МИРОСЛАВ БУЖКЕВИЧ

ОТ ПАДУНА ДО СТРЕЛКИ

*

Художник Е. Я. Захаров

Фотоиллюстрации Д. Бальтерманца,

М. Бутневича, Л. Гостева, М. Нухтарева

М., «Мысль», 1965

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Июль 1956 года. Нещадная сибирская жара. Красавец утес — мыс Пурсей, подставляя солнечным лучам широкие диабазовые плечи, стоит над рекой, как гвардеец у знамени: прямой, недвижный. В километре от него неистовствует самый грозный ангарский порог — Падун.

Пурсей горд. Это он вместе с другой могучей скалой— Журавлиная грудь, вздымавшейся на противоположном берегу, заступил дорогу Ангаре, заставил воды ее втиснуться в коридор Падунского ущелья.

Никого не подпускал Пурсей к реке. Даже тайга замерла на полпути, не решаясь сбежать по его уступам вниз, к воде. Лишь на широком плече утеса примостилась единственная, невесть за что полюбившаяся ему сосенка.

Внизу на узкой прибрежной полосе копошатся люди. От причала убегают катера к середине реки, туда, где на самом стрежне качаются, подпрыгивают плоты с буровыми станками, чудом выдерживающие удары волн.

Со своей стометровой высоты Пурсей с презрением посматривал на пришельцев — уж если он оказался бессильным и не смог остановить бега Ангары, то что сделают они — маленькие, слабые люди? Пурсей посмеивался над ними, жалел их и даже благосклонно разрешил какому-то храбрецу добраться к одинокой сосне и написать на замшелом камне: «Здесь будет построена Братская ГЭС».

Пурсей не знал, что такое ГЭС. Застыв в своей каменной гордости, он был уверен — настанет зима, и все эти непрошеные гости убегут отсюда, оставят в покое и его, и холодную Ангару. Но пришла зима, от пятидесятиградусного мороза с треском лопались глыбы диабаза, а люди не уходили. Кутаясь в снежную шубу, Пурсей с тревогой глядел — их становилось больше, они натянули палатки, построили дома, привезли машины и работали, работали, работали…

И снова июль, но уже 1963 года. Такая же сибирская жара. Пурсей теперь стоит по горло в воде, и только гребень его — три-четыре метра камня — поднимался над зелено-синей гладью. Жить ему оставалось всего несколько месяцев — скоро молодое море скроет его с головой. Он исчезнет, как исчез и смолк навсегда Падун, придавленный стометровой толщей тихой, светлой воды.

Я сидел на гребне, прощаясь с Пурсеем. Солнце, утомившееся за день, опускалось к прохладным волнам Братского моря. Было тихо-тихо, и даже не верилось, что рядом гремит, лязгает железом, шумит моторами машин и бульдозеров огромная стройка. Не хотелось двигаться, думать — тишина заставляла слушать себя.

Кто-то глубоко вздохнул, я это явственно услышал, обернулся — позади никого. И снова вздох, похожий на стон, он шел откуда-то из самых недр скалы. Мне показалось, что стонал Пурсей, стонал от бессильного гнева. Все изменилось вокруг него. К Падуну пришел человек. Он был одет в брезентовую робу и накомарник. Человек обшарил тайгу, заглянул в недра земли, измерил скорость реки, словно определяя крепость ее мускулов. Потом начал рвать аммоналом скалы, валить лес, прокладывать дороги, ставить дома. А затем, надев комбинезон, сел за рычаги экскаваторов, встал у пульта автоматического бетонного завода, поднялся в кабину портального крана. И сделал то, что оказалось не по плечу природе, — остановил бек реки, поднял над ней железобетонную стену высотой в сорокаэтажный небоскреб, построил самую мощную в мире гидроэлектростанцию.

…Набежавшая волна звонко, наотмашь ударила по скале, брызги окатили шапку Пурсея. Я очнулся, кругом было по-прежнему тихо, молчал и Пурсей.

Семь лет назад, когда я впервые приехал на Ангару, на ней только проступали контуры великой стройки. Но и тогда все поражало размахом. Чтобы объехать на автомашине многочисленные участки строительства, новые поселки, мне потребовалось несколько дней. Теперь, чтобы увидеть все, что уже вступило в строй и что сооружается, не хватит и двух недель.

В поселках, составляющих новый Братск, живет свыше ста тысяч человек. Гидроэлектростанция — солнце большого промышленного района, выросшего в тайге.

Семь лет назад вертолет поднимал меня на стотридцатиметровую высоту над Падунским сужением. Внизу голубела Ангара. Теперь, попрощавшись с затопленным Пурсеем, я тоже поднялся на такую же высоту, но под ногами у меня был не вибрирующий пол кабины вертолета, а бетонный гребень плотины электростанции. По эстакаде сплошным потоком двигались автобусы, грузовики, легковые автомашины, выше «этажом» перекинут железнодорожный путь. А на обоих берегах, оттеснив тайгу, выстроились кварталы красных, зеленых, желтых домов нового Братска. На север от плотины уходила широкая лента Ангары. Она звала, манила к себе еще нетронутой красотой, необузданностью нрава. Там лежали края, к которым пока по-настоящему не прикасались человеческие руки.

А южнее плотины раскинулось сейчас спокойное, сияющее под лучами закатного солнца, но часто штормовое Братское море. И невозможно ощутить силу Ангары, представить ее будущее, не увидев этого сказочного творения человеческих рук.

ВНУК БАЙКАЛА

Двигатель смолк, катер медленно покачивается на волнах, рожденных его же винтами. Блестящий трос с тяжелым лотом быстро бежит вниз. Стрелка на счетчике глубины долго кружится по циферблату, пока не останавливается у отметки «74 метра» — стоп, дно. Там лежат плиты навсегда усмиренного Падуна, рев которого еще совсем недавно разносился на десятки километров по тайге.

Совсем рядом, в полукилометре, — плотина. Скрытая на две трети водой, она уже не кажется очень высокой. Отсюда мы и уходим в плавание по Братскому морю. Катер «Гидротехник», набирая скорость, берет курс на юг. Берега меря, которые у плотины сближаются на расстояние в полтора-два километра, разбегаются все дальше и дальше друг от друга. И наконец прямо по носу катера открывается синяя даль. К ней и устремлен бинокль директора Братской гидрометеорологической обсерватории Леонида Никифоровича Быдина. Худощавый, в очках, не очень ловкий в движениях, он напоминает школьного учителя. Тем неожиданней звучит его голос — по-адмиральски раскатистый баритон, полный командирской силы.

Леонид Никифорович «крестный отец» многих искусственных морей. Он приезжал куда-нибудь в степь, бродил по ее перекатам, представляя, как побегут здесь бесконечной чередой морские волны. И действительно, через год-другой там, где до этого лежали земли, изнывавшие от суховеев и безводья, появлялся очередной «крестник» Леонида Никифоровича — искусственное море. Так было под Рыбинском и в донских степях, где теперь плещется Цимлянское водохранилище, так было под Горьким, в Жигулях и у Волгограда.

А теперь жизнь привела его сюда, в самое сердце Сибири. И вероятно, не будь за плечами опыта, накопленных знаний, он не рискнул бы возглавить изучение таежного «моря», стать участником создания в центре сурового края огромного водохранилища. Когда оно наполнится, в нем будет сто семьдесят кубических километров воды.

— У каждого водохранилища свой характер, а у этого, — Леонид Никифорович делает широкий жест, — есть черты и Каховского, и Куйбышевского, и Цимлянского. К тому же оно унаследовало немало «привычек» от Байкала. Впрочем, сегодня вы многое увидите сами.

«Гидротехник» то срывается с места и полным ходом летит вперед, то, словно устав, замедляет бег и останавливается. И все это по определенной программе — сегодня исследуется температура различных слоев воды, берутся ее пробы для химического анализа, измеряется глубина. Кроме Быдина на катере еще двое сотрудников обсерватории: гидролог Валя Касьянова и океанолог Валентина Дмитриевна Дианова. Я невольно проникаюсь уважением к Братскому морю. Если его изучают океанологи, значит, оно без всякой скидки может считаться морем.

Небольшого роста, неразговорчивая, сосредоточенная, Дианова явно тяготится моим присутствием. Она несколько раз поднимает на меня глаза, в которых нетрудно прочитать: «Неужели вы не понимаете, что мешаете заниматься делом». Выручает гидролог Валя Касьянова. В клетчатой рубашке и легких спортивных брюках, с великолепным румянцем на щеках и милым курносым носом, усеянным чуть заметными веснушками, она покровительственно берет надо мной шефство и сразу приставляет к делу — просит крутить ручку лебедки. У меня сначала получается плохо. Валя сердито хмурит брови, но через секунду уже улыбается во весь свой белозубый рот. Мне становится легче от ее улыбки, и, смахивая обильный пот со лба, я с еще большим энтузиазмом налегаю на ручку.

Мы определяем температуру воды на разных глубинах. Валя крепит к тросу четыре термометра, и они один за другим уходят в воду. Когда трос достигает заданной глубины, Валя щелкает секундомером. Проходит семь минут, она поднимает руку, и я опять кручу барабан. Снимая термометры, Валя объявляет температуру, а Валентина Дмитриевна записывает в специальный журнал.

На вопрос, для чего так тщательно исследуется температура воды, она снисходительно улыбается:

— Это очень просто. Изменение температуры по глубине, повышение и понижение ее по дням, неделям, месяцам позволяет составить тепловой баланс водохранилища. Делается это не ради праздного любопытства. Если известен тепловой баланс, можно довольно точно предсказать, когда водохранилище покроется льдом, когда вскроется. А это очень важно знать и энергетикам Братской ГЭС, и капитанам ангарских судов, и автомобилистам, прокладывающим зимой ледовые дороги, и работникам обсерватории, определяющим прогнозы погоды.

Чтобы составить такой баланс, надо провести тысячи, нет, десятки тысяч замеров, не только у Братска, а и за сотни километров от него, в заливах и бухтах моря, на самых его широких местах. Свести все данные воедино и уже после этого думать и считать, снова думать и снова считать.

Не сбавляя хода, «Гидротехник» идет уже минут десять. Окончилась первая часть программы дня, и мы поворачиваем к берегу. Ветер выхватывает из-под цветной косынки Вали прядь светлых волос. Она сердится, прикусив нижнюю губу, потом корчит смешную гримасу и, махнув рукой, продолжает рассказ о работе гидролога. Теперь я вижу не только веселую девушку, но человека острого и тонкого ума, самозабвенно любящего свою профессию. Об этой любви Валя почти не говорит, но она проступает в каждом ее слове.

Валя выросла у Волги, в Конаковском районе, Калининской области. В пятнадцать лет уехала учиться в Москву на геолога, но стала студенткой гидрометеорологического техникума. Что такое гидрология и метеорология, она тогда не знала. А через полгода была уже убеждена, что нашла свое призвание.

Потом назначение в Иркутск. Ей предлагают остаться в областном управлении гидрометеослужбы. Отказывается, уезжает в далекий Илимск на маленькую метеостанцию.

Суровый климат, люди, не сразу идущие навстречу новому человеку, ответственность первого в жизни дела, оторванность от привычного мира. Здесь она узнает и о Радищеве, который жил в илимской ссылке, и о первых экспедициях Черского и Чекановского, и о богатствах края и, самое главное, начинает понимать, как нужна ее работа, ее станция геологам, лесорубам, летчикам, охотникам. Ее сводки погоды, вывешиваемые на бревенчатой стене домика метеостанции, теперь читают все жители Илимска.

Проходит три года. Валя приезжает к родителям в отпуск. И вдруг телеграмма: «Сообщите согласие работать Братской обсерватории». Она вылетает в Иркутск.

Так Валя оказывается в Братске. Она не жалеет об этом, хотя сердце ее по-прежнему крепко привязано к Илимску. В Братской обсерватории ей поручают работу инженера-гидролога. Незадолго до нашей встречи она вернулась из большой поездки — руководила специальной экспедицией, которая детально обследовала Окско-Ийскую часть водохранилища.

Скоро Валя окончит заочное отделение Иркутского университета и, кто знает, может, будет участвовать в создании нового таежного водохранилища — Усть-Илимского.

…На малых оборотах «Гидротехник» подходит к невысокой скале. Здесь море скрыло в своей пучине Пьяновский порог.

Замерить глубину нам не удается. Лот утащил за собой весь трос длиной в сто пять метров, но дна так и не достиг.

Солнце поднялось высоко-высоко и опалило нас жгучим зноем. Даже на палубе быстро идущего катера становится жарко. Хорошо бы выкупаться. Подходим к прерывистой цепочке плотов. Совсем недавно в этом месте над Ангарой стояли легкие серебристые фермы железнодорожного моста. Но дорогу вынесли из зоны затопления, и мост пришлось разобрать. Правее плотов показывается белый пароход. Продолжительность рейса из Братска в Иркутск теперь сократилась больше чем на сутки. Море поглотило Ангару, погасило ее течение, потому и быстрее стали ходить пароходы.

Купание наше короткое — Леонид Никифорович недовольно машет рукой, требуя, чтобы все выбрались на палубу. Он спешит: программа дня еще не выполнена.

И снова торопится «Гидротехник», на этот раз назад, к Братску, до которого около сорока километров. Леонид Никифорович возвращается к разговору, начатому еще утром на берегу.

— Непосвященному может показаться, что создание искусственного водохранилища, даже такого, как Братское, дело хоть и длительное, но несложное. Достаточно воздвигнуть плотину, и сиди себе спокойно, жди, пока наполнится море.

На самом деле все не так, все гораздо сложнее. Плотину строят, но вместе с этим, а вернее, еще раньше надо заняться другими проблемами, и они ничуть не проще. Границы будущего моря определены давно. Теперь необходимо посмотреть, что попадет в зону затопления— какие города, поселки, деревни, пашни, огороды. Их, естественно, нужно перенести в другое место. В случае с Братским морем это усложнилось тем, что приходилось не только строить новые колхозные деревни, но и раскорчевывать тайгу, превращая ее в плодородные поля.

С этой частью работ справились как будто успешно. Жители старого Братска, стоявшего у слияния Ангары с Окой, переехали в поселки нового Братска. Даже такой исторический памятник, как знаменитый Братский острог, в одной из башен которого сидел в заточении протопоп Аввакум — один из вождей раскольников, разобран по бревнышку и перенесен в город энергетиков. Получили новые земли и колхозы, в том числе один из первых на Ангаре, созданный в деревне Падун еще в 1930 году и символически названный тогда «Ангарстрой».

Осталось ли что-нибудь еще на дне будущего моря? Лес, целый океан леса — 500 тысяч гектаров. С ним-то справиться труднее всего. Предполагалось вырубить тридцать восемь миллионов кубометров. Были созданы десятки леспромхозов, вооруженных машинами. Но они слишком поздно взялись за дело. Лишь с половиной задания справились. Да и то далеко не все срубленное вывезено. Не было дорог.

— Вот и получилось, — хмуро подводит итог Леонид Никифорович, — к берегам пока не подойдешь, все забито лесом, ходить по морю опасно — топляков полно. Но самое плохое — вода залила живой лес.

Он подводит меня к борту:

— Вот вам и первые последствия наших промахов. Леонид Никифорович замечает мое недоумение.

— Видите эту зелень? — указывает он на воду.

На поверхности плавают небольшие островки зеленой пленки.

— Листья, хвоя деревьев, кустарник медленно разлагаются в воде. Вот эта суспензия — для нас полная неожиданность. Как она повлияет на жизнь моря, его обитателей, на Ангару ниже плотины? Пока никто еще не занялся изучением этого явления. Приезжали, правда, из Москвы эпидемиологи. Они успокоили: «Воду из моря пить можно». Вот и все, что они сказали.

Природа мучительно медленно перестраивается, когда мы решительно меняем ее облик на огромных пространствах. У нас еще не хватает опыта и порой знаний, чтобы понять до конца, точно предвидеть, как будут протекать все эти изменения. А они уже есть.

Братчане отметили, что в последние годы, с той самой поры, как началось наполнение моря, суровый, резко континентальный климат стал мягче, приобрел явный «привкус» морского. Зимой уже столбик ртути не падает к пятидесяти градусам, а летом не бывает больше палящего, удушающего зноя.

Первыми это заметили синоптики обсерватории. Да это и понятно: громадное водное зеркало моря, как огромная печь, испаряет в воздух сотни тонн воды, образуя неожиданные воздушные потоки, которые вызывают совсем непредвиденные передвижения облаков.

Впрочем, синоптики не жалуются на это. Наоборот, молодые, энергичные, жаждущие новых открытий, они даже рады, что им предстоит изучать закономерности, возникающие в окружающей природе, понять, как она реагирует на стремление человека изменить ее облик, подчинить своей воле. Лучше, грандиознее естественной лаборатории, нежели район Братского моря, на всей нашей планете сейчас не найти.

А такая проблема, как образование берегов? Оно начнется только тогда, когда закончится заполнение чаши моря, то есть с весны 1965 года. Даже набрав полный объем воды, море не останется неизменным. Оно будет дышать, в зависимости от различных условий менять свой уровень, причем значительно — до десяти метров. Когда же закончится формирование морских берегов? Ученые океанологи отвечают на такой вопрос по-разному. Одни считают, что на это уйдет четверть века, другие утверждают, что только в начале следующего столетия берега окрепнут, а есть такие, к ним принадлежит и Леонид Никифорович, которые осторожно называют цифру 100–150 лет.

Леонид Никифорович говорил мне, что Братское море во многом напоминает Байкал. Пожалуй, больше всего это относится к штормам. Даже сейчас, когда уровень водохранилища еще не достиг проектной отметки, уже есть участки, где его ширина достигает пятидесяти и шестидесяти километров. Ветер сможет поднять тут волны в шесть-восемь метров, и горе пароходу, на который они обрушатся. Ученые уже спешат на помощь капитанам; работники обсерватории, изучая направления и силу ветра, составили карту волнений, указав на ней, какой высоты достигнут волны на различных участках судоходных трасс. Но море продолжает расти. Поэтому эта карта постоянно меняется и, вероятно, в окончательном виде появится только к концу десятилетия, когда будут достаточно изучены капризы погоды.

Я понимаю Быдина. У плотины самой мощной в мире гидроэлектростанции, на берегу крупнейшего в мире водохранилища, должно быстрее возникнуть большое научное учреждение, которое взялось бы комплексно изучить вопросы, связанные с природой. В таком институте рука об руку смогут работать биологи, лесники, охотоведы, рыбники, химики, гидрологи, синоптики. И тогда будут быстро найдены ответы на все вопросы, которые встали сейчас перед наукой.

Поздно вечером, вернувшись в гостиницу, я стою у распахнутого окна. Теплый, крепкий запах разогретых за день сосен наполняет комнату. Моря не видно — оно скрыто чернотой беззвездной ночи. Но его выдает влажный воздух, тихий ропот волн.

Кто-то шутя назвал Братское водохранилище внуком Байкала. В этом, должно быть, есть доля истины: Байкал— отец Ангары, Ангара дала жизнь Братскому морю.

«КАМА» ПЛЫВЕТ К УСТЬ-ИЛИМУ

Итак, в путь. Впереди тысяча двести километров от плотины Братской ГЭС до Стрелки — поселка у слияния Ангары и Енисея. Впереди пороги и шиверы, широкие плесы и тесные сужения, где скалы сжимают Ангару каменными объятиями, маленькие таежные заимки и растущие поселки геологов, горняков, лесорубов. В наше время тысяча двести километров не расстояние, для ТУ-104 работы всего на полтора часа. Но путь мой проляжет не по воздуху, а по воде, и сколько он продолжится, никто не может сказать точно. По Ангаре нет сквозного движения судов. Однако люди все-таки умудряются проходить по самым трудным участкам.

День солнечный, тихий, в городе душно и пыльно. И только на пристани, ниже плотины, ощущается свежесть от холодных вод реки.

Плотина рядом. С пристани она кажется необыкновенно высокой, двухэтажное здание электростанции примостилось у самой ее железобетонной подошвы. Левее здания над рекой висит огромное облако водяных брызг — это вырывается на свободу вода из донных отверстий плотины. Облако то становится совершенно белым, снежным, то вдруг загорается радужными красками, когда солнце выходит из-за туч и вонзает в воду желтые мечи своих лучей.

Зарываясь носом в волну, подходит катер, на борту которого белой краской выведено — «№ 34». Обсерваторский «Гидротехник» кажется по сравнению с «тридцатьчетверкой» могучим богатырем. Я невольно улыбаюсь, услышав, как кто-то называет катер громким именем теплоход. Позже, когда мне пришлось поплавать на лодках и лодчонках, на самоходных баржах и водометных катерах, я тоже стал именовать «Костромичей» (так называется тип катеров, к которому относилась «тридцатьчетверка») теплоходами. Неутомимые работяги, они таскают караваны барж, проводят плоты, развозят почту. Быстрые на ходу, мелко сидящие в воде, с мощными двигателями, «костромичи» легко подымаются вверх через пороги и шиверы.

С «тридцатьчетверки» подают буксир, закрепляют его на носу нашей баржи. Под кормой бурлит вода, и он осторожно, как бы примеряясь, натягивает трос. И уже в следующую минуту смело рвется к середине реки.

Путешествие начинается.

Выходим из Падунского ущелья. Ангара разлилась километра на четыре вширь, низкие острова, заросшие кустарником, разделили ее на несколько проток. Скалы отступили от берегов в тайгу, а березы толпой сбежались к воде и застыли, засмотревшись в тихие плесы. И кажется, что плывем мы не по Ангаре, в центре Сибири, а где-то по Волге или Оке.

С левого берега доносится рев моторов, где-то в тайге ухают взрывы. Что там происходит, с реки невозможно разглядеть. Но я знаю — это пробивают через леса, болота и скалы дорогу из Братска к Толстому мысу — месту строительства очередной на Ангаре Усть-Илимской ГЭС. Там, где проляжет двухсотпятидесятикилометровая битумная автотрасса, раньше не ступала человеческая нога. До сих пор единственный путь на север пролегал по Ангаре. И первые российские люди, появившиеся в этих краях, тоже пробирались по реке.

Они шли бечевником — узкой тропой по-над самой Ангарой. Там, где скалы обрывали тропу, входили по грудь, по шею в ледяную буйную воду и пробивались дальше. Лямки до крови врезались в плечи, мошка, комары доводили до отчаяния. Но люди шли и шли вперед. Случалось, кто-нибудь оступался на камнях, его подхватывала Ангара, била о валуны, топила. И нельзя ему было помочь — река в несколько секунд расправлялась со своей жертвой. Товарищи снимали шапки, истово крестились, и каждый, холодея душой, думал: не он ли следующий?

Когда ж, измотанные тяжелой борьбой с рекой, со смертью, люди разбивали лагерь для отдыха, когда оглядывались, то удивленно ахали — так необыкновенно красиво было кругом. Природа, словно зная, каких трудов стоит человеку добраться до могучей таежной Ангары, припасла для него здесь царские подарки. Тайга была «набита» зверем и птицей: лоси, медведи, лисы, белки, глухари, тетерева, не пуганные человеком, разглядывали его с нескрываемым любопытством. Рыбу из реки можно было черпать ведром. А сосна, знаменитая ангарская сосна, будто отлитая из золота, огромная, ростом в пятьдесят метров, разве не радовала она сердце русского мужика? В хозяйстве ей не было цены. Собравшись у костра, люди долго, до глубокой ночи, говорили о том, сколь много силы прибудет государству российскому из этих нежилых пока еще краев. А едва загоралась заря, они снова впрягались в бурлацкие лямки и тянули дальше свои тяжелые струги.

Так триста тридцать лет назад пробирался вверх по Ангаре отряд енисейского казака Максима Перфильева. В 1631 году он основал небольшую крепость — Братский острог при впадении Оки в Ангару. Через двадцать лет был заложен Иркутский острог.

Вслед за первопроходцами на Ангару явились монахи. Эта братия всегда спешила туда, где пахло даровым барышом. Монахи взялись обратить в христианскую веру местные племена, жившие в верховьях Ангары. Особенного успеха в этом они не имели, зато грабили бурят без зазрения совести.

Не отставали от монахов и купцы. По Ангаре лежал близкий путь в Китай, к шелку и чаю. Набивали они товарами илимки — лодки с острыми высокими носами, нанимали голь в бурлаки и отправлялись в дорогу. Где хитростью, где просто разбоем добывали купцы собольи шкурки, золото и оленьи панты. И богатели, ставили лабазы, каменные дома в Томске, в Енисейском городке.

А потом и Приангарье постигла участь остальной Сибири. В начале нынешнего века Вацлав Серошевский, один из участников польского восстания 1863 года, сосланный на Ангару, писал: «Русская государственность проделала в Сибири громадный карательно-исправительный опыт, стоящий миллионы денег, реки слез и море крови. Если бы собрать в одно все стоны, вызванные им, то они заглушили бы шум бушующего океана, если бы направить толково затраченную в нем душевную энергию, то летучие пески Голодной степи зацвели бы роскошными садами».

И вот теперь некогда ссыльный край становится крупнейшим промышленным районом страны. «Поражая воображение своей грандиозностью, развертываются сказочные картины будущего Сибири, которые создаст укрощенная и освоенная рабочей энергией людей стихийная сила Ангары». Тридцать с лишним лет назад, когда Алексей Максимович Горький написал эти слова, покорение Ангары казалось далеким будущим. Сегодня это действительность. И Братская ГЭС, и весь огромный комплекс предприятий, выросших и еще только поднимающихся в тайге, разве это не сказочная картина, сотворенная руками советского трудового человека! Братск не только утвердился в тайге, он уже послал свои авангарды за триста километров вниз по реке, к Толстому мысу, где прозвучит третья часть поэмы о покорении Ангары — будет поставлена Усть-Илимская ГЭС. И даже наша маленькая баржонка — солдат начавшегося сражения. Она загружена листами сухой штукатурки, щитами сборных домов, частями экскаватора.

На барже у нас все, как на настоящем корабле, разве что нет только двигателей. На корме мостик с большим рулевым колесом. Под ним шкиперская каюта и камбуз с печью, напоминающей мне знаменитый «Ташкент» — фронтовую печь из бочки, у которой грелись холодными зимними ночами солдаты. Есть у нас и «кают-компания» — свободное место посредине палубы, защищенное от ветра штабелями груза. А на носу расположены спальные мешки — «каюты» пассажиров.

Главное лицо на барже — шкипер Геннадий Перетолчин. Ему лет сорок, он жилист, быстр в движениях. Геннадий редко бывает хмурым, беспрестанно улыбается, и от этого его скуластое лицо не кажется суровым, хотя глаза шкипера скрыты под мохнатыми, близко сдвинутыми бровями.

Завтра мы попадем в родную деревню Перетолчи-на — Нижнюю Шаманку, где по сей день живет его восьмидесятилетний отец. Мы стоим на мостике, Геннадий рассказывает о своем детстве, о том, как, отправляясь в школу, он с товарищами тащил за бечеву лодку, на которой потом возвращался домой. Он вспоминает друзей, которых поглотила Ангара, разбитые лодки, баржи. Потом неожиданно декламирует:

Я — царица сверкающих вод,

Я — красавица дикого края.

Мчатся воды мои все вперед,

Быстро к северу, гордо сияя!

— Это про нашу Ангару, — объясняет Геннадий. — Царица она дикого края. И нрав у нее дикий.

В Ангаре все необычно. Вспомните, как начинается Волга — из-под небольшого сруба, поставленного над ключом. Дон тоже отправляется в путь маленьким ручейком. Ангара же рождается взрослой рекой — там, где она вытекает из Байкала, ее ширина достигает восьмисот метров. Так и несет эта река свои ключевой прозрачности воды широченным потоком, иногда разливаясь до восьми километров.

А паводки? Весной на Ангаре их нет, весной Днепр, Волга, Енисей, Обь заливают поймы, поля, тайгу, а в Ангаре воды мало. Она начинает прибывать в июле — августе, когда тают снега в горах, с которых текут реки, питающие Байкал.

Из берегов же Ангара выходит только зимой. И это страшно.

Представьте: ночью, когда мороз градусов пятьдесят, река кидается на берег. За несколько часов уровень ее поднимается на четыре-пять метров. Ледяная вода, как разъяренный зверь, набрасывается на дома, крушит все на своем пути, прикрывая разбой облаками тумана.

Таков уж характер у Ангары. Замерзает она не «по правилам»: от устья к истоку. Часто лед сначала образуется на дне — быстрое течение не дает появиться ему на поверхности. Этот донный лед всплывает и в узких местах забивает русло, образуя зажор — нечто вроде плотины. Река с разбегу упирается в зажор и, не находя дороги, вздымается, захлестывая берег и все, что на нем находится.

Тот, кто видел путь Ангары из Байкала к Енисею, знает, чего стоит реке пройти этот путь. Тайгу прорезывают траппы — диабазовые поясы, выдавленные из недр земли вулканическими силами; они тянутся сотнями километров и достигают в ширину десяти километров, а поднимаются до двухсот метров. Диабаз крепче гранита, но и он не устоял перед силой Ангары. Она прогрызла в траппах узкие, иногда всего в триста метров коридоры и прошла. По всему течению Ангары, как следы ее победы над камнем, разбросаны пороги и шиверы — нагромождение валунов.

…Вырываясь из Байкала, Ангара устремляется на север, а потом круто поворачивает на запад, прорезая Средне-Сибирское плоскогорье. В нее собираются воды с площади (включая и Байкал) более миллиона квадратных километров. Ангара — река быстрая, ее длина составляет 1850 километров, и на этом расстоянии уровень реки понижается больше чем на треть километра. А на Волге, которая вдвое длиннее Ангары, это падение не больше четверти километра.

Ангару делят на три участка: верхний, средний и нижний.

Верхний — от Байкала до устья Оки — немногим короче семисот километров. Здесь много островов, расчленяющих реку на протоки. В нее впадают Иркут, Китой, Белая, Ока — реки, берущие начало в горах Восточного Саяна. Самая крупная из них Ока — тезка одного из крупнейших притоков Волги. Сибирская Ока под стать своей российской сестре. Вытекая из небольшого Окинского озера, она проделывает до впадения в Ангару длинный, почти тысячекилометровый путь.

Лет пять-шесть назад Ока была судоходной только на пятьдесят километров от своего устья. Дальше путь пароходам преграждали пороги. Теперь их уже нет — они затоплены Братским морем. На месте устья Оки образовался морской залив шириной в несколько десятков километров — так называемый Окско-Ийский участок водохранилища. Когда закончится наполнение нового таежного моря, суда пойдут вверх по Оке на полтысячи километров, до станции Зима Транссибирской железнодорожной магистрали. Станет судоходной на несколько сот километров и приток Оки — река Ия.

Верхний участок — самый обжитый район Приангарья. Развитие его экономики и культуры особенно усилилось за последние десять — двенадцать лет. Появились новые города, новые отрасли промышленности. В устье Китоя вырос прекрасный Ангарск — город химиков и нефтяников. Сюда пришел уже гигантский нефтепровод из Башкирии.

Вместе с Усолье-Сибирским — городом, где издавна добывается поваренная соль, — Ангарск образует комплекс химических предприятий.

Вокруг Иркутска растут города-спутники. Первый из них — Шелехово — известен далеко за пределами области. Здесь построен первенец сибирской алюминиевой промышленности — Иркутский алюминиевый завод.

Вырос и древний город Черемхово. Его шахты и главным образом открытые карьеры дают половину добычи восточносибирского угля.

Именно в верховьях Ангары и началось ее покорение. На окраине Иркутска построена первая на этой реке гидростанция.

Средний участок Ангары между устьями Оки и Илима короткий, менее трехсот километров. Облик реки здесь совершенно иной. Широкие, как озера, плесы чередуются с узкими, иногда длинными ущельями (сужениями). Высокие диабазовые скалы сжимают реку порой до ширины в триста метров.

Еще несколько лет назад Ангара между Окой и Илимом считалась несудоходной — на этом участке много шивер и пять порогов: Братский, Пьяновский, Падунский, Дубыненский и Шаманский. Три первых навсегда усмирены человеком — они оказались теперь на дне Братского моря, и теплоходы из Иркутска приходят к причалам нового Братска. Недолго осталось бушевать и двум последним. Их поглотят волны Усть-Илимского водохранилища.

В среднем течении Ангара принимает свой самый крупный правый приток Илим. Эта не очень большая река (всего около четырехсот километров длиной) была когда-то важным водным путем. По ней поднимались первые русские землепроходцы, направлявшиеся с Енисея к могучей Лене. Здесь же, в пойме Илима, лежит древнейший район земледелия. В XVII и XVIII веках так называемая илимская пашня кормила хлебом не только Приангарье, но и весь Ленский край.

Река судоходна только между Илимском и Нижне-Илимском, а в Ангару не могут пройти даже маленькие катера из-за Семахинского порога. Порог этот затопят в ближайшие годы воды Усть-Илимского водохранилища.

В среднем течении Ангары сейчас бурно развивается крупный Братско-Тайшетский промышленный узел. Центром его, как я уже говорил, стали Братская ГЭС, Железногорский горнообогатительный комбинат и Братский лесопромышленный комплекс. Со временем в городе Тайшете будет построен первый в Восточной Сибири металлургический комбинат. Недалеко от города Тулуна, на Анзейском месторождении, закладывается угольный разрез, который будет давать в год до восьми миллионов тонн угля. Здесь построят крупную тепловую электростанцию.

Обилие дешевой электроэнергии, близость полезных ископаемых и других природных богатств — все это позволяет развить в Братско-Тайшетском районе электроемкие отрасли промышленности. Лесохимические комплексы в Братске и на реке Чуне, электродоменное производство в Тайшете, различные химические, машиностроительные, горнодобывающие предприятия частью уже действуют, а частью будут построены в ближайшие годы.

Но закончим разговор об Ангаре. Ее нижний участок от устья Илима до Стрелки составляет девятьсот километров. Две трети его от села Кежмы судоходны. На реке снова появляются острова, некоторые из них тянутся на десятки километров. Ангара становится спокойней, замедляет течение, на ней больше плесов, меньше шивер и порогов. Скалы отступают от берегов и только около Аплинского, Мурского, Стрелковского порогов и в районе устья Каменки теснят реку.

Когда Ангара принимает свой самый большой приток Тасееву, ее облик опять меняется. Тасеева отдает ей 750 кубических метров воды в секунду (в среднем). Последние сто километров Ангара протекает мощным потоком, без единого острова.

Ангара — добрый, могучий труженик. Ее часто называют высоковольтной рекой. Есть у речников и гидроэнергетиков такой термин — расход воды в реке. Он определяет, сколько кубометров воды проходит в секунду через поперечное сечение русла. В паводки расход воды в десятки, иногда в сотни раз больше, чем в межень. Трудно найти другую реку, где расход воды колеблется так незначительно, как на Ангаре. Байкал — огромное естественное водохранилище — питает ее с завидным постоянством: максимальный расход воды на Ангаре превышает минимальный всего в 11 раз, а на Енисее — в 66, на Волге — в 181, на Днепре — в 224 раза. Потому-то не бывает на Ангаре весенних и осенних половодьев, летних меженей. А это значит, что круглый год турбины электростанций на этой реке будут получать достаточное количество воды.

Пусть случится невозможное, мы построим огромную турбину и пропустим через нее всю воду Ангары. Мощность такой турбины равнялась бы пятнадцати миллионам киловатт, и выработала бы она в год около девяноста миллиардов киловатт-часов электроэнергии. Это столько, сколько заключено в мускульной силе взрослого мужского населения нашей планеты. Одна река может работать за весь земной шар!

Сколько потрудились советские люди, чтобы определить силу этой удивительной реки, заставить ее работать, вращать станки и машины, плавить металл, добывать руду, валить лес, делать еще тысячи и тысячи других полезных дел.

До революции Ангару никто по-настоящему не изучал. Была лишь одна экспедиция под руководством инженера Чернцова, которую можно считать только рекогносцировкой, первой разведкой, не очень глубокой и обстоятельной. Чернцов составил карту реки и предложил провести взрывные работы, чтобы сделать Ангару судоходной.

Летом 1918 года, едва установилась Советская власть, на Ангаре начал работать отряд под руководством Вадима Михайловича Малышева. Тогда еще студент, он действовал с большим размахом. Малышев решил изучить энергетические ресурсы реки и ее крупнейших притоков, наметить, как лучше использовать их энергию.

Время было трудное, в Сибири свирепствовали колчаковские отряды, десятки других банд, но Малышев не прекращал работы. Сын художника, он был одним из тех русских интеллигентов, которые сразу и бесповоротно приняли сторону Октябрьской революции.

Уже став инженером и работая на строительстве Днепрогэса, Вадим Михайлович не переставал собирать и изучать материалы о могучей Ангаре. Он был одним из инициаторов создания Ангарского бюро в институте «Гидроэнергопроект», которое повело систематическое и очень интенсивное изучение всего бассейна Ангары. Десятки экспедиций, многими из которых руководил Вадим Михайлович, обследовали не только Ангару на всем протяжении, но и ее притоки: Иркут, Китой, Оку, Илим, Тасееву. Став главным инженером Ангарского бюро, Малышев разработал рабочую гипотезу гидроэнергетического освоения Ангары и создания в ее бассейне крупных промышленных районов.

До обидного мало времени отпустила жизнь Вадиму Михайловичу — он умер в расцвете сил, сорока трех лет. Уже прикованный к постели, Малышев получил телеграмму из Иркутска, где на специальной конференции была одобрена его рабочая гипотеза.

Она стала впоследствии программой освоения Приангарья. Почти все гидростанции построены и будут строиться именно в тех местах, которые тридцать лет назад нанес на карту Вадим Михайлович.

Сейчас Ангарский каскад выглядит так: Иркутская ГЭС уже построена. Ниже ее появятся еще две станции— Суховская и Тельминская, которые вместе будут вырабатывать столько же энергии в год, сколько дает ее Иркутская станция. Дальше идет Братская ГЭС — ныне пока самая крупная в мире; когда завершится сооружение этой станции, ее мощность достигнет четырех с половиной миллионов киловатт. Еще ниже, на самом далеком от промышленных центров участке Ангары, началось строительство Усть-Илимской ГЭС — двойника Братской станции. После нее будет сооружена Богучанская ГЭС — последняя на Ангаре. В низовьях реки подпор воды создаст плотина СреДне-Енисейской ГЭС. Мощность этой гигантской гидростанции будет равна шести — восьми миллионам киловатт. Место ее строительства еще не определено точно. Одна из возможных точек у станции Абалаково, в районе города Енисейска.

Общая мощность станций Ангарского энергетического каскада превысит пятнадцать миллионов киловатт. Это почти в десять раз больше мощности всех электростанций, намеченных когда-то планом электрификации России (ГОЭЛРО). Вместе с енисейскими ГЭС Ангарский каскад образует гигантский Ангаро-Енисейский энергетический комплекс. В него войдут и мощные тепловые станции, такие, как Назаровская, Азейская и другие. Они создадут в Сибири обилие дешевой электрической энергии. А многочисленные линии передач, объединенные в Единую сибирскую энергетическую систему, словно могучие реки, «напоят» электричеством промышленность и сельское хозяйство на огромной территории — от Урала до Забайкалья. В будущем Сибирское кольцо соединится с энергетическими системами Дальнего Востока и Европейской части СССР. Так будет создана невиданная на земном шаре Единая энергетическая система Советского Союза — основа всеобщей и полной электрификации страны. И в этом грядущем изобилии энергии большая роль принадлежит Ангаре — поистине высоковольтной реке.

Ангарцы отлично знают крутой, непокорный нрав своей реки. И любят ее преданной, гордой, сыновней любовью. Эта любовь и прозвучала в голосе нашего шкипера, когда он читал стихи об Ангаре.

Часа через три, после того как мы ушли из Братска, наша «судовая» жизнь сама собой как-то организовалась и вошла в русло. Хозяином положения на барже стал Геннадий. Мы же, пассажиры, составили команду, и у каждого появились свои обязанности. Помощниками Геннадия стали три парня. Они прожили на барже двое суток, грузили все, что было теперь на ее палубе, и с нетерпением ждали отплытия. Три простых парня, не умеющие сидеть без дела, спокойные, но решительные, почти не расставались друг с другом, и когда я увидел их впервые стоящими у борта баржи плечом к плечу, подумал, что, вероятно, это давнишние друзья.

Каково же было мое удивление, когда я узнал, что встретились они всего несколько дней назад в поезде, шедшем в Братск. Парни по внешности являли полный контраст: маленький Анатолий Пан, кореец из Ферганы, совсем не походил на Генриха Франца, полного, меднолицего алтайского немца, говорившего на чистом русском языке, без всякого акцента и, скорее, с сибирской скороговоркой. А Генрих отличался от Александра Солопова — коренного сибиряка из-под Кемерова, высокого, тонкого, но очень сильного человека.

Еще месяц назад жили они в разных концах страны и не знали друг друга. Услыхав о строительстве Усть-Илимской ГЭС, поднялись и поехали на Ангару, по счастливой случайности одновременно. У каждого были свои спутники, но после встречи в поезде как-то уж так случилось, что они отошли от всех, остались втроем и решили продолжать путь вместе.

Толя, Саша и Генрих больше всего были озабочены: удастся ли им работать вместе. Экскаваторщик Генрих будет вынимать грунт, шофер Толя на самосвале отвозить этот грунт, а слесарь и электрик Саша отлично справится с ремонтом обеих машин. Они выложили мне свои соображения. Что я им мог сказать? Все зависело от того, под чье начальство они попадут. Встретится человек с тонкой душой, думающий, понимающий движение людских сердец, — значит, хорошо. А если окажется одним из тех, кто имеет двойную фамилию «Давай-давай» и для кого человек только средство, чтобы выполнить план этой недели или этого месяца, а не цель, во имя которой и выполняются наши планы — маленькие и грандиозные, пиши пропало: разгонит друзей по разным самым отдаленным участкам.

Как и все, кто впервые попадал в эти края, парни любовались природой, присматривались к ней, оценивая эти места каждый со своей точки зрения. Генрих рассуждал о том, что здесь, конечно, куда труднее, чем в алтайских степях. Там что! Земля да земля, черпай ее ковшом экскаватора без всякой задержки. А тут не тот грунт — скалы или болота, тут просто так не разойдешься, надо подумать, приспособиться и уж потом становиться в забой. Толя все расспрашивал шкипера о зиме — большие ли морозы, есть ли ветры. Шоферу всегда зимой труднее. А Саша долго объяснял, как важна настоящая ремонтная база для экскаваторов и автомашин, и все гадал, какие же мастерские на стройке.

Слушал я парней и не мог отделаться от ощущения, что уже где-то встречался с ними. То мне казалось, что Генриха я знаю еще с целины, Толю видел в карьерах Джезказгана, а с Сашей плавал на рыболовном траулере в Северной Атлантике; то думалось, а не встречал ли я их на Ярославском дизельном заводе у автоматической линии? Но вскоре понимаю, откуда у меня это ощущение. Просто таких, как они, у нас много. Это о них сказал Юлиус Фучик, что герои пролетариата очень просты и обычны. Их героизм заключается только в том, что они делают все, что нужно делать в решительный момент.

Правда, не всегда такие парни, как эти трое, уезжают на целину или на новостройку с первым поездом. Они прежде все обдумают, взвесят и, уехав, уж не сбегут, не отступят перед, пусть даже большими, трудностями. Они не станут произносить зажигательных речей. Им это ни к чему, они люди дела. В душе у них есть что-то подобное локатору — тонкое ощущение жизни, которое и ведет их туда, где они нужнее всего.

Слушая этих парней, наблюдая за ними, я вспомнил одного их сверстника. Он еще учился в институте, когда все мы узнали правду о беззакониях в период культа личности. Николай допытывался у старших, как же это все могло произойти. Но ни один ответ его не удовлетворял. Со свойственной молодости горячностью он обвинял во всем поколение старших. Все мы — его отец, заслуженный фронтовик, большой ученый, друзья отца — одним махом были зачислены в приспособленцы и политические трусы. Напрасно мы пытались переубедить его, объяснить ошибочность суждений. Бесполезно! Разговаривать с ним было трудно. Николай безапелляционно судил о малознакомых ему вещах и, казалось, вступал в спор, чтобы слушать лишь себя.

В 1960 году он окончил институт. И тут случилось неожиданное. Парень, всегда твердивший, что молодому инженеру надо начинать с самого низа, с цеха, с работы у станка, парень, давно объявивший друзьям и родным, что после окончания института уезжает в Сибирь на один из заводов-новостроек, остался в Москве в управлении, ничем не связанном с его профессией.

Вскоре он женился и уехал от родителей на другой конец Москвы. Мы с ним не виделись года три. Я слышал, что Николай преуспевает на служебном поприще, заведует каким-то отделом.

Недавно мы встретились. Удивлению моему не было предела. Куда девался прежний, пусть заблуждавшийся, чересчур горячий, но честный юноша, так остро переживавший даже самую малую несправедливость, презиравший людей, идущих на сделку с совестью! Передо мной сидел другой человек. Николай приобрел не только лоск «руководящего лица», в речах его появилась сдержанность, обтекаемость и та неуловимая нотка равнодушия ко всему и всем, кроме своей персоны, которая отличает преуспевающих карьеристов. Он стал очень походить на тех, кого еще совсем недавно всячески и не без справедливости третировал, упрекая в чванстве и неискренности, стал гладким, благополучным чиновником, которому есть что потерять в жизни — теплое место.

Долго я раздумывал над такой метаморфозой. Произошла она скорее всего потому, что Николай только изучал идеи, но никогда ими не проникался, только говорил о борьбе, но не готовился к ней.

Генрих сказал, что есть разные экскаваторщики — одни любят в легком грунте, в песочке копаться, другим, наоборот, нравится тяжелый скальный грунт. Так и в жизни. Кто ковыряется «в легком грунте», ищет путь полегче, а кто вгрызается в скалу — у таких все мускулы болят, но они счастливы, живут в полный рост. Трое моих ангарских спутников были из тех, кто предпочитает «тяжелый грунт». Они не меняют свои идеи, как рубашки, не предают их, они верны в дружбе и ненависти. И, что самое главное, готовы отстаивать свою правду, бороться за нее, ибо знают, что это правда их народа, правда человека труда, действия. Они-то и оставят после себя след на земле, глубокий и прекрасный, — новые города и каналы, искусственные моря и грандиозные электростанции.

Я был очень рад, когда через несколько месяцев после возвращения с Ангары получил письмо от Толи, Саши и Генриха. Они добились своего — вместе строили дорогу Братск — Толстый мыс. Жилось им трудно, работалось много, а тут еще пришлось воевать с прорабом-взяточником, и эта война сначала кончилась их поражением — Сашу уволили, но Толя и Генрих не бросили друга, добрались до начальника стройки, и теперь уже выгнали прораба.

Тогда я не мог знать о том, как повернутся дела позже. Но твердо верил — парни эти настоящие. И все, кто плыл теперь на барже, полюбили их, всем нам было хорошо и как-то очень спокойно рядом с этими ребятами.

Плыла с нами еще одна чудесная спутница, верный друг всех путешествующих — песня. Прописана она в «кают-компании». Как только «тридцатьчетверка» вывела баржу на стрежень реки, на палубе раздался царапающий душу скрежет выдергиваемых гвоздей. Кто-то распечатывал большой ящик, приткнутый к штабелю листов сухой штукатурки. Скрежет оборвался, раздался стук, упала боковинка, и все увидели лакированную черноту— в ящике примостилось новенькое пианино. Один из нас поднял крышку и прочитал: «Кама». Думали ли пермские мастера, собиравшие этот инструмент, что он заберется так далеко?

У него сразу нашлась хозяйка — создательница многих песен, которые уже несколько дней подряд звучат в «кают-компании».

На носу баржи под широким брезентом лежали спальные мешки. Здесь живет бригада композитора Александры Пахмутовой. Ее составляют поэты Николай Добронравов и Сергей Гребенников, популярные певцы Иосиф Кобзон и Виктор Кахно. Всех их связывает старая дружба с ангарцами, они уже бывали в Братске. Песни, которые написала Пахмутова после первого путешествия в Приангарье, поет вся молодежь. На этот раз Пахмутова и ее спутники отправляются к Толстому мысу.

К концу первого дня наш небольшой караван подходит к Дубынинскому порогу. Капитан «тридцатьчетверки» не рискует идти дальше — ночью это опасно, катер и баржа упираются носами в берег.

…Через полчаса на поляне пылает костер. Толя подвешивает над ним два ведерных, закопченных до лакового блеска чайника. Аля — так Пахмутову стали называть все на барже — и Саша режут хлеб, накрывают на «стол». Остальные вскрывают консервные банки.

Сначала за «столом» шумно, потом все постепенно притихают. Мы словно боимся смехом или громким словом спугнуть окружающую нас красоту.

День уступает место вечеру. Уже перестала играть, плескаться в реке рыба, уже фиолетово-синие сумерки захватили прибрежный лес, выплеснулись на поляну и окружили костер, уже поползли из распадков серые клочья холодного тумана, а там, высоко над Ангарой, в последних лучах еще золотятся стволы сосен и серебряной чернью отливают ребристые скалы.

Аля подходит к березе, стоящей у самой воды, и застывает, обращенная лицом к засыпающей реке.

Много лет назад, перед войной, я читал статью замечательного русского актера Прова Садовского. Он писал о связи художника с природой, вечно питающей его чувства и фантазию. Одно место в статье меня особенно поразило и осталось в памяти. Садовский говорил, что истинный художник — артист, писатель, музыкант, живописец — только тот, кто при виде неподдельной, первозданной красоты природы смахнет набежавшую слезу. Мне не дано было тогда, в семнадцать лет, понять, оценить всю мудрость его слов. Теперь-то я знаю, какие шедевры подарили человечеству великие гении, вдохновленные картинами родной природы.

Алю зовут. Она не откликается, лишь проводит ладошкой по щеке — может быть, отгоняет назойливого комара, а может быть, смахивает слезу. Что слышится ей в эти минуты? Для композитора мир всегда наполнен звуками: нежными и грозными, веселыми и грустными, волнующими и убаюкивающими.

После ужина костер переносят поближе к барже, подкинутые в него дрова разгораются и освещают прыгающим заревом «кают-компанию». Аля садится к пианино. Ее руки, маленькие и неожиданно сильные, с быстрыми пальцами заставили «Каму» превзойти все свои возможности — под высоким таежным небом пианино звучало, словно концертный рояль.

Мы сидим затаив дыхание, люди разных судеб, разных профессий — шофер, экскаваторщик, поэт, механик, певец, матрос. Необычность обстановки, красота таежной ночи, чарующая музыка настраивают нас на одну волну — мечтательности и раздумий.

Аля играет Чайковского, потом Шопена, Листа, Рахманинова. «Кама» рассказывает о падении крепостей и тиранов, о нежной любви, о страданиях и счастье. Последний раз пробежали и застыли на клавишах Алины руки. Долго стоит тишина, мы не сразу возвращаемся из того далекого мира, куда увела нас музыка.

Расходимся по «каютам» поздно, около двух часов ночи. Потом, в следующие дни, я слушаю уже полные концерты. Кобзон и Кахно поют, не считаясь со временем и погодой, поют под дождем, в клубах, на берегу, на барже. Взрывами восторга встречают слушатели великолепную песню Пахмутовой «Письмо на Усть-Илим». Там, где воздвигается Усть-Илимская станция, она прозвучит по-особому. И все-таки едва ли это может сравниться с первым концертом под темным пологом ночи.

В ГОСТЯХ У БОГА АНГАРЫ

Утро, туманное, сырое, начавшееся под нудный шелест дождя, огорчает. Померкли краски, за низкими тучами исчезли скалы, березы опустили свои ветви и уныло нахохлились. Время отправляться дальше, но капитан «тридцатьчетверки» Мирза Вильданов медлит, показывая на серую вату тумана, которая прилипла к самой воде. Проходит час, другой. Ветерок поднимает туман на несколько метров над рекой, и караван трогается путь.

Я перехожу на катер. В тесной его рубке за штурвалом Мирза Вильданов. Он щурит глаза, отыскивая чуть заметные вешки, ныряющие в стальной воде, — они указывают нам путь.

Участок Ангары от Братска до Кежмы практически несудоходен. Когда-то, в конце прошлого века, иркутские купцы пробовали наладить движение по всей реке — от Стрелки до Байкала. Они взяли подряды на снабжение строительства Транссибирской магистрали рельсами и другими материалами. Купили пароходы, баржи, наняли лоцманов. Бились, бились и отказались от затеи — слишком дорого и опасно. Правда, им удалось провести несколько караванов. Но для этого пришлось установить на Шаманском пороге туер-пароход с огромной лебедкой, которая поднимала против течения баржи, и построить в обход Падунского порога небольшую железнодорожную ветку. Вскоре Транссибирская магистраль дошла до Иркутска, и необходимость в водном пути по Ангаре отпала.

Сейчас Ангара опять понадобилась людям. По ней пролег водный путь к Толстому мысу. Шоссейная дорога будет готова только в шестьдесят пятом году, а время не ждет, стройке нужны материалы, машины, люди. Все это и надо перекинуть туда по воде. Капитаны катеров взялись за это трудное дело. Мирза Вильданов и был одним из тех, кто водит здесь караваны.

Он стоит, едва поворачивая штурвал. Но потому, как впиваются его глаза в реку, отыскивая одному ему известные приметы, чувствуется, сколь напряжена его воля.

Дубынинский, или, как его еще называют, Долгий, порог хоть и не самый опасный на Ангаре, но самый длинный. Шестнадцать километров русла здесь завалены камнями, над которыми кипят буруны. И надо хорошо знать, видеть с закрытыми глазами все извилины узкого судового хода, чтобы водить по нему катера и баржи.

К порогу катер подходит медленно, словно подкрадываясь. С левого борта проплывает ствол березки — белая вешка на границе судового хода. И сейчас же какая-то сила подхватывает «тридцатьчетверку», увлекая ее вперед. Она вздрагивает, танцует на метровых волнах. Я оглядываюсь — баржа тоже приплясывает.

Двигатель катера набирает полные обороты, «тридцатьчетверка» рвется вперед. Сейчас, как объясняет Мирза, наступает самый ответственный момент штурма порога: надо сделать «перевал», — круто, под девяносто градусов, повернуть направо и подойти к противоположному берегу. Мирза и ставший рядом его помощник Володя Власов наваливаются на штурвал и крутят, крутят его. «Тридцатьчетверка» повертывается поперек течения и с трудом пробивается к берегу. Баржа еще бежит вниз, все ближе подходит к белым вешкам, за которыми из пенистых волн торчат острые камни. Буксирный трос натягивается, разворачивает баржу поперек реки. На мгновение караван застывает — тормозится движение баржи, катер едва «выгребает» против течения.

Я снова оглядываюсь. Пассажиры баржи в оцепенении— смотрят на страшный барьер камней, куда их тащит река. Саша и Толя бросаются на мостик к Геннадию и берутся за большое колесо штурвала, помогая шкиперу вывернуть тяжелые рули. Медленно, метр за метром караван уходит от опасного места.

Мирза скупо улыбается:

— Отпряглись, значит, — и, помолчав, добавляет, — вот так всегда!

Какой же точный должен быть расчет, чтобы баржа прошла у самой опасной черты и повернула не раньше и не позже, а именно в тот единственный момент, который точно определили Мирза и Володя.

Порог позади, Ангара успокоилась, выглянуло солнце, и все повеселели. Мирза передает штурвал Володе и рассказывает о всяких приключениях с ангарскими рыбаками. Вдруг на палубу выскакивает матрос Николай Косачев с ружьем. Он кричит и показывает в сторону берега. Мы выходим из рубки, но ничего не видим.

— Та вон же, вон же, — показывает Николай.

Наконец замечаем — к берегу кто-то плывет, над водой маячит небольшая голова в меховой шапке. Мирза объясняет — медведь. Мы не успеваем подойти достаточно близко, когда пловец выбирается из воды, отряхивается и, поглядев на караван, смешно подбрасывая зад, уходит в лес. Николай хмуро глядит вслед и ругается:

— Ушел, я бы ему всадил картечи.

Медведей ангарцы не любят. Когда им говорят, что медведи добродушные, любопытствующие животные, соглашаются и добавляют: «Может, это в других местах, а у нас медведь не лучше волка».

Ангарские медведи злы и нахальны. Даже совсем молодой мишка, встретив в тайге охотника с ружьем, не бросится наутек, а поднимется и пойдет на него. Медведи забираются в деревни, режут скот, громят пасеки. Много трагических и забавных историй слышал я на Ангаре о косолапом хозяине тайги. Одну из них стоит рассказать.

Плыли по реке три геолога, люди приезжие, но уже знавшие — медведей надо бить. На лодке стоял не подвесной, а стационарный моторчик, запустишь его, и он тарахтит, тарахтит без всякого присмотра.

Один из трех заметил переплывающего Ангару медведя. Ружья у геологов не было, решили «взять» косолапого топором. Подошли к нему вплотную, он рявкнул и вцепился в борт. Кто-то ударил медведя, да не по глазам, как сделал бы настоящий охотник, чтобы или сразу убить медведя, или лишить его зрения, а по лапе. «Пловец» взревел и с ловкостью акробата вмиг забрался в лодку. Геологов как ветром сдуло в воду. До берега было метров триста, едва доплыли, думали, утонут. А лодка ушла вниз. Стучал ее движок, сидел в ней медведь, ревел благим матом и зализывал раненую лапу, а по берегу вслед за лодкой бежали мокрые, посиневшие от холода геологи.

Лодка через несколько километров дошла до поворота реки и уткнулась носом в берег, медведь заковылял в тайгу. А незадачливые охотники вынуждены были добираться до ближайшей деревни двадцать километров пешком.

…К полудню мы подходим до Закурдаевской шиверы.

Она, пожалуй, опаснее иного порога — течение здесь быстрое: двадцать пять километров в час. Здесь зевать нельзя, ошибешься — сядешь на камни, а то и воды хлебнешь. Подняться же по шивере можно только на мощном катере.

Наш караван проходит Закурдаевскую шиверу без приключений — опыт Мирзы спасает нас от всяких происшествий. Сразу за шиверой Ангара разливается больше чем на два километра. Мы обходим скалистый остров «Корабль», он и в самом деле похож на старинный броненосец с высокими бортами и задранным носом, и причаливаем к верхней Ершовской пристани. Когда утихает утомившийся двигатель «тридцатьчетверки», Мирза, стоящий рядом со мной на палубе, спрашивает:

— Слышите?

Я прислушиваюсь. Издалека доносится ровный гул, будто летит реактивный лайнер. Задираю голову, всматриваюсь в небо. Мирза дергает меня за рукав и показывает на два высоких утеса, поднимающихся вдали из воды.

— Это там!

Я уже понимаю, о чем он говорит. Там, где Ангара снова втискивается между скалами, лежит грозный Шаманский, или, как его еще называют, Ершовский, порог, о котором сложено не меньше легенд, чем о свирепом Падуне.

Причаливаем к берегу. «Каму» снимают с баржи, ставят на грузовик, и мы посуху «преодолеваем» порог, стороной. На нижней Ершовской пристани нас уже ждет другая баржа и маленький буксирный катерок. К вечеру добираемся до крупного ангарского села Воробьеве, недавно ставшего важным центром Приангарья, «столицей» большого строительного района. Сюда от Ершова пробита через тайгу автодорога. По ней доставляют грузы, пришедшие из Братска по воде. Дальше их снова везут водой к Толстому мысу. Километрах в двадцати от Воробьева в деревне Эндучанке расположен штаб строителей автотрассы Братск — Усть-Илим.

Моим первым знакомым оказывается Кешка — белобрысый мальчуган лет десяти. Он сидит на краю причала, свесив ноги, и совершенно невозмутимо, как-то автоматически выхватывает одну за другой с ладонь «ростом» серебристых рыбешек — глупых и наглых ельцов, заглатывающих пустой крючок. Вдоволь насмотревшись, как машет удочкой Кешка, я спрашиваю, что это за белый теплоход стоит в устье речушки Эндучанки, метрах в двухстах от пристани. Он удивленно глядит и отвечает как истый ангарец:

— Само собой, «Баклан».

Я чуть не подпрыгиваю от радости. «Баклан», тот самый «Баклан», о котором я думал всю дорогу до Воробьева.

В Братске мне сказали:

— Если вы его не увидите, не поговорите с ним — по-настоящему не узнаете Ангары, не поймете ее нрава.

И вот теперь, переправляясь на лодке к «Баклану», я с нетерпением жду этой встречи. Он шагает, протягивает мне руку:

— Обрядин — начальник партии института Ленгипроречтранс.

Вот он какой, «бог Ангары» — так зовут Александра Ивановича Обрядина в Братске, на Стрелке, по всей реке.

И сразу вопрос: был ли я на Шаманском пороге? Нет?! Да разве можно находиться рядом и не увидеть этого чуда природы? Пожалуй, только в Африке на реке Конго есть что-нибудь подобное.

На следующее утро я с нетерпением жду, когда же мы отправимся к порогу. Но Александр Иванович будто забыл о своем обещании. После завтрака он уходит вниз по Ангаре. Вернувшись часа через два, долго вымеряет большими шагами берег, что-то объясняет идущим следом за ним рабочим. Потом берется за топор, быстро затачивает несколько кольев и вбивает их в землю. А через минуту его голос уже раздается с палубы экспедиционной баржи «Оредеж», где ремонтируют двигатели. И только после обеда, просмотрев записную книжку и вычеркнув какие-то записи, он говорит:

— Все, план выполнен. Едем на порог.

Дюралька — маленькая лодчонка выносит нас на главную протоку. Александр Иванович прислушивается к стуку мотора и время от времени поторапливает дюральку:

— Ну, «Машенька», царапайся, царапайся, милая.

Девятый год ходит по этой реке Обрядин. Для него словно и нет воды в русле — он «видит» каждый камень, знает, где и на чем можно пройти любой порог, любую шиверу.

Партия, которой руководит Александр Иванович, составляет лоцманские карты, разрабатывает проекты расширения и углубления судового хода, помогает речникам осваивать пока еще несудоходные участки. А для всего этого люди делают промеры. Сотни, тысячи промеров глубины реки.

Чтобы лоцманская карта была точной, такие промеры проводят через каждые три метра. На любой другой реке это просто. А на Ангаре даже самый опытный речник не сумеет точно провести лодку от берега до берега — слишком быстрое течение.

Александр Иванович решил заставить саму Ангару «участвовать» в исследовательской работе.

Он ставит самоходную баржу на якорь в центре реки. К длинному тросу крепится катамаран — две спаренные лодки с общей палубой. Поворот руля, и быстрые воды тащат катамаран от берега к берегу. Эхолот отмечает каждый камень, каждую впадину на дне. И вскоре карта покрывается дугами, пересекающими русло через каждые три метра. Мне показали лоцманские карты, составленные на основе таких промеров. Отличные карты, по ним можно водить суда там, где раньше это считалось абсолютно гиблым делом.

Но вот и порог. Вернее, нижние его ворота. Голос нашей «Машеньки» тонет в грохоте и реве воды.

Чтобы читатель полнее представил это место, перешагнем шестикилометровую «трубу» порога к верхнему входу и оттуда пойдем на катере вниз. Ангара из двухкилометрового русла втискивается в восьмисотметровый каньон. И сразу убыстряет бег — скорость ее воды возрастает до десяти километров в час. Катер начинает подпрыгивать на небольших волнах, как грузовик на слегах лежневой дороги. Ангара словно предупреждает людей: «Не балуйте, вернитесь назад». Но люди не слушаются, идут дальше. «Ах так», — свирепеет река и подхватывает катер, теперь воды несутся со скоростью двадцать километров в час. Слева убегают назад скалы Тунгусского острова. Река хитрит, усыпляет бдительность: волн нет, только кое-где вспухают водяные бугорки. И тот, кто ей поверит, кто забудется, рискует получить нокаут. Неожиданно перед катером вырастают волны высотой до полутора метров. Ангара швыряет суденышко, как палку, норовит захлестнуть валом и утащить в сторону, на камни. У Боярских ворот в просвете между островами Тунгусский и Ушканик река снова стихает, замедляет бег, гасит волны. И опять это хитрость. Ангара не сдалась. Она лишь отдыхает, чтобы с новыми силами накинуться на катер.

Впереди водяная стена. Ангарцы называют ее «селезнем». И таких «селезней» целая стая. И в этой стае нет никакого порядка. «Селезни» торчат из воды, как ледяные ропаки, — острые, крепкие. Днище катера стонет от их ударов. Вода, шипя, гуляет по палубе, срывая все, что забыли закрепить. Кажется, Ангара вот-вот будет торжествовать победу. И тут она неожиданно сдается, силы ее иссякают. И хотя река еще ярится, огрызается, становится ясно — порог пройден. Катеру, у которого был заглушен двигатель, на это потребовалось всего двенадцать минут.

Ревущий порог своим буйством напоминает шамана в дикой пляске. Даже человека, десятки раз ходившего через порог, он удивляет своим бунтарским нравом. А новичок, впервые узнавший силу его волн, испытывает чувства куда более сильные.

Как-то на верхней Ершовской пристани Александр Иванович познакомился с одним человеком. Бывалым, повидавшим на своем веку ближние и дальние края, океаны и моря, большие и малые реки. Хлебая вкуснейшую уху из ангарской стерлядки, человек ворчал: наговорили, мол, об Ангаре всяких страхов — семь верст до небес, и все лесом: и пороги, и шиверы. А речушка, выходит, так себе.

Александр Иванович налился обидой, но вида не показал. Спокойно предложил, не хочет ли уважаемый товарищ прокатиться через порожек (так и сказал: порожек). Уважаемый товарищ пожал плечами — опять, мол, страсти-мордасти. Потом кивнул головой — что же, поехали.

Посадил Александр Иванович его в лодку, родную сестру той самой «Машеньки», на которой меня вез к порогу, и пошла она к Тунгусскому острову. Поначалу бывалый человек поглядывал на Александра Ивановича и посмеивался: что-то не очень-то страшно. Александр Иванович тоже улыбался: я же и не обещал чего-то особенного. А потом, когда влетела лодка на первую гряду волн, потускнел приезжий, вцепился в борт руками, застыл, как приваренный. Доконали его «селезни». Мотор заглох, вода хлестала через борт. Побледнел человек, губы смерзлись, слова не вымолвит. Обрядин спокойно посоветовал:

— Вы за трос держитесь на носу. Нос-то понтоном сделан. Лодка не утонет. Лишь бы водой не оторвало вас от троса.

«Выплюнул» порог лодчонку. Человек вышел на берег, мокрый насквозь, отдышался и едва смог вымолвить:

— Да-а!

Устрой природа такой порог на другой реке, люди не торопились бы «оседлать» его. Но он на Ангаре. А она очень нужна сейчас людям. Ведь это пока единственный путь к Толстому мысу.

Покорением порога и занят Александр Иванович. Впервые он побывал здесь пять лет назад. В Ершове ему посоветовали разыскать Ивана Афанасьевича Баньщикова, самого опытного лоцмана. Только он и возьмется провести экспедиционную самоходную баржу «Ладога» через порог. Баньщиков побывал на «Ладоге», поскреб небритые щеки и хмуро сказал:

— Пять тыщ, однако.

— Что? — не понял Александр Иванович.

— Говорю, парень, — повторил Баньщиков, — пять тыщ за проводку.

Александр Иванович насобирал всего тысячу двести рублей. Долго уламывал Баньщикова и все-таки уломал.

«Ладога» пошла вниз. Порог поразил Обрядина своей мощью и злостью. Но он сразу понял: водить суда здесь можно. И еще понял: Баньщиков реки по-настоящему не знает.

Вскоре Обрядин увидел порог… голым. Это случилось в ту осень, когда строители Братской ГЭС окончательно перекрыли Ангару и началось наполнение Братского моря. Река тогда обмелела, и на пороге осталась узкая тридцатипятиметровая протока. А кругом все высохло. Порог оказался огромным диабазовым монолитом — плитой во всю ширину русла. На ней громоздились валуны. И только в одном месте, ближе к левому берегу, вода выгрызла в монолите узкий, глубокий каньон. Здесь и можно проводить суда. Вся хитрость заключалась в том, чтобы не уйти в сторону. Там гибель — камни.

Порог измерили вдоль и поперек, точно определили направление судового хода. И когда начальник строительства Усть-Илимской ГЭС спросил Обрядина, можно ли водить караваны барж через Шаманский порог, он ответил: «Можно, и не только стопятидесятитонные, но и шестисоттонные. Опыт кой-какой уже есть. И главное — люди, не боящиеся порога».

Есть у Обрядина любимое выражение: «Человек с львиным сердцем». В его устах слова эти звучат высшей похвалой. Когда я спросил, кого же он считает достойным называться «человеком с львиным сердцем», Александр Иванович ответил:

— Как вам сказать, для меня это ясно. Ну вот представьте, летчик на войне бросает машину на землю, идет на таран вражеского эшелона. Кругом ад кромешный — разрывы снарядов, пулеметные очереди. А он не выпускает штурвала, он видит эшелон, и так до самого конца. И сердце у него разорвется через миг после удара, после взрыва, после смерти.

Через миг после смерти! Какая нужна выдержка, какая преданность делу должна быть у человека с львиным сердцем.

Таких и подбирал Александр Иванович в капитаны-наставники для Братского гидротехнического участка, того самого участка, который теперь и перевозит все грузы к Толстому мысу.

Капитаном экспедиционной самоходки «Ладоги» был молодой ленинградец Владимир Савенков. Он и стал первым учеником Обрядина. Григорий Павлов, Борис Гаврилов, Илья Клыпин — всех их впервые через порог проводил Александр Иванович, испытывая «на прочность». И все-таки, когда предстоит вести большой караван, ученики просят учителя быть с ними.

В начале июля через Шаманский порог проводили земснаряд. Операцией командовал Савенков. Здесь же был и Обрядин. Все прошло без сучка и задоринки — четверть часа, и земснаряд уже ниже порога. Тогда Савенков предложил отправить вниз «пыж» из трех барж: две счаленные бортами, третья позади них.

Катер с бортовым номером «32» медленно подвел «пыж» к порогу. За штурвал стал капитан Виктор Дубровин.

Савенков стоял на носу у рубки. Баржи танцевали на волнах, и «пыж» рыскал по сторонам. Но Обрядин был спокоен — караван шел точно по стрежню каньона. И вдруг волна кинула катер в сторону. Даже Савенков — бывалый капитан — оцепенел. И люди на баржах застыли— «пыж» начало разворачивать. Еще минута-другая, и баржи врежутся в гибельные клыки камней.

Обрядин положил сильную ладонь на штурвал. Колесо, мелькая рукоятками, завертелось влево. Буксирный трос натянулся, как тетива лука. Баржи на секунду застыли, словно задумавшись, и тоже пошли влево, прочь от камней. Александр Иванович вышел на палубу и послал Савенкова в рубку:

— Там ты нужнее.

Потом сел на скамейку спиной к рубке, вытащил платок и отер пот со лба. Справа на камнях показалась баржа. Ее завел сюда в прошлом году Баньщиков.

…Мы возвращаемся с порога в сумерки. «Машенька» торопится домой. А река не хочет давать нам дороги, закрыла путь туманом.

Удивительный туман на Ангаре. Появляется он над рекой тонкими струйками, словно в распадках на берегу сидят заядлые курильщики. Потом эти струйки соединяются в низко стелющиеся ленты, а ленты сплавляются в сплошное покрывало.

Александр Иванович все поглядывает на небо, где в разрыве туманных лент горит вечерняя звезда. Но вот скрывается и она — наш небесный локатор. А «Машенька» не сбавляет бега, петляет по реке. Наконец из серой темноты выступает белый корпус «Баклана». Александр Иванович улыбается:

— Иногда и сердечный локатор срабатывает.

Взглянув вверх, я вижу у борта жену Обрядина Веру Ивановну и десятилетнюю дочь Веру, которую отец недавно привез из Ленинграда. К ним и торопился Александр Иванович.

На следующий день после поездки на порог у меня начались неприятности. «Машенька» все-таки умудрилась задеть винтом за какой-то топляк, и теперь ее надо срочно ремонтировать. Отправиться дальше я могу только на ней. Как все это некстати! От Братска пройдено всего сто восемьдесят километров — чуть больше одной десятой части пути до Стрелки. Каждый день на учете, а тут сиди сложа руки.

Брожу по берегу. Чуть поодаль замечаю сидящего на перевернутой лодке деда. Он в модном костюме: пиджак с разрезом, брюки если не дудочкой, то, во всяком случае, достаточно суженные. На ногах, стыдливо поджатых, красуются новенькие «мокасины». Заметив мое удивление, дед недовольно замечает:

— Я не картина, чо меня разглядывать, — и, смутившись собственной резкости, добавляет — Костюм-то мне не шибко по годам, да внучка вот встречаю. Это он, шельмец, и одежку и обувку прислал. Вот и сижу жду его. Скоро катер прибежит. Надо уж по всему параду, значит, его встренуть.

Мы закуриваем. Разминая желтыми пальцами туго набитую папиросу, дед молчит. Потом вздыхает и говорит, видимо для начала беседы:

— Климат, что ли, у нас на Ангаре меняется. Сегодны (по-ангарски это значит в нынешнем году) мошки нет. И куда пропала, ума не прикину.

И тут только я вспоминаю: в самом деле, всю дорогу от Братска мой накомарник так и лежал в чемодане рядом с пузырьками, в которых хранился диметилфталат — едкая, с резким запахом мазь, отгоняющая всяких летающих насекомых. Мошки на реке совсем не было, а ведь раньше она грызла всех нещадно. Я хочу расспросить деда, что он думает по этому поводу, но тут ко мне подбегает запыхавшаяся Верочка:

— Дядечка, дядечка, скорей, там лодка для вас нашлась.

Через минуту я уже на «Баклане». Действительно, под бортом теплохода покачивается дюралька, но не «Машенька», а какая-то другая. На корме сидит здоровый парень в клетчатой рубашке с расстегнутым воротом, рядом с Обрядиным мужчина лет сорока пяти в брезентовом дождевике и с авоськой, полной ельцами.

— Знакомьтесь! Юрий Иванович Гадалин, биолог. Он подбросит вас до Толстого мыса. Только вот подождем еще одного пассажира.

На Толстый мыс должна ехать женщина-кассир, чтобы выдать там рабочим зарплату.

Кассир, молодая, по-сибирски крупная женщина с пронзительным взглядом серых глаз, приезжает через полчаса. Она просит еще засветло доставить ее на Толстый мыс. Юрий Иванович скептически смотрит на часы: пройти надо больше ста километров, время уже позднее, в лодке будет четверо — значит, пойдем медленно. И он предлагает доехать до деревни Сизово, где стоит отряд, заночевать там, а утром добраться до Толстого мыса. Кассир внимательно оглядывает своих будущих попутчиков, с особенным подозрением почему-то смотрит на меня и наотрез отказывается ехать. Не знаю, что уж она нашла во мне подозрительного, но я почему-то радуюсь высокой бдительности кассира.

Дюралька лихо описывает дугу около «Баклана» и идет вниз. Я махаю рукой семейству Обрядиных. Хорошо все же, что наказ, полученный в Братске, выполнен, я познакомился с «богом Ангары», который помог мне понять нрав таежной реки.

НЕПОСТ АВЛЕННЫЙ ПАМЯТНИК

Воробьеве скрывается за высоким утесом. Солнце убегает от нас на запад и все ниже опускается к реке. Под его косыми лучами воды Ангары становятся серебряными, и трудно понять, белеют ли впереди лодки, или это солнечные блики. Наш рулевой, иркутский студент Виктор Берегов, надвигает на глаза кепчонку, чтобы лучше видеть путь, и гонит лодку изо всех лошадиных сил подвесного мотора. Ветер бьет нам в лицо, забирается за ворот, и мы с Юрием Ивановичем запахиваем свои плащи, а Виктор так и сидит с раскрытой грудью.

Юрий Иванович подзывает меня к себе на переднюю скамейку, там меньше слышен стук мотора и можно свободно разговаривать.

Наклонясь ко мне, он рассказывает о своей небольшой группе, входящей в эпидемиологический отряд Министерства здравоохранения, тот самый отряд, который и занимается уничтожением мошки.

Впервые я понял, что такое гнус, лет семь-восемь назад в Братске. Однажды пришлось мне ехать из поселка строителей ГЭС на площадку лесопромышленного комплекса. Дорогу теснила тайга, шофер вел машину осторожно и небыстро. И вдруг из радиатора вырвался пар — закипела вода. Шофер крепко выругался, остановил самосвал, опустил сетку накомарника и выскочил на дорогу. Я тоже подошел к радиатору — он был черен от мириад мелких мошек, забивших все его соты. Вот почему закипела вода.

Если мошка останавливала мощные машины, то людям она досаждала: забираясь в уши, глаза, рот, мешала работать, вызывала страшный зуд. Она не давала покоя ни в тайге, ни в поселках. Различные химические вещества отгоняли ее только на короткое время, а через час-два их действие ослабевало, и гнус снова нападал на человека. Многие не выдерживали и уезжали со стройки, в летние месяцы падала работоспособность людей, мошка терзала их, пожалуй, больше, чем жгучие морозы зимой. Не жалела она и скот. В деревнях можно было увидеть комичные сцены — коров одевали в нечто подобное сарафанам или на целый день загоняли по горло в воду.

На помощь позвали ученых. В Братске появился специальный отряд по борьбе с мошкой, который возглавил Самуил Григорьевич Гребельский, заведующий лабораторией кровососущих Восточно-сибирского биологического института.

Известно, какие чудеса умеет творить природа, сколько рационального в ее созданиях. Но иногда она явно «перегибает палку» и наделяет всякую нечисть, мешающую человеку спокойно жить, особой стойкостью в борьбе за существование. Так случилось и с гнусом.

К середине октября, когда уже наступают холода, мошка гибнет, успевая до этого отложить яйца в воду в самых быстрых местах — на порогах и шиверах. Отдельные виды гнуса умудряются нырять вглубь на метр и там откладывать яйца. Ничто не берет их — ни холод, ни быстрое течение. Спокойно перезимовав, они превращаются в личинок, потом в куколок, из которых вылетает новый приплод. Происходит это с такой точностью, что по вылету мошки можно проверять календарь — в Братске она появлялась 20 июня. Через два месяца весенний выводок гибнет, его сменяет летний, который и живет до первых холодов.

Руководители стройки слушали рассказы ученых, вместе с ними удивлялись — ну и бестия эта мошка, и тут же спрашивали, когда же ученые уничтожат ее.

Гребельский утверждал, что вода сама расправится с мошкой. Братское море затопит все пороги и шиверы, и гнус погибнет. Пока же ученый предлагал использовать аэрозоли — ядовитые туманы. Отряду дали специальные машины. Каждый день улицы поселков, строительные площадки окуривались дымами, но страдали от них, пожалуй, больше люди, чем гнус. Правда, часть мошки гибла, однако на смену ей уже через час из тайги вылетали новые полчища.

По просьбе ученых изготовили мощные аэрозольные генераторы — МАГИ. Увы, они оказались вовсе не «магами» и с мошкой не справились. Строители терпеливо ждали, когда же начнется наполнение водохранилища. Это произошло в 1961 году, но мошка не убавлялась. И тут выяснилась ошибка Гребельского. Он не учел, что гнус, вылетая из воды, распространяется вверх по реке. Значит, в Братске свирепствовала не та мошка, что плодилась на Падуне, а та, что появлялась на свет значительно ниже, где-то на Закурдаевской шивере или на Ершовском пороге.

Тогда-то и обратились руководители Братскгэсстроя в Министерство здравоохранения. Так на Ангаре появился отряд кандидата биологических наук Лидии Васильевны Тимофеевой.

Главный инженер стройки Арон Маркович Гиндин очень радушно принял москвичей — Лидию Васильевну и ее заместителя кандидата биологических наук Александра Михеевича Митрофанова, выслушал их просьбы, пообещал самую широкую помощь, а прощаясь, сказал:

— Уничтожите гнуса, памятник вам поставим!

Лидия Васильевна внимательно посмотрела на Гиндина и неожиданно для самой себя озорно ответила:

— Посмотрим.

Вечером Тимофеева, Митрофанов и Гадалин еще раз обсудили план «операции». Сидевший тут же Гребельский нервничал:

— Это же смешно, дорогие товарищи. Ангара река, а не ручеек. И рассчитывать, что такой эксперимент даст пользу…

Лидия Васильевна не спорила. К чему? У них разные точки зрения на одну и ту же проблему. Она была уверена— мошку надо уничтожить только до выплода, до вылета из воды. У Лидии Васильевны был уже опыт: со своим учителем профессором Владимиром Николаевичем Беклемишевым она истребляла гнуса на реке Кане, небольшом притоке Енисея. Приток был промыт эмульсией ДДТ.

Тогда результаты эксперимента превзошли все ожидания. Ни одной живой личинки обнаружить им не удалось.

Теперь Лидия Васильевна готовилась применить этот метод на Ангаре. Она волновалась и была полна сомнений: Кан небольшая река, Ангара больше и полноводнее его во много раз. НаКане все прошло благополучно, но значит ли, что также будет и здесь. Как лучше лить в реку эмульсию — с плотины ли ГЭС, со специальных ли барж, далеко ли распространится ее действие — на десять или на сто километров вниз по реке? Эти и еще десятки других вопросов мучили Тимофееву и Митрофанова. Рядом с ними уже не было мудрого, многознающего профессора Беклемишева, а книги — что могли они сказать, когда в мировой практике не известен эксперимент подобного масштаба.

Была еще одна трудность. В глазах братчан, от рабочих до начальника стройки, сама идея уничтожения мошки оказалась дискредитированной неудачными опытами отряда Гребельского. Попросту говоря, люди потеряли веру в то, что ученые способны разделаться с гнусом. А если и опыты Тимофеевой не дадут результатов?

Изготовление приспособлений для промывки Ангары эмульсией затянулось. Лидия Васильевна и Александр Михеевич целыми днями просиживали в механических мастерских. Рабочие посмеивались — чего горячку пороть, никуда ваша мошка не денется. Но Тимофеева знала, что каждый потерянный день лишает ее еще одного шанса на успех. Эмульсия убивает личинок определенного возраста, «постареют» они, превратятся в куколок, яд уже не сможет проникнуть через их прочный панцирь, и мошка вылетит из воды, а тогда, как свидетельствовал печальный опыт аэрозольного метода, ее уже не истребишь.

Когда наконец огромные бочки были готовы, Лидию Васильевну неожиданно вызвали в Иркутск. По настоянию Гребельского в биологическом институте собрали специальное совещание, посвященное борьбе с гнусом.

В первый же день она поняла, что в институте собрались воевать вовсе не с гнусом, а с ее отрядом. Каких только упреков и обвинений не выслушала она. Кто-то даже потребовал запретить работу отряда московских ученых, назвав использование эмульсии для борьбы с личинками мошки не чем иным, как экспериментом «на живых людях». Лидия Васильевна сначала не поняла, в чем ее обвиняют. Ей объяснили: руководители строительства отказались оплачивать работы отряда Гребельского, утверждая, что от них нет пользы. Если метод Тимофеевой окажется блефом, то огромная стройка будет совершенно незащищенной от гнуса.

Выслушав все это, Лидия Тимофеевна пожалела потерянное время, пожалела, что так старательно и обстоятельно объясняла очевидные достоинства своего метода. Ей стало ясно: люди, с которыми она спорила, отстаивали не научную истину, а лишь честь своего мундира. Об этом она и сказала им, а потом встала и ушла с совещания.

Когда она вернулась в Братск, на плотине уже установили две огромные цистерны. Лидия Васильевна и Александр Михеевич проводили группу Гадалина, которая ушла вниз по Ангаре, чтобы следить за действием эмульсии. Стоя теперь у цистерны и наблюдая за тем, как их заполняли эмульсией, Тимофеева и Митрофанов волновались. Начиналась генеральная проверка нового метода.

Но вот цистерны наполнены до краев. Лидия Васильевна облокотилась на перила, подумала с минуту и тихо, как-то просительно скомандовала:

— Начинайте, Александр Михеевич.

Перила облепили сотни любопытных. Из открытых отверстий цистерн хлынула белая, как молоко, эмульсия. Лидия Васильевна глядела вниз, где исчезала в пенистых волнах жидкость.

Прошло 20 июня — день вылета мошки. Стали поступать первые сообщения. В городе гнус не появился. Лаборантки то и дело бегали к стоявшей во дворе «корове» — ловушке для мошки и ничего в ней не находили. Пустовали и другие «коровы», расставленные в тайге вокруг города. Через три дня пришла весточка от Гадали-на, он спустился километров на восемьдесят вниз по Ангаре до деревни Седаново. Мошка там появилась, хотя и в очень небольшом количестве.

Прошла еще неделя. Мошки ни в Братске, ни в прилегающей тайге не было. То есть она, конечно, летала, но было ее мало, и людям она не досаждала. Лаборантки радовались, поздравляли Тимофееву и Митрофанова с победой, советовали идти к Гиндину с рапортом. Гребельский ходил с непроницаемым видом.

Лидия Васильевна хмурилась, отбиваясь от поздравлений, и ждала. Она знала, Ангара была обработана эмульсией с опозданием.

Первый сигнал бедствия пришел от Гадалина в начале июля. Еще несколько дней назад в его ловушки попадали считанные экземпляры — десятка два за день. Потом их стало больше — несколько сотен, затем уже тысячи и наконец собрали рекордный «урожай» — двенадцать тысяч: это столько, сколько обычно улавливала «корова» в самый разгар мошкариного сезона в прошлые годы, когда никто не травил личинок гнуса эмульсией. А еще через три-четыре дня мошка атаковала Братск. И снова, как в старое недоброе время, строители надели накомарники, стали мазаться диметилфталатом и еще пуще прежнего ругать ученых.

Тимофеева и Митрофанов пошли к Гиндину. Главный инженер встретил их вежливо, но холодно.

— Что ж, товарищи, я вижу и вы одержали блистательное поражение.

Лидия Васильевна объяснила причину неудачи: поздно вылили эмульсию, погибли только личинки, а куколки остались невредимыми, хотя несколько и задержались в развитии, поэтому мошка и появилась так поздно. Для того чтобы это не повторилось, надо перед августовским вылетом гнуса одновременно обработать реку на большом протяжении — сделать небольшие цистерны, установить на баржах, спустить их ниже Братска, хотя бы до Шаманского порога. Гиндин нехотя согласился помочь ученым, но предупредил, что это в последний раз.

Тимофеева оставила в Братске Митрофанова, а сама на одной из подготовленных барж отправилась по Ангаре. Наметила три точки для работы: плотина Братской ГЭС, Дубынинский порог и Закурдаевская шивера.

И опять все началось сначала. Лилась эмульсия из огромных цистерн, установленных на плотине станции, лилась эмульсия и из маленьких цистерн на баржах. Стояли и смотрели на это люди, и многие считали, что все напрасно: мошка была и будет и никакая наука ее не возьмет. Томительно тянулись дни. Но когда наступил срок вылета мошки, она не появилась.

В конце августа, усталая, Лидия Васильевна вернулась в Братск. Ее пригласил Гиндин и поздравил с успехом.

— Мы вернемся будущей весной и продолжим работу, — сказала Лидия Васильевна.

В 1963 году уже в мае отряд был снова в Братске. Теперь его операцией охвачен огромный район — от Оки, которая уже наполовину поглощена Братским морем, до Аплинского порога, находящегося в шестистах километрах от Братска. Отряд промыл Ангару в нескольких местах и взялся за ее многочисленные притоки: Илим, Бадарму, Эндучанку, Мирюнду, Кату, Коропчанку, Едерму.

Группа Юрия Ивановича, обосновавшись в маленькой деревушке Сизово, обрабатывала Илим, Бадарму и Эндучанку. Добраться до Илима было непросто — в нескольких километрах от его впадения в Ангару мешали непроходимые пороги. Решено отправиться туда автомашиной.

Юрий Иванович, загрузив ее кузов бочками с эмульсией, рассчитывал добраться к Илиму к вечеру, а прибыл лишь к утру. Не отдыхая с дороги, отправился к председателю райисполкома, подробно рассказал ему о цели своего приезда.

Председатель откинулся на спинку кресла, взглянул окно и задумался. Потом положил большие ладони на стол, сцепил пальцы и твердо сказал:

— Мы не позволим вам работать на Илиме.

Юрий Иванович нахмурился. Его собеседник спокойно объяснил, что для местных жителей рыба — важнейший продукт питания, а обработка реки эмульсией может погубить ее. Напрасно Юрий Иванович убеждал, что эмульсия, даже в двадцать раз более концентрированная, нисколько не повлияет на рыбу, председатель не менял своего решения. Более того, он снял трубку и приказал начальнику райотдела милиции «задержать мошкодавов вместе с их опасным грузом».

Никак не думали Юрий Иванович и двое его спутников, что окажутся в положении арестованных. Только одного сумел он добиться: ему разрешили послать радиограмму Тимофеевой.

Не более чем через час пришла выручка.

— Есть указание области, — официально сообщил председатель, — что рыба от ваших ядов не гибнет. Можете приступать к работе.

Конфликт между наукой и местными властями, таким образом, был ликвидирован.

К вечеру «операция» в районном центре была завершена.

В Нижне-Илимск снова Юрий Иванович попал только через месяц. На сей раз председатель райисполкома протянул ему руку и сказал:

— Спасибо вам. Мошки-то нет. И рыбе ничего: жива-здорова. А за крутые меры мне попало по первое число.

…В Сизове мы добираемся в сумерки. Деревня стоит на острове, и туман постепенно окутывает ее со всех сторон. Здесь и состоялась моя встреча с Тимофеевой. Я представлял себе Лидию Васильевну молодой, решительной, властной. Предстала же передо мной женщина немолодая, с усталым лицом и тихим голосом. Говорим с ней до полуночи. Лидия Васильевна находит очень живые детали, много смеется, лицо ее светлеет, исчезают морщинки у бровей. О своих злоключениях рассказывает скупо и сдержанно, о помощниках — тепло и щедро.

…Группа Юрия Ивановича занимает сложенный из толстых бревен, по-сибирски, крепкий дом. Вверху две комнаты. В одной разместилась лаборатория, в другой стоят раскладушки. Здесь спальня мужчин. Четверо девушек-лаборанток живут в других домах. Все они студентки биологического факультета МГУ.

Эдик Проняков — единственный мужчина-лаборант, — ершистый паренек, везет меня на Илим; до реки от деревни километров пятнадцать. Мы бродим в воде в поисках мертвых личинок гнуса. Эдик показывает крохотные темные комочки, сыплет латинскими словами и все спрашивает, вижу ли я, как изменилась личинка от действия эмульсии. Я, конечно, ничего не вижу, комочек как комочек, мокрый, скользкий, но верю Эдику — личинка убита ядом, верю потому, что на берегу ни разу не встречал летающей мошки.

Потом Галя Шевелева, которую все считают ветераном отряда — она второй год участвует в «войне с мошкой на Ангаре», ведет меня за околицу деревни, где стоит «корова». Галя выворачивает мешок и находит всего семь мошек.

— В прошлом году их было очень много, — вспоминает она, — иногда находили в «корове» больше двадцати тысяч. А бывало и столько, что мы не успевали пересчитывать. Набивали ею наперстки и так приблизительно определяли количество.

И снова беседа с Лидией Васильевной и Юрием Ивановичем:

— Навсегда ли уничтожен в этих районах гнус? — спрашиваю я их.

Лидия Васильевна отрицательно качает головой.

— Чтобы покончить с гнусом, надо обработать многие реки: Подкаменную Тунгуску с притоками, часть Енисея и Лены. Люди, оказывается, и сами немало способствуют распространению этих насекомых. Прилетит на Ангару, например, самолет из района, где много гнуса, в нем обязательно окажутся и безбилетные «зайцы» — с десяток мошек. Они отложат яйца в реку, и через год-два начинай сначала. Чтобы этого не случалось, надо несколько лет подряд промывать эмульсией реку и ее притоки, пока гнус не погибнет во всем крае.

Много месяцев спустя, уже в Москве, я побывал в Институте медицинской паразитологии и тропической медицины, где работают Тимофеева и Митрофанов. Хотелось узнать, как закончилось «сражение» на Ангаре с мошкой, что думают делать ученые дальше. Все как будто идет хорошо — руководители Братскгэсстроя прислали письмо, в котором благодарят за уничтожение гнуса в районе Братска и просят Министерство здравоохранения летом снова направить отряд Тимофеевой на Ангару. Лидия Васильевна выступила на большом совещании ученых в Иркутске и на Всесоюзном съезде паразитологов в Ташкенте с докладами о результатах работы на Ангаре, и всюду метод уничтожения гнуса, окончательно проверенный отрядом, признан лучшим.

С Юрием Ивановичем и Виктором ранним утром въезжаем на Толстый мыс. Туман тает от легкого прикосновения солнечных лучей. Виктор, бывалый таежник, предсказывает:

— Сегодня будет жаркий день, без дождя, — и добавляет уже специально для меня: — Когда туман утром садится на реку, обязательно пойдет дождь. А сейчас, видите, он весь ушел вверх.

Лодка ходко бежит по реке. Который день я плыву по Ангаре и не устаю любоваться ею.

Каждый поворот реки сулит неожиданности. За одним открывается широкий плес, где едва заметно пузырится беззвучная вода. Эти небольшие «чайники», каких называют ангарцы, очень коварны: они вскипают и на самых глубоких местах, и над камнями — нужно много походить по реке, чтобы научиться различать их по чуть заметным признакам.

Новая излучина, и на реке появляется белый кружевной воротник — это несется вода на шивере. А дальше берега изрезаны тихими курьями — небольшими заливами, на дне которых виден каждый камушек.

Невозможно оторвать глаз и от утесов, только с первого беглого взгляда похожих друг на друга, а на самом деле разных. Каждый из них словно совершенное произведение сказочного скульптора. Вот стоит по грудь в воде богатырь в шлеме, миллионы лет назад он засмотрелся в чистые воды Ангары, да так и застыл над ней, погруженный в думы. Сосед витязя отбежал на несколько шагов от берега, боясь промочить ноги, и с его стометровой высоты вот-вот прыгнут вниз красавицы березы. А река упирается плечами в скалы, раздвигает их, прокладывая себе путь, и в быстром беге ее чувствуется неимоверная сила.

Юрий Иванович трогает меня за плечо, лодка, сбавив ход, описывает круг. В центре его видна большая воронка и слышится, как чавкает в ней вода.

— Сосунец, — говорит он.

На Ангаре встречаются, хотя и редко, опасные места, где вода устраивает странную пляску, образуя как бы перевернутый смерч. Местные жители на своих илимках далеко обходят «сосунцы» — того и гляди затянет в воронку. Если срубить высоченную сосну, подвести ее к крутелю — через несколько минут она исчезнет в его пасти. Пройдет полчаса, и ее вытолкнет на поверхность метрах в ста ниже «сосунца». Но в каком виде! Без коры, без единого сучка — готовый телеграфный столб.

Чем меньше остается до Толстого мыса, тем больше я волнуюсь. Впереди лежит самый трудный участок пути к Стрелке. От Толстого мыса до Кежмы двести двадцать километров несудоходной Ангары. Перелететь самолетом в Кежму прямо нельзя — нет таких рейсов. Это можно сделать только через Братск и Красноярск.

В Москве, перед выездом на Ангару, я связывался по телефону с Красноярском. В Енисейском управлении бассейновых путей мне сообщили, что самоходная баржа Ангарского технического участка должна подняться из Кежмы к Толстому мысу. Если она пройдет еще не очень изученным путем и если я к тому времени окажусь у Толстого мыса, то меня доставят в Кежму. Если, если, если — разве можно предусмотреть эти «если», сидя в Москве.

Случилось то, чего я боялся: мой график полетел к черту, как только я ушел из Братска. В него не вошли трое суток, проведенных на «Баклане», и день в Сизове. Но я не жалею. Разве узнал бы я так много об Ангаре, если бы не остался у Александра Ивановича Обрядина, разве понял бы значение подвига ученых, не встретившись с Лидией Васильевной Тимофеевой и группой Юрия Ивановича Гадалина?

…Впереди показываются три скалистых острова. Два стоят параллельно друг другу, один — немного позади. Если посмотреть на эту пару, которую называют «лосятами», с воздуха, она напоминает следы двух гигантских ступней. Легенда гласит: до этих пор гнался за убежавшей к Енисею Ангарой посланный ей вслед Байкалом злой Шаман. Наконец старик выбился из сил и остановился. Так и окаменели, превратившись в островки, следы его ног, о которые уже много миллионов лет разбиваются в брызги ангарские волны.

За «лосятами» река ускоряет бег, и на ней широкой подковой обозначаются буруны — очередная шивера. Из воды поднялся и идет к нам навстречу высокий мыс, он, как двойник, походит на Пурсея — также уступами тянутся кверху диабазовые колонны, также пустынна его верхушка, на которой лишь полощется красный флаг. Это и есть легендарный Толстый мыс.

Нашу лодку изрядно мотает на шивере — Виктор на прощание решил пощекотать мне нервы. Сразу за мысом взлетаем еще на одну шиверу, небольшую и вполне мирно настроенную. Последний поворот, позади невысокая скала — Тонкий мыс, и лодка сворачивает в протоку. На крутом откосе видны деревянные домики, вдоль берега стоят катера и баржи, а у острова, задрав хобот с ротором, застыл земснаряд.

От Братска пройдено триста пятнадцать километров, четвертая часть пути до Стрелки и, может быть, самая трудная.

Причаливаем к берегу рядом со странным судном — баржа не баржа, пароход не пароход. На его борту надпись: «Путейская № 28». Еще не веря в удачу, робко спрашиваю матроса, вышедшего на палубу, не из Кежмы ли они? И слышу в ответ короткое:

— Оттуда.

Ура! Путь на Кежму открыт!

У ТОЛСТОГО МЫСА

Вот я и добрался в район среднего течения реки: отсюда до Байкала около тысячи километров и почти столько же до Стрелки. Нет на Ангаре столь отдаленного от мира уголка: к Толстому мысу не летают рейсовые самолеты, сюда еще не проложены ни автомобильная, ни железная дороги, а по воде можно пройти с большими трудностями лишь от Братска. И в то же время, пожалуй, нет другой такой таежной стройки, куда бы не стремились люди из всех уголков Советского Союза.

Почему же решили воздвигать огромную гидроэлектростанцию в таком отдаленном месте, не дожидаясь, пока он будет связан надежными путями с обжитыми районами?

Толстый мыс — северо-западная граница большого района Приангарья, названного геологами и географами Ангаро-Илимским бассейном. В междуречье Ангары и Илима лежит необыкновенно богатый край. Братская и Усть-Илимская ГЭС, стоящие на его флангах, дадут электроэнергию, без которой невозможно создать здесь города и поселки химиков, металлургов, лесорубов, горняков, десятки разных заводов и комбинатов.

Много уже писали о Коршунихе, Татьяновском и Рудногорском месторождениях железной руды. Расположенные недалеко от Ангары, они получили энергию Братской ГЭС. Горнообогатительный комбинат в Железногорске— центр нового, горняцкого района — один из крупнейших в стране: ежегодно на его фабриках будет перерабатываться пятьдесят четыре миллиона тонн горной массы, и металлургические заводы Сибири получат пять миллионов тонн обогащенной железной руды.

Но Железногорск недавно приобрел «опасного» конкурента. Несколько лет назад таежный охотник Федор Волошин принес в Нижне-Илимский районный комитет партии кусок темного тяжелого камня. Секретарь райкома сразу определил — магнетит и тут же по телефону попросил зайти к нему Владимира Михайловича Макарова — начальника Ангаро-Илимской комплексной экспедиции Иркутского областного геологического управления. Макаров пришел через десять минут, долго вертел камень в руках и весело подтвердил:

— Магнетит, и отменный. Где нашел?

Волошин долго рассказывал, как ходил на охоту, как забрался на вершину какой-то горы, где и увидел магнетит. Он уверял, что вся верхушка состоит из такого же камня. Макаров подвел охотника к карте и попробовал выяснить, где же эта гора. Волошин водил пальцем по зеленому листу, громко читал названия рек, деревень, урочищ, а потом виновато заморгал и признался: в карте он не силен. И тут же предложил проводить геологов к таинственной горе.

Отряд повел Евгений Ознобихин. Путь был нелегким: нехоженая тайга преграждала геологам дорогу завалами бурелома, болотами, глубокими распадками. Наконец, выбившись из сил, они добрались до озера, в котором было видимо-невидимо рыбы. Старый изюбрь, со свистом втягивавший воду, поднял голову, украшенную ветвистыми рогами, удивленно оглядел людей и, напившись, гордо ушел в чащу. Никто из геологов не снял с плеча ружья — изюбрь их не интересовал. Все смотрели на гору, поднимавшуюся рядом с озером. Она напоминала большую ковригу хлеба. Кто-то предложил:

— Коврижка, так, что ли, окрестим эту гору.

Поднялись на вершину. Из-под травы торчали большие глыбы. Даже не отбивая куска от них и не глядя на место свежего излома, Ознобихин сказал:

— Ну конечно, магнетит.

Через некоторое время вертолет доставил по частям на Коврижку буровой станок. Заложили скважину, бурили долго, дошли до трехсотметровой глубины, но нижней границы магнетитового пласта так и не обнаружили.

Геологи продолжали шарить по тайге. Скоро на их картах появились названия двух новых месторождений железной руды: Нерюнда и Копаево. Еще окончательно не подсчитаны запасы нового бассейна, но уже ясно: в трех горах руды не меньше, чем в районе Железногорска.

Когда-то противники строительства Усть-Илимской станции задавали авторам проекта вопрос, куда они думают девать ее энергию — рядом же Братская ГЭС. Теперь это уже никого не волнует, наоборот, сейчас беспокоятся о том, хватит ли энергии Усть-Илима. Решено начать разработку залежей руды на Коврижке, Нерюнде и Копаеве. А ведь железо — не единственная находка геологов в этом крае. Восьмиметровые пласты угля выходят на поверхность недалеко от линии Братск — Толстый мыс, найдены шпат, известняки, различные металлы и, наконец, бокситы. Под Братском уже строят мощный алюминиевый комбинат. Он один заберет значительную часть годовой выработки энергии Братской ГЭС. А чем же питать другие заводы, которые появятся в ближайшие годы в Братско-Тайшетском промышленном районе, — лесохимические, машиностроительные, металлургические; кто же даст энергию в Сибирское кольцо для Алтая, Кузбасса, Красноярского края, Новосибирской, Томской, Иркутской областей? Нет, без Усть-Илима не обойтись, его энергия, как воздух, нужна Сибири, краю, где невиданными темпами развиваются производительные силы.

Место, выбранное для Усть-Илимской станции, очень напоминает Падунское сужение, да и геологические условия почти такие же, как в Братске. У Толстого мыса в створе плотины Ангара сужается до восьмисот метров. Ее дно — диабазовый монолит, без трещин, достигающий толщины двухсот метров. Толстый мыс примерно такой же высоты, как и Пурсей, лишь напротив него, на правом берегу, скалы значительно ниже, чем на Падуне.

На этом, собственно, и оканчивается сходство между Усть-Илимом и Братском. Сами же станции очень отличаются друг от друга. Если на Братской ГЭС всего установлено двадцать гидроагрегатов, каждый мощностью 225 тысяч киловатт, то на Усть-Илимской их будет лишь десять, зато мощность каждого удвоится. Поэтому и здание станции на Усть-Илиме запроектировано вдвое короче здания Братской ГЭС. И, конечно, построенная позже, Усть-Илимская ГЭС будет значительно лучше автоматизирована, на ней установят новейшие приборы и аппараты управления, которых сейчас, может быть, еще и не существует.

На юго-восток от станции вытянется новое таежное море — Усть-Илимское, именно вытянется, а не разольется. Я уже говорил, что между Братском и Толстым мысом Ангара течет в скалах; выходя из одного ущелья, она тут же попадает в следующее. Кроме Илима, крупных притоков на этом участке у нее нет. Поэтому Усть-Илимское водохранилище не сможет разлиться на десятки километров вширь, а вытянется как глубоководный канал между скалами.

Речников это очень устраивает: защищенное утесами от ветров, Усть-Илимское водохранилище будет спокойным и приветливым. Один из капитанов сказал о нем:

— Культурное море получится. По нему бегать на пароходах будет одно удовольствие — без качки и тряски.

Усть-Илимский гидроузел существует сейчас только в чертежах и расчетах проекта. И многое, вероятно, в нем изменится до тех пор, когда заработает первая турбина у Толстого мыса. А пока здесь непролазная чащоба тайги да бурлящая на камнях река. И небольшой поселок строителей — всякий город начинается с первой палатки.

Поселки таежных строек походят друг на друга, но в каждом из них есть свои неповторимые черты. Я хожу по городку строителей Усть-Илимской станции и невольно вспоминаю такой же городок, появившийся восемь лет назад у Падуна. Как и там, здесь выстроились большие зеленые палатки, намечаются контуры поселка: вот место для клуба, а дальше большой дом управления стройки. Бульдозеры наступают на тайгу, пробивая просеки для еще несуществующих улиц. Дорога уходит в глубь леса к Толстому мысу и дальше к причалу, куда прибывают баржи из Воробьева. И только одна особенность отличает молодой поселок от своего старшего брата — городка строителей на Падуне. Его ставят за Толстым мысом, то есть ниже будущей плотины. В новом же Братске сначала все строили в зоне затопления, а потом были вынуждены переносить гаражи, мастерские, магазины, школы, клуб в безопасное место.

Вообще опыт Братска — и не только «печальный», а прежде всего положительный — оказывает Усть-Илиму неоценимую услугу: его строителям не надо начинать все сначала, не нужно годами собирать знания о крае, его климате, повадках Ангары — все это уже дал Братск. Поэтому станцию у Толстого мыса, несмотря на то что строят ее в таком отдаленном месте, возведут вдвое быстрее, чем Братскую.

Мне показывают небольшой домик, одиноко стоящий между Постоянным поселком и деревней Невон. С этого домика и началась история Усть-Илима. Лет шесть назад, когда в Братске впервые заговорили о строительстве следующей станции на Ангаре, когда не было даже известно, где ее поставят, в Невоне появился приезжий. Он пришел в сельсовет, уселся на скамейку, свернул папироску, задымил и коротко сказал, ни к кому не обращаясь:

— Дом, однако, ставить буду.

Председатель сельсовета молчал — может быть, человек еще что-нибудь добавит. И тот после минутной паузы добавил:

— Слышно, будто в этих местах ГЭС решили строить. Где, точно не знаю, но думаю, у Толстого мыса, не иначе. Значит, городок появится, вот я и хочу заранее в нем прописаться.

Председатель сельсовета удивился:

— Это ж кто тебе сказал? Геологи вон где шуруют — у Бадармы и Коропчанки. Там, паря, и дело задумано. А у нас что — тишина.

Он взглянул на собеседника и великодушно разрешил:

— Впрочем, что ж, строиться никому не запрещено, Документы-то у тебя правильные?

Человек выложил паспорт и пенсионную книжку. Председатель взглянул на его изуродованную правую ладонь с двумя пальцами, быстро полистал документы и сказал:

— Ну, что ж, товарищ Скворцов, человек ты, видать, по всем статьям сурьезный, наш, таежник, и обратно же фронтовик. Давай, стройся.

Дом Скворцова был готов к концу лета. Он примостился на откосе, откуда были хорошо видны и Невон, и Толстый мыс. Кто-то назвал его древней Скворцовкой.

Недолго пожил в нем Скворцов. На следующее лето перевез семью в Братск — дети пошли в школу, а сам вернулся назад, правда, попал не в Невон, а в Коропчанку к геологам, работал на буровом станке, бродил с партией по тайге. Изредка приезжал в Невон, ему несколько раз предлагали продать дом, он упорно отказывался— подожду еще, говорят, вот-вот стройка пойдет. И дождался. Начались работы у Толстого мыса.

Первыми, как всегда, пришли геологи. Нелегкая у них жизнь. У проектировщиков только зреет мысль, только решается вопрос, быть или не быть новому городу, заводу, электростанции, а геологи уже ищут места для них.

Для Усть-Илима его определили не сразу. Авторы проекта предложили геологам исследовать шесть точек, выбрать из шести вариантов расположения станции единственный — самый выгодный.

Первая точка — ниже каньона Шаманского порога. Ее назвал еще Вадим Михайлович Малышев. Отправились туда геологи, пробурили скважины на дне реки, заложили шурфы, пробили штольни в прибрежных скалах и определили: грунт подходящий, в дне реки трещин нет, можно ставить ГЭС. И тут выяснилось, что проектировщики не все учли. Если поставить под Шаманом плотину высотой сто метров (меньше нельзя, иначе подпор воды будет небольшой и турбинам не хватит ее), водохранилище новой ГЭС дойдет до Братской станции и затопит ее здание.

Геологи перебрались в Коропчанку и взялись за изучение остальных вариантов створа плотины станции. Их внимание сразу привлекло Бадарминское сужение, названное так по имени маленькой речушки Бадармы, которая впадает здесь в Ангару. Кажется, лучшего места и не найти. Бадарминское ущелье в ширину не больше трехсот метров. Оно начинается сразу за впадением в Ангару Илима. В проекте впервые появилось название будущей станции — Усть-Илимская. Однако так случилось, что Илим, дав имя большой стройке, теперь к ней, по существу, никакого отношения не имеет. Геологи уже были готовы сказать: лучшее место для станции — Бадарминское сужение, но так и не сказали этого. В последний момент было сделано неприятное открытие: дно реки в трещинах, и очень глубоких. Их можно забетонировать, но, как показали расчеты инженеров, это очень дорого и долго.

И пришлось геологам все начинать сначала, на этот раз в других местах: у деревни Коропчанки, у Толстого и Тонкого мысов. Не стану утомлять читателей инженерными подробностями, скажу лишь, что на определение лучшего места для сооружения Усть-Илимской ГЭС у них ушло несколько лет. Чтобы сказать свое окончательное слово, им пришлось обследовать буквально каждый метр дна реки, на которое будут давить многие сотни тысяч тонн тела плотины, исследовать скалы, в которые упрутся ее плечи. Как и на Братской ГЭС, плотина Усть-Илимской не «врыта» в грунт, а стоит на нем. Не сдвинет ли ее искусственное море, не найдет ли вода лазейки, чтобы вырваться из этого моря? Ответить на многочисленные вопросы можно, лишь определив, что же за грунт на дне реки, из чего сложены утесы. Для этого надо взять десятки тысяч проб.

На Ангаре ставят плоты с буровыми станками. Гудят моторы, бурильные головки вгрызаются в диабаз и уходят все глубже и глубже. Потом достают керны — высверленные со дна длинные каменные цилиндры. Ими заполняют ящики, десятки, сотни и тысячи ящиков. Керны подвергаются камеральной обработке в лабораториях. Инженеры, как криминалисты, исследуют их. Любая трещинка, вкрапление чего-то постороннего настораживает — значит, дно реки не монолит, не сплошная плита, и оно может не выдержать тяжести плотины.

Трудно добывать керны летом — Ангара не шутит, зазеваешься, не досмотришь за ней, и от бурового станка ничего не останется. Но в десять раз трудней работать зимой, и дело не в крепких морозах, в свирепых ветрах, которые ошпаривают людей жгучим холодом, заметают дорогу к станкам. Река и зимой проявляет свой строптивый характер. Чуть отпустят морозы, лед на шиверах взламывается, а вслед за этим лопается двухметровый панцирь и на плесах. Сколько раз, как солдаты по тревоге, геологи вскакивали ночами и бежали спасать станки — Ангара взрывала лед под буровыми. Приходилось пробираться ползком или по доскам и, обжигаясь ледяной водой, спешно демонтировать установку, переносить в безопасное место.

Однажды под трактором провалился лед, машина ухнула в дымящуюся воду и исчезла в реке. Люди не успели добежать до полыньи, когда вынырнул тракторист, сумевший выбраться из кабины. Ему бросили веревку и вытащили. Промокший, замерзающий, чуть шевеля фиолетовыми губами, он рвался к воде и твердил:

— Пустите, я должен его вытащить.

С тракториста содрали мокрую одежду, завернули его в тулуп, уложили в сани и погнали лошадь в деревню. Оставшиеся молча глядели, как крошится лед по краям полыньи. Без трактора работать невозможно — чем перетащишь к новой скважине буровой станок, чем расчистишь дорогу? Но как его вытащить — он лежал на глубине в пять метров.

Первым нарушил молчание молоденький паренек Игорь Буров, которого все звали Горкой. Он негромко сказал:

— Я сижу под водой три минуты.

Никто не обратил внимания на его слова. Горку многие не принимали всерьез — восемнадцатилетний щуплый паренек недавно приехал в партию, но уже «прославился» как баламут и любитель приврать. Горка повторил уже настойчиво и зло:

— Я правду говорю — могу просидеть три минуты под водой. Только привяжите какую-нибудь тяжелую железяку к поясу, чтобы течением не утащило.

Бригадир оглянулся. Горка стоял рядом с ним, зябко потирал руки в тонких нитяных перчатках. Он в упор посмотрел на бригадира, и тот увидел Горкины глаза — неожиданно серьезные, полные какой-то силы и решимости. Бригадир подумал и глухо проговорил:

— Лады, Буров, айда, лезь за трактором!

Полчаса спустя приготовления были закончены. Длинный трос заведен на барабан лебедки. Горка разделся, на пояс ему привязали диск от автомашины, а под мышки крепкую веревку. Он шагнул к полынье, смешно зажал нос пальцами и прыгнул, увлекая за собой трос с тяжелой серьгой на конце. Бригадир смотрел на часы, стоя с поднятой рукой. Было слышно, как шумит, бьется вода в полынье, как звякает под водой Горка серьгой, прилаживая ее на крюк трактора.

Бригадир резко опустил руку, двое парней потащили веревку, и тут же показалась голова Горки, он судорожно глотнул воздух и закрыл глаза. Сильные руки подхватили паренька и поставили на доски, кто-то накинул на него простыню и с бешеной силой стал растирать малиновое тело. Ему дали стакан спирта, он выпил большими глотками, шумно выдохнул и сказал:

— Порядок, тащите.

Одетого во все сухое, Горку тут же умчали на розвальнях в деревню. Моторист включил лебедку, и трактор, ломая лед, полез из полыньи.

Вечером начальник партии собрал всех в своей избе. Он огласил приказ о премировании Горки двухмесячным окладом. Когда стихли аплодисменты, вперед пробился Виктор — друг Горки, такой же, как и он, выдумщик. Виктор приколол к рубашке товарища вырезанную из дна консервной банки большую круглую медаль с красной надписью «За спасение трактора» и пожал ему руку.

— От имени всех носи, пока не получишь настоящую.

Горка недоуменно потрогал жестяный кружок, посмотрел на окружавших его людей, счастливо улыбнулся и обнял Виктора. Может быть, на груди Горки и появятся настоящие награды, но с этой, самодельной, первой в своей жизни, он, наверно, никогда не расстанется.

Не каждый день у геологов тонули тракторы или горели буровые. Героизм их проявлялся не только в такие трагические минуты, а в повседневной будничной работе, однообразной и тяжелой: это километры скважин, пробитых в дне реки, десятки штолен в скалах, где каждый сантиметр сокрушенного базальта полит соленым рабочим потом.

По дороге к Толстому мысу я не раз слышал странную фамилию — Тер. О ее обладателе неизменно говорили с каким-то особым уважением.

С Тером я повстречался вечером у его дома. Черные усы, гортанная речь, живые глаза и широкие, азартные жесты выдают в нем южанина. Ничего не подозревая, называю его: «Товарищ Тер». Он поправляет меня:

— Тер-Гевондян, — и, заметив мое смущение, спокойно объясняет: — Длинная фамилия, люди давно ее сократили до Тера. И, что самое смешное, я настолько привык к этому сокращению, что недавно отправил деловую радиограмму, подмахнув Тер.

Моя неловкость исчезает, и я сразу чувствую к нему симпатию. А когда узнаю историю его жизни, эта симпатия перерастает в глубокое уважение.

В семье армянского композитора профессора Анушевана Тер-Гевондяна рос сын Лев, Мальчик как мальчик — озорной, смышленый. В доме всегда звучала музыка, и маленький Левик научился слушать и понимать ее. Отец радовался этому и исподволь готовил его к профессии музыканта. Природа наделила Левика не только слухом, но и голосом. Когда прошло время ломки голоса, Лев запел бархатистым баритоном. Будущее его не внушало сомнений — он станет певцом. Через несколько лет Лев поступил в Московский музыкальный институт имени Гнесиных. Профессора не могли нарадоваться: сильный голос, одинаково широко звучавший в верхних и нижних регистрах, артистичность, глубокое понимание музыки — все сулило славу молодому певцу.

Жизнь распорядилась иначе. Неожиданно на Льва обрушилось большое испытание: он заболел. Страшная для певца болезнь — фиброма горла — перечеркнула все его надежды. Петь запретили. И тогда встал вопрос, что же делать? Можно было вернуться домой, но он не хотел даже на один день становиться иждивенцем отца. Чтобы выиграть время, оглядеться и решить окончательно, как быть дальше, Лев пошел на строительство Московского университета. Рабочие парни охотно приняли его в свою семью и полюбили за веселый, неунывающий нрав.

Прошло месяца три, Лев освоился и уже серьезно подумывал, не стать ли ему строителем? Но судьба, видно, приготовила ему другую дорогу. Появился у Льва новый знакомый — человек немолодой, с ясными глазами и вихрастой не по возрасту головой. Он убедил молодого друга, что лучше, чем буровой мастер, профессии нет. Тер распрощался со строительством и поступил на курсы буровых мастеров, а по окончании их уехал в Братск.

Через два месяца Тер получил письмо от дяди Семена. Много лет назад дядя, тогда молодой революционер, был сослан в Сибирь. Сначала он томился в Братске, а потом в Илимске. Вышел на волю только после революции, привез домой кандалы и повесил у себя в комнате на стене. Племянник трогал страшные цепи и с замирающим сердцем слушал рассказы о далекой суровой Сибири.

Теперь дядя Семен просил его уехать с Ангары. Лев, читая письмо, удивлялся, что сталось с дядей, видно, на старости лет он забыл, за что сидел когда-то на царской каторге, не знал, какие замечательные люди работают рядом, как неузнаваемо изменилось Приангарье.

А через год Тер уехал учиться в Ленинград. Вернувшись после окончания курсов, стал начальником комплексной изыскательской партии, той самой, которая и решила задачу с шестью неизвестными — определила, какая из шести точек, предложенных авторами проекта, наиболее подходящая для сооружения Усть-Илимской ГЭС.

В небольшой квартире Тера на видном месте стоит крошечное детское пианино, оно свободно уместилось на комоде. Лев Анушеванович, рассказывая, сколько было положено труда для выбора площадки, подходит к игрушке и перебирает пальцами клавиши. Потом напевает по-армянски. Мне слышится в его голосе грусть, и я понимаю его тоску о потерянном мире искусства. Тер обрывает песню, глядит на меня и, будто прочитав мои мысли, говорит:

— Многие меня спрашивают, жалею ли я о случившемся? По правде сказать, да, трудно отказаться от того, к чему готовился с детства. Но оказалось, что во мне живет второй человек, он-то и нашел себя здесь, на Ангаре. Быть может, это прозвучит банально, но чертовски хорошо от мысли, что после тебя останется след на земле.

У каждого из нас есть дело жизни. У одного — изобретение, у второго — книга, у третьего — любимые ученики. Часто это дело не совпадает с профессией. Физик творит музыку, рабочий — картины, а писатель выводит новые сорта роз. И всегда мы говорим обо всем этом, как о чем-то очень важном, ради чего каждый из нас пришел на землю, что останется надолго, в чем будем жить многие годы, а может быть, и века.

Казалось, дело жизни Льва Тер-Гевондяна — искусство, сцена, музыка, а вышло иначе, его песня прозвучала здесь, в Сибири, в необжитых местах. Пройдут десятилетия, река окончательно покорится человеку, таежные края станут иными. И в том, что будет сделано — в железобетонных плотинах, в синей глади искусственных морей, в прямых проспектах городов, — останутся навсегда надежды, мечты, характеры тех, кто все это создал, — людей, подобных Теру.

Первый десант Братск послал на Толстый мыс в конце 1962 года. Не все его участники задержались в новых местах, остались настоящие парни.

…Поздним январским вечером к коменданту зеленого городка на Падуне пришел солдат. Мороз посадил ему на щеку белую печать, обутые в холодные кирзовые сапоги ноги, прихваченные холодом, не сгибались. Он отдышался, одернул складки шинели под поясом и доложил:

— Демобилизованный сержант Ющенко, прибыл на строительство Братской ГЭС.

Комендант по старой армейской привычке скомандовал:

—. Вольно, рядовой строитель Ющенко. Что, парень, дал тебе прикурить сибирский морозец? Сегодня еще пустяки — какие-нибудь тридцать пять. А бывает и пятьдесят. Так-то, друг.

Он пододвинул стакан, налил чаю и предложил:

— Погрейся чуток, а потом определю к месту.

Пока Ющенко прихлебывал чай, в комнату вошли еще три новичка. Хозяин оглядел и их:

— Ну, что же, экипаж машины боевой готов. Есть тут у меня добрая палаточка, как раз на четверых. Берите-ка, парни, лопаты и айда ее откапывать. Потом и печечку получите.

К полуночи палатка была уже обжита, раскаленная печка дышала жаром, парни улеглись на раскладушки. Рядом с Ющенко оказался Юрий Гилис — техник-строитель с Украины. Они долго не могли заснуть, слушая, как в ста метрах гремит незамерзающий Падун. Ющенко вздохнул:

— Да, забрались. И что еще из этого получится?

Гилис откликнулся:

— Ты, Паша, не тушуйся. Пообвыкнешь, строительную специальность приобретешь — порядок будет. Я-то уже не на первой стройке. Они все с палаток начинаются. А потом… Вот лет через пять, году в шестьдесят первом, вспомнишь и не поверишь, что, кроме палаток, здесь ничего не было.

Павлу Ющенко, как он считал, не повезло — хотел попасть на самый боевой участок, в котлован или на плотину, но оказалось, что котлована еще нет и не будет раньше, чем через год, а за плотину возьмутся и того позже. Пришлось строить жилье, обыкновенные деревянные дома на просеках в тайге. Одно обрадовало Павла — здесь же бригадирствовал Юрий Гилис.

По названию появлявшихся в тайге улиц Ющенко отсчитывал годы. Они бежали быстро. Сначала на работу он ездил через реку на катере, потом появилась эстакада у плотины, и по ней побежали автобусы, затем ему дали квартиру, и Павел женился. Он давно уже не был рядовым строителем. Сперва стал бригадиром, потом мастером и наконец прорабом. Все у него было — работа, хорошая жена и чудесный сынишка. Он жил в большом благоустроенном городе, на берегу молодого моря. И все-таки тосковал. Павел не сразу понял, в чем дело, откуда у него хандра, но после одного разговора с Юрием Гилисом разобрался.

Просидели они тогда до глубокой ночи. Ушла спать жена, а друзья все вспоминали минувшее. Издалека оно казалось необыкновенно интересным, наполненным чем-то значительным. Забылись тяжелые, холодные и голодные дни первых месяцев, стерлись из памяти тысячи всяких мелочей, которые отравляли жизнь. Осталось только самое яркое: сдача первого выстроенного дома, перекрытие Ангары, пуск первой турбины.

— Что же дальше-то? Стройка ведь к концу идет.

— Знакомо мне это. Тоже маюсь. Знаешь, что с нами? Мы больны. Да, да, брат, больны! Нас укусил микроб такой — от него зуд в ногах, хочется забраться подальше в тайгу и начать все сначала. Но я знаю, что делать.

После того разговора Юрий появился у Ющенко только через месяц. Походил по комнате, потер озябшие руки и неожиданно сказал:

— Давай-ка, Павел, собирайся.

— Куда? — удивился Павел.

— На Толстый мыс, мастером ко мне.

Павел не спросил, почему в такую даль, зачем ему, прорабу, идти на понижение — в мастера. Он все понял и лишь поинтересовался:

— Когда?

— В среду самолет будет, — ответил Гилис, — успеешь оформиться?

Теперь они снова вместе: Гилис прораб, Ющенко мастер.

Павел водит меня по своему хозяйству. Прежде всего показывает небольшой, еще не достроенный дом с цементным полом.

— Дизельная. Наш объект номер один. Дадим к сентябрю ток, и тогда земснаряд начнет остров размывать.

Я вспоминаю такую же дизельную на Падуне. Она примостилась на каменном плече Пурсея и давала ток первым экскаваторам. Кто-то ее окрестил «Малая Братская». С нее началась «Большая Братская» и покорение реки у Падуна.

С такой же крошечной электростанции начинается история стройки у Толстого мыса. Пусть и ее назовут «Малая Усть-Илимская».

Мы переправляемся через протоку. Остров, к которому пристает наша лодка, вытянулся длинной ладонью по Ангаре, порос мелким редким кустарником. Павел ковыряет ногой почву.

— Видите, песок и гравий. Это же истинный клад для строителей. Земснаряд разработает остров и даст нам досыта песка и гравия и для строительства автотрассы, и для подъездных дорог к Толстому мысу, и для сооружения больших домов.

Мы долго бродим по острову.

— А правда, хорошо у нас здесь? — спрашивает Павел.

Перед нами широкая панорама. До противоположного берега километра два. Ангара, вволю наигравшись на шиверах у Толстого и Тонкого мысов, спокойно и устало несет свои воды. Тайга, освещенная солнцем, кажется неестественно зеленой, между красноватыми стволами сосен белеют березы. Правее, словно вырезанный ножницами из коричневой бумаги, темнеет профиль Толстого мыса.

— Нетрудно ли все начинать сначала? — спрашиваю я.

Он медлит с ответом:

— Трудновато, правду сказать. Снова в палатке живу, и не один, а с семьей. Да и в работе не все так, как хочется. Того нет, этого не хватает. Но это временно. Здесь куда легче начинать, чем было у Падуна. Какая силища за плечами! Почти десятилетний опыт Братска — раз, его производственная база — два. Нам, например, не надо строить деревообделочные заводы, заводы железобетонных плит и блоков — все пришлет Братск, оттуда привезут и разобранную бетоновозную эстакаду, подъемные краны, ну все, что надо для стройки. И дела у нас пойдут куда быстрее, чем шли на Падуне. Уже через два года не узнаете этих мест!

Он машет рукой, подкрепляя слова решительным жестом.

«ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ» ИДЕТ В КЕЖМУ

Прежде чем продолжить рассказ о путешествии по реке, я должен представить вам своих новых знакомых: ничего не поделаешь, в дороге часто меняются спутники. Баржа с надписью «Путейская № 28» принадлежит Ангарскому техническому участку. Когда вы плывете по реке, вам кажется, что ее хозяева — капитаны, механики, рулевые. Но, оказывается, они только «эксплуататоры» водного пути, водят пароходы, караваны барж. Настоящие хозяева рек водные путейцы: бакенщики, путевые мастера, гидротехники, инженеры. Это они следят за тем, чтобы бакены стояли на месте, оберегая пароходы от мелей и подводных камней, чистят судовой ход реки от ила и песка, уточняют карты, проверяют судовую обстановку. И если стремительная «Ракета» перенесет вас в несколько часов на сотни километров по Волге или Енисею, благодарите не только конструкторов, давших кораблям подводные крылья, не только капитанов этих кораблей, а и тех, кто обеспечили им «гладкую» дорогу, — благодарите водных путейцев.

Старший «двадцать восьмой» — путейский прораб Анатолий Лукьянов — молодой человек с ярким девичьим румянцем. Говорит он не торопясь, негромко, «окая» по-вологодски. Анатолий окончил в Великом Устюге речное училище, ходил по Северной Двине и Вычегде, а лет пять назад приехал на Ангару. Хотя он ровесник своих подчиненных, а кое-кто из них и постарше, все же его зовут по имени и отчеству. И в этом проявляется не столько привычка почтительно относиться к начальству, сколько уважение к человеку за его умение крепкой хваткой вцепляться в любое дело и доводить его до конца, за внимание к людским заботам.

Иван Мальцев, капитан «двадцать восьмой», резко отличается от своего начальника: он горяч и тороплив в решениях, грубоват и резок с людьми. Анатолию часто приходится осаживать его, но делает он это мягко, и Иван подчиняется сразу, без спора. Но мне кажется, не будь они друзьями, не просто было бы Анатолию укротить Ивана.

Мы сидим на палубе в одних трусах. Последние дни июля — самое жаркое время на Ангаре. Красный столбик в термометре подскочил до тридцати пяти градусов. Я думаю, как удивились бы многие жители южных районов Украины и России, увидев коричневый загар ангарцев. В последние годы об освоении Сибири рассказывают в каждом номере любой газеты или журнала, и все-таки многие по-прежнему представляют ее страной холодной, суровой, с тяжелым климатом. А ведь климат на той же Ангаре куда более здоровый, чем в Москве или в Горьком, и уж ни в какое сравнение не идет с сырым климатом Ленинграда и всей Прибалтики. Люди, вечно болевшие там, попадая на Ангару, здоровеют, крепнут и расцветают.

«Двадцать восьмая» то жмется к левому берегу, то уходит на середину реки, то, сделав «перевал», перебегает к правому берегу. За штурвалом Вася — небольшой, крепкий как дуб парень. Дед и отец его были ангарскими лоцманами, а он стал путевым мастером на самом трудном, плохо изученном участке Кежма — Невон.

Работать молча Вася не умеет. Слегка поворачивая штурвальное колесо, пристально глядя вперед, он рассказывает об охоте. За свои тридцать два года жизни Вася уже убил девятнадцать медведей. Анатолий не слушает его. Он внимательно следит за рекой. Когда камни угрожающе подбираются к ее поверхности, прораб поднимает руку — осторожно, не гони, Вася.

— Видите, какая это река, — сетует Анатолий, — нестандартная, одно слово. На Волге, Дону, Оби, Енисее ходи на катере где хочешь, от берега до берега, а на Ангаре не разгуляешься. Камни и камни.

— А разве у вас нет точных, лоцманских карт? — интересуюсь я и рассказываю об альбоме, который видел на «Баклане».

— Александр Иванович здорово поработал, — ответил Анатолий, — кто ж его не знает на Ангаре. И карты я его видел, с такими и ночью пройдешь в любом месте. Только альбома-то всего два: у него да в их Ленинградском институте, а мы вот чем обходимся.

Он показывает измятый лист — старую карту, на которой с трудом можно рассмотреть цифры и знаки. Молчавший до сих пор Иван не выдерживает:

— Такую карту разве что в камбузе держать. Васькин дед ходил по ней и мы пурхаемся. Оттого недавно и влетели на камни.

Историю эту я уже знаю. Когда «двадцать восьмая» поднималась к Толстому мысу, вечером неожиданно опустился туман. Баржа шла в это время посредине реки. Даже Вася растерялся — куда податься? Осторожно повернули к правому берегу. Вдруг днище загремело по камням, дали задний ход — поздно: сели довольно прочно. Бросили якорь и решили переночевать, чтобы посветлу разобраться, что к чему. А через час-полтора баржа затряслась от ударов: быстрое течение сдвинуло ее, якорь царапал о камни и не мог удержать судно. Один удар был особенно сильным. После него все услышали, как, урча, вода хлынула в трюм. Выбрали якорь, запустили двигатель и пошли туда, где должен быть берег. Днище еще несколько раз застонало от ударов, потом баржа скользнула быстрее и с ходу вылетела на прибрежный песок. Это и спасло ее — пробоина оказалась на носу. Два дня возились, откачивали из трюма воду, цементировали днище…

Анатолий продолжает разговор о картах:

— Не понимают, что ли, люди, как нужны нам карты, все увязывают, обсуждают, годы проходят, а карт нет. И для чего только Обрядин сам мучается и своих людей мучает? — он умолкает и вдруг спрашивает — Вы нот в Братске были, с начальством встречались. Что слышно насчет Усть-Илимской — строить ее будут?

Я говорю, что вопрос о сооружении гидростанции у Толстого мыса решен, и в свою очередь интересуюсь, почему это волнует Анатолия.

— А как же! — отвечает он. — У нас из-за этого тоже планы меняются. Слыхали, вероятно, что турбины для Усть-Илима из Красноярска по воде доставят к Толстому мысу. Вот мы, путейцы, и должны обеспечить проводку больших барж. Думаете это просто? До Кежмы Ангару знаем хорошо, а выше ходим, как слепые щенята. Надо бакены расставить, обозначить судовой ход, а кое-где дно углубить. За год-два с этим всем не справишься. Тут еще и карт нет.

Вот как, оказывается, обертывается наша медлительность. Кому-то кажется, что спешить с картами некуда, все равно участок-то несудоходный. Но он должен стать таким в ближайшие годы. Потому и волнуется Обрядин. Составленную им карту должны получить ангарские водники. Волнуется и Лукьянов — ему надо подготовить реку и проводить караваны, волнуются и руководители Енисейского бассейнового управления путей — им предстоит углубить каменное дно Ангары.

Я бы мог об этом и не писать, когда выйдет книга, видимо, все эти волнения будут позади — загремят взрывы на Ангаре выше Кежмы, Анатолий получит точные карты и установит бакены с электрическими маяками. Но дело не только в Ангаре. Много у нас еще нехоженых рек, и каждая из них может в любую минуту понадобиться, как путь в район новых строек. Может быть, волнения Лукьянова и Обрядина передадутся другим людям, от которых зависит изучение и освоение рек. Жизнь их, конечно, усложнится, но от этого выиграет наше общее дело.

От Толстого мыса «двадцать восьмая» отошла километров на тридцать, но как изменилось все вокруг. Последняя скала осталась у Невона. Сопки отступили от берегов реки, пропустив к ней тайгу. В этих местах Ангара, разлившаяся на четыре-пять километров, заставленная длинными островами, совсем непохожа на буйную реку, которая ярится в Шаманском каньоне. Только изредка встречаются не очень опасные шиверы да каменные пояса напоминают людям — не зевайте, река лишь прикидывается доброй.

…Баржа, накренившись на левый борт, устремляется к берегу. Там стоят и машут руками четыре человека. Когда баржа, проскрежетав носом по гальке, выползает к самой траве, они забираются на палубу. Девушка и три парня с руками в ссадинах присаживаются на низенькую крышу капитанской каюты. Вид у них усталый и немного растерянный. Самый высокий из парней, должно быть старший в группе, тихо говорит:

— Мы с Толстого мыса, четверо суток в тайге плутали. Продукты кончились вчера утром.

Маша Зайнуллина, матрос и кок «двадцать восьмой», сейчас же захлопотала в камбузе. Через пять минут наши гости едят тут же, на палубе. Высокий парень вытирает ладонью губы:

— Пожар тушили, верховой, — говорит он.

И рассказывает о постигших их злоключениях, а его спутники с напряжением слушают, словно боясь, что он забудет о какой-нибудь важной детали.

— Мы трое из одной бригады, дорогу к створу плотины ведем, а она, Ксения, Ксюша, — маляр. Собрали нас, двадцать человек, разбили на пять звеньев. Наше звено посадили в вертолет. С нами был пожарник-парашютист, объяснил, как тушить, выдал баллончики с горючкой, чтобы поджигать лес. Опустились на верхушки лысой сопки. Смотрим, внизу все горит. Пожарник крикнул: «Не дрейфь, ребята, давай, поджигай», — и улетел. Еще сказал нам, чтобы, кончив дело, шли мы. по ручью вниз, там километрах в трех от сопки большая поляна. Туда за нами и пришлют вертолет.

Андрей затягивается папиросой. Говорит тихо и монотонно, даже в самых волнующих местах рассказа его голос не повышается.

…Тайга гудела, ломая сучья, мимо ребят пробежала лосиха с лосенком, над сопкой тревожно носились птицы. Страшно. Первой очнулась Ксения и тихо сказала: «Ну что же вы, ребята, тушить надо». Андрей поправил: «Не тушить, а поджигать». Быстро собрали валежник и подожгли его, Скоро островки пламени слились в одну линию пожара, который устремился вниз. И тут с лысой сопки увидели, как сошлись две стены огня, как бешено закружились в схватке, высоко подбрасывая горящие сучья, как, наконец, не переборов друг друга, упали на землю.

На следующий день спустились по ручью и нашли поляну. Оставив мешки с продуктами, сбросив плащи, пошли на разведку. Вернулись и застали полный разгром. Половина хлеба пропала, два плаща разодраны пополам, разорваны мешки, разбросаны консервные банки. На одной из них остались широкие царапины. Все поняли, это дело медведя.

Вертолет не показывался. Сидели в центре поляны, не выпуская из рук топоров. Задремавшая было Ксения очнулась. Обошла поляну, вернулась и сказала: «Где-то опять пожар, ребята». И тут — рокот мотора. А вскоре и самолет показался, сделал круг, выбросил вымпел, помахал крыльями и ушел. В записке прочли: «Вертолет сломался, правее вас, в пяти километрах на запад, пожар, если осталось горючее, устройте встречный огонь. Нет, уходите на запасную точку. Завтра-послезавтра снимем».

Запасная точка — где ее искать, второпях толком и не объяснили. В баллончиках горючки не осталось, последнюю вылили утром в костер. Решили подняться на лысую сопку, оглядеться и определить, куда идти. Проверили запасы еды: две буханки хлеба, четыре банки мясных консервов. Неожиданно для всех командовать стала Ксения. Она сказала, что надо ограничить выдачу продовольствия.

Никто из них никогда не бродил в тайге. И все-таки догадались: спасение их — Ангара, надо пробиваться к ней, а там уж по берегу добираться до какой-нибудь деревни. На верхушке лысой сопки, сориентировавшись по солнцу, определили дорогу к Ангаре: идти надо было на север через пожарище. И пошли.

Казалось, Ангара где-то рядом. Но осталось позади пожарище, пройдены первые километры по дремучей тайге, а реки все не видно. На третий день съели последнюю банку консервов.

На четвертый день, утром, увидели полоску воды. «Рекой» оказалось узкое болотце. Только Ксения, долго смотревшая вслед улетавшей чайке, обрадованно крикнула: «Ребята, за этой сопкой Ангара». А через час увидели баржу.

— Ну, теперь порядочек, — улыбается Анатолий. — Доставим домой. Вас уже три дня ищут. И вертолет летал, и самолеты. Охотников послали прочесывать тайгу. Все группы вернулись. И кто же думал, что вы к Ангаре пойдете — пятьдесят километров до нее от места пожара.

Ксения ахнула:

— Неужто так мало, а я-то думала, что за три дня мы прошли добрую сотню километров.

Анатолий решает повернуть назад, чтобы к вечеру доставить ребят к Толстому мысу, но Андрей спрашивает:

— Тут до Кеуля далеко?

— Километров двадцать.

— Тогда нечего вам время терять. Из Кеуля по радио свяжемся с Невоном, попросим самолет. А за заботу спасибо, большое спасибо.

Баржа идет к Кеулю, четверка «пожарных» смотрит вдаль. Лица ребят спокойны, лишь опаленные брови напоминают о пережитом. Молодые, только начавшие жить, они видели смерть рядом, и где-то в душе у них остались рубцы от этой встречи.

В Кеуле мы прощаемся с отважными пожарными и путешественниками. Они стоят на берегу и машут нам накомарниками.

И снова величаво несет свои воды Ангара, снова гудит двигатель. Все разбрелись по барже, Анатолий и Иван спустились в капитанскую каюту, Маша в камбузе стучит кастрюлями. Я остаюсь на палубе в надежде получить еще порцию сибирского загара.

Сквозь дремоту слышу звонкий всплеск воды. Я вскакиваю и вижу позади баржи чью-то удаляющуюся голову.

— Человек за бортом! — кричу я.

Из каюты выбегают Анатолий и Иван. Стоявший за штурвалом Вася машет рукой:

— Это Адик сиганул за стерлядью.

Адик Перепашкин — моторист баржи, сильный человек со следами ожога на лице. Он некогда плавал на Тихом океане. Недалеко от Камчатки, ночью, пароход, на котором он служил, налетел на мину, блуждавшую еще со времен войны. От взрыва судно загорелось и разломилось пополам. Адик, не успев надеть спасательного пояса, выбросился за борт в ледяную воду. Шесть часов качался он на волнах рядом с восьмью оставшимися в живых моряками. На спасение не было никакой надежды — в этом уголке океана всегда пустынно. Но спасение все-таки пришло — зарево пожара заметил военный корабль. Моряков подняли на борт, когда, казалось, жизнь уже покинула их. С той поры парень стал серьезным, собранным. От прежнего ухарства не осталось и следа. И все-таки случается, иногда срывается. Так произошло и сейчас.

Баржа осторожно подходит к Адику, он взмахивает рукой, бросает на палубу большую серебристую рыбину и ловко взбирается на борт.

Стерлядь весом килограммов в пять лежит, широко раскрыв рот, и почти не шевелится — это странно: рыба, только что выхваченная из воды, всегда бешено бьется, норовя прыгнуть обратно в реку.

Анатолий запускает палец в жабры и вытаскивает комок слизи.

— Так и есть, зеленка проклятая! — ругается он.

И я вспоминаю поход по Братскому морю на «Гидротехнике», расстроенное лицо Леонида Никифоровича Быдина и зеленую пленку, качавшуюся на волнах. Вот где я снова столкнулся с ней — за четыреста километров от Братска! Продукты распада листьев и коры деревьев вода уносит вниз по реке, зеленая слизь забивает жабры рыбам, они задыхаются, теряют силы и гибнут. Рыбина, которую поймал руками Адик, агонизируя, всплыла на поверхность реки.

Есть ли выход? Мне не дано ответить на этот вопрос— я не ученый. Но не верится, чтобы нельзя было предпринять что-нибудь. Еще многие годы на дне Братского моря будут разлагаться затопленный лес и кустарник, много лет рыбам придется испытывать на себе губительное действие «зеленки». Нельзя ли установить какие-нибудь фильтры на плотине, чтобы закрыть этой гадости путь в Ангару? Можно, вероятно. Надо только заняться этой проблемой, заняться по-настоящему, умно, энергично. И, помня горький опыт создания Братского моря, не повторять этой же ошибки при затоплении водохранилищ Усть-Илимской и Богучанской гидроэлектростанций.

…К Кежме мы подходим под вечер. Проскочив узкую протоку, сплошь заросшую густой травой, баржа вылетает на широкий плес. Впереди в нескольких километрах, там, где река делает крутой поворот, на берегу теснятся деревянные дома. Над ними господствует пожарная каланча. У берега угадываются причалы, около которых цепочками вытянулись баржи. Правее нас из соседней протоки «костромич» выводит большой плот.

Кончилась неосвоенная часть Ангары. От Кежмы до Стрелки на протяжении свыше шестисот километров река судоходна, и на ней, как гордо объяснил Анатолий, судовая обстановка первого класса с многочисленными светящимися бакенами, точно обозначающими путь пароходам и плотам.

У причала я прощаюсь с экипажем «двадцать восьмой», ночью она уйдет вниз. Уславливаемся, что я догоню их самолетом в Богучанах, куда перелечу через несколько дней из Кежмы, и мы продолжим плавание.

Кежма — одно из самых больших и старинных ангарских сел — основана в устье одноименной речки енисейскими казаками более трехсот лет назад. Отсюда и начинается Красноярское Приангарье.

Село на несколько километров вытянуло свои улицы вдоль берега реки. Добротные дома, собранные по-сибирски из венцов толстых бревен, весело глядят на улицу окнами, разукрашенными затейливой резьбой на наличниках. После небольших ангарских деревушек, в которые мы заходили по пути от Толстого мыса, Кежма производит впечатление оживленного городка — на деревянных тротуарах тесно от прохожих, то и дело проезжают автомашины, а с аэродрома, расположенного тут же на окраине села, часто взлетают самолеты. Они связывают Кежму не только с Красноярском, с соседними районными центрами, но и со всеми деревнями и поселками района, центром которого является это село.

В зональном Кежемском парткоме, куда я отправляюсь прямо с причала, пусто. Лишь технический секретарь, женщина с добрыми глазами, чуть глуховатая, торопливо печатает на машинке.

— Посидите, Александр Григорьевич сейчас подойдет, — приветливо говорит она.

Спустя минут пять в комнату входит приземистый большеголовый человек в очках. Внимательно посмотрев на меня, он интересуется, кто я и откуда.

— От самого Братска плывете? Интересно! Он распахивает дверь, на которой я еще до его прихода прочитал: «Секретарь парткома А. Г. Убиенных».

Александр Григорьевич работает на Ангаре много лет. В Кежме всего несколько месяцев. До этого был секретарем райкома партии в самом большом на Ангаре поселке — Мотыгино. Говорит о кежменских делах с тщательно скрываемой грустью. Недра Кежемского района разведаны плохо и пока еще не освоены. Но когда речь заходит о геологах и их открытиях, он оживляется и довольно потирает руки.

— Перспективы у нас большие, лучшие на всей Ангаре.

Он перечисляет партии и экспедиции, расквартированные в самой Кежме, и настойчиво советует побывать в Заледеевской аэрогеофизической партии:

— Она тут рядом, в школе-интернате.

Утром я отправляюсь в школу. В угловом классе, заставленном большими столами, на которых наколоты необычные карты, покрытые волнистыми линиями, сидит молоденькая девушка:

— Все на аэродроме, сегодня с четырех утра полеты, — сообщает она.

Толстенькая «Аннушка» — самолет АН-2, выставив ноги-шасси, касается посадочной полосы, долго вертится по полю аэродрома и, подрулив, пристраивается в шеренге таких же зеленых толстушек. Первым из открытой двери фюзеляжа спрыгивает на землю высокий человек с очень молодым лицом. Он оборачивается, кричит кому-то сидящему в самолете и широкими шагами идет мне навстречу. Стоявший рядом начальник отдела перевозок предупреждает:

— Он и есть, Ялунин Борис.

Начальник аэромагнитометрической партии Борис Ялунин оказывается человеком сговорчивым и… хитрым. Он соглашается подробно рассказать о своей работе, но сначала рекомендует мне полетать с операторами.

Минут через тридцать «Аннушка» с заправленными бензином баками легко отрывается от аэродрома и идет на юг. Внизу проплывает Ангара, разделенная островами на несколько рукавов, а за ней чернеет тайга. С высоты отлично видны лесосеки, лежневые дороги, по которым тягачи тащили хлысты, склады со штабелями коричневых стволов.

Летчик Напалко, маленький розовощекий крепыш, делает широкий вираж и идет на снижение. А когда на альтиметре стрелка подходит к цифре 50, он приводит самолет к ему одному известной точке, закладывает крутой вираж и летит обратно. Постепенно становятся понятными его действия: «Аннушка» чертит над лесом бесконечную змейку. Оператор и фотограф сидят у приборов. На самолете установлены аэромагнитометр, спаренный с аэрорадиометром. Это они чертят на длинной ленте волнистые линии. Заметив, как в одном месте линия острой пикой подскочила вверх, оператор, оторвавшись на секунду от прибора, бросает.

— Аномалия.

Мне это неизвестно, но расспрашивать сердитого оператора я не решаюсь. Поскучав, тихонько поднимаюсь, втискиваюсь в пилотскую кабину позади Напалко.

Летчик оказывается куда приветливее, он показывает как пристегнуть между пилотскими креслами широкий ремень, на котором удобно сидеть. Покачиваясь на нем, как на качелях, я слушаю Напалко:

— Нудная это работа, ходи и ходи над лесом, — как-то совсем неогорчительно жалуется пилот. — Как вылетишь на заре, так до обеда и крутишься.

Заканчивался второй час полета; судя по карте, лежавшей на коленях Напалко, мы уже разделались с квадратом. Снова мелькает Ангара, показываются длинные улицы Кежмы.

Когда вместе с операторами я возвращаюсь с аэродрома, Борис Ялунин, смеясь одними глазами, говорит:

— Теперь, можно считать, вы в нашем деле съели собаку.

На сей раз он препоручает меня Галине Ялуниной— своей жене, геологу этой же партии.

Галина посвящает меня в сложнее детали аэромагнитографической разведки, рассказывает, как с ее помощью убыстряется поиск полезных ископаемых.

— Наша партия, — говорит она, — за сезон 1963 года проверит на бокситы огромную территорию — десять тысяч квадратных километров. Чтобы справиться с этой работой в тот же срок, потребовалось бы снарядить сорок наземных партий.

Вечером Борис Ялунин пришел за мной в маленькую гостиничку и увел к себе. Здесь собрались почти все его сотрудники. За живым остроумным разговором незаметно прошел этот вечер. Мне было легко и просто с ними, я где-то в глубине души завидовал и их молодости, и их духовному богатству. Я немало поездил по стране и уже давно понял — нет более оскорбительного утверждения для таких, как Борис и Галина Ялунины, чем утверждение, что они уступают в знаниях, в культуре своим сверстникам из Москвы, Ленинграда, Киева. Наоборот: никто из тех однокашников Ялуниных, которые увернулись от работы в далеких местах и устроились в различные учреждения, превратившись в чиновников, — никто из них не живет интереснее, значительнее. Бориса, Галины, их друзей. Такие люди, как ребята из аэрогеофизической партии Ялунина, как гидролог Валя Касьянова, мастер Павел Ющенко, как те, кто сейчас пробивается через бурелом к залежам железа или золота, кто живет на далекой антарктической станции «Восток», кто готовится к новому звездному рейсу, — они и есть соль земли, нашей советской земли, за ними будущее, которое они создают своими же руками. Им и посвящены эти пусть не самые лучшие в мире, но полные юношеского задора поэтические строки:

Мне б хотелось с тобою спорить,

Пусть до слез, пусть до блеска глаз,

Что святая глава истории

Вместе с юностью родилась.

И чтоб сбылись ее мечтания,

Предстоит и тебе, и мне

Быть Ньютонами многих таинств

И на Марсе, и на Земле!

«КАРАВЕЛЛА» ВИКТОРА ЕРЕМЕНКО

Самолет наш долго не выпускают с аэродрома. Накануне на Кежму обрушилась сильная гроза и долго хлестал дождь, обильный, словно тропический. Летное поле так размокло, что пассажирские ИЛы, пришедшие из Красноярска, вынуждены были искать убежище на ближайшем аэродроме в Богучанах.

Но солнце делает свое дело: над травяной площадкой стоит легкий туман. Часов в десять утра — это вместо шести-то — разрешают вылет.

В самолете на скамейках вдоль бортов кабины сидят десять пассажиров. Мое внимание привлекают четыре девчушки, илл лет по пятнадцать, не больше. Не отпуская ручек чемоданов, они строго посматривают на соседей. Из их разговора я узнаю, что летят девчата в Енисейск поступать в педагогическое училище. А Енисейск — это не ближний свет: до Богучан триста километров, оттуда до Мотыгино сто восемьдесят да еще сто пятьдесят.

Девчата привычно устраиваются и, когда мы поднимаемся в воздух, не обнаруживают ни малейшего волнения, будто с рождения только и делали, что летали. Впрочем, это, вероятно, так и было. Давно уже в тайге и тундре самолет стал привычным и самым популярным видом транспорта. Маленькие ЯКи — «Аннушка» в сравнении с ними лайнер, — постукивая моторами, добираются до самых дальних деревень и поселков, садятся на крошечных площадках в несколько десятков метров длиной. Полететь за сто с лишним километров из Пуни в Кежму считается делом куда более простым и быстрым, чем добраться до займища, которое отстоит от поселка на десять километров. Человек, сидящий рядом со мной и весело, с присвистом похрапывающий, на аэродроме перед вылетом кричал кому-то в телефонную трубку: «Значит, так, Сергей Владимирович, к обеду отчет надо доделать и все цифры подбить, я сейчас слетаю в Богучаны, вернусь и в три пойдем в партком с докладом». А в оба конца его дорога равна пути от Москвы до Ленинграда. Вот что такое теперь местный транспорт в Сибири.

Будущие студентки, вытащив тетрадки, уткнулись в них носами. Я же втискиваюсь в пилотскую кабину. Летчик косится в мою сторону, а штурман одобрительно кивает головой.

Из стеклянного фонаря кабины открываются дали. Кругом, на сколько хватает взгляд, буро-зеленая тайга. Только под левым крылом змеится Ангара да изредка внизу проплывают черные плеши лесных гарей.

Лес, лес, лес, безграничный зеленый океан. Когда много лет назад впервые на мировом рынке появилась ангарская сосна, она сразу была признана первоклассной. В кежемских лесах ее восемьдесят, а в богучанских более сорока процентов. В год прирост леса в Приангарье между Братском и Стрелкой составляет примерно полтораста миллионов кубометров, а общие запасы древесины исчисляются миллиардами кубометров. На сколько же сотен лет хватит ангарского леса, даже в том случае, если в год вырубать, как это запланировано на конец двадцатилетки, двадцать — двадцать два миллиона кубометров.

Еще до революции немного ниже слияния Ангары и Енисея в поселке Маклаково появился лесообрабатывающий завод, который за годы Советской власти вырос в несколько раз. Сейчас там же сооружается крупный комплекс, в который войдут четыре шпалозавода, три 16-рамных лесопильно-деревообрабатывающих комбината, целлюлозно-бумажный и целлюлозно-картонный комбинаты, фанерный и гидролизный заводы. Все вместе они в год «переварят» восемь миллионов кубометров древесины. Кроме того, в Красноярском Приангарье появятся еще три подобных лесохимических комплекса — Богучанский, Чуноярский, Большепитский.

Знаете ли вы, что из ста вагонов круглого леса при распилке получается тридцать вагонов опилок? Знаете ли, что, перевозя сто тысяч кубометров бревен по железной дороге, мы одновременно перевозим четырнадцать тысяч тонн никому не нужной воды? Знаете ли, наконец, что при обработке миллиона кубометров древесины без участия химии потери составляют три миллиона рублей?

Новые лесохимические комплексы в Приангарье позволят избежать этих потерь, их вообще не станет, каждая опилочка, каждая щепочка пойдет в дело. Уже действующий Братский лесопромышленный комплекс в год должен вырабатывать: двести тысяч тонн сульфатной вискозной целлюлозы, которая идет для изготовления штапеля и искусственного шелка (это в три раза больше, чем давала вся промышленность в 1958 году), миллион шестьсот тысяч кубометров пиломатериалов, двести восемьдесят тысяч тонн картона, сто тысяч кубометров древесно-стружечных плит, сорок шесть тысяч тонн кормовых дрожжей, двадцать одна тысяча тонн скипидара, масел, фитостеарина, на три миллиона рублей мебели. И ни грамма отходов!

Пусть не сетует на меня читатель за обилие цифр, но мне кажется, с их помощью легче представить и размеры зеленого богатства Приангарья, и то, как мы собираемся его использовать. Я не буду говорить о десятках других проблем — о лесоустройстве, ю научных методах вырубки тайги. Это особые вопросы, и, поверьте, наши лесоводы, лесники, химики занимаются ими серьезно и глубоко. Они-то и должны сделать так, чтобы прекратилась никчемная перевозка опилок и воды, чтобы леса хватало для всех многочисленных строек, чтобы в квартирах наших появилась красивая дешевая мебель и чтобы, наконец, дерево стало не только строительным материалом, но и ценным химическим сырьем.

…«Аннушка» идет на посадку.

— Проспихино, — сообщает штурман.

Самолет окружает толпа людей. Играет гармонь, кто-то топает ногами по траве, кто-то поет высоким, резким голосом. Оказывается, провожают солдата, местного парня, приезжавшего домой на побывку. В последнюю минуту выяснилось, что забыли в избе все его пожитки, летчик нахмурился, но, уступая уговорам компании, машет рукой, и десяток добровольцев бегут в деревню.

А я тем временем разговариваю с начальником местного аэропорта. Он говорит, что Проспихинский рейд — первый крупный на Ангаре, отсюда почти каждый день уходят плоты на Стрелку. Я спохватываюсь, как же можно путешествовать по реке и не поплавать на плоту. Прощаюсь с будущими студентками, которые кивают мне, не отрываясь от своих тетрадей, и спрыгиваю на траву. А через пять минут, спускаясь с откоса к реке, вижу, как «Аннушка» исчезает над тайгой.

С воздуха казалось, что половина русла Ангары забита бревнами, а с берега свободной воды и вовсе не было видно. Передо мной предстает сложное сооружение рейда со своими улицами, мостиками, переходами. Здесь лес вяжут в ленты объемом до шести тысяч кубометров, а уже в Стрелке их соединят в огромные плоты, которые мощные буксиры тащат в Игарку. Техника вязки лент проста. Несколько выше запони в воду специальными лебедками сбрасывают бревна. Течение подтаскивает их к входу в запонь. На мостике стоят парни и пиканками — длинными шестами с наконечниками на конце — сортируют стволы, подтаскивают в коридоры. Сортируют по многим признакам: если бревно достаточно длинно, а древесина чистая, не имеет красноватого оттенка — это высший сорт, так называемый пиловочник, и его загоняют в левый коридор, другие стволы пойдут в средний или правый. Когда они подплывают к плоту, где стоит лебедка, их по шесть-семь штук вяжут проволокой в пучки, из пучков формируют секции, а из пяти секций составляют ленту. Чтобы ее увязать, надо около четырнадцати тонн такелажа — проволоки, троса, специальных зажимов, тормозных цепей.

В конторе рейда я узнаю, что буквально через полчаса теплоход «Мана» поведет ленту вниз. Найти «Ману» просто, она стоит, прилепившись бортом к толстым бревнам. С ее капитаном, Виктором Еременко, меня познакомили в запони, где он получал документы. Длинноногий, в синей спортивной трикотажной рубашке с белой полоской на стоячем воротнике, капитан напоминает мне легендарного Брумеля. Легко перепрыгивая бревна, он подходит к узкой сходеньке, которая отвесно поднимается на палубу «Маны», и широким жестом приглашает:

— Прошу на мою каравеллу!

«Каравелла» оказывается копией уже знакомых мне «костромичей», хотя и построена в Красноярске. Всюду идеальная чистота, как положено быть и на огромных океанских лайнерах, и на небольших, трудолюбивых буксирах. В тесной каютке, которую мне уступил Виктор, над койкой примостилась полка, забитая книгами в новеньких и потрепанных переплетах и совсем без обложек.

От дыхания двигателя чуть слышно позвякивает ложка в стакане. В каюту заглядывает молоденький матросик Алик и приглашает наверх.

«Мана», упираясь бортом в толстые бортлежни — бревна, которые по краям сцепляют секцию лент, готова к отплытию. Раздается команда, и буксир осторожно выводит плот на судовой ход. Слышится мелодичный звон — это тормозные цепи, сдерживающие ход плота, тащатся по каменистому дну. Я все жду, когда «Мана» наберет скорость, но проходит десять, двадцать минут, полчаса, а Проспихино все еще рядом. Виктор вздыхает:

— Вот так, черепашьим шагом и топаем до самой Стрелки. Четыре-пять километров в час — и ни метра больше. Плотогоны!..

Я подсчитываю: до Стрелки «Мана» будет идти (если без остановок) сто десять часов. Виктор уточняет:

— На это нам отпущено шесть суток. И торопиться надо, и спешить нельзя. Вот пойдем через шиверу, увидите, как запрыгают, заиграют бревнышки. Проморгаешь— сядет плот на камни или, еще хуже, порвет, растащит его на пучки. Тогда такого фитиля вставят, что не скоро забудешь!

Дав указания Алику, ставшему у штурвала, Виктор сказал:

— Не плохо и червячка заморить. Кажется, бог послал нам таймешка.

Обитает в реках Сибири и Дальнего Востока замечательная рыба — таймень, замечательная с точки зрения гастронома: уха из нее вкуснейшая, и жареная она — объедение. А вот для обитателей подводного мира таймень— гроза. Он бывает весом на семь пудов, правда, это уникальные экземпляры, нормальные тянут обычно килограммов на тридцать. В пасти его широкой тупой морды двести двадцать зубов. Таймень — безжалостный хищник, пожирающий не только рыб, но и мышей, бурундуков, белок, переплывающих реки. Даже медведь побаивается его — своими резцами таймень может в воде запросто отхватить лапу хозяину тайги.

Тот таймень, который попал на сковородку в камбуз «Маны», был не из крупных, хоть его вполне хватило на весь экипаж буксира. Виктор ест прихваливая — он вообще ко всему на свете относится доброжелательно. Учился Виктор в Киеве, окончил речное училище, все его товарищи добивались назначения на большие днепровские суда, а он укатил на Енисей — захотелось увидеть великую сибирскую реку. В Красноярске Виктор отказался от штурманской должности на пассажирском дизель-электроходе и попросился на Ангару. Лет ему немного, сего двадцать три года, а мальчишества никакого. Походил по Ангаре, присмотрелся; изучил все пороги и шиверы и стал водить плоты. Другие, даже более опытные, капитаны хоть и перевыполняют план, но ненамного, а у него что ни месяц — сто сорок — сто пятьдесят процентов. И не лихачествует, помнит, как однажды — он вел второй свой плот — загнал ленту на камни: хотел быстрее проскочить шиверу, сунулся ночью, а места в ту пору еще не знал. Тогда-то и понял Виктор, что на реке лучше не торопиться. А время можно сэкономить и по-другому: стоянки сократить и в запони не прохлаждаться, а добиваться, чтобы отправили побыстрее.

Экипаж он подобрал себе из таких же, как и сам, работяг, поэтому и уверен, что ребята могут управиться и без него. Был уже такой случай. Заболел капитан, «Мана» без него повела караван барж со Стрелки в Богучаны. Обратно спускалась с плотом. Ночью вышло из строя переключение переднего и заднего хода двигателя. По всему выходило: надо вызвать резервный буксир, сдать плот, а самому становиться на ремонт. Но обидно ведь, до Стрелки недалеко, всего какие-нибудь сутки ходу, да и перед капитаном неловко, скажет, без меня, мол, работать не умеете. Прикинул механик Илья Бредков и решил переключать ход двигателя ломиком. Неудобно, тяжело, но получается. Чтобы экипаж не волновать, никому ничего не сказал, только тех, кто лезли в машинный отсек, бесцеремонно гнал. Промаялся сутки без сна, но плот доставил вовремя.

Перебираюсь с Виктором с «Маны» на плот. Пучки едва покачиваются на воде, но когда через полчаса мы попадаем на небольшую шиьеру, бревна начинают ходить под нами, как проволока под эквилибристом. Тормозные цепи тревожно звенят. Виктор прислушивается и удовлетворенно замечает:

— Хорошо идет, крепко увязали плот в запони.

Ночью я несколько раз просыпаюсь. В открытый иллюминатор заглядывает близкая и яркая звезда, с берега приходит запах тайги, и от всего этого на душе становится спокойно и хорошо. Засыпаю снова под мелодичный звон цепей.

Утром в рубке застаю Виктора хмурым. Он глядит в окно и с досадой кричит Бредкову:

— Давай, Илья Георгиевич, в машину, будем ставить плот к берегу, опять на Брянке затор.

Бредков зло сплевывает:

— И когда это кончится!

— Потерпи малость, кончится, — успокаивает механика капитан.

В последние годы ангарским речникам приходится трудно. В Братске построили плотину, начали заполнять огромное водохранилище. Из-за этого стало меньше воды в Ангаре. Особенно это чувствуется, когда «подводит» небо — вместо дождей стоит жара. Уровень реки снижается, и караваны барж не рискуют идти через шиверы.

Так случилось и на этот раз. Ниже Брянской шиверы столпилось тринадцать нефтеналивных и самоходных барж, а сверху подошло четыре плота.

Через час к «Мане» причаливает моторная лодка. Из нее на буксир ловко поднимается остроносая, худощавая женщина. Одернув форменную куртку с золотыми шевронами на рукавах, она здоровается со всеми и обращается к Виктору:

— Товарищ Еременко, возьметесь провести плот вниз? Пройти можно.

— А почему обязательно я, Тамара Семеновна?

— Так вы же самый удачливый капитан, — шутит женщина, потом, вздохнув, признается, — остальные плотогоны боятся. Поехали, посмотрим обстановку.

Виктор и я пересаживаемся в лодку. Тамара Семеновна Расстегаева — начальник Богучанской пристани. Ей приходится не только принимать и отправлять пассажирские теплоходы и грузы, но и регулировать движение на участке более двухсот километров. Накануне ночью Тамаре Семеновне сообщили по радио — на Брянке пробка, И она тотчас же примчалась к шивере.

Навигация в самом разгаре. Если произойдет заминка хотя бы на несколько дней, деревни и поселки, геологические партии и леспромхозы не получат горючего, строительных материалов, машин, продовольствия, а речники не смогут вывезти лес к Енисею. Пробка у Брянки грозит всей навигации.

Собрала Тамара Семеновна капитанов самоходных барж, стоящих под шиверой, чтобы посоветоваться. Один из них предложил сначала спустить вниз плот — пройдет он, тогда можно рискнуть поднимать вверх мелкосидящие водометные баржи. Но никто из капитанов буксировщиков-плотогонов не решился. Потому и была у Расстегаевой надежда на Виктора.

Вскоре Виктор провел плот через шиверу. И тут же вверх по реке пошла нефтеналивная баржа, в рубке которой стояла Тамара Семеновна.

Больше суток она без сна провела на Брянке и добилась своего — движение по реке налажено. Только после этого она возвратилась в полуглиссер и скомандовала:

— Домой!

Мы так и не догнали «Ману». Виктор торопился и даже не остановился в Богучанах. Тамара Семеновна обещает по рации попросить его оставить мой чемодан на пристани в Мотыгино. Мы прощаемся с ней на высоком берегу Ангары у маленького домика, где помещается контора порта, радиоцентр и ее квартира.

Нечасто можно встретить на больших реках начальника пристани женщину. Трудная это должность, «классически» мужская. Не потому, что тяжело физически, нет. Трудно потому, что надо уметь командовать и в то же время ладить с людьми. Предшественник Расстегае-вой в основном справлялся с делом посредством водки — можно представить, как «процветало» это дело. Он пил с клиентами, которые задерживали разгрузку барж и не думали платить штраф, пил с капитанами буксиров, бросавших на волю волн плоты и догонявших их иной раз к концу дня. И все его «любили», «уважали». Вместо него прислали молодую, двадцативосьмилетнюю женщину. О ней знали одно — работала старшим диспетчером на Стрелке.

Сначала все шло хорошо: улыбались получатели грузов, улыбалась и Тамара Семеновна. Но вот однажды она отстранила капитана одного буксира, который напился на пристани, и оштрафовала на две тысячи рублей Райрыбловпотребсоюз за простой барж под разгрузкой. Взбешенный «бабским» самоуправством, капитан уехал на Стрелку с жалобой, а председатель правления Рай-рыбловпотребсоюза Агапов пришел выяснять отношения. Рассчитывая быстро сломить упорство молодой начальницы, он предложил отменить распоряжение. Тамара Семеновна отказалась. Агапов пустил в ход все красноречие, но Тамара Семеновна стояла на своем. Он пошел с жалобой в зональный партком. Агапову и там посоветовали уплатить штраф. Тогда он понял, что с Тамарой Семеновной шутить не стоит.

Скоро это почувствовали и другие, так или иначе связанные с пристанью, — капитаны теплоходов и барж, получатели и отправители грузов, работники леспромхозов, руководители районных учреждений. Особенно удивлялись ее дотошности, умению быстро разобраться в экономической стороне перевозок. И никто не подозревал, что ей, водному технику-путейцу, как раз труднее всего именно эта часть дела. Тамаре Семеновне пришлось просиживать в конторе до глубокой ночи, разбираясь во всяких накладных, грузовых ведомостях, чтобы понять, кто же виноват в больших простоях судов под разгрузкой. Лишь маленький сынишка сетовал. Жили на Стрелке, маме на работу было далеко от дома, но он ее видел чаще, чем здесь, где от квартиры до конторы всего двадцать шагов.

Несколько лет назад, вскоре после окончания техникума, Тамара Семеновна уехала на Амур. Но недолго пробыла там, затосковала по дому, по Ангаре. Вернулась и почувствовала, что ей ничего, кроме Ангары, не надо. Она хочет видеть родную ангарскую землю богатой и цветущей. Поэтому, вероятно, недосыпает ночей, носится на полуглиссере по реке, ликвидирует заторы, воюет с разгильдяями. И эта будничная, тяжелая работа, забирающая все силы, ей в радость.

…В каждом районном центре есть гостиница. Иногда над ее крыльцом висит железная вывеска: «Дом приезжих», иногда — стеклянная доска, где золотом написано: «Волга» или «Иртыш». Но какая бы ни была вывеска, вы попадаете в маленький дом, где несколько комнат заставлены кроватями так тесно, что с трудом можно протиснуться между ними. Встречает вас добродушная немолодая женщина, одновременно занимающая должность директора, администратора и дежурной, живет она в самом дальнем углу коридора и никогда не уходит с работы. Чаще всего она одинока и потому всю свою женскую заботливость переносит на людей, которые останавливаются в этом доме, стараясь, чтобы им было хорошо и спокойно. А в награду обязана терпеливо выслушивать рассказы своих постояльцев. Один жалуется на какого-то Мельникова, который погнал его за сто километров получать автомашины именно в тот день, когда жену положили в родильный дом; другой чертит схемы залегания пластов угля, только что открытых его партией, и заставляет оценить качество черного, блестящего камня, который тут же сует ей в руки; третий, не в меру хватив спиртного, куражится, что он очень большая фигура, чуть ли не самая главная в районе. Она внимательно слушает всех, согласно кивает головой, что-то советует, когда нужно, успокаивает. И если вы после долгой и тряской езды по районному большаку ночью постучитесь к ней в окно, неважно, что заняты все кровати, она обязательно что-нибудь придумает, найдет местечко да еще вскипятит самовар и будет смотреть, как вы греетесь чаем, вздыхать и приговаривать: «И куда только люди не ездят».

И не представляешь себе поездки без ночевки в таком доме, без встречи с его хозяйкой. Сколько их на нашей земле, как было бы трудно, просто невозможно жить без них тем, кто всегда в пути, всегда на колесах. И очень хочется, чтобы когда-нибудь появилась книга, хорошая, добрая книга, которая рассказала бы о таком доме, его обитателях, и его хозяйке.

Гостиница в Богучанах мало чем отличается от других районных домов для приезжих. Ко всему обязательному в них — тесноте и чистоте, умывальнику с несколькими сосками и большому самовару — добавилась лишь темная комната с большим старым столом, на двери которой была прибита табличка с неожиданной надписью: «Фойе». Комната эта одновременно гостиничный ресторан и клуб. Когда постояльцы, сорвав голоса от бесконечных и долгих разговоров по телефону с далекими лесоучастками, партиями и сельсоветами, наконец возвращаются домой, в «фойе» становится тесно. Еще не остывшие от споров в районных учреждениях, люди испытывают потребность договорить недосказанное. Наливают в стаканы чай, усаживаются за большой стол. И начинается разговор. Даже самый обстоятельный доклад председателя райисполкома о жизни района не дал бы десятой доли тех сведений, которые можно почерпнуть за один вечер, сидя за этим столом.

В доме обитают геологи, биологи, лесоводы, лесорубы, завхозы, директора школ, летчики и шоферы. Каждый говорит о своем: открыто месторождение бокситов, заканчивается строительство интерната, через какую-то речку наконец перекинут вполне надежный мост, идут снизу по Ангаре баржи с такелажем для плотов. Слушаешь все это и представляешь, как работают где-то в таежной глуши геологи, как готовятся родители отправить детей в новую школу, как пробивают дорогу через бурелом и болота. И понимаешь, что все это непросто, что людям тяжело, не хватает машин, гвоздей, тросов, тетрадей, книг, но они как-то обходятся без многих необходимых вещей, работают в тайге, мучаются и радуются.

От большого стола в «фойе» тянутся нити не только к самым далеким займищам и деревушкам района, эти нити связывают таежный край с Москвой, Ленинградом, Новосибирском, Красноярском и десятками других промышленных центров, где ученые, инженеры, конструкторы уже живут завтрашним днем, где на листы чертежной бумаги ложатся линии железных дорог и автотрасс, прямоугольники заводов и кварталов городов. За столом идет речь о смелых проектах освоения Приангарья, проектах, в которых уже сегодня видны контуры будущей жизни в этих краях.

За этим столом я впервые услыхал о медицинской географии. Об этой важной науке люди знают мало. Даже в Большой Советской Энциклопедии для нее не нашлось места. Но это не вина медицинской географии. Чем занимается эта наука? Она изучает влияние природных и социально-экономических условий на здоровье человека и продолжительность его жизни.

Самое удивительное, что наука эта вовсе не молодая. Она возникла давно, когда европейцы стали осваивать, а вернее, завоевывать заморские земли. Позже ею занялись военные моряки, им особенно важно было знать, как перенесет человек пребывание в далеких странах с непривычным для него климатом, диковинной растительностью, сохранится ли его работоспособность, а главное, боеспособность в новых условиях. Видимо, поэтому работы медико-географов не получили широкой известности.

В наши дни наука переживает второе рождение. На восток едут и едут люди всех профессий, из самых разных уголков страны. Они строят города и заводы, забираются все дальше и дальше в тайгу и тундру, переделывают, подчиняют себе природу. Но и природа, оказывается, влияет на них, «переделывает» их организмы. Житель южных областей Украины, отправляясь в Якутию, волнуется — как-то он приспособится, перенесет сильные морозы. Но кроме морозов ему приходится привыкать и к воде, и к тайге, и к тундре, и даже к новым болезням. Об этом и думают медико-географы.

Представляет медицинскую географию в «фойе» Борис Ларионов; он не живет в гостинице, но по вечерам регулярно появляется за большим столом. Молодой ученый убеждает нас, что нет на свете важнее и труднее профессии медицинского географа.

— Нас не позвали, когда составляли проекты Братской и Усть-Илимской ГЭС, когда решался вопрос о создании Братско-Тайшетского промышленного района. И, пожалуйста, результаты не заставили себя ждать. В Братске появился эндемический зоб, болезнь, вызванная недостатком йода в природной среде, и прежде всего в воде. Местные жители им не болеют — их организм приспособился к составу ангарской воды. А приезжие болеют. Побывай медико-географы лет десять назад на Падуне, и не было бы сейчас этой болезни.

Или возьмите кариоз зубов — кто из вас представляет, какая это опасная болезнь? Сама по себе она не может убить человека, но из-за нее мы страдаем гастритами и язвой желудка, даже на сердце она губительно влияет. От чего возникает кариоз зубов? От недостатка фтора. Мы-то это знаем, и знаем, как восполнить недостаток фтора.

Борис останавливается, оглядывает сидящих за столом, а потом заканчивает:

— Нет, теперь мы уже не будем ждать приглашений, не прозеваем создание Богучанского промышленного комплекса. Мы уже здесь и работаем!

Борис возглавляет небольшую группу Чуноярского отряда медико-географов Института географии Сибири и Дальнего Востока. Вместе с четырьмя девушками-лаборантками он обосновался в Богучанской районной больнице. Первое, что я увидел, придя в комнату, где работает Борис, — целые горы папок с историями болезней. Он готовит карту размещения очагов различных болезней, присущих именно Приангарью: клещевого энцефалита, эндемического зоба, кариоза зубов. Его огорчает, что нельзя опереться на официальную статистику— в ней упоминаются далеко не все случаи заболеваний. Борис объехал вместе с помощниками все больницы района, переворошил десятки тысяч историй болезней и сейчас обобщает накопленные данные.

Эта карта не единственная, которую задумал Борис. Он хочет сделать схему почв района и с ее помощью ответить на вопрос, как составные части грунта влияют на здоровье человека. Но особенно увлеченно рассказывает Борис о карте, показывающей, как зависит распространение сердечно-сосудистых заболеваний от природных и климатических условий. Борис аспирант, но сейчас меньше всего думает о защите диссертации. Для него куда важнее быстро собрать и обобщить материал, чтобы, когда подойдет время строительства Богучанской ГЭС, положить перед ее проектантами свой труд, который подскажет, где лучше расположить поселки строителей, будущие города и заводы, как правильно наладить труд, питание, лечение и отдых людей. А когда рекомендации Бориса попадут в проекты, когда они будут осуществлены, вероятно, и появится его диссертация со строго научным названием: «Медико-географические исследования Нижнего Приангарья — зоны формирования Богучанского энергопромышленного района». И если кому-нибудь из читателей попадется эта книга, не бойтесь взять ее в руки и почитать. За сложностью научных формулировок вы наверняка угадаете характер Бориса Ларионова — молодого советского ученого, который пришел в приангарскую тайгу, думая о людях, работая ради того, чтобы сделать их жизнь долгой и здоровой.

Должно быть, наша беседа не скоро кончилась, если бы в комнате не зазвонил телефон. Борис берет трубку и тут же передает мне.

— Лукьянов уходит через час, — слышу я голос Тамары Семеновны.

С высокой лестницы, спускающейся к берегу, я с радостью гляжу на «двадцать восьмую», словно встречаю старого друга. На корме чистит картошку Маша Зайнуллина, в рубке драит окна Адик, Анатолий стоит на палубе, привычно скрестив руки на груди. Как только я поднимаюсь на палубу, «двадцать восьмая», пятясь, сползает в воду, осторожно обходит дебаркадер пристани и, забасив двигателем, выходит на середину реки.

СТОЛИЦА ГЕОЛОГОВ

Ночь долго боролась с днем. Сначала она выслала своих лазутчиков: серые сумерки выползли из ущелий к реке и принялись гасить в ней красные отблески заката. Воды с каждой минутой темнели, пока река не почернела, как асфальт. От этого скалы, самые высокие из тех, что я видел на Ангаре, стали приземистей и угрюмей, их грани скрыла чернильная мгла. А потом ночь перешла в открытую атаку — взобралась по отвесным утесам к вершинам гор и потушила там последние лучи солнца. И лишь далеко-далеко на западе розовела узкая полоска — туда отступил побежденный день.

«Двадцать восьмая» жмется к самому берегу, будто боится заблудиться на широком плесе. Капитан Иван Мальцев напряженно всматривается в темноту, направляя баржу между красными и белыми огнями бакенов. Из ночи, словно мираж, вспыхивает цепочка огней.

— Верхотурово — поселок геологической партии, — говорит Иван.

Значит, мы уже миновали таежный поселок с полным печального смысла названием Потоскуй. Сколько людей, пригнанных в кандалах, погибло здесь, тоскуя по дому и близким, по родным российским местам. Ангарская земля приняла останки несчастных, навсегда похоронив тайны их дум.

Однажды в Потоскуе появился необычайный ссыльный— невысокий человек с копной черных волос, веселыми глазами и орлиным носом. Он часто выходил на берег Ангары, любовался ее прозрачными водами, синими вершинами гор и мечтал о том времени, когда в эти края люди будут приезжать не в ссылку, а по доброй воле, чтобы раскрывать в горах тайники, куда природа упрятала свои богатства.

Мужики любили этого ссыльного и по вечерам набивались в избу, где он жил, чтобы послушать его рассказы о будущей России. Многие недоверчиво покачивали головами — где же это видано, что прасолов лишат лавок и лабазов, — но все-таки сидели молча, боясь пропустить хотя бы одно слово.

А потом ссыльный исчез, словно утонул в реке или сгинул в тайге. Наехали жандармы, допрашивали деревенских мужиков — хмурых лесорубов и рыбаков, но ничего не добились. Мужики не знали, куда девался этот веселый смуглый человек, а если бы и знали, то все равно не сказали бы.

Случилось это в 1909 году, и звали ссыльного Серго Орджоникидзе.

Если бы мог первый командарм советской промышленности увидать Приангарье сейчас, спустя больше полувека после своего дерзкого побега из ссылки, как бы он обрадовался! То, о чем ему думалось, не только стало действительностью, но и превзошло его смелые мечты. Пусть мы еще не покорили окончательно Ангару, пусть не открыты все богатства этого края, но уже сейчас воплощается один поражающий воображение проект за другим, строятся электростанции, заводы, рудники. А впереди еще более грандиозные работы, которые сделают Приангарье крупнейшим промышленным районом Сибири.

…В рубку входит Анатолий, смотрит на светящийся циферблат часов и предупреждает Ивана:

— На Аладинской шивере сделай оборот и подойди к земснаряду. Может, Валерку захватим.

Валерка — третий из «вологодской троицы», друг Анатолия и Ивана, приехавший вместе с ними на Ангару. О нем я много слышал — он прораб скалоуборки, занимается трудным и опасным делом.

«Двадцать восьмая» проходит за красный бакен, из темноты вырисовывается громоздкий, едва различимый земснаряд, упирающийся кормой в берег. Иван включает сирену, ее тревожный голос ударяется о скалы и гаснет в тайге. На земснаряде никто не подает признаков жизни. Иван выдергивает ручку до конца, голос сирены взвивается вверх до самого последнего, возможного для нее «ля». На мостике земснаряда распахивается дверь: в ее светлом прямоугольнике появляется женщина. Она отчаянно машет рукой — хватит выть!

— Воропанов есть?

— Тьфу, язви тебя, — с досадой отвечает женский голос, — до печенок напугал, — и уже добрей: — уехал прораб, нонче-то суббота.

Баржа идет дальше. Анатолий, сменивший за штурвалом Ивана, рассказывает о скалоуборке. Оказывается, он сам ею занимался.

— Вы Валерку не пропустите. Завтра в Мотыгине приходите ко мне, я вас непременно сведу с ним. Уж он-то вам порасскажет, что это за работка чертова и как каждая шиверка им, взрывникам, дается.

Ночь и не думала еще отступать, когда над рекой снова появляются огни, и не мерцающая цепочка, а целое светящееся озеро, от которого в небе полыхает зарево. Анатолий облегченно вздыхает:

— Дотопали, значит, Мотыгино — столица геологов и речных путейцев.

Я схожу на пристани, а «двадцать восьмая» уходит дальше в Рыбное, на базу путейцев. Утром она вернется обратно: экипаж ее живет в Мотыгине.

Сонный шкипер пристани, маленький беззубый человек в кальсонах, долго не может понять, о каком чемодане я спрашиваю. Наконец, услыхав название катера «Мана», соображает, в чем дело, и требует документы. Прочитав по складам мою фамилию и для чего-то полистав паспорт, шкипер вытаскивает из-под койки мой чемодан, открывает его и, заслонив спиной, приказывает перечислить содержимое.

Спросить его, где находится гостиница, я не успеваю— шкипер выключает свет, плюхается в кровать и тотчас же засыпает. Я выхожу, не беспокою его больше. Знаю, гостиница не может быть далеко от пристани. И действительно, поднявшись на холм, в свете серой зари различаю стеклянную вывеску небольшого дома: «Райгостиница».

Секретарь зонального парткома Виктор Андрианович Неволин, несмотря на воскресный день, ждет меня в парткоме.

Мы сидим друг против друга за длинным столом, покрытым толстой, как одеяло, синей скатертью. Виктор Андрианович буквально забрасывает меня вопросами. Его интересует все, что происходит в соседних районах. И хотя я знаю об этой жизни не так уж много, он внимательно слушает меня.

— Не удивляйтесь моему любопытству. Человек вы приезжий, свежий глаз многое видит, чего мы не замечаем. И потом хочется знать, как живут соседи, а поехать к ним не всегда можно — расстояния у нас сами видите какие.

Наконец дошла очередь до моих вопросов.

Виктор Андрианович подводит меня к карте, занимающей добрую половину стены его кабинета, — она покрыта значками действующих шахт, разрезов, рудников, заводов. Мотыгинский район протянулся на север от Ангары почти до Подкаменной Тунгуски и занимает семьдесят тысяч квадратных километров — на этой площади свободно уместились бы Бельгия, Голландия, Дания и Люксембург, вместе взятые.

— Большинство элементов менделеевской таблицы, — говорит Виктор Андрианович, — есть в Енисейском кряже, который прорезает район с юга на север.

Говорит так, будто сам собрал все эти богатства в горы и теперь дарит людям. Открыв стеклянную крышку небольшого стенда, показывает:

— Это железняк, это доломит, это свинец.

Каждый очередной образец он ласково гладит рукой, легонько подкидывает на ладони, словно взвешивая, и тут же сообщает, кто открыл месторождение. Один из камней, светлый с матовым блеском, он задерживает в пальцах особенно долго:

— Это магнезит. Есть у нас Тальское месторождение. С ним связана любопытная история, Уговорили геологи приехать в наши края покойного академика Бардина. Приехал старик, оглядывается по сторонам: улицы как улицы, дома добротные, клуб, кино — и говорит: «Какой же это медвежий угол?» Повезли смотреть близлежащие месторождения. Катали по тайге почти весь день, а часа в четыре доставили к тальским магнезитам. Было это в августе, жара стояла жуть какая. Устроили обед и на десерт подали ломти красного сладкого арбуза. Академик ел, хвалил, а потом спросил, какой это умный человек привез в такую даль арбузы. Ему ответили, что арбузы нашенские, ангарские. «Ну если у вас арбузы такие, говорит Бардин, представляю, какие магнезиты тут. Показывайте».

Месторождение ему понравилось, и он очень помог в расширении разведочных работ. Встречаясь с нашими товарищами в Москве, все хвалил ангарские арбузы и показывал их размеры.

Виктор Андрианович рассмеялся. Смеется он откровенно, добро и счастливо. Он и о районе рассказывает так же, с радостной, доброй улыбкой. Так говорят люди о своем родном, любимом крае. И хотя Неволин родился и вырос далеко от берегов Ангары, он давно считает себя ангарцем, с того дня, как приехал в эти места после окончания Томского политехнического института.

Начав таежную жизнь начальником поисковой партии, Неволин исходил Енисейский кряж вдоль и поперек, разыскивая золото. Геолог он знающий, удачливый, с отличным «нюхом», потому, наверно, и не возвращался в поселок экспедиции с пустыми руками, всегда выкладывал на стол кусочки породы, в которых поблескивали желтые глазки золота. Так и бродил бы он по сей день по тайге, да выбрали его секретарем парткома комбината.

Часто можно слышать: напрасно, мол, инженера делают партийным работником, отрывают от конкретного дела. Но ведь и партийная работа дело очень конкретное и, пожалуй, потруднее, чем руководство цехом или поисковым отрядом. И она выигрывает, если ею занимается опытный инженер, ему-то хорошо известны все «подводные камни», все тонкости производства.

Жизнь Виктора Андриановича усложнилась, раньше он знал узкую задачу: найти россыпи, определить их запасы и все. А тут на плечи легла ответственность за работу большого комбината. Скоро он переехал в Мотыгино, стал во главе партийной организации, отвечающей за большой район. И жизненные задачи Неволина теперь, как многогранный алмаз. Золото и лес, уголь и железняк, расширение старых заводов, рудников и сооружение новых, строительство дорог, поселков, пристаней, клубов, школ, больниц, детских садов и вместе со всем этим судьбы людей, их беды, радости — каждое утро все это обступает его, волнует, огорчает и требует решений сотен вопросов. Он чувствует, какая тяжесть легла на его плечи, но не сгибается, борется, делает ошибки, исправляет их, побеждает, живет в полную силу и от этого так счастливо смеется.

Виктор Андрианович хитро прищуривается:

— О нашем главном богатстве — Ангаро-Питском железорудном бассейне — рассказывать не буду — не хочу отбивать хлеб у геологов, и прежде всего у одного из первооткрывателей бассейна Александра Кирилловича Реброва. Он жив, здоров, дойти до него отсюда несколько минут. И вообще на сегодня хватит, попы говорят, что в воскресенье грех работать. Отдыхайте, а завтра, если хотите, поедем по золотым приискам.

На следующий день утром отправляемся в путь. Выбираемся из Мотыгина. На въезде из поселка стоят новенькие коттеджи водников. За ними сразу начинается тайга. Дорога бежит сначала по прямой просеке, потом начинает петлять, взбирается на холмы и спускается в распадки. Навстречу пылят грузовики, автобусы, легковые машины. Если попадается стоящий у обочины автомобиль, наш водитель Костя — стопроцентный ангарец с грудью борца, сильными руками, невозмутимо спокойный — притормаживает газик и, открыв дверцу, спрашивает:

— Помочь не надо? Или передать что в гараж?

Таков неписаный закон тайги — увидишь человека в беде, обязательно помоги. И существует эта традиция сотни лет, со времен сибирских первопроходцев. Совсем иной стала жизнь людей, узкие тропы уступили место шоссе, автомашины заменили лошадей, а закон взаимной выручки не изменился. И когда однажды на традиционный вопрос: «Помочь не надо?» — молоденький шофер самосвала ответил: «Чегой-то не заводится», Костя вылез из машины, даже не спросив разрешения Неволина. Виктор Андрианович терпеливо ждет, когда кончится возня под капотом самосвала, где исчезли руки и головы обоих шоферов. И для него законы тайги непререкаемы.

Мы едем в маленький поселок Шаарган. Там за девяносто километров от Мотыгина живет женщина, мать-героиня, и живет плохо, в тесном старом домике. Об этом написали в зональный партком ее соседи. Можно было бы позвонить директору комбината Борису Сергеевичу Абакумову и заставить его принять меры, но Неволин захотел сам посмотреть, как живет эта женщина, как вообще живут люди в маленьком таежном поселочке.

Проезжаем большой Раздолинск, где дымит обогатительная фабрика, перемахиваем через старый деревянный мост на реке Удерее, и опять дорогу обступает тайга. В Южно-Енисейске — центре золотодобывающего района — к нам подсаживается директор комбината Борис Сергеевич Абакумов, грузный мужчина со шрамом на виске, любитель «соленых» словечек.

Шаарган — это всего одна уличка низеньких, по окно вросших в землю домишек, они доживают последние годы; золото кончается, и горняки собираются переехать на новое место. Поэтому Абакумов и не подновляет дома. Виктор Андрианович другого мнения — люди проживут еще минимум два-три года — значит, надо заботиться о них. Походив по домам, Неволин находит, куда переселить многодетную семью, и с упреком говорит Абакумову:

— Неужели сами не могли догадаться, как помочь этой семье, ведь приходили же к вам, просили. Отец-то этих ребятишек — ваш рабочий.

Он идет к школе — самому большому зданию в поселке. На высоком крыльце его встречает Мария Яковлевна— маленькая женщина, вся напряженная, с гневными глазами.

— Очень хорошо, что начальство прибыло. Как вы думаете, дорогие начальники, можно здесь начинать учебный год? — Она распахивает дверь и жестом приглашает войти.

В школе четыре комнаты — два класса, большая прихожая и кабинет директора, он же библиотека и склад наглядных пособий. Снятые с петель двери, разгромленная печь, отодранные половицы.

— Глядите, что наделали, голубчики! — с желчью говорит она. — Пришли, все разорили и ушли. Уже две недели ни один рабочий не заходит и бригадира не могу поймать. Я ему сколько раз звонила, — она показывает на Бориса Сергеевича, — одними обещаниями кормит, а >чера и вовсе сказал, что на драгах с планом плохо и не до школы ему.

Заметив, что директор комбината готов вступить с ней в спор, она опережает его:

— И не спорьте, и не говорите, Борис Сергеевич. Небось для драг понтоны делаете авралом.

Абакумов хмурится, шрам на его виске белеет, он смотрит на Марию Яковлевну и глазами просит: «Да, уймитесь, наконец, все сделаем».

Виктор Андрианович смеется:

— Так его, так, чтобы знал, что о нем люди думают. — И уже серьезно. — Успокойтесь, Мария Яковлевна, договоримся с директором комбината и ремонт закончат в срок.

Он внимательно смотрит на нее:

— Вид у вас усталый и нездоровый. Почему отказались от путевки в санаторий?

— Да куда же я от этого поеду, чтобы у меня там на курорте сердце совсем разболелось.

— Вы же давно здесь работаете и ни разу не были в отпуске.

Она вздыхает.

— Не была. Не могу оставить школу и ребят. У нас большой опытный участок, с детьми ходим в походы, дел и летом хватает. И за ремонтом сама недоглядишь, разве сделают, как надо.

И все мы понимаем, что ремонт для нее лишь предлог, чтобы не расставаться со школой и ребятами. Эта маленькая, рано увядшая женщина с лицом крестьянки и руками рабочего человека, умеющими и пилить, и строгать, и перекладывать печи, не понимает, как можно, хотя бы на один день, на один час, забыть, отойти от дела, которому она отдала все свои мысли, да что там мысли — всю свою жизнь.

Сколько у нас в стране таких вот маленьких школ, где от учителя требуется в десять раз больше умения, энергии, чем от его городских коллег? Сколько таких, как Мария Яковлевна, фанатиков народного образования, живущих в далеких деревнях и поселочках и умеющих сохранить в себе внутреннюю культуру, большое благородство.

Им нелегко живется. Очень виноваты перед ними директора комбинатов и председатели колхозов, считающие, что ремонт школы — дело третьестепенное, виноваты районные руководители, редко к ним заглядывающие, и все мы, за то что мало помогаем, не ценим по-настоящему их тяжелый, но благородный труд.

Виктор Андрианович все-таки уговорил Марию Яковлевну поехать лечиться, пообещав на время ее отсутствия прислать самого лучшего учителя из Мотыгина. Провожая нас, она выходит на крыльцо. Лицо ее просветлело, стало ясным и добрым, таким, каким оно, вероятно, бывает, когда идет урок.

Сразу за околицей Шааргана в забое пыхтит, отдуваясь паром, драга.

Золото в горах Енисейского кряжа нашли еще лет двести назад. Добыча его началась в 1836 году. Сначала вели ее примитивно, вручную. Потом стали закладывать шахты, наконец появились драги. Они были не очень большими, малопроизводительными. Когда драга намывала пуд золота, стреляли из пушки, и далеко не каждый месяц раздавался такой салют. Перед революцией к ангарскому золоту дотянулись руки иностранного капитала, в тайге обосновались концессии.

После революции золотодобывающая промышленность Приангарья коренным образом изменилась. Выросли большие рудники, появилась современная горная техника и значительно увеличилась добыча благородного металла.

Драга, работающая под Шаарганом, небольшая. Объем ее ковшей двести литров. Сейчас уже построены драги, ковши которых в шесть раз больше, — в год такая плавучая фабрика «перелопачивает» два миллиона тонн грунта, заменяя двенадцать тысяч землекопов. А эта, старенькая, что черпала землю со дна небольшого озерца, ею же самой созданного, еще верой и правдой служит людям — дожила бы до наших дней старая традиция, и жители поселка не один раз в месяц слышали бы пушечные выстрелы.

Двухэтажный корпус драги стоит на большом деревянном понтоне. Три троса помогают ей передвигаться в забое — отходить вправо, влево, назад и двигаться вперед. Бесконечная лента уносит ковши под воду, они черпают золотоносный грунт со дна и поднимают его наверх в бочку — огромный вращающийся барабан. Руда измельчается в барабане, ее тяжелые кусочки с золотом через отверстия в стенках бочки проваливаются на специальные столы, а пустая порода снова падает в воду.

Столы вибрируют, и здесь происходит дальнейшее отделение золота от грунта. Мелкие крупинки того и другого просеиваются через сита и падают на длинные резиновые дорожки — половики. Они покрыты слоем ртутной амальгамы. Золотые крупинки вязнут в ней, а остатки пустой породы вода легко смывает с дорожек.

Отделение, где стоят столы и по наклонному полу которого разложены половики, называют сполоскательным — это святая святых драги. Его открывают раз в сутки часа на полтора-два, чтобы «снять» урожай золота. Мы попадаем в сполоскательное отделение как раз в такое время.

Смолкает скрежет черпаков, затихает гром дробящейся породы. Три девушки в комбинезонах и резиновых сапогах осторожно счищают с половиков золотоносную ртуть и складывают в небольшую электрическую печь. Через некоторое время из нее извлекают спекшиеся лепешки золота — ртуть испарилась.

А дальше начинается самое удивительное: золото ссыпают в потрескавшееся эмалированное зеленое блюдо — на такое хозяйки обычно складывают только что испеченные пироги. Одна из девушек пересыпает часть желтых лепешек в большую медную ступку, прикрывает ее салфеткой и старательно, словно сухари для котлет, измельчает руду. Эта операция повторяется трижды, наконец золотые песчинки взвешивают и укладывают в кружки — стальные конусообразные банки с крепко завинчивающимися крышками. Все!

Не знаю, должно быть, на более современных драгах процесс в сполоскательном отделении и механизирован. Но то, что я видел, потрясло меня обыденностью: три девушки не торопясь за час собрали груду золота, словно муку или крупу на кухне.

Тысячу раз уже писали: золото некрасиво. Подтверждают в тысячу первый: желтые его крупинки не излучают волшебного сияния. И все-таки, сколько веков эти крупинки властвовали над человеком, сколько людской крови и жизней забрали они!

А тут все иначе — золото подчинено человеку. С ним обращаются спокойно, даже пренебрежительно, как с любым другим некоронованным металлом. В этом спокойствии, в этой невозмутимости в полную меру раскрывается душа советского человека — он знает цену золота, знает, как много труда вложено в его добычу, знает, как оно нужно народу, и остается к нему равнодушен.

Девушка запечатала кружку с желтыми крупинками, я смотрю на Виктора Андриановича, и, кажется, мы с ним думаем об одном и том же: о человеке, победившем власть золота.

На обратном пути в Мотыгино нас застает гроза. В тайге всегда страшно, когда темное небо падает к самым верхушкам сосен, молния разрывает мглу, а гром, десятки раз отразившийся от ближних и дальних сопок, раскатывается по земле. Костя сбавляет газ, так как дорога за несколько минут превращается в бурную речку. Но стихия бушует недолго, тучи проходят стороной, и снова показывается солнце. Впереди белеют невысокие скалы. Костя останавливает газик.

— Магнезиты. Тальское месторождение. Тут-то и угощали Бардина ангарскими арбузами, — говорит Неволин.

Я понимаю, какие чувства владеют сейчас этим человеком, как любит он свой красивый и богатый край, его самобытную красоту, его людей.

Александра Кирилловича Рублева я уже жду полдня — он заседал в зональном парткоме. Можно было бы пойти в Управление Ангарской геологической экспедиции, до которой от парткома ходу минут десять, и там засесть за толстые тома отчетов. Но мне хочется раньше поговорить с тем, кого Неволин назвал одним из первооткрывателей Ангаро-Питского железорудного бассейна.

К обеду заседание окончилось. Стоя во дворе у выхода из домика партийной библиотеки, я пытаюсь угадать, кто из выходящих Рублев, и ошибаюсь. Виктор Андрианович подводит ко мне невысокого мужчину в клетчатой рубашке.

Слушая Неволина, представляющего нас друг другу, мужчина смотрит мне в глаза, будто пытается узнать все мои мысли. Наверно, я смутился от этого взгляда, и Рублев ободряюще улыбается.

Мы идем с ним по деревянным мосткам тротуара, тянущегося вдоль высокого откоса над Ангарой. Александр Кириллович спрашивает:

— Вы в геологии что-нибудь понимаете?

Узнав, что мой отец горный инженер, занимался когда-то разведкой полезных ископаемых на Кавказе и что я мальчонкой бродил вместе с партией в горах Осетии, Александр Кириллович оживляется:

— Вот и чудесно — значит, все легче будет.

В Управлении экспедиции он дает мне толстый том. Это итоговый отчет о запасах полезных ископаемых Ангаро-Питского бассейна. В конце стоят подписи: Г. П. Рублева, А. К. Рублев, А. К. — это Александр Кириллович. А кто такая Г. П. — я еще не знаю.

Листаю переплетенную, отпечатанную на машинке рукопись, и передо мной открывается история одного из замечательных открытий наших геологов.

Между реками Ангарой и Большим Питом обнаружены и детально обследованы несколько крупных месторождений железной руды. Общие перспективные их запасы около четырех с половиной миллиардов тонн. Почти три четверти этих запасов лежат недалеко от поверхности или выходят из нее — их можно разрабатывать открытым способом. Предполагается, что в карьерах бассейна будут добывать до двадцати миллионов тонн руды в год.

Природа, как щедрая хозяйка, начинила Енисейский кряж не одним железом. По берегу Ангары вытянулось Кокуйское месторождение углей, в котором около миллиарда тонн, Уже насчитывается несколько крупных залежей бокситов: Киргитейское, Ивановское, Афиногеновское, Татарское (семь месторождений), Каменское. Есть магнезит, доломит, известняк, тальк, песчаник, глина, песок, кварцит.

Когда Александр Кириллович возвращается в комнату, я уже исписываю блокнот десятками названий полезных ископаемых — прав был Неволин, в Приангарье обнаружены почти все элементы менделеевской таблицы.

— Ну, как, — спрашивает Александр Кириллович, — в общем и целом представляете теперь, что за штука Ангаро-Питский бассейн, — он кладет руку на отчет и продолжает, — прежде чем появился этот том, много утекло воды в Ангаре, и не все, кто открывал месторождения, дожили до нынешних дней.

В 1947 году в Мотыгино приехала чета геологов Рублевых — люди молодые, полные энергии. Ангарская геологическая экспедиция тогда только начинала свою жизнь — в ней насчитывалось четыре партии и шесть инженеров, не то, что сейчас, когда в тридцати пяти партиях этой экспедиции работает двести пятьдесят инженеров и техников. Александр Кириллович и Галина Павловна (вот кто такая Г. П. Рублева, чья подпись стояла под отчетом) сразу же отправились с партией. За год до их приезда геолог Виктор Иванович Медведков открыл первые выходы железа у Нижне-Ангарска, поселка, находящегося в тайге, в шестидесяти километрах на север от Мотыгина. В тот район и отправили три партии, одной руководил Виктор Иванович, второй — Александр Кириллович и третьей — Федот Яковлевич Пан. Рублевы были вынуждены взять с собой малышей — сына и дочь.

Разведка велась наземным способом. Рублевым пришлось пройти много километров по тайге, взбираться на каменистые сопки, преодолевать быстрые горные речки. Жили в зимовьях, а чаще в палатках. Надо было выяснить, как и куда простирается рудное тело. А для этого приходилось долбить в каменистой почве шурфы, бурить скважины.

Шли годы, дети Рублевых подросли, начали учиться в школе, переходили из класса в класс. А их родители с весны и до первого снега жили в тайге. Уже было точно оконтурено Нижне-Ангарское месторождение, разведано Ишимбинское, обнаружено Удоронгское, а геологи все не успокаивались, искали и находили другие полезные ископаемые: бокситы, уголь, магнезит.

Александр Кириллович занялся предварительным подсчетом запасов Ангаро-Питского бассейна. В 1959 году он защищал первый такой отчет, который составил целую библиотеку: лишь отчет по Нижне-Ангарскому месторождению занимал двадцать шесть томов.

Летом 1960 года Александр Кириллович и Галина Павловна повели специальную партию, которая должна была окончательно и точно определить все запасы бассейна. Два года геологи проверяли и уточняли все, что открыли они сами, что открыли другие партии экспедиции, долго считали, и наконец осенью 1962 года был готов том, который я листаю. Защищал отчет Александр Кириллович один, без жены. Она умерла той же осенью — отказало изношенное за годы таежных скитаний сердце. Сорокавосьмилетней ушла из жизни Галина Павловна Рублева. Сорок восемь лет, как обидно мало для человека! И как она щедро прожила этот срок, сколько успела сделать — оставила людям в наследство такое богатство: открытую вместе с другими огромную кладовую сокровищ.

Александр Кириллович сейчас занят новыми поисками — он главный геолог Верхотуровской партии. Но свое детище — железорудный бассейн — не забывает. Он ждет, когда начнется разработка месторождений. А на пути к этому немало трудностей. Первая из них в том, что ангарские руды, к сожалению, не магнитные, их нельзя обогащать обычным способом. Но сейчас эта трудность позади. Красноярские инженеры Григорий Федорович Сусликов и Александр Григорьевич Герасимов разработали и у себя на заводе «Сибэлектросталь» испытали новый метод обогащения немагнитных железных руд.

Дело теперь упирается в дорогу. Существует проект Северо-Сибирской железнодорожной магистрали. Она начнется на Урале, пойдет через Тобольск и Колпашево на Оби к Томску, оттуда в Абалаково на Енисее, а затем по Приангарью в район Нижне-Ангарска, Богучан, Толстого мыса, Хреботовой, на Лену и дальше в обход Байкала с севера к Транссибирской магистрали. В принципе все решено, не ясно одно, как пройдет эта дорога от Енисея к Богучанам — по левому или правому берегу Ангары. Это зависит от многих проблем, и в частности от того, где будет Средне-Енисейская ГЭС.

Без всякой рисовки Рублев сказал мне, прощаясь:

— Как хочется увидеть все то, о чем мечталось нам у костров!

И он увидит — я не сомневаюсь в этом — преобразованный ангарский край, край мощной индустрии.

ВЗРЫВ НА РЕКЕ

Только на третий день после приезда в Мотыгино я собрался навестить Анатолия Лукьянова. Он занимает половину коттеджа на улице Водников, той самой, которую мы проезжали два дня назад, отправляясь в Шаарган. У него я застаю Ивана и еще одного молодого парня с курчавой головой и редкой голубизны глазами. Это и есть Валерий Воропанов. В отличие от друзей Валерий успел уже перенять у ангарцев скороговорку, в речи его много местных словечек, и я иногда с трудом понимаю, о чем он говорит. Заметив это, Валерий перестает частить и начинает старательно выговаривать слова.

— Дело наше рисковое, ошибаться не рекомендуется— не найдут ведь! — и тут же добавляет: — бросать его не хочется — надо же реку в порядок привести. А достается нам здорово, это верно.

Он берет карандаш и чертит на листке бумаги единицу:

— Во-первых, на реке куда труднее взрывнику, чем на суше. Там, что, ну, к примеру, в шахте. Забурил шпуры, заложил заряд, отошел на безопасное расстояние, крутанул ручку подрывной машинки — и, пожалуйста, взрыв. А у нас? Поди-ка, посмотри, правильно лег заряд на дно — в воде, да еще на быстрине разве что разглядишь.

На листке появляется двойка:

— А потом после взрыва тоже не очень-то поймешь, сколько оторвано породы, куда ее швырнуло. Приходится все дно обшаривать.

Он долго рассказывает о том, каких усилий стоит углубить и расчистить судовой ход даже на небольшой шивере, как взрывники зимой пробивают во льду двухметровой толщины майны — окна, в которые опускают заряды. И ни слова о себе.

Но я уже знаю, что Валерий не однажды сталкивался лицом к лицу со смертельной опасностью. Один такой случай произошел совсем недавно на Аладинской шивере, недалеко от земснаряда, к которому мы подходили на «двадцать восьмой» по дороге из Богучан в Мотыгино.

Вместе с взрывниками опустил тогда Валерий на дно заряд. Подожгли бикфордов шнур, и баржа, на которой они сидели, пошла вниз. Вдруг дно ее загремело по камням. Все вскочили. Баржа медленно развернулась кормой по течению, дернулась несколько раз и застыла.

— В воду, — скомандовал Валерий и первым прыгнул за борт.

Стоя в ледяной воде, Валерий вцепился в борт баржи и толкал ее вниз. Взрывники поняли прораба, тоже навалились на баржу. Шумела вода на перекатах, дно баржи скрежетало по камням, а Валерию казалось, что он слышит, как отсчитывает время секундная стрелка на его ручных часах. До взрыва осталось четыре минуты, а камни все еще не отпускали баржу. Три минуты, две. Кажется, баржа сдвинулась с места. Пошла, пошла! Валерий взглянул на часы — оставалась минута — и крикнул:

— Всем спрятаться за левый борт!

И тут же ухнул с головой в воду. Подхваченная водой, баржа потащила его на глубокое место. Все взрывники укрылись за левым бортом, и только один Валерий плыл у правого, с той стороны, где лежал на дне заряд.

Грохнул взрыв, десятки осколков забарабанили по железной палубе баржи, взбили фонтанчики воды. Но, видно, ребята родились в рубашках — никто не пострадал. А через час Валерий и взрывники опускали на дно новый заряд.

Вспоминая об этом, Валерий грустно усмехается:

— Глотнули мы тогда не только воды, но и страха. Однако не думайте, что так бывает у нас каждый день. — И тут же предлагает:

— А знаете, что? Приезжайте к нам на Татарскую шиверу. Вот и увидите скалоуборку во всей красе.

Пришлось отказаться от этого предложения. Меня ждет Неволин. Договариваемся, что к шивере я приду на пассажирском теплоходе часов в семь утра.

Теплоход уходил на рассвете. Я забираюсь в ходовую рубку, прошу, чтобы меня высадили у Татарской шиверы. Каюсь, проспал целых восемьдесят километров, так и не увидев, какая же Ангара ниже Мотыгина.

Просыпаюсь, когда солнце уже поднялось довольно высоко. У штурвала стоит новый рулевой. С левого борта на берегу у самого обрыва выстроились новенькие, щегольские дома Горевской геологической экспедиции. Дальше видно устье Тасеевы — самого большого притока Ангары. А еще ниже между островами из воды поднимаются мачты буровых станков.

Знаменитое место, о котором скоро заговорят не только в Сибири, но и по всей стране!

Осенью 1956 года мотыгинский геолог Юрий Глазырин у ручья Горевого нашел маленький блестящий камешек. Он сразу понял — свинец. В это время вода на Ангаре сильно упала, и Глазырин заметил, что жилы с рудой уходят вниз по берегу.

Партия Глазырина работала весь следующий год, и находки следовали одна замечательнее другой. Геологи определили — в этих местах залежи полиметаллов.

Однако природа сыграла скверную шутку, упрятав значительную часть залежей под Ангару, которая здесь достигает ширины пять-шесть километров. Что делать, как разрабатывать месторождение? Конечно, есть опыт метростроевцев, которые научились пробивать тоннели под дном рек. Но даже Нева не идет в сравнение с Ангарой. Во сколько же обойдутся такие тоннели? И потом, не затопит ли река эти поддонные шахты?

Есть другой путь — отодвинуть Ангару в сторону. Геологи обратились к гидростроителям. Они предложили обнести район подводного месторождения огромной дамбой и прижать Ангару к правому берегу либо повернуть Ангару в Тасееву и через один из ее притоков поднять к водоразделу с Енисеем. Оттуда Ангара сама пойдет вниз и впадет в Енисей значительно выше Стрелки. Пока еще не решено, какому варианту отдать предпочтение — в каждом из них есть свои достоинства и недостатки. Но и тот, и другой не будут иметь себе равных во всей мировой практике гидростроительства.

…Рулевой нажимает кнопку сирены и, стараясь перекричать ее вой, объявляет:

— Подходим к Татарке, вызываю за вами бакенщика.

Маленькая лодочка подходит к теплоходу минут через пять. Черный, как цыган, бородатый, с молодо сверкающими глазами, бакенщик кричит:

— Давай, дядя, прыгай быстряй.

Теплоход уходит к правому берегу, а наша илимка, пришпоренная моторчиком, несется к левому, где стоит целый флот барж и катеров речных путейцев. На борту «Бекаса» — флагмана этого флота встречаю знакомых уже мне Валерия Воропанова и начальника Ангарского технического участка Иннокентия Семеновича Матонина. Небольшого роста, почти квадратный, краснощекий, в форменной куртке и фуражке с крабом на околыше, Матонин производит впечатление бывалого морехода. Говорит он степенно, делая многозначительные паузы, двигается медленно, несколько торжественно. Но за всем этим скрывается человек работящий и умный.

— Прибыли точно, к самой обедне, сейчас будет взрыв, — говорит Матонин, взглянув на часы.

Стоявшие на палубе «Бекаса» повернулись к шивере. В километре от нас на волнах чуть заметно покачивается большая землечерпалка, а к ней изо всех сил спешит маленький катер. Едва он успевает прижаться к высокому борту землечерпалки, как на реке взметывается высокий белый водяной столб. Он растет и растет, на его верхушке появляется серо-черная шляпка гриба, и лишь тогда до нас долетает приглушенный, урчащий звук взрыва. Столб на несколько секунд застывает в воздухе и падает в реку.

Взрыв на реке? Для чего он? Матонин ловким щелчком сбивает фуражку на затылок и медленно, как учитель на уроке, начинает объяснять смысл и назначение скалоуборки.

Из года в год растет поток грузов по Ангаре, с ранней весны и до поздней осени по реке идут караваны барж. Идут медленно, часто простаивая под порогами и шиверами, уступая дорогу встречным судам. Река не балует местных капитанов — широкая, в несколько километров, она оставляет для движения судов узкую, извилистую дорожку в тридцать — сорок метров. Волжане, донцы, днепровцы удивятся, узнав, что ангарцы рады, когда под днищами их барж и теплоходов есть метр воды. Весь флот на Ангаре мелкосидящий, приспособлен к плаванию в таких условиях.

— Получается у нас, — жалуется Матонин, — будто одноколейная железная дорога. Караван идет через шиверу, остальные стоят «на разъезде», ждут своей очереди. Разве так обеспечишь Приангарье необходимыми материалами и товарами? Вот и решили мы вторую нитку «прорубить» в реке — расширить и углубить судовой ход.

На любой другой реке, где дно песчаное, глинистое или гравийное, сделать это земснарядом и землечерпалкой нетрудно. На Ангаре дно углубить можно только взрывом. Поэтому здесь и появились взрывники.

Опыта подводной скалоуборки на реках у них тогда не было, да и поучиться за рубежом не у кого. Только шведы с помощью бурильных установок успешно разделывались с порогами на своих реках. Но что это были за реки? Раз в десять меньше Ангары.

Сначала применили донное бурение. Пробивали в скалах шпуры, закладывали заряды и подрывали их. Но быстро убедились в малоэффективности этого способа: много часов уходило на бурение, а после взрыва начиналось сущее мучение — водолазы, борясь с быстрым течением, ползали по дну и руками собирали в корзины осколки камней.

Помогли ученые Сибирского отделения Академии наук СССР: они предложили применить накладные пороховые заряды. Метод простой: в марлевую «колбасу» набивают порох, устанавливают запал и опускают на дно. Потом взрывают. И опять Ангара, проявив характер, внесла поправку. Уложить накладной заряд в реке с медленным течением нетрудно. А вот на ангарских порогах и шиверах это непросто — вода утаскивает заряды.

Как быть? Сперва опускали заряды с палубы баржи, придерживая их веревкой. Получалось и медленно и неточно. Соединили общим настилом две лодки. В нем устроили двухстворчатый люк, в который стали опускать пороховые «колбасы», дело пошло на лад, ошибались редко.

И все-таки до настоящего успеха было еще далеко. Оставалась нерешенной самая трудная часть задачи — как быстро извлекать оторванную взрывом породу. Пробовали использовать земснаряд — не вышло, он захватывал только мелкие осколки. Землечерпалка тоже не помогла — ее черпаки очищали узкую полоску дна.

Вот тогда-то и появилась идея подводного «бульдозера». Работая в низовьях Енисея, Матонин видел гребелки — нечто вроде грабель, собиравших камни на дне. У него мелькнула мысль использовать принцип гребелки, только заменить ее разрозненные зубья сплошным ножом, как у бульдозера. Нет, пожалуй, не ножом а своеобразным совком. В окончательном виде «изобретение» имело такой вид: между лодками катамарана на балках укреплен совок высотой два метра, длиной четыре, шириной метр. Катер подводит «бульдозер» к месту взрыва, тащит его вниз по течению, совок опускается и захватывает все осколки — маленькие и большие.

Матонин ведет меня на нос «Бекаса» и показывает:

— Вот он, наш помощник. Неказист, правда, зато сноровист. Сейчас посмотрите его в деле.

«Бекас» осторожно отходит от берега и толкает подводный «бульдозер» к виднеющемуся вдали катерку взрывников. На палубу «Бекаса» поднимается высокий плечистый человек в серой шапочке, какие поддевают под шлем скафандра водолазы. Иван Литовченко — мастер-взрывник. Он кивает головой в сторону «бульдозера»:

— Это сооружение заставило меня на время сменить специальность.

Иван Литовченко служил на Камчатке, где ему приходилось участвовать в сложных подводных работах. Но он считает, что на Ангаре работать потруднее.

— Чего только мы не придумывали, чтобы с течением справиться. Опустишься на каких-нибудь два метра, а опасностей больше, чем на морском дне. А ну как собьет с ног, потащит по камням — пиши пропало. Да и нудно было по камушку в корзинку собирать. Теперь, конечно, легче стало.

«Бекас» проталкивает «бульдозер» метров на двести вверх по реке. Иван, Валерий, еще трое взрывников стоят на носу катамарана. Смолкает двигатель «Бекаса», вода тащит катер и «бульдозер». Валерий налегает на рычаг — совок исчезает в волнах. Становится тихо, лишь со дна доносится легкий скрежет — совок царапает камни.

Но вот лодки катамарана запрыгали, все кругом загрохотало, будто били в десяток пустых бочек. Один из взрывников нажимает кнопку, и лебедка поднимает из воды совок, полный камней. Валерий кричит:

— Зацепили на полную катушку!

Камни сложены на палубу катамарана, и «Бекас» опять гонит его вверх по реке. Так несколько часов подряд. Потом проверяют шиверу тралом. Когда кажется, что судовой ход чист, трал неожиданно за что-то цепляется.

Найти один, даже большой, камень на быстрой шивере, да еще в середине реки — дело трудное. Долго «Бекас» таскает «бульдозер» по всем направлениям, пока наконец совок не подцепляет здоровенный, с полтонны весом валун.

Иван подсаживается к нам, снимает шапочку, отирает рукой пот и говорит:

— По первому разу, после того как намаялись мы с корзинами, «бульдозер» показался нам прямо совершеннейшей машиной, чудом техники, что ли. А теперь, сами видите, разве это работа — маята одна: пашем, пашем воду!

Подошедший Валерий поддерживает его:

— Техника? А кто ее придумал? Да мы сами же. А какие из нас конструкторы. Может, решение лежит совсем в другой плоскости. Или возьмите взрывы. Кто я такой? Техник-водник. Иван — водолаз. Иннокентий Семенович тоже водник. А нужда прижала — взрывниками заделались. Учились по инструкциям да на собственных ошибках.

Валерий раздраженно разминает тугую папиросу, закуривает и продолжает;

— Вот читал я, есть направленные взрывы. Подрассчитал все точненько, заложил заряд, рванул и всю породу в заранее определенное место, как на лопате, перенес. Так теперь сотни тысяч тонн грунта перебрасывают. Мы все мечтаем, кто бы приехал, показал нам, как это делается. А то рванем и ползаем по дну, обломки собираем — ведь не знаем, куда их отбросит.

— Вот так и трудимся, — говорит Матонин. — Тридцать тысяч кубометров скальной породы вытащили на порогах и шиверах. Народ у нас подобрался стоящий. Вон на катамаране сидит греется Николай Иванович Зайцев. Три раза подрывался. Последний раз оказия страшная вышла. Загорелся порох в «колбасе» прямо на палубе. Николай Иванович успел его в воду спихнуть. Правда, все-таки контузило, опалило и в воду швырнуло, кое-как выловили. Долго лежал в больнице. Пришел ко мне недавно, докладывает: «Взрывник Зайцев для дальнейшей службы прибыл». Я ему говорю, может, хватит, Николай Иванович, тебе до пенсии меньше двух лет, дослужи уж матросом или путевым мастером. А он ни в какую. Нет, отвечает, не могу бросить дело. Пиши опять к Воропанову.

Матонин хмурится:

— А ведь всех этих страхов, мытарств у нас давно могло и не быть. Где же она, наша передовая наука, такие рубежи одолела — в космос проникла, всякие там частички невидимые пооткрывала, а тут выходит — пас. Впрочем, просто ученые не подумали, как со скалоуборкой справиться. А надо изобрести что-то. В Сибири порожистых рек уйма. Пусть они сейчас не очень нужны, но через десять, двадцать лет понадобятся. Так зачем ждать? Сегодня об этом надо думать.

С Татарской шиверы меня увозит катер «БМК». На таком я еще ни разу не ходил. С широким носом, напоминающим семью голову, ребристый, он гудит мощным двигателем и несется, едва касаясь воды. Ветровое стекло выбито, и брызги заливают лицо Юры — огромного парня, сидящего за рулем. Он щурит глаза, отирает ладонью щеки, фыркает. От удовольствия — видно, скорость его стихия.

Юра запевает какую-то озорную песню и поглядывает на меня. В этом большом могучем человеке столько ребячьей непосредственности, такая радость бьет из его смеющихся глаз, что, глядя на него, нельзя не улыбаться.

А улыбаться мне, откровенно говоря, не очень хочется, на душе становится все грустнее и грустнее — меньше чем через два часа мы будем на Стрелке, меньше чем через два часа я попрощаюсь с Ангарой.

И будто желая подарить мне на память дорогой сувенир, Ангара открывает передо мной последние свои красоты. Снова скалы тесными шеренгами обступают ее, рукава реки соединились, и она несет воды, как и там, за тысячу километров на северо-востоке, торжественно и величественно. Солнце уже обогнало волны, присело на дальнюю горную вершину и льет свет нам навстречу. Необычайно пустынна в этот предвечерний час была Ангара — ни лодочки, ни баржи. Только наш летящий птицей катер.

Юра поворачивает руль, катер бежит влево, точно повторяя очередную излучину Ангары. Я еще не знаю, что это последний поворот перед Стрелкой. Но вдруг на противоположном, правом, берегу различаю на скале мачту:

— Семафор как раз у Стрелковского порога, — говорит моторист. — Зеленый свет — значит, можно идти вниз.

Стрелковский порог — последний на Ангаре. Он давно уже освоен, и движение по нему идет круглые сутки под мигание разноцветных глазков семафора.

Снизу катер тащит караван груженых барж. Мы проносимся под самыми бортами судов, и я читаю написанное белой краской на носу буксировщика короткое слово: «Мана». Виктор Еременко отправляется в очередной рейс вверх по реке. Счастливого тебе пути, счастливого пути всем капитанам, плотогонам, которые сейчас идут по Ангаре.

За порогом показывается стрелковский рейд. Здесь ленты ангарской сосны связывают в огромные плоты и отправляют вниз по Енисею. Часть леса поднимают из воды, пилят на шпалы, доски.

Кончается мое путешествие от Падуна до Стрелки, позади тысяча двести километров, пройденных по Ангаре. Не преодолел бы я этот путь так удачно, если бы не получил поддержки от всех, кто встречался мне. Начальники строек и секретари парткомов, капитаны и матросы катеров и барж, прорабы и геологи, ученые и летчики неизменно помогали мне. И дело тут не в моей персоне, а в уважении к литературе, к прессе, которое живет в народе и которое мы, пишущие люди, получаем чаще всего авансом.

ПОСЛЕДНИЙ УТЕС

Нам надо повернуть налево, но я кладу руку на плечо Юры и прошу подойти к скале, которая виднеется на правом берегу. Не знаю, как ее настоящее имя, но я назвал ее Последним утесом.

Он стоит на правом берегу Ангары, там, где у нее уже нет левого — ее воды слились с Енисеем. С вершины скалы хорошо видно, как сталкиваются, но не смешиваются волны двух рек: справа голубеет широкая полоса Ангары, слева темнеет узкая лента Енисея. В месте слияния Ангара несет в два с половиной раза больше воды, чем Енисей. В каком-нибудь километре выше Стрелки он не шире Дона, а за Последним утесом сразу раздается в плечах, разливается на несколько километров.

Многие исследователи хотели восстановить, как им казалось, историческую справедливость, вернуть Ангаре ее имя и ниже Стрелки. Все они сдались под напором неопровержимых фактов. Геологи доказали, что Енисей уже нес свои воды на север, в Ледовитый океан, когда Ангары еще не было на свете. И только много тысячелетий спустя она пробилась к нему через кряжи и тайгу.

На вершине утеса шелестящим шепотом переговариваются березы, от нагретых за день плит поднимается тепло. Очень тихо, как тогда, на шапке Пурсея. Я стою и смотрю на восток, откуда несет воды Ангара. Мне видится белое облако брызг у плотины Братской ГЭС, тихий вечер у Дубынино, ворота грозного Шаманского порога, отвесная стена Толстого мыса, широкие плесы под Кежмой, Богучанская тайга, столб воды над Татарской шиверой.

Природа, словно зная наперед, что придет на землю Человек, создала эту непокорную и работящую реку, чтобы было ему где приложить свою неуемную силу и пытливый разум. И он уже здесь, на ее берегах, в ее тайге, занят великим делом — меняет облик края.

И мне было легко представить, какое увлекательное путешествие я совершу по Ангаре, когда завершат сооружение всего каскада станций, появятся новые города, пролягут новые дороги. Я мысленно переношусь на пятнадцать лет вперед.

…На этот раз еду от Стрелки к Братску. Перегороженная плотинами гидроэлектростанций, Ангара превратилась в своеобразную водную лестницу: ее ступени — искусственные моря. У плотин построены судоподъемники. Морские суда и стремительные теплоходы на подводных крыльях проходят в Байкал.

На одном из таких теплоходов — потомке первых «Ракет» — я и отправляюсь в путь. Он мчит меня мимо белых скал над затопленным Стрелковским порогом и за час доставляет в порт Ново-Ангарска — большого промышленного города, который расположился у впадения Тасеевы в Ангару. Этот город горняков и металлургов построен вблизи Горевского месторождения полиметаллов. Он красив, Ново-Ангарск. Тайга подковой охватывает его кварталы, а главная улица вытянулась вдоль морской набережной. Здесь все делает электричество — оно добывает руду, плавит металлы, обогревает дома, растит овощи.

Большие теплоходы отправляются не только вверх по Ангаре, но и по Тасееве в Ону и Муну, по берегам которых выросли поселки лесорубов, городки химических предприятий, где перерабатывается древесина.

Из Ново-Ангарска я отправляюсь поездом по Северо-Сибирской магистрали в Нижне-Ангарск — центр горнодобывающей промышленности Ангаро-Питского бассейна. От старого поселка Нижне-Ангарска осталось лишь название. Новый город с прямыми улицами, красивыми ансамблями удобных жилых домов утопает в зелени. Под стать ему и другие города и поселки горняков в этом районе — у Кокуйского угольного разреза, у Тальских магнезитов.

Нижне-Ангарский горнообогатительный комбинат — крупнейший в Восточной Сибири — дает в год двадцать миллионов тонн руды. Чтобы объехать его карьеры, нужно затратить несколько дней.

На маленьком вертолете перелетаю в мотыгинский порт и снова иду вверх по Ангаре. Как все изменилось вокруг. Заливы водохранилища — глубокие извилистые фьорды — вклинились в лесистые сопки. Навстречу то и дело попадаются большие «сигары» — огромные плоты ангарской сосны.

У плотины Богучанской ГЭС новый город — центр лесохимического комплекса. Заводы, заводы, заводы, на которых обыкновенная сосна превращается в самые различные материалы и предметы. Город отделен от заводов зоной здоровья — поясом зеленой тайги.

Наш теплоход меньше чем за час поднят от подножия стопятидесятиметровой плотины гидроэлектростанции в Богучанское море. И снова в путь. Через два с половиной часа Кежма. Не та, старая, в которой я когда-то побывал, а новая, построенная на холмах, некогда стоявших далеко от Ангары, — теперь к ним вплотную подступили воды искусственного моря. Отсюда проложены прекрасные автострады в глубь тайги, к местам, где добывают бокситы и другие полезные ископаемые.

А еще через два часа мы швартуемся к бетонной стенке пристани у Толстого мыса. Я иду наверх, к серебристой мачте, на которой трепещет флаг. Теперь вершина мыса поднимается над водой всего на три метра. Стоя на плотине, я не слышу, как работают мощные турбины Усть-Илима, их шум заглушает вода, вырывающаяся через отверстия водослива. Постукивая на стыках, прошел состав стотонных думпкаров, полных рудой. Ее добыли на Коврижке — в центре Илимского бассейна.

И вот последний участок: Усть-Илим — Братск. Когда-то я прошел его вниз по течению за неделю. Теперь путешествие заняло всего три часа. Корабль на подводных крыльях, как торпеда, вспенивая воду, проносится над затопленным островом, где прежде стояла деревня Сизове, над Бадарминским ущельем. Когда показывается остров Тугуский, я поднимаюсь в рубку и прошу штурмана определить глубину. Стрелка на приборе показывает шестьдесят метров. Шестьдесят метров воды над «селезнями» Шаманского порога.

В Братске мое путешествие заканчивается. Я прошел по реке, вернее, системе таежных морей, которая стала как бы главной улицей преображенного Приангарья — края новых городов, заводов, дорог, прекрасных курортов и неповторимой красоты. И разве удивительно, что на Последнем утесе в устье Ангары поставлен памятник покорителям этой реки. Я любовался им, когда в самом начале моего путешествия теплоход проходил мимо скалы. Над рекой высилась высеченная из диабаза фигура парня в клетчатой рубахе, с геологическим молотком и картой в руках — нашего современника, ибо он и начал менять облик огромного таежного края…

— Э, ге, гей — доносится снизу голос Юры, — товарищ начальник, ваше время вышло!

Пора уходить — Юре надо засветло вернуться на Татарскую шиверу. В последний раз оглядываю ширь двух рек. Со Стрелковского порога спускается длинный плот. А на Енисее виднеется белая точка, она растет и растет. Снизу идет «Ракета». И только небо остается пустынным, синее сибирское небо.

Цепляясь за кусты, я спускаюсь по уступам на берег, встаю на колени и зачерпываю горсть прозрачной ангарской воды. Чистая, холодная, она сразу утоляет мою жажду.

Юра включает двигатель. Катер встает на дыбы и, как глиссер, несется по ангарским волнам.

Братан — Стрелна — Голицыно. 1963 г.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Машинный зал Иркутской ГЭС

Вот он — сибирский алюминий

Ангарский нефтеперерабатывающий завод

Центральная площадь Ангарска

Один из черемховских угольных разрезов

По этим проводам течет электроэнергия из Братска

Новые дороги прорезают приангарскую тайгу

Ангарский гигант — крупнейшая в мире Братская ГЭС

Ангара у Толстого мыса, где будет построена Усть-Илимская ГЭС. Справа остров Лосенок

На берегу нового сибирского «моря» — Братского водохранилища

Лес начинает плавание по Ангаре

Последний утес на Ангаре

Взрыв на Татарской шивере

INFO

Бужкевич, Мирослав Казимирович.

От Падуна до Стрелки. [Путевые очерки]. — Москва: Мысль, 1965. - 127 с., 4 л. ил.: ил.; 20 см. — (Географическая серия «Путешествия и приключения»).

Content

МИРОСЛАВ БУЖКЕВИЧ
ОТ ПАДУНА ДО СТРЕЛКИ

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

ВНУК БАЙКАЛА

«КАМА» ПЛЫВЕТ К УСТЬ-ИЛИМУ

В ГОСТЯХ У БОГА АНГАРЫ

НЕПОСТ АВЛЕННЫЙ ПАМЯТНИК

У ТОЛСТОГО МЫСА

«ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ» ИДЕТ В КЕЖМУ

«КАРАВЕЛЛА» ВИКТОРА ЕРЕМЕНКО

СТОЛИЦА ГЕОЛОГОВ

ВЗРЫВ НА РЕКЕ

ПОСЛЕДНИЙ УТЕС

ИЛЛЮСТРАЦИИ

INFO