во время одной поездки вдоль южного края лагуны Тансена. Я отправился поутру из деревни Миструк, а дождь начался еще с ночи и шел не переставая. Мой путь лежал вдоль красивейшего лагунного берега, какой мне когда-либо доводилось видеть: он был покрыт густой лесной чащей, полной только что распустившихся орхидей. Дождь лил как из ведра. Я сидел согнувшись над своим самым ценным имуществом и не решался не то что фотографировать, но даже вынуть фотоаппарат из прорезиненного мешка. Когда я, до ниточки промокнув, прибыл к месту назначения, я сразу же решил при первом удобном случае повторить поездку по этому маршруту. Но, к сожалению, такие «удобные случаи» в экспедициях почти никогда не представляются.

Кстати, это «место назначения» называлось Пуэрто-Лемпира. Правда, на пуэрто, то есть порт, оно нисколько не походило. Эта деревенька — в ней насчитывалось не более дюжины домов — во время войны с Никарагуа служила опорным пунктом гондурасским вооруженным силам. Теперь она была произведена в ранг порта и получила имя индейского национального героя Лемпира, который во время конкисты геройски защищал страну от испанцев. В его честь названа также и денежная единица страны. Вообще в Центральной Америке названия денежных знаков больше связаны с историей, чем у нас в Европе. В Сальвадоре, например, денежная единица называется колон, в честь Колумба, в Гватемале — кетцаль, по имени староиндейской божественной и царственной птицы.

Итак, путешествовать здесь нелегко. Хорошо еще, что повсюду находится, чем утолить жажду. Только в лагунах с солоноватой водой близ моря дело осложняется. А на самом побережье приходится часами терпеть, прежде чем доберешься до какого-нибудь речного устья, если не выручат кокосовые пальмы освежающим соком своих молодых орехов. В остальных же частях Москитии воды повсюду достаточно, хотя в большинстве случаев она довольно теплая. Даже в суампу на более глубоких местах можно брать воду. Колодцы у мискито — редкость, и те, что я видел, представляют собой всего лишь углубление в земле, обложенное несколькими дощечками. За последние недели в саванне поспели плоды деревца нансе (Hyrsonima crassifolia) — оранжевые ягоды с нежной, приятно кисловатой мякотью и твердой косточкой. Я поедал их в огромном количестве, одновременно утоляя и жажду, и голод, и восполняя недостаток витаминов, который при здешней однообразной пище становится весьма ощутимым. Проезжая на лодке у, самого берега, я старался нарвать — из тех же соображений — как можно больше стручков дерева бребре (вид мимозы), и с жадностью высасывал сладковатую влагу, заключенную в полости стручка между зернами.

Пожалуйста не думайте, что поездки на лодке служили мне отдыхом после пеших походов. Отдыхаешь только тогда, когда плывешь на небольшое расстояние. В таких случаях можно, если не занят географическими съемками, даже немного помечтать. Однако злоупотреблять этим не рекомендуется: в далекой глуши даже взрослые временами страдают от тоски по родине! Что же касается длительных лодочных рейсов, то они требуют большого напряжения сил, потому что в узкой бескилевой пироге приходится сидеть почти без движения, если не обладаешь той сноровкой, которая есть у натренированных местных жителей. К тому же в лодке ты целиком предоставлен на милость погоды, а что хуже всего — не можешь размять ноги. Кроме того, ландшафт по берегам водотоков довольно однообразен, и это утомляет. Болотистый лес, местами небольшие ивовые рощи, выжженные поляны, занятые обычно плантациями платано, да гуаталь — густые заросли на вновь покинутых землях, состоящие из дикого сахарного тростника, цекропии с огромными листьями, платанильо (дикие бананы), бамбук и многое другое. Встретить деревню или хотя бы один дом — всегда событие.

Совсем недавно я снова побывал в Ауасе, спустившись на маленькой лодке вниз по Патуке из Вампусирпе. Расстояние между ними километров пятьдесят, я выехал в 5.30, прибыл на место в 16.30. В Вампусирпе я шел по суше целых два дня, причем во второй день, тронувшись в пять утра, я закончил переход лишь за десять минут до наступления темноты. Идти приходилось и под затяжным дождем, и во время тропической грозы, случалось преодолевать и реки по шею глубиной, и илистое болото, похожее на гиблую топь. Я утешал себя мыслью: завтра в лодке отдохнешь! Но поверьте, когда я потом сидел и сидел в ней часами, я был бы согласен вместо этого повторить вчерашний переход.

Ауас служил исходным пунктом для большей части моих поездок по восточной части Москитии. Всякий раз, когда я заканчивал очередной поход и возвращался сюда на медицинский пункт, созданный врачом из миссионеров, я находил здесь желанный отдых. Дело было не только в богатой, разнообразной пище и настоящей постели, — я находил душевное отдохновение в беседах с чуткими высокоинтеллигентными людьми и в веселой дружеской атмосфере, которая царила в их многочисленной семье. Один раз мне пришлось пробыть в пути двадцать три дня, другой раз — одиннадцать. Можете себе представить, насколько желанно после таких отлучек возвращение к цивилизованному домашнему очагу.

Теперь я опять прибыл к брату врача в Брус. Спустившись по Рио-Варунта, я проплыл через лагуны комплекса Каратаска к западной оконечности большой косы. По ней я за три дня дошел до главного устья Рио-Патука — это округленно девяносто километров. Местность по низовьям этой могучей реки — в самом устье она определенно не ужо, чем Эльба у Бланкенезе, то есть шириной около трех километров, — представляет собой девственный ландшафт морских наносов, лагун, водотоков, болотных лесов, нагромождений приплывшей по реке древесины и огромных вынесенных рекой скоплений водяных гиацинтов. Еще один долгий дневной переход привел меня в бесконечные кокали фактории Туси на косе Бруэра. Я уже был тут несколько месяцев назад, когда шел с запада. И в заключение я переплыл лагуну Бруса и явился сюда. Братья совершенно непохожи друг на друга. Тот, что живет здесь, несколько неуклюжий, костистый великан, он напоминает мне типы рыбаков v нас на Нижней Эльбе. Почти каждым ремеслом он владеет так же хорошо, как своей профессией.

Завтра я покину восточную Москитию, край болотистых саванн, и двинусь на запад. По сути дела это уже начало обратного пути, и если бы я был на море, то соответственно сменилась бы вахта, как это принято на судах дальнего плавания. Ну, а здесь мне приходится одному стоять все три вахты, смены нет, и некому меня заменить. То, что мне теперь предстоит, я охотно уступил бы другой вахте. Я замыслил, по сонету одного из учителей, с которым случайно познакомился по пути сюда, подняться по Рио-Платано до больших порогов в его верхнем течении. Это будет нелегкое путешествие, ибо пока доберешься до них, надо миновать еще несколько других раудалес (пороги, стремнины), которые, как говорят, тоже не легко преодолеть. Кроме того, в тех местах целыми днями, а может быть, и неделями, не придется встретить ни одной живой души. Таким образом, к концу своего путешествия по Москитии я приберег еще одно довольно изнурительное предприятие, и, только завершив его, я подамся в обратный путь к нагорью, который тоже не будет увеселительной прогулкой.

Но не беспокойтесь за меня: когда Вы будете читать эти строки, Рио-Платано так или иначе останется у меня позади, ибо пройдет не одна неделя, прежде чем мое письмо попадет к Вам в руки. Обещаю послать Вам хотя бы краткую весточку о благополучном завершении плавания к порогам, как только вернусь из него. А пока примите сердечный привет от постоянно вспоминающего Вас

Вашего далекого друга…»

ЧЕРЕЗ ПОРОГИ

ОХОТА НА ЯЩЕРИЦ

Дон Камильо, толстый, медлительный «професор», сельский учитель в Плантинге, уже знакомой мне деревни у устья Плэнтин-ривер, или Рио-Платано, не скрывал своего недовольства тем, что был нарушен его послеобеденный отдых. Мысль о том, чтобы под-пяться о постели при входе посетителя в его дощатый домик, была ему чужда. Лениво покачиваясь, он продолжал лежать, растянувшись в своем гамаке, сплетенном из прочной древесной коры. Лишь слегка приподняв голову, он ответил с мученической миной на мое приветствие. Отличаясь массивным телосложением и деспотическим характером, сегодня он тем не менее имел жалкий вид. Голова у него была повязана грязным полотенцем, и время от времени он издавал жалобные стоны. Каждые несколько минут на него нападал жестокий кашель, при котором он отчаянно плевался.

Однако его головная боль, или каким еще там недугом он страдал, быстро улетучилась, как только я заявил, что хочу произвести кое-какие закупки в его заведении. Вместе с женой он содержал здесь, на полпути между более значительными торговыми пунктами Плаплая и Туси, небольшую лавочку, где продавал наиболее ходовые товары первой необходимости. Если не считать основных продуктов питания, которые каждый мискито производит в собственном хозяйстве и покупает лишь в случае крайней нужды, это были главным образом соль и табак, кофе, сахар, спички и дробовые патроны.

Глаза дона Камильо раскрывались все шире, и сам он становился все оживленнее, по мере того как я постепенно набирал из его сокровищ столько, сколько может унести носильщик. А после того как я несколько раз уличил его в обвесе и ни на чем не основанном завышении цен, он в знак своего великодушия добавил еще крошечный пучок табачных листьев в придачу и сгреб привычным жестом банковского кассира изрядное количество серебряных монет, которые я выложил на замусленный глиняный прилавок. Пятью минутами позже я был вознагражден удовольствием наблюдать, как «професор» и его дражайшая половина сцепились из-за неожиданной выручки. Сцена была настолько темпераментной, что любой зритель лопнул бы от смеха.

То, что мне предстояло после этих закупок, менее располагало к веселью. Прежде всего нужно было отправиться в широко разбросанное поселение Трес-Марияс и разыскать там дона Родольфо, учителя энтузиаста, с которым я в свое время познакомился при переправе через Рио-Платано. Затем я должен был попытаться проникнуть как можно дальше вверх по реке. Я надеялся таким образом пролить свет на один из малоизвестных речных бассейнов Центральной Америки, ибо для Рио-Платано нет даже ни одной сколько-нибудь достоверной карты; об этой реке известно лишь, что она течет по почти совершенно необитаемой местности. Мне всегда доставляло особое удовлетворение закрашивать такие «белые пятна». Вот и на этот раз я решил не жалеть никаких усилий, чтобы выполнить свою задачу. Но успех зависел не только от наличия хороших помощников и надежной лодки, но также и от достаточного запаса продовольствия.

В нескольких убогих деревушках, которые еще попадутся мне в первые два дня пути вверх по реке, я уже не смог бы достать того, чем располагал дон Камильо. Но с другой стороны, там я смогу выгоднее, чем здесь, закупить рис и платано, юку и кокосовые орехи, масло которых служит в тропиках важнейшим пищевым жиром.

Экспедиция в неизведанные области всегда вызывает у человека своеобразные чувства, как бы часто ему ни приходилось раньше путешествовать по диким и безлюдным местам. К ожиданию нового и необычного всегда примешивается волнующая неопределенность, как в азартной игре: повезет или не повезет, удастся ли успешно завершить предприятие или же оно пройдет безрезультатно, а может быть, и вообще не вернешься назад?

Наконец, все прочие соображения и побуждения пронизывает чувство большой ответственности по отношению к своим задачам, сознание научного долга, ответственности за взятое с собой жизненно необходимое снаряжение, ценные инструменты, а прежде всего за своих спутников. Ведь это всегда такие же люди, как мы все, пусть у них другой цвет кожи, пусть они принадлежат к другой расе, другой нации, исповедуют Другую религию. Им также дорога их жизнь и также хочется невредимыми вернуться домой. Они хотят каждый день есть досыта, и их нельзя перегружать, иначе дело не пойдет на лад. Все это требует тщательного планирования, предусмотрительности и немалого опыта. Я в таких делах, слава богу, не новичок. Однако нет ничего опаснее, как самоуспокоенность или еще пуще зазнайство.

Через два дня остались далеко позади и гостеприимная школа дона Родольфо, построенная из бамбука, и редкие домики Трес-Марияс, позади лежало и последнее на реке селение Бальтильтук, состоящее из десятка хижин мискито и пайя по обе стороны реки. Проезжая дальние плантации платано, принадлежащие жителям деревни, мы в последний раз смогли закупить здесь несколько кистей жестких, безвкусных плодов, этого единственно распространенного здесь «овоща». И вот мы одни в девственных безлюдных кустарниках и лесах, среди последних лесных резервов, еще не тронутых никаким концессионером. Мы — это маленькая группа, состоящая из пятерых мискито из окрестностей Трес-Марияс и меня самого. Судьба каждого из нас была теперь самым тесным образом связана с нашим питпаном — так называется здесь лодка, выдолбленная из древесного ствола, — семи с лишним метров в длину и всего несколько пядей в ширину. Лодка принадлежала старшему моей команды Роберто, он сдал мне ее в наем на время путешествия. На этот узкий открытый челн из крепкого красного дерева, ставший нашим домом, была теперь вся наша надежда. Милю за милей он понесет нас в неизвестность, а потом вернет обратно в обжитой мир, если выдержит все тяготы пути и не разлетится в щепки на каком-нибудь из множества раудалес — бурных порогов, ожидающих нас впереди.

Все реки Центральной Америки, текущие в сторону Атлантического океана, пересекают в своих низовьях плоскую, зачастую болотистую местность. Но затем, если двигаться вверх по течению, при приближении к центральным нагорьям появляются мели и перекаты. Рельеф там очень молодой, земная поверхность в сравнительно недавнее время претерпела крупные деформации, и реки еще не успели спилить все неровности, убрать со своего пути все препятствия. Речные долины здесь и там преграждены лавовыми потоками недавних вулканических извержений или крупными обломками скал. Ступени и перемычки из твердых горных пород подпруживают воду, а затем она несется вниз с удесятеренной скоростью.

По мере углубления в гористую местность пороги и стремнины становятся все протяженнее и мощнее. А там, в верхнем течении Рио-Платано, куда мы направлялись, русло реки, как утверждали, преграждают такие могучие раудалес, что нет никакой возможности через них пробиться. Народная молва нарекла их Raudales subterráneos (Подземными порогами). Что же скрывается за таким таинственным названием, — вот это-то я и хотел увидеть собственными глазами, а заодно использовать поездку для подробной картографической съемки реки и ее берегов.

Один из моих людей — его звали Доминго, что значит воскресенье — раньше уже добирался однажды до Cубтерранео. Вместе с несколькими своими компаньонами он собирал в лесах дикий каучук и охотился на игуан — американских легуанов, или гигантских ящериц, чья кожа, отличающаяся красивым узором, идет на изготовление всяких изысканных кожевенных товаров. Кроме того, у этих ящериц очень вкусное мясо, пользующееся большой популярностью у местных жителей.

Охотой на легуанов занимались и мы во время нашего путешествия, ибо куском дикого кабана, который мне удалось купить в Бальтильтуке, последней деревне на реке, исчерпывались все наши мясные запасы. При том отличном аппетите, которым мы все отличались, его хватило ненадолго: хотя я рассчитывал растянуть его минимум на половину недели, он был прикончен уже к исходу второго дня пути. Итак, теперь нам приходилось день за днем самим заботиться о добыче свежего мяса.

Вскоре же после нашего отплытия моя команда вдруг положила шесты, которыми толкают пирогу, и все неподвижно застыли на месте. Роберто показал рукой через прибрежный кустарник на стоявшее неподалеку дерево. Из развилки его ветвей на нас внимательно смотрела узкая, заостренная голова легуана. Я кивнул Васикину, самому старшему в команде и лучшему стрелку, разрешая истратить один патрон. Через мгновение грохот выстрела разорвал годами не нарушаемую тишину, и вскоре Роберто, который сразу же после выстрела прыгнул за борт, уже тащил через береговой ил безжизненную тушу животного, пораженного в голову.

Это был взрослый самец, гарробо, длина которого от головы до кончика хвоста равнялась человеческому росту. Роберто едва поднимал его одной рукой. На вид эти животные непривлекательны. От затылка через всю спину тянется зубчатый гребень. Вместе со странной формой головы и дряблыми складками на месте ушей этот гребень придает легуану вид какого-то адского чудовища. Убитый экземпляр был рыже-желтый с черными кольцами на хвосте, но бывают виды коричнево-зеленые с серым, иногда голубовато-фиолетовым животом. Видел я также ящериц меньшего размера травянисто-зеленой окраски.

Однако в дальнейшем я вынужден был беречь патроны для косуль, диких кабанов и прочей более крупной дичи. На легуанов индейцы умеют охотиться и без огнестрельного оружия. У каждого был с собой его арпон, особого рода гарпун. Это палка метров трех длины с крючковатым наконечником, укрепленным таким образом, что, вонзившись во что-нибудь, он сейчас же отделяется от древка. К наконечнику привязана длинная веревка, снабженная на другом конце деревянным поплавком. Кто-нибудь из команды постоянно держал вахту, вглядываясь в деревья на берегу — излюбленное местонахождение легуанов: там они ловят насекомых и птиц, ощипывают молодую листву и спят на ветвях, пригретые солнцем. Учуяв опасность, они просто валятся в воду. Однако в нас они не усматривали никакой опасности, очевидно, они еще не были знакомы с людьми, С тех пор как Доминго плавал вверх по реке, прошло целых семь лет, и после него, как заверяли меня мои спутники, ни одна другая лодка не поднималась до гор. Однажды на галечном мисочке, в камышах, мы заметили оленя. Васикин выстрелил, и, поскольку зверь не шелохнулся, мы решили, что он сильно ранен и не может двигаться. Однако, когда мы подплыли совсем близко и стали вылезать на берег, он вскочил и во весь дух пустился наутек через реку, преодолевая сильное течение. Васикин промахнулся, а звук выстрела не произвел на оленя никакого впечатления.

Как только вахтенный замечал легуана, наш питпан бесшумно подъезжал к тому месту, где он лежал. Бывало, ящерица успевала прыгнуть в реку и исчезала с молниеносной скоростью под водой. Но, на счастье, нам каждый день попадались и такие, которые оставались неподвижно лежать на месте. Я проникался к ним невольной жалостью за то, что они не сознавали смертельной опасности. Но, с другой стороны, мясо людям было необходимо. Рис, платано и сладкий картофель — всего этого было недостаточно при той тяжелой работе, которую они выполняли. Если легуан лежал так, что его можно было поразить гарпуном, тогда разговор с ним был короткий. Только веревка иногда запутывалась в ветвях, и ее приходилось вызволять с немалыми трудностями. Но если было невозможно применить это оружие, тогда кто-либо из охотников бесшумно влезал ни дерево и ударял дубинкой по суку, на котором лежало животное.

Что за этим следовало, можно было бы назвать дьявольски увлекательным спортом, только термин «спорт» кажется мне неуместным в применении к охоте. Со стремительностью пушечного ядра легуан срывался вниз, плюхался в воду, вздымая брызги и, казались, был таков. Но еще в тот момент, когда он падал, другой охотник бросался вниз головой на то место, куда предположительно должен был нырнуть легуан. Оба — и охотник, и животное — на какие-то мгновения, а иногда и более чем на минуту, скрывались во взбаламученном илистом потоке. Наблюдатели сгорали от напряжения. Поймает или нет, будет мясо или придется поститься? Но почти во всех случаях охотник с победным смехом появлялся над водой, держа обеими руками гладкий хвост бешено извивающейся ящерицы. В ожесточенной борьбе, когда вплавь, когда ступая по дну, он тащил свою добычу к лодке. Остальные подхватывали животное и втаскивали на борт. С живым легуаном справиться нелегко: у него огромная сила, и к тому же он опасно кусается.

Если пойманное животное предназначалось к безотлагательному съедению, тогда Рафаэль, наш повар, уже держал наготове мачете, чтобы прикончить его одним ударом. Будет чем полакомиться, торжествовала команда. Как только мы находили удобное место для ночлега, четверо других гребцов приносили жерди и листья для чампы — навеса от дождя, а Рафаэль принимался за приготовление кушанья. Прежде всего он обжаривал забитую ящерицу над костром, чтобы растрескалась ее чешуйчатая кожа, затем снимал ее при помощи мачете и разделывал тушу. Особенно вкусным считалось мясо самок — они жирнее, чем самцы. Куски мяса, в полкило каждый, с гарниром из дымящегося риса — это было роскошное блюдо. Удачливый стрелок или ловец получал в виде премии конец хвоста. Он самолично обжаривал этот лакомый кусок на углях и с наслаждением съедал его на зависть всем остальным.

Ну, а если у нас уже имелся дневной запас мяса — бывало, по пути удавалось набить острогой рыбы или подстрелить какого-либо зверя, — тогда легуанов мы брали в запас. При этом их самым жестоким образом связывали. Хранить их мы могли только живьем, ведь мясо в жаркой и влажной тропической атмосфере очень быстро портится, а для вяления или засолки у нас не было времени в этом напряженном путешествии.

Все члены команды были замечательные, дружные парни. Даже угрюмый Васикин — так звучало в произношении мискито имя Вашингтон, которое он сам для себя избрал, — временами веселился, как дитя. Опасности и трудности были для этих людей чем-то само собой разумеющемся: они либо их вовсе не замечали, либо преодолевали играючи. Даже в борьбе с речными порогами они не теряли хорошего настроения.

Поразительно, как даже на самых отчаянных водоворотах и водопадах всегда все обходилось благополучно, хотя зачастую наша судьба висела на волоске. Индейцы словно обладали каким-то безошибочным чутьем, которое подсказывало им, куда направить лодку, какой прием применить в тот или иной момент, между какими камнями искать опоры для шестов, в какой валун упереться ногой. Нам приходилось преодолевать раудалес в несколько сот метров длиной. Река разветвлялась на несколько рукавов, разделенных гладко отшлифованными выступами скал. Вода цвета бутылочного стекла неслась сквозь узкие каменные ворота могучим потоком, пенилась, натыкаясь на преграды, словно вскипевшее молоко, разбивалась на тысячи брызг о мощные каменные барьеры, неслась с шипением и грохотом мимо скалистых берегов, клокотала и бурлила, соскакивала со ступени на ступень, подпрыгивала на бесконечной череде невидимых препятствий, кувыркались, образовывала карусели, омуты и спады и не желала ни на секунду замедлять свой бешеный, безудержный бег, от которого захватывало дыхание.

Шесты глубоко вонзаются в бурлящий поток. Беда, если они пройдут мимо цели, не найдут опоры в перекатывающихся донных валунах или на гладко отшлифованных плоских камнях. Но нет, точка опоры найдена, и вот теперь руками, грудью, всем телом навались на шесты, чтобы они пружинисто изогнулись, и продвигай вперед узкий челн, медленно, сантиметр за сантиметром. Или уже не хватает силы? Напор воды стал слишком велик? Тогда дружно прыгай за борт, смотри только, чтобы при этом не перевернулась бескилевая пирога, лезь по грудь и по шею в бурлящий поток. Только Васикин, самый опытный из всех, остается в лодке, у кормы, и правит коротким веслом. А я сижу и как заведенный вычерпываю воду тыквенным полушарием, оберегаю свои дневники и альбомы зарисовок, инструменты и фотоаппараты. Все время то какой-нибудь предмет из моего багажа грозит свалиться за борт, то шест хочет уплыть, то банановая гроздь готовится к бегству, воспользовавшись тем, что поток несется мимо вровень с бортом. Мне приходится с проворством кошки бросаться то туда, то сюда.

— All hands! — кричит длинный, как жердь, Ноель (что означает рождество), перекрывая рев потока.

Все подхватывают лодку, упираются плечами в скользкие борта. Роберто, заходи с носа! Толкай лодку влево, чтобы нам выбраться из этой проклятой карусели! Рафаэль! Доминго! Заходите с другой стороны! Привязывайте канат к носу! Давайте с ним вперед, заходите дальше, метров на двадцать, на тридцать! Вон там, между камней, какой-то полузатопленный куст. Хватайся крепче, за него ловчее держаться, чем за гладкие мокрые камни!

Подтягиваясь руками, они продвигаются вдоль кустарника. Теперь надо преодолеть глубокую, бурлящую быстрину. Они с головой уходят под воду. Но длинный крепкий канат не выпускают из рук. Затем они попадают под водопад, который низвергается им на голову, из расселины меж камней, словно из мельничного желоба. Теперь снова вперед, где вброд, где вплавь, среди нагроможденных у берега каменных обломков высотой в человеческий рост. Канат заброшен вокруг ствола ближайшего дерева, он натянулся, как струна. Слава богу! Если канат выдержит, лодку уже не снесет назад, в середину бешено несущегося потока. Роберто и Ноель теперь тоже пробираются вперед, хватаясь за натянутый канат. Держите крепко, эй, вы, на берегу! Теперь и мы а Васикином прыгаем в воду, упираемся сзади в корму. А спереди все четверо тянут изо всех сил… Ну вот и готово дело!

На всех этих раудалес я никогда не слышал от людей ни единой жалобы, ни разу не видел на их лицах и тени усталости, хотя их мускулы часто были напряжены до предела, напор воды вырывал у них дно из-под ног, галька и острые обломки до крови ранили ступни и лодыжки, а их дыхание порой звучало, как пыхтение старого паровоза. Правда, с такими авралами плавание не могло длиться слишком долго: шесть-семь часов хода в день вверх по реке были уже значительным достижением. Конечно, в промежутках между стремнинами всегда тянулись плесы с более спокойным течением, где можно было без особого напряжения идти на шестах или веслах. Но на таких участках появлялись — другие заботы: нужно было попутно охотиться и ловить рыбу, запасать листья дикого банана для навеса на предстоящей ночной стоянке на тот случай, если вечером их не окажется поблизости. Кроме того, возникала необходимость подъезжать то к одному, то к другому берегу, чтобы я мог отбить образцы и определить, какие горные породы слагают берег, разглядеть вблизи какое-нибудь растение, сфотографировать что-нибудь или зарисовать дальнюю перспективу.

В мою программу входило также обследование некоторых притоков. В первую очередь меня интересовала Рио-Гуасипини: говорили, что на ней встречаются следы старых, давно исчезнувших, неизвестно кому принадлежавших поселений. Нам уже попадались по пути скалистые островки, где на камнях были высечены какие-то странные древние изображения. На Гуасипине я действительно нашел следы поселений в виде разбитого кухонного инвентаря из камня и одичавших культурных растений. Это было радостное открытие. Однако для продвижения Гуасипин была, пожалуй, самым утомительным участком на всей трассе нашего путешествия. И если бы Васикин не подстрелил здесь большую древесную куру, мои спутники сочли бы это отклонение от маршрута самым бессмысленным и ненужным, ибо мои «камни» не внушали им ни малейшего почтения. Никаких дорог в необитаемом бассейне Рио-Платано, разумеется, не было. Путями служили реки — насколько глубина позволяла на лодке подняться вверх — и их русла, когда можно было двигаться только пешком.

Так было и на Гуасипине. Представьте себе узкую, быструю горную речку, зажатую то меж высоких, почти отвесных скал, то меж крутых глинистых склонов, покрытых дикой чащей — высокие деревья и подлесок, лианы и колючие пальмы, спутанные заросли бамбука, валежник и груды прелых растительных остатков. Продвигаясь по этим склонам, вы на каждые два шага вперед делали один шаг назад. А нам не так уж редко приходилось покидать ложе реки, когда глубина или скорость течения затрудняла движение вброд или когда вынесенных половодьем деревьев скоплялось столько, что перелезть через их нагромождения не было никакой возможности. Затем мы снова могли несколько километров двигаться вдоль русла, ступая по валунам величиной о голову, бредя по колено или по щиколотку и стремительном шумном потоке.

Во время этого похода нас часами поливали дожди, В густом лесу было сумрачно и бесприютно, как унылым ноябрьским вечером. Одежда хлюпала и липла к толу. Несмотря на охлаждение от реки и от дождя, мне было жарко от напряжения. Судорожно зажав под мышкой драгоценную фотоаппаратуру в непромокаемом мешке, неся за плечами не менее тщательно оберегаемую сумку с дневником и рисовальным альбомом, пленкой, измерительными инструментами и геологическими образцами, с геологическим молотком в руке я скакал о валуна на валун, балансировал, скользил и снова прыгал с камня на камень, брел по илистым впадинам и по галечной россыпи, где мои ботинки, вернее, то, что от них осталось, мгновенно наполнялись песком, и все время думал лишь о том, как бы не потерять равновесие и не принять ванну вместе со всеми моими драгоценностями, что означало бы уничтожение результатов труда нескольких недель.

Я чувствовал себя неловко перед своими спутниками и в первую очередь перед рассудительным, молчаливым Васикином. Он был лучшим в моей команде. Там, где европеец сто раз оступится, он пройдет, ни разу не оступившись. Там, где наш брат тысячу раз будет терять равновесие и проделывать нелепые движения руками, мои спутники мискито шли себе, как по бульвару. Они шагали без заминки по грубой гальке, при сильном течении, одной рукой поддерживая за ствол ружье, лежащее на плече, в другой неся мачете, с мешком или коробом за плечами, и им никогда не требовалось никакой поддержки. При каждом шаге их босые ступни сами собой попадали на наиболее надежное место. Только Доминго, который некоторое время прослужил в солдатах, был в сапогах. Но мне казалось, что он даже ими умел хвататься. Или в самом деле врожденный инстинкт придает этим людям такую уверенность в движениях? Пожалуй, так оно и есть, ибо этому искусству нельзя научиться — человек или владеет им, или нет. В противном случае, мне кажется, я должен был бы его постепенно освоить после своих многочисленных странствий по всему свету.

Наконец настал долгожданный день. Снявшись с лагеря в устье Гуасипины, мы отправились в последний переход к Субтерранео, подземным порогам. Их рокот был слышен еще издалека. На наше счастье, солнце весело сияло на голубом небе, усеянном снежно-белыми облачками, и наше вчерашнее мрачное настроение рассеялось. В лодке уже лежали два легуана, предназначенные на обед, и это тоже способствовало подъему духа. Плывем и вдруг видим: на берегу, на расстоянии каких-нибудь десяти метров, стоит во весь рост огромный тапир. Он простоял так несколько минут. Вид его посреди девственных зарослей был настолько великолепен, что мной безраздельно овладело чувство восторга и преклонения перед волшебницей природой.

И вот я вижу пороги Субтерранео! Раньше Доминго пытался описать их мне, но разве обычные слова могут передать величие действительности?

Река становилась все уже и уже. Местами она сужалась до десяти, даже до шести метров. Склоны ущелья поднимались на сотню метров и более, они были круче, чем крыши готических соборов. Огромные монолитные скалы громоздились по сторонам потока, они разветвляли русло на отдельные могучие струи, они подпирали поток, образуя непрерывную череду бассейнов, и все вместе было полно какой-то дикой, колдовской красоты.

Мы с трудом продвигались вперед, от одного порога к другому, через пляшущие фонтаны брызг и карусели водоворотов. Какой редкостный ландшафт, какая нетронутость природы, какой нерушимый покой царит здесь, посреди диких гор Гондураса, где не ступает нога человека, откуда много дней пути до ближайшего человеческого жилья! Какое неповторимое чувство испытывает человек, добравшийся до такого вот укромного уголка земного шара, увидевший его своими глазами, собственными силами проложивший к нему путь! Жаль только, что никогда нет рядом тех, кому он хотел бы показать все эти величественные сооружения природы и раскрыть тайны их возникновения.

Но вдруг величественные, могущественные силы природы скомандовали нам повелительно: «Стой!» Изумленные и беспомощные, мы отвели наш питпан в маленькую бухту, защищенную двумя каменными глыбами. Здесь нам пришлось капитулировать. Перед моим взором возникла картина грандиозной катастрофы. Тут шатались горы, опрокинулись их склоны. То, что теперь преграждало реку, уже нельзя было назвать ни глыбами, ни скалами. Это были высоко вздыбленные, опрокинувшиеся друг на друга каменные стены. Они клонились друг к другу, как скаты шалаша, почти соприкасаясь вверху. А внизу, из длинного темного тоннеля, из Субтерранео, из преисподней, стремительно вылетал снежно-белый поток, словно из тысячи турбин сведенный в одну могучую струю, которая отшвырнула бы нашу лодчонку, как яичную скорлупу, и разбила бы в щепки о ближайшую скалу.

Тащить наверх наш тяжелый семиметровый питпан по крутым каменистым склонам, чтобы обойти эти адские раудалес, было нам не под силу. Конечно, будь у меня еще небольшой, скажем, трехметровый легкий челнок да пара лишних гребцов, да лишний мешок риса, да еще долларовая чековая книжка — тогда другое дело…

Но я был удовлетворен и тем, что увидел. Даже мои спутники, вообще довольно равнодушные к привычным для них красотам ландшафта — в природе их больше интересовала ее утилитарная сторона, чем ее прелесть и гармония, — даже они были захвачены и покорены этим величественным зрелищем. Стоя или присев на скалах, они в молчании любовались редкостной картиной. Возможно — впрочем, даже наверняка, — в этом необычайном явлении они видели таинственное выражение воли древних индейских божеств, властных над силами природы.

Но разве и мы, «просвещенные» европейцы, не бываем порою исполнены благоговения, когда процессы, совершающиеся без нашего вмешательства, потрясают нас до глубины души? Я глядел украдкой на моих пятерых спутников индейцев и проникался ощущением, что все мы в эти минуты, несмотря на все наши различия, были сродни друг другу и составляли какое-то более тесное сообщество, чем просто сборную команду, доверившую свою судьбу одной маленькой лодке. И это ощущение было, может быть, самым драгоценным итогом нашего путешествия по стремнинам Рио-Платано.

Последние дни плавания по Рио-Платано были полны веселья, хотя спуск по течению через пороги был иногда еще труднее и чреват большими опасностями, чем движение вверх по реке. Поскольку мы теперь были уже знакомы с рекой, гребцы осмелели и порой рисковали более, чем следовало. Да и сознание успешно выполненной задачи повышало настроение моих спутников и добавляло им лихости, которой у них и раньше было хоть отбавляй. Случалось, меня пот прошибал от страха, когда наш питпан несся, как ракета, через пороги, молниеносно огибая то скалу на пути, то каменистые мели, едва не попадая в струю водопада, от которой проворные шесты отводили его в последний, буквально в самый последний момент. Мискито лишь весело смеялись, а когда опасность оставалась позади и течение становилось спокойным, предоставляли лодку течению и наслаждались отдыхом — река сама несла нас вниз.

Снова проплывали мимо цепи вершин, башни и бастионы длинного Балтиморского хребта, разделяющего долины рек Платано и Паулая. При плавании вверх по реке у меня было время хорошо рассмотреть эти горы и запечатлеть их в многочисленных зарисовках и фотографиях. Мои спутники знали много историй про эту дикую горную местность. Там живут духи и заколдованные звери. Индейцы пайя поклоняются высочайшей из здешних вершин — Пико-пайя (или Пойяс), как священному местопребыванию их предков. В горах и долинах рек лежат несметные золотые сокровища. Однако искать их нельзя, это грозит неминуемой смертью. Из тех, кто презрел этот запрет, ни один не вернулся обратно, будь то белокожий или местный житель.

Но на самой Рио-Платано и на ее небольшом притоке Крике-де-Оро (Золотой ручей), немного выше селения Бальтильтук, промывка золота — обычное занятие. Проплывая мимо устья этого ручья, мы видели под примитивным навесом нескольких старателей, пайя и мискито, из селений, расположенных ниже по течению, Они изумленно смотрели на нас и приветственно махали руками. Это были первые человеческие существа, встреченные нами за десять дней пути. Несколько часов спустя наша лодка причалила к высокому берегу у Бальтильтука.

Это была родная деревня Доминго. В мгновение ока он сумел раздобыть чичу. Женщины несли нам целые горшки и миски этого красноватого крепкого напитка, а тем временем привезенные нами легуаны уже поджаривались над костром. Хикарас (тыквенные чашки) переходили из рук в руки, а мы ходили по домам, ибо все приглашали к себе, чтобы выслушать отчет о путешествии.

Когда мы на другой день возвращались в Трес-Марияс к дону Родольфо, грести пришлось Рафаэлю, который накануне проявил сдержанность, и мне. Остальные до того набрались, что лежали пластом. Особенно переусердствовал Роберто, который к тому же еще притащил изрядный запас чичи с собой в лодку. Теперь он, свесившись через низкий борт, мучительно «кормил рыбу».

— Ты б-беспокоишь п-патрона, — корил его Васикин заплетающимся языком. — По стольку пьют л-ло-шади, а н-не люди, п-понял?

Он тут же снова заснул. Долговязый Ноель, который во время этого краткого объяснения внезапно проснулся, с остервенением принялся грести, но тут же остыл и последовал его примеру. Лишь когда за поворотом реки показался школьный домик и Рафаэль объявил об этом, все вскочили и гаркнули свой приветственный клич по случаю благополучного прибытия с такой силой, что в окрестных хижинах испуганно залаяли собаки и закукарекали петухи. После обеда я рассчитался со своими спутниками и разделил между ними остаток соли, табака и патронов. Еще один заполненный интересными беседами вечер у гостеприимного учителя, ночевка — и на следующий день я находился уже в устье Рио-Платано.

А теперь уже и участок побережья вплоть до устья Рио-Негро остался позади. Мне предстояло лишь нанести обещанный визит Фрэнку Джонсу в Сико и затем отправиться в обратный путь к нагорью. В Токомачо я познакомился с молодым пастором здешнего прихода, он был из местных, поскольку ему тоже нужно было в Сико, мы объединились. Правда, он ехал верхом, а я, как всегда, шел пешком. Однако вскоре, после того как мы оставили позади реку Клаура и вышли на дорогу, ведущую в Сико, выяснилось, что и эта «дорога» ни больше ни меньше, как бесконечная глубокая илистая топь. Тогда чернокожий священник слез с лошади и вежливо предложил мне поменяться ролями. Как я ни сопротивлялся, он настоял на своем, и теперь уж не я, а он брел по колено в жидкой грязи. Не знаю, о чем думают гондурасские власти, когда они такое месиво обозначают на карте красной линией как «camino», то есть дорога. Кстати сказать, езда на лошади здесь лишь в том отношении удобней, что предохраняет путника от непрерывного купания в грязи, так как скорость движения верхом еще ниже, чем пешком, ибо четвероногому требуется вдвое больше времени, чтобы вытаскивать ноги из вязкого ила, чем двуногому.

А кроме всего прочего, это бессмысленное издевательство над животными.

Промучившись так несколько часов, около полудня мы вышли наконец на старую «линию», оставшуюся от банановых времен, и посуху быстро двинулись вперед. Незадолго до захода солнца мы уже достигли широкого низовья Рио-Сико в том его месте, где еще сохранились потрескавшиеся, поросшие кустарником и целыми деревцами бетонные опоры моста, некогда построенного компанией «Юнайтед фрут». Нашелся перевозчик, чтобы переправить нас на ту сторону. Еще несколько сот метров — и я вступил на территорию обширной усадьбы моего нового друга Фрэнка Джонса, радуясь предстоящей встрече и тому, что до сих пор все идет как по писаному.

Я застал Фрэнка на широкой террасе его большого дома, приобретенного из наследства банановых королей, в тот момент, когда он играл с рослым оцелотом красивой расцветки. Эта ловкая, гибкая дикая кошка была предана ему, как собака.

— Алло! — крикнул он, завидя меня. — Добро пожаловать! Наконец-то вы явились. Давно уже вас жду. Молодец, что сдержали слово!

И он добавил со всей решительностью: — Только не вздумайте говорить, что завтра хотите двигаться дальше!

— Но мне нужно до больших дождей убраться с побережья и попасть на нагорье, — возразил я после рукопожатия. — Иначе, как я переберусь через реки и как буду двигаться по их долинам?

— Это все верно. Но у вас еще целая неделя впереди, насколько я разбираюсь в погоде. Еще не настало полнолуние, и ночи стоят сейчас исключительно прохладные, а это значит, что еще некоторое время не будет значительных осадков. И эту неделю вы должны провести у меня и моего брата Рэя. Я говорил ему о вас, после того как мы встретились, и он вас тоже ожидает.

— А далеко он от вас живет?

— Смотря как понимать, — засмеялся Фрэнк Джонс. — Он мой ближайший сосед, если говорить о белых. Ну, а конкретно — до него хороший дневной переход, миль этак двадцать. Вы представляете себе, что ото такое, со здешними дорогами вы знакомы. По таким дорогам зря не поедешь — только уж если что-нибудь важное… Мы не часто видимся с братом. Но вам так или иначе ехать мимо, если вы решили подниматься в горы по долине Паулаи.

Затем он громко позвал, повернувшись к двери:

— Мельба! Вильфредо! Мэри! Наш гость наконец приехал!

Я познакомился с его приветливой супругой, красивой метиской с Пиратских островов, их сыном — рослым молодым человеком, и дочерью в самом завидном девическом возрасте. Это была сердечная встреча, и я чувствовал себя среди этих людей, как в родной семье.

Несколькими днями позже то же самое я ощутил у Рэймунда Джонса, старшего из братьев. Я действительно за один день преодолел расстояние в 30 километров до деревни Барранко в низовьях Паулаи, где он жил. Но проклятая грязь, которая началась снова, как только я сошел с «линии», вымотала из меня все силы.

НАЗАД В ОКОТАЛЬ

За ту неделю, что я провел в гостях у Фрэнка Джонса и его брата, мне так или иначе не удалось бы выбраться с низменности. Дело в том, что я никак не мог найти «бестии».-Для своего багажа. Оба Джонса, разумеется, охотно помогли бы мне, но ни у того, ни у другого не было собственных вьючных животных. Мискито, которых я до сих пор нанимал носильщиками, уже не жили в здешних краях. Немногочисленные индейцы пайя, обитавшие в горах по нижнему течению рек Сико и Паулая, селились на большом расстоянии друг от друга. Потребовалось бы слишком много времени, чтобы обойти их, а к тому же могло случиться, что они сейчас бродят где-нибудь в лесах. Я был в районе, заселенном пришлыми ладино, и всецело зависел от них. С трудностями такого рода мне уже приходилось встречаться.

«Бестии», у них, разумеется, были. Однако никто не хотел отпускать их в трудный путь вверх по долине Паулаи, хотя обращение самих ладино со своими животными хуже любых дорожных невзгод. Если бы хозяева опасались, что их «бестии» не вернутся обратно до начала больших дождей, это еще можно было понять. Но об этом речи не шло. Я был готов купить мула, лишь бы выбраться о низменности. Потом я легко продал бы его снова, хотя и с некоторым убытком. Но продажных животных не было, а сдавать на время владельцы просто не желали. Моя затея выходила за рамки привычного, а всему необычному они противились с железным упорством, не хотели никакого нарушения заведенного порядка. Нужды какого-то чужака оставляли их равнодушными.

Фрэнк и Рэймунд Джонсы старались помочь мне всем, что было в их силах. Мы часами и чуть ли не днями бегали по всем окрестным ранчо — и все безрезультатно. На каждую «бестию» находились свои отговорки! одна будто бы хромала, у другой был нарыв, у третьей потерта спина — как будто самим хозяевам это когда-нибудь мешало нагружать животных сверх всякой меры! Одного мула — на сей раз это была правда — укусила барба амарилья, и он издох. У пятых хозяев «бестия» была переутомлена, у шестых — ушла о грузом в Трухильо, у седьмых — была занята на перевозке урожая, у восьмых — затерялась где-то на пастбище, никак ее не разыщут — так оно и шло от двери к двери, хотя, без сомнения, было достаточно здоровых, ничем не занятых животных. И конечно же, именно сейчас ни у кого из хозяев не было времени для продолжительной отлучки, хотя обычно они изо дня в день бездельничали и не знали, как убить время. Я был в полном отчаянии.

Бесплодным был и наш визит к датчанину, третьему и последнему из белых, живущих между реками Сико и Паулая… Этот искатель счастья владел небольшим золотым прииском в нескольких часах ходьбы выше Барранко, у подножия гор. У него было два сильных мула, которые в полном здравии паслись перед домом. Но хотя он уже тридцать лет назад покинул свою родину, стоило ему услышать, что я немец, как он сделался глухим ко всем просьбам. Что ж, я мор его понять…

Но вот как-то поутру мимо дома Рэймунда проехал верхом молодой Рокито — он получил это уменьшительное имя в честь своего отца, которого звали Роко, — и заглянул на минутку перекинуться парой слов. Он возвращался из Трухильо в свое ранчо, расположенное несколько выше по долине. Рокито заинтересовался: кто собирается в Оланчо? Это ведь где-то около Дульсе-Номбре-де-Кульми? Неподалеку оттуда, что-нибудь в половине дня пути, на Рио-Пуэбло-Вьехо живет его старший брат. Несколько лет назад он основал там небольшую ферму, и ему, Рокито, давно уже хотелось посмотреть его хозяйство. Только в одиночку отправляться в дальний путь ему не по душе. Не буду ли я иметь что-либо против, если он ко мне присоединится?

Я чуть не бросился ему на шею. Энергичный и веселый парень, он сразу согласился идти пешком, а свою лошадку предоставить мне под багаж. Я немедленно внес коррективы в свое отношение к ладино. Рокито никак нельзя было упрекнуть в упрямстве и невнимании к чужой нужде.

На следующее утро мы тронулись вверх по долине. Операция «Москития» завершилась успехом, да еще под конец я обзавелся новыми друзьями. Путь лежал на нагорье с его здоровой атмосферой. Все это давало основание для наилучшего расположения духа. У меня был веселый, жизнерадостный спутник со своей выносливой лошадкой — о чем тут было горевать! Трудности пути по долине Паулаи? Ну, этим нас не устрашишь!

В начале пути произошла непредвиденная задержка. У ранчо Копен — в колониальное время, при англичанах, здесь располагался загон для скота, или кораль, — нас остановили. Умирал маленький ребенок. По древнему поверью, сохранившемуся и поныне, считалось, что шум облегчает смерть. Половина населения долины Паулаи собралась здесь. Люди предавались картежной игре, пили водку и крепкий кофе и галдели кто во что горазд. Разумеется, всех прохожих вовлекали в компанию.

Но вот путь свободен. Мы проделали его в превосходном согласии, как ни трудно порой приходилось нам и нашей четвероногой помощнице. Часто мы подолгу несли, сменяя друг друга, один из ящиков на плече, ибо на затяжных подъемах весь груз был лошади не под силу. Хорошо, что накануне несколько дней продержалась солнечная погода, и грязь на дороге несколько подсохла. Но затем пошли дожди, и дорога стала такой скользкой, как будто ее смазали мылом. Местами на большом протяжении путь проходил прямо руслом реки, потом опять взбирался по крутым склонам в густейший тропический лес.

Препятствиям не было конца — то корни деревьев затрудняли шаг, то каменные осыпи, то валежник. Мы пробирались узкими долинами притоков, срезая большие излучины Паулаи, которая становилась все более бурной, и бессчетное число раз пересекали саму реку. Только за один день — это был четвертый день, самый трудный за весь путь, — нам пришлось пересечь Паулаю двадцать восемь раз, не считая нескольких притоков. По колено или по пояс, а то и по грудь в бурлящем потоке шагали мы по гладким валунам. Без Рокито, обладавшего завидным инстинктом следопыта, я во многих случаях ни за что не отыскал бы продолжение «дороги» на другом берегу.

В первый вечер нам еще удалось найти ночлег под кровом — на последнем в низовьях хуторе пайя. А затем три дня мы шли по безлюдной дикой местности, такой же, как по Рио-Платано, Патуке, Варунте и многим другим рекам. Мы топтали сочные травы на пышных пойменных лугах с самыми богатыми почвами мира, пробирались сквозь буйные лесные заросли, слишком отдаленные, чтобы привлечь расхитителей леса и переместиться звонкой монетой в их карманы. Не нашлось пока еще и таких людей, которые, подобно братьям Джонсам, захотели бы превратить эти земли в плодородные поля. А впрочем, ведь и обширная Москития все еще ждет тракторов и плугов, которые могли бы преобразить дикие пространства в обильные житницы, стоит только приложить немножко желания, настойчивости, знаний и средств. Но за отсутствием всего этого она пребывает в застое и отсталости, и единственное жалкое оправдание для пренебрежения этими богатствами может состоять лишь в том, что человечеству и в будущем еще понадобятся неиспользованные резервы.

На четвертый день мы достигли родниковой речки Пукуйо, а к вечеру, выбравшись по крутому склону из ее душной лесистой долины, наконец снова увидели одинокий домик, в котором жила большая семья индейцев пайя. Там мы и заночевали вместе с многочисленными свиньями, собаками и курами. И я снова восторгался вежливыми, спокойными, ненавязчивыми манерами, скромностью и трудолюбием этой вымирающей индейской народности. Я уже давно лежал в постели, а снаружи в темноте мальчики все еще таскали воду из реки. Девочки счищали зубами кожуру с горьких клубней кассавы, женщины каменной колотушкой расплющивали эти клубни на метате, затем промывали их, варили, снова раскатывали и тушили в обертке из банановых листьев — так приготовляются вкусные тамалес. Тем временем мужчины заботились о поддержании огня, нарезали листья и кололи лучину.

Мой альтиметр уже показывал 450 метров над уровнем моря: низменность осталась позади. Было 31 октября. Предсказание Фрэнка Джонса сбылось — большие дожди приморья нас не захватили. В противном случае не знаю, как бы нам удалось преодолеть Пау-лаю. Когда мы на следующее утро двинулись в путь, я впервые снова увидел солнце, восходящее над окоталем. По плоскогорью, изрезанному многочисленными ущельями, бродили туманы. Трава сверкала каплями обильной росы. На кустах висели мириады радужных от росы сеток паутины. В борах, так похожих на наши европейские, над мечтательными, заросшими камышом прудами, разносился звонкий голос лесной птицы: ку-ку-у-ук. Я весело насвистывал на ходу, забыв про напряжение последних дней, которое резко подорвало мои и без того основательно иссякшие силы. Рокито тоже был веселее, чем обычно: ведь он никогда раньше не видел горного ландшафта, никогда не дышал таким чистым воздухом. Его лошадка ржала и фыркала, видя вокруг себя сплошное тучное пастбище.

Во второй половине дня, преодолев очередное глубокое ущелье с небольшой рекой — мы еще не знали, что это была Рио-Пуэбло-Вьехо, — мы увидели впереди на равнине странное зрелище, какого во всей Москитии нельзя встретить нигде и никогда. Пара быков, низко согнувшись в неудобном ярме, по разъезженной дороге с глубокими колеями тянула тяжелую повозку, нагруженную мешками кукурузы, а рядом шел возница с длинным хлыстом. Мы ускорили шаг, чтобы его догнать. За скрипом огромных колес он не слышал то-лота нашей лошадки. Но вот мы, приблизившись, окликнули его, и Через мгновение я понял по изумленному возгласу незнакомца «Qué va?» (Возможно ли ото?), что Рокито посреди саванны встретился со своим братом,

«ВЫ ЕЩЕ ЖИВЫ?»

Я же в свою очередь на следующий день — это было сияющее солнечное воскресенье — праздновал встречу с доньей Беатрисой, «професóрой» из Дульсе-Номбре-де-Кульми. А еще через день, после упорного форсированного марша, мы прибыли в местечко Катакамас. Я был вознагражден за труды давно не виданными благами цивилизации — крошечной комнаткой в отеле, прохладительными напитками, булыжной мостовой, тусклым электрическим светом и беспрерывным громыханием раколы. Брат Рокито предоставил в мое распоряжение свежего мула, иначе нам не пройти бы расстояние от Рио-Пуэбло-Вьехо до Катакамаса, равное примерно семидесяти километрам, по размытым тропам и всего лишь за два дня. Помогло и то, что Местность начиная от Кульми была мне знакома, и не нужно было останавливаться для съемок. Еще меня подгоняла надежда снова после полуторамесячного перерыва получить почту — в последний раз я получил ее в Брусе. И эта надежда меня не обманула.

Рокито заночевал со мной в Катакамасе. Он чувствовал себя здесь не в своей тарелке, и я охотно уступил его просьбе устроить ночлег, как было заведено в пути, рядом с моей кроватью. На следующее утро я расплатился о ним и добавил еще несколько маленьких подарков. Отправляясь в путь, он сказал:

— Мне очень понравилось с вами, мистер!

Отвыкнув от дружеских излияний, я был тронут его словами, и мы тепло простились.

Эстафету принял Хосе Антонио Мехия, мой старый знакомый со своим черным мулом. Оставалось преодолеть последний пеший отрезок пути — до Данли. Но на этот раз мне хотелось пройти не через Хутикальпу, главный город департамента Оланчо, пересекая горы между реками Халан и Гуаямбре, а вдоль по этой последней реке, о тем, чтобы достигнуть ее большой подковообразной излучины. Хосе был готов на все, хотя и не знал той местности, где нам опять предстояло несколько дней двигаться по безлюдью без единого поселения. Может быть, и он был доволен своим патроном по первому разу? Во всяком случае его безоговорочная готовность идти со мной куда угодно очень мне польстила.

В Катакамасе я решил несколько дней отдохнуть. Особенно обильных дождей здесь пока не предвиделось. Пройдет еще некоторое время, прежде чем дождевые облака вторгнутся из приморья в горную область. Я много спал, купался в реке, хорошо питался, порой даже не стеснялся днем полежать, перечитывая полученные письма. Я осчастливил своим посещением знакомого молодого парикмахера в большом сомбреро, отдал в починку изодранные ботинки и занялся своими стертыми, избитыми ногами. За весь переход вверх по долине Паулаи они ни одного дня не оставались сухими, песок и грязь, набиваясь в ботинки, обработали их, как хорошей теркой. У меня нашелся и интересный собеседник — сосед по отелю, итальянский коммивояжер, который на один день занял соседнюю комнатушку, отделенную тонкой линкрустовой перегородкой. Когда он сказал мне, что он родом из Неаполя, его голос зазвенел и в глазах сверкнул огонь. Он бывал несколько раз на Лейпцигской ярмарке, знал Берлин, Париж и даже мой родной Гамбург. Мне было отрадно поговорить с человеком, который знает этот город. Но потом я покаялся, что затеял эти беседы — они мне скоро наскучили, я не знал, куда бежать от них. Стояли чудесные ясные дни — вот бы еще хоть неделю продержалась такая погода! Однако после первого же дня пути по безлюдной саванне благодатная звездная ночь утонула в потоках воды. Преодолев пока еще мирную Гуаяпе, мы опять выбрались на широкие пастбища у Сан-Педро. Высокие живописные горы Оланчо вставали по обе стороны просторной долины. Двигаясь от одного из редко разбросанных ранчо к другому, мы расспрашивали о дороге, и наконец нашли едва заметное начало мало нахоженного пути по ту сторону полудуги той подковы, которую образует Гуаяпе. Уже на закате мы разбили лагерь у края одного из оврагов, где можно было набрать воды. Однако собрать здесь, в сосновой саванне, листьев для устройства защитного навеса нам не удалось.

— Лучше бы нам остаться на ночлег в последнем доме Сан-Педро! — вздыхал Хосе, когда мы, приготовив пищу на костре под открытым небом и поужинав, завертывались в свои одеяла. — Там было бы уютнее.

— Но тогда мы за завтрашний день не добрались бы до следующего селения, и нам все равно пришлось бы заночевать в поле, — пытался я его утешить. — А так, если мы завтра выйдем с рассветом и нигде не собьемся с пути, мы к вечеру будем в деревне Окотильяль. До нее никаких домов мы не встретим, насколько мне известно.

— Это верно, — вздохнул он еще печальнее, — но кто знает, найдем ли мы дорогу! Тут бегает много коров из Сан-Педро, они растаптывают тропы вдоль и поперек. Поди там, узнай, какая из них правильная.

Радость, с которой он снова шел ко мне в провожатые, уже явно померкла. Затем он сосредоточенно принюхался, поворачиваясь во все стороны.

— Боюсь, — сказал он, — что мы не увидим рассвета. Будет дождь, им уже пахнет в воздухе.

— Пусть даже и так, — продолжал я его подбадривать, — не надо падать духом. Дождь пройдет, и снова будет сухо. Я все же надеюсь, что мы за неделю доберемся до Данли.

Он оказался прав: ночью дождь вымочил нас до нитки, и только благодаря наличию у меня небольшого неприкосновенного запаса сухого спирта нам удалось скипятить утренний кофе и согреться. Но вскоре снова показалось солнце, и, несмотря на множество коровьих троп, нам удалось правильно выбрать наш путь. К вечеру мы увидели на дороге огрызки сахарного тростника, сначала высосанного людьми, а потом изжеванного свиньями. А раз тут бродят свиньи — значит, рядом селение. Крупный рогатый скот может забредать на расстояние нескольких дней пути, свинья же никогда не рискует удаляться от жилья более чем на два с лишним километра. Но вот мы заслышали шум довольно крупной горной речки в ущелье под нами. Перебравшись через нагромождение гранитных глыб в ее русле, мы вскарабкались наверх по крутому склону и увидели перед собой деревню Окотильяль.

Теперь каждый вечер мы добирались до человеческого жилья. Мы шли все дальше вниз по течению Гуаяпе по краю ее долины, до того места, где с юго-запада приносит свои воды равноправная Гуаямбре и где они, сливаясь, образуют Рио-Патука. Отсюда, если двигаться вверх по Гуаямбре, начинается плодородная, густо заселенная валье (долина) де-Хамастран, которая с доисторических времен привлекала к себе людей. Одинокие ранчо и хутора, деревни и асьенды следуют здесь друг за другом на сравнительно небольшом расстоянии. Все здесь было так непохоже на пустынную Москитию с ее неравномерно и далеко разбросанными населенными очагами.

Был совсем поздний вечер, когда мы, в соответствии с планом, через неделю по выходе из Катакамаса вступили в Данли. Улицы были уже пустынны, дома заперты, фонари погашены. Следовало бы еще раз заночевать в пути, но мне не хотелось. Крестьяне в хваленой Хамастранской долине, определенно не бедные, кормили еще более скудно, чем в других местах, хотя брали дороже, жили в самых нечистых жилищах и были удивительно нелюбезны, даже когда их всего лишь расспрашивали о дороге. Широко разросшиеся сорняки, из-за отсутствия всякой борьбы с ними, заполнившие пастбища и сделавшие их ни на что негодными, распространяли сильный, неприятный запах, который мне опротивел до последней степени. Каким-то образом мне еще подвезло схватить простуду, я плохо спал по ночам и по мере подъема в горы все больше зяб. Подходя к высоко расположенному Данли, я буквально дрожал от холода.

Тем не менее я в самом приподнятом настроении постучался в дверь маленькой гостиницы, в которой уже останавливался перед тем, как начать свой поход. Он продолжался сто тридцать три дня, время немалое!

— Quién es? (Кто там?) — раздался голос изнутри. Я узнал его — он принадлежал тому самому заведующему, который был здесь в прошлый раз.

— Это я! Доктор из Германии, помните, который жил здесь четыре-пять месяцев назад, а потом ушел в Москитию. Надеюсь, вы найдете для меня свободную комнату, сеньор!

— Comono! — раздалось в ответ, к моему облегчению.

С шумом вынут засов, повернулся ключ в замочной скважине. Дверь открылась. За нею стоял заведующий. Он сосредоточенно вглядывался мне в лицо, светя электрическим фонариком. Что, он как будто бы не доверяет моим словам? И вдруг мне все стало понятно, когда у него вместо приветствия вырвалось красноречивое восклицание:

— Вы еще живы?

ПО КАРРЕТЕРЕ ИНТЕРОСЕАНИКА

На этот раз я неожиданно был избавлен от необходимости искать пристанище в Тегусигальпе. Мой знакомый голландец, лесной специалист, которого вызвали на совещание в Мексику, оставил в мое распоряжение удобный, полностью меблированный дом, который он снимал. Полы здесь были из прохладного каменного паркета, мебель из пластмассы, а кровати железные, соответственно тропическим условиям. Имелась облицованная кафельной плиткой душевая комната, практично оборудованная кухня с холодильником, открытые террасы спереди и сзади, на окнах цветы. Дом стоял посреди украшенного зеленью квартала особняков, по ту сторону Рио-Гранде, в городском районе Пальмира. Таким образом, я попал в современный жилой квартал на окраине города, где обитали обеспеченные люди, и неожиданно узнал Гондурас с совершенно новой стороны. Я ничего не имел против — следует избегать односторонних суждений.

Конечно, эта сторона отнюдь не определяет лицо страны. Ибо в стране, где, согласно статистике, более четырех пятых населения занято в сельском хозяйстве, городам вообще может принадлежать лишь подчиненная роль, да и городское население в свою очередь состоит не из одних лишь «обеспеченных» людей. К их числу принадлежит, между прочим, много таких, кто в другой стране жил бы в сельской местности, а именно большинство крупных асендадо. Они, как правило, лишь ненадолго наезжали в свои поместья, а большую часть года проводили в комфортабельных столичных особняках. Эта и прочие имущие категории — крупные чиновники, высшие военные чины, врачи, пользующиеся большим почетом и все как один богатые, адвокаты и инженеры живут здесь если не в культурном, то во всех других отношениях на вполне современную ногу. У них свои привилегированные клубы, несколько шикарных магазинов, изысканные рестораны и, разумеется, ночная светская жизнь в подражание Мехико или Бродвею.

Однако ничего национально-характерного обнаружить мне здесь не удалось. Все выглядело, как повсюду, где сосредоточиваются «ведущие круги общества», живущие по нормам своего стиля, сложившегося в международном масштабе. Мне было бы куда интересней съездить в некоторые другие районы Гондураса, чтобы расширить свое представление о стране. До сих пор я, к сожалению, находил слишком много подтверждений его сомнительной славы как самой отсталой республики в Центральной Америке. Теперь мне хотелось побольше узнать о наиболее развитых районах. И снова на помощь явился случай. Мой знакомый из «Банка развития» устроил мне интересные поездки на хорошо организованные сельскохозяйственные опытные станции, животноводческие показательные фермы и вновь построенные фабрики по обработке кофе. Более того, сотрудник лесного ведомства, немец из Баварии, живущий в Гондурасе уже не первое десятилетие, как раз собирался в поездку на север и предложил подвезти меня в своем джипе.

— Еще двадцать лет, да что там, десять лет назад все эти горные склоны вокруг Тегука были покрыты прекрасными сосновыми лесами, — просвещал он меня, когда мы выезжали из города по Карретере Интеросеаника. А теперь? Видите хоть один лесок?

Я подтвердил, что никаких лесов не вижу. Лишь здесь и там стояли одинокие, случайно уцелевшие деревья. Мы проехали десятки километров, прежде чем первые жалкие поросли, сильно пострадавшие от пожаров и порубок, начали украшать грандиозный горный ландшафт.

— А каково теперь положение с водой? — спросил я.

— Водоносность Рио-Гранде (Большой реки) составляет в нормальные годы половину прежней. Она превратилась в Рио-Чико (Маленькую реку), и ее сток стал настолько неравномерным, что старые капитальные мосты после больших дождей уже не раз терпели тяжелые повреждения. А ведь они держались без ремонта со времен испанского завоевания. Теперь же, при продолжающемся безудержном обезлесении, в половодье вода с такой силой проносится через город, что когда-нибудь мосты вообще полетят ко всем чертям.

Было раннее утро. Навьюченные мулы медленно шагали по направлению к столице, доставляя населению стотысячного города кукурузу и рис, кочаны капусты, бидоны с молоком, апельсины, панелас (литые пластины) сырого сахара, но главным образом дрова и древесный уголь.

— Вон куда они уходят, наши чудесные леса, — процедил сквозь зубы баварец. Он, наверное, думал о том, что в Германии такое хищничество давно было бы пресечено в интересах охраны всего комплекса природных богатств. — В стране нет ни куска угля, нет ни нефти, ни газа, — вздохнул он. — До тех пор, пока правительство не начнет беспокоиться о других видах топлива, поневоле придется сжигать леса!

Крутым серпантином дорога шла то вверх, то вниз. Скудный каменистый ландшафт горных склонов сменялся плодородными межгорными котловинами. Такие больсонес (дословно карманы) встречались то реже, то чаще, разделенные труднопроходимыми хребтами. Это были изолированные очаги сельского хозяйства с полями, плантациями древесных культур, пастбищами для скота, как правило, с одной большой «муниципальной» деревней и несколькими мелкими поселениями. Однако иногда окружающие горы бывали настолько высоки, что пропускали лишь немного дождевых облаков к заключенным между ними котловинам и равнинам. Тогда вместо плодородных полей простирались безрадостные сухие саванны с зонтичными деревьями, колючими мимозами, корявыми сучковатыми дынными деревьями со скудной листвой да кактусами колоннообразной, членистой и канделябровидной формы. В этом году во многих внутренних частях нагорья выпало особенно мало осадков. Раз мы проехали через большие плантации хлопчатника, одной из самых новых для Гондураса опытных культур. От сухости хлопковые коробочки раскрылись уже теперь, в начале декабря, хотя это должно было произойти только в течение января, и существовала опасность, что ожидавшиеся дожди испортят волокно.

Около полудня мы проезжали через один особенно крупный «карман», в котором располагалась прежняя столица страны Комаягуа. По сравнению со своей быстро расцветающей соперницей Тегусигальпой она выглядела всего лишь как стертый безрадостный обломок канувших в прошлое колониальных времен. Если не считать сельскохозяйственного училища, здесь мало что прибавилось нового к некогда богатым, а ныне обветшалым домам в староиспанском стиле и разрушающимся церквам. Древняя достопримечательность города, каменный столб, к которому привязывали индейцев, приговоренных к казни через сожжение за сопротивление иноземным захватчикам, превращенный ныне в памятник, стоял посреди запущенных улиц как символ недолговечности всякой власти, основанной на насилии и надменности. По краям котловины, на крутых голых склонах, искромсанных эрозией, чудом еще держались кое-какие посевы, а в уцелевших кое-где лесах там и здесь виднелись пилорамы, принадлежащие главным образом иностранным предпринимателям. Все это настраивало каждого вдумчивого наблюдателя на самые невеселые размышления.

Преодолевая очередной перевал, мы увидели детей в пальто, женщин в шерстяных жакетах, мужчин с толстыми шарфами, намотанными на шею. Это побудило нас взглянуть на альтиметр. Высота была всего лишь 1500 метров над уровнем моря, однако при здешней сухости воздуха температуры были относительно низки, и, хотя мы находились всего лишь в четырнадцати градусах широты от экватора, мне и моему спутнику казалось, что мы попали к себе на родину. И ландшафт, полностью лишенный здесь вулканического характера, все эти известняковые горы, плоские пласты песчаника и разнообразие округлых холмов, покрытых то полями, то хвойными лесами, то горными лугами, тоже живо напоминали нам о родных местах. Мне давно уже не приходилось так подолгу и с таким интересом беседовать по-немецки, и мой разговорчивый спутник, еще не забывший своего баварского диалекта, Пыл не меньше меня рад отвести душу. В наилучшем настроении мы въехали в городок Сигуатепек, расположенный на высоте около 1100 метров, где и переночевали, наслаждаясь освежающей прохладой. Отлично отдохнув, мы проснулись на следующее утро при температуре всего 13 градусов по Цельсию.

А несколько часов спустя мы находились уже на вдвое меньшей высоте, у восточного берега романтичного озера Йохоа, со всех сторон окруженного горами. Это крупнейший внутренний водоем Гондураса, однако совершенно безжизненный. И снова мы ехали по шоссе, которое местами сплошь состояло из ступенек серпантина, похожих на шпильки для заколки волос, через высокие хребты с маленькими живописными горными селениями, через провалы тектонических долин и замкнутые со всех сторон котловины. С большим интересом я смотрел на опытные посадки сосновых, кипарисовых, эвкалиптовых, махагониевых и смешанных лесов на недавно опустошенных площадях, предпринятые с помощью иностранных специалистов. Они свидетельствовали о том, что при некотором напряжении сил многие вредные последствия хищнической вырубки лесов еще можно исправить, пока не стало слишком поздно. Мы проехали и мимо первой крупной гидроэлектростанции республики, сооруженной на водопадах Рио-Линдо, ниже озера. Затем дорога, спустившись по последнему начисто выстриженному склону, привела изо на низменность. По пути мы уже перешли из зоны хвойных в зону лиственных лесов.

Под вечер в конечном пункте межокеанского шоссе мы расстались. Здесь, на расстоянии 258 километров от Тегусигальпы, на высоте всего лишь 60 метров над уровнем моря, лежит местечко Потрерильос, столь же оживленное, как и захудалое. Карретера Интеросеаника еще не была доведена до берега Гондурасского налива, и свое название, если быть точным, она носила незаконно. Дальнейшие перевозки брала на себя железная дорога. Впервые с тех пор, как я покинул Сальвадор, я снова увидел рельсы, вагоны и локомотивы. Мой любезный спутник погрузил свой джип на большой грузовик, принадлежавший банановой компании: он собирался ехать на нем на восток, в горы Йоро. Я же как раз успел на единственный ежедневный поезд «Национальной железнодорожной компании», который шел через Сан-Педро-Сула в портовый городок Пуэрто-Кортес. Под вечер, проехав все 95 километров этой длиннейшей в Гондурасе и единственной государственной железной дороги, я прибыл на конечную — тридцатую по счету — станцию.

Сразу же по прибытии в Пуэрто-Кортес я наткнулся на гостиницу «Оазис», где и получил за две лемпиры, уплачиваемых вперед, маленькую темную каморку. Ее стенами служили неструганые доски, щели между которыми были заткнуты газетой. Меблировка состояла из плохой кровати, одного стула, малюсенького столика и жестяного умывального таза. Сколько же мне пришлось бы выложить в «приличном» отеле? Но если бы за эти немалые деньги мне хотя бы удалось как следует выспаться! Где там, по железнодорожным путям, проложенным по главной улице, всю ночь то и дело с ревом носились дрезины, на близлежащей станции маневрировали тяжелые поезда, пыхтели и свистели паровозы, звенели их резкие звонки и завывали сирены.

Но прежде чем лечь в постель, я насладился «портовой атмосферой», которой мне давно недоставало. Хотя у деревянных причалов стояли лишь небольшие суда, среди которых не было ни одного европейского (погрузка бананов происходит дальше к востоку, в Теле и Ла-Сейбе), и хотя весь городок состоял из одной длинной улицы и нескольких убогих переулочков, все же во всем чувствовался интернациональный дух и обычай принимать иностранных моряков. На главной улице было множество салонов и баров с соответствующей публикой. Там можно было увидеть безукоризненно одетых элегантных молодых людей в нейлоновых рубашках с короткими рукавами и полусапожках, с огромными револьверами на богато украшенных кожаных поясах; пьяниц и нищих; уголовных типов; самоуверенных бонвиванов с кокетливыми усиками, толстыми животами и алчными глазами; слоняющихся без дела стражников или полицейских в сдвинутых набекрень шляпах, со старомодными винтовками через плечо и, разумеется, расфуфыренных «дам» с сигаретой в зубах, с невероятными прическами, размалеванных и украшенных фальшивыми драгоценностями; старых негритянок и красивых девушек с тонкими талиями и острыми грудями под фривольно тонкими блузками.

Смешение запахов — жареного лука и приторных духов, вонючих отбросов и преющего морского ила; смешение звуков — разноголосица кинотеатров, завывание ракол, рев громкоговорителей, голоса людей, звон маримб и гитар — все это как нельзя лучше гармонировало с пестротой одежд и лиц. Здесь смешались гондурасские ладино и карибские негры, гватемальские индейцы, евреи, греки, малоазиаты, китайцы, испанцы, гринго и метисы. И, разумеется, всюду шныряли дети и подростки, наперебой стараясь всучить людям низкопробные американские журналы и комиксы, американские жевательные резинки и сладости, американские кока-колу и пепси-колу, американские сигареты, карандаши и бог знает что еще. А в кинематографах свирепствовали американские убийцы, американские грабители банков, американские герои сомнительной мужской дружбы и американские красотки.

Но напрасно я думал, что этим и исчерпываются преимущества «американского образа жизни». Несколькими днями позже, попав в Сан-Педро-Сула, главную резиденцию «Юнайтед фрут компани» в Гондурасе, я убедился в неполноте моих представлений о нем. Положим, еще можно понять, что руководители и служащие компании устроились здесь в соответствии со вкусами своей страны. И засилью крупных североамериканских фирм, которые забрали в свои руки всю экономическую жизнь края, тоже не приходилось удивляться, ибо тесные связи уолл-стритовского капитала со всемогущей банановой империей «Юнайтед фрут» общеизвестны. Можно было бы найти объяснение и для существования в этом городе, едва насчитывающем пятьдесят тысяч жителей, ультрасовременных отелей, универмагов и шикарных кинотеатров, учитывая большое число приезжих.

Но зачем навязывать жителям этой наиболее отсталой в Центральной Америке страны, далеко не обеспеченным самыми необходимыми предметами потребления, уродливых резиновых зверей, кукол с закрывающимися глазами, детские трехколесные велосипеды (на которых негде ездить), волшебные фонари, театральные дамские сумочки (во всем Гондурасе нет ни одного театра!), безвкусные статуэтки, модные платья под-стать принцессам, вечерние костюмы, туфельки для паркета и перчатки для холодной зимы — об этом знают разве только североамериканские дельцы. Хотя верно — ведь дело шло к рождеству, надо же было предоставить людям выбор праздничных подарков! Уже стояли там и тут рождественские деды из пластмассы или в виде надутых воздушных шаров с лицами басенных дурней, и среди груд чемоданов, седел, игрушек, радиоприемников, завлекательных журнальчиков с почти голыми женщинами на обложках возвышались театрально подсвеченные ясли и возле них дева Мария, стыдливо опустившая очи.

Нет, я просто не мог видеть этой отвратительной смеси из бизнеса, святотатства и надувательства. Я пошел на рынок, купил себе полную сетку золотистых, веселых, здоровых, спелых апельсинов, выросших на плодородной земле Гондураса, по сентаво за штуку, сел в парке под живой изгородью из пурпурных гибискусов, фиолетовых бугенвиллей и оранжевых цветков сан-карлос, и с великим удовольствием поглотил один за другим эти чудесные плоды.

Возвращаясь по шумным улицам в гостиницу, я думал о том, что при таком понимании «прогресса» Республика Гондурас долго еще будет оставаться «muy atrás» — очень отсталой.

А ТЕПЕРЬ «ПРОЩАЙ, ГОНДУРАС!»

Сан-Лоренсо, 8 января…

«Дорогой друг!

Мне посчастливилось: грузовик, на котором мне предстоит ехать, везет свиней. Их переправляют из Никарагуа, где всегда есть Излишки продовольствия, в Сальвадор, где его всегда не хватает. В Санта-Росе, местечке по ту сторону границы, постоянно идет бойкая торговля свиньями, привозимыми из Никарагуа и Гондураса. Значит, я поеду прямо туда, и преимущество заключается в том, что на границе, надо полагать, не Произойдет никакой задержки, потому что шоферы, перевозящие свиней, хорошо знакомы пограничникам той и другой стороны. Здесь, в Сан-Лоренсо, животных поят и кормят. Как мне сказал водитель, у меня достаточно времени, чтобы позавтракать и заняться своими делами. Я рад, что у меня есть лишние полчаса, и я могу послать Вам, дорогой друг, мой последний привет из Гондураса. Через несколько часов я покину эту страну. Я не вполне уложился в предусмотренные планом шесть месяцев пребывания здесь, пришлось-таки под конец обращаться за продлением разрешения!

В течение последних недель я еще немного поездил по стране, был на северном побережье, в районе плантаций «Банановой империи», наведался в интересный, типично центральноамериканский портовый город Пуэрто-Кортес на берегу живописной бухты, с запада обрамленной высокими горами, побывал и в сумасбродной банановой столице Сан-Педро-Сула, о которой Вы, вероятно, никогда и слыхом не слыхали, но которая тем не менее для Гондураса играет роль своего рода кубышки или дойной коровы, ибо именно от бананов страна получает свои наиболее крупные доходы.

Затем меня потянуло в другие отдаленные районы Гондураса. У меня уже не было времени для долгих походов и специальных географических исследований, пришлось ограничиться короткими налетами и беглыми обзорами. На мое счастье, недавно была закончена постройка дороги, которая, ответвляясь от Карретеры Интеросеаника, ведет в высокогорную область Интибука в западной части страны. Это суровая местность, где население еще мало приобщилось к цивилизации. На протяжении столетий доступ туда был трудным, да и теперь еще плохая дорога позволяет наладить какое-то минимальное сообщение только в сухое время года. Столица этого департамента, лежащая на высоте более 1700 метров над уровнем моря, наиболее высоко расположенный и самый маленький из провинциальных центров, носит название Ла-Эсперанса — Надежда. Там не больше трех тысяч населения. Вот куда я забрался!

В эти горы пока еще не проникла «цивилизация» с ее «американским образом жизни». Правда, в столице кое-где есть электрические лампочки, но тока нет, радио отсутствует, музыкальные автоматы тоже, и в день приезжает не больше двух-трех небольших грузовиков. Зато есть грубые глинобитные стены, крутые лестницы, ведущие к высоко расположенным часовням, темная церковь с удивительно богатым алтарем, в стиле староиспанского барокко, низкая, похожая на крепость казарма с безусыми мальчуганами в качестве трубачей и одним караулом с единственным часовым, которого через определенные промежутки времени с восхитительной военной точностью сменяет столь же многочисленный новый наряд. На запущенной центральной площади стоит пострадавший от непогоды бюст какого-то местного заслуженного патриота. А вокруг простирается прекрасный и величественный горный ландшафт с разноцветными вулканическими почвами и уцелевшими еще кое-где сосновыми лесами, по которым я с наслаждением ходил в живописно расположенные соседние селения.

Неделю накануне рождества я прожил в Тегусигальпе. К празднику здесь готовятся точно так же, как у нас. Целые леса молодых горных сосен — ели здесь не растут — путешествуют в город на спинах мулов в качестве «рождественских елок». Торговые заведения соперничают друг с другом, навязывая покупателю всевозможнейшую чепуху, и достигают рекордных оборотов. Женщины и дети, которые ходят из дома в дом, предлагая чудеснейшие декоративные цветы, достигают куда более скромного успеха.

Я уже распрощался с отзывчивым ректором университета, с моим заботливым опекуном из «Банка экономического развития» и с другими знакомыми. Незадолго до этого я познакомился еще с одним соотечественником — немцем, который далеко на юге страны держит небольшую ферму, занимаясь пчеловодством и выращиванием масличных культур. Он как раз приехал в столицу за покупками и уговорил меня поехать к нему. Я не пожалел об этом. Приятен был уже сам ночной путь по озаренному лунным светом безлюдью, заполненный увлекательными беседами. Сойдя с автобуса еще перед рассветом, мы шли несколько часов по причудливой местности, где росли дынные деревья, через шумливые реки. На уединенном хуторе нас ждал скромный рождественский праздник, на который съехалось издалека многочисленное потомство хозяина дома. Потом мы совершали утомительные, зато очень интересные прогулки в почти необитаемые горы, от «куда открывались великолепные виды через залив Фонсека, далеко-далеко, вплоть до вулканов Никарагуа и Сальвадора. После праздника мы вместе поехали в ближайший городок Чолутека и встретились там на одной тьенде еще с одним немцем. Он управлял в соседних пограничных с Никарагуа горах несколькими кофейными плантациями.

— Не может быть и речи о том, чтобы вы уехали из Гондураса, не погостив у меня, — категорически заявил мой новый знакомый. — Новый год вы встречаете у нас, и никаких разговоров.

— Но в конце года истекает мое разрешение на пребывание в стране, — возразил я. — А кроме того, мне непременно нужно побывать еще на островах в заливе Фонсека, хотя бы в Амапале.

— Росо а росо (не надо спешить), — успокаивал он. — La carga se regia con el camino.

Местную поговорку о грузе, который утрясется в дороге, я помнил хорошо, тем более что здешний опыт убеждал меня в ее справедливости. Отчего было не согласиться?

— С иммиграционными властями в Тегуке я сам снесусь по телеграфу, об этом не беспокойтесь, — заверил он меня.

Итак, на следующий день я взобрался со своей небольшой дорожной кладью — все громоздкое я уже отправил из Тегусигальпы багажом — в его высокий вездеход. Оставив позади выжженную, изнывающую от зноя низменную саванну вокруг Чолутеки, мы опять поднялись в благодатные горы.

Не буду докучать Вам, дорогой друг, сведениями о культуре кофе. Обо всем, что касается его возделывания, обработки, его сортов и прочем Вы можете при желании прочесть в книгах. Я хочу лишь отметить, что кофейные плантации очень красивы и никогда не утомляют однообразием, ибо они вписаны в разнообразный горный ландшафт и благодаря теневым деревьям, нужным для защиты от солнца, напоминают леса. Есть даже такое выражение — «ландшафт кофейных лесов». Во время цветения кофейные посадки распространяют чудесный сладкий аромат, а в период съема урожая, который пришелся как раз на эти недели, их оживляют многочисленные расторопные сборщики и сборщицы. Короче говоря, предусмотренные три дня растянулись на целую неделю, так много нового и интересного нашлось для меня в этих южных тихоокеанских горах Гондураса по соседству о Никарагуа, и так обворожительно умели мои радушные хозяева склонять меня к новым и новым отсрочкам отъезда. Это очень приятно завязывать все новые и новые дружественные связи, и именно в этом вижу я основную задачу нашего брата — заморских путешественников: протягивать нити дружбы через моря и континенты, строить мосты от человека к человеку и таким образом сближать друг с другом одинаково думающих людей во всем мире для блага дальнейшего развития по мирному пути.

Под конец я побывал еще в нескольких тихоокеанских портах Гондураса, в том числе в Амапале на Исла-де-Тигре — Острове Ягуара. Дело в том, что в заливе Фонсека полно вулканических островов, которые принадлежат частью Сальвадору, а частью Гондурасу, и вся суша, примыкающая к этому заливу, представляет собой беспорядочный старовулканичеокий ландшафт из конусов и куполов, разбитых кратерных стен и похожих на крепостные развалины вулканических руин, застывших потоков лавы, ступенчатых провальных котловин и заваленных обломками или погруженных в море кольцевых стен. Остров Тигре —* это тоже не что иное, как поднявшийся из моря, правда, уже давно бездействующий вулканический конус о узкой прибрежной равниной, на которой примостилось несколько селений. Однако море вокруг глубоко, даже крупные океанские суда могут подходить к берегу, в? то время как материковое побережье заливй заилено и выположено выносом рек. Таково оно и здесь, у Сан-Лоренсо, маленькой перевалочной базы, обслуживающей ввоз и вывоз через Амапалу.

Позавчера я выехал в Амапалу на моторном суденышке, провел вчерашний день на вулканическом острове, и сегодня рано утром вернулся обратно. Между прочим, моим соседом на борту катера оба раза был один и тот же человек: болтливый и наивный предсказатель судьбы. Он называл себя «професóром» и присвоил себе таинственное китайское имя, начертанное на его рекламном щите из картона, который он возил с собой. Он был достаточно честным, чтобы признаться мне:

— Люди хотят, чтобы их обманывали, сеньор, вы уж мне поверьте! Стоит только пустить слух, что приехал прорицатель, и эта новость распространяется все шире, как круги по воде, — он изобразил в воздухе круги, — и вы можете начинать доить корову (он изобразил также соответствующее движение).

Прорицатель и в гостинице жил рядом со мной. Как мне казалось, на этот раз «круги» были довольно узкими.

Сегодня утром он пожаловался мне:

— Мне нечего тут делать, сеньор! В таких портах слишком просвещенный народ. Всего два клиента побывали у меня, это жалкие две лемпиры. Один проезд стоит втрое дороже!

Через некоторое время он спросил меня простодушно, благоприятна ли в Германии почва для его деятельности. И когда я подтвердил, что и у нас в Западной Европе дураков еще немало, он от радости по прибытии в Сан-Лоренсо пригласил меня на кофе. Однако я тут же со своей стороны пригласил беднягу на завтрак: он показался мне сильно изголодавшимся.

Теперь я сижу один на ветхой, залатанной кусками жести и крышками от ящиков веранде в отеле «Марино», единственной гостинице Сан-Лоренсо, на берегу далеко вдающегося в сушу рукавообразного эстуария. Между трухлявыми сваями подо мной с отливом начинает уходить вода, оставляя после себя вонючий, покрытый ракушками и отбросами черный ил. Корни мангровых кустарников сантиметр за сантиметром поднимаются над медленно отступающим мелководьем. Подгнивший пол колеблется под ногами. Высохший, потерявший иглы скелет сосенки в углу еще напоминает о рождестве. Грязные, опутанные паутиной бумажные гирлянды, наверное, не менялись уже много лет. На буфете, возвышающемся над замусоленным прилавком, висят клочья пожелтевшей марлевой сетки от мух. Буфетчик в рубашке без пиджака, немытый и небритый, скучает без дела. Босоногая девушка подает неловко и с видимым неудовольствием. На стенах обычные рекламные персонажи расплываются в улыбках или молитвенно возводят очи горе. Видно уж эта типично гондурасская обстановка до последнего момента будет преследовать меня, чтобы я непременно сохранил ее в своей памяти.

Но вот я слышу, как по ухабистой улице с грохотом подъезжает грузовик… По визгу и хрюканью определяю, что это за мной. Итак, дорогой друг, нам пора расстаться. В последний раз гляжу через мутную воду залива на силуэты гор по ту сторону, увенчанные громадами облаков, и говорю им: «Прощай, Гондурас!»

С сердечным приветом, Ваш далекий друг…»

ИЛЛЮСТРАЦИИ

В южной Мексике индейцы все еще составляют значительную часть населения. Индейский мальчик из племени хиапа

По дороге на юг страны

Индеец носильщик. Такой способ носки тяжестей характерен для всей Центральной Америки

И сегодня крестьяне Мексики работают так же, как их древние индейские предки

Индейцы — очень искусные ремесленники. Изделия плетельщиков корзин на рынке в маленьком мексиканском городе

Сбор кофе — главной экспортной культуры Сальвадора

На городских окраинах стоят более чем скромные домики

В кварталах, где живут богатые, стоят роскошные дома в стиле модерн

Гондурас. Этот музыкальный инструмент называется маримба

Число мостов на дорогах Гондураса не составляет и дюжины

Индейская школа в Эль-Карбоне

Возвращение с рынка. Мачете — нож для рубки кустарников, так же необходим, как и жертвенные свечи для ближайшего посещения церкви

Памятники далекого прошлого страны. Руины в тропическом лесу на горе Альбаи около Эль-Карбоне

Кокаль — роща кокосовых пальм на песчаной отмели карибского побережья

В лодочной гавани Бруе выгружают бананы

В тропическом лесу на атлантическом побережье Гондураса

Только на буксире, да и то с большими трудностями можно пройти на пироге через раудалес на Рио-Платано

Прощай, Гондурас! Ворота на границе Сальвадора снова остались позади меня

INFO

Карл Гельбиг

В СТРАНЕ У КАРИБСКОГО МОРЯ

*

Редактор В. А. Смирнов

Младший редактор М. П. Черных

Художественный редактор С. М. Полесицкая

Технический редактор Р. С. Васькина

Корректор В. Ф. Широкова

*

Сдано в производство 15/VI-63 г. Подписано в печать 17/IX-63 г. Формат 84х108 1/32. Печатных листов 9,5 вкл. 1 л. Условных листов 16,58. Издательских листов 17,34.

Тираж 85000 экз. Цена 89 коп. Заказ № 575.

Москва В-71, Ленинский проспект, 15, Географгиз

Первая Образцовая типография им. А. А. Жданова

Московского городского Совнархоза.

Москва, Ж-54, Валовая, 28.

Примечания

1

Советским читателям К. Гельбиг знаком, в частности, по его книге «У подножия Махамеру. Странствия по Яве», изданной Географгизом в 1957 г.

2

Книга была издана в ГДР в 1961 г.

3

Второй помощник капитана. — Прим. перев.

4

Из-за безветрия в областях высокого давления парусники задерживались в плавании, и лошади, перевозимые в Южную Америку, гибли без кормов. — Прим. перев.

5

Утверждение автора о том, что линкор «Мэйн» был взорван кубинцами, не соответствует действительности. Как свидетельствуют исторические материалы, это было провокацией, организованной американской военщиной.

6

Креолы — рожденные в стране потомки чисто испанских предков.

7

Из «Заметок о вест-индской торговле Испании», перевод из первого тома вышедшего на английском языке «Нового сборника о путешествиях».

8

«Эль Информадор». Гвадалахара, № 30, апрель 1958 г.

9

Имеется в виду влажнотропический ландшафт в отличие от сухих тропиков плоскогорья Мексики.

10

Неверно, что индейцы племени киче миролюбиво встретили испанцев — они, наоборот, прославились длительным и героическим сопротивлением испанским завоевателям.

11

Автор ошибается, что индейцы были уничтожены в Сальвадоре еще в начале испанского завоевания. В действительности шло смешение испанцев с индейцами на протяжении всего колониального периода. В настоящее время в Сальвадоре 80 % населения испано-индейского происхождения, 10 % индейцев и 10 % белых.

12

По официальным данным, в Коста-Рике около 10 % метисов и примерно столько же индейцев, негров и мулатов. Таким образом, это далеко не «белая» страна.

13

Высота Сан-Висенте 2173 м. В тех случаях, когда автор, видимо, округляет цифры, здесь и далее приводятся высоты по советскому Атласу мира.

14

Высота Санта-Аны 2386 м.

15

Белая земля. — Прим. перев.

16

Общепринятое в стране сокращенное название столицы Тегусигальпа.

17

Так называется гондурасский филиал «Юнайтед фрут компани», по имени главного пункта погрузки бананов Тела, от которого проложена железнодорожная ветка по банановым районам.

18

В ноябре 1960 года Международный трибунал в Гааге решил этот спор в пользу Гондураса.

19

Речь идет о так называемом испанском кедре, в частности, Gedrela odorata, или по-испански Gedrelo.

20

Заимствованная из английской системы мер единица объема пиломатериалов. 1 борд-фут соответствует 1 кв. футу при толщине доски в 1 дюйм. 423,8 борд-фута = 1 куб. метру.

21

Юка — местное название маниока (сем. молочайных). Батат (сем. вьюнковых) сходен с маниоком только наличием клубней. Тапиока — поджаренная мука, приготовляемая из клубней маниока.

22

Ладино — индейцы, говорящие на испанском языке.

23

Речь идет об индейцах пайя. — Прим. перев.

24

Индейцы пайя не родственны майя, а принадлежат к обособленной семье пайя ленка.

25

Ни косуль, ни кабанов в Америке не водится. Очевидно, речь идет о мелких оленях мазами и пекари (сем. свиней).

26

Махагониевое, или красное, дерево (Suretenia mahagoni).

27

Возможно, речь идет о дынном дереве.

28

Желающие подробнее ознакомиться с проблемами населения Москитии могут, наряду с прочими источниками, обратиться к работе автора «Die Landschallen von Nordost-Honduras», опубликованной в 268-м дополнительном выпуске бюллетеня «Petermanns Geographische Mitteilungen». Гота, 1960 г., в частности, начиная от стр. 173 и далее.

29

Папайя — дынное дерево.

30

Дружно, взяли (англ.). — Прим. перев.

31

Хорошо, ладно (исп.). — Прим. ред.

32

Поют повсюду песни (англ.). — Прим. перев.

33

Любимую в далеком, чужом краю (англ.). — Прим. перев.

Content

Карл Гельбиг
В СТРАНЕ У КАРИБСКОГО МОРЯ
Путешествия по Центральной Америке

ПРЕДИСЛОВИЕ

БЫВАЮТ ЛИ ТЕПЕРЬ ПРИКЛЮЧЕНИЯ?

СНОВА «ПРОЩАЙ, ЕВРОПА!»

МОРСКОЕ ПЛАВАНИЕ БЕЗ ПРИКРАС

КУБА ПЕРЕД БУРЕЙ

ВЕРАКРУС — ВОРОТА МЕКСИКИ В МИР

МЕКСИКА В ЭПОХУ «ГРЮНДЕРСТВА»

НА ЮГ ПО ПЕРЕШЕЙКУ

ТАМ, ГДЕ ГОРЫ СЛУЖАТ МАЯКАМИ

BIENVENIDOS A HONDURAS! — ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ГОНДУРАС!

ТИХАЯ СТОЛИЦА

ПРОБЛЕМЫ РАЗВИТИЯ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АМЕРИКИ

ЭЛЬ-ПАРАИСО — РАЙ

В ОЛАНЧО, НА КРАЙ СВЕТА

НЕДООЦЕНЕННЫЕ ИНДЕЙЦЫ

ЧЕРЕЗ ГОРЫ НАДЕЖДЫ

ЭТОТ БЕРЕГ НЕ СОБЛАЗНИЛ КОЛУМБА

ЭЛЬДОРАДО МОРСКИХ РАЗБОЙНИКОВ

НА КРАЮ СВЕТА

РАЗЫСКИВАЕМ ПЕЩЕРУ

ДОИСТОРИЧЕСКИЕ ВРЕМЕНА

ЧЕРЕЗ ПОРОГИ ОХОТА НА ЯЩЕРИЦ

НАЗАД В ОКОТАЛЬ

«ВЫ ЕЩЕ ЖИВЫ?»

ПО КАРРЕТЕРЕ ИНТЕРОСЕАНИКА

А ТЕПЕРЬ «ПРОЩАЙ, ГОНДУРАС!»

ИЛЛЮСТРАЦИИ

INFO

Примечания