Денис Викторович Драгунский

Обманщики

Рассказы и маленькие повести

* * *

© Драгунский Д. В.

© ООО «Издательство АСТ»

Обычная нормальная жизнь

Пять остановок на автобусе

Чудесным летним днем 1960 года молодой человек в светлой рубашке с короткими рукавами, но все же с галстуком – стоял перед калиткой в каменном заборе. Это была недальняя окраина Москвы; дом с улицы не был виден. Молодой человек посмотрел на часы и вспомнил наставление мамы: «Прийти раньше – не значит прийти вовремя». Ему было назначено на семнадцать тридцать. Было семнадцать двадцать семь.

Он дотерпел, пока стрелка встанет против точки, и нажал на кнопку звонка. Прислушался. Ничего не услышал, тем более что по улице как раз проезжала машина. Хотел нажать еще, но решил, что это будет невежливо. Лучше подождать минуту.

Скоро он услышал быстрые легкие шаги.

– Кто здесь? – спросил женский голос.

– К Дмитрию Леонидовичу, – сказал он. – Окунев Станислав, журнал «Наука и знание».

Калитка отворилась, и красивая, почти молодая женщина сказала:

– Заходите! – Протянула ему руку: – Калерия Павловна. А вас как по отчеству?

– Станислав Игоревич, а можно, а лучше просто…

– Просто Стасик? – подхватила она и неожиданно потрепала его по плечу. – Идемте, Стасик! За мной.

По дорожке, мощенной желтым камнем, он пошел за ней, продолжая чувствовать на своем плече тепло ее сильных пальцев.

Кругом был стриженый газон, тут и там украшенный маленькими клумбами и цветущими кустами. В отдалении, под навесом, стоял автомобиль, большой и черный, похожий на ЗИС, но на радиаторе было что-то другое, не рубиновый флажок, а какая-то фигурка вроде серебряной собаки. Дорожка обогнула небольшую рощицу – кажется, это были липы, – и уже за деревьями был дом – квадратный, двухэтажный, с плоской крышей.

Калерия Павловна, стройная и узкобедрая, молча шагала в двух шагах впереди. На ней было красивое летнее платье и плоские туфли на босу ногу. Поверх платья была накинута тончайшая кофточка; на воротничке выскочила и отогнулась наружу этикетка, и глазастый Стасик тут же увидел иностранные буквы. Импортная, значит. И вообще все вокруг – и газон, и кусты, и мощеная дорожка – было какое-то не наше. Странно было, что это маленькое поместье («не меньше, чем полгектара!» – прикинул он) расположилось, можно сказать, прямо в самой Москве, пять остановок на автобусе от конечной станции метро.

Он почувствовал непонятную настороженность, но потом подумал: «А ничего! Так даже интереснее!»

Это было очень лестное редакционное задание – взять интервью у академика Алданова, крупнейшего ученого, Героя Соцтруда, лауреата Ленинской и трех Сталинских премий, который внес важный вклад… ну, сами понимаете во что! В развитие химии! А дальше – тсс!

Стасик вообще-то хотел написать о другом академике, но главный редактор поднес ему кулак к носу и сказал, чтоб он забыл ту фамилию. Но зато намекнул: если интервью с Алдановым получится, можно будет подумать над книгой о нем. Как бы ЖЗЛ. «Но он ведь живой!» – возразил Стасик. «Ну и хорошо. О живых тоже пишут, еще как! А умрет – тем более». – «Вас понял!» – «Алданов не сильно засекречен, – объяснил главный редактор, – и это большая удача. А так-то на самом деле великий ученый. Лучше иных засекреченных».

* * *

– Посидим здесь. – Калерия Павловна показала на диван в углу просторной гостиной. – Дмитрий Леонидович сейчас придет, он говорит по телефону с коллегой. Наташа! – крикнула она куда-то в даль коридора. – К Дмитрию Леонидовичу пришел журналист! Я, кажется, предупреждала!

А сама села на тот же диван, по-молодому натянув платье на колени, и почему-то засмеялась:

– Вам сколько лет, Стасик? Что оканчивали?

– Двадцать шесть. Факультет журналистики.

– Ах, так вы гуманитарий? – засмеялась еще громче. – Как же вы собираетесь беседовать с академиком Алдановым? О чем?

– Интервью будет не о предмете его исследований, разумеется, – вежливо, но уверенно объяснил Стасик. – О роли науки в строительстве социализма. Даже шире, о роли ученого в жизни общества. О науке и морали. А также какие-то личные черточки.

– Наука и мораль! – всплеснула руками Калерия Павловна. – С ума сойти!

Вошла девушка в белом фартуке, внесла большой поднос. На подносе стояла ваза с фруктами, фарфоровая корзиночка с конфетами, тарелки, салфетки и ножички в специальной стойке.

Фрукты были невиданно прекрасные: апельсины, груши, персики, абрикосы и ананас, нарезанный кусочками, которые были выложены на длинный лоскут его колючей шкурки. От запаха ананаса защекотало под языком.

– Кофе или чай? – спросила горничная.

– Кофе, если можно.

– По-турецки или в кофейнике?

– Все равно.

– Наташе тоже все равно! – строго сказала Калерия Павловна.

– Тогда в кофейнике.

– Молоко, сливки?

– Нет, спасибо.

* * *

Академик Алданов пришел минут через десять. Он оказался мил, прост, дружелюбен и остроумен. Похож на свою фотографию из книги «Советская наука на службе мира и прогресса». Большие, широко расставленные глаза. Пестро-седая шевелюра. Добрая улыбка. Мягкое теплое рукопожатие. Персик ел, как яблоко, – кусая сбоку, обливаясь соком, вытирая подбородок льняной салфеткой и чуть-чуть любуясь собой.

Потом пошли к нему в кабинет, на второй этаж. Стасик осматривался, запоминал широкую лестницу, просторный коридор, филенчатые двери, тройное окно, огромный письменный стол, книжный шкаф размером в стену.

Сидели на креслах вокруг журнального столика. Алданов скупо и четко отвечал на вопросы. Говорил, что атомная бомба – это вынужденный ответ СССР на агрессивные планы империализма и что будущее – за освоением космоса, за АЭС и ЭВМ. «Вот три кита прогресса!» Ну и еще химические удобрения и полимеры, разумеется: новые дешевые и сверхпрочные материалы. Стасик не удержался и задал стандартный вопрос – а вдруг мощные ЭВМ все пересчитают и ученым будет нечего делать? Алданов ответил столь же стандартной притчей о том, что научное знание – это остров в океане неведомого, и чем больше этот остров, тем длиннее его береговая линия, то есть границы непознанного. «Вы меня поняли?» Стасик понял, но это было скучно.

Но зато как оживился Алданов, когда Стасик стал расспрашивать его просто о жизни, особенно о школе и студенчестве! Алданов вырос в Нахичевани, но не в Нахичеванской АССР, а в пригороде Ростова-на-Дону с таким названием. Двор, дети, друзья и враги, драки и влюбленности, мама и папа, дед и бабка, голуби и рыбная ловля, школа и гениальный учитель математики. У академика сияли глаза. Казалось, его впервые за много лет расспрашивают о простых вещах, о его детстве и юности и он счастлив. Вот тут-то Стасик и заикнулся о большом биографическом очерке – и Алданов с радостью согласился.

Стасик понял, что судьба его решена.

* * *

Они спустились в столовую ужинать. Калерия Павловна уже сидела за столом. Горничная Наташа стояла в дверях.

– Товарищ Окунев Станислав Игоревич, – объявил академик, – теперь будет моим Эккерманом. – Повернулся к Стасику: – Вы знаете, кто такой Эккерман?

– Знаю, – сказал Стасик, но постеснялся прямо сразу брякнуть «друг Гёте» и сказал аккуратнее: – Биограф великого поэта и ученого, Иоганна Вольфганга…

– Правильно! – хлопнул Алданов ладонью по скатерти. – Рюмочку? Коньяк, водку или бокал вина?

– Спасибо, нет.

– Тоже правильно! Я тоже не пью. Вообще!

Горничная Наташа подошла справа и положила Стасику большую котлету. Потом стала накладывать гарнир – мелко нарезанную обжаренную картошку, горошек и какие-то зеленые стебли, сваренные в масле.

Было как-то даже слишком вкусно и сытно.

Не дождавшись чая, Алданов вдруг встал и сказал Стасику:

– Начнем работать прямо завтра в девять ноль-ноль. У меня президиум в половине второго, так что успеем что-то набросать. Наташа, спасибо за ужин. Принесёте нам завтрак прямо ко мне в кабинет.

Встал, помахал рукой Калерии Павловне и вышел.

Стасик подумал, что это какое-то невероятное везение, что его журналистская карьера уже сделана – но была крошечная даже не обида, а изумление: как, однако, Дмитрий Леонидович им распорядился, быстро и беспрекословно. А он тут же на все готов. Но как иначе? Идиотом надо быть, и невежей вдобавок. Тем более он ведь сам предложил, то есть попросил, а академик согласился диктовать ему свою биографию! Так что нечего дурака валять.

Горничная принесла чай и тарелку пирожных. Они остались с Калерией Павловной вдвоем.

Была уже половина десятого. Стасик встал и сказал, что ему пора бежать. Ведь завтра с утра надо будет опять приезжать, а это довольно далеко от дома. То есть от квартиры, где он живет у дяди.

– Господи! – всплеснула руками Калерия Павловна. – Ночуйте у нас! Дмитрий Леонидович именно это имел в виду. Ведь Эккерман жил в доме Гёте…

Стасик сказал, что родители в Ленинграде ждут его звонка. Он должен заехать на переговорный пункт на улице Огарёва.

– Это почти напротив Телеграфа, знаете?

– Пойдемте. – Калерия Павловна встала и повела его наверх, в кабинет Алданова.

Сняла телефонную трубку, долго набирала какой-то длинный номер, дождалась гудка и сказала:

– Диктуйте ленинградский телефон.

Стасик продиктовал, она набрала и протянула ему трубку:

– Говорите. И не торопитесь.

Потом объяснила, что Дмитрий Леонидович, как и некоторые его коллеги, может звонить в любую точку СССР бесплатно и без «заказа разговора».

* * *

Стасик лежал и думал, что ему невероятно повезло. Сам Алданов сделал его своим биографом. Он спит в чистейших простынках, только что вымывшись заграничным жидким мылом, вытершись огромным пушистым полотенцем, посидев в кресле в белом махровом халате. Сон! Мечта! Везение! Но – справедливо ли это? В редакции были ребята не глупее. Некоторые писали лучше него. Почему так бывает? В окно светила луна, мешала спать. Он подложил кулаки под затылок. Когда завтра вставать? Где здесь будильник? Или горничная его разбудит? Она симпатичная, кстати. Черт знает что! Он тихонько рассмеялся.

Дверь беззвучно открылась, и вошла Калерия Павловна в коротком халате. Ее гладкие ноги блестели в лунном свете.

– Не спится? – Она присела к нему на кровать. – Ты мне нравишься, Эккерманчик. Я рада, что ты теперь будешь с нами.

– Вы…

– Не «вы», а «ты». Лика. Просто Лика.

Она нагнулась и поцеловала его.

– А… А как же Дмитрий Леонидович? – испугался Стасик.

– Никак!

– Вы вообще ему кто? – Стасик на миг понадеялся, что это секретарша или какая-то помощница, так что ничего страшного.

– Я? Жена. Законная супруга. А он сейчас у любовницы. На всю ночь. Будет не раньше половины девятого. У нас полно времени. Он не обидится. У нас с ним свободный брак, понимаешь? – Она сняла халат, у нее была очень спортивная фигура, и сдернула одеяло со Стасика.

* * *

– Мне было трудно, – объясняла она потом, лежа рядом и глядя в потолок. – Но я привыкла. Ему, наверное, тоже было нелегко, как ни смешно… Он меня почти что заставлял изменять.

– Странно.

– Он гений. Не просто гений, а любимец родины, партии и правительства. Сначала товарища Сталина, теперь вот товарища Хрущева. Ему можно. Ни товарищеский суд, ни партком, – усмехнулась она, – ему не грозят.

– Странно, – повторил Стасик. – Ты такая красивая и моложе его. Зачем он от тебя бегает?

– Ничего странного! – Она приподнялась на локте. – Вообрази, что тебе все можно. Все на свете. Неужели не воспользуешься? – Помолчала и сказала, вставая с постели: – Я к тебе буду приходить сама. Когда захочу и если захочу, понял?

* * *

Стасик лежал и думал, как он будет жить дальше. Он сдаст интервью. Напишет книгу. Перейдет из «Науки и знания» в «Известия» или даже в «Правду». Алданов его познакомит с другими крупными академиками. Он станет своим в этих кругах – известный научный обозреватель. Напишет еще две, три, пять таких книг: беседы с выдающимися учеными, биографии. В газете станет завотделом. Или даже замом главного. Конечно, ему никогда не будет «все можно», не тот факультет оканчивал… Но ничего. Посмотрим, как жизнь повернется. В конце концов, даже великому Алданову можно не все. Выступить против линии партии – нельзя. Переехать в Америку – нельзя. Просто бросить работу, досрочно уйти на пенсию – ни в коем случае нельзя. Можно удобно жить, вкусно есть и безнаказанно изменять жене, точка… «Но тоже неплохо!» – цинически подумал Стасик и заснул наконец.

* * *

Наутро он сам удивился, как легко ему было говорить с Алдановым; он боялся, что покраснеет, смутится и во всем признается, – но нет. Он пил кофе, ел волшебные бутерброды – нежную розовую ветчину на кусках белого, чуть поджаренного хлеба – и внимательно косился на горничную Наташу: у нее, в отличие от спортивной Калерии Павловны, которую он в уме уже звал Ликой, была очень женственная фигурка. Талия, бедра и все такое прочее. «Если тут всем все можно, то что ж…» – ласково думал Стасик.

Алданов меж тем объяснял, как они будут работать. Вот магнитофон. Прекрасный «Грундиг». Они будут беседовать, потом секретари перепечатают, потом отдадут на проверку секретчикам. «А после их визы машинопись поступит товарищу Эккерману! – радовался Алданов. – Для окончательной обработки! Ну, нажимаю кнопку!»

У Алданова была отличная память на детали, на тонкие подробности предметов, событий и чувств. Полузакрыв глаза, он описывал дорогу в школу, узелок с сушеными абрикосами, щербатую парту, первый упоительный восторг перед доказательством теоремы, сравнимый лишь с тем восторгом, когда в восьмом классе впервые обнимаешь соседскую девочку, в которую влюблен уже полгода…

– Вы, я знаю, крупнейший ученый, хотя я не могу это в полной мере оценить, – сказал Стасик, когда пленка кончилась, и Алданов жадно ставил следующую бобину. – Но как журналист могу сказать точно – в вас погиб великий художник слова.

– Ну ладно вам, ладно! – отмахнулся Алданов и вдруг захохотал: – Почему же сразу «погиб»? Рано хороните! Может быть, еще не родился?

Видно было, что ему эти слова понравились.

* * *

Назавтра Лика – то есть Калерия Павловна – отвезла Стасика на дачу. Была пятница. Так распорядился Дмитрий Леонидович. Она, конечно, сказала «попросил», но таким тоном, что ясно было – это не просьба и даже не приказ. Просто констатация факта: мы едем на дачу, и всё.

Оказывается, в дополнение к особняку в Москве у них была еще и дача. Большой кирпичный дом, а кусок земли – совсем огромный. Полтора гектара, огороженные высоким дощатым забором.

Стасик с Алдановым проработали половину субботы и все воскресенье. Еще три-четыре таких больших диктовки – и каркас книги практически готов.

В понедельник Стасик – ну совсем как журналист из американского фильма – продиктовал интервью по телефону. Он сидел, положив ноги на низкий столик и любуясь импортными летними туфлями и легкими серыми брюками – подарки Калерии Павловны, от имени мужа, разумеется. Еще ему был подарен новый бритвенный прибор и французский одеколон.

Ночью опять пришла Лика, потому что Дмитрий Леонидович уехал в Москву.

* * *

Было очень хорошо, гладко, свежо и ловко.

Но потом, по древней поговорке, Стасик вдруг опечалился и стал вспоминать о той жизни, которая за забором.

Маму и папу вспомнил, их комнату в ленинградской коммунальной квартире, утреннюю очередь жильцов в сортир и ванную; мамино единственное шерстяное синее платье, которое она обвешивала пакетиками с нафталином, чтоб не поела моль, а перед походом в гости проветривала у открытого окна, но все равно пахло. Вспомнил свое жилье, дядину комнату на Садовой-Черногрязской, где каждый вечер надо расставлять раскладушку, и дядю, инвалида войны без ноги и руки. Вспомнил милых девушек в заношенных кофточках и штопаных нитяных чулках, редакционных умников в потных ковбоечках и ботинках со сбитыми носами, вспомнил бедные окраинные продмаги и пирамиды банок с икрой и крабами в «Елисеевском» по немыслимым ценам. Вспомнил все наше скудное, застиранное, линялое и голодноватое житье-бытье и вздохнул:

– Какая у вас тут необыкновенная жизнь.

– Отчего же? – весело возразила Лика. – Объясняй!

– Ну сама гляди! – Он повел рукой вокруг. – Какой дом. Какая еда. Какое кругом удобство. Какой простор. Какие у тебя платья, какие духи, – уткнулся носом в ее шею за ухом.

– Чего же тут необыкновенного? – спросила она даже с некоторым азартом.

– Ты что, – почти разозлился Стасик, – за забор не выходишь? Не знаешь, как люди живут? На самом деле? В Москве, и вообще в СССР?

– Что ты! – Она улыбнулась, и в полутьме ее белозубая улыбка показалась Стасику даже опасной. – Я знаю, как живут люди. Не с луны свалилась. Но я знаю и другое. Это они, все остальные, живут ненормально. Необычно тяжело и плохо. Вот тебе маленький секрет. После войны товарищ Сталин сказал – уж не помню кому, то ли Курчатову, то ли Берии: «Найдите хороших ученых, а мы обеспечим условия. Стране тяжело, но для пяти тысяч человек мы можем обеспечить нормальную жизнь. Не хуже, чем в Америке». Понял? У нас здесь нормальная обычная жизнь. Вот так и должны жить люди.

– А как же все остальные? – Он ее обнял и прижался к ней от страха и удивления.

Калерия Павловна чуть отстранилась от него и сказала:

– Эккерманчик мой хороший. Лев Толстой однажды написал: «Я богат и знатен. Я понимаю, что это великое счастье. Но из-за того, что это счастье принадлежит не всем, я не вижу причин отрекаться от него и не пользоваться им». Понял? И поцелуй меня. Ты ведь не откажешься от меня потому, что ни у кого нет такой женщины? Красивой, умной, стройной, модно одетой, которая чудесно все умеет, да еще жена великого ученого? Иди ко мне, ну же…

* * *

На другой день после обеда Стасик гулял по дачному участку – на задах, там, где кусты старой смородины, где сыро и забор уже начал подгнивать, и зеленая краска слезала с него влажной чешуей.

Услышал, что с той стороны забора кто-то копошится и тихонько ругается.

Стал выдирать самую хлипкую доску. Гвозди были совсем гнилые. Сделалась широкая щель. Он высунул голову, огляделся: мальчик лет восьми пас козу. Тащил ее за веревку, чтобы привязать к колышку.

– Эй! – позвал Стасик.

– Чего? – шарахнулся мальчик.

– Не бойся. – Стасик вытащил из нагрудного кармана конфету «Мишка»: – Держи.

Мальчик развернул конфету, понюхал ее, откусил уголок и завернул снова.

– Ты что? Ешь, не стесняйся!

– Мамке снесу, – сказал мальчик.

– Ты вот что, – сказал Стасик. – Ты меня здесь обожди.

Сбегал в дом, схватил жменю конфет из вазочки. Хотел было подняться на второй этаж за блокнотом, но вспомнил, что интервью он уже продиктовал, а книжка – да черт с ней, с книжкой.

Прибежал к забору. Вылез наружу. Мальчик показал ему, как выйти на дорогу. Он дошел до станции и зайцем доехал на электричке до Ленинградского вокзала. А тут уже пешком недалеко.

* * *

Калерию Павловну он иногда вспоминал по ночам. Иногда думал, что она или сам академик будут его искать. Но нет. Не искали.

А Дмитрий Леонидович Алданов в конце февраля 1961 года выходил из машины с левой стороны, и его сбил грузовик. Больше месяца он пробыл без сознания, кремлевские врачи боролись за его жизнь, но увы – он скончался 11 апреля 1961 года, не дожив до полета Гагарина буквально одного дня. Некрологов в центральных газетах не было, и похороны были скромные – чтобы не портить народу праздник.

A Bit of Warmth

Двадцать часов лёту

– Сашенька приехал, – сказала Анна Алексеевна, входя в кухню.

– Ага, – сказал Николай Сергеевич, глядя в сторону.

– Только что звонил. – Анна Алексеевна показала мужу мобильник, на котором еще не погас экран.

– Ага, – повторил тот.

– Он зайдет, – сказала Анна Алексеевна. – Вот прямо через полчасика, сказал, зайдет.

– Странное какое слово. «Зайдет». Заходят в гости! Нюша, вот ты представляешь себе, я звоню, например, с работы… – (Николай Сергеевич, несмотря на свои шестьдесят пять, на пенсию не собирался.) – Звоню я, значит, с работы и говорю: «Нюша, я через полчасика зайду». А?

– Что ты цепляешься?

– Заходят в гости! – разозлился Николай Сергеевич. – А это его дом!

– Ну что ты в самом деле! – На глазах у Анны Алексеевны показались слезы. – И так тошно, а ты еще цепляешься. Он же у нас полтора года не был. Вот, заехать хочет, а ты не рад?

– А вообще-то мы с тобой как раз через полчаса собирались выйти погулять, так ведь?

– Не хочешь, чтоб он приходил, так и скажи! Я ему сейчас перезвоню и скажу: «Не приходи!» Так хочешь?

– Да делайте что хотите.

– Только ты не цепляйся, ладно? – сказала Анна Алексеевна. – Чтоб мы просто спокойно посидели, поговорили…

– О чем?! – Николай Сергеевич выпрямился, даже привстал со стула, но потом вдруг ссутулился, сел и стал допивать чай.

– Обещаешь не цепляться? Давай вообще об этом не говорить. Обещаешь?

– Ладно, ладно. Обещаю.

* * *

Пришел Сашенька, красивый, тридцатипятилетний, высокий. Обнялись.

– Привет, как дела? – спросил он, целуя маму и папу.

– Спасибо, хорошо, – сказали оба, сначала папа, потом мама.

– Есть будешь?

– А что у вас есть? – Сашенька залез в холодильник, долго шарил по полкам. – Слушайте, а что-нибудь овощное у вас есть?

– Фасоль мороженая, – сказала Анна Алексеевна. – Брокколи тоже мороженые. Огурцы доели. А хочешь, я спущусь куплю чего хочешь, магазин же в доме! Ты же знаешь! Что купить?

– Не-не-не, я сам сбегаю, что ты, мам! – и с какой-то даже радостью бросился в прихожую.

Через полчаса вернулся с небольшим пакетом. Ловко нарубил салат из помидоров, огурцов, редиса и обильной зелени: укроп, кинза, петрушка, зеленый лук. Получилась целая миска. Поставил на круглый стол в кухне, сказал:

– Будете?

– Нет, нет, кушай, – сказала Анна Алексеевна. – Сметаны дать?

– Спасибо, не надо. А ты, пап? – пододвинул миску к отцу.

– Нет, спасибо, – сказал Николай Сергеевич.

Сашенька молча медленно жевал, глядя в окно, и вспоминал вчерашний разговор с психологом, который и посоветовал ему непременно навестить маму с папой.

Эти визиты были тяжелы и ему, и родителям. Родители не могли понять, зачем он уехал так далеко и практически навсегда. Всякий раз, когда он вдруг оказывался в Москве, они укоряли его – вернее, задавали обидные вопросы. Обидные потому, что он сам на них не мог ответить.

Поэтому он и пошел к психологу: надо быть современным человеком, надо по трудным поводам обращаться к специалистам. Он так и родителям говорил, в ответ на их нытье «мы старые, а ты нас бросил». Во-первых, не бросил, а просто уехал в другую страну. Сейчас не тогда! А во-вторых, если вдруг возникает какая-то необходимость или трудность, то в наше время уже не надо сына звать на помощь, как полвека назад. Есть специалисты от и до: покупка, доставка, уборка, врачи и все такое прочее. Он может все это для папы с мамой заказать и оплатить по интернету. Но он сам чувствовал, что здесь есть что-то не до конца ясное.

* * *

– А в самом деле? – спросил психолог. – Конечно, вы имеете право, глобализация и все такое, но почему именно в Австралию?

– А почему нет?

– А почему да? – настаивал тот. – У вас там какие-то особо хорошие условия? В смысле заработка?

– Нет. Как везде.

– А почему тогда не Берлин, к примеру? Не Рим, не Лондон?

– Вот и они так говорят! – вздохнул Саша. – «Из Берлина до нас три часа! Мы бы знали, что ты рядом!»

– А ведь и в самом деле, – сказал психолог. – Сколько прекрасных европейских стран! Зачем в такую даль? Может быть, они правы?

– Знаете анекдот? – возмутился Саша. – «Ты за меня или за медведя?»

– Знаю, – кивнул психолог. – Конечно, я за вас. Но если бы я вам говорил «ай-ай-ай, мой бедный Александр, ах, как вас достали эти ужасные родители!», то ко мне не стоило бы приходить. Так вот. Они, разумеется, правы. Со своей, разумеется, стороны. А в чем правы вы? Зачем Австралия? Вы от них хотите скрыться? Убежать? Заслониться двадцатичасовым перелетом? И разницей во времени в двенадцать часов, когда у вас день, у них ночь, ах, как удобно, чтобы не звонить? Так?

– Не так! – вспыхнул Саша.

– Нет, так! – твердо сказал психолог. – Признайтесь: вы удрали от мамы с папой, спрятались. Как будто вам пятнадцать лет и вы поехали к девочке в гости и нарочно забыли дома мобильник, чтоб хоть полдня оттянуться, так? Так, так! Но вам не пятнадцать, вам тридцать пять. И не на полдня, а на годы. Зачем? Вернее, почему?

Саша молчал, наливаясь краской.

Потом взялся за подлокотники кресла, приподнялся.

– Хотите прервать разговор? – сказал психолог. – С вас все равно пять тысяч.

Саша уселся в кресло поглубже и мрачно замолчал.

– Может быть, они ужасные? – вдруг спросил психолог. – Вы же мне про них ничего так и не сказали. Они были к вам жестоки? Во всем отказывали? Наказывали? Требовали?

– Нет! – крикнул Саша. – Наоборот! Они были… То есть они и есть прекрасные родители. Самоотверженные. Все для меня делали. Отказывались от отдыха, от новой машины, от забора на даче, от дорогих зубов даже! Я случайно подслушал. Я очень ценю. Я очень благодарен. Но я не хочу!

– Что?

– Быть обязан.

– Почему?

– Потому что я хочу жить своей жизнью, а не расплачиваться.

– А не расплачивайтесь. Просто живите. Но не очень далеко.

– Не могу! Я пробовал. В Варшаве, в Праге, даже в Барселоне. Мне все время хочется к ним. Все время думаю: час до аэропорта, два-три часа в воздухе, и вот я дома! У мамы с папой! – сказал он, изображая хнычущего малыша. – Австралия спасает. Иногда хочется из Австралии перебраться в Новую Зеландию. Это на глобусе кажется близко, а так – четыре часа лёту. Еще четыре часа. И еще хочу с ними как следует поссориться.

– Я вас понимаю, – вдруг сказал психолог. – Но ссориться все-таки не надо. Мало ли как жизнь повернется. Вдруг Австралию закроют. Что тогда?

– Как? – Саша с испугом взглянул на психолога.

– Да очень просто! – засмеялся тот. – Как в семнадцатом веке открыли, так и закроют. Для иностранцев. Шучу. Но кто знает. – Он посерьезнел и сказал: – Не ссорьтесь. Старайтесь общаться легко. Собственно, что нужно вашим родителям да и вам тоже? Немного тепла. Только и всего.

* * *

Саша доел салат, посмотрел на часы.

– Торопишься? – спросил Николай Сергеевич.

– Да нет… – Саша пожал плечами. – Расскажите, как вы?

– Нормально. Ты лучше сам расскажи, как ты?

– Тоже нормально.

Николай Сергеевич знал, о чем запрещено говорить: где Саша живет в Австралии, то есть какая у него квартира и сколько он за нее платит. Где и кем работает и сколько получает. Есть ли у него постоянная подруга или невеста. С кем дружит и общается. Зачем он приехал в Москву, какие у него здесь дела и как это связано с работой и заработками – это была вообще самая запретная тема. То есть получалось, что говорить можно только о кино. В смысле, о сериалах. Но Николай Сергеевич не любил сериалы, а Анна Алексеевна смотрела какие-то другие, так что и о сериалах разговора тоже не получалось.

– Может, приляжешь после обеда? – спросила Анна Алексеевна.

– Да разве это обед! – засмеялся Саша.

– Конечно! Травки пожевал, и все. Давай я тебе борща согрею. Котлеты есть, хочешь?

– Не-не-не! Только не это.

– Веган, что ли? – спросил Николай Сергеевич, очень нейтрально спросил, стараясь не хмуриться и не улыбаться, то есть чтобы ни в коем случае не обидеть.

– Просто разгрузка. – Саша похлопал себя по животу. – Стараюсь следить за пузом!

Снова посмотрел на часы. Прошел из кухни в комнату. Достал с полки книгу. Сел на диван, полистал ее, почитал недолго.

– А то возьми с собой! – сказала Анна Алексеевна.

– Да нет, спасибо. – Он встал, поставил книгу на место.

Подошел к родителям, обнял их:

– Ну, мне пора.

– Пока, пока!

Поцеловались.

* * *

Выйдя из подъезда, Саша поднял голову. Мама и папа стояли на балконе. Он помахал им рукой и двинулся к арке, ведущей из двора на улицу.

В арке остановился и достал из правого внутреннего кармана тоненькую, страничек на тридцать, записную книжку. Туда он заносил самые важные вещи.

Открыл ее. Вверху странички было написано:

16.07.2019. Mom&Dad. A bit of warmth[1].

Достал авторучку. Хотел вычеркнуть. Но потом просто поставил галочку.

Долгая короткая история

Рассказ моего приятеля

За столом вдруг зашла речь о том, что у каждого хоть раз да случалось в жизни нечто ужасное, связанное именно с любовью. Предательство, разлука, обман, внезапное разочарование, жестокая интрига какой-то «третьей стороны». Все соглашались, улыбались, но молчали.

Вдруг один мой приятель сказал:

– Смотрите, какая тут история вышла. Я вот в октябре в Швецию ездил, там со мной такое было…

– Ну, расскажи, расскажи! – тут же отозвались мы все.

– Была у нас в школе одна такая Нина, в восьмом классе. Я влюбился. Тихо вился вокруг нее. А она меня просто не замечала. Даже не знаю почему. То есть знаю на самом-то деле: в восьмом классе я выглядел как шестиклассник. Маленький такой, худенький. Ну и робкий вследствие этого. Ну ладно. Нет так нет. Забыли. А в девятом классе я вдруг неожиданно расцвел. Во-первых, как-то подрос и вытянулся. То есть заметно повзрослел; усы всерьез пошли. Начал бриться! Мама мне мужской одеколон купила! Во-вторых, на городской олимпиаде по истории получил диплом, мне его директор пришел вручать, прямо в класс. А еще мне купили импортные бутсы на рубчатой подошве, с толстыми шнурками. И эта Нинка в меня влюбляется. Ходит рядышком, намекает насчет кино или в гости к ее подруге… Я рассмотрел ее как следует. На трезвую, так сказать, голову. В восьмом-то классе она была для меня богиня, предмет обожания, а сейчас вижу: не то. Прыщики на шее. Ногти короткие. Голова немытая. Маечка застиранная. Да и пардон, конечно, давайте бейте меня все – но я был «мальчик из хорошей семьи». Бейте, бейте! У меня папа наконец-то получил полковника, стал ходить не в сизой ушанке, а в серебристой папахе с кокардой. А мама стала заслуженной артисткой РСФСР. Вот так! Переехали в новую квартиру. А эта Нинка – не пойми кто. Живет в хрущевке, мама – нянечка в больнице, папы вовсе никогда не было. Ну пару раз поцеловались в подъезде, и все, привет-пока. После девятого она ушла в медучилище. По маминым стопам. Так и пропала. С моих радаров, я имею в виду. Собственно говоря, я ее и не искал…

Он замолчал.

– Ну а дальше что? – спрашиваем мы.

– А дальше… Хо-хо! А дальше просто с ума сойти. А дальше приезжаю я в Швецию, в Стокгольм и совершенно случайно попадаю в роскошнейший ресторан, «Агрикультур» называется. Дико дорогой, я бы сам ни за что не пошел, партнеры по переговорам пригласили. Хотели, как говорится, кинуть пафос. Сажусь, оглядываюсь, и вдруг – батюшки! За соседним столиком – Нинка! Но теперь она ой-ой-ой, вся из себя! Холеная до невозможности, одета просто как не знаю кто, в ушах брильянты в два карата, на пальцах тоже, рядом с ней какая-то совсем молодая азиатка, типа филиппинка, секретарша-ассистентка, черт знает… И вот, значит, эта моя Ниночка неторопливо жует нечто малиново-желтое, запивает вином и что-то негромко своей секретарше говорит, а та, значит, в свой изящный молескин быстро записывает и кивает. От руки! Высшая степень конфиденциальности. Ни фига себе, думаю. Вот это да! Кто б мог подумать? Я просто ошалел. Смотрю на нее ну просто во все глаза! И она заметила и тоже в упор на меня смотрит! Узнала!

Он откашлялся.

– Ну и что она? – стали спрашивать все. – Она-то что?

– Смотрит, понимаешь, и как будто глазами говорит мне: «Ну что, блин, мальчик из хорошей семьи? Съел? Выкусил?»

– А ты что?

– Да ничего. Пригляделся – все-таки нет. Не она…

В зеркалах

Искусство дистанции

Одна молодая женщина, замужняя, мать двоих детей, все у нее очень хорошо было, вдруг полюбила какого-то совсем несуразного парня. Он снимал комнату в коммуналке, не имел образования и работал то там, то сям, то охранником, то таксистом. Они познакомились, как раз когда он ее вез на такси: она выпила в гостях и не стала садиться за руль. Вызвала машину, и вот… В общем, она стала к нему, как говорят в народе, бегать от мужа.

Наверное, потому, что он был весь из себя такой крепкий, сильный, красивый, по хмурому виду и хриплому голосу даже несколько грубоватый, и ей это нравилось. Настоящий мужчина. Муж у нее был в этом смысле так себе. Но интересное дело – он, этот ее любовник, относился к ней без всякой грубости, наоборот – очень нежно, заботливо, даже трепетно, сказал бы я. Встречал ее салатом из огурцов и бутербродами с колбасой, свежим горячим чаем – не из пакетика, а в чайнике заваривал. Улыбался, в глаза заглядывал. Называл нежными именами. Ну а всё то, ради чего она к нему бегала, – вообще супер.

Она, конечно, сразу поняла, в чем дело. Он ведь был никто и звать никак, а она – ой-ой-ой. Дочка генерала и внучка еще советского замминистра обороны. Квартира на Большой Бронной, в очень серьезном доме. Мама – известный врач, профессор. Муж – тоже из нашего, так сказать, круга. Но не в муже дело, она и без мужа была ой-ой-ой, квартиру ей папа устраивал и работу тоже.

То есть она понимала, что для этого простого парня она была подарком, внезапным и ярким сюрпризом судьбы, этакой райской птицей, влетевшей в форточку его узкой и темноватой коммуналочной комнаты, и он, наверное, пытается эту птичку приручить, задержать, а там, глядишь… Небось мечтает о чем-то.

Но она ему ничего о себе не рассказывала, разумеется. Да и вообще у них времени не было разговоры разговаривать: она отвозила сына в бассейн и сразу к нему – буквально сорок минут у них было на всё про всё, включая салат из огурцов и чай с бутербродом. Машину оставляла далеко, а ему врала, что ей некогда, потому что обеденный перерыв кончается. А где, что – не говорила.

Один раз она позвонила ему, сказала, что будет через полчаса примерно, а он вдруг попросил ее взять колбаски докторской. Она сказала:

– Ну… Ну постараюсь.

Он ответил:

– А чего стараться-то? Возьми у себя.

– У себя? – она не поняла.

– Ну у себя в магазине!

«Ни хера себе!» – вот так прямо в уме сказала она. Он что? Подумал, что она продавщица? Да! Они же познакомились, когда он ее вез в такси! А пока она три минуты ждала такси, вдруг пошел дождь и она зашла в двери магазина. В тамбур! И он, значит, увидел, как она оттуда выходит.

– У меня в магазине? – повторила она, чтобы убедиться.

– Ну да, в «Магнолии». Ты ж там работаешь?

– Неважно, – сказала она и нажала отбой.

Потому что разлюбила его напрочь, в ту же самую секунду.

Просто как отрезало.

* * *

А один мой приятель, довольно известный художник, однажды на выставке познакомился с девушкой, и девушка в него сразу влюбилась, – вот почти как та генеральская дочь в таксиста, – сразу в кафе стала целоваться, и они поехали к ней. Он ей потом стал рассказывать о себе, про свои каталоги, выставки и продажи, а она обняла его и засмеялась:

– Да какая разница!

Она ведь хорошее сказать хотела: дескать, я просто так в тебя влюбилась, как в человека и мужчину, – а он, дурак, обиделся и ушел.

Взгляд, полный любви

Работа актера над собой

– Стоп! – сказала режиссер Тамара Матвеевна. – Не годится.

– Что такое? – спросил оператор.

– Здесь должна быть любовь, – сказала Тамара Матвеевна и уточнила: – Во взгляде! Эпизод про любовь или нет? Или как? А? Эй? Не слышу!

– Да, – сказала юная актриса Настя Лапулина.

Она полулежала в постели, опершись локтем на подушку, а ее партнер Василий Свенцицкий, не очень молодой, хотя красивый и здорово накачанный, сидел, откинувшись на спинку кровати. Он, значит, сидел, а она должна была чуть снизу на него взглянуть. Утро после первого секса влюбленной девушки и утомленного жизнью мужчины.

– Если «да», тогда смотри на него с любовью. С любовью! – повторила Тамара Матвеевна.

– А как?

– Приехали! – Тамара Матвеевна засмеялась своим хриплым курящим голосом, хотя на самом деле она не курила никогда. – Знаешь, что такое любовь?

– Знаю! – чуть обиженно сказала Настя.

– Тогда давай, взгляд с любовью. Готова? – Настя кивнула. – Камера! Нет, стоп. Не получается. Будем работать над ролью. Как положено. Как в школе учили.

Свенцицкий сдержал улыбку.

– Хорошо, – кивнула Настя. – Давайте.

– Понеслась, – сказала Тамара Матвеевна. – Любовь – это что? Отвечай.

– Это счастье! – сказала Настя. – Это преданность и верность.

– Мало! Алкаш счастлив при виде бутылки, ну и так далее. У тебя был хороший секс, ты счастлива? Мало! Насчет преданности и верности… Понимаешь, деточка, я не о той любви, которая созревает позже, про которую говорят через пять, десять, двадцать лет жизни: «Мы очень счастливы, нам хорошо вместе, мы понимаем, мы любим друг друга» и все такое. Тут без вопросов. Но ты-то с ним только что первый раз трахнулась! Я про чувство любви, которое возникло недавно и ярко вылезло вот сейчас. Поняла?

– Да, – кивнула Настя.

– Ну и что же это такое? Новая, свежая, неожиданная, еще не до конца понятная тебе самой, но при этом реальная, сильная, захватывающая любовь… Что это?

– Это нежность!

– Нежность бывает к кошкам.

– Это… Это желание всегда-всегда быть вместе…

– Да он от тебя убежит, как только поймет, что ты к нему прилипла, как банный лист к жопе.

– Это, – не сдавалась Настя, – желание всегда помогать… Готовить обед…

– Ты что, личный врач? Личный МЧС? Повар?

– Желание родить ему ребенка!

– А ты его спросила, про ребенка?

Настя чуть не заплакала.

– Ну ладно, ладно, – сказала Тамара Матвеевна. – Давай попробуй изобразить это в своем взгляде. Нам нужно пять секунд, всего ничего. Что там у тебя? Желание родить ребенка, всегда быть вместе, быть опорой в жизни, плюс нежность… В одном взгляде. Взгляд, полный любви. Собралась?

– Да.

– Поехали. Камера… Нет. Стоп. Не получается.

– Тамара! – подал голос актер Свенцицкий. – Дай ей время. Может, пусть она как-то поработает, войдет в роль. Нас в школе учили, что процессу перевоплощения предшествует процесс переживания…

– Сиди! – оборвала его Тамара Матвеевна. – Вот ведь Станиславский на полставки, честное слово.

– Давайте я еще раз попробую, – подала голос Настя.

– Нет уж, – сказала Тамара Матвеевна. – А теперь слушай меня. И запоминай. Задача: посмотреть на партнера взглядом, полным любви.

Она встала и пересела на край кровати, жестом велев актеру Свенцицкому чуть подвинуться, и продолжала:

– Смотри на меня. Внимательно. Но не в глаза, а на мой нос. Отлично. А вот теперь, – Тамара Матвеевна отодвинулась влево, – смотри на дерево, которое в окне за моей спиной, за моим затылком. Отлично. Вот я держу палец там, где был мой нос. Смотри на палец, потом на окно, потом снова на палец. Фокусируй глаза сначала на пальце, потом на дереве в окне и снова на пальце. О! Получается. Умница. А теперь я двигаюсь на место, смотри на мой нос, а потом как бы сквозь мое лицо – вдаль, на дерево в окне. Не на само дерево, не верти головой! Именно сквозь, меняй фокусировку, а потом назад… Хорошо. И вот так с Васиной рожей будет, смотри на него! – Она встала и кивнула в сторону актера Свенцицкого. – Ну-ка, на его лицо, потом куда-то сквозь него вдаль и снова на него. Отлично.

– И всё?

– Нет, не всё! Теперь как следует отморгайся. Часто-часто поморгай глазами, а потом раскрой их. И наконец. Сожми челюсти. Сильно-сильно. А потом ослабь прикус. Ослабь, но не размыкай. Ну разве чуть-чуть, на четверть миллиметра просвет между зубами чтоб был, но не больше, поняла?

Настя кивнула.

– Повторяю. Поморгай. Отморгайся. Сожми челюсти. Слегка их расслабь. Смотри Василию на нос, потом сквозь него как бы вдаль, потом снова на него. Готова? Поехали. Камера! Так. Так. Так. Снято.

Тамара Матвеевна подошла к оператору.

Тот прокрутил запись.

– Отлично, – сказала Тамара Матвеевна. – Взгляд, полный любви!

Соблазн

И не введи нас во искушение

«Более простой случай: дело было летним вечером тоже в парке, было чересчур прохладно. Мужчина накинул на плечи девушки пиджак. Через некоторое время она отошла в кустики, попросив спутника отвернуться. В пиджаке были документы и деньги; как ее зовут и где живет – он не знал».

Из письма от френда 1iveter

Вечером сидели в ресторане, отмечая важную сделку между двумя фирмами. Одна фирма продала другой фирме свое предприятие в городе Т.

– Я никогда там не был, кстати говоря, – сказал юрист Власов.

– Ну как же? – удивился финдиректор Федосеев. – Ты же за этот месяц семь раз туда ездил!

– Я имею в виду, раньше не был, – объяснил Власов. – Вообще странно, чудесный город, два часа от Москвы, а я не был… Мы вообще плохо знаем Россию, даже смешно.

– Американцы тоже, – подал голос инвестор Беленко. – Я был, правда довольно давно, в Вашингтоне на стажировке, решил съездить в Нью-Йорк, а секретарша, американка, говорит: «А зачем?» – «Как зачем? Нью-Йорк же все-таки!» А она отвечает, такая дамочка лет сорока: «А я в Нью-Йорке не была и вообще не собираюсь. Зачем?» Три часа ехать, между прочим.

– Ну-ну! – иронически хмыкнул вице-президент Лялин. – Америкосы, они тупые, известное дело.

– Кстати! – вдруг сказал Власов. – Кстати, друзья! А я на самом-то деле в этом славном Т. очень даже был! Был, был, году этак примерно в девяносто шестом. Или седьмом? Нет, все-таки в шестом. Но сразу же забыл. Потому что приключилась там со мною одна малоприятная история.

– Вытеснил по Фрейду! – Инвестор Беленко поднял палец. – Что за история?

* * *

– История глупая, пошлая и обидная, – стал рассказывать юрист Власов. – Приехал я в Т. в командировку – и было это, значит, в девяносто шестом. То есть было мне ровнехонько двадцать шесть лет. И там я совершенно случайно знакомлюсь с очень милой девушкой. Буквально, что называется, разговорились у газетного киоска. Приятная, тихая, скромная. Такая, как бы сказать, провинциальная в лучшем смысле слова. Слово за слово, уж не помню, о чем мы говорили, но как-то вот само собой пошли гулять в парк – недалеко было от гостиницы. Идем по старому безлюдному парку, вечереет, прохлада спускается… или наоборот, поднимается от воды – парк над рекой… Конец августа. Она в легком платье с короткими рукавами. Зябнет. Я, конечно, снимаю пиджак, набрасываю ей на плечи, она улыбается так нежно и ласково, идем дальше, и вдруг минут через десять она говорит: «Ой, простите, мне нужно отойти». Отойти? Куда, зачем? Она на меня поднимает глаза и говорит наивно: «В кустики…» И краснеет. Я улыбаюсь в ответ, и меня все это как-то даже умиляет. Она идет через газон к такой, что ли, купе густых кустов, на полдороге оборачивается и говорит: «Вы только не смотрите, не смотрите!»

Ах, ведь я джентльмен, зачем меня предупреждать! Разумеется, я отвернулся.

Отвернулся и стою. Три минуты. Пять минут. Десять. Пятнадцать…

Ну, вы всё поняли.

Ушла моя провинциалочка вместе с моим пиджаком. В пиджаке ключи от гостиницы и от московской квартиры и бумажник, в бумажнике деньги и документы.

Я так взбеленился – на себя в первую очередь, – что даже забыл, как ее зовут. Напрочь! Начисто! Навсегда! Вытеснение по Фрейду, как вы точно заметили. – Власов кивнул инвестору Беленко. – Впрочем, в милиции сказали, что имя ничего не даст.

Однако утром из милиции позвонили. Пиджак с ключами нашелся в каких-то других кустиках, а мои документы, а именно: паспорт, права и пропуск – лежали в урне рядом со входом в парк. Нарочно сверху мусора, чтоб сразу заметно было.

– Насчет ключей повезло! – сказал финдиректор Федосеев. – Неопытная попалась. Дурочка-одиночка.

– А что? – не понял Власов.

– Ну ведь из Т. два часа езды до Москвы! Ключи и твой паспорт со штампом о прописке. Если бы это была настоящая банда, они бы в ту же ночь к тебе домой наведались.

– Да какая банда! – махнул рукой Власов. – Глупая девочка. Я во всем виноват сам.

– Вот как? – спросили все чуть ли не хором.

– Так, так, – вздохнул тот. – Я ее соблазнил.

– Как соблазнил? – не понял финдиректор Федосеев.

– Нет, не то, что вы! Мы с ней даже под руку не прошлись, не успели. Я ее соблазнил пиджаком, в котором она нащупала толстый бумажник. Вот не накинул бы я ей пиджак на плечи, а повел бы в кафе, проводил бы до дому на такси. Взял бы ее телефон… Позвонил бы из Москвы. Ну или не позвонил бы, какая разница. Она не виновата.

– И это говорит юрист про воровку! – засмеялся инвестор Беленко.

– Да никакая она не воровка, в сущности… Это не от хорошей жизни. Такая, что ли, мелкая нищенская ловкость. Я тут читал какой-то роман, там про бедных детей в прошлом веке. Которые все время старались ухватить кусочек съестного. Хватали объедки со столов в трактире. Упавшее с возу яблоко, даже если оно упало в грязь… Вытирали его о штаны и тут же сжирали. Они не виноваты. Они всегда были голодны. Они все время искали пропитание. Они были как маленькие животные.

– Ну прямо уж животные! – возмутился вице-президент Лялин. Его передернуло от неожиданного гнева. – Это люди! Ваши… то есть наши с вами соотечественники!

– Этот роман про заграницу, и это не я говорю, а автор говорит, – пожал плечами Власов, но потом решил, что спорить не о чем и ссориться не надо. – Но вы правы, да, конечно. Нельзя так о людях. Вот я и говорю – я сам виноват. Соблазнил бедную девушку на кражу. А самое обидное, – продолжал он, – самое обидное и досадное вот что. У меня в Москве была своя девушка. Постоянная. Как бы даже почти невеста. И она подарила мне обручальное колечко своей покойной мамы. Я его носил, у меня тонкие пальцы, и мне оно пришлось впору. Я любил эту девушку. Мы потом поженились и прожили девять лет… Но я не о том. Я, хоть и любил ее, при этом был обыкновенный кобель и жеребец. Изменял ей при любом удобном случае и даже не считал это изменой. Измена, думал я, это что-то серьезное. Вот если влюблюсь в другую, начну параллельный, так сказать, роман – вот тогда это будет измена! А так – джентльмен в поисках приключений. Поэтому, когда я приезжал в командировку, я всегда снимал это кольцо и прятал в бумажник, там был кармашек под молнией. Ну и все, тю-тю мое колечко. Пришлось в Москве срочно бежать в ювелирный, покупать такое же и потом обтирать его об кирпичную стену у подъезда. Чтоб стало старенькое, как было…

Вот я и думаю, что это меня Бог наказал, – закончил свой рассказ Власов. – За то, что я колечко снял с руки и спрятал, в надежде на приключения в городе Т.

– Как же ее все-таки звали? – спросил Лялин.

– Убейте не помню! – Власов комически прижал руки к груди. – Напрочь забыл. Вытеснение по Фрейду, вот господин Беленко подтвердит! Давайте выпьем…

– Давайте, давайте…

* * *

Лялин ехал домой, смотрел в затылок шофера и злился, что Власов не вспомнил имени этой девицы, которая сперла у него пиджак с ключами и бумажником.

Потому что в девяносто седьмом году он тоже был по каким-то делам в городе Т., он тоже был молод и игрив и тоже познакомился с чудесной, милой, скромной девушкой, и они тоже пошли гулять в парк, и начало вечереть и холодать, туман поднимался от реки, и девушка зябко потирала себе голые руки выше локтей, потому что тоже была в легком платье с короткими рукавами – но он, Лялин, не стал накидывать пиджак ей на плечи. Он на такси повез ее в ресторан, они поужинали, он отвез ее домой, проводил до подъезда, все очень скромно и строго, записал ее телефон, потом стал звонить ей из Москвы, потом приезжал к ней, и вот они женаты уже двадцать два года. Еще три года – и сильвер, извините, веддинг. Трое детей. Старшему двадцать, среднему шестнадцать, младшей девочке тринадцать.

Когда они познакомились, у нее на пальце было тонкое колечко; она что-то туманное объяснила, вроде от покойной бабушки, а носит она его, потому что к женщине с кольцом другое отношение. Даже в магазине от продавщиц.

* * *

Умывшись, переодевшись в пижаму, он зашел в спальню и спросил жену, которая лежала в постели с книгой:

– Марина, прости, помнишь, когда мы с тобой познакомились, у тебя было кольцо?

– Не помню, – сказала она, продолжая читать.

– Ну как же? Такое совсем тоненькое, как будто обручальное…

– Да, кажется.

– Где оно?

– Куда-то делось, когда мы переезжали. Не помню. Может быть и скорее всего, вообще потерялось.

– Ага, – сказал он. – Понятно, бывает… Марина, а откуда оно у тебя было?

Она положила в книгу красивую кожаную закладку, захлопнула ее и пристроила на тумбочке рядом с лампой. Потянулась, подняв руки кверху и показав выбритые подмышки. Уронила руки на одеяло.

– Тебе это обязательно знать? – но, встретившись с его темным взглядом, сказала: – Хорошо, пожалуйста. У меня был, извини за выражение, парень. Он ушел в армию. Просил меня ждать. Я обещала. Он дал мне это колечко. Сказал, что мамино. Надел на палец.

– И ты не дождалась…

– Нет, что ты! – усмехнулась она. – Я дождалась. Цинкового гроба.

– Прости меня, – сказал он.

– Ничего, ладно, – вздохнула она. – Иди ложись наконец.

– Прости меня, но ты говорила, что это кольцо покойной бабушки…

– Я соврала. Я боялась тебя огорчить.

– Ясно, ясно, ясно, – вздохнул Лялин и забрался под одеяло.

Она погасила лампу, придвинулась поближе и положила голову ему на плечо.

* * *

Лялин поцеловал ее макушку и подумал:

«Вот если бы я набросил пиджак ей на плечи – она бы попросилась отойти в кустики, сперла бы мой бумажник, и мы бы больше никогда не увиделись. Я бы женился на Асе Ройтер или на Наташе Звонаревой или лучше бы вообще ни на ком не женился, и не было бы у меня троих детей, и старший не намекал бы на студию в квартале „Шувалов“, а младшие бы не клянчили что ни полгода макбуки и айфоны самых распоследних моделей».

Нет, конечно, они хорошие ребята, и денег у него было хоть жопой жри, но бесила наглость.

Нежность

Причал межпланетных кораблей

Мой приятель рассказывал:

– Строили что-то, уж не помню что – то ли склад, то ли коровник – в Н-ской области. Студенческая бригада типа «стройотряд». Хорошие деньги. Но и вкалывать надо ой-ой-ой. Вот не помню, что именно строили. Кажется, все-таки коровник. Но была там не совсем прямо уж деревня, а вполне себе совхоз. Даже были длинные двухэтажные дома городского типа, из белого силикатного кирпича – с квартирами, как в городе, с водопроводом и отоплением. Молокозавод, гараж, ремонтные мастерские. Котельная. Водонапорная башня. Дом культуры, библиотека в отдельном домике. Скверик, бетонный Ленин. Все как у людей.

Но снаружи, за городской, так сказать, чертой, – деревенская жизнь. Река, луга, стога, коровы пасутся.

В Доме культуры, конечно, танцы.

На танцах познакомился с девушкой. Совсем простая, но зовут Алиса. Хорошо. Такая вот у нас страна чудес. Если честно, она меня сама выбрала. Подошла и пригласила и потом ни с кем танцевать не отпускала. Там вообще девчонки смелые, смелей московских.

Девчонок там, кстати говоря, было втрое больше, чем ребят. Потому что, когда приходишь на танцы в каком-нибудь таком поселке, сразу проблема: «местные». Мы, значит, приезжие, а они тут хозяева. Могут и морду набить, если на танцах что-то не так. Но вот тут «местных» почти не было. Уж не знаю почему, но факт.

Короче, потанцевали, потом пошли гулять.

Луна светит, улица кончается и выходит к полю. Пошли по полю. Вдруг что-то черное впереди – типа длинный дом с косой крышей, под крышей окна, сквозь них звезды. Луна, поле и такая фигня – как в кино про другую планету. Сеновал, оказалось. Залезли внутрь, там сено разными кипами лежало, мы на небольшую такую забрались, и ну целоваться. Она первая начала, что характерно. Прямо раз – и в губы взасос. Потом легла на спину, руки раскинула, на нее косой луч лунного света ложится из верхнего окошка – красиво. Сама она тоже красивая, беленькая такая, шейка тонкая, ключицы хрупкие. Я-то как думал – сейчас трахнемся разок и обратно на танцы пойдем. Но вот я на нее посмотрел, и такая вдруг во мне нежность поднялась, господи, никогда со мной такого не было. Вот именно что нежность. Хотелось ее целовать осторожно и медленно, гладить вот эту русую стрижечку, прикасаться губами к глазам, к вискам, к ушкам и шее.

– Алисонька, – говорю, – какая ты чудесная… Девочка моя сладкая, дай я на тебя налюбуюсь, дай я тебя поглажу тихонечко, дай мне свои плечики, дай мне свои сладкие грудки, дай я их поцелую, милая моя, ласковая моя…

Вдруг она как дернется. Поднялась, села и говорит:

– Ты чего?

– А? – говорю.

– Ты вообще? Совсем уже?

Я даже не понял, что это она вдруг. Обнял ее и дальше шепчу что-то такое ласковое.

А она вырвалась и чуть не крикнула:

– Ну и не надо!

Спрыгнула вниз и убежала.

Да. Интересно любят Н-ские девушки.

Посидел, передохнул, пошел назад. Там всего ходу было минут десять. На танцах ее уже не было. Ладно. Бывает.

В следующее воскресенье опять танцы. Прихожу, верчу головой, ищу свою Алисочку. И тут ко мне подходит другая девушка. Тоже, кстати, ничего себе. Я ее еще в тот раз заметил, она была вроде атаманши. Ходит, на всех слегка покрикивает. Вот она ко мне подходит:

– Эй, москвич, как тебя звать?

– Саша, – говорю.

– А я Валентина. Пойдем покурим, разговор есть.

Вышли с танцев.

Идем по той же дороге. Луна светит, но уже не такая, как неделю назад. Молчим. Минут пять идем, вышли в поле, вот и сеновал виднеется, как ангар межпланетный.

Она вдруг голос подает:

– Я ж сказала – покурим!

Дал ей сигарету. Щелкнул зажигалкой.

Дальше пошли. Она молчит, я молчу. Потом говорит:

– Некогда мне тут раскуриваться. Гаси давай.

Затоптала сигарету и пошла на сеновал. Я тоже сигарету заплевал, выбросил – и за ней. Смотрю, она высоко забралась. Протягивает мне руку:

– Залазь сюда.

Залезли.

– Ну? – говорю.

– Баранки гну! – смеется.

– Постой, Валентина, а какая у нас с тобой, извини за выражение, тема разговора?

– То есть в смысле?

– Ты же сказала: есть разговор. Говори, я слушаю.

– Зачем ты Алиску обидел? – сказала Валентина. – Она сегодня даже на танцы не пошла. Ты чего?

– А чего я? Чего я не так? – У меня голова кругом пошла от этих заявок.

– А чего ты как баба рассюсюкался? Алиска говорит: я в него прямо втюрилась, сразу решила – мой. А он – как баба. «Глазки-губки, плечики-грудочки!» – передразнила Валентина. – Алиска прям так и сказала: «Может, он пидарас? Я в него влюбилась, а он как будто пидарас!»

– Ненормальная твоя Алиска! У меня к ней нежность проснулась, ты понимаешь?

– А может, ты правда пидарас? – спросила Валентина.

– Дуры вы обе! – закричал я и чуть не треснул ее по башке, но сдержался. – Хоть живого педераста видели? Охренели совсем! – Я схватил ее за плечи и сказал: – Нежность, понимаешь? Хотелось ее ласково поцеловать, сказать нежное слово! Поняла?

Я отпустил ее и лег на спину.

Она склонилась надо мной.

– Херня это все, твоя нежность. Глупости и вранье. Вот я тебе нравлюсь, например? Чего молчишь? Алисочки стесняешься? Да она к тебе больше за полкилометра не подойдет, нежный какой… Ну, чего молчишь?

– Про что?

– Вопрос не понял? Я тебе нравлюсь?

– Ну нравишься, – сказал я на всякий случай.

– Не «ну», а точно! – чуть не зарычала она. – Да? Нет?

– Да.

– Тогда давай, – и она ловко стянула с себя платье. – Давай не задерживай! Стоит? Поехали. Не стоит – сейчас подыму!

Она громко причмокнула губами, как кучер лошадям, и завозилась с пряжкой на моих брезентовых стройотрядовских брюках.

* * *

Я лежал, то глядя в черный потолок, то косясь на Валентину, и понимал, что счастье, правда и смысл жизни – вот они. Рядом со мной. Что все слова – это вранье, что нежность – это глупость и лицемерие, что есть только сильная женщина, горячее дыхание, колючее сено и звезды в проемах под крышей сеновала.

Я точно знал, что такая не разлюбит, не бросит, не выдаст.

Но я понимал также, что не смогу остаться здесь. Что я здесь буду делать? И увезти ее с собой в Москву, жениться на ней и плюнуть на все – тоже не смогу. Потому что в Москве пятый курс, мама-врач и папа-доцент, в Москве выставки и концерты, в Москве любимая девушка Лиля Лейферт и еще одна, тоже очень хорошая и очень любящая Таня Морозова, и, хотя с этой секунды мне на них наплевать, – все равно. Да и Валентина не захочет. Я для нее забава, момент, быстрая месть болтуну-москвичу за подругу… Не говоря о ее маме-папе, братьях-сестрах, которые у нее, конечно, есть, но которых я не знаю и знать не желаю.

Но на всякий случай спросил:

– Валь, а поедешь со мной в Москву?

– Зачем?

– Жениться! – и тихо добавил: – Ты очень хорошая.

– Опять нежности! – громко и искренне захохотала она.

Я вежливо посмеялся в ответ, сунул руку в карман и нашарил там скрепку, простую канцелярскую скрепку – вчера вечером мы заполняли ведомости по нарядам. Из этой скрепки я согнул такой хомутик, чтобы газовая зажигалка не гасла, когда отпустишь палец. Чтоб этот хомутик, значит, все время давил.

Достал зажигалку, чиркнул, открутил пламя посильнее, надвинул проволоку на клавишу и кинул в самую середину сеновала.

Кажется, Валентина все-таки успела выскочить.

Я – нет.

* * *

– Погоди! – сказал я. – Ты чего несешь? Ты что, там сгорел?

– Дотла! – усмехнулся он. – А то ты не помнишь! Вы хоронили меня всем курсом. В закрытом гробу. Ты держал под руку Лилю Лейферт. Боже, как она плакала…

Он сжал мне руку выше запястья, встал и вышел.

На руке осталась черная пятерня, след жирной сажи.

Женя, Женя и Москва

Дорогая моя граница

Женя Колодкин получил разрешение на въезд и жительство в Москве. Второй степени.

Степень разрешения считалась снизу: первой степени – это только для тебя одного; второй степени – для двоих, то есть можешь взять жену или любого кровного родственника. Третья степень – ты и еще двое, то есть трое общим числом. Четвертой степени не было, вместо нее была карта «И», то есть «исключительный случай», если ты какой-то обалденный спортсмен или там, не знаю, математик. На карту «И» можно было вывезти до четверых человек.

Женя подавал на третью степень, потому что хотел взять с собой маму и любимую девушку, на которой предстояло жениться.

Но не вышло. Где-то споткнулся. Сам не понял, где именно, а в ответе этого не было. Объяснений не полагалась. «Вам выдано разрешение второй степени», и точка. Хотя и это – грандиозное везение, конечно.

* * *

Проверок было много. Биомедицинская первым делом. Потом генеалогическая. В Москву брали только чистокровных. Не обязательно русских. Никакого шовинизма. Татарин, калмык, еврей, бурят, мордвин – пожалуйста. Хоть грек. Но чтобы на четыре поколения чистокровный, со справками. Понятно зачем – еще один барьер, только и всего. Ну а дальше – тесты. Интеллект, психореактивность, общая культурность. Математика, язык, государство и право.

Особое испытание – спортивное. «Курьерское десятиборье». Сначала поднятие тяжестей. Дальше – быстро, но не нарушая правил, ехать по городу на машине. Потом на мотоцикле. Дальше велосипед. Плаванье. Карабкаться через стены, вроде скалолазания. Бокс или карате, дзюдо – на выбор. Бег. Ориентирование по навигатору и по приметам. Скоростной подъем по лестнице на пятнадцатый этаж – и, наконец, вручить адресату пластиковую коробку с яблочным пирогом.

Потому что в Москве для приезжих никакой другой работы не было. Только курьером. Но – только на первые три года. А там уж новые тесты, новые успехи, новые вершины.

Итак, вторая степень. Соискатель плюс один человек.

* * *

Женя все-таки решил взять с собой маму.

Трудный был выбор. Мама была против. Она говорила, что скоро умрет. У нее был стафулоз в тяжелой стадии, какая-то новая зараза. Мама говорила: «Езжайте с Женечкой. Распишитесь – и езжайте. А я тут как-нибудь».

Девушку Жени Колодкина звали тоже Женя.

Он сначала обрадовался такому маминому решению, тем более что и его Женя очень хотела с ним в Москву, но не говорила ни слова, потому что знала, какой ему предстоит трудный выбор. В общем, Женя уже совсем было собрался пойти со своей Женей в МФЦ и подать заявку на брак, но вдруг подумал: «Господи боже, что ж я делаю! Это же мама! Мать! Она меня родила, растила-кормила, после папиной смерти образование дала, а я ее бросаю! Древние греки, кажется, говорили: жен-мужей и детей может быть сколько хочешь, а матери новой не будет! Что ж это я за подлец такой? Нет!»

В общем, он сказал матери, что берет ее с собою. И что в Москве обязательно найдется лечение от стафулоза: либо больница, либо просто лекарство, которого здесь нет, а в Москве, наверное, в каждой аптеке навалом.

Брать с собой много вещей не разрешалось – по чемодану, пятьдесят пять на сорок на двадцать пять, и бумажник с документами.

* * *

Когда перешли наружную границу, там был двухдневный карантин. Им с мамой дали отдельную комнатку. На другой день зашел врач, посмотрел обоих, сказал маме: «Прилягте, гражданка, я сейчас вернусь». Но не вернулся.

Вечером мама позвала Женю присесть рядом и сказала:

– Зря ты Женечку вместо меня не взял.

– Да ладно! – засмеялся он.

– Так в Москве и не побывала, – сказала мама и заснула.

«А и правда, – подумал Женя. – Это только наружный периметр. Карантинная граница. А настоящая Москва там, в конце коридора, где второй контроль».

Утром мама была уже холодная.

Врач и полицейский не велели Жене брать мамин чемодан. «Заразно!»

Женя проводил взглядом каталку, на которой лежала мама, в ногах у нее, клонясь и чуть не падая, стоял серый чемодан с ремешками крестом, вспомнил про крест, перекрестился и пошел, подхватив свой чемоданчик, в конец коридора.

Он выложил свои документы на прилавок и напористо изложил ситуацию. Типа что его мать, указанная в документе как законный спутник по разрешению второй степени, ранним утром скончалась от стафулоза, вот справка.

– Ну и? – спросил пограничник, старик в толстых очках.

– Ну и я имею право въехать со спутником. Имею право вернуться и привезти спутника. В смысле спутницу. Разрешение действует год с момента выдачи. Прошло меньше месяца.

– Знаете что? – вдруг засмеялся пограничник, снял и протер очки. – Вы знаете, нас учили никогда не говорить гражданину: «Вы правы!» Надо всегда говорить: «Вы ошибаетесь, есть параграф такой-то пункта такого-то!» Гражданин не может быть прав перед официальным лицом. Но вот тут, – и он надел очки на свой толстый пористый нос, блестящий от жира, – но вот тут все-таки нет! Вы все-таки правы! Такой редчайший случай, можно сказать…

Он вбил какие-то цифры в компьютер, а потом переписал их в конторскую книгу. Долго писал, пыхтя и склоняя голову.

– Ишь! – вздохнул Женя.

– Сервера горят, – ответно вздохнул старик. – Или жгут их, черт знает. Может, диверсанты? Саботёры? Как думаете?

– Без понятия, – честно сказал Женя.

– Я тоже, – сказал пограничник. У него от старости немножко тряслась голова. – Вот ваш паспорт и разрешение. Езжайте за подружкой! – он подмигнул.

* * *

Когда Женя вернулся в родной город, он первым делом, прямо с поезда, пошел на кладбище. Заказал в конторе, чтоб на могиле папы подтюкали мамино имя-отчество-фамилию: Колодкина-Семендеева Фаина Макаровна.

Потом сразу побежал к любимой девушке Жене, чтоб она его утешила в несчастье, это раз. И чтоб они быстро сбегали в МФЦ оставить заявление на брак, это два. И чтоб она тоже начала собирать чемоданчик ехать с ним в Москву, это три.

Когда он подошел к домику, где Женя жила с родителями посреди яблочного сада и двух курятников, он увидел, что там пристроены еще две комнаты, примерно шесть на шесть.

Женя сидела в саду на скамеечке, резала яблоки на варенье, а вокруг бегал ребеночек года в полтора. Еще немтырь, но веселый. Женя ему говорила: «Мишенька, Мишенька», а мальчик гукал в ответ и кричал вроде: «Да! Да!» – и ручонки тянул к тазу с резаными яблоками.

Женя полюбовался этой милотой, но сказал:

– Жень, когда успела?

– Привет! – сказала она. – Да вон сколько времени прошло, как ты меня тут оставил ради мамки своей.

– Она померла.

– Царствие небесное. Хорошая была женщина Фаина Макаровна, а ты мамочкин сынок. Тьфу. Все профукал.

– Женя! – вскричал он. – Так ведь меня всего четыре дня не было! Ты что?

– У нас тут время быстрее идет. Не знал? В сто раз примерно. Или даже еще. Вон ты какой молодой, а у меня уже морщины пошли.

– Да какие морщины! – Он потянулся было к ней, но она сказала:

– Ступай откуда пришел!

Ребеночек закричал. Собака залаяла, загремела цепью.

* * *

Ну и ладно! Значит, одному в Москву.

А в Москве тот же самый пограничник сказал и показал, что в разрешении написано: «Однократное пересечение границы». А он, значит, ее уже пересек и обратно уехал. Вот штампики. Так что пардоннэ муа.

– Нет уж, это вы пардоннэ! – твердо возразил Женя. – Я пересек только наружную границу. Карантинную! А за внутреннюю не заходил. Границу Москвы в собственном смысле слова я не пересекал. Там должен быть второй, главный штампик. Вы его не поставили! Пропустите меня!

– Экие вы все умные стали, – бормотал пограничник, глядя в бумаги то сквозь очки, то поверх очков. – «В собственном смысле!» – передразнил он. – Вы опять-таки правы. С точки зрения здравого, так сказать, смысла. Но в разрешении не сказано про две границы. Написано: «Однократное пересечение границы»! А какой – карантинной или административной – не записано. Знаете что?

– Что? – сказал Женя, холодея и надеясь одновременно.

– Оставьте ваши координаты, с вами свяжутся.

– Какие еще координаты? – выдохнул Женя. – Вы сканировали мой паспорт!

– Сервера горят, – закивал головой старик-пограничник. – Что ни день горят. Саботёры, пароль д’онёр! Давайте я лучше в книжечку запишу.

Он достал конторскую книгу, растрепанную и замусоленную, поплевал на карандаш, склонил голову набок:

– Диктуйте!

* * *

Вернувшись домой, Женя вспомнил, что так и не увидел живую Москву, хотя бы из окна поезда. Когда подъезжал к пропускному пункту и когда отъезжал – тоже. Там были сплошные мосты и стены, стены и мосты, а домов совсем не видать.

Тем более что туман.

«А может, Москвы и вовсе нет, кроме как в телевизоре?» – подумал он и стал доставать из чемодана брюки, майки и прочее свое небогатое добришко.

Бальзам на раны

Не стану рассказывать, что там было дальше

Эту странную историю рассказал мне мой давний старший друг Валентин Петрович Н. Рассказал лет десять назад. Случилась же она и того раньше, в 2002 году, а началось все и вовсе за двадцать лет до того, то есть в 1982-м, летом, еще при Брежневе.

Сейчас Валентина Петровича нет на свете, и я могу об этом рассказывать. Тем более что он с меня никаких обещаний не брал.

Надобно сказать, что Валентин Петрович был довольно удачливый бизнесмен. Средний бизнес, разумеется. Небольшой. Но – крепкий, доходный и, главное, ровный, без ухабов и обвалов.

Один раз – вот с этого и начался наш разговор – я спросил о секрете его успеха. Почему его минуют большие и малые несчастья, которыми так богата жизнь среднего предпринимателя?

* * *

– Как говорится, сами удивляемся, – сказал он. – Я сам об этом долго думал. И понял вот что. Тут не просто умение или везение. Не это главное. Главное – отношения с людьми. Скажешь, старо как мир? Целый воз дурацких книжек, как влиять на людей, как превращать противников в союзников и прочая чепуха? Нет, мой дорогой. Я про другое. Мой принцип – жесткость отношений. Никого никогда ни за что не прощать. Не спускать ни малейших враждебных действий и даже слов. Мстить! Да, представь себе, просто мстить. Соразмерно, конечно! – Он улыбнулся.

– Вот, например, – продолжал он, – в самом начале двухтысячных у меня вдруг пошли какие-то мелкие неприятности. Непонятно почему. Как будто с левой ноги встал, и вот так каждый день. И я понял, что всему виной какая-то незалеченная рана. Даже, может быть, маленькая ранка. Царапина, в сущности. Но она свербит и гноится – почему? Потому что я за нее не отомстил.

– Господи! – сказал я. – Да кто тебя этому научил? Мстить?

– Тетя! – простодушно улыбнулся Валентин Петрович. – Моя тетя Вера, мамина сестра. Она была пианистка, не так чтобы совсем знаменитая, но вполне. Да ты же знаешь! Концерты, гастроли, даже какие-то премии. Тетя Вера мне говорила: «Если кто-то против меня гадит, интригует, сплетничает – я его просто уничтожаю. Всеми доступными мне средствами. И никому ничего не прощаю. Помнишь, как я тебя оставила на острове?»

* * *

– Еще бы мне не помнить про остров! – засмеялся Валентин Петрович. – Мне было восемь лет. Мы с тетей вдвоем плавали на остров, была у нас рядом с дачей река, на реке широкое такое место, а посредине островок. Тетя плавала отлично, а я плавать не умел, я плыл на резиновом надувном круге. Вот мы сплавали, повалялись на травке, а потом тетя вдруг спустила воздух из моего круга, сложила его вчетверо, сунула себе под лямку купальника, побежала к воде и уплыла на тот берег, где был маленький пляж и дорога к нашему дачному поселку.

Ужас!

Я один, кругом вода, народу на берегах никого!

Потом мне тетя объяснила, в чем дело. А дело было в том, что я был маленький, но вредный. Дня два назад тетя прямо с дачи ехала на концерт. Аккомпанировать какому-то известному певцу. Песни Шуберта. «Зимний путь». А я, подлец, в самый последний момент поменял ноты у нее в портфеле. Вытащил Шуберта и сунул «В лесу родилась елочка».

«Ты представляешь себе, – сказала мне тетя Вера, – какой ужас, какое отчаяние меня охватило, когда я достала из портфеля ноты Шуберта – а там какой-то детсад! Хорошо, это было в артистической, а не в зале. Мне все-таки нашли нужные ноты. Консерватория, слава богу. Концерт задержали всего на десять минут. И я хотела, чтоб ты тоже ощутил это чувство одиночества и беспомощности! Ты ощутил?»

«Ощутил, – сказал я. – Еще как! Но я мог утонуть, что тогда?»

«Тогда твоя мама, то есть моя сестра, меня бы убила, – объяснила тетя Вера. – Или посадила бы в тюрьму, не знаю! Но это была бы совсем другая история. А в тот момент мне надо было тебя наказать».

«Зачем, тетя Вера?»

«Чтоб не чувствовать, что в меня плюнули, а я утерлась и захихикала: ах, какой милый остроумный мальчик! Стащил у тети ноты перед концертом! А еще – чтобы простить. Ты понял?»

Кажется, я все понял. Тем более что все было не так уж страшно. Тетя Вера через час приплыла за мной на лодке, попросила соседа.

Какая-то слишком длинная и многослойная история, нет? Ты не запутался?

– Нет, нет! – сказал я. – Очень интересно! Но ты же не про тетю.

– Да, конечно, – кивнул он. – Хотя на самом деле тоже про тетю. Но совсем про другую.

* * *

– Итак, – рассказывал Валентин Петрович, – в самом начале двухтысячных я вдруг чуть-чуть захромал вместе со своим бизнесом. И понял, что тут не в налогах и крышах дело. Тут что-то у меня внутри. Ранка недолеченная, я уже сказал, кажется. Все свободное время я лежал на диване, прямо как сам себе психоаналитик. Лежал, глядел в потолок и пытался эту ранку разыскать. Отматывал события день за днем, месяц за месяцем, год за годом, стараясь вспомнить, кто и когда меня оскорбил, а я не ответил. Я предчувствовал, что это будет какая-то сущая ерунда, чепуха, чушь собачья…

И я все-таки вспомнил.

Но я и представить себе не мог, насколько это на самом деле полная чушь!

Это случилось в 1982 году, летом. Двадцать лет назад от того момента, когда я вспомнил. Еще Брежнев был жив, хотя Брежнев тут совсем ни при чем. Просто чтобы отметить – это была другая эра. Трижды другая!

Но не в том дело.

А дело в том, что я поехал на некую научно-практическую конференцию, проходившую в загородной гостинице рядом с маленьким русским городом Р.

Там было много народу, и не только участники конференции, но и просто молодежь. По льготным путевкам обкома ВЛКСМ. Был июль, кажется. Молодежь торчала на пляже, мы торчали на пленарках и секциях, а вечером, как положено, танцы.

Значит, танцы. Приглашаю одну хорошую девочку. Нина звали. Она работала в этой гостинице каким-то младшим администратором и жила прямо рядом, там был поселочек такой. Красивая. Глаза синие. Небольшого роста. Стройная, но плотненькая. Умненькая, веселая. Мы с ней уже пару раз разговаривали. Мне она понравилась. И я вроде бы ей понравился тоже.

Как тогда положено было, танцы чередовались – два раза шейк, один раз что-то медленное, чтобы поговорить и пообниматься. Вот мы с ней танцуем медленный танец. Она мне головку на плечо положила, я ее одной рукой за талию обнимаю, другой рукой по спинке глажу, все так хорошо и приятно, и мы уже договорились, что после танцев пойдем гулять на реку, и вдруг она шепотом спрашивает: «Валя! А тебе сколько лет?»

Я говорю как есть:

– Сорок.

– Правда, что ли?

– Честно. Я сорок второго года. Вот и считай.

Она вдруг остановилась и отбросила мои руки.

– Что такое? – спросил я.

– Что я, проститутка, что ли? – Она хмыкнула и шагнула в сторону.

Я схватил ее за рукав:

– Погоди! В чем дело?

– Мне двадцать лет! – сказала она. – Ты понял? Двадцать! Что я, проститутка, с сорокалетним козлом ходить?

И убежала. Я даже не успел ей вслед крикнуть: «Сама дура! Сама коза!»

Стою, глазами хлопаю. Меня, сорокалетнего мужчину, оскорбили только за то, что мне сорок лет, и ни за что больше! Я понял, что чувствуют евреи или негры! Страшное, гадкое, унизительное чувство. Тем более что я эту Нину не уламывал. Не тащил силком танцевать, не тискал, не лапал, не поил сладеньким вином, не сулил подарков или, боже упаси, денег. Не дышал на нее гнилыми зубами. Не вонял пропотевшим пиджаком. Нет! Я ей вдруг стал отвратителен просто по факту своего возраста. Именно по открывшемуся ей факту, – Валентин Петрович поднял палец, – а не по внешнему виду. Потому что я был спортивный, аккуратный, даже модный. Бодр, свеж, чисто выбрит. И уж конечно, насчет этого дела был не хуже любого ее ровесника, точно говорю. Но до этого дела мы, как ты уже понял, не добрались.

* * *

– Но ведь это же на самом деле чушь! – сказал я.

– Допустим. Но важно не то, как я это понимаю сейчас, – строго ответил Валентин Петрович. – Важно, как я это чувствовал тогда. А тогда, в июле 1982 года, я был унижен и оскорблен и ничего не ответил.

– А что, что именно тебя так оскорбило? – спросил я. – Хорошо, какая-то дурочка не захотела иметь дело с сорокалетним, миль пардон, козлом. Это ее проблемы.

– Что меня оскорбило? – вздохнул он. – Хороший вопрос, кстати. Наверное, страх надвинувшейся старости. Страх смерти, в конце концов! И вот в эти страхи она меня ткнула носом. Мне было ужасно. Я не вру.

Он поднялся с кресла, прошелся по комнате, встал передо мной.

– В общем, прошло двадцать лет. Был 2002 год, и тоже, как ни странно, июль. Или начало августа. Суббота. Время семь вечера, еще светло. Я встал с дивана, на котором валялся и размышлял, принял душ и стал одеваться. Надел мягко-белого цвета сорочку, легкий синий костюм «Бриони», тончайшие мокасины. Полюбовался собой в зеркало. Да, мне было ровно шестьдесят лет, но я выглядел просто превосходно. Стройный, коротко стриженный, почти без седины. Я бросил в сумку несессер, фотоаппарат, бумажник, пару нижнего белья, еще одну сорочку в нераспечатанной упаковке, позвонил подруге – она была во Франции, сказал, что на уик-энд могу оказаться в местах, где нет мобильной связи. Взял ключи, сел в свой джип и поехал.

– Куда?

– В маленький русский город Р.

– Найти эту Нину и сказать ей: «Сама дура! Сама коза!»? – засмеялся я.

– Вот именно, – абсолютно серьезно ответил он.

* * *

– Доехал я быстро, буквально за три часа. Нашел эту самую гостиницу. От нее осталось только название, а так-то ее здорово отремонтировали. Перестроили. Евроремонт, евростиль, евро-что-ты-только-хочешь. Захожу, спрашиваю хороший номер…

– Ты что, серьезно надеялся ее найти?

– Если я на что-то серьезно надеюсь, оно всегда сбывается, – сказал Валентин Петрович. – Тебе тоже советую. Надейся не так, хала-бала, может – будет, может – нет, а желай всей душой, и все получишь! Да. Расплачиваюсь за номер и тихонько спрашиваю девушку за стойкой: «Простите, странный такой вопрос. Давным-давно здесь работала Нина, если не ошибаюсь, Емельянова. Она и жила тут рядом. Вдруг вспомните? Соседи, то да сё… Вдруг?» А девушка мне тихо так говорит: «Нина Васильевна? Да вот же она!»

Поворачиваюсь влево – там сбоку, на другом конце стойки, с пачкой бумаг и большим калькулятором, сидит эта самая Нина. Лицом – точно она.

– Сказка! – Я развел руками.

– Жизнь! – Валентин Петрович щелкнул пальцами. – Она еще интереснее… Я пошел, из машины взял букет и большую коробку конфет, подхожу к ней, что-то несу типа «наша фирма, три года назад, отличное обслуживание, я тут случайно оказался, позвольте в знак приятности…» Она вся покраснела от удовольствия. Выходит из-за стойки. Я ей ручку целую, букет вручаю и на нее смотрю. Батюшки светы. Была стройная, чуть плотненькая девочка, стала раздавшаяся, даже разъевшаяся тетка. Щеки переходят в плечи, спускаются на грудь. Пузище торчит из-под форменного жакета. Ноги бутылками. Нет, ребята. Смерть лучше старости. На могильном памятнике нарисуют красивый портрет. А тут… – он махнул рукой.

* * *

– А тут я ей говорю, – продолжал Валентин Петрович, – что-то вроде «вот бы нам с вами сняться на память». Достаю из портфеля фотоаппарат, зову девочку-администраторшу. Стоим мы, значит, с Ниной Васильевной в обнимочку посреди холла и во весь рост отражаемся в зеркале. Девочка щелкнула нас и ушла.

Я крепко сжал Нинино плечо и шепчу:

– Посмотри в зеркало. Не узнаешь меня?

– Нет, – говорит, – извините.

– Нина, – говорю я. – Насчет фирмы это брехня. Мы с тобой раньше виделись. Ровно двадцать лет назад. Помнишь?

– Нет, – отвечает. – Хотя я здесь уже двадцать два года работаю. Что да, то да.

– Нина! – говорю. – Соберись, напряги память! Двадцать лет назад. Вот такой же июль. Мы танцуем. Обнимаемся. И ты спрашиваешь, сколько мне лет. Я говорю, что сорок. А ты отвечаешь, что тебе всего двадцать и со старым козлом дальше танцевать не хочешь… Помнишь?

– Неважно, – хмурится она.

– Ага! – чуть не кричу я. – Значит, помнишь.

– Ну допустим, – кивает она вполне спокойно. – И что?

– А теперь посмотрись в зеркало, Нина! – говорю я. – Тебе сорок. Всего сорок! Мне шестьдесят. Целых шестьдесят! Посмотри внимательно. Полюбуйся. Сравни. И скажи, кто из нас лучше выглядит?

– Ну и что?

– Да ничего! – говорю. – Просто так!

– Ладно, понятно, – и идет к своим бумагам. – Извини, много работы. Время почти одиннадцать, а тут еще считать черт-те сколько.

– Где у вас тут можно поужинать? – спрашиваю.

– Леночка, – говорит она той девочке. – Покажи, где «Бочонок».

* * *

– Поужинал я в этом «Бочонке», – рассказывал Валентин Петрович дальше, – едва отбился от местных проституток и к половине первого вошел, наконец, к себе в номер. Хороший номер, кстати. Душ и спать. Лежу и думаю: «Интересно, она что-то поняла? Почувствовала?»

– А что она должна была понять? – спросил я.

– Что зря меня обидела двадцать лет назад. А главное, чтоб ей стало хоть чуточку больно, глядя в зеркало на себя рядом со мной. Больно, обидно и унизительно.

– Одно дело – уколоть, припомнить обиду, – рассудительно сказал я. – Это понятно. Но унижать-то зачем?

– А она меня зачем унизила? Тогда, двадцать лет назад?

– Действуешь по заветам тети Веры? – засмеялся я. – Чтоб эта Ниночка почувствовала то, что чувствовал ты?

– Да! – едва не крикнул Валентин Петрович.

– Странно, – сказал я. – Между «тогда» и «сейчас» огромная разница.

– Иначе не лечится. И не прощается! – Валентин Петрович хлопнул ладонью по столу в знак непреклонности своих убеждений.

* * *

– Долго ли, коротко, – рассказывал он, – в этих мстительных мыслях я потихоньку заснул.

И вдруг проснулся от того, что кто-то вошел в мой номер.

Я открыл глаза. Женская фигура показалась на фоне приоткрытой двери. Наверное, у нее была служебная карточка-ключ. Я протянул руку, нашарил и нажал клавишу лампы, которая стояла на тумбочке около кровати, но она загорелась всего на полсекунды, потому что раздался щелчок – и свет погас. Очевидно, женщина вытащила мою карту из кассеты у входа и вырубила весь свет, и я не успел ее рассмотреть.

В номере было абсолютно темно. Перед сном я сам опустил жалюзи и сдвинул тяжелые двухслойные гардины.

Я услышал, как женщина подходит к моей постели. Снимает халат и бросает его на пол. Садится рядом. Ее рука откидывает одеяло. Она нагибается ко мне и горячо шепчет, едва не прикасаясь губами к моим губам:

– Прости меня. Это было так давно. Я была совсем дура. А ты такой красивый, такой хороший. Пусти меня к себе… – и с этими словами целует меня. Губы, шею, грудь и так далее. А потом налегает на меня всем телом, ложится рядом…

Потом рассвет все же стал пробиваться сквозь плотные занавески.

– Ты меня простил? – шепнула она, поцеловала меня напоследок, вскочила, схватила с пола свой халат, накинула его на плечи и убежала. В предрассветном полумраке мне показалось, что это совсем юная женщина. Небольшого роста, с гладким стройным телом – впрочем, это я не увидел, а ощутил, когда обнимал ее.

Сначала я подумал, что это мне приснилось.

Но нет! Она меня сильно укусила в плечо, до синяка, и этот синяк я утром рассматривал в ванной, в зеркале. И еще – самое главное! – она оставила свои тапочки. Еще одни гостиничные тапочки валялись у кровати рядом с моими.

* * *

– По дороге на завтрак, – продолжал Валентин Петрович, – я заглянул в холл. Нина Васильевна все так же сидела за своими бумагами.

– Доброе утро, – сказал я. – А кем ты здесь работаешь?

– Помощник главного бухгалтера.

– Прямо сутками напролет?

– Иногда приходится. Ну всё? Отомстил и простил?

– Нина, – сказал я. – А кто это был?

– Где? Кто? – Она явно издевалась надо мной. – Нет, ты ответь: ты меня простил?

– Дочка? – не отставал я.

– Совсем с ума сошел – дочку ему!

– Племянница? Сотрудница?

– Еще чего! Ты лучше сам скажи, – усмехнулась Нина Васильевна, – кого ты вместо себя положил? А то, – бесстыдно прошептала она, – а то такой веселый, как будто тебе даже не сорок, а прямо двадцать.

* * *

– Ну и что дальше? – спросил я.

– Простил, конечно, – сказал Валентин Петрович. – Эта маленькая ранка зажила. И все у меня опять стало нормально и даже хорошо.

– Да нет, я не о том! – Я даже кулаки сжал от досады. – Что там было с этой Ниной? Кто это был?

– А вот что там было дальше, не стану рассказывать.

Город, улица, дом и квартира

Любите ли вы Киплинга?

Ему показалось, что она похожа на провинциальную школьную учительницу литературы, которая вдобавок пишет стихи, и тайком, под псевдонимом, посылает в их столичный журнал, и потом, умирая от сердцебиения, открывает почтовый ящик – но увы, увы, увы…

Провинциальная? Смешно. Потому что городок, где он сейчас оказался, был ну просто провинциальней некуда. Однако девушка – точнее говоря, молодая дама – была еще более провинциальна, периферийна, черт знает что – но это было видно. Возможно, она была деревенской учительницей.

Она была полновата, с густыми черными, чуть вьющимися волосами, в отчасти нарядном, но очень дешевом платье. Из-под ремешков потрепанных босоножек виднелись толстые пальцы с разноцветно покрашенными ногтями. Стопы были широкие. Мизинец едва не касался пола малиновым ноготком.

Она сидела на деревянной скамейке гостиничного кафе, на террасе. Пила кофе из большой кружки, что-то перебирала в сумке.

Потом надела на нос тонкие очки и посмотрела на него. Он был единственным посетителем в этом кафе – у стойки возилась пожилая барменша, настраивала кофейную машину: машина взвизгивала, взрёвывала, свистела и умолкала. Барменша чертыхалась себе под нос, шла к двери, ведущей в кухню, кого-то безуспешно выкликала, потом возвращалась и снова будоражила это никелированное чудище.

Да, он был не только единственным посетителем кафе, но, кажется, и единственным постояльцем этой крохотной гостиницы.

Ему почему-то показалось, что «училка» – он так назвал эту молодую даму – сразу это поняла. Потому что она долго на него глядела, а потом вдруг спросила:

– Надолго здесь остановились?

Ничего себе вопросики! Но он усмехнулся и ответил:

– Это зависит от массы обстоятельств.

– Кто предскажет нам судьбу, кто укажет на звезду, путь которой обозначит наш провал или удачу? – спросила она.

– Вы поэт? – улыбнулся он.

– Поэт – это Гораций или Верлен, – сказала она. – В крайнем случае Кавафис. Или вот Киплинг, например, хотя его уже почти забыли, а многие не любят. Колонизатор, империалист, сейчас это ужасное клеймо. А вот вы, например, любите Киплинга?

Она приоткрыла рот и замолчала, как будто бы ей был очень важен его ответ.

У него похолодела спина.

Связник, которого он ждал, должен был спросить: «Любите ли вы Киплинга?» Ответ: «Да, в детстве я читал „Книгу джунглей“». Тогда связник передаст адрес.

Он еще раз внимательно посмотрел на нее и понял, что это случайно совпало.

– Отчасти, отчасти… – сказал он и засмеялся. – Киплинг неплох. Но я вас уверяю, что вы тоже поэт!

– Ну нет. Я просто складываю слова в кучки и пытаюсь их зарифмовать. Иногда получается, иногда не очень. Так что, вы здесь надолго? – повторила она.

– Это зависит от обстоятельств, – тоже повторил он. – Видите ли, я ехал на юг, к морю, отпуск, понимаете, да? И жутко навернул свою тачку. Сдал в ремонт, жду.

– Так и ехали бы на автобусе или на поезде. Или взяли бы в прокат. Тратить отпуск… А на обратном пути заберете.

– Боюсь оставлять, – сказал он. – Тачка у меня жутко крутая. «Ягуар» пятьдесят девятого года. Мелкой серии.

– Круто! – присвистнула она. – «Ягуар»! Старинный! И на ходу?

– В полной заводской неприкосновенности.

– Дико дорогой?

– Страшное дело… – вздохнул он. – Вот поэтому я его сторожу и охраняю. Три раза в день проведываю, как он там. Он чудесный! Его зовут Шер-Хан! Я его обожаю!

– Нет, вы точно любите Киплинга! – засмеялась она. – А почему не Багира?

– Шер-Хан красивее звучит.

– Вы обожаете своего Шер-Хана, – она пересела к нему, – и вам наплевать на женщин?

– Да, – серьезно сказал он. – Я активный машиносексуал.

– Страдаете таким половым извращением? – она словно бы кинула мячик, чтобы он отбил его словами известной репризы.

– Что вы, доктор! – засмеялся он. – Я им наслаждаюсь!

– Раз ваша машина в ремонте, мы можем выпить вина!

– Можем, – и он подозвал барменшу.

* * *

Она ему все рассказала. Да, он верно угадал, она в самом деле оказалась деревенской учительницей, которая приехала сюда на какие-то курсы. Комнатку она снимала тут неподалеку. От нее странно пахло – как, наверное, пахнет от настоящих деревенских теток, сколько бы они ни мылись в речке, в тазу или под краном. Здоровьем, свежестью, и чуточку землей, и животными, и фруктами, и дубовым бочонком, где преют яблоки для самодельной водки, и соломенной крышей, и горячими каменьями печки.

Они болтали о том, о сем, постепенно спускался вечер, он заказал ужин, они поели, было воскресенье, она никуда не спешила. Он – тоже. Он уже почти забыл, зачем он тут застрял, а еще барменша включила музыку.

«Училка» встала, вытерла губы и пригласила его на танец.

Барменша, наверное, смеялась, глядя, как они сначала изображали церемонный вальс, а потом просто топтались посреди террасы.

Стемнело. Часы на старой башне пробили девять раз.

– Ну, нам, кажется, пора разбегаться, – сказал он, поклонившись и поцеловав ей руку.

– А навестить своего Шер-Хана? – засмеялась она.

– Воскресенье. Мастерская закрыта.

Вдруг она придвинулась к нему и сказала:

– Не хочу уходить… Не хочу оставлять тебя…

Вся его ирония куда-то делась, испарилась, исчезла. Он почувствовал, что хочет ее. Но он боялся, что эта провинциальная девица вдруг начнет ломаться, ставить условия или вообще скандал устроит, особенно с утра, и поэтому прошептал ей прямо в ухо:

– Ты правда хочешь? Меня?

– Да! Но ты мне скажи: ты любишь Киплинга?

– Ты мне дашь? – не слыша ее слов, переспросил на всякий случай.

– Да, да, да! Ну пойдем, пойдем скорее.

* * *

– Прости меня, – сказала она, высунувшись из ванной. – Прости, у тебя не найдется станочка?

– А? – он не сразу понял.

– Бритвенного станочка. Понимаешь, у меня так давно не было секса, я вся заросла…

– Там на полке несессер. Там есть.

И буквально через пять минут:

– Ой! Миленький! Прости! У тебя нет пластыря? Я порезалась!

Господи, твоя воля! Вот ведь беда! Идиотка безрукая! Да и зачем было… Фу. Ладно. Она не нарочно. Она хотела как лучше. А руки дрожат от волнения. Бедняжка.

Она вышла из ванной, распахнула и сбросила халат. Нелепо недобритый лобок, два пластыря. Остановилась в шаге от кровати.

– Иди ко мне, – позвал он.

– Но сначала скажи: ты любишь Киплинга? Отвечай! Отвечай!

– Да! – в отчаянии крикнул он. – Обожаю! В детстве я читал «Книгу джунглей»! Иди ко мне скорей… – и, лежа поверх одеяла, выключил лампу.

– Я хочу при свете! – застонала она.

Боже правый. Ну раз ты так хочешь… Он снова нажал клавишу.

Обнял ее. Стали целоваться.

– Почему ты мне смотришь только в лицо, только в глаза? – забормотала она. – Смотри на меня на всю, рассматривай меня всю, везде, иначе я не смогу… Поцелуй меня там!

Он, сдерживая вздох, губами и языком прошел по всему ее телу – шея, грудь, живот, – дошел до самого низа, и вздрогнул, и коротко выдохнул.

Под выбритыми волосами шариковой ручкой было бледно, но отчетливо нацарапано: «Nîmes, rue Aubert, 14, ap. 21. Shere Khan»[2].

– Люблю ли я Киплинга? – повторил он ее вопрос и свой ответ: – Да, в детстве я читал «Книгу джунглей». Здравствуй.

Он уткнулся лицом ей в живот и замер так на несколько секунд.

– Записывать нельзя, – сказала она.

– Спасибо, знаю. А сама зачем записала?

– Боялась, что забуду…

– Иди смывай поскорее. Там в ванной есть жесткая губка.

– А как же секс? – спросила она то ли со смехом, то ли с обидой.

– Пойди уж… – хотел было сказать «побрей все как следует», но понял, что это будет грубо, и нашел другие слова: – Если хочешь, пойди приведи себя в порядок…

И вдруг почувствовал к ней какую-то особую, доселе не испытанную нежность. Как к верному товарищу, с которым он больше не увидится никогда, никогда.

Всё впереди

Мое блаженство – перемена

Антону Григорьевичу исполнилось шестьдесят. Отмечали в ресторане. Потом пришли домой. Свалили подарки в гостиной, цветы снопами поставили в пластмассовые кухонные ведерки.

– Завтра разберем, – сказала Марья Николаевна.

– Завтра! – ответил Антон Григорьевич и чмокнул ее в щеку.

Она обняла его и поцеловала в губы, горячо и сильно. Прижалась к нему. Стала развязывать галстук.

– С днем рождения! – зачем-то сказал он и засмеялся. – Прости, Мася, я выпил. Я пьян мертвецки. По-юбилейному.

– А почему не падаешь на пол? – почти натурально засмеялась она. – Не засыпаешь на ковре с диким храпом? Или песни не поешь по крайней мере?

– Прости! Я лучше упаду в койку.

– Ну, иди зубы чисти.

* * *

Утром он проснулся и увидел, что она неподвижно смотрит в потолок. Обнял ее, попытался придвинуть к себе.

– Что такое? – спросила она.

Он пододвинулся к ней и прошептал, трогая языком ее ухо:

– Кажется, ты вчера вечером на что-то намекала…

– Тебе кажется, – сказала она, отодвигаясь.

– Я точно помню, – мурлыкал он, пытаясь погладить ее живот.

– Как ты можешь что-то помнить? – Она сильно отбросила его руку. – Ты же был мертвецки пьян! По-юбилейному, так? Всё. Хватит.

Он помолчал и спросил:

– В каком смысле «хватит»?

– В прямом.

– Ты больше не хочешь?

– Да, – сказала она. – В смысле нет. Потому что ты меня не хочешь. Довольно давно. Хотя я моложе тебя на восемь лет. Хотя я понимаю. Но неважно. Ты уже много лет отрабатываешь эти, как их, супружеские обязанности. Не надо. Зря все это. Глупо и неинтересно.

– Ты что? – Он закинул руки за голову, потарабанил пальцами по деревянной спинке кровати, потом подложил ладони под свой затылок. – Бред какой-то. Ты моя жена, мы вместе уже скоро тридцать лет, я тебя люблю…

– Прекрати, – равнодушно сказала она. – Я не знаю, зачем мы поженились. Ты меня никогда не любил.

– А ты меня?

– Я пыталась. Ты мне сделал предложение, а не я тебе. Вот я и старалась тебя любить. Как бы в ответ. Мне кажется, у меня получалось. Иногда. В ответ непонятно на что. А у тебя нет. Не получалось.

– Докажи! – сказал он почти с детской обидой.

– Ах, сейчас накрою голову одеялом и едва слышно прошепчу, залившись пунцовым румянцем! – сказала она и засмеялась. – Мы уже очень-очень взрослые люди. Да, у меня некрасивая грудь. Уши спаниеля. Что ж ты тогда вообще на мне женился, ты же все видел? У нас же с тобой все было до свадьбы. Мы же современные люди!

– Я женился не на сиськах, а на любимой женщине! – оскорбленно сказал он.

– Что такое «любимая женщина»? – засмеялась она.

– Мать моих детей!

– С ума сошел? Когда мы поженились, у нас не было детей.

– Я видел в тебе мать своих будущих детей! – сказал он даже с некоторым пафосом.

– Какое предвидение! – зло усмехнулась она. – Ну вот. Ты хотел детей. Я, кстати, не очень. Но ты просто кипел самоваром, индюком надувался: «Хочу детей! Двоих детей! У нас должно быть двое детей!» Вот, пожалуйста. Родила двоих детей. Вырастила, вынянчила, выучила. Лечила, на кружки и секции водила, к морю возила. А ты все время работал. Р-р-работал! На работе, и потом дома вечером. Отчет, потом диссертация. «Тише, дети, папа р-р-работает!» Ну и где результаты?

– Мы, кажется, неплохо живем! – Он поджал губы. – Очень даже неплохо. Особенно на общем фоне. Взять хотя бы вчерашний банкет.

– Зачем этот банкет? Я о результатах! Где все это?

– Что? – Он в самом деле не понимал.

– Хоть что-нибудь!

– Ты о чем? Это ты с ума сошла.

– Хоть что-нибудь! – Она поднялась и села в кровати. – Результаты, понял? Когда мы поженились, ты был молодой ученый. Ты говорил: «О-го-го! Я создам! Я открою! Я напишу!» У тебя глаза горели. Я поверила. Ну и где все это? Где твои открытия? Книги? Награды? Или просто бесплатная слава. Я была бы счастлива быть женой непризнанного гения. А стала женой проректора по учебной работе.

Он хотел резко ответить, но сдержался. А она продолжала:

– Ради чего я бросила работу и карьеру и стала женой при муже? Ради обэспэчэнной жизни? – издевательски проговорила она. – Ради квартиры, машины, сытной еды, приличной одежды и отдыха у моря две недели в году? И это все? Отдать свою единственную жизнь, чтоб оказаться в самой серединке среднего класса? Тьфу!

– Не плюй в колодец, – обиженно сказал он.

Она снова легла, пошевелила ногами под одеялом и сказала:

– Я понимаю, ты не виноват. Но и я ни в чем не виновата. Сейчас мне пятьдесят один с половиной, и у меня ничего нет, кроме детей, которые живут в шести часах лёту, им даже позвонить нельзя, то у них слишком рано, то у нас слишком поздно. И кроме мужа, которому противно взять меня за грудь. Не говоря уже о… – Она длинно вздохнула. – О, господи! Ну извини.

– Масенька! – сказал он, изумляясь вполне искренне. – Почему же ты мне ничего не говорила? Почему не сказала, что тебе нужно? Я все понял. Прости. Ну, иди ко мне…

– Не смей! – Она сбросила его руку, отодвинулась. – Вот! Я уже сказала! Ты все понял, да?

– Да! – сказал он. – Конечно, понял!

– Раз ты все понял, то я больше не смогу с тобой жить. То есть спать. В смысле, сексом заниматься. Вообще никак, никогда.

– Почему?

– Ты совсем глупый? Если будешь делать, как я прошу, – значит, выпросила. А если не будешь – значит, я тебе на самом деле отвратительна. Так что все.

Она отвернулась.

Он посмотрел в потолок.

Молчал целую минуту, а потом сказал вроде бы покаянно, но и мстительно, как ребенок, который вдруг говорит: «Мамочка, ты три дня искала свою любимую чашку. Это я ее разбил, а осколки выбросил», – говорит, предчувствуя наказание, но и наслаждаясь маминым огорчением:

– Да, да, правда…

Его голос дрожал – он был оскорблен почти до слез. Потому что он искренне считал, что бросил настоящую науку и пошел по научно-служебной, так сказать, линии – ради семьи. Мужчина должен зарабатывать деньги. Обеспечивать жену и детей. И ведь ей все нравилось: квартира, машина, свободные деньги… А теперь, значит, вот как.

Хотелось сделать ей побольнее.

– Да, да, правда, – повторил он. – У меня есть женщина, уже много лет. Сказать кто?

– Не обязательно.

– Вот и хорошо, – продолжал он. – Есть женщина, тоже любимая, как и ты. Но я тебе с ней не изменяю. В грубом телесном смысле. Разные стили секса, ты меня понимаешь? Поэтому, собственно говоря, в наших с тобой, прости меня, интимных отношениях все сложилось так, как сложилось…

– Короче, ты меня трахаешь, а ее лижешь? – грубо спросила она. – Мне одно, ей другое? А она не обижается?

Он промолчал.

– Ясно, – кивнула она. – Ладно. Понятно.

Встала, открыла шкаф, стала доставать свою одежду, складывать на полу. Ходила по комнате, а потом и по всей квартире совсем голая. Он не вытерпел и сказал:

– А раньше ты говорила «отвернись, я оденусь».

– Мало ли что было раньше, – отмахнулась она.

Через час она собрала две большие сумки.

Начала одеваться.

– Куда же ты собралась? – спросил он.

Все это время он продолжал лежать в постели; у него и в самом деле была какая-то слабость в теле и особенно в голове после вчерашнего: выпили серьезно. Он не соврал вчера вечером, он действительно был пьян по-юбилейному, а она, получается, вдруг захотела от него, от шестидесятилетнего мужчины, безотказного секса…

Что с ней?

«А со мной что? – подумал Антон Григорьевич. – Зачем я все это ей наболтал? И куда она пойдет, кстати говоря? Ведь у нее только и есть что одна четвертая доля в собственности на вот эту квартиру. Ну да. Она, я и двое детей. И денег у нее тоже нет, кроме тех, что я выдаю на хозяйство… Сколько там наэкономишь. Любовник? Какой любовник, смешно! – Он оглядел ее некрасивую тощую фигуру. – Да и не в сиськах дело, был бы любовник, я бы учуял раньше».

– Куда же ты? – спросил с издевкой, но при этом даже сочувственно, как будто оставляя ей путь назад.

– К себе, – сказала она.

– То есть…

– Пять лет назад у меня умерла тетя и завещала мне квартиру. Хорошую. Двухкомнатную, но большую, на Ленинском, в старой части. Пятнадцать минут пешком от метро «Октябрьская». Я ее сдаю. А деньги кладу себе на счет.

– Что? – Он вскочил с постели.

– Это еще не всё. А дедушкин младший брат, Феоктист Степанович, год назад оставил мне квартирку совсем маленькую, в панельном доме, на улице Введенского. Это ближе к метро «Беляево». Как раз для одинокой женщины.

Он завернулся в одеяло, прошелся по комнате.

– Маша, я всего мог ждать, но такой… такой подлости… лучше бы ты мне изменила…

– Ты полагаешь?

– Я работал изо всех сил, отказался от науки, чтоб кормить семью, чтоб иметь квартиру, чтоб платить за детей в институт, чтоб покупать вам всем всё, – он задыхался от гнева на нее и от жалости к себе, – а ты, оказывается… просто не знаю…

– Оденься. В этом одеяле ты похож на римского императора.

– Вон из моего дома! – закричал он. – Мерзавка! Предательница! – Он перевел дух и потер себе грудь, слева. – А лучше оставайся. Давай поговорим. Простим друг друга. Мы уже такие старые…

– Вот именно что старые. Но еще чуть-чуть осталось.

Гостиная была завалена подарками в красивых коробках, в лентах и бантиках. В длинных деревянных футлярах лежали коньяки и дорогие вина. В плоских упаковках были, наверное, картины и книги. Смешно, но еще вчера она предвкушала, как они с мужем после кофе и утреннего секса сядут разбирать всю эту праздничную кучу, как она расставит цветы по вазам, как будет ножницами резать золотую и серебряную оберточную бумагу, как будет ставить коньяк – в бар, одеколон – на туалетный стол, фарфоровую статуэтку – на полку за стекло…

«Что со мной? – подумала Марья Николаевна. – Может, просто климакс? Ну а чего плохого в климаксе? Климакс означает „перелом“, и это просто чудесно».

Все впереди.

* * *

Впереди – долгие и прекрасные дни в маленькой квартире. Одна, боже мой, какое счастье! Одна в кресле у окна, за которым шумит, зеленеет и пахнет почти загородный Битцевский лес. А на коленях книга.

Например, учебник китайского языка.

О ненависти и любви

Из ненаписанной книги

…Граф разговаривал с ним с безупречной вежливостью, подчеркнуто на равных, но именно в этой вежливости и в этом постоянном, отчасти даже навязчивом подчеркивании равенства, в словах «мы же с вами оба петербуржцы… мы же с вами университетские люди…» – Иван Николаевич видел какое-то утонченное издевательское презрение, ибо точно знал, что граф никогда не пригласит его к себе в дом, никогда не примет его приглашения, а если вдруг волею судьбы случится такое невероятное событие, что сын графа влюбится в его дочь – то граф возьмет все меры, вплоть до полицейских, чтобы этого брака не случилось; но потом, ежели им вдруг снова придется встретиться в коллегии присяжных, опять будет очаровательно вежлив и, как это сейчас называют, демократичен.

Поэтому Иван Николаевич ненавидел и презирал графа всеми силами своей исконно разночинской души, всеми чувствами человека, бегавшего по урокам, курившего дешевые папиросы в каморке на седьмом этаже, до одури зубрившего перед экзаменами, защитившего диссертацию, получившего сначала приват-доцентуру, а в позапрошлом году и звание профессора, и даже чин пятого класса. Теперь он официально титуловался «ваше высокородие». Ох, эти странности Табели о рангах! Поди объясни иностранцу что «высокородие» (haute origine) выше, чем «высокоблагородие» (haute noblesse)… Да и не надо объяснять. Иван Николаевич иногда с холодной иронией вспоминал, что он дворянин. К чину статского советника полагалось потомственное дворянство. Но – выслуженное. Которое, разумеется, не идет ни в какое сравнение со столбовым. Даже если бы государь назначил его ректором университета или хоть министром народного просвещения – он все равно бы не сравнялся с графом.

Иван Николаевич наверняка знал, что граф на него смотрит так же, как он на графа. Ему казалось, что он тыльными сторонами ладоней чувствует ледяное презрение и жгучую ненависть графа, когда они сидели рядом, и он смыкал руки и клал их на стол перед собою, явственно ощущая то жар, то холод.

Он понимал, что оскорбляет графа самим своим существованием, всей своей жизнью и карьерой: человек, который по рождению был обеспечен счастьем и благополучием, обязан ненавидеть человека, который всего добивался сам – и этим подрывал устои общества.

«Ибо если почета, уважения, титула и прочного дохода может добиться всякий – то что же тогда я?» – думал профессор за графа, и усмехался, и был уверен, что граф, поставь его судьба на место приснопамятного Трепова-младшего, без малейшего колебания повторил бы его приказ «патронов не жалеть», и, конечно, один такой патрон был бы предназначен лично ему, профессору Ивану Николаевичу.

Граф читал в мыслях профессора нечто подобное – сословную ненависть и сословный страх. Он смотрел на профессора и ясно понимал, что тот – окажись он на месте Камбона – призвал бы «рaix aux chaumières, guerre aux palais»[3] и вряд ли графу и всему его семейству поздоровилось бы.

Поэтому ему казалась странной добродушная и даже ласковая улыбка, с которой профессор встречал его в комнате присяжных. «Что это? – думал граф. – Наивность человека из низов, который попал в верхи и полюбил всех, кто раньше был недосягаем, а теперь стал будто равен ему? Или же это циническое лицемерие? Ненависть, глухо задрапированная милой улыбкой? А может быть, просто личная симпатия, симпатия ко мне как к человеку, поверх сословий и политики?» В это поверить было трудно, однако графу хотелось думать именно так. Хотя он понимал, что это невозможно. Тем более что под доброй улыбкой профессора нет-нет да и высверкивалось что-то страшное. Городские улицы с разбитыми витринами и фонари, на которых раскачиваются повешенные городовые. В такие секунды у графа каменело лицо, и в его взгляде профессор мог увидеть казаков, которые секут нагайками бунтующих мастеровых, и даже солдат, которые стреляют по толпе.

Но, встречаясь на заседании коллегии, профессор и граф неизменно-радостно шагали навстречу друг другу, улыбались, пожимали руки, справлялись о здоровье, садились рядом и, презирая и ненавидя друг друга, негромко беседовали о погоде, о России, о Мейерхольде, Мережковском и Розанове…

Страхи

Из подслушанного в метро

– Нет. Я решил, что все-таки нет. Она РСП. Ну то есть «разведенка с прицепом». У нее ребенок. Девочка. Детсадовская. Она раньше не говорила. Целый месяц не говорила. Только я наладился, что, мол, давай вместе жить – и вчера сказала. Жалко!

– Да ладно! Что тут такого?

– Нет уж, спасибо! Мы съедемся, потом поженимся, потом поссоримся, потом разведемся, и окажется, что я эту девочку «трогал». Понимаешь? Точно говорю.

– Прям обязательно поссоритесь и разведетесь?

– Не обязательно. Но я буду жить под страхом. Представляешь, например, жена, то есть ее мамаша, пошла в магазин, а эта девочка вбегает и кричит мне: «Дядя Саша!» – ну или даже «Папа!» «Папа, я занозу в ножку загнала!» Что мне делать? Звонить по мобильнику, орать жене: «Срочно домой, доченьке плохо»? Или скорую вызывать?

– Да брось ты! Сам вытащишь и йодом помажешь. Ты как-то усложняешь. Йодом помажь и подуй!

– Вот сам и подуй! Что я, самоубийца? Нет уж… Мне жизнь и свобода дороже. Но ведь и девочка что про меня подумает? Подумает: «Какой дурак этот дядя Саша! Урод безрукий и тупой! Не смог мне занозу из ноги вытащить! Маму дожидался! Зачем мне такой новый папа?» Нет, брат. Спасибо. Проехали.

– Понятно.

– Ни хрена тебе не понятно! Остановку проехали!!!

Нормалевич-Нормалявичус

…И ни в чем себе не отказывать

Леня Гранильщиков ехал с дачи в Москву: отпросился с ночевкой. Странно звучит: обычно это на дачу из города едут с ночевкой, но тут получилась совсем другая история. Леня был в отпуске и жил на даче с женой Светочкой и четырехлетним сыном Колей. Ну и с ее родителями, конечно, – потому что это была их дача.

Леня жил на даче уже полмесяца и чуть не сдох от тоски. От долгих семейных чаепитий, от прогулок всей командой на речку, от комаров, от широкой, почти двуспальной кровати с панцирной сеткой, и от тещи, которая примерно через день забирала малыша Коленьку «поспать к бабушке в комнату» – и при этом со значением взглядывала на дочь и зятя. Разве что только не подмигивала.

Но это совсем не радовало Леню.

Потому что он не любил свою жену Светочку. Она его тоже.

Эта странность случилась с ними буквально на второй неделе медового месяца, и было это еще удивительнее, чем внезапная невыносимая любовь, которая вспыхнула у них после первой же встречи. Август, ночь, веранда в парке, концерт какой-то группы, площадка перед сценой – и девушка в коротком платье, белые ноги, белые плечи, белые волосы, самая красивая, она как будто разметала всех вокруг и танцевала только для него – а потом, в аллее, поцелуи как ожоги – и тут же сразу всё, там была старая беседка – «никогда больше не расстанемся, никогда, поняла?» – «а ты понял?» – и буквально назавтра уговоры «мама-папа, она очень хорошая!», «мама-папа, он очень хороший!» – полтора месяца жадной, горячей, неотрывной, почти ежедневной любви – свадьба, поездка в Кисловодск… И вот там вдруг ни с того ни с сего всё наоборот.

«Хватит приставать!» – постно говорила Светочка.

Леня, смешно сказать, лет с четырнадцати, когда он точно узнал, как это все устроено, – мечтал, что у него будет жена. Красивая девушка. И он сможет, то есть будет иметь полное право, смотреть на нее голую и даже трогать. Где захочет и когда захочет.

И вот пожалуйста. Домечтался.

«Хватит! – говорила Светочка, а иногда тихо шипела, чтоб мама, то есть теща, в соседней комнате не слышала. – Не приставай. Не трогай. Убери руку, сказано! Нет, нельзя. Не подсматривай, я сказала!»

«Почему?»

«Потому что „потому“ кончается на „у“!»

Светочка любила эти приговорки на уровне пятого класса. «Кто так обзывается, тот сам так называется», «стыдно, у кого видно» и все такое. Лицо у нее делалось как у злой пятиклассницы: губы в ниточку, брови вверх, глаза в сторону. Леня смотрел на нее, и ему казалось, что от той красоты, которая так его захватила на первых свиданиях, ничего не осталось. Что ножки у нее бутылочками, пальчики сосисочками, ноготки копеечками, челочка лапшичкой – бээ! Как такое могло случиться? И началось еще до того, как она забеременела, а уж после рождения Коленьки – вообще.

Хотя не совсем вообще.

Примерно раз в месяц она, улегшись в постель и глядя в потолок, вдруг говорила противным школьным голосом, ехидным и требовательным: «Ну и где у нас тут мужчина?» И минут через пять шипела: «Все, хватит, кому сказано!»

Конечно, любой нормальный человек развелся бы тут же. Лучше любые алименты, лучше снова жить с мамой-папой, чем такой ад. Но все-таки он к ней сильно привык за четыре года. Главное же – Коленька, сын, такой милый, такой спокойный и ласковый мальчик. Но еще главнее само слово – «сын».

Когда сын родился, Леня чуть с ума не сошел. Все утро торчал под окнами роддома. Вечером взял три бутылки и поехал к ребятам. Напился и повторял:

«У меня есть сын! Главное – у меня есть сын!» Смутно-прекрасные мысли. Он впервые чувствовал себя взрослым, важным, сам себя зауважал – у него есть сын!

«Ура, Легран! – говорили ребята. – Наш Легран теперь папаша!»

* * *

Легран – это было институтское прозвище. Иняз, переводческий факультет. Их было четыре лучших друга. Леня Гранильщиков, то есть Легран. Сережа Замковецкий – Сезам. Дима Домоседов – Дымдым. Гриша Гуревич – Григур. Шесть лет прошло после выпуска. Дымдым успел отслужить в Африке и помереть от тропической заразы. Григур откочевал на историческую. Легран покоя ради стал «эркаистом» – преподавал РКИ, русский как иностранный. Сезам работал переводчиком в «Станкоимпорте».

Сезам год назад развелся и пока что жил один в шикарном месте, в переулке на Кропоткинской, в полувыселенном старом доме, в бывшей коммуналке, ожидая, когда дом снесут и ему дадут квартиру. Андропов еще сидел в Кремле – вернее, лежал в Кунцеве; так что по всем советским законам Сезаму полагалась жилплощадь – и ему, кстати, дали! Отдельную однокомнатную, в неплохом месте, но это потом, и вообще рассказ совсем про другое.

Пока же Сезам занимал свою прежнюю комнату и еще четыре пустых, откуда съехали соседи. В одну поставил журнальный столик и старые соседские кресла – это у него была гостиная. В другой была этажерка с книгами и пепельница на полу: библиотека и курительная. В третью он стащил брошенные бывшими жильцами фикусы и бегонии: зимний сад. А в самую большую положил циновку и гантели: спортзал. Старый семиэтажный дом был уже почти пустой, на лестницах не горел свет. «Страшно?» – спрашивали приятели. «Нормалевич! – хохотал Сезам. – Живу один в пятикомнатной квартире сто двадцать метров и ни в чем себе не отказываю! Нормалявичус!»

У него была дурацкая привычка – говорить «нормально» в виде фамилий разных народов. Нормальян, Нормалидзе, Нормальзон и так далее.

* * *

Легран на прошлой неделе приезжал в Москву – надо было купить лекарства тестю, здоровенный список. Решил позвонить Сезаму: не виделись уже полгода. Встретились на улице. Покурили, обменялись анекдотами, поржали. Потом Легран стал подробно жаловаться на тоску своей дачной и вообще личной жизни. Сезам усмехнулся и долго смотрел куда-то вбок.

– Ты чего? – Легран легонько потыкал его кулаком в плечо.

– Я не просто молчу, я думаю, – ответил Сезам; помолчал еще полминуты, потом сказал: – Вижу, ты у меня совсем прокис. Ничего! Устроим маленький праздник. Ну? Ты мне позвони послезавтра. Но не с утра. У вас там на даче телефон есть?

– Откуда, ты что!

– Ну на станции?

– Да. Автомат вроде есть.

– Ну вот. Ладно. Пока.

* * *

Легран позвонил.

Сезам сказал, что ждет во вторник, в семь вечера. Есть две подруги, Марина и Тамара. Интеллигентные девушки. Все будет нормалидзе.

Легран что-то наплел Светочке про встречу институтских друзей: кто-то приехал из другого города, у кого-то кончилась загранкомандировка, все такое; Светочка не стала особо вслушиваться и отпустила его легко. С ночевкой, что характерно. Он еще раз посетовал в уме на Светочкино безразличие. Смешно. Потому что ехал в Москву ясно зачем.

На станции в магазине продавали итальянский вермут. Легран взял две бутылки. Сидел в электричке и готовился – вспоминал свежие анекдоты и смешные случаи из жизни, чтоб понравиться девчонкам. Очаровать, обаять, соблазнить…

Лифт у Сезама работал, слава богу, а то на шестой этаж с потолками четыре метра – это как на десятый в нормальном доме. Зато дверной звонок не отзывался. Легран постучал. Сезам крикнул: «Открыто».

Легран, как вошел в прихожую, сразу начал громко что-то смешное говорить Сезаму – чтоб девушки услышали и начали очаровываться. Но Сезам сидел один в своей «библиотеке-курительной», она же кабинет. Был в мятых трениках и листал бумаги.

Пробурчал:

– Прости, тут надо один документик досмотреть.

Поднял голову на Леграна:

– Да, а вот эта Тамара не придет. Не смогла. Куда-то в загород усвистала.

Так и сказал: «в загород». Нарочно, наверное.

Легран пожалел, что не позвонил со станции. Получается, что зря мотался.

– Но ты не кисни, – бормотал Сезам, карандашом черкая в бумагах. – Не журысь, хлопчику, все нормалевич-нормальзон. Дай пять минут буквально… И поедем.

– Куда?

– Как это куда? За Маринкой, куда-куда!

У Сезама была машина, кстати говоря. «Жигуль» второй модели.

* * *

Эта Маринка встретила их в халатике. Видно, она совсем не торопилась с ними ехать. Легран опять затуманился и разозлился: сначала Сезам наобещал, потом одна из двух не пришла, потом за другой пришлось ехать полчаса, а она еще не собралась.

Сезам, напротив, был бодр и весел. Он сказал:

– Мадам! Permettez-moi de vous prе́senter mon ami monsieur Legrand![4]

Она протянула руку и сказала:

– Хау ду ю ду! Ой, в смысле бонжур!

Она на самом деле подумала, что он Легран, иностранец, француз!

Легран поклонился и прикоснулся губами к ее руке.

– Мерси! – улыбнулась она.

Сезам захохотал.

– Месье Легран, или по-нашему – Леня Гранильщиков! Ле Гран, понятно?

– Ну ты хохмач! – засмеялась она. – А я, как дура, поверила! Здрасьте, Леонид! Марина меня зовут.

– Очень приятно. А я просто Леня и на «ты».

– Нет уж пардон-пардон! – она всё смеялась. – Первое слово дороже второго! Всё! Будешь у меня месье Легран! – и чмокнула Леню в щеку. – Сейчас, ребята, пять минут…

Она в кухне гладила платье – легонькое, летнее, светлого брезентового цвета, тогда была такая мода. На платье было много кармашков, клапанов и отворотов, и она их проглаживала подробно и тщательно, побрызгивая водой из специальной бутылки с дырчатой пробкой. Легран даже разозлился: ну сколько можно! Тут пять минут, там пять минут. Опять подумал, что вся его жизнь – серия сплошных неудач, провалов и проколов, мелких и средних. Крупной неудачи не было, потому что крупного дела в его жизни не было тоже.

А она спокойно болтала с Сезамом, жаловалась, что сегодня был дико тяжелый день на работе. Легран испугался: вот сейчас она скажет, что устала, и не поедет. Или ей кто-то вдруг позвонит – и облом.

Но нет. Она сняла платье с гладильной доски, выключила утюг и пошла в комнату переодеваться.

Легран тихонько спросил у Сезама, сколько ей лет. «Лет сорок», – сказал Сезам. Легран слегка оробел: ему-то было двадцать девять. Но выглядела она просто чудесно. Небольшого роста, очень стройная, даже сквозь халат понятно. А когда она, наконец, вышла уже одетая и чуть подкрашенная – просто как статуэтка. Чудеса.

* * *

Сидели у Сезама в его так называемой гостиной, в низких креслах с деревянными подлокотниками – рухлядь, оставленная соседями. От истертой обивки пахло старой пылью. Пили вермут, разбавляли его газировкой, закусывали конфетами и яблоками. Легран выложил все припасенные анекдоты, шутки, байки и даже сценки: он умел рассказывать в лицах. Особенно про Брежнева. «Дорохые товарыщщы, друззя!» Все хохотали. Марина прямо закатывалась от смеха.

– Серенький, всё! – вдруг сказала она Сезаму. – Всё, считай, что я с тобой в ссоре! Я на тебя обиделась! Потому что ты от меня прятал своего друга! Такого человека!

Она сбросила босоножку и пальчиками с красными ноготками пощекотала Леграну колено.

– Друзья! – сказал Сезам. – Продолжим разговор в спальне!

Она ушла в ванную, а Сезам с Леграном пошли стелить постель. Легран спросил:

– Какая у нас, так сказать, формула боя?

– То есть? – Сезам встряхивал свежую простынку, надевал свежую наволочку, молодец какой. – Не понял.

– В смысле, ты сначала, я потом? Или как? Я тебя в той комнате подожду, да?

– Вместе, вместе! – засмеялся Сезам. – All together, boys and girls![5]

* * *

Чего тут говорить и описывать? Классно. Супер. Как на картинках, и даже лучше. Потому что в реальности, по-настоящему. Легран предавался наслаждениям на полную катушку, мельком вспоминая Светочку – причем Светочку в обеих ипостасях. Ту, давнюю, досвадебную, горячую и неустанную – и вот эту, постную и издевательскую. Светочка мелькала где-то сбоку его мыслей – а так-то он только жалел, что скоро утро и все закончится. Рядом пыхтел жилистый, мускулистый Сезам, и было приятно смотреть, как он обнимает Марину. Как они вместе ее обнимают. Легран сильно жмурился, а потом резко открывал глаза, чтобы убедиться – это не сон, это на самом деле. Думал: как бы намекнуть Сезаму, что не худо бы повторить через недельку…

Потом они все вместе заснули.

Скоро Легран проснулся. За окном было ярко. Он посмотрел на часы – четыре утра. Начало июля. Голубь громко ходил по подоконнику снаружи. Болела голова от вчерашнего вермута. Хотелось пить. Он хотел было повернуться, посмотреть на Марину и Сезама – но не мог шевельнуться, то ли от головной боли, то ли черт знает от чего. Вдруг его охватила тоска, раскаяние и стыд. Он почувствовал свою подлость и грязь и жалкую, виноватую любовь к Светочке и почему-то к сыну Коленьке – хотя Коленька-то к этому вообще не имел никакого отношения. Но так было тошно, что хотелось выкинуться на мостовую. Легран тихонько, не оборачиваясь, встал, подошел к раскрытому окну. Голубь шумно вспорхнул и улетел. Напротив был дом с лепными карнизами. По крыше шла кошка. Легран высунулся, посмотрел вниз. Асфальт был покрыт красивой сетью темных трещин. Стало еще тошнее. Если он сейчас покончит с собой, то принесет неприятности куче народу. Сезаму и Марине. Маме и папе. Светочке тоже, надо полагать. Допустим, она его не любит. Но – возня с похоронами, ужас. А главное – его сын будет без отца. Ну нет уж! Не дождетесь!

Легран сильно сплюнул вниз, и вдруг ему полегчало. Голова прошла, и тоска прошла тоже. «Все дело в отсутствии опыта! – сказал он сам себе. – Первый раз за четыре года гульнул, и пожалуйста, моральные страдания. А если бы раз в два месяца, все было бы нормально. Нормалявичус, как выражается наш друг Серж Замковецкий, он же Сезам».

Легран обернулся. Марина спала, красиво выпростав руку из-под легкого одеяла и еще красивее высунув ногу – почти до попы. А вот Сезама не было. Легран почуял запах табачного дыма откуда-то из глубины квартиры. Натянул трусы и вышел.

Сезам сидел в своем «кабинете», положив на колени папку, листал какие-то бумаги и черкал карандашом. Железный человек, потрясающе работящий.

– Привет! – Он помахал рукой. – Ну как? Праздник удался? Понравилось? Скажешь дяде спасибо?

– Спасибо, – кивнул Легран. – Всё супер! А кем она работает?

– Кто?

– Кто, кто! Марина вот эта!

– А тебе какая разница? Ну судьей.

– Кем? – Легран не понял. – Кем-кем?

– Судьей, – сурово повторил Сезам.

– Что? – Легран как стоял, так и сел на табурет.

– Ну и что? – Сезам помотал головой, продолжая возиться со своими бумагами. – Что такого?

– Погоди, постой. Судья? Вот прямо в смысле «признать виновным и назначить наказание»? – Легран не мог поверить.

– Какая тебе разница? – недовольно буркнул Сезам. – Извини, мне завтра работу сдавать. Иди поспи. Иди, иди. Отоспись как следует, и нормалевич.

* * *

Легран вернулся. Лег на краешек кровати. Ему стало холодно. Он прикрылся одеялом, чуточку стащив его с Марины. Она пошевелилась и вдруг положила руку ему на грудь, а носом уткнулась ему в плечо, этак мило и доверчиво.

Ужас охватил Леграна.

Страх и трепет, мощный и какой-то философский. Экзистенциальный, как пишут в книгах. Но при этом – запредельный. Потусторонний. Ледяной. Fantastic terrors never felt before, как в стихотворении Эдгара По «Ворон». Легран представил себе, что вот эта женщина, которая так жарко и радостно предавалась грешным утехам с двумя парнями лет на десять моложе нее; которая обнималась, целовалась и ласкалась, позволяла себя везде рассматривать и трогать; отдавалась, дрожала, стонала, визжала и чего только ни делала, не ведая стыда, барьеров и запретов, – что вот эта женщина за полдня до этого, стоя в строгом костюме, строгим голосом кого-то приговаривала к трем, пяти, а может, и к десяти годам лишения свободы? Или, страшно подумать, к смертной казни? Как такое может быть? Подсудимый, в наручниках, с трепетом и ужасом выдерживал ее краткую речь, надеясь в конце услышать если не «оправдать», если не «условно», то хотя бы короткий, легкий срок – а получал как обухом по голове десять лет в колонии строгого режима… Или даже: «к высшей мере наказания!» Для подсудимого она была даже не Фемидой, а Немезидой, мстительницей, фурией, дьяволицей, олицетворением беспощадной мощи государства. А для него – просто искусная и сладко-бесстыжая любовница. Но уже не просто! Ее карающая сила теперь светилась за каждым жестом, за этой красивой рукой, за этой смуглой гладкой ножкой, за этим носиком, которым она так наивно уткнулась ему в плечо.

Вдруг он почувствовал злое желание. Поднялся на локте, сдернул с нее одеяло, оглядел и огладил ее всю.

– Хочешь? – вполголоса спросила она, как будто и не спала. – Иди ко мне. Иди сюда, мой хороший, – и ласково обняла его.

Ему казалось, что он одновременно и мстит за осужденных ею, и вместе с тем погружается в теплое хранительное лоно Фемиды, Немезиды и всех трех Эринний…

* * *

– А вот к примеру, – говорил Легран в прихожей, прощаясь с Сезамом. – А вот к примеру, допустим-предположим, что я вдруг совершу преступление.

– Ты?

– Погоди! Предположим, я же сказал! И вот меня судят. А судья – она. Я имею право дать ей отвод? И объяснить почему. Так и так, уважаемый суд…

Он нервно захихикал.

– Не понял, – сказал Сезам. – Ты про что?

– Ведь она же судья! – воскликнул Легран.

– Ах, да, да, да, – покивал Сезам, взял с подзеркальника сумку Марины, вытащил замшевый футляр, достал оттуда какую-то штучку на широкой ленте. Сунул в рот и пронзительно свистнул. У Леграна чуть уши не лопнули.

– Серенький!!! – раздался из комнаты крик Марины. – Совсем с ума?! Дай поспать!!!

– Судья, судья, – сказал Сезам, пряча свисток в футляр. – По волейболу. Республиканской категории.

Леграна пот прошиб. Он даже икнул. Невероятное, сказочное облегчение, просто камень с сердца в самом прямом смысле, дышать стало легче, но вместе с тем – очень обидное разочарование: все его ночные ужасы оказались чепухой.

– Точно? – переспросил он.

– Да какая тебе разница? Всё, пока-привет. Звони-заходи!

* * *

Навстречу Леграну по дачной аллейке бежала соседка, Галина Ильинична.

– Леня! – крикнула она и с размаху обняла его. – Ленечка!

Что за нежности? Они вообще-то едва здоровались.

– Ленечка, – запричитала она. – Главное, Коленька жив! Жив твой мальчик. Светланочка сумела его в окно вытолкнуть. А сама не успела. – Соседка всхлипнула. – Сгорел ваш дом… И все сгорели. В четыре утра…

Легран тоже заплакал, обнимая соседку.

Но вдруг подумал, что Бог не стал бы так странно наказывать его за то, что он изменил Светочке. Бог нашел бы способ покарать его лично.

– Не вижу логики, Галина Ильинична! – сказал он и проснулся.

* * *

Электричка как раз подъезжала к станции.

«Нормалевич, – думал Леня Гранильщиков, сойдя с электрички, шагая по еще прохладной дороге к дачному поселку и думая о Светочке с любовью и нежностью, но совершенно без вины и раскаяния. – Нормалявичус».

Смысл жизни

Сюжет для небольшого романа

– Нет, нет, нет, – говорила она, сидя в постели, опершись спиной о стену и обняв колени.

Постелью был разложенный диван.

Ее крупные ладони и длинные пальцы казались красивыми, когда она была одета. Хорошо смотрелись на фоне чуть-чуть просторной одежды, которую она так любила, потому что была очень худа. А сейчас, когда она была совсем голая и видны были костистые плечи, острые колени и выступающие ребра, кисти ее рук казались слишком большими, суставчатыми и неприятно белыми – тем более что на них косым квадратом падал лунный свет из окна. «Как ужасно! – подумала она. – Как будто скелет».

– Нет, нет, нет! – повторила она.

Он только что предложил ей выйти за него замуж.

Они встречались не так долго – не более полугода. Кажется, он серьезно влюбился. Привык к ней, его к ней тянуло. Хотелось все время быть вместе. На улице или дома, глядя на толпу или в книгу, он внутренним взором видел ее, все время, постоянно – она как будто уже была с ним. Что еще надо, чтобы понять – «это моя женщина»? Конечно, он не считал себя таким уж подарком, таким уж прямо принцем – но все же… Но все же он ждал другого ответа. Тихого «да», веселого «ну наконец-то!» или испытующего «а ты правда меня любишь?». Но не этого резкого и решительного «нет, нет, нет».

– А почему?

– Объясню, – сказала она, как будто бы заранее готовилась. – Во-первых, я старше тебя на целых два года.

– Господи! – сказал он. – Бред какой.

– Сейчас бред, через десять лет реальность. Через пятнадцать вовсе ужас.

– Что, мы будем с паспортами наружу ходить?

– При чем тут паспорт? Мужчины и женщины стареют по-разному. В разном темпе, ты что, сам не знаешь?

– Ну это уж кто как! – возразил он.

– Не хочу испытывать на себе. Но это не главное.

– А что главное? – Он прикоснулся к ее руке, погладил.

– Кто ты и кто я, вот что главное. – Она отвела его руку.

– Прости, но мы с тобой оба – обыкновенные люди. Средний класс. Одинаковые. Во всем одинаковые! – распалялся он. – И по доходам, извини меня, и по образованию, и по родителям, и даже квартирки у нас одинаковые! Однушки в пятиэтажках, от родительских щедрот. Что ты выдумываешь?

– Я просто рядовой преподаватель английского. А ты…

– А я просто рядовой журналист.

– Нет, что ты! Ты же поэт! И прозаик. Ты читал мне свои стихи. И рассказы давал читать. Мне нравится. Ты очень талантливый. У тебя уже есть публикации. У тебя друзья, поклонники. У тебя глаза горят, ты стремишься, ты рвешься, ты хочешь вперед и вверх, это так прекрасно! У тебя будет интересная жизнь, полная смысла! Ты станешь знаменитым, я верю! Я очень в тебя верю.

– Ну и вот! – Он сильно взял ее за руки, расцеловал ее пальцы.

Она вырвала руки.

– А я просто преподавательница английского.

– Не просто! – сказал он. – В одном из лучших вузов.

– Вуз лучший, а я просто, – уперлась она. – Препод без степени.

– Так погоди, тебе же еще тридцати нет! Защитишься. Кандидатскую, потом докторскую. Будешь доцентом. Потом профессором. Потом, глядишь, завкафедрой. Деканом! Напишешь научный труд. Монографию! Поедешь поработать в Европу. Или в Индию, не знаю! Или переведешь какой-нибудь английский роман! Потом второй, третий! А? Будешь известная переводчица. Я помогу с редактурой, со стилем. И с рецензиями. А?

– Не хочу.

– А чего ты хочешь?

– Входить в аудиторию и говорить «Good morning!».

– И вот так всю жизнь? Погоди. Ты, наверное, просто в себе не уверена. У тебя что-то с самооценкой. Мы вместе все это отработаем и одолеем. Будешь у меня доцент как минимум. Лингвист и переводчик. Слово даю.

– Вот видишь. – Она грустно покивала сама себе. – Ты меня будешь тянуть. Вперед и вверх. А этого не хочу. Прости. Я тебя люблю, конечно, но…

– Но что? – Он был мало сказать удивлен. Ошарашен, обескуражен, даже оскорблен как мужчина. Или она хочет, чтобы он ее подольше поуговаривал?

– Может быть, я тебе как-то не так сделал предложение? – спросил он, стараясь быть спокойным. – Но это еще не официально… Мне просто хотелось узнать твое, так сказать, мнение. А потом будет букет, обед с гостями, помолвочное кольцо… Хочешь, вместе выберем или я сам куплю, чтобы сюрпризом. Ты как хочешь? Не молчи!

– Я тебе уже сказала свое мнение.

– Мне уходить? – сказал он.

– Нет, что ты! – улыбнулась она, и протянула к нему руки, и обняла его, и поцеловала. – Ложись. Давай спать. Уже половина двенадцатого, а у меня завтра первая пара.

Он поцеловал ее в ответ, но встал с постели.

– Прости меня. Я очень, – он подчеркнул и повторил это слово, – очень тебя люблю, но… Но после таких слов… После того, что ты мне сказала, люди расстаются.

– Зачем же? – Она чуть руками не всплеснула. – Ты ведь сказал, что меня любишь, ты ведь не соврал? Ты приходи ко мне… Приходи, когда захочешь. Пока не разлюбишь. А сейчас спать пора, правда пора.

– Нет! – сказал он, быстро оделся и ушел. Навсегда, разумеется.

* * *

Ах, как хочется закончить эту историю так, что он быстро спился с круга, а еще лучше – трагически погиб непризнанным гением. Ну или остался бы у себя в редакции самым мелким сотрудником. А она бы, наоборот, расцвела – всё, как он сказал, и теперь она профессор, или уехала в Индию и вышла замуж за какого-то магараджу, или в Европу – замуж за банкира или даже еще смешней – за лауреата Нобелевской премии по литературе. И стала переводить его романы.

Ах, если бы!

Но нет.

Она так и осталась просто преподавателем английского без степени. Так и не вышла замуж, так и жила в той однушке, от родительских щедрот.

А он стремился вперед и вверх, издал восемь поэтических сборников и два романа, ездил на фестивали и ярмарки, выступал в библиотеках и кафе, номинировался на премии, но его известность не вышла за пределы маленькой группы таких же шумных неудачников.

* * *

Сто раз подумаешь, чья жизнь была интереснее и полнее – в смысле смысла.

Тургенев нынче и всегда

Контрапункт

«У бабы-вдовы умер ее единственный двадцатилетний сын, первый на селе работник.

Барыня, помещица того самого села, узнав о горе бабы, пошла навестить ее в самый день похорон».

* * *

Это слова из коротенького тургеневского рассказа вдруг, непонятно почему и откуда, из восьмого или какого там класса – всплыли в его голове.

Сына этой бабы звали Вася.

Это он точно помнил. Вернее, вспомнил.

Но по порядку.

По причинам, о которых ему не хотелось распространяться, он оказался днем у одной своей знакомой. Он – по тем же самым причинам – в последнее время часто к ней заглядывал. Она была милая, добрая, сильно моложе него, но никак от него не зависела, ни по службе, ни по деньгам, никак вообще, поэтому он считал себя морально свободным.

И еще – жутко уставшим. Она понимала его усталость и сочувствовала ему всем сердцем, но никаких подробностей не знала. Иногда ему казалось, что у нее тоже было что-то такое, поэтому она так его любит. Хотя тоже ничего не говорила. А может быть, она просто была добрая и хорошая.

А он был вымотан вконец. Задерган, расстроен, измотан и опечален. И, казалось ему, сегодня ни на что не способен.

Поэтому по дороге к ней он зашел в аптеку и купил таблетку виагры. Одну. В отдельной упаковке. Не российский аналог, а американский подлинник. За семьсот пятьдесят рублей. Выдавил красивую синюю таблетку на ладонь и прямо во дворе ее дома проглотил, запив водой из пластиковой бутылочки. Потом выбросил упаковку и пустую бутылочку в железную урну у подъезда и позвонил в домофон.

Они обнялись. Поговорили. На кухне она покормила его салатом и рыбной котлеткой. Предложила коньяку, но он отказался. Выпил чаю. Зашел в туалет и в ванную, прополоскал рот от рыбного привкуса и даже взял на палец немного пасты и помазал себе зубы и выполоскал рот еще раз, чтоб был приятный мятный запах.

Вышел.

В комнате они еще раз обнялись. Кажется, виагра начинала действовать. Обнял ее сильнее, поцеловал совсем уж откровенно. Да, да. Сорок пять минут уже прошло. Замечательно.

Он шепнул ей, чтоб она расстелила постель. Смотрел сзади на ее ноги, и ему уже по-настоящему, совсем по-молодому хотелось. Фармацевты, черт!

Она поддернула пододеяльник за кончики, чтоб одеяло не бугрилось. Пошла в ванную.

Он вытащил из кармана мобильник. У него был не смартфон, а большой удобный кнопочник. Он выключил в мобильнике звук и положил его на стол экраном книзу. Стал раздеваться, весело слушал, как за стенкой в ванной шипит и журчит вода. Краем глаза увидел, что в мобильнике что-то засветилось ненадолго. Смс, наверное.

Зачем было брать? Мог бы подождать часок-другой. Болван.

Там было: «Вася умер».

Вася был сын. Ему было всего семнадцать. Поздний их с Наташей ребенок. Поздний – поэтому, наверное, родился больной. Они его тащили, надрываясь. Менялись, дежурили по очереди. Уставали страшно. Родители – и его, и Наташины – уже поумирали, на сиделок он зарабатывал из последних сил. Вот сейчас он собрал деньги и отправил их в Германию. Вылечить не обещали. Только выровнять. Ну вот и пожалуйста. Сегодня утром Наташа звонила, что в три часа ночи был приступ, очень сильный, с судорогами и остановкой дыхания, но его удачно купировали, и теперь Вася спит, и обещают улучшение.

Вот и пожалуйста.

Бедный Вася. Бедная Наташа. Бедный он. Бедные все.

Он подумал, что всё. Какое тут, к черту. Но нет! Эта сучья виагра работала, тем более что в глазах его крутился не Вася, не Наташа, а гладкие ноги, нежные руки и горячие губы его подруги, снаружи бархатные, изнутри скользкие.

Ну а что он должен был делать? Когда она войдет? Вот уже вода в душе перестала литься, вот звенят колечки душевой занавески…

Крикнуть «у меня сын умер»?

Броситься звонить по телефону и рыдать в трубку?

Одеться и убежать? Куда? В пустую квартиру? Пить водку? Нет, водку с виагрой нельзя, можно вовсе ласты склеить.

В голове снова зазвучал Тургенев.

Деревенская баба, у которой умер сын.

* * *

«Стоя посреди избы, перед столом, она, не спеша, ровным движеньем правой руки (левая висела плетью) черпала пустые щи со дна закоптелого горшка и глотала ложку за ложкой.

Лицо бабы осунулось и потемнело; глаза покраснели и опухли… но она держалась истово и прямо, как в церкви».

* * *

Щелкнула дверь, и в комнату вошла, легкими шагами почти вбежала его подруга. На ходу она снимала халатик.

Он шагнул к ней, остановился в полуметре и стал снимать с себя рубашку, брюки, майку, трусы, бросать на пол. Обнял ее чуть влажное тело.

Подумал: «Господи, твоя воля. Как же так? У меня полчаса назад в немецкой клинике умер сын. Моя жена сейчас рядом с ним, то есть с его мертвым телом. А я мало того что не ответил ей на смс и не позвонил – я обнимаю сейчас живое красивое теплое тело любовницы.

Как это вообще можно?

Как?»

* * *

«„Господи! – подумала барыня. – Она может есть в такую минуту… Какие, однако, у них у всех грубые чувства!“

А баба продолжала хлебать щи.

Барыня не вытерпела наконец.

– Татьяна! – промолвила она. – Помилуй! Я удивляюсь! Неужели ты своего сына не любила? Как у тебя не пропал аппетит? Как можешь ты есть эти щи!

– Вася мой помер, – тихо проговорила баба, и наболевшие слезы снова побежали по ее впалым щекам. – Значит, и мой пришел конец: с живой с меня сняли голову. А щам не пропадать же: ведь они посолённые».

* * *

«Щи ведь посолённые, – думал он, валясь на кровать рядом со своей подругой, обнимая ее, вжимаясь в нее, смыкаясь с ней, чувствуя радостную дрожь ее бедер. – Щи посолённые, виагра закуплённая и проглочённая, не пропадать же… Какие, однако, у нас у всех грубые чувства».

Но потом, опрокинувшись на спину и полежав минуты две молча, все-таки спросил:

– Наташа! – Она тоже была Наташа. – Прости, Наташа, ты когда-то говорила, как-то вроде мельком… Если я правильно помню. Не сердись. Ты говорила, что у тебя был ребенок, когда-то давно.

– Неважно! – резко сказала она.

Тоже помолчала минуты две.

Встала, попила воды и снова легла к нему обниматься.

Очень английский роман

Истории женские и мужские

Большой прогулочный пароход «Принцесса Беатрис», названный так в честь младшей дочери королевы Виктории, зайдя в Адриатическое море и делая там небольшой круг, отчаливал от венецианской пристани и направлялся к Дубровнику, потом к Пирею, а далее на Кипр и в Бейрут, а затем по южной стороне моря, как бы обойдя его по часовой стрелке, – назад, через Гибралтар и домой.

Сэр Тимоти Дарроу, красиво поседевший мужчина лет сорока пяти, сидел в салоне первого класса, расположенном между выходом на шлюпочную палубу и баром, который, в свою очередь, соединялся со столовой, отделанной красным деревом и украшенной абажурами в стиле Тиффани над каждым столом. Сэр Тимоти недавно поужинал, выпил в баре немного коньяку, а потом уселся в глубокое кожаное кресло в салоне. Подвинул к себе пепельницу и стойку со спичками, вытащил из жилетного кармана цепочку, на которой рядом с оправленной в золото почерневшей монеткой Александра Македонского висела гильотина для сигар – стальной круглый нож, спрятанный в ободок, образующий отверстие по калибру его любимых El Rey del Mundo. Он пощелкал этой штучкой, протянул руку к наружному правому карману пиджака – но портсигара там не было. В левом кармане тоже. И в заднем кармане брюк. Вообще-то он никогда так не делал и отчасти презирал тех, кто кладет в задний карман хоть что-то; однако некоторые вроде бы достойные господа держали там бумажники. «Как же они сидят?» – посмеивался сэр Тимоти.

Но сейчас ему было совсем не смешно. Мало того что он оказался без табака. Сигары – пусть не те же самые, но какие-нибудь приличные – можно купить в баре. Пропал портсигар! Дорогая вещь, и дорогая память к тому же! Вот черт.

Сэр Тимоти в раздражении встал с кресла, еще раз безрезультатно охлопал себя по карманам и вышел наружу, намереваясь зайти к себе в каюту и поискать там. Да, скорее всего, он просто забыл портсигар на столе, когда перекладывал в него сигары из ящика. У него прямо перед глазами встала эта сценка: низко висящий абажур, вскрытый деревянный ящичек с сигарами и он их аккуратно вынимает и кладет в длинные выемки.

* * *

Снаружи была уже ночь.

Он вышел на носовую часть палубы. За почти вплотную задвинутыми гардинами каюты люкс шла какая-то скрытая и, наверное, приятная жизнь. Показалось, что там переставили свечу с места на место. Едва слышные голоса заглушались монотонным звуком воды, которую рассекал нос «Принцессы Беатрис».

Луны не было. Была настоящая морская тьма. Венеция уже давно скрылась за горизонтом. Справа по борту виднелась – вернее угадывалась – громада слабо всхолмленной земли, редко утыканная огоньками деревень. Значит, пока шли вдоль итальянского берега. Равенну то ли уже прошли, то ли еще не дошли, но все равно ее не увидеть. А слева по борту была бесконечная чернота моря. Сэр Тимоти вспомнил, как выглядит Адриатика на карте – маленький заливчик между Италией и Югославией, как странно, что он кажется темной и безбрежной морской бездной. Какие же мы, люди, крохотные на этом небольшом шарике!

Он оперся локтями на бульварк и засмеялся своим мыслям.

– Да, смешно! – раздался женский голос сбоку.

– Простите? – Он обернулся и увидел, что рядом с ним стоит какая-то дама.

– Смешно, что вы на ужине даже не посмотрели в мою сторону, – сказала она. – Отчего так?

– Простите? – повторил он.

Она порылась в сумочке, достала сигареты, чиркнула спичкой. Ее лицо на несколько секунд осветилось снизу.

– Не узнали? – усмехнулась она, дымя и не затягиваясь.

– Простите, Джейн, – сказал он. – Тогда был полумрак и сейчас тоже.

– Кажется, вы курите? – Она протянула ему плоский дамский портсигар.

Сэр Тимоти взял сигарету, закурил и сильно закашлялся.

– Как школьник! – засмеялась Джейн. – Который первый раз затянулся!

– Очень слабо, кисло, душисто и щекотно! – сказал он, продолжая кашлять. – В горле запершило. Как это вы курите такое?

– Только не выбрасывайте за борт! – Она едва не схватила его за руку. – Внизу много всего деревянного. Тут есть урна с песком. Кстати, вы не теряли свой портсигар?

– А вы откуда знаете?

– Кажется, вы его забыли у меня.

* * *

Она жила в хорошей двухкомнатной каюте.

На столе стоял графин с коньяком и стаканы с толстыми, по-корабельному тяжелыми донышками, разъятый на дольки апельсин и хрустальная корзиночка с конфетами.

– Итак, – сказал сэр Тимоти.

– Итак? – полуспросила Джейн.

– Вы мне вернете портсигар?

– Этот? – Она повернулась в кресле и сняла его с комода.

– Этот, этот! – Он привстал и потянулся к ней. – Благодарю вас, Джейн. Мне хочется обнять и поцеловать вас уже не только как вчера, но и просто по-дружески, по-человечески…

– А вчера мы были как собачки? – захохотала она, отодвигаясь от него. – Или как свинки?

– Джейн! – увещевательно сказал он. – Джейн, я не возьму назад ни одного из слов, что я говорил вам вчера. У нас все только начинается, Джейн! Дайте портсигар.

– Но как вы докажете, что это ваш?

– Откройте портсигар! – сказал он. – И прочитайте, что там написано изнутри.

– Так-так… – Раскрыв портсигар, она поднесла к лампе, сощурилась. – Ну и что же там написано?

– «Дорогому Тимоти в память о трех незабываемых ночах. С. К.», – сказал он.

– Верно! Точно! Выпьем? – Она плеснула немного коньяку себе и ему.

– Ну а теперь-то отдадите?

– Отдам, но не сразу, – улыбнулась она. – Три незабываемые ночи. Надо же! Какое счастье, какая удача… Расскажите мне о них.

Он отхлебнул коньяк. Она подвинула к нему конфеты.

– «Линдт», – сказала она. – Швейцарское качество. Ну, я вас слушаю.

– Мне не совсем ловко рассказывать это вам, дорогая Джейн, – начал сэр Тимоти. – Это такие, как бы сказать…

– Очень мужские истории, да? – подсказала она.

– Именно. И мне не очень удобно…

– Пустое! – Она махнула рукой. – Вы же сказали, что у нас все только начинается. А все хорошее начинается с доверия. Выпейте коньяку. Закусите шоколадом.

– А вы? – Он показал на конфеты.

– Я не ем сладкого перед сном… Смелее. Мужчина, который робеет рассказать очень мужскую историю… Даже странно.

– Отлично! – Сэр Тимоти был слегка уязвлен. – Но вы позволите мне здесь немного попыхтеть сигарой? Хоть одну сигару мне отдадите?

– Держите. Морской ветер выдует это в два счета.

* * *

– Итак – сказал сэр Тимоти, окутав свой нос облачком дыма. – Синтия Келли, вы знаете это имя? – Джейн покачала головой. – Ну вспомните же! Она играла с Бостонским оркестром за океаном, и в Германии два раза, с Фуртвенглером и Бруно Вальтером. И потом с оркестром Би-би-си у нас. Поразительная, великолепная скрипачка.

– Вы меломан? – удивилась она. – Я, к сожалению, совсем нет. Но да, я слышала это имя. Правда, правда. Завидую меломанам. Выпейте еще.

– Так вот, – продолжал сэр Тимоти, отпив еще немного коньяку и взяв еще одну конфетку, маленькую, почти квадратную, в черно-красной обертке. – Наша первая встреча была, странно сказать, тоже на пароходе. На «Аквитании». Она плыла на гастроли в Штаты. У меня там были свои дела по нашему скромному бизнесу… Все получилось как-то само собой, но это было прекрасно.

– Я верю! – сказала Джейн и облизнула сухие губы. – Подробности, если можно.

– Какие? – вздрогнул сэр Тимоти.

– Любые! Но побольше! Чтоб я поняла, что это был не просто пароходный романчик или секс от скуки, а что это была на самом деле незабываемая ночь.

– Что вы хотите узнать? – сэр Тимоти почти возмутился.

– Всё! – вскрикнула она. – Как вы ее целовали. Какие слова шептали. Выключали ли свет? Она раздевалась сама или ей помогали вы? У нее был утягивающий пояс или она была совсем стройная? У нее были чулки на резинках? А трусики были надеты поверх резинок или наоборот – резинки поверх трусиков? Она была блондинка, брюнетка или рыженькая, как настоящая британка? А рыженькая она была, – тут Джейн перегнулась через столик и почти непристойно прошептала, – а рыженькая она была везде? Везде-везде? Как я?

Сэр Тимоти почувствовал одновременно и брезгливость к такому допросу, но и нечто вроде любовной вспышки: прямо хоть бросайся на нее и срывай резинки с чулок. Но он справился с собой.

– Джейн, – сказал он, собрав в кулак всю свою аристократическую иронию. – Джейн, лучше напишите ваши вопросы на бумаге, с вариантами ответов. А я проставлю галочки, идет?

– Остроумно! Ладно. Последний вопрос: сколько раз?

– Три! – насмешливо ответил сэр Тимоти.

– Верю! – Джейн захлопала в ладоши. – Одна ночь есть. Дальше!

Сэр Тимоти выпил еще полглоточка, съел еще конфету.

– Вторая ночь была в Лейпциге. Я поехал за ней. Дирижировал Вильгельм Фуртвенглер. Это было задолго до великого краха. В двадцать третьем году. Она играла Бетховена, два романса для скрипки с оркестром. Соль-мажор и фа-мажор. И что-то еще, я уже точно не помню что. Я ждал ее у артистической, она не знала, что я приеду. Я тоже не знал, обрадуется ли она моему приезду, захочет ли она меня видеть. Но я снял роскошный номер, целый апартамент. Я заказал шикарный «Хорьх» с шофером в каскетке, чтобы везти ее в гостиницу. Голодная Германия, инфляция, банкноты с восемью нулями… Нищие дети, оборванные безработные, в «Гевандхаузе» какая-то обтрепанная публика, а тут два британских львенка крутят шикарную любовь. Верите ли, Джейн, с тех пор прошло уже, сами считайте, десять лет, а мне до сих пор стыдно. Особенно стыдно от того, что это была и вправду незабываемая ночь. Помню, я выглянул из окна: на площади две проститутки дрались за клиента, за какого-то пьяного хулигана. Кошмар и стыд, но от этого наша ночь с Синтией стала еще слаще.

– Завидую! – сказала Джейн.

– Не надо, – слегка помрачнел сэр Тимоти. – Третья ночь была в Лондоне, два с половиной года назад. Это был ее первый и последний концерт в Би-би-си. Оркестр только открылся. Она уже была больна. После концерта ей надо было ехать в госпиталь, но она поехала ко мне. Это была страшная ночь. Сладкая и безнадежная. Поэтому и незабываемая. Рано утром она сама заказала такси и велела мне не провожать. После ее смерти мне передали этот портсигар. Так что не завидуйте, милая Джейн, и не ревнуйте. Синтии Келли уже нет на свете. Почти два года как нет. Мир ее праху!

– Мир и покой, – сказала Джейн, поднося к губам коньяк.

Сэр Тимоти сделал то же самое. Оба замолчали.

* * *

– Но все-таки, – сказала Джейн, будто встряхнувшись, – вы обещали «очень мужские» истории, а рассказали что-то очень дамское, вы уж извините. Дамские романы! Мужская история – это совсем не то, это совсем другое!

– Например? – холодно спросил сэр Тимоти.

– Например, так! Двое оксфордских студентов едут на каникулы в Европу. Приезжают, скажем, в Швейцарию. В Интерлакен. Заходят в казино. И один студент проигрывается прямо дотла в рулетку, пока другой осторожненько гоняет туда-сюда десять фунтов за покерным столом.

– Десять франков, очевидно? – поправил сэр Тимоти.

– Очевидно… Так ли это важно? Важно другое. Когда второй узнаёт о несчастье первого, то говорит: «Стоп, дружище! Сейчас!» Берет свои деньги и хладнокровно и ловко отыгрывает своему другу все до последнего фартинга. Или до сантима, что у них там. Ночь. Игроки, зеваки и крупье с соседних столов стоят вокруг и смотрят на странные ставки, на нелепые схемы – но стопки фишек все растут и растут, пока второй в пять утра не говорит: «Все! Свое забрали. Дальше искушать судьбу не станем». Незабываемая ночь! Разве нет?

– Ну допустим. Но не совсем в том смысле…

– Главное – ночь. И к тому же незабываемая! – сказала Джейн. – А вот ночь номер два. Эти два друга оказались, не будем лезть в подробности как, почему и зачем – оказались в Афганистане. Опять ночь. Пожар. Горстка британцев в оставленной крепости. Воины Амануллы-хана уже лезут на стены. И вот тут этот самый друг – который выручил друга в казино – прячет его в крепкую бочку, а сам надевает халат и идет, катя эту бочку, прямо на врага, на этих людей с саблями и винтовками. Идет, громко распевая по-арабски суфийские песнопения, танцуя и гримасничая, звеня бубенцами и благословляя этих разбойников, призывая на них милость Аллаха. Разбойники, разумеется, расступаются, улыбаются и кланяются, прижимая руку к сердцу. Дорога идет все время под гору, и через шесть часов бочка с ее провожатым вкатывается в расположение британского гарнизона. Как раз светает. Незабываемая ночь номер два окончена…

– Джейн? Вы о чем? – Сэр Тимоти потер пальцами виски. – Здесь как-то душно, вы не находите?

– И наконец, – продолжала Джейн. – Москва. Приемная господина Слуцки, главного по разведке у большевиков. Большевики тоже любили работать ночами. Друг – тот самый, который сначала спас друга от проигрыша в казино, потом спас от афганских сабель, – спасает его от большевиков. Как-то сумел убедить господина Слуцки, что это просто британский бизнесмен и его арестовали ну совершенно ни за что, случайно! За то, что у него красивое пальто, начищенные ботинки и модная шляпа. Он всю ночь беседовал с этим страшным господином. «Товарисч Слуцки», еврей-разведчик-фанатик-большевик, вы представляете себе, какой это монстр? Маятник качался то туда, то сюда, он страшно рисковал – но в итоге обоих друзей на машине отвезли на аэродром, через пять часов они были в Берлине, а еще через четыре – в Лондоне. Вот это была по-настоящему незабываемая ночь.

– Занятно, – сказал сэр Тимоти. – У меня был, как вы выразились, «дамский роман», у вас получился шпионский. Неизвестно, какой лучше. Ваш, возможно, занимательнее. Но мой – романтичнее, а?

– Возможно, – возразила Джейн. – Но самое занятное было потом. Этого трижды спасенного друга звали Сайрус Кидман. Он подарил своему спасителю дорогой портсигар, вот с этой замечательной надписью. In memory of three unforgettable nights. Yours ever, C.K[6]. А потом этот спаситель донес на своего друга в Ми5. Сумел доказать, что того завербовали большевики, перед тем как отпустить из Москвы.

– Кто вам это наплел?

– Мой отец. Подполковник Сайрус Кидман.

– Где он?

– Умер в тюрьме. То есть его убили. Вы и убили. Я не знаю, зачем вам надо было убивать человека, которого вы перед этим три раза спасали. Хотя я догадываюсь, кого на самом деле завербовали большевики. Но это уже неважно.

– Какая злобная чушь! Если бы это мне сказал мужчина, я бы ударил его, – медленно проговорил сэр Тимоти, опираясь на подлокотники кресла и вставая. – Очень сильно бы ударил! Но я не могу ударить женщину, даже такую, как вы… Забудьте обо мне. Забудьте обо всем. Надо уметь забывать.

Он привстал, протянул руку, и вдруг покачнулся и сел, и неожиданно повторил:

– Как душно… Откройте окно.

Джейн отворила широкий иллюминатор.

– Теперь отдайте портсигар…

– В портсигаре была вторая крышка, внутри. Там лежала тоненькая пластинка, по вкусу и запаху как будто шоколад, – сказала Джейн. – Вы ее уже съели. Под видом конфет.

– Что?

– Всё. Подышите морским воздухом на прощание. Идите сюда. Вот так. Держитесь за раму. Высуньтесь наружу. Не сползайте назад. Дышите глубже. Незабываемая ночь. А теперь давайте…

Она пригнулась, с неожиданной силой схватила его за ноги и выкинула прочь.

Портсигар полетел следом.

Ее каюта была по левому борту во втором ярусе. Не слишком роскошно, но зато иллюминаторы смотрели не на палубу, а прямо в море.

Палач и его жена

Исторический роман

«Еще минуточку, господин палач, еще минуточку!» – эти слова несчастной Жанны Дюбарри своими ушами услышала юная Аннет Пуатье де Кресси, баронесса Болленберг, восьмого декабря 1793 года. Она пришла на площадь Революции посмотреть, как казнят врагов народа. Двое плечистых слуг помогли ей протиснуться к самому эшафоту. Она сама была аристократкой, но ничего и никого не боялась. Ее молодой муж, гессенский барон Анри, то есть Генрих, фон Болленберг, был сначала на службе французского короля, командовал полком, но потом, по его собственным словам, «всем сердцем принял Революцию» – и привел свой полк под сине-красный флаг, и сейчас командовал полубригадой, как это нынче называлось.

Они поженились уже после этого.

Наследница старинной фамилии, красавица Аннет полюбила высокого сероглазого немца – наверное, так же искренне и безоглядно, как он вдруг полюбил Революцию. Но, признавалась она сама себе, в этой любви было что-то от желания спастись, скрыться за широкой спиной республиканского полковника, члена всех и всяческих секций, конвентов и комитетов – Аннет не разбиралась, что это такое, но знала точно, что в обиду ее не дадут.

На площади она стояла так близко, что услышала эти слова величайшей потаскухи Франции, непревзойденной искусницы, поднявшей любовный дух постаревшего Луи XV, переспавшей со всем двором и даже, говорят, побывавшей в постели главного палача Сансона, ассистенты которого сейчас укладывали ее на гильотину.

– Еще минуточку, господин палач, еще одну минуточку…

Аннет вгляделась в суровое носатое лицо Сансона. Ей показалось, что палач вдруг стал похож на профессора философии, которому студент задал неожиданно трудный вопрос, и мэтр задумался, ища точный и вместе с тем остроумный ответ.

«Как глупо! – подумала Аннет. – Что значит эта минуточка? Или две, или даже пять?»

Тень размышления пробежала по лицу Сансона, он сдержал вздох, отпустил шнур гильотины и тут уже вздохнул свободно.

Толпа радостно взревела. Сансон взял голову Дюбарри за кудри у висков, стряхнул кровь прямо себе на кожаный фартук – и показал толпе, как будто посветил фонарем в полумраке. Сотни платков и каких-то лоскутьев протянулись к эшафоту. Сансон небрежно побрызгал кровью туда-сюда, а потом кинул голову в большой плетеный короб, куда его подручные уже перетащили тело Жанны.

«Очень глупо!» – сказала Аннет сама себе чуть ли не вслух и повернулась к слугам, которые вывели ее из толпы.

Ей было приятно чувствовать себя в полной безопасности в толпе беснующейся черни. Потому что ее муж сейчас защищает эту чернь от австрийцев и пруссаков.

* * *

Менее чем через полгода мужа арестовали за сношения с неприятелем, обвинили в шпионаже и саботаже и гильотинировали назавтра после суда.

Аннет с матерью, не дожидаясь исхода дела, верхами поехали в Реймс в странной надежде спрятаться – но письмо с доносом их опередило. Кто это был? Кто на крепком коне или в ходкой коляске обогнал их и сообщил, что жена и теща врага народа и предателя Болленберга хотят спрятаться в доме, когда-то принадлежавшем фамилии де Кресси? «Кто нас предал? – бубнила мать. – Кому мы так поперек горла встали, что он захотел нашей смерти и не поленился помчаться в Реймс?» – «Или отправил письмо с курьером», – уточняла Аннет. «Или письмо, – кивала мать. – Но зачем? За что?»

Мать помиловали и просто выгнали на улицу, в рассуждении ее дряхлости и безумия, как гласило постановление революционного суда. Действительно, эта попытка убежать была явным доказательством умственного расстройства пятидесятилетней старухи – тем более что в усадьбе маркизов де Кресси уже два года как был военный госпиталь.

Но Аннет приговорили к смерти.

Никто не собирался везти ее назад в Париж.

Казнить ее должны были здесь, на маленькой некрасивой площади, окруженной низкорослыми деревьями. И эшафот был скрипучий и подгнивший, и палач без перчаток. Никакого парижского шика. Зато очередь приговоренных – восемь человек.

Вот тут-то Аннет вспомнила Жанну Дюбарри. Вспомнила также, что еще десять дней назад она лежала в объятиях мужа, барона Анри, то есть Генриха Болленберга. Вспомнила, как ей смешны были слова несчастной Жанны «еще одну минуточку». А сейчас она в первый раз в жизни вдруг захотела жить.

Она огляделась.

Прекрасным было все. Камни, низкие корявые деревья, помост-эшафот, глупые и злые рожи вокруг, широкие грязные руки палача и даже эти душные вечерние, почти ночные июньские облака. Да, именно июньские, они с матерью не хотели учить новые названия месяцев и тайком жили по старому календарю. Июнь кончался. Был седьмой час, еще совсем светло, но вдруг наползла туча, сначала лиловая, потом графитовая. Полыхнуло, громыхнуло, и хлынул дождь. Толпа разбежалась: люди попрятались под деревьями и в подворотнях.

Добрый Бог подарил ей еще полчаса, наверное.

Совсем стемнело. Она слышала, как рядом спорили палач и его помощник: «Может, завтра? Ведь уже темно».

– Может, завтра? – крикнул палач в густеющие сумерки.

– Сейчас! Сейчас! – раздалось в ответ. – Зажгите что-нибудь!

Еще минут пять зажигали факелы.

Наконец палач подошел к шеренге приговоренных. Пальцем поманил Аннет.

Руки у нее были связаны спереди, на животе. Палач стал ослаблять веревку и заводить ее руки за спину, чтобы ловчей уложить лицом вниз, на широкую доску, под нож. У него были шершавые ладони, и, кажется, царапался сорванный ноготь большого пальца.

– Минуточку, господин палач, – сказала Аннет.

– А? – Он взглянул на нее из-под глубокого капюшона.

– Одну минуточку, – повторила она.

Они, наверное, полминуты глядели друг другу в глаза.

– Чего? – переспросил он.

– Еще одну минуту пожить, умоляю вас…

* * *

Он осклабился и вдруг отставил в сторону смоляной факел в треножнике, который горел рядом. На миг накатилась тьма. Потом сильно толкнул ее, так, что она перелетела через доску и кверху тормашками упала в огромную плетеную корзину.

Сквозь ивовые прутья она увидела, как палач поправил факел и выдернул из очереди следующую жертву.

Через минуту на нее рухнуло чье-то дергающееся тело, вонючее, потное, брызжущее кровью, сочащееся мочой, а еще через несколько минут все заполнила вонь свежих нечистот.

Потом еще толчок. Потом эту корзину куда-то оттащили. Поставили на возвышение над ямой. Сквозь весь тошнотворный букет она почувствовала смертный запах свежеотрытой земли. Услышала, как палач крикнул кому-то, чтоб тот принес лопаты. Этот кто-то ушел шаркая. Корзина опрокинулась в яму – и Аннет оказалась сверху двух еще теплых мертвых тел. Палач подал ей руку, помог выбраться, пнул ногой – она отлетела в угол и спряталась там. Пришел хромой старик с двумя заступами; вместе с палачом они забросали яму сначала известью из стоявшего рядом ящика, а потом землей. Притоптали, поплясав сверху. Потом старик ушел, прихватив лопаты.

Палач подошел к ней, велел подняться. Дал длинный плащ с большим капюшоном. Сказал идти за ним следом в двадцати шагах.

Идти оказалось недолго. Не более часа, наверное. Уже совсем стемнело.

Открыв дверь и втолкнув ее в тесную прихожую, он спросил:

– Как звать?

– Аннет. То есть Анна, господин палач.

– Хо! – сказал он. – Моя тоже Анна. У нее лихорадка. Третий день. Померла, поди, пока я тут с вами надрывался. Бедняга. Бог да смилуется над ее душой. Короче, если померла, будешь вместо.

Не дождавшись ответа, ушел в дом. Аннет села на корточки. Ее била дрожь. Пусть ее накажет Бог, пусть ее ждут адские муки, но сейчас она желала смерти жене палача, потому что сильнее всего хотела жить сама.

Скрипнула дверь.

– Жива! – сказал он. – Жива, вот ведь черт. Не ожидал, честно. А ты беги отсюда. Где-нибудь спрячешься. Не обессудь. Давай, давай, – и он ногой стал подпинывать ее к двери.

Аннет упала ему в ноги.

– Господин палач, – шептала она, – о, господин палач, умоляю вас… Вы так добры ко мне, вы так великодушны, будьте моим ангелом…

Тот хмыкнул. Взял из угла какую-то рогожу, кинул на пол:

– Спи, черт с тобой…

Она схватила его руку, поцеловала.

– Да пошла ты! – сказал он, но голос его, кажется, дрогнул.

* * *

Она почувствовала его руку на своем плече и проснулась.

Ночь уже повернула к утру. Сквозь щель над дверью пробивался сизый рассвет. Она увидела каменную кладку стены и склонившееся над ней лицо палача. Аннет все поняла и покорно раскинула руки и ноги. Но палач сказал негромко:

– Все ж померла. Еще темно было. Я подождал, чтоб не ожила ненароком. Нет. Уже холодеет. Пошли, поможешь.

Вдвоем они оттащили жену палача в погреб.

Аннет рассмотрела ее. Кажется, они были похожи.

– Наверное, надо позвать кюре? – сказала Аннет.

– Дура! – оборвал палач. – Ты же вместо! Неужто не поняла?

И громко засмеялся.

Потом нахмурился, пригладил покойнице волосы, поцеловал в лоб и произнес по-латыни:

– Nunc dimittis servam tuаm, Domine, secundum verbum tuum in pace![7]

Аннет от себя прибавила:

– Requiem aeternam dona ei, Domine![8]

Палач покосился на Аннет и сказал:

– Amen!

В полу была глубокая квадратная яма, где стояли глиняные бутыли с яблочной водкой. Палач вытащил их наружу. Они запихнули туда мертвую палачёву жену и потом до ясного утра таскали в ведрах песок и землю из внутреннего двора. Вроде порядок. Сверху положили две каменные плиты.

Обтряхнули руки и пошли наверх, немного поспать.

* * *

С женой палача соседки обыкновенно не дружат; Аннет это было на руку. К тому же она была похожа на покойницу и теперь носила ее юбки и кофты. Она привыкла к своему новому мужу, тем более что его тоже звали Анри. В какие-то минуты ей казалось, что вот это и есть ее жизнь, точно та же, что была и ранее. Иногда ей хотелось спросить своего палача: «Как ты можешь спокойно спать, Анри, когда ты за этот месяц умертвил два десятка человек?» Но тут же ей казалось, что этот же вопрос она могла бы задать своему казненному мужу, полковнику Анри, то есть Генриху фон Болленбергу, потому что он умертвил куда больше человек, командуя своей полубригадой – полком, который усилен волонтерскими батальонами. Когда они вытравляли из леса взбунтовавшихся крестьян, счет шел на сотни, а то и на тысячи – но барон Анри спал превосходно.

Через неделю после того, как Аннет стала женой палача, у нее задержались месячные. Когда задержка стала несомненной, она задумалась – что за плод завязался у нее во чреве? Сын барона или сын палача?

Еще через полмесяца ее начало тошнить.

– Съела тухлятину какую? – спросил палач. – Ты, это, смотри!

Он вообще-то был заботлив и добр, насколько добр и заботлив может быть плебей. И жаден до любви к тому же. Барон фон Болленберг был прохладнее.

– Нет, Анри, – серьезно и тихо сказала она. – Я беременна.

– Дура! – Он хлопнул полстакана яблочной водки. – От меня? Или от этого своего?

– От тебя, конечно же! – возмутилась Аннет и совсем по-плебейски уперла кулаки в бока. – Вот как рожу, так и увидишь – будет вылитый!

– Дура! – повторил он и размахнулся, желая ударить ее по животу.

Она отбежала в сторону и скрестила на животе руки, защищая его.

– Сошел с ума, Анри! – визжала она. – Сие есть плод чресл твоих!

– Это ты сошла с ума! – Он сел на место, налил себе еще. – Моя покойница была бесплодна, и слава Создателю! – Он выпил, закусил куском пшеничной лепешки и вздохнул: – Это какой же идиот детей заводит в такое-то время! Время-то какое на дворе, а?

– Что ж ты тогда, – прошептала она, – ежели так детей не хотел, что ж ты тогда в меня семя свое лил?

– А то как же? – Он был обескуражен.

– Библию читал? – зло усмехнулась она. – Книга Бытия, глава тридцать восемь. Аки Онан, иже семя свое изливал наружу, ибо детей не желал иметь от Фамари, вдовы брата своего.

Палач помолчал, потом сказал:

– Мы не еретики. Нам в Библии копаться незачем. Ты что, гугенотка?

– Спаси господи! – ответила Аннет. – Я добрая католичка.

Палач замолчал.

Весь день кряхтел и думал, ночью спал плохо, к ней не лез, а наутро достал с полки единственную книгу в доме – «История Александра Македонского» – отодрал от нее четвертушку задней страницы – она была совсем чистая – одолжил у соседа-писца чернил и написал какой-то адрес. Расписался. Дал ей. Объяснил, что это знакомая бабка и эта бабка все сделает, чтоб ребенка не было.

* * *

Аннет поклонилась, поцеловала ему руку и вышла из дому, надвинув капюшон плаща, но пошла не к бабке, а в городской Комитет или Коммунальный совет – как он там назывался и чем занимался, она не понимала. Она просто искала начальство.

А там, усевшись за стол в приемной, потребовала бумагу и перо и написала донос на своего мужа. Дескать, я, Анна-Мария-Луиза-Маргарита, маркиза Пуатье де Кресси, баронесса Болленберг, жена казненного врага народа и предателя революции полковника Анри, то есть Генриха, барона фон Болленберга, была приговорена к смерти сначала парижским, потом реймсским судом, но господин палач, прельстившись моей юностью и красотою и – для честности прибавила она – сжалившись надо мною, просившей пощады, своей волею избавил меня от гильотины, привел домой и сделал своей женой, а свою жену, перед тем умершую от горячки, закопал в подвале, отказавшись хоронить по-христиански.

– Но гражданка! – сказал ей член Комитета, прочитав бумагу. – Чем вы докажете, что вы аристократка и жена казненного барона? У вас нет никаких документов! У вас нет даже селфи с вашим мужем!

– Посмотрите на мой почерк, – сказала она. – Я пишу красиво и без ошибок. А самое главное, – она расстегнула плащ, и кофту, и завязки на юбке, – посмотрите на мое тело!

– Ого! – сказал стоявший рядом писарь и протянул к ней лапу.

– Не смей! – сказала Аннет. – Я беременна.

– Плод врага народа пусть умрет вместе с женой врага народа! – крикнул писарь, достал палаш из ножен и замахнулся, потому что голая Аннет была так прекрасна, что хотелось либо овладеть ею, либо убить.

– Назад! – Член Комитета выхватил шпагу и рубанул писаря по руке, отчего тот выронил палаш.

– Ты чего? – зашипел писарь, левой рукой сжимая раненую правую кисть, с которой закапала кровь.

– Назад! – повторил член Комитета. – Неродившееся дитя – невинно.

* * *

Они раскопали погреб, нашли сложенное пополам, уже начавшее тлеть тело. Сам палач, трудно поверить, залился слезами, когда его жену за ноги вытаскивали из этой тесной гробницы. Палача взяли под стражу, и скоро он оказался на той же маленькой некрасивой площади, окруженной низкими корявыми деревьями.

Его гильотинировали 25 июля 1794 года. Аннет ждала своей участи в реймсской тюрьме. Она не сомневалась в том, какова будет эта участь, но все же надеялась, что ей позволят родить, а может быть, даже выкормить ребенка.

Но дня через два в Париже неподкупный Робеспьер и друг его Сен-Жюст были арестованы и без суда обезглавлены их товарищами, уставшими от революционных безумств. Маховик казней заскрипел, остановился и потихоньку стал сдавать назад.

* * *

В 1815 году Аннет Пуатье де Кресси фон Болленберг было всего тридцать восемь лет. Она добилась аудиенции у Людовика XVIII, и он, выслушав эту искреннюю исповедь, своим рескриптом подтвердил баронский титул ее сына Анри, двадцати одного года.

* * *

Эту историю мне рассказал мой немецкий приятель, Генрих фон Болленберг.

– Вот такое семейное предание, понимаешь ли. Я долго собирался проверить ДНК. Уговорил десять человек Болленбергов, чтоб тоже сдали кровь. Ну и что? Все мимо. Ничего похожего. Так что никакой я не барон. Я пра-пра-пра-какой-то внук простого реймсского палача, и даже фамилии его не знаю.

– Фамилию узнать можно, это не проблема!

– Можно! – сказал он даже с некоторой злостью. – Но мне это неинтересно. Веришь? Совсем неинтересно!

– Верю. Но зато ты все равно маркиз Пуатье де Кресси. Поди плохо?

– Не-а, – засмеялся он. – По женской линии титул не передается!

Он отхлебнул яблочной водки и закусил пшеничной лепешкой.

Наташа, Таня и Груся

Где тут у вас туалет?

Наташа жила одна в довольно большом доме, если считать на одного человека; дело было в том, что ее муж умер, а сын уехал с молодой женой навсегда – но не из-за ссоры, а просто очень далеко. Они там обросли хозяйством и маму навещали изредка.

Поэтому у Наташи часто останавливались гости из других городов и даже стран, поскольку жила Наташа в Америке.

Один раз у нее гостила дочка подруги – она-то мне и рассказала эту историю.

* * *

Была пятница.

Сидят они на кухне, пьют чай, вспоминают Москву, и вдруг звонок прямо в дверь.

– Таня, Таня! – закричала Наташа, отворив.

Это была одна ее приятельница.

Таня попросила, в сущности, о пустяке: они с мужем уезжали на две недели по каким-то делам и вот нельзя ли оставить кошку.

– Конечно, пожалуйста! – сказала Наташа.

Кошку звали Груся.

Как только хозяева ушли, она тут же спряталась под шкаф.

– Груся, Груся! – выманивали ее оттуда Наташа и ее гостья, дочь подруги, если вы помните.

Но Груся громко шипела и не выходила.

– Груся, Груся! – не сдавалась Наташа.

Потому что Грусю надо было покормить. Кошачьего корма, кстати говоря, хозяева не оставили. Котоноски не было тоже. Груся просто сидела на руках у Татьяны.

Наташа решила пока покормить Грусю по старинке – молоко в блюдечке и куриное крылышко, – а уж завтра взять в супермаркете кошачий корм. Итак, она поставила блюдце с молоком на пол, рядом на картонке положила курицу и стала все это подпихивать к шкафу. При этом продолжая взывать «Груся, Груся», а ее гостья говорила «кис-кис, кис-кис!».

Вдруг Груся вылетела из-под шкафа и впилась в руку Наташи. Потом бросилась на ее гостью. Покусав их, она с шипением убежала под шкаф.

– Она просто нервная! – сказала Наташа.

– Вдобавок стресс! – согласилась гостья. – Чужие люди, чужой дом, а перед этим поездка на машине… Наверное, она к нам еще не привыкла!

– Да, да! – поддержала Наташа. – Давай дадим ей освоиться.

Поэтому они вышли из кухни на крыльцо и уселись пить чай. Но оказалось, что забыли сливочник. Наташа вернулась в кухню – и была укушена за ногу.

Груся носилась по кухне, опрокидывая все, и с хриплым шипением кидалась на любого вошедшего.

Жизнь всего дома была на два дня парализована, поскольку на кухне была плита, раковина, посудомоечная машина, холодильник и буфет. Хуже того – ведь кухня, как это бывает в стандартных американских домах, соединена с гостиной, она же столовая.

С помощью электрика, который был в прочном комбинезоне и резиновых перчатках, Грусю все-таки удалось изловить и укутать в шерстяное одеяло. Из гостиной ее перенесли в комнату уехавшего сына и оставили там. Туда поставили кошачий лоток и три раза в день заносили воду и корм. Всякий раз, когда Наташа или ее гостья приносили еду, Груся безжалостно атаковала их. Кормление диких леопардов. Поэтому они надевали сапоги, свитера и садовые варежки. Ну и заматывали лица шарфами и надевали очки, потому что Груся целилась в голову.

Хотя если внешне – такая серая кошечка, ничего особенного.

Но просто очень нервная. Стресс опять же. Бывает.

В общем, Наташа и ее гостья считали дни до приезда Татьяны. Зачеркивали квадратики в настенном календаре.

И вот наконец наступила заветная пятница.

В дверь позвонили. Наташа открыла.

– Татьяна, Татьяна! – радостно закричала она.

– Где Груся? – вместо приветствия спросила та.

– В той комнате.

Наташа открыла дверь. Груся выскочила и бросилась хозяйке на руки. Прижалась к ней и ласково замурлыкала.

– Грусечка! – запричитала Татьяна, гладя кошку и целуя ее в головку. – Девочка моя бедная! Тебе было плохо, да? Тебя все обижали, да? Бедная Груся! Все тебя обижали, а мы тебя в обиду не дадим, мы их всех накажем, – чесала она кошку за ухом, а та просто заливалась ласковым мурчанием.

Удивительно было, – это рассказала мне гостья, дочь Наташиной подруги, – что Татьяна не сказала ничего хоть отдаленно похожего на «спасибо». Она только ласкала свою Грусю и что-то причитала и присюсюкивала.

– Ой, кстати! – подал голос мужчина сзади. Это был муж Татьяны. – Наташ, где у вас тут сортир? А то мы двести миль без передышки…

– Да, да! – сказала Татьяна, передавая Грусю на руки мужу. – Я первая!

– В Макдоналдсе сортир, – вдруг низким голосом сказала Наташа.

– А? – не поняла Татьяна.

– Четыре блока налево есть Макдоналдс, – повторила Наташа. – Там и поссышь!

– Эээ… Как?

– Так!!!

Они ушли, и Наташа заплакала, потому что Татьяна была ее почти что единственной подругой в этом городе, а может и в этой стране.

Не считая сына, конечно. Но он жил очень далеко, совсем у черта на рогах. Если по-нашему, то на Крайнем Севере.

Один любитель и знаток вин

Цена не имеет значения

Дегустатор с огромным опытом и стажем, отвечая на мои вопросы, говорил:

– Нет, это все чепуха, что, дескать, из одной бочки наливают. Нет, конечно, из разных. И конечно, фактура, вкус, привкус, тон, аромат, терпкость и послевкусие у всех вин, а также коньяков, бренди, виски, ромов, текил, кальвадосов, палинок, сливянок, анисовок и прочего, и прочего, и прочего – разный. Иногда очень разный. И конечно, это зависит от происхождения, года урожая, сырья, воды, дуба, выдержки, хранения и так далее. И все это отражается в цене напитка. Но…

– Но что? – с ужасом ждал я ответа.

– Но, когда хочется выпить, это не имеет никакого значения!

– А когда не хочется? – не отставал я.

– А когда не хочется, вообще не надо ничего пить.

– Парадокс? – спросил я.

– Именно! – сказал старый коллекционер. – Сформулируем его кратко: когда очень хочется выпить – тебе понравится любая выпивка. А когда выпить совсем не хочется – не понравится никакая.

– Боюсь парадоксов! – сказал я.

– Отчего же? Ведь что такое парадокс? Это истина, похожая на ложь. В отличие от софизма, который есть ложь, которая смахивает на истину, – сказал старик и достал из шкафа темно-зеленую бутылку без этикетки. Сбил сургуч с горлышка, ввинтил штопор и ловко вытащил пробку.

Странный аромат наполнил комнату. Я попытался принюхаться.

– Давай режь колбасу и не шмыгай носом! – сказал он. – Это вино – жемчужина моей коллекции. Специально для тебя открываю. Где стаканы?

– А как оно называется?

– Поддача оно называется. В смысле выпивка. Ну, будь-будь! Ура!

– Ура! – сказал я и выпил залпом.

Было очень вкусно. Как портвейн в молодости, на заднем дворе института.

Вода и яблоко

Буквально в двух кварталах

Однажды в большой мужской компании после ужина зашел разговор о разных смешных и досадных мелочах, которые неожиданно препятствовали началу романа или даже мимолетной близости. Вроде всё уже на мази, и вдруг бац – и весь, так сказать, дворец мечтаний рассыпается в прах.

Мы все были почти совсем не знакомы друг с другом: дело было на выездной конференции. Поэтому разговор шел совсем свободный.

Я рассказал историю о том, как летним рассветом возвращался с девушкой из ночного бара, пешком по пустым улицам – такси не было; и у нас с ней еще ничего не было. Мы шли ко мне, и нам обоим было ясно и понятно, что сейчас все будет, – но девушке натирали туфли, она пошла босиком, стопы у нее стали совсем черные; мы пришли, а у меня в квартире вдруг выключили воду. И она сказала, что так – с грязными ногами – она не может; вот и все, тем дело и кончилось.

Другой приятель рассказал, как они с девушкой, накупив вина и закусок, шли к ней домой, и он хотел было перейти улицу в неположенном месте, а девушка сказала: «Ой, не надо, там на углу минцанер». – «Кто-кто?» «Минцанер! – сказала она. – Обштрафует!»; после чего он сбежал.

Кто-то рассказал, что девушка отказалась снять кроссовки, говоря, что в кроссовках очень эротично, а без кроссовок она не согласна. Кто-то – что девушка, уже начавши раздеваться, не вылезала из айфона, все время с кем-то чатилась, и хмурила брови, и закусывала губу, и хмыкала, и быстро стучала пальчиками по экрану – то есть она вся была там, а не здесь, поэтому у влюбленного юноши пропало всякое желание…

* * *

Один из нас рассказал вот такую историю:

«С этой девушкой я познакомился, можно сказать, случайно. В кафе. Она села за соседний столик, спиной ко мне, заказала кофе, раскрыла свой ноутбук, включила его, и там на экране выплыло приветствие: „Татьяна Воронцова, добро пожаловать!“ И я, сам не знаю по какой прихоти, громко сказал:

– Здравствуйте, Татьяна Воронцова!

Она обернулась:

– Это вы мне?

– Вам конечно. Ваш комп вас представил.

– А вот и нет! – засмеялась она. – Это комп моей подруги. Мой сейчас в ремонте. Я его сегодня забираю, кстати.

– Какая у вас добрая подруга! – сказал я. – Добрая и доверчивая. Я бы свой комп родному брату не доверил. Мало ли что…

– Да он совсем пустой! Она его держит для самых текущих дел, вот так, в кафе. Носить с собой двести гигов серьезной или даже интимной информации, – чуть усмехнулась девушка, – это правда опасно. Но этот правда пустой, можете полюбоваться, а? – и подвинула ноутбук ко мне.

Я, разумеется, отрицательно покачал головой.

– Тогда дайте я посмотрю свою почту, – и стала вбивать пароль.

Она это сказала как-то очень мило и даже тепло, как будто мы с ней давно знакомы. Я жестом попросил разрешения пересесть к ней, она кивнула, продолжая глядеть в экран. Официант принес ей большую стеклянную чашку латте. Она попросила соломинку вместо ложечки.

– А чего-нибудь сладкого? – спросил я.

– А? – она подняла глаза.

– Позвольте, я закажу десерт. Вы что хотите? Или что-то посерьезнее?

– Нет, спасибо, ничего не хочу. Честно не хочу, я не стесняюсь ни капельки! Я правда не хочу ничего есть!

Мы разговорились. Я так и не понял, чем она занимается, где и кем работает, есть ли у нее муж и дети – по возрасту вполне могли бы быть, ей было около тридцати. Впрочем, я не допрашивал ее подробно: образование, семейное положение… Зачем? Шел разговор вроде бы ни о чем, но очень приятный, легкий и даже воодушевляющий – непонятно почему. Наверное, потому, что она была очень милая. Даже, наверное, красивая.

Не допив латте, она закрыла ноутбук и стала прощаться. Ей надо было забрать свой комп от мастера, она же говорила. Выяснилось, что мастер живет буквально в двух кварталах от меня. Я предложил ее подвезти. Она согласилась легко и опять-таки мило, без кокетства и испуга.

У подъезда, где жил ее мастер, я прождал ее минут десять, а то и меньше.

– Спасибо, – сказала она, садясь в мою машину.

– Хотите, я вас довезу до дома?

– Не хочу, – и она близко-близко посмотрела мне в глаза.

Я даже не помню, целовались мы с ней или нет.

Наверное, все-таки да. Но уже в моей квартире.

Потом она сбросила туфли, забралась на диван.

Я нагнулся над ней. Обнял. Я очень ее хотел. Она была красивая и какая-то особенная, правда.

– Подожди, – сказала она, выскользнув из моих объятий. – Я хочу попить воды.

– Да, да, сейчас!

Я сбегал в кухню и принес ей большой высокий стакан с водой. Я думал: ну горло пересохло. У меня так сто раз бывало – вдруг дико хочется пить. Глотну водички, и порядок. Вот я и подумал – сейчас она сделает пару глотков, отдаст мне стакан, и я поцелую ее мокрые и прохладные от свежей воды губы…

Но нет! Она пила воду крохотными глоточками, делая длинные паузы, наслаждаясь и смакуя, как будто она дегустатор на важном конкурсе, и пьет она не воду из остывшего чайника, а драгоценное вино столетней выдержки, и ей надо угадать, из какого оно сорта винограда, какой французской деревни, какого фермера, и год урожая, и год розлива. Она даже глаза прикрывала и облизывала губы языком.

Прошло, наверное, минут пять, а она выпила только треть стакана и не собиралась заканчивать.

Во мне вдруг поднялась злоба. Кажется, она издевается надо мной? Ей не меньше тридцати! Она что, не понимает, что у мужчины уже все о-го-го, ды-дых и нельзя его вот так мариновать, как будто нарочно?

– Попила? – спросил я.

– Сейчас, – сказала она, не открывая глаз и делая еще один глоточек.

Я пошел на кухню, принес оттуда яблоко, блюдце и ножик.

Сел рядом с ней, разрезал яблоко и стал нарочито медленно отрезать от него тонкие круглые поперечные ломтики, счищать с них шкурку, вырезать серединку с перепонками и косточками, потом отправлять их в рот и тщательно пережевывать.

Прошло еще минут десять.

Мне уже совсем ничего не хотелось.

Она допила наконец воду. Поставила стакан на пол.

– Ну и что? – спросил я.

– Это я спрашиваю – что? – улыбнулась она.

– Что – что?

– Скажи что-нибудь.

– О чем?

– Например, обо мне.

– Водохлёбка! – сказал я.

– А ты… Ты яблогрыз! Вот! – засмеялась она и легонько вздохнула.

Мне показалось, что я сейчас захочу ее снова.

Но нет. Это мне только показалось. Я спросил:

– Отвезти тебя домой?

– Спасибо, я вызову такси.

Вот, собственно, и все. Вот такая глупая и странная история. Нам помешали вода и яблоко», – закончил рассказчик.

* * *

Кто-то засмеялся, кто-то вздохнул, но только один из присутствующих сказал:

– Простите, не верю.

– Почему? – едва ли не обиженно откликнулся рассказчик.

– Так. Сам не знаю. Не верю, и все.

– В вашем недоверии нет логики! – возразил кто-то из присутствующих. – Вот если бы наш друг рассказал, как он склеил девушку в кафе и тут же дикий секс, – вот тут, как бы сказать, есть повод для сомнений. Типичное мужское хвастовство: «Поехали ко мне, и трах-тарарах до небес. Двадцать три оргазма». Но здесь-то все наоборот! Человек признался в неудаче, если угодно.

– Дело не в неудаче, – сказал рассказчик. – Я просто говорю правду.

– А я все равно не верю! – уперся его оппонент.

– Почему же?

– Ну сами смотрите, – объяснял тот. – Она уже пришла. На что-то там намекала еще в машине, так? Села на диван, сняв туфли, так? Ну медленно пьет воду, у всех свои закидоны. Может, она вас так дразнила. А вы ее решили яблоком поддразнить в ответ. Подразнились, потом помирились, ведь да?

– Мы не ссорились. У нас просто ничего не вышло. Так бывает иногда. Ну, например, чего вот он, – рассказчик кивнул на своего соседа, – так уперся в кроссовки? Не хочет девушка снимать кроссовки, и не надо, что за принципы? Однако вот. Бывает, повторяю. Эта ее вода и это мое яблоко встали между нами стеной…

– Клянетесь?

– Богом истинным! – сказал рассказчик.

– А вы верующий? – усмехнулся оппонент.

– Представьте себе! – рассказчик расстегнул рубашку и показал нательный крестик на серебряной цепочке.

– Извините. – Оппонент коротко поклонился и приложил руку к сердцу.

* * *

Дальше все начали, хохоча, спорить, почему та девушка не захотела снимать кроссовки. То ли гольфы рваные, то ли ноги давно без педикюра, то ли она начиталась Кундеру – там у него, кажется, описан секс в кроссовках.

Мне стало скучно, и я пошел спать в свой номер.

* * *

Через год, уже на другой конференции, я снова встретил человека, который рассказал историю про воду и яблоко. Как-то слово за слово вспомнили тогдашний разговор.

– Вот, полюбуйтесь! – сказал он, достал бумажник и вытащил оттуда вырезку из какой-то дешевой цветной газеты.

Я увидел портрет того, кто говорил, что не верит, что они с этой девушкой так вот просто разбежались.

Там было написано:

«Ученый убил пятерых любовников своей покойной жены, а потом выпал из окна четвертого этажа, получив тяжелые травмы, но остался жив. Мужчину ожидает срок от 8 до 20 лет». Из дальнейшего текста, изложенного полуграмотным языком бульварной прессы, можно было понять вот что. Женщина в молодом возрасте умерла от тяжелой болезни (рак пищевода). Муж, зная, что она знает о своем диагнозе, не препятствовал ее изменам, давая ей полную свободу прожить последний год так, как она хочет. Но после ее смерти выследил троих ее любовников, а двоих обнаружил случайно, в компании общих знакомых.

– То есть вы сказали правду? – переспросил я.

– Я по возможности всегда стараюсь говорить правду. Но главное не это. Главное, он мне поверил! – Мой собеседник щелкнул пальцем по снимку, сложил этот кусочек газеты и спрятал обратно в бумажник.

Мщение Ахилла

И всего-то буква «ять»

– С карточки или наличными? – спросил Сидоров.

– Наличными, естественно, – ответил Муравьев. – Дураков нет.

– Рублями или как?

– Или как! – засмеялся Муравьев. – Я ж, кажется, сказал: дураков нет.

– Ага. Тогда такую сумму только завтра.

– Да хоть послезавтра. – Муравьев равнодушно зевнул или сделал вид, что ему все равно.

– А успеем?

Муравьев посмотрел в окно, не желая продолжать разговор.

В окне был виден кусок вечерней улицы. На стену дома напротив наводили лазерную рекламу: «Победа Путина – победа России! Прими верное решение!» На дворе был мокрый теплый февраль 2030 года.

* * *

Сидоров явился через три дня.

– Вот, – он похлопал себя по животу.

– Сгружай, – кивнул Муравьев, подставив пластиковый мешок под задранный свитер Сидорова.

* * *

– Ложись, – сказал Муравьев.

Он помог Сидорову устроиться на жесткой металлической кушетке. Кушетка была двуспальная, Муравьев лег рядом. Они пристегнулись. Потом над ними опустилась крышка. Капсула машины времени задраивалась автоматически. Зашипел воздух. Стало прохладно.

– Денег не жалко? – вдруг спросил Муравьев. – А то пока не поздно…

– Нет, что вы! – ответил Сидоров. – Я серьезный клиент.

– Можно на «ты», – сказал Муравьев. – Сегодня хорошая программа. Битва под стенами Трои. Мщение Ахилла. Ахилл убивает Гектора за то, что тот убил его друга Патрокла. Но тебе это не так важно знать. Ты будешь типа вместо Ахилла, понял? Захерачишь дротиком Гектору в шею. Я покажу что да как. Поехали.

Машина загудела, и все потемнело вокруг.

– А если он меня? – встревожился Сидоров.

– Не ссы, я буду рядом, – сказал Муравьев.

* * *

Было солнце, было жарко, было дико неудобно, особенно из-за этих медных панцирей. Сидоров каждое утро делал пробежку десять километров, и ходил в бассейн, и вообще был крепкий и выносливый – но три круга вокруг этой маленькой каменной крепости вымотали его вконец.

Он уже пожалел, что ввязался. Тем более что мужик, которого ему предстояло убить, был страшно здоровый, но, главное, симпатичный! Даже жалко. Но он так размахивал своим мечом, что Сидоров из последних сил отбивался тяжелым разукрашенным щитом. Будь на щите поменьше всяких фигур, легче было бы, честное слово. «И вообще, – вдруг почти раскаялся Сидоров, – что за кайф убивать живого человека?» Но этот Гектор так на него набрасывался, что выхода не было, и Сидоров изо всех сил саданул ему в шею коротким дротиком и неожиданно для самого себя вскричал на непонятном языке:

– Ἕκτορ ἀτάρ που ἔφης Πατροκλῆ᾽ ἐξεναρίζων σῶς ἔσσεσθ᾽… – и вдруг понял, что это значит: «Гектор, Патрокла убил ты – и думал живым оставаться?»

– Отлично. А теперь назад! – услышал он через гарнитуру голос Муравьева. – Быстро! А то сейчас остальные набегут.

Сидоров шагнул назад, на магнитную дорожку.

Тут вправду набежали какие-то мужики и стали совершенно по-свински, как последняя гопота, колоть убитого мечами и дротиками и оборачиваться на Сидорова, как бы ища его одобрения. Казалось, они ждут от него какой-то речи. Каких-то громких и возвышенных слов. Он даже закашлялся от волнения.

– ὦ φίλοι Ἀργείων ἡγήτορες ἠδὲ µέδοντες ἐπεὶ δὴ τόνδ᾽ ἄνδρα θεοὶ δαµάσασθαι ἔδωκαν! – подсказал Муравьев через гарнитуру.

– А? – спросил Сидоров.

– Други, герои ахейцы, бесстрашные слуги Арея! Мужа сего победить наконец даровали мне боги! – перевел Муравьев. – Давай назад, живее. Машина ждет!

Но Сидоров взбесился и вытащил из ножен меч. Этого мужики не ожидали, а то бы они, конечно, вломили ему. Но Сидоров набросился на них просто как дикий зверь и изрубил троих. Остальные убежали. Он метнул им вслед запасной дротик. Кажется, в кого-то попал.

Муравьев схватил Сидорова за руку и втащил в капсулу машины времени.

* * *

– На хера ты это? – спросил Муравьев, когда все защелкнулось, потемнело и понеслось вперед. – Ты, козлина, рассказ Рэя Брэдбери читал? Про бабочку?

– Читал.

– Ты что, нарочно, сука? Что ж теперь будет?

– Нарочно не нарочно, а деваться некуда, – ответил Сидоров. – Считай, что нарочно. Остобрыдло все, понимаешь?

– Тишина! – скомандовал Муравьев. – Выходим из зоны.

* * *

На дворе был мокрый теплый февраль 2030 года.

В окне был виден кусок вечерней улицы. На стене дома напротив мигала лазерная реклама: «Побѣда Путина – побѣда Россіи. Прими вѣрное рѣшеніе!»

– Значит, Брэдбери все наврал? – спросил Сидоров. – Кроме орфографии?

– Да, мелковато вышло, – вздохнул Муравьев.

Вся правда о Геворке Гарибяне

Не надо заводить архива

Мила Мошкина была очень умная и образованная; она заканчивала магистратуру филфака и готовилась к аспирантуре, она знала английский и французский свободно и немецкий более или менее. У нее была обеспеченная семья; папа давал ей деньги снимать квартиру поближе к университету, на Ломоносовском. Почему она не жила с родителями, ведь там было вполне просторно, хотя и далековато, на Войковской? Потому что папа и мама надеялись, что она наконец-то устроит себе хоть какую-то личную жизнь. Они очень боялись за нее в смысле любовно-семейных дел. Мила была отчаянно некрасива: широкие щеки, острый носик, маленькие глазки и красные оттопыренные уши торчат из-под жидких кудряшек; о фигуре и говорить нечего. Тут были целых две беды: во-первых, она была некрасива на самом деле, без шуток, а во-вторых, она прекрасно об этом знала и не питала никаких иллюзий насчет своего женского счастья, потому что была очень умная, я же сказал.

* * *

Костя Клименко был аспирант первого года, специалист по советской литературе. Он приехал из Барнаула, где окончил университет, пару лет попреподавал и даже успел прославиться статьей «Сладкий соцреализм послевоенно-застойной эпохи». В это направление он зачислил таких разных калибром и стилем авторов, как Лидин, Трифонов, Нагибин, Казаков, Аксенов, Токарева, а в драме – Розов, Арбузов, Алешин и Володин. И многих других тоже. Почти всех, кроме «деревенщиков», Шукшина и подпольных писателей-диссидентов. Не знаю, насколько он был прав по существу – скорее всего, нет, – но статья наделала шуму, ее перевели три языка, самого автора даже пригласили куда-то за границу почитать лекции – и под это дело приняли в московскую аспирантуру. Костя, однако, был нищ, гол и бездомен. Всего имущества у него было длинное драповое пальто (издалека могло сойти за стильное, этакий старомодный денди), еще какие-то скромные шмотки и большой портфель из кожзаменителя. Там он хранил свои документы – диплом, протоколы экзаменов в аспирантуру и свидетельство о праве собственности на одну вторую часть квартиры в родном городе, а также бабушкино завещание на вторую одну вторую. Бабушка пока была жива, с ней были отличные отношения, но в Москве жить было негде. Было, конечно, аспирантское общежитие – но совсем ужасное, с точки зрения Кости. «Проходной двор!» – жаловался он приятелям и мечтал снять хоть какую-нибудь квартирку. Но денег не было. Поэтому он ходил по Москве в обнимку со своим здоровенным портфелем и приглядывался к людям, воображая, как эти мужчины и женщины идут домой, где их ждут женщины и мужчины. Грустно ему было. Костя был красивый, рослый и статный, да еще аспирант, эрудит, говорун. И конечно, в скором времени у него должна была появиться – не могла не появиться! – девушка с квартирой. Он в этом не сомневался. Но жить-то надо было сейчас.

* * *

Егор Федорович Галибин, умерший уже лет тридцать тому назад, был знаменитый советский писатель – прозаик и театральный драматург. Вот как раз «сладкий соцреалист», по классификации Кости Клименко. Неторопливый и подробный повествователь в своих военных и индустриальных романах (за что получал сначала Сталинские, потом Государственные премии), любимейший новеллист-сердцеед (на его книги в библиотеках записывались в очередь, несмотря на астрономические тиражи) и вдобавок большой мастер сценической интриги и ярких характеров (поэтому его пьесы шли по всей стране, от БДТ и МХАТа до безвестных гордрамтеатров).

* * *

Что же их троих, таких разных, вдруг соединило?

Вот об этом я вам сейчас расскажу.

* * *

Но сначала давайте на минутку вернемся к писателю Галибину. Кинем взор на его долгую и интересную жизнь.

Он родился в 1911 году, то есть смутно помнил Первую мировую и революцию. Провинциал, напористый и способный, он в тридцатые годы начал завоевывать Москву. Работал в литчасти Театра Мейерхольда и даже помогал мэтру писать сценарии его спектаклей («чисто технически» – как скромно говорил он потом в своих интервью). К середине тридцатых выпустил первый сборник рассказов и получил добрые напутствия от таких разных писателей, как Бабель и Шолохов. Однако его близость к Бабелю, Пильняку, Мейерхольду, Мандельштаму и другим врагам народа почти не отразилась на его благополучии; двухмесячный арест в конце 1937 года, и все. К 1940-му он издал роман «На крутом повороте», а его комедия «Скажи спасибо!» уже шла по всей стране. Во время войны работал в ГЛАВПУРе, на фронт выехал только однажды, в середине марта 1945-го, с заданием написать о взятии Вены – и тут же попал в плен, где пробыл ровно месяц и три недели. Был освобожден американцами и просидел у них до конца года – но и это ему не повредило. В плену написал повесть для детей «Гензель и Гретель» – о брате и сестре: брат был «гитлерюгендом», а сестра помогала красноармейцам бежать из плена. Сам Сталин на совещании с писателями сказал: «Эта книга имеет большое воспитательное значение, особенно в свете наших усилий по созданию новой, демократической Германии». Сталинская премия второй степени! Обрадованный Галибин тут же выстрогал роман «Письма братьев Гримм», где один брат был официальным нацистским историком, берлинским профессором, а другой – историком-марксистом и сидел в концлагере, и они спорили в письмах. «Товарищ Галибин повторяет сам себя! – строго сказал Сталин на заседании комитета по Сталинским премиям, поскольку простодушный Фадеев включил эту книгу в шорт, как мы бы нынче выразились, лист. – Навязчивые самоповторы не украшают писателя». Очевидно, философские сравнения коммунизма и нацизма не пришлись вождю по душе. Книгу по-тихому изъяли из библиотек, но с Егором Федоровичем опять-таки ничего не случилось. Романы, пьесы и сборники рассказов шли постоянным тугим потоком: по штуке в год.

Галибин был чертовски богат. Дача на Николиной Горе, квартира в новом доме на улице Горького. Машина с шофером. Пиры и попойки, гремевшие на всю Москву. Шесть жен одна за другой, и все, кроме последней, – знаменитые женщины: актрисы, поэтессы, художницы. Детей у него не было. Все гадали почему. Кто-то своими ушами слышал, что Галибин говорил: «Я законченный алкоголик! От меня обязательно родится урод, зачем это?» Кому-то Галибин в пьяном виде признавался, что не верит ни одной женщине: «Все равно родит не от меня, я их, тварей, знаю!» А старый писатель-чекист Елистратов рассказал, уже после смерти Галибина, что все было проще и грустнее: Егору Федоровичу то ли в ежовских застенках, то ли в гитлеровском плену намертво отбили яйца. Мужиком быть мог, а отцом – извините. Так или иначе, после развода с предпоследней женой (это была актриса Наталья Трубецкая) Галибин – уже в семьдесят – женился на сорокалетней, ничем не знаменитой, но очень красивой женщине, с которой и прожил до своей смерти, наступившей в 1993 году, как раз в дни парламентского кризиса. Ему было без нескольких недель восемьдесят два.

Сейчас Антонине Сергеевне Галибиной было под восемьдесят.

* * *

Костя Клименко узнал о ней случайно, в одной литературно-филологической компании – где, кстати, была и Мила Мошкина, сидела по своему обыкновению в уголке и пила красное вино маленькими глоточками. Разговор зашел о «сладком соцреализме», все опять восторгались Костиной статьей, и кто-то сказал, что сладчайшим соцреалистом был, несомненно, ныне почти забытый Галибин, а ведь когда-то – ах! Книги сметали с прилавков. А на спектаклях по его пьесам рыдала вся страна. «Порыться бы у него в архиве!» – вздохнул Костя. Маруся Трубецкая вдруг засмеялась: «Записывай телефон. Но не говори, что от меня!»

Буквально назавтра Костя, в своем дендическом пальто и с огромным портфелем, стоял у подъезда роскошного, с гранитным цоколем дома, на котором в числе прочих висела доска: «Здесь в 1952–1993 гг. жил и работал писатель, лауреат Государственных премий, Егор Федорович Галибин».

Трудно было поверить, что Антонина Сергеевна была красива сорок лет назад, несмотря на все восторженные строки, которые посвятил ей покойный муж. Она была похожа на старую гарпию. Рослая, но ссутуленная. Ходила вперевалочку. Руки, искореженные артритом, с большими острыми и желто накрашенными ногтями – гарпия и есть. Но приветлива и добродушна. Чай, конфеты, коньячок. Ей льстило внимание молодого ученого к сочинениям мужа, хотя она призналась, что читала далеко не все его романы, а письма так и не разобрала окончательно. «Что-то просмотрела, что-то разложила на кучки, а потом устала… Я ведь не спец по всему этому. Я бывший инженер-электрик в издательстве. Там и познакомились. Случайно, можно сказать».

Квартира была набита старинной мебелью, картинами, бронзой и прочими знаками советского богатства. Было даже тесновато в этих пяти комнатах. Антонина Сергеевна объяснила, что дачу она продала и лучшее оттуда свезла сюда.

В огромном шкафу лежали рукописи. «Сдать в архив всегда успею! – сказала Антонина Сергеевна величественным гулким голосом. – Глядите. Изучайте. Пойду подогрею чайник».

* * *

Пачки писем лежали на самой нижней полке, то есть на дне шкафа. Доска была накрыта длинной салфеткой. Костя переложил письма на стол карельской березы, на зеленое сукно. Приподнял и отодвинул салфетку. Там была как бы дверца вниз, с утопленным медным кольцом. Костя потянул кольцо. Дверца – точнее, крышка от потайного ящика – оказалась у него в руках. Отложил ее в сторону. В углублении лежал кожаный бювар. А в нем – не меньше трех сотен страниц, исписанных мельчайшим почерком на непонятном языке – угловатые заковыристые буквы. Костя перелистал рукопись. Обратил внимание на даты, стоявшие на некоторых страницах: 1934, 1936, 1939. Потом 1944 и далее, чуть ли не до 1988-го. Дневник! Причем явно – перебеленный, то есть переписанный начисто. Скорее всего, с каких-то тетрадок и заметок. Где же они? Костя пробежал взглядом по остальным полкам, но чисто логически понял, что черновые записи автор уничтожил, а окончательный вариант спрятал вот в этом тайнике. Он еще раз вгляделся в эти тесные царапучие строчки. Что за язык? Греческий? Грузинский? Или вообще эфиопский? Ладно. Разберемся. Спрятал рукопись в портфель. Закрыл тайник, застелил его салфеткой и положил пачки писем на место.

– Я к вам еще зайду не раз, поработать в вашем архиве, – сказал он Антонине Сергеевне, напившись чаю, съев еще две толстые конфеты и опрокинув на дорожку еще одну стопку коньяку. – Если, конечно, позволите!

– Милости прошу!

– Кстати, Антонина Сергеевна, чисто филологический вопрос… А какие языки знал Егор Федорович?

– Русский! – засмеялась старуха. – В совершенстве! Еще немецкий, конечно. Английский так, для туризма, он много ездил от Союза писателей. Мы с ним вместе ездили. Ну и родной, разумеется.

– Родной? – Костя поднял брови.

– Он же армянин! – Антонина Сергеевна подняла брови в ответ. – Геворк Аствацатурович Гарибян. А вы что, не знали?

– Н-нет…

На стене висел сочно написанный портрет Галибина – похоже, кисти Налбандяна. Костя посмотрел на него, и в этом чуть львином лице с седой гривой вдруг увидел южные черты: томные темные глаза, крупный выразительный нос, какую-то особую складку губ – сочетание мужества и сластолюбия.

– Геворк – значит Георгий. То есть Егор, – объяснила Антонина Сергеевна. – Аствацатур – это что-то вроде «Богом данный», в дословном переводе. Он мне так объяснял. Богдан, в общем. По-православному Федор. А Галибин – просто по созвучию. Вы не думайте, это не секрет. У него в паспорте было написано: национальность – армянин. Он не скрывал. Просто не афишировал.

– А вы сами армянский знаете? Хоть чуточку? Пробовали учить?

– Бог с вами! – Она махнула рукой. – Там такие буквы!

– Понятно. – Костя пощупал ногой портфель под столом. Там, в этом портфеле, лежала его карьера, его слава, его успех. Нет, друзья-товарищи, ведь это вообразить невозможно: тайный дневник знаменитого советского писателя Галибина, он же Гарибян. Да, именно тайный, потому что написанный по-армянски и спрятанный в секретном ящичке! События с 1934 по 1988 год! Бомба! Сенсация! Издание в трех томах с комментариями! Сразу докторская вместо кандидатской!

Осталось понять, где хранить портфель с таким сокровищем.

* * *

Но жизнь быстро подсовывает нам свои варианты.

Спускаясь к метро «Охотный ряд», Костя Клименко налетел на Милу Мошкину. Кто-то из них зазевался, переходя Никитский переулок, – то ли Мила засмотрелась на витрину кафе, то ли Костя загляделся на красивый автомобиль неизвестной марки, – но они сильно столкнулись, и Мила чуть не упала, и Костя подхватил ее левой рукой – в правой у него был портфель – и она вдруг сказала:

– Ой! Привет! – Костя не узнал ее сразу, но она напомнила: – Ты что? Буквально вчера были у Кирсановой!

– А, привет…

И вот как-то слово за слово он пошел ее провожать, тем более что им было по дороге: красная ветка, метро «Университет», Костя ехал в свое ненавистное общежитие на углу Вавилова и Дмитрия Ульянова, а Мила – к себе. Рассказала, что снимает квартиру, Ломоносовский, 19, рядом с театром Джигарханяна. «Какой-то у меня сегодня армянский день», – подумал Костя и взял Милу под руку.

* * *

– Коньяк пил? – спросила она, потянув носом, когда они уже лежали на диване и смотрели в потолок.

– Ага… – Костя покосился на нее и простодушно добавил: – А я думал, ты девушка.

– Вот еще! – холодно засмеялась она.

Она не была девушкой уже очень давно, с пионерлагеря. В словах Кости она услышала еще одно подтверждение своей непривлекательности, но решила не муссировать вопрос.

Наутро Костя засобирался по делам и попросил разрешения оставить портфель. На всякий случай объяснил, что там лежат все его документы, а в общежитии оставлять страшно – проходной двор и кругом шпана, одно название «аспиранты», хотя на самом деле там комнаты и койки сдают не пойми кому.

Они поцеловались на прощание, очень сильно, так что Костя задержался еще часа на полтора.

Костя приходил к Миле часто, но больше не оставался ночевать. В первый раз это получилось как-то само – просто оба заснули, вот и все. А дальше должно было прозвучать какое-то слово. То ли она должна была его пригласить, то ли он – попроситься.

Прошло месяца два, наверное. Оба молчали. «Гордость и предубеждение» – потом вспоминала Мила.

Но это потом. А тогда – Костя ходил-ходил и вдруг пропал на целую неделю. Что-то невнятное отвечал по телефону. «Я на семинаре», «У меня второй звонок идет», «Я в метро, я перезвоню» – но не перезванивал.

Вы правильно догадались!

Костя, в очередной раз вечером выйдя от Милы и в усталой тоске листая список контактов в своем мобильнике, – куда бы пойти выпить-поболтать, а может, и переночевать, – вдруг наткнулся на телефон Маруси Трубецкой – той, которая дала ему телефон Антонины Сергеевны Галибиной, но просила не упоминать ее имени. Почему не упоминать? Да потому, что она была внучкой актрисы Натальи Трубецкой – предпоследней галибинской жены.

* * *

«Боже, какой я идиот, болван, тетеря! – думал Костя, тем же манером лежа на диване, но уже с Марусей Трубецкой. – Сразу надо было, тут же позвонить и как бы отчитаться. „Спасибо, Маша дорогая! Был у Галибиной по твоей наводке. Поговорил. Тебя не выдал“. И к ней приехать, а не к этой выдерге!»

«Выдерга» – это по-барнаульски «стерва». Вот так злобно он подумал о бедной, некрасивой Миле Мошкиной.

А Маруся Трубецкая была хороша собой. Квартира у Маруси была собственная, а не съемная. Марусе понравился долгий секс – эх, знала бы она, почему он нынче вечером такой долгий… А главное – Маруся сразу сказала: «Я не хочу просто так. Мне нужны серьезные отношения». Костя красиво поклялся в серьезности своих намерений. Маруся ответила кратко: «Тогда перевози барахло».

Всего барахла у Кости было длинное пальто, рюкзачок с футболками и кедами под кроватью в общежитии – и, главное, заветный портфель, который стоял у Милы Мошкиной в платяном шкафу. Надо было его забирать.

* * *

Костя бегал по комнате, тряся портфелем, а Мила сидела в кресле в махровом халате, нагло надетом на голое тело.

– Откуда я знаю! – Она пожимала плечами. – Ты сдавал на хранение без описи!

– При чем тут опись! При чем тут хранение! – отчаянно кричал он. – Там была рукопись! Редчайшая! Ценнейшая!

– На армянском языке?

– Откуда знаешь? Ты лазала в мой портфель? Ты ее сперла?! – Костя замахал кулаками. Потом сел на стул и придвинулся к ней, заглянул в глаза: – Значит, ты воровка?

– Не тебе меня попрекать, – бестрепетно ответила Мила.

Она чувствовала, что ничего и никого не боится. Да, она была очень некрасива. Наверное, именно поэтому Костя во время свиданий выделывал с ней разные этакие штучки – чтоб «пробудить огонь желаний», типа того. Она понимала это, и ей было весело. Особенно сейчас.

– Ты сам воришка! – смеялась она. – Это ты спер у старушки дневник ее мужа. Егор Галибин, урожденный Геворк Гарибян. Там масса интересного, кстати…

– Ты знаешь армянский? – Костя даже рот открыл.

– Бог с тобой, – хохотала Мила. – У меня подружка, Изабель Асоян, дочка французского атташе. Я ей дала посмотреть. То есть показать папе, она сама армянского не знает, а папа – свободно. Ух, там такие дела! Бомба! Сенсация! Тут тебе чекист Ежов, тут тебе Пастернак. Не говоря уже про! – она подняла палец.

– Про кого? – спросил Костя.

– Погоди. – Мила вдруг посерьезнела. – Давай так. Я тебе сейчас задам вопрос. Если ты ответишь правильно, я сегодня же отдам тебе эту папку. Позвоню Изабелке, она принесет. Они тут сравнительно недалеко живут. А нет – извини!

– Ну? – Костя покрепче уселся на стуле.

– Итак. Ты в меня влюбился, а потом полюбил другую? Так ведь бывает, ничего страшного. Или просто искал для своего портфеля камеру хранения? Сначала нашел одну, потом другую, так тоже бывает, тоже ничего страшного. Я тебя слушаю. Только честно.

– Мила! – сказал он и протянул к ней руку, залез под халат, сжал колено, бедро, еще выше…

– Дальше, дальше! – Она глядела ему в глаза и потом сказала: – Спасибо. Но ответа я все-таки жду.

– Никакую другую я не полюбил… – Он тяжело дышал.

Мелкие капельки пота красиво искрились у него на лбу – потому что был закат и красное солнце на минутку осветило комнату. Мила потрогала эти капли, лизнула палец и сказала:

– Мимо! – и объяснила: – Маруська Трубецкая позвонила мне в тот же вечер. Ты у нее в койке дрых после секса, а она мне звонила, хвасталась. Она же не знала, что ты от меня пришел. Она вообще про наши дела ничего не знала. Так что извини. Мимо. Давай иди, не задерживай, мне в душ надо.

* * *

Господин Шарль Асоян, французский атташе, отвез рукопись в Париж. В его районе случился погром, в газетах писали. Его квартира сгорела дотла вместе со всем, что там было.

Поэтому всей правды о Геворке Гарибяне никто так и не узнал.

А что касается остальных персонажей этой странной истории – зачем нужны подробности про всякую мелкоту?

Продавец счастья

Как богата наша жизнь!

Эта история случилась лет десять тому назад. Главного ее героя уже давно с нами нет, так что теперь можно рассказывать.

Жил да был в Москве художник Николай Сергеевич Н. Когда мы с ним впервые познакомились, – точнее и честнее говоря, когда я был ему представлен, – он был уже в летах. Ему было то ли к семидесяти, то ли уже за семьдесят, а я был моложе его лет на двадцать самое маленькое. У него была весьма солидная творческая биография – Суриковский институт и тайное ученичество у Фалька, искания и взлеты, дружба с великими мастерами. Премии, выставки, опалы и фаворы, картины в Третьяковке и в Русском музее, альбомы репродукций, книга его собственных воспоминаний и даже две монографии о его творчестве, написанные известными искусствоведами.

Всякий мало-мальски тертый человек, если видел Николая Сергеевича хотя бы издали, тут же понимал, что это – художник. Рослый и чуть грузноватый, с пышными, несмотря на годы, седыми волосами, с короткой энергичной бородкой, с ясными и цепкими голубыми глазами под густыми бровями. Одевался он в темно-серый длинный пиджак, чуть похожий на сюртук, всегда носил светлые брюки – летом фланелевые, а зимой из плотного сукна. В довершение образа – яркая клетчатая жилетка, непременно белая сорочка и фуляр на шее вместо галстука. Разумеется, перстень с зеленым камнем. Конечно же, тяжелая гнутая трубка с серебряным кольцом на мундштуке. И в правой руке – толстая узорчатая трость с роговой рукоятью. Он был очень похож на свой автопортрет, который висел в Третьяковке; правда, там он был гораздо моложе, черноволос и кудряв, но жилетка в клеточку, трубка и яшмовый перстень – на месте.

А рядом с ним – именно в тот раз, когда меня ему представили на каком-то фуршете-банкете-вернисаже (убей бог не помню точно где – но время помню, было это в самом начале двухтысячных), – так вот, рядом с ним была совсем юная женщина. Чуть было не сказал – девушка, даже девочка. Но боже, какая восхитительная девочка! У нее на пальце было обручальное кольцо, и у него тоже, и она говорила ему «Коля». «Коля, хочешь, я тебе принесу шашлычок из лосося?» – а он соглашался кивком.

Я даже внутренне вздохнул.

Что ж поделать! Как сказало наше всё, «Не только первый пух ланит да русы кудри молодые, порой и старца строгий вид, рубцы чела, власы седые в воображенье красоты влагают страстные мечты». Ну просто Мария и Мазепа из поэмы «Полтава»! Тем более что Николай Сергеевич был здорово похож на Мазепу из иллюстраций к упомянутой поэме, разве только длинных усов не было.

А сама Мария (кстати, звали ее именно Маша!) была очень хороша собой, но чуть скована какой-то будто бы провинциальной робостью. Она все время опускала голову, тушевалась и, казалось, хотела спрятаться за тяжелой и надменной фигурой немолодого – да уж скажем прямо – престарелого мужа. Зато одета была очень модно и дорого. «Оно и понятно, – подумал я. – Старик наряжает свою куколку». Что же касается ее застенчивости, то Николай Сергеевич, видно, хотел сделать девочку более смелой и раскованной. Со мной он знакомил ее очень тщательно: узнав, кто я и откуда, он тут же пересказал это своей Маше, прибавив: «Рекомендую, рекомендую!» А потом я видел, как он водил ее по залу от одной компании к другой, знакомил со своими приятелями, ей целовали ручку, хохотали, и она начинала смеяться тоже – это я наблюдал уже издалека.

Короче говоря, я составил твердое представление о семейной жизни Николая Сергеевича, тем более что мне тут же рассказали, что его жена, известный художественный критик, скончалась лет пять назад, а их единственный сын почти что в отцы годится новой жене своего папаши.

«О, как богата, как разнообразна наша русская жизнь!» – думал я словами химика Ярцева; был такой персонаж в повести Чехова «Три года».

* * *

Прошло несколько лет, в течение которых я не раз встречал Николая Сергеевича и его Машу, все сильнее расцветавшую и хорошевшую, – как вдруг увидел на очередном фуршете-вернисаже, что он обнимает за плечо очень молодую и прекрасную, дорого и модно одетую – но уже совсем другую женщину. Впрочем, сначала, глядя издалека, я подумал, что его Маша покрасила волосы и сменила прическу – однако Николай Сергеевич рассеял мои заблуждения. Узнав меня, он по-стариковски просто поманил меня рукой и представил своей спутнице: «Знакомься, Лиза…» – рассказал ей, кто я и что я, и, обратившись ко мне, пояснил: «Елизавета, моя жена, искусствовед». И посмотрел мне в глаза добрым и выразительным взглядом; я все понял.

Через некоторое время в разговоре со своим приятелем я вспомнил эту встречу и сказал:

– Во дает Николай Сергеевич! Особенно в его возрасте. Сколько ему?

– Тридцать первого года.

– Ого! – Я щелкнул пальцами. – Престарелый Казанова! Синяя Борода!

Тогда был 2010, кажется, год. Вот и считайте.

– Старый альфонс! – вдруг сказал мой приятель.

– Что? – Я ничего не понял.

– Неважно! – сказал он и поспешно перевел разговор на другую тему. Я не стал его расспрашивать.

Но разговор этот я запомнил.

* * *

Примерно через полгода, ожидая одну свою знакомую на набережной около Дома художников, гуляя вдоль бесконечных рядов вроде бы приличных, но на самом деле ужасных картинок, я вдруг увидел высокого седого красавца-старика с резной тростью, дымящейся трубкой и в длинном темно-сером пиджаке.

Я подошел к нему, он меня узнал, пожал руку и с ходу стал вещать что-то очень умное и про искусство. Точнее, про картинки, выставленные на продажу.

– Вот гляньте, – говорил он, своей тростью указывая на пейзаж с рекой и соснами. – Мастерство есть? Безусловно. Лиризм? Авторский взгляд? Всё на месте. А мазок? Какой хороший мазок… Светотень вполне достойная… Колористическое единство соблюдено, это самое главное… Вроде всё на месте. А что не так? Что не так, я вас спрашиваю? – и сам ответил на свой вопрос: – Дата создания! – и расхохотался. – Вот если бы эта картинка была написана лет этак полтораста тому назад, она бы украсила любой музей! Уж какой-нибудь областной художественный – точно! А созданная в 2010 году, это не более чем ремесленная поделка…

– Не обижайте автора! – Я взял старика за рукав и отвел в сторону.

– А что худого быть крепким старомодным ремесленником? – Николай Сергеевич пожал плечами. – Купят! И на стенку повесят. Не защищайте этого парня, он в защите не нуждается, он сознательно делает то, что делает.

– А вот я, – соврал я, – не так давно защищал вас, дорогой Николай Сергеевич. От одного весьма странного обвинения скорее морального толка.

– Любопытно-с!

– Некий наш общий знакомый, уж позвольте мне не называть его имени, сказал мне, что вы…

– Что я что? Срисовал у Тышлера своих «Комедиантов»? Настучал в шестьдесят третьем году на Юру Малютина, что он ведет подпольную студию? Жену свел в могилу? Еще! Еще!

– Нет, – сказал я. – Еще смешнее.

– Давайте, я слушаю!

– Полнейший абсурд. Он сказал, что вы – альфонс.

Старик захохотал. Потом посерьезнел:

– Любопытно узнать контекст.

– Пожалуйста. Я сказал, что вы Казанова или Синяя Борода. Вы ведь часто меняете молодых жен. А в ответ услышал: «Он никакой не Казанова, он альфонс». Я чуть со стула не упал. Едва в драку не полез, так за вас обиделся! – снова приврал я.

– Господь с вами! – пожал плечами он. – Что я, благородная барышня, из-за меня на дуэли драться?

Но видно было, что ему все-таки приятно.

– Дело не в вас лично! – сдвинув брови, продолжал я со всей моральной строгостью. – Если я уважаю человека, я никогда не позволяю, чтобы в моем присутствии его мазали грязью…

Потому что уж очень сильно мне хотелось узнать, в чем там дело.

– Но ведь не полезли, в драку-то? – улыбнулся старик. – Вот и хорошо. Оно того не стоит. Тем более что я, в сущности, никакой не альфонс. Хотя внешняя схожесть, быть может…

Он задумался.

– Кто же вы? – настаивал я.

– Продавец счастья.

* * *

Мы отошли от прилавков с картинами и стояли у парапета набережной.

– Представляете себе, – говорил Николай Сергеевич, – живет где-то в провинции девушка. Молодая, способная и, что немаловажно, из весьма и весьма обеспеченной семьи. Из богатой семьи, скажем уж прямо. Художница, как моя Маша. Или, как моя Лиза, искусствовед. Разумеется, она хочет завоевать столицу. А в столице у нее нет ничего – в наших кругах, я имею в виду. Ни знакомств, ни связей. И вот тут появляюсь я. Продавец счастья, то есть счастья в нынешнем понимании. Продавец удачи и успеха. То есть – связей и знакомств. Продавец вхожести в лучшие дома и гостиные. В тесные кружки единомышленников! Продавец интимной дружбы с журналистами, критиками, галеристами и музейщиками. Не просто продавец, а проводник, спутник, рекомендатель, больше того – муж! Такой знаменитый муж, как я! Да будь она просто дочка хоть какого олигарха или губернатора – она здесь все равно чужая. Не будет же она ходить, доставая из сумочки пачки долларов и распихивая нужным людям? Она ведь не знает, кто ей нужен. Да и не возьмут не пойми от кого. Или хуже – возьмут и обманут. А ежели она со мной – другое дело.

– И все это вы им дарите, так сказать, за красоту и молодость?

– Бог мой! – Он посмотрел на меня с некоторой жалостью. – Немолодой человек, а такие глупости несете, извините.

– А за что тогда? Что они вам взамен?

– С тех пор как древние финикийцы изобрели деньги, ваш вопрос лишен смысла.

– Деньги?

– Да. Много денег. Побыть моей женой два-три года, получить этакий, что ли, бессрочный паспорт соответствия, этакий пропуск во все круги и кружочки – это дорого. Очень дорого! Но надежно. А деньги мне нужны. На жизнь, на уборщицу, на сына. Сын у меня полный обалдуй, к сожалению.

Он замолчал, добродушно глядя на меня сверху вниз; он был хорошего роста, я же говорил.

– Послушайте. – Мне вдруг захотелось проломить эту броню циничного самодовольства. – Послушайте, Николай Сергеевич… У вас их много?

– Не очень. Лиза третья, но мы скоро разводимся. Думаю, еще одну введу, так сказать, в круги… А потом, на прощанье, женюсь на самой богатой. С нее сдеру вообще сумасшедшие деньги, чтоб сына обеспечить. Потому что она навсегда останется моей вдовой! Вы понимаете, сколько это стоит? – он подмигнул.

– Погодите, – настаивал я. – Вы никогда ни в одну из них не влюблялись? Вот так, вдруг, неожиданно? Молодая, красивая, тонкая, умная, нежная – а?

– Какой вы смешной!

– Кстати, а вы с ними…

– Бог с вами. Мне почти восемьдесят! Хотя спим мы вместе. Иногда даже чуточку… Самую-самую чуточку… Впрочем, стоп! Что-то я говорю много лишнего. Наверное, это у меня старческое! – усмехнулся Николай Сергеевич. – А насчет влюбляться… У меня была всего одна настоящая любовь. Мне хватило. Это было очень давно. Страшно вспомнить.

* * *

У него вдруг потемнело лицо, и он, глядя не на меня, а на воду Москвы-реки, с усилием проговорил:

– Сорок пятый год. Маленький немецкий городок. Я прибыл туда на три дня раньше наших. Разведзадание. Я в немецкой форме. Красавец-офицер. И девушка, одна в брошенном доме. Красивая, как Лорелея. Ihr goldnes Geschmeide blitzet, sie kämmt ihr goldenes Haar… – негромко продекламировал он пару строк из Гейне. – Мы были вместе три дня. Всего три дня. Целых три дня божественной, потрясающей, убийственной любви. На четвертое утро просыпаюсь от грохота и шума: наши ночью пришли. Наши ворвались в дом и уже ее лапают. А я на втором этаже, со шмайсером.

– И что? – спросил я.

– Закричал по-русски: «Отставить! Разведгруппа энской дивизии!» – и из шмайсера пристрелил свою Лорелею… С тех пор, знаете ли, у меня насчет влюбляться как-то не получается, извините…

Он отвернулся и пошел вдаль по набережной, опираясь на резную трость, овеваемый дымом из большой гнутой трубки. Высокий, седой, трагически одинокий.

* * *

Я чуть не прослезился. Но тут же вспомнил, что он – тридцать первого года рождения. Значит, в сорок пятом ему было едва четырнадцать лет. Тьфу! Старый врун.

А вдруг насчет «продавца счастья» он тоже наврал? Нет, это вряд ли. Хотя черт его знает. И вообще, что все это значит?

Что это доказывает и показывает?

Как говорил химик Ярцев из чеховской повести: «Это только показывает лишний раз, как богата, разнообразна русская жизнь. Ах, как богата!»

Оно и верно.

Реабилитация

Сын честного офицера

Один старик-эмигрант мне рассказывал в начале 1990-х:

– Отца расстреляли в сороковом. За что? За подготовку покушения на товарища Сталина. Знакомый чекист сказал моей маме по секрету, муж ее двоюродной сестры. Мне было тогда двенадцать лет. Мать молчала, конечно. Но потом, уже после войны, мне рассказала, тоже под страшным секретом. Ну и добавила, что все это ложь, навет, оговор и клевета. Мол, отец был честный коммунист. А я подумал – а вдруг правда? После смерти Сталина, когда все дела выплыли, – мне уже хорошо за двадцать было, – я для себя точно знал, что это правда. Что отец на самом деле что-то готовил со своими товарищами. Честный человек, честный офицер! Хотел раздавить эту вошь. Я маме ничего не говорил, а потом она умерла. Вдруг мне письмо, уж забыл, то ли из прокуратуры, то ли из органов: «Ваш отец был незаконно репрессирован, а теперь посмертно реабилитирован, приходите за справкой». Я пришел. Такой майор сидит, седенький, смуглый. Слова говорит, руку жмет, справку выдает. Я справку на стол кладу и говорю: «Да бросьте вы! Может, он на самом деле?» – «Что на самом деле?» – «Да на самом деле хотел убить эту сволочь, да не вышло…» Майор так на меня посмотрел сочувственно, достал бумаги. «Не выдумывайте! – говорит. – Вот, почитайте». Показывает письмо отца. К Сталину. «Дорогой товарищ Сталин, произошла ошибка, я честный коммунист, пал жертвой доноса врагов народа», ну и все такое. Готов отдать всю кровь по капле, и тэ дэ.

Тошно мне стало. Не передать как. Справку я, конечно, взял. Нанялся на работу в Туркмению. Все из дома продал, денег с собой взял побольше. Там крепко подружился с хорошими местными ребятами. И ушел в Иран. А потом постепенно сюда перебрался, в штат Мэриленд.

Вот, попробуйте водочку, «Вольфшмидт» называется, от нее наутро голова совсем не болит. Скоро и у вас такую продавать будут, точно говорю! Ну, за все хорошее!

Грин-парк

Своих не отдаем

– После таких слов истинный джентльмен просто обязан сделать девушке предложение! – Зина Зайцева решила все перевести в шутку и звонко захохотала, чтоб он не сомневался: она шутит.

– Да. Я хочу сделать тебе предложение. – Пол Дуглас, наоборот, был серьезен и даже нахмурен. – Но мне кажется… Вернее, я уверен, что ты мне откажешь.

– Зачем же тогда? – засмеялась Зина еще громче. – Если уверен в отказе, не надо и предлагать!

* * *

Этот странный разговор случился в середине 1970-х, на вечере в честь женского дня Восьмое марта, в студенческой компании, в одном из хороших московских вузов – не самом знаменитом, но весьма престижном.

Актовых зала в институте было два – большой и малый. В большом красные театральные кресла были привинчены к полу, а в малом просто были расставлены стулья на паркете. Когда после торжественной части объявляли танцы – стулья сдвигали к стенкам. Так было и в этот раз.

Зина Зайцева увидела Пола Дугласа не сразу – тем более что она вообще его в первый раз видела. Сначала она заметила какое-то шумное движение в углу зала. В середине тесной группы стояли четверо – одна девушка и трое парней. «Ах да, стажеры из Англии», – вспомнила Зина. Стажеры приехали на три месяца – март, апрель и май. Об этом было много разговоров. Кто-то из ребят даже собрался закадрить англичаночку. Но девушка была совсем скучная, с аккуратной сивой прической, нос кнопочкой и тяжеловатая челюсть. Два парня тоже были так себе, ей под стать, тощие, с какими-то комсомольскими (со смешком подумала Зина) зачесами. Как будто с фотографий из журнала «Смена» десятилетней давности.

* * *

Но третий был очень даже ничего. Рыжеватый. Как будто небрежно взъерошенные, но – если присмотреться – тщательно уложенные космы. Широкие плечи, как у гребцов. Зина вспомнила, как в далеком детстве – ну, не в таком уж страшно далеком, лет десять назад – они с папой ездили в Оксфорд, и там по реке скользили длинные «скифы» – двойки, четверки и восьмерки, – и в них сидели, вскидывая весла и загоняя их в воду, то сгибаясь, то откидываясь на подвижных сиденьях, ребята в цветных майках. Папа рассказывал, что вот такие рыжие косматые широкоплечие парни – это самые сливки Оксфорда. Зина запомнила.

Ее папа, Альберт Генрихович Зайцев, был известным журналистом-международником. Прожил в Лондоне больше двадцати лет. Зина, кстати, там и родилась – на другой день после смерти Сталина.

Ей стало интересно: зачем это «оксфордским сливкам» понадобилась стажировка в их институте? Русский язык? Черт его знает. Во всяком случае, надо быть осторожнее, если вдруг. Впрочем, лично ей нечего бояться – этот красавец до нее просто не дойдет. Подруги не пустят. Вон как они его облепили. Ну и ладно.

На третий танец он вдруг пригласил ее.

– Давай познакомимся, – сказала она.

– Давай! Пол Дуглас.

Заиграла музыка. Он осторожно обнял ее за талию, она положила свою правую руку в его левую ладонь. Первые танцы всегда были медленные. Правило такое.

– Очень приятно, – сказала она. – Зина, фамилия Зайцева.

– Я знаю.

– Что?

– Мне мама сказала.

– Что? – Зина уже ничего не понимала. – Какая мама?

– Моя. Ты меня не помнишь? А я тебя никогда не забывал.

У него были зеленые глаза и нос в веснушках.

– Лондон, Грин-парк, вспоминай!

* * *

Да, она жила в Лондоне с папой и мамой. Папа был не просто журналист. Она это поняла лет в четырнадцать, а еще года через два прямо спросила, и он ей все в общих чертах объяснил. Ну то есть подтвердил. Так что Зина насторожилась, но – но убегать было глупо, а еще глупее говорить, что она никогда не была в Англии и что он ее с кем-то перепутал. Так можно совсем запутаться.

Поэтому она ответила:

– Ах! Разве забудешь Грин-парк… Чудесное место!

– Тебе было лет шесть или семь. Мама сказала: «Смотри, какая миленькая девочка! Пойди с ней поиграй!» А потом: «Вот, подари ей конфету». Я сказал: «А если она не возьмет?» Мама сказала: «А ты ей скажи, пусть она попросит разрешения у папы. Пусть папа скажет, можно ли взять конфету у незнакомого мальчика. Я думаю, папа ей разрешит». Потому что твой папа с газетой сидел на скамейке на другой стороне лужайки.

Да!

Да, конечно!

Зина вспомнила, как рыжий мальчишка, чуть постарше, подбежал к ней, они сначала просто побегали, а потом он протянул ей конфету в синей обертке. Все было, как он рассказывал. Она спрятала руки за спину и сказала, что нехорошо брать конфеты у незнакомых мальчиков. А он сказал: «А пойди спроси у папы».

Папа посмотрел на конфету, развернул ее, отломил себе четвертинку, попробовал, засмеялся, сказал Зине: «Открой рот!» Конфета оказалась хорошая. Как любая конфета, если честно. Конфетный фантик папа смял, огляделся – урна была далеко, вставать и идти не хотелось – и сунул эту бумажку себе в карман. А Зина побежала играть с мальчиком.

Они несколько раз туда приходили. Потом папа сказал: «Это нечестно, все время брать подарки и ничего не давать в ответ! Вот, возьми коробочку с мармеладом, подари мальчику».

– Помню, – сказала Зина. – Было мило.

– Тебе просто мило, а я в тебя влюбился на всю жизнь, – сказал Пол. – Я помню твое платье в мелкий цветочек, твои туфельки. Твое лицо.

– Ты что, специально приехал, чтобы меня разыскать? – Зине стало смешно.

– Это судьба, – сказал он и осторожно сжал ее ладонь.

Зине показалось, что она начинает в него влюбляться. Поэтому она решила закончить дело шуткой:

– После таких слов истинный джентльмен просто обязан сделать девушке предложение! – и звонко захохотала, чтоб он не сомневался: она шутит.

– Да. Я хочу сделать тебе предложение. – Пол Дуглас, наоборот, был серьезен и даже, кажется, чуточку сердит и нахмурен. – Но мне кажется… Я уверен, что ты мне откажешь.

– Зачем же тогда? – засмеялась она еще громче. – Если уверен в отказе, не надо и предлагать! Да и почему, собственно, я должна отказать?

– Потому что ты патриотка, а я – предатель.

– Не поняла! – Зина действительно не поняла. – Да, я патриотка. Студентка, комсомолка, физкультурница. Кандидат в мастера спорта по авторалли. А ты?

– А я предатель, – тихо и серьезно сказал он. – Изменник родины. Своей родины. Моя мама работала на твоего папу. А я ей помогал.

– Что за дикие истории? – сказала Зина, продолжая танцевать, хотя пол слегка уезжал у нее из-под ног. – Какое-то кино про шпионов! – и снова попробовала засмеяться, но у нее не получилось.

– Тебе, наверное, двадцать один, а мне двадцать три… – Пол сильнее стиснул ее руку. – Я так в тебя влюбился, что у меня еще не было девушки…

– Я подумаю. Я правда подумаю. – Зина высвободила ладонь из его пальцев.

* * *

Вечером она все рассказала папе и маме. За ужином. Так, в общих чертах, без лишних подробностей.

– Не обращай внимания! – сказал папа и отпил глоточек вина из бокала; они в семье всегда красиво ужинали: с вином, с цветами в вазе. – Какой-то романтический пентюх.

– Алик! – сказала мама. – Хороший искренний мальчик.

– Ну прости… – Папа легонько погладил Зину по плечу. – Нет, в самом деле, насмотрелся парень кино про шпионов. Или ты в него вдруг влюбилась? А?

Зина вдруг вышла из-за стола и пошла к себе в комнату.

– Алик! – воскликнула мама. – Ну что ты, в самом деле!

Зина вернулась с сумочкой. Вытащила из сумочки конфету в ярко-синем фантике.

– Чуть не забыла, черт! Это он тебе передал.

– Ага. Понятно. Спасибо, – сказал папа, пряча конфету в карман и вставая. – Мне тут нужно ненадолго съездить по одному делу.

– Ты же выпил! – сказала мама.

– Я вызову такси.

* * *

Поздно вечером папа постучал к Зине в комнату.

– Я бы хотел поговорить с этим твоим мальчиком… как его? Пол Дуглас?

– Да, – сказала Зина. – И никакой он не мой!

– Позови его в кино. На послезавтра. Завтра увидишь его и позови. Держи билеты. Кино «Октябрь», хорошие места. Я тихонько сяду рядышком.

Но послезавтра утром эта английская девица – нос кнопочкой и тяжелая челюсть – передала Зине записку от Пола. Он писал, что просит прощения – его вызывают в посольство на семь часов вечера.

* * *

– Жаль, – сказал папа. – Значит, кто-то на вас смотрел. И доложил. Стуканул, ежели попросту.

– Кто?

– Да кто угодно! Любой из трех, кто с ним рядом. Они же тоже не дураки. Он у них тоже в картотеке… Скорее всего, так.

– Что с ним будет? – спросила Зина.

– Как обычно. Поговорят, накормят ужином. Он вдруг почувствует дикую усталость, будет зевать и потягиваться, несмотря на все свое воспитание. Ему ласково предложат переночевать. Он согласится, потому что будет засыпать на ходу. Ночью сделают маленький незаметный укол… Он даже не проснется.

– Ты что?! – закричала Зина.

– Успокойся! – Папа хлопнул ладонью по столу. – Рано утром он встанет в бодром, но бессмысленном настроении. Будет глупо и ласково улыбаться всем вокруг. Его посадят в машину, отвезут в Шереметьево, проведут, такого веселого и милого, через погранконтроль, и домой. В добрую старую Англию. Ну а там уже допросят как следует.

– И что потом?

– Почем я знаю? Скажу по секрету, у них юстиция мягче нашей… Ничего страшного. Надеюсь.

– А нельзя его вытащить?

– С ума сошла… Нет, нельзя. Все. Что упало, то пропало. Прости меня, но… Надо уметь забывать. Выбрасывать из головы.

* * *

Тогда самолеты в Англию летали не то что сейчас. Единственный рейс из Шереметьево в Лондон был в три часа дня.

Папа поехал на работу на метро, как обычно. Это хорошо.

Начиная с десяти утра Зина медленно каталась на папиной старой «Волге» по Софийской набережной. В половине двенадцатого из ворот посольства выехал «Ровер». Зина пристроилась сзади и проводила его по всей улице Горького и по Ленинградскому до Войковской. Да, они точно ехали в Шереметьево.

Зина чуть-чуть прибавила оборотов. Хотелось увидеть, кого они везут. Заднее стекло было закрыто занавесочкой. Надо было дождаться, чтобы посольский «Ровер» встал в левый ряд, и подтянуться к нему справа. Ага, вот так. Точно! Он там. На заднем сиденье, между двумя мужиками. Видна его рыжая косматая голова. Она еще пару раз отпустила «Ровер» вперед, потом снова подъехала почти вплотную. Убедилась.

Сначала она не знала, что делать дальше.

Но тут в «Ровере», очевидно, почуяли погоню и дали газу.

Зина отпустила «Ровер» на две сотни метров вперед, но не дальше. Надо было выехать на Ленинградку, на простор, туда, где машин мало. Не наше время, слава богу.

Они попытались оторваться. Фигушки с маслом! С виду машина Зины была простая, к тому времени уже совсем устаревшая «Волга-21», серая, забрызганная мартовской грязью, – это хорошо, что забрызганная, – Зина нарочно подставилась под фонтан серой жижи из-под колес какого-то МАЗа, чтоб он ей как следует залепил передние номера. На всякий случай. Но это была не простая «Волга», это была «догонялка» с мотором от «Чайки», восемь цилиндров, двести лошадей, сто семьдесят по трассе без напряга. А с напрягом – вообще!

Ей даже смешно стало, как они от нее удирали. Она нарочно то отпускала их от себя метров на пятьсот, а то быстро сокращала разрыв, а потом начинала медленно подползать. Вдруг «Ровер» резко сбросил скорость, но она уследила и не вылетела вперед, а снова стала отставать на два корпуса. Он ехал медленней – и она замедлялась тоже. Но вдруг он рванул изо всех сил – через три километра уже был поворот к аэропорту. Вот тут терпение у Зины лопнуло, движок взревел, она за десять секунд обогнала «Ровер» метров на двести и крутанула руль налево, одновременно ударив по тормозам – разворот юзом четырех колес.

Она увидела перекошенное лицо водителя «Ровера», который бросил свою машину в кювет. И тут же почувствовала удар – ехавший сзади грузовик не успел затормозить.

* * *

– Зачем? Зачем? – в сотый раз спрашивал папа, сидя рядом с ней в больничной палате.

Она, кстати, легко отделалась: перелом ключицы и легкое сотрясение мозга.

– Я уже все сказала следователю, – сказала она. – Мокрая дорога. Занесло, не справилась с управлением. Почему на Ленинградском шоссе? Так. Захотелось прокатиться. А что, нельзя? Права есть, доверенность при мне. Поцелуй меня, папочка.

Тот пригнулся, коснулся губами ее щеки.

– Главное, я его не отдала, – почти неслышно сказала Зина. – Он ведь наш. Нельзя отдавать наших.

– Горжусь тобой, – прошептал в ответ папа. – Ты смелая.

– Спасибо. Как он сейчас?

– Умер сегодня утром, – без лишних вздохов сказал папа. – В машине ударился обо что-то головой. Оперировали, но увы, без толку…

Зина захотела было вспомнить Лондон, кисейную весну, Грин-парк, лужайку, рыжего мальчишку, конфету в синем фантике – но не получилось. Перед глазами был потолок с белым круглым матовым фонарем, который так скучно зажигается вечером, и всё, и больше ничего. Надо уметь забывать, как велел папа.

* * *

Она прожила долгую, интересную жизнь, объездила полмира, но ни разу не была в Лондоне – если не считать тех детских лет. И у нее так и не было мальчика. Никого не было вообще.

Из жизни спасателей

Не помогай Господу Богу своему

Борис Петрович спускался по лестнице быстро, почти вприпрыжку – настроение было хорошее, бодрое – и вдруг прямо налетел на женщину, которая жила в соседней квартире, стенка в стенку. В трехкомнатной. А у него была однокомнатная. Соседка стояла, вцепившись руками в перила, и, кажется, плакала.

В первую секунду Борис Петрович решил, что было бы бестактно вообще обращать внимание на плачущего человека – задавать вопросы, выражать сочувствие, предлагать помощь. Пробежал мимо. Но потом остановился, поднялся на пять ступеней вверх, встал чуть ниже ее и спросил:

– Лена, что случилось? – Он знал, как ее зовут.

Она помотала головой и вдруг выдохнула:

– Простите. Просто сил больше нет.

– Я могу вам помочь?

– Нет! – вдруг зло ответила она. – Что вы спрашиваете? Вы же все знаете.

– Я… нет… что случилось?

– Неправда! – чуть ли не крикнула она. – Всё вы знаете! Через стенку все слышно! Идите, идите, не приставайте ко мне!

– Извините, – сказал Борис Петрович, отвернулся и пошагал вниз.

Он очень ей сочувствовал и промолчал, хотя в другом случае, конечно, сказал бы: «Я к вам не пристаю, а вежливо выражаю сочувствие, а вот вы неизвестно зачем пытаетесь нахамить!» Он вообще был резок и всегда на все отвечал. Любил, чтоб за ним оставалось последнее слово. С детства был такой. Никому не давал спуску.

Но не в этом случае, разумеется.

Потому что он действительно все знал. То есть все слышал сквозь стенку – хотя это был вроде бы солидный дом, не сталинка, конечно, но и не хрущевка, а вполне себе такая бежевая кирпичная «брежневка» – для полуначальников и мелкой номенклатуры. Борис Петрович получил свою квартиру в результате размена после развода, а в такой хороший дом заехал с помощью своего отца, ныне уже покойного. Отец был генералом интендантской службы, а потом вышел в отставку и работал в Госплане.

* * *

Борис Петрович уже почти полгода слушал, как громко и злобно умирал его сосед, Евгений Николаевич Н., художник-иллюстратор – средней руки, но с хорошей репутацией. Шестьдесят два года; рак на последней стадии, невыносимые боли. Лена была моложе его лет на тридцать.

Квартира у Бориса Петровича была, как я уже сказал, однокомнатная, так что деваться было некуда. Тем более что за стенкой была как раз соседская спальня. Борис Петрович повесил на стену ковер с пола. Не помогло. В кухне тоже было слышно. Даже в ванной, – вернее, в совмещенном санузле, – когда Борис Петрович выключал душ и струйки воды переставали шуршать по голове и ушам, – через секунду тишины вновь доносился тонкий отчаянный голос умирающего и едва слышные ласковые слова Лены.

Сквозь стену Борис Петрович узнал все подробности этого несчастного романа. Муж – заслуженный художник РСФСР. Жена – тоже художница, старше на восемь лет, была звездой «нового строгого стиля» шестидесятых: картина «Проводы Степана Семеновича» висела в Третьяковке. Взрослая дочь, пока еще не замужем. И вдруг появляется Лена – редактор в издательстве, незамужняя, бедная, приезжая, жившая у тетки. Бесстыжая любовь на виду у всех. Жена наглоталась таблеток – спасти не смогли. Дочь прокляла отца и ушла из дому – да и что ей теперь было делать в таком доме?

Зато – упоительное счастье первые два года. Может, два с половиной. Ну, три.

А теперь: «Это все из-за тебя! Это меня Бог наказал за тебя! За то, что я с тобой связался! За смерть Антонины Михайловны! Зачем ты в меня вцепилась? Сучка, мерзавка!» Под эти крики Лена давала ему лекарства, делала уколы, кормила, перестилала постель, переодевала, вызывала врачей, чего-то от них добивалась – в общем, делала все, что в таких случаях приходится делать единственному близкому человеку. А он капризничал, упрекал и проклинал ее.

«Представляю себе, что эта бедная Лена говорит сама себе, – размышлял Борис Петрович, когда среди ночи его будил требовательный и злой крик умирающего. – Наверное, она думает: „Это не он говорит, это говорит его болезнь“, и все такое прочее. Золотая женщина. Сколько терпения, сколько сил. Ну а с другой-то стороны, не убежишь ведь. Не бросишь одного умирать. И дочери не позвонишь. Забирайте, мол, вашего папашу», – и Борис Петрович погружался в усталую дремоту.

Однажды ночью было неожиданно тихо. Потом его разбудили совсем другие голоса за стеной. Три басовитых мужских голоса. Он все понял. Часа через два, ближе к утру, по-чужому бабахнула соседская дверь. Борис Петрович встал, посмотрел в дверной глазок. Два мужика тащили носилки к лифту. Синий шнур поверх простыни. Носилки втиснули в лифт стоймя.

* * *

На следующий день после смерти соседа – да, именно так, не дожидаясь похорон, – в квартиру явилась его дочь с тремя какими-то дамочками.

Борис Петрович слышал через стену крики, рыдания, а потом молчаливую возню.

Как всегда бывает в таких случаях, шел дождь.

Борис Петрович смотрел с балкона, как Лена вышла из подъезда с тощим чемоданчиком в левой руке. Попыталась открыть зонтик…

И вот тут – за те несколько секунд, что она пыталась открыть свой зонтик, – Борис Петрович вдруг вспомнил одну историю, которую ему рассказал знакомый ветеран войны. Рассказал в конце семидесятых, когда этому ветерану было уже за шестьдесят, а Борису Петровичу – двадцать пять или чуть больше.

* * *

Дело было в 1944 году, рассказывал старик. Где-то на западных рубежах, но на нашей территории. Он, молодой еще интендант третьего ранга, то есть вроде капитана, приехал с инспекцией на тыловые позиции нашей армии. В энский, как говорится, полк.

«Вот, – говорил он, – сижу, листаю накладные, щелкаю на счетах, и тут в мою комнату – в уцелевшей избе мне оборудовали кабинетик с койкой – входит старшина, забыл фамилию, и говорит: „Товарищ капитан, ваша очередь сироту кормить!“ – и подмигивает. Я головой мотаю, он объясняет: „Тут в деревне сиротка есть одна, мы ее по очереди кормим“. – „Ну и накормите!“ – говорю. „Тут такое дело, товарищ капитан. С ней каждый по очереди пайкой делится, – серьезно так объясняет. – Так у нас в штабу повелось. Вот я вам супцу принес и хлеба“. Ставит мне на стол котелок и полбуханки. „Вам хлеб нарезать, товарищ капитан?“ – „Ну, нарежь, спасибо“. Входит эта самая сирота. Бледная такая девочка в платочке, босиком. Садится напротив. Я полкотелка выхлебал, хлеба три ломтя умял, остальное двигаю к ней. И снова за бумаги. Вполглаза вижу, она ложку из кармана достает, ест. Аккуратно так, кусок хлеба под ложкой держит. Потом мякишем вымазала остатки супа. Я, не поднимая головы, спрашиваю: „Как звать-то?“ – „Нюра“. – „Лет тебе сколько?“ – „Я с двадцать девятого“. – „Ого! Пятнадцать!“ – „В ноябре будет“. – „Ага… Ясно…“ – и снова в бумаги. Тут она встает, берется за юбку, тянет подол вверх и спокойно так говорит: „Мне на топчан лечь? Или на карачки стать?“ У меня в груди все перехватило, зуб на зуб не попадает, а она говорит: „А как же, дядя? Не даром же меня кормить…“

Я этих сволочей чуть не перестрелял. Я понял, что вот он – смысл моей жизни: чтоб у этой девочки было счастье, чтоб она забыла эти надругательства как страшный сон. Выписал документ, что она дочь погибшей в оккупацию моей двоюродной сестры. Увез с собой. К себе, в Москву. Паспорт она получила; жила у меня. В сорок седьмом расписались. До свадьбы я ее не трогал. В пятьдесят третьем она мне сына родила. Я над ней руки домиком держал. Пушинки стряхивал.

Но ничего не вышло, ничегошеньки, – вздохнул старик. – Даже восьмилетку не окончила. Семь классов едва-едва. Книжек не читала, даже в кино не ходила. „Да ну, – говорила, – кино…“ Сидела на кровати и смотрела в одну точку. Сыном почти не занималась: я няньку нанял. Потом дома ей сидеть надоело. Подсобницей устроилась, весовщицей в магазин. Проворовалась. Едва отбил от суда: возместил ущерб. Гуляла от меня. Я ее прощал, конечно. Жалел потому что за ее страшное детство. Попивать стала. И вообще рассказать – не поверят: я уже полковник, академию окончил, кандидатскую диссертацию защищать собрался, а жена у меня весовщица в овощном, пьет и изменяет с шоферами. „Меня не стыдишься, сына постыдись!“ Да ей все равно. А потом пропала. Сыну пять лет было, она однажды утречком отвела его в детсад – и все. И все. И все…» – старик повторил несколько раз.

* * *

Вот это воспоминание пронзило Бориса Петровича, пока он смотрел на Лену с балкона своего пятого этажа. Зонтик не раскрывался как следует и не закрывался тоже; кажется, там вывихнулись спицы. Дождь пошел сильнее, и Лена – наверное, нарочно, чтобы устыдить судьбу, – бросила сломанный зонтик на газон и совсем стала похожа на бездомную кошку.

Борис Петрович понял, что рассказ старика он вспомнил не случайно. Что здесь какое-то предупреждение, даже запрет. Но упрямое желание спасти – пересилило, и он громко окликнул Лену.

* * *

Они начали спать почти сразу. То есть прямо сразу, в первый вечер. Борис Петрович, разумеется, тактично шепнул, что готов подождать если не сорок, то хотя бы девять дней. Лена спросила: «Почему?» У него не было точного и искреннего ответа, а бормотать про традиции и приличия не хотелось. Наверное, думал он, у нее уже давно не было мужчины. Ей тридцать, самый расцвет желаний – да и ему всего тридцать восемь.

* * *

Да, она была благодарна ему, но с ним ей было скучно. Она была хоть и редактор, но все-таки отчасти художник, человек искусства, а Борис Петрович, только не смейтесь, был специалист в области механизации сельского хозяйства. Комбайны для уборки и сортировки свеклы и морковки. Обхохочешься. Хотя он получил «заслуженного изобретателя РСФСР» а потом даже стал действительным членом Академии сельскохозяйственных наук.

На этом все и сломалось.

Но по порядку.

Слезами благодарности Лена обливалась примерно полгода, а потом все чаще и чаще стала вспоминать о своем бывшем муже, о его таланте, о его душевной щедрости, о поразительно интересном круге общения, который совсем не сузился после несчастной смерти Антонины Михайловны. В самоубийстве бывшей жены своего покойного мужа Лена обвиняла себя и каялась – но каялась с тайной гордостью. Шутка ли: довела до суицида звезду «нового строгого стиля». Вечерами – вернее, ночами, в постели, после любви с Борисом Петровичем – она, глядя в потолок, уплывала в воспоминания о своей чудесной, творческой, богатой жизни с Евгением Николаевичем. «Все это безумно интересно, – однажды сказал Борис Петрович, сильно напирая на слово „безумно“, – но не могла бы ты все это вспоминать в уме? Особенно лежа в постели со мной…» – «Ты ревнуешь, мой маленький? – ласково усмехалась она. – Я люблю тебя, и я безумно тебе благодарна, что ты меня спас». – Она, казалось, слегка передразнивает его, произнося слово «безумно» с его интонацией. «Я не маленький, мне уже сорок, – отвечал Борис Петрович, – и я старше тебя». Она смеялась: ведь Евгений Николаевич ей вообще в отцы годился, но она тоже звала его «маленьким», и он не обижался. Он был очень нежным и благородным человеком. Тут уж Борис Петрович не мог удержаться и вспоминал, как Евгений Николаевич, умирая, оскорблял и унижал ее, материл, чуть ли не бил ее слабеющей рукой – сквозь стенку все слышно было. Но Лена отвечала точно той самой фразой, которую себе нафантазировал Борис Петрович: «Это был не он, это была его болезнь».

А еще ей не нравилась квартира. Во-первых, однокомнатная, тесная для двоих. Во-вторых, было неприятно сталкиваться у лифта с дочерью Евгения Николаевича. Наконец, в-третьих, это было «имущество, приобретенное до брака», на которое Лена в случае чего не имела никаких прав. А у Бориса Петровича где-то далеко подрастал сын от первой жены.

«Тебя это сильно беспокоит? Будем решать вопрос», – сказал Борис Петрович.

* * *

В одно прекрасное утро он усадил Лену в машину и привез в замечательный дом, недалеко от метро «Ленинский проспект». Настоящая элитная сталинка, академическая, с мемориальными досками, с консьержем в подъезде. А какая квартира! Трехкомнатная, с эркерами и альковами, с потолками три двадцать, просто чудо.

– А что будет с той квартирой? – спросила Лена.

– Продал. Все оформлено. Риелтор дал три дня на переезд. Деньги я уже получил и отнес в банк. Сегодня вечером переведу тебе половину.

– А вторую половину?

– Отдам своему сыну. Не могу же я его оставить совсем без наследства.

– Прости за такой нахальный вопрос, – вдруг сказала Лена. – Вот эта наша новая квартира, она, наверное, кучу денег стоит, откуда у тебя столько?

– Она нисколько не стоит. Это квартира от Академии. Мне положено. Как академику сельскохозяйственных наук. То есть как академику РАН. Нас приравняли.

– Прямо как при советской власти? – изумилась Лена. – Вот это да!.. Вот это класс! – но вдруг прикусила губу и спросила: – То есть это типа служебная жилплощадь?

– Типа.

– Погоди. А ее можно приватизировать?

– Да понятия не имею! – засмеялся Борис Петрович. – Да и зачем? Какая разница?

– Ах, вот оно что! – прошептала она. – То есть я опять останусь без ничего? Меня опять выкинут на улицу?

– Когда я сдохну, ты хотела сказать?

Лена помолчала, а потом сказала:

– Только зачем так грубо? «Сдохну». Скажем мягче: «В случае чего».

– Например?

– Например, ты захочешь со мной развестись. Найдешь себе молоденькую, чтоб в дочки годилась…

– То есть повторю подвиг Евгения Николаевича?

– Подлый какой! – Она размахнулась и хотела дать ему пощечину, но он перехватил ее руку.

* * *

Они долго так стояли, и голубю, который сидел на наружном подоконнике и смотрел на них, могло показаться, что мужчина хочет поцеловать женщине руку, а она не дается. У голубя было такое в его прошлой жизни, когда он был мальчиком Мишей Фейнбергом из восьмого класса. Он на танцах вдруг захотел поцеловать руку Люсе Балакиревой, потянул ее ладонь к своим губам, а она стала вырываться, и со стороны казалось, что она хочет дать ему пощечину, а он удерживает ее руку: девчонкам так и показалось, и они даже крикнули: «Давай, Люська, врежь ему» – и Миша отпустил ее руку, и она отскочила от него.

* * *

– Мне кажется, «случай чего» вот-вот наступит. – Борис Петрович отпустил ее запястье.

– Уже наступил! – Лена отбежала к окну. – Я тебя ненавижу! Я сама от тебя уйду!

Голубь испугался и громко спорхнул с подоконника.

Лена перевела дух и посмотрела на Бориса Петровича, ожидая каких-то слов: объяснений, извинений, обещаний или хотя бы ответного гнева.

Но Борис Петрович молчал.

* * *

Осталось только сообщить, откуда я узнал эту историю.

Ее мне рассказал сам Борис Петрович, мы с ним познакомились перед дверью в кабинет профессора-кардиолога. «Придется подождать, Александр Викторович консультирует срочного больного», – сказала сестра и закрыла дверь.

Сначала поговорили о болезнях, потом обсудили врачей, больницы, лекарства, а потом Борис Петрович, как это умеют русские люди, за пятнадцать минут рассказал мне всю свою жизнь.

– Наверное, бедный художник Евгений Николаевич, который от рака умер, тоже спасал эту нашу с ним Лену. От бедности, одиночества, какого-то оскорбления в юности, может быть, – сказал Борис Петрович. – Но вот вам мораль. Я человек неверующий, конечно. Но есть такие библейские слова, помните: «Мне отмщение, и Аз воздам». Эпиграф к «Анне Карениной», да?

– Да, конечно.

– Вот! То есть не мстите сами, Бог отмстит. И знаете, я бы добавил. «Мне спасение, и Аз спасу». Не спасайте сами. Бог спасет. Он спаситель. А вы только напортите. Отойдите в сторонку. Хуже будет.

– Интересная мысль, – кивнул я, чтобы не спорить.

– И самое главное, – вдруг сказал он. – Помните про войну, я вам говорил? Рассказ ветерана? Сорок четвертый год, молодой капитан, интендант третьего ранга… Который спас эту сиротку. Которую за полкотелка супа драл весь штаб энского полка… Привез в Москву, потом женился, потом она спилась…

– Да, – сказал я.

– Это были мои отец и мать, – сказал Борис Петрович.

Маленькие штампы, большие штампы

Литературная учеба

Неприлично в своих рассказах и романах использовать старые пошлые штампы. Заросшая тропинка; заштатный городок; покосившийся домишко; неловкое молчание; а за окном потянулись перелески.

Но это еще не всё.

Кроме этих глупых «маленьких штампов», состоящих из одного-двух-трех слов, есть кое-что похуже. Есть еще штампы, так сказать, «большие».

* * *

«Большие штампы» бывают двух сортов: структурные, часто охватывающие весь текст или его значительную часть, и содержательные – они, как правило, занимают от половины до двух-трех и более страниц.

* * *

Собственно говоря, «большие структурные штампы» – это некая подражательность стиля. Хемингуёвина (натужный лаконизм); достоевщина (нервические фразы, порою с нарочитыми стилистическими ошибками), толстовщина (длинные периоды с бесконечными «который»); прустятина (слишком подробные описания чувств, внешностей и предметов с постоянными возвратами к только что сказанному) и так далее.

Это нехорошо. Но не потому, что заимствовать форму нельзя – можно, можно! Это нехорошо не в смысле этическом или, упаси боже, в юридическом, а в смысле эстетическом. Сразу видно, что писатель усвоил несколько формальных приемов и использует их как кулинарные формочки. Лепит «подтекст», или «психологию», или «эпичность», или «утонченность».

Но это еще так-сяк. Так же, как можно стерпеть вдруг появившегося одинокого прыщавого юнца, который заснул как убитый, – точно так же можно стерпеть общую хемингуёвину, или прустятину, или джойсятину, розановщину, зощенковщину, или что ты только хочешь из инструментария предшественников – было бы автору о чем рассказать и что сказать.

* * *

«Большие содержательные штампы» гораздо хуже.

Вот, например:

«Сергей вошел в комнату, и на него обрушился нестройный гам голосов. Табачный дым плавал слоями: розовый абажур, низко висящий над столом, застеленным старой застиранной цветастой скатертью и заставленный тарелками с остатками салата и недопитыми разнокалиберными рюмками, едва был виден за синеватыми полосами. Курили все немилосердно – и парни, и девушки. Алексей сидел, настраивая гитару и пощипывая струны своими прокуренными желтыми ногтями. Сергей заметил, что Вера, как и в прошлый раз, смотрит на Алексея влюбленными глазами. Борис Семенович что-то негромко доказывал сидящему напротив Коле Калужанинову, но его басовитый самоуверенный голос заглушался теньканьем гитарных струн. Впрочем, Сергей примерно знал, о чем они говорят – вернее, что проповедует Борис Семенович: опять о России и о том, что надо совместить, сопрячь православие, демократию и исконную тягу русского человека к правде, которая одновременно и истина и справедливость. Сергей слышал эти разговоры уже в который раз и только удивлялся Колиному терпению, потому что тот был убежденный западник. Ах да! Кажется, Борис Семенович был бывшим мужем его матери, бывшим отчимом, если можно так выразиться, причем, как все говорили, безупречным отчимом, заботливым и щедрым, – от этого Коля и слушал его так терпеливо. Кому-то другому он быстро бы сказал: „Закрой варежку, дядя!“ – поскольку был грубияном и к тому же имел первый разряд по боксу. Сергей не раз был свидетелем таких маленьких скандалов.

Сима Савельев сидел на диване, небрежно приобняв Надю, что-то шепча ей на ухо, отчего она вспыхивала и смеялась. Ясно было, что они говорят не об идеалах России будущего, а о чем-то куда более земном и веселом. Видно было, что Савельев на чем-то легонько и изящно настаивает – ну конечно, приглашает после ужина поехать к нему в гости! – но Надя, хоть и смеется его шуточкам, но все же отрицательно мотает головой, прикусив пухлую губку.

Еще было несколько совсем незнакомых – или уже забытых – молодых и не очень молодых людей.

Сергей увидел свободный стул, уселся, придвинул к себе пустую стопку, посмотрел ее на свет, чиста ли. Попросил соседа передать бутылку, где на дне оставалось немного водки. Не колеблясь, вылил себе все. Оглянулся, ища, с кем бы чокнуться. Потом все-таки выпил в одиночку. Понюхал лежавшую рядом корочку орловского хлеба и приметливо усмехнулся: хлеб-то – вчерашний, а то и третьегодняшний. Ах, Наташа, ты моя Наташа…

А вот и она.

Дверь распахнулась, и Наташа вошла, держа в руках обмотанную полосатым полотенцем здоровенную кастрюлю. Поставила на стол, сняла крышку. Из кастрюли повалил густой вкусный пар. „Картошка, картошка!“ – заголосили все и потянулись к ней вилками. Алексей отставил гитару, Сима Савельев оставил Надю, и только Борис Семенович продолжал бубнить. „Наливаем!“ – скомандовал кто-то. „Погодите! – засмеялась Наташа. – Сейчас селедку принесу!“ – и выбежала в кухню. Сергей, сам не зная почему, встал и пошел за ней».

* * *

Вот это всё, друзья, – тоже штамп.

Длинный, подробный и кошмарный именно своей затертостью, банальностью, фальшью и пустотой.

Лучше уж, честное слово, упасть на диван как подкошенному.

И спать как убитому. Не раздеваясь.

Второй вред великой русской литературы

Досуги старого читателя

О первом вреде давным-давно написал Василий Розанов: великая русская литература высмеивала, нарочито опошляла, оглупляла, обливала презрением и даже ненавистью самые, казалось бы, позитивные, самые важные и нужные для общества фигуры. Никому так не доставалось в русской литературе, как чиновнику, офицеру, предпринимателю, просто обывателю и семьянину. Бесконечные Фамусовы и Скалозубы, Вараввины и Тарелкины, всяческие Кит Китычи и Квашнины, Кабанихи и Бессеменовы. То есть, по мнению Розанова, русская литература расшатала русское общество, лишила его моральных опор.

* * *

Но тут вдруг возникла мысль о втором вреде. Один мой знакомый литератор написал: «Любопытно, что многие люди, которые кажутся или хотят казаться святыми, благотворителями, филантропами, на самом деле скрывают какую-нибудь мелкую подлую страсть, чаще всего что-нибудь совершенно препошлейшее… А те, кто бравирует своим цинизмом, жадностью, подлостью – чаще всего скрывают под ними самый что ни на есть идеализм. Почему так?»

* * *

Полагаю, что это особый стиль культуры – который литература навязала жизни. Дело в том, что русская литература, начиная с Достоевского, строится на «обратных общих местах» (выражение Тургенева). Если вор – значит, на самом деле честный. Если проститутка – чистая благородная душа. Скандалист и дурак – пылкое нежное сердце. Даже Льва Толстого это не миновало: серийный убийца Степан из «Фальшивого купона» оказывается самым светлым («внутри», разумеется) персонажем этой повести.

В чем же вред?

Как заметила другая моя знакомая, «влияние великой русской литературы заставляет нас предполагать в циниках и вообще в негодяях – чистую душу. А она там есть не всегда».

Ох, не всегда!

Вот это предположение, что каждая в прямом и особенно в переносном смысле шлюха – «чистое израненное сердце», что каждый вор, взяточник, мошенник, тиран домашний или государственный или даже палач – «в глубине своей души хороший человек»… – вот эта литературность – разоружает нас в столкновении со всякой сволочью. Вместо того чтобы дать отпор, мы начинаем «понимать и прощать».

А сволочи только того и надо.

Доска и зернышки

Как трудно быть критиком!

Один человек (все это реальная история!) написал очень серьезную книгу, глубокое и объемное исследование некоей интересной культурной проблемы.

Другой человек написал на эту книгу рецензию, в которой, отдавая дань эрудиции, уму, широте и одновременно пристальности взгляда автора на проблему, с едва сдерживаемой усмешкой отметил всего один недостаток. Недостаток состоял в том, что автор упустил из виду изданный более полувека назад главный, наиболее фундаментальный справочник по данной теме – и, таким образом, упустил массу фактов и подробностей. То есть это легкое замечание как бы обесценило весь труд автора. Автор под пером рецензента превратился в отчасти комическую фигуру, подобно русскому библиографу Григорию Геннади (1826–1880; псевдоним Григорий Книжник), который в своей работе о Гоголе забыл про «Мертвые души».

Однако, читая эту убийственную рецензию, я совершенно случайно обнаружил в ней две грубые фактические ошибки, демонстрирующие, что рецензент сам не бог весть как ориентируется в теме.

Конечно, первым моим желанием было быстро накропать критический фельетон. Но тут же я подумал, что в моем фельетоне внимательный читатель и знаток найдет как минимум четыре ошибки, неточности, натяжки, лакуны или иные знаки моего невежества.

Вспомнилась история про пшеничные зерна и шахматную доску: сначала одно зернышко на первой клетке, потом два на второй, четыре на третьей… – и бессчетное количество в конце.

Ну его!

О чем рассказ Антона Павловича Чехова

Досуги старого читателя

«Дом с мезонином»?

Конечно, о любви и невозможности счастья.

Но – и о политике. В частности, о невозможности объединения радикалов и реформистов.

Рассказы Чехова насыщены политическим содержанием, причем очень часто – впрямую, как «Невеста», «Моя жизнь», «Соседи», «Рассказ неизвестного человека», «Жена», «Враги», «Дуэль» и т. п.

Сюда же относится и «Дом с мезонином».

Если в двух словах – рассказ этот о коммунистах и социал-демократах. Если чуть подробнее – о левом радикализме и социал-реформизме, ну и конечно, об угнетенном народе и среднем классе.

Главный конфликт рассказа – между Художником и Лидой Волчаниновой. Лида занимается «малыми», но конкретными делами, как любой нормальный реформист. Она учит детей, организовывает в деревнях медицинские пункты и школы, она собирается перед земскими выборами составить сильную партию из молодежи и взять в свои руки земство, то есть местное самоуправление.

Художнику это все кажется мелким и глупым: «По-моему, медицинские пункты, школы, библиотечки, аптечки, при существующих условиях, служат только порабощению». Он, как Маркс и Ленин, считает, что надо решить одну большую проблему – устранить наемный труд. Он мечтает, чтобы все люди трудились по три-четыре, а то и по два часа в день, а остальное время решали глобальные духовные задачи, избавляясь от страха смерти, а там и от самой смерти. Его идеал – радикальная левая утопия, полная уравниловка в труде: «землю попашет, попишет стихи». Народ – реальный, сегодняшний, с его горестями, болезнями, нищетой и темнотой – ему безразличен. Медпункт не нужен. Крестьянка умерла от родов – и черт бы с ней. Школа в деревне не нужна, ибо «нужны не школы, а университеты» (тут он почти дословно цитирует Д. И. Писарева) – то есть нужны просвещенные вожаки. А уж потом, очень потом, эти сильные личности приведут народ к счастью, когда даже смерти не будет. В общем, все во имя счастья грядущих поколений – а нынешние поколения пусть дохнут, потому что простое улучшение их жизни «служит их порабощению», то бишь укрепляет существующий порядок вещей.

Мы видим два разных проекта русской революции – реформистский (в недалеком будущем он станет «кадетским») и леворадикальный (в будущем – коммунистический). Мы видим, как по-разному относятся глашатаи этих проектов (Лида и Художник) к простому народу. Для Лиды это люди, которым нужно помогать. Для Художника – объект утопических фантазий.

Наконец, средний класс, сельская буржуазия, воплощенная в образе пореформенного помещика (в сущности, фермера) Белокурова. Лида, социал-реформист, пытается вовлечь его в свою работу. Художник, левый радикал, смотрит на него с брезгливой насмешкой, третирует его как пошляка и дурака. Это очень точное разграничение отношения к буржуазии у реформистов и левых радикалов, т. е. будущих большевиков.

Можно еще раз изумиться, как из-под тонкого флера лирики, истории несбывшейся любви известного (да, он почти знаменит!) художника и семнадцатилетней девушки (возможно, кстати, в этом главная причина спешного увоза Жени – это ужасный мезальянс из-за разницы в возрасте и в жизненном стиле: наивная девочка и столичная богема вдвое старше) – как из-под этого флера вырисовываются жесткие контуры политической борьбы, которая уже тогда бушевала в России.

Чехов очень точно указал на то, что бесчеловечная левая утопия – эстетична. Недаром ее глашатаем выступает Художник, и не просто художник, а пейзажист. Людей в пейзаже нет. Красота утопического проекта (когда-то все будут работать сообща по три часа в день) для него важнее, чем сегодняшние жизни людей.

Таково вкратце второе дно, скрытое содержание этого поразительного рассказа.

Драгонвиль

Сказка ложь, да в ней намек

Когда я был маленький, мне читали сказку про Дракона, Принцессу и Рыцаря. А потом я научился читать и сам ее находил в разных сборниках. Про то, как на скале около города поселился страшный Дракон и приказал, чтоб ему каждый день приводили красивую девушку на съедение, иначе он сожжет весь город: Дракон был, разумеется, огнедышащий. Жители города со стоном и плачем водили ему красивых девушек, но, когда очередь дошла до Принцессы, появился отважный Рыцарь. Он в самый последний момент победил Дракона и освободил Принцессу и потом на ней женился, и стали они жить-поживать, добра наживать.

Мне было лет пять или восемь. Мне очень нравилась эта сказка.

* * *

Когда мне стало лет двенадцать, я вдруг задумался. Дано: Дракон прожорлив. Сжирает по девушке в день. Я смотрел на картинку и видел, какая эта девушка красивая, изящная, тонкая. Требуется доказать: зачем ему такая худышка? Было бы куда логичнее, если бы он потребовал на съедение каких-нибудь упитанных лавочников – толстых пекарей или жирных мясников.

Я долго не мог понять Дракона. Когда мне исполнилось пятнадцать, я влюбился в одну девочку. Она была точь-в-точь Принцесса с той картинки, с иллюстрации к сказке про Дракона и Рыцаря. Как-то раз мы с этой девочкой целовались в саду на лавочке, я поглядел на ее прекрасное лицо – ну вылитая Принцесса! – и вдруг понял, зачем Дракону нужны были девушки!

Я так изумился своему открытию, что даже вскрикнул: «Ага! Понятно!» – «Что тебе понятно?» – спросила моя любимая девочка. «Все понятно! – сказал я. – Но, впрочем, неважно!» – и мы стали дальше целоваться.

* * *

Однако я продолжал думать о Драконе. Вернее, не о нем, а о судьбе предыдущих девушек. Я как-то не верил, что он после всего этого их сжирал. Тем более что на картинках он был хоть и с гребнем на голове, но симпатичным.

Постепенно у меня в голове сложился такой сценарий.

Девушки, побывав в кратковременном плену у Дракона, тихонько возвращались в город, становились веселыми ткачихами, поварихами, рыночными торговками, спокойно выходили замуж – и рожали маленьких дракончиков. Вернее, таких драконистых мальчишек. Которые потом выросли и узнали всю правду. Они свергли и казнили Принца (который к тому времени стал Королем), отправили Принцессу (ставшую Королевой) в изгнание и назвали свой город Драгонвиль. В честь своего папаши, памятник которому поставили на той самой скале.

* * *

Я рассказал это своей девушке – но уже другой, не той, целуя которую я вдруг понял истинные цели Дракона. Потому что мне уже было не пятнадцать, а чуточку больше; не будем уточнять.

Она посмеялась и сказала:

«Все было не так. Девушки оставались жить у Дракона, с другой стороны скалы. Там у них получился небольшой поселок. Дракон для каждой построил уютный домик с садиком и навещал каждую примерно раз в неделю. Приносил еду, ну и вообще. А когда Принц убил Дракона, эти девушки – почти что амазонки! – собрались, взяли луки и стрелы, мечи и копья и вторглись в город. Там они быстро захватили дворец, пронзили Принца копьями и уже занесли свои мечи над Принцессой, как вдруг она закричала:

– Девки! Стоп! Не бейте! Я ваша!

– В смысле? – спросила предводительница драконовых девушек.

– А то ты сама не поняла! – подмигнула Принцесса.

– Когда же вы успели? – удивилась предводительница.

– Да долго ли! Да вот пока он не прибежал и весь кайф нам не поломал! – и Принцесса пнула ногой бездыханное тело Принца.

– Докажи! – закричали все.

Принцесса что-то прошептала предводительнице на ухо. Та кивнула, обернулась к драконовым девушкам и сказала:

– Правду говорит!

– Ура! – закричали все.

Ну а город конечно же они назвали Драгонвиль, вот это верно. И памятник поставили на скале».

* * *

Надо будет съездить в этот город.

Вот пандемия кончится – и сразу.

Тройка, семерка, туз

Одноактная пьеса

Действующие лица

Жуков, маршал.

Хрущев, член политбюро.

Ковыченков, неизвестно кто.

Вышинский, дипломат.

Поскребышев, секретарь.

Власик, охранник.

Виноградов, врач.

Симонов, поэт.

Герасимов, художник.

Мадам Виардо-Труайя, неизвестно кто.

Гамкрелидзе, кандидат филологических наук.

Действие происходит в Кремле 15 мая 1945 года.

За большим круглым столом сидят Жуков, Хрущев и Ковыченков.

Хрущев. А где он?

Жуков (показывает рукой на дверь). Там.

Хрущев. Может, позвать? В смысле – притащить сюда?

Жуков. На хера?

Хрущев. Неудобно как-то.

Жуков. Мать твою! А немца до Волги пустить ему было удобно?

Ковыченков. Простите, товарищи, вы о ком?

Хрущев. Неважно.

Ковыченков. И вообще, что я должен делать?

Жуков. Товарищ Ковыченков, вы, как представитель трудящихся и член профсоюза работников коммунального хозяйства, включены в состав чрезвычайной тройки по рассмотрению дела врага народа и изменника родины Джугашвили И. В., псевдоним Сталин.

Ковыченков (падая со стула). А?

Жуков. Смирно сидеть, сука! (Вздергивает его на место.)

Ковыченков. Ну… Ну давайте…

Хрущев (хохочет). Всем давать – мужу не останется!

Ковыченков. Я в смысле – давайте рассматривать.

Жуков. Решение уже принято. (Пихает ему бумажку.) Подпишите.

Ковыченков (расписавшись). Я могу идти?

Хрущев. Сидеть! (Жукову.) А кто дело сделает?

Жуков. Как в преферансе. «Кто сдает?» «Кто спрашивает!»

Хрущев. Я не попаду.

Жуков. Он привязан к стулу. Во рту кляп. Все нормально. Не ссать, главное дело. И держать пистолет двумя руками. Вот так! (Показывает, направив дуло в лицо Хрущеву.) Что молчите, товарищ член политбюро? Опять как всегда? Партия все затевает, а армия за все расплачивается?

Ковыченков. Давайте я.

Жуков. Давайте вместе, товарищ Ковыченков.

Уходят. Хрущев сидит, облокотившись на стол и подперев голову кулаком. Раздаются три выстрела.

Входит Жуков.

Хрущев. Не сразу попал, что ли?

Жуков. Мы с товарищем тренировались.

Ковыченков (входя вслед за Жуковым). Ну что же, товарищи! (Солидно откашливается.) Поскольку по приговору чрезвычайной тройки враг народа и изменник родины Джугашвили, он же Сталин, уже расстрелян – давайте подготовим коммюнике.

Хрущев. Чё? А? Без очков не слышу!

Ковыченков. Информационное сообщение. Манифест. Обращение к гражданам Советского Союза и всему миролюбивому человечеству.

Хрущев (Жукову). Юра, кокни этого мудака.

Жуков. Секундочку! (Стреляет в Ковыченкова, тот падает замертво.)

Хрущев. Спасибо.

Жуков. Мудак-то он мудак, а что-то сообщить надо. Народу и вообще.

Хрущев. Еще чего. Ты с ума сошел! Сейчас придут эти семеро смелых… (Кричит в дверь.) Эй! Сколько ждать!

Входят шестеро мужчин и женщина.

Герасимов. Очень, очень живописно лежит. Красная кровь на белом френче! И туркменский ковер. Прямо руки чешутся написать!

Симонов. Жаль, ноги задраны. Снижает трагизм до гротеска. До фарса. Но в этом что-то есть. Это тема!

Власик. Это потому, что к стулу привязанный!

Виноградов. Сразу умер. Это я как врач говорю. Если и мучился, то совсем недолго. Секунды три. И это, рассуждая с гуманной стороны, все-таки хорошо.

Вышинский. Одна пуля в лоб, две в грудь. Где уж тут долго!

Поскребышев. Точнее говоря, товарищи, третья пуля все-таки в живот. (Виноградову.) Товарищ профессор, у вас ножичка вроде скальпеля с собой не найдется? Я бы эту пульку себе на память вырезал.

Виардо-Труайя. Quel cauchemard! Horreur![9] (Спотыкается об убитого Ковыченкова.) Oh, et ceci – qui est cet homme? Est-il tuе?[10]

Вышинский. Ça ne fait rien, madame![11](Целует ей руку.)

Виардо-Труайя. Merci! Vous êtes très galant![12]

Жуков (Хрущеву). Баба-то зачем?

Хрущев. Чтоб он не скучал.

Жуков (крестится). Кто? Вы что? Мы ж его… того!

Хрущев. Михаил Автандилович! Где вы там?

Входит Гамкрелидзе.

Хрущев. Вот, товарищи, позвольте вам представить. Товарищ Гамкрелизде Эм А. Кандидат наук. Не глупей покойного. Усы, кажется, в порядке. Как вам, товарищи?

Все семеро издают одобрительный звук.

Хрущев. Идите, занимайтесь. Обучите товарища Гамкрелидзе. То есть тьфу! Товарища Сталина. Привычки, манеры, международное положение и литературные вкусы. Трубки! Трубки! Товарищ Власик, если хоть один «Данхилл» пропадет – разжалую, и к стенке. Вот, Юра не даст соврать.

Жуков (поигрывая пистолетом). Ой не дам!

Власик. Да я вообще не курю!

Хрущев. И поживее! Через два месяца в Потсдам ехать!

Все выходят. Последними уходят Власик и Поскребышев, за ноги утаскивая мертвого Ковыченкова. Жуков и Хрущев остаются одни за громадным столом.

Жуков (стараясь быть торжественным). Свершился приговор истории!

Хрущев. Ну свершился. Но как без Сталина-то? Даже нам с тобой тяжело, Юрочка! А вот народу-то как? Как, я тебя спрашиваю?

Жуков. Никак.

Полоска света под дверью кабинета отца

Педагогика и логика

Есть замечательная педагогическая фраза. Некий человек, добившийся большого успеха и признания, рассказывает: «Меня никто специально не воспитывал. Но ребенком, идя спать, я всякий раз видел полоску света под дверью кабинета отца. Отец работал за своим письменным столом до поздней ночи. И вот эта полоска света меня воспитала». То есть воспитала во мне упорство и трудолюбие, преданность своему делу и т. д., и т. п.

Эту фразу про «полоску света» приписывают физикам Нильсу Бору (сыну крупного ученого) и Эрнесту Резерфорду (хотя его отец был простым новозеландским фермером) и философу Вл. Соловьеву (якобы полоска света была под дверью его отца, знаменитого историка и ректора Сергея Соловьева – то есть это вроде бы достоверно, но такой цитаты нет). А также – почему-то Набокову, академикам Вавилову, Лихачеву и Сахарову, священнику-философу Павлу Флоренскому, режиссеру Крымову, учителю Сухомлинскому, психологу Выготскому (или его дочери, тоже психологу) – и даже Льву Толстому (хотя его папа отнюдь не был кабинетным ученым). И еще «какой-то женщине-академику».

Хотя скорее всего, это придумал великий советский педагог Симон Соловейчик. Он писал об этом, а я однажды даже слышал это от него лично. Со ссылкой на некоего «замечательного человека». То есть это явный педагогический прием.

Но фраза и на самом деле красивая, убедительная. Что может быть лучше вот такого воспитания: без красивых слов, без настырных понуканий – только лишь своим примером!

* * *

Но недавно я эту фразу услышал в ином контексте:

– Вот мой папа, царствие небесное, все время работал, работал, работал! Помню, ложусь спать, а у него из-под двери свет. Загляну тихонечко, а он читает, выписки делает. Бывало, чаю хорошенько напьюсь перед сном и в час ночи проснусь, пойду пи-пи, мне лет двенадцать было, уже большой мальчик на горшок ходить… Вот я босичком по темному коридору в сортир, а из-под папиной двери – свет. Папа работает…

Мой сорокалетний собеседник вздохнул, налил себе вина, сделал глоток и продолжал:

– Сидит и работает как привязанный… У меня уже в детстве вопрос появился: зачем? Чтобы что? А когда я подрос, ответ вышел обидный. Ну вот сидел мой бедный папа ночами. Размышлял, читал, конспектировал. Стал доктором наук, потом профессором… Один из тысяч – а может, десятков тысяч! – рядовых профессоров. Член Академии наук? Нет. Хоть какое-то ерундовое открытие сделал, чтоб в учебнике мелким шрифтом упомянули? Нет. Хоть какую-то премию получил, чтоб в визитке указать? Нет. Какой-то особенно любимый лектор, легенда факультета, кумир трех поколений студентов? Нет. Известный автор научно-популярных книг для детей и юношества? Нет. Заслуженный деятель науки – говорят, это прибавка к пенсии? Нет. Тогда хотя бы влиятельный, то есть начальник? Хотя бы в своем тесном кругу? Ректор, проректор, декан или пускай даже завкафедрой? Тоже нет. Ну и зачем так себя истязать? Скажу вам честно: вот эта полоска света под дверью кабинета отца – она меня воспитала. Я твердо понял, что жить надо не так.

– А как? – спросил я.

– Да так, как я живу! Папа умер, потом за ним ушла мама, я квартиру сдаю, и бабушкину тоже сдаю, а сам то в Гоа, то на Бали! Вы, конечно, скажете, что я великовозрастный бездельник, лоботряс, иждивенец и все такое прочее. Как мой папа говорил про плохих ленивых мальчиков. Очень может быть…

Он помолчал и завершил свою речь так:

– Может быть, во всем виновата эта проклятая полоска света под дверью его кабинета. Она мне глаза раскрыла на тщету стремлений и бессмысленность трудов. Ах, если бы не она!

Он несколько цинически засмеялся, поднял свой бокал, увидел, что он пуст, взял бутылку, она тоже была пуста, – и позвал официанта.

Кошмар и ужас

Из жизни пикаперов

Сидоров сидел в новом электробусе, радуясь ранней весне и раннему утру – светило солнце, воздух был влажный и мягкий, а на табло под потолком было восемь ноль четыре.

Электробус ехал по такому району, где жители в это время еще спят или едва просыпаются, ибо профессия или деньги избавили их от необходимости спешить на службу – поэтому в салоне было почти пусто. Да и сам Сидоров принадлежал к счастливой компании тех, кто заработал себе право быть совой. Но сегодня с утра пораньше ему надо было в поликлинику.

Пассажиров, кроме него, было еще два человека, всего-то! Сидоров их рассмотрел. Очень бодрый сухонький старичок в кепке и драповой куртке – и девушка. Они были в масках. Сидоров тоже был в маске – в черной, с белым принтом «Не бойся меня!». Старичок же был в дорогущей маске с пластмассовым респиратором – то есть не рядовой пенсионер, куда там! На девушке была маска тоже не самая дешевая, с выпирающим носом, отчего она сделалась похожа на северную морскую птицу под названием «ту́пик». Или на симпатичного тапирчика. Хотя всем своим видом она была вовсе не тапирчик: стройная, рослая, красиво одетая, с хорошей сумкой – она стояла спиной к дверям, держась за поручень и небрежно оглядываясь.

«Жаль, что мне надо в поликлинику! Такой чудесный тапирчик!» – подумал Сидоров, когда она улыбнулась, заметив принт на его маске. Улыбнулась одними глазами, поскольку была в маске. И он, по той же причине, ответил ей улыбкой своих глаз. Кажется, она поняла и даже как будто бы кивнула.

«Жаль, что мне сейчас выходить! Ах ты мой ту́пик!» – вздохнул он в уме. Тем более что он очень хорошо умел знакомиться на улице и вообще где угодно. Пикапер высшего класса. Да. Жаль. Но не сегодня.

Электробус стал притормаживать.

Сидоров, обойдя девушку и еще раз послав ей беспредметный, но ласковый сигнал глазами, спрыгнул на тротуар, постоял буквально полсекунды и обернулся, потому что захотел помахать ей рукой – но вдруг увидел, что она выходит тоже.

Он тут же протянул ей руку со всей галантностью.

Она приняла его руку, сошла со ступенек электробуса, кивнула, отняла свою руку, отвернулась и вытащила из сумки смартфон.

Сидоров кивнул в ответ, краем глаза заметив, что бодрый худой старичок тоже выскочил наружу, и быстро пошел – почти побежал – влево, и свернул во двор. Сидоров пошагал за ним, потому что там и была поликлиника.

Это была «недлявсехняя» поликлиника. Пропуск надо было сначала показать на проходной, а потом уже в здании, после раздевалки.

Сидоров увидел, как старичок бойко прошел через турникет. Смешно! Значит, старичок «свой». Недаром у него такая крутая маска, дизайнерский драповый куртян и породистая английская кепка.

Отдав в гардероб пальто и надевая бахилы, Сидоров вдруг увидел, что та самая девушка снимает у стойки свою куртку. У нее была просто отличная фигура, черт! Сидоров протянул ей пару бахил.

– Благодарю вас, – пробормотала она и холодно, как ему показалось, добавила: – Вы очень любезны.

Сидоров повернулся и пошел по коридору.

Старичок обогнал его.

– Направления на анализ достаем, крышечки снимаем! – сказала медсестра в широком окне, за которым виднелись лабораторные шкафы. – Крышечки снимаем, бросаем в контейнер, направления кладем вот сюда на стол. Не на подоконничек, а ко мне вот на стол! – это она обращалась к старичку, который стоял первым. – Открытые баночки ставим на направления, и до свидания, и завтра результаты у доктора.

Сидоров сделал все как велено.

Моча старика была прозрачная, густо-янтарная, как хороший коньяк. Его собственная – здорового соломенного цвета, как сухое белое вино, и тоже прозрачная.

Сидоров развернулся идти, но у него соскочила бахила. Нагнувшись, он стал ее поправлять, и тут вошла та самая девушка. Не обращая на Сидорова никакого внимания, она достала из сумки баночку и поставила ее куда полагается. Быстро вышла в коридор.

Сидоров не удержался, выпрямился и посмотрел.

У нее моча была мутная, неприятного серо-бежевого цвета, как будто нефильтрованное пиво. Казалось, даже с пеной.

«Кошмар! – подумал Сидоров. – Ну а чего такого, казалось бы… Но все равно. Ужас, ужас, ужас. Нет, нет, нет!»

Хотя никто ему ничего не предлагал, и он это прекрасно понимал, вот что самое смешное.

Несколько важных секретов

«Лайфхак», как говорят в народе

Секрет успеха для юных девушек

«Я – скверная девчонка. Я просто дрянь, и я тебя об этом сразу честно предупреждаю, чтоб ты потом не разводил нюни: „Да как же так, да почему же ты…“ А вот так! А нипочему! Я не обязана быть последовательной, понял? И вообще я никому ничего не обязана, заруби себе где хочешь! И не надо учить меня манерам. Я такая, какая я есть. Не нравится? Вон дырка в стене, дверь называется. Видишь? А? Не слышу! Ну ладно, ладно. Иди сюда. У меня времени до половины пятого».

Вот, собственно, и весь секрет крепкой любви. Дарю, девушки!

Секрет семейного счастья номер один

Одна моя знакомая говорила:

«Женщина должна быть рабски предана своему мужчине. Рабски, вы понимаете? Вот я своему мужу рабски предана, и он мне за это все прощает: глупые и дорогие покупки, пустой холодильник, грязную посуду, липкий и хрустящий пол, разбросанные шмотки. Он никогда не спрашивает, куда я пошла, с кем у меня встреча, где я была до пяти утра. Отпускает меня отдыхать одну. Если у меня бурный роман, он делает вид, что ничего не происходит. Если меня бросает любовник и я в депрессии – он меня утешает.

А все почему? Потому что я ему рабски предана!»

Секрет семейного счастья номер два

– Третий муж тоже мешал. Развелась! – говорила другая моя знакомая. – Два года с развода прошло, до сих пор счастливая хожу. Как хорошо-то одной! Мне все три мужа мешали шить.

– Жить? – переспросил я.

– Шить! – громко повторила она. – Квартира маленькая, все разложено, раскроено, подколото, наметано, кругом булавки, тесьма, подкладка… А тут муж приходит!

Слово «муж» она произнесла «мууушшш» и лицом изобразила этакую тупую и наглую рожу.

– Муж, понимаете ли. На стол ему подавай. Да еще разговаривай с ним.

– Понимаю, – кивнул я.

Потому что она была очень хорошая портниха и больше всего на свете любила шить. Сильнее, чем жить. Вернее, шить для нее и было жить.

Вот и правильно.

Секрет успеха фотомодели

В один не слишком знаменитый, но все-таки глянцевый журнал валом валили молодые красивые актрисы. Чтобы их фотографию поместили на обложке. Это ведь очень важно для карьеры, особенно в рекламных делах. Да и на ТВ не помешает: я, дескать, не просто так, мое красивое лицо на обложку глянца ставят!

Но у главного художественного редактора было к этим актрисам одно требование. Нет, не то, что вы думаете. Еще ей (это была женщина) не надо было, чтоб эти актрисы были знамениты хоть чем-то – хоть в кино, хоть в сериалах, хоть на ток-шоу. Ей также не надо было, чтоб они были прославлены скандалами типа: Николай Большов уходит от Алены Малюткиной.

Ни боже мой!

Требование было одно: «Мы вас снимем для обложки, только если вы раньше уже снимались для обложки!»

Тупик?

Ничего подобного. При этом же журнале потихоньку открыли маленький журнал, тоже глянцевый. И вот туда снимали на обложку всех новеньких. А потом они гордо шли к этому капризному худреду (худредке, точнее).

– Вот, пожалуйста!

– А, – говорила она. – Ну тогда другое дело.

Based on a true story,[13] если кому интересно.

Секрет успеха в драматургии

Одного великолепного режиссера однажды спросили:

– Скажите, мэтр, почему вы все время ставите пьесы драматурга такого-то? Ведь это же полное барахло как со сценической, так и с литературной точки зрения.

– Не в том дело, какие пьесы, – мудро усмехнулся мэтр. – Главное, чтоб драматург был приятный человек.

Секреты посмертной славы писателя

Один критик спросил:

– Почему некоторых писателей (например, Андрея Битова) так весело и абсолютно добровольно развенчивают немедленно после смерти? Но некоторые (например, Фазиль Искандер) этой участи избегают. Как предсказать? Есть ли критерии?

Отвечаю: критерии есть. Я уже сейчас точно знаю, кого из моих современников (даже младших!) будут оплевывать после их смерти, пусть живут они до ста двадцати лет каждый.

Вот секрет посмертного оплёва:

Оплюют тех, которые, грубо говоря, сильно перехвалены. Причем не простыми человеческими словами «отлично, здорово, читаю – не могу оторваться!» – а напыщенными словесами вроде «законный наследник Платонова; невиданное в русской литературе сочетание бунинской тонкости, набоковской эротичности и достоевского проникновения в бездонные глубины душевного подполья», ну и ярлыки типа «живой классик». Нам всем давно вдомек, что классик – это тот, кого через двадцать лет после смерти включают в школьные учебники, и более никто… Вся эта свистопляска раздражает, и те, кто при жизни «живого классика» сдерживался, после смерти перестают.

Именно после смерти – тут своего рода карнавальное оплевывание кумиров.

Но вопрос: а почему же они сдерживались при жизни автора?

Потому, что их сдерживал социальный контекст. Мы сейчас постоянно наблюдаем, как популярный автор отслеживает дурные рецензии и, бывает, жестко и оскорбительно отругивается. И как его фэндом – то есть сообщество поклонников – агрессивно защищает своего любимца: группа поддержки «живого классика» может быть весьма влиятельна и мстительна. А кроме того, мы все добрые люди: если об авторе уровня Льва Кассиля кто-то первым сказал, что он автор уровня Льва Толстого, – то как-то не хочется громко огорчать человека. Он уже привык, что он великий; к этому быстро привыкаешь. Литературная похвала – это «наркотик одноразового привыкания». А мертвым не больно, и не нам в ХХI веке рассуждать о сакральности смерти. Увы.

Ну и наконец самое главное. «Живой классик» (да и любой популярный автор) – для того, чтобы быть обхамленным после смерти, должен на виду у публики совершить ряд не самых благородных поступков. Например. Затирать конкурентов – особенно если об этом есть реальные свидетельства (рассказывают, что один ныне покойный «живой классик» не раз вслух признавался: «Я вошел в жюри этой премии специально, чтобы не допустить ее присуждения такому-то». Ну конечно, это ему припомнили). Лизать чью-то политическую задницу или делать политические кульбиты (из революционеров в охранители). А также пить водку, затевать драки, бросать незаконнорожденных детей, совершать уголовно наказуемые поступки.

Вот, собственно, и все секреты. Но главнее всего – «захвал и перехвал». Захваленный-перехваленный может спастись только человеческой безупречностью – как упомянутый Фазиль Искандер.

Шампанское

Сон на 31 декабря 2020 года

Сегодня под утро приснилось вот такое: я пришел в гости в какой-то дом – во сне это мои друзья – встречать Новый год. Народу немного, человек шесть. Всего две женщины: одна русоволосая, сероглазая, курносая, скромно и как-то нарочито серо одетая, похожая на советскую актрису шестидесятых. На Женю Уралову, кажется. Вторая – яркая, смуглая азербайджанка в черном платье и золотых ожерельях.

Я принес с собой шампанское – так (во сне) заведено в этой компании, что шампанское должен принести именно я. Шампанское я купил в хорошем магазине, роскошное, настоящее, то есть из Шампани, очень дорогое. Натуральное брожение, благородная тусклая этикетка, нумерованная бутылка, сами понимаете.

Гости разговаривают, перебивают друг друга, и тут я вижу, что уже до Нового года остается минут пять.

Я кричу:

– А шампанское? Хорош болтать! Настало время шампанского!

– Давай разливай, – говорит хозяин.

Я беру со стола бутылку, ловко ее открываю (я это умею) и говорю:

– Подставляйте тару!

Но все как-то очень увлечены беседой.

Я обхожу вокруг стола и наливаю всем. С обидой замечаю, что кто-то буквально у меня под носом зачем-то наливает боржом в свой шампанский бокал, а кто-то не глядя подставляет мне водочную рюмку… Однако я разливаю. Вот бутылка почти пуста. Я ставлю ее на место, тут куранты, все встают, кричат «с Новым годом», чокаются, пьют.

Пью и я.

Пью и чувствую, что это какой-то кисло-сладкий кошмар. Не драгоценный брют из Шампани, а гнусный «шампусик», который в наших кафе иногда дают бесплатно при заказе больше тысячи рублей. Мне один раз такое дали. Потом я целый день мучился изжогой и головной болью. Вот такую дрянь, значит, я принес.

Обидно. Но еще обиднее, что никто на это внимания не обратил. Отхлебнули по глоточку, отставили, продолжают болтать.

Тогда я встаю и громко говорю:

– Друзья! Должен перед вами извиниться. Не знаю, как это вышло. Я покупал отличное дорогое шампанское, а мне как-то втюхали вот такой, пардон, шампунь. Простите меня, дурака! Будет за мной.

Но все как-то отмахиваются и говорят что-то вроде: «Ерунда! Какая разница». А хозяин даже наоборот, говорит:

– Что ты выдумываешь? Отличное шампанское! – и отпивает из своего бокала, причмокивает. – Прееекрасное! Прекрааасное шампанское!

Ну так – значит, так.

Я сажусь на свое место – рядом с красавицей-азербайджанкой. Она протягивает мне блюдо с закуской. Начинаю есть.

– Вот досада! – вдруг говорит она. – По два кило на каждой ноге!

Чуть отодвинувшись от стола, показывает мне свои туфли на толстой лаковой платформе.

– Купила на Новый год! – жалуется она. – Надела, они тяжелые, как утюги! Как вы думаете, ничего, если я их под столом сниму?

– Да конечно снимайте! – говорю я.

Она сбрасывает туфли. Шевелит пальцами. Я вижу ее идеально отпедикюренные ноги, полированные пятки, великолепно накрашенные ногти – темно-красные с серебряной каемкой. На лодыжках синеватые точки от недавней эпиляции.

Вдруг она тихонько тычет мне локтем в бок и глазами показывает на окно.

Боже! На подоконнике стоит моя бутылка! То есть то шампанское, которое я принес. Ага! Теперь понятно, почему хозяин хвалил эту дрянь, которую мы пили! Потому, что это его шампанское, это он купил и поставил на стол дешевый «шампусик».

Я встаю, беру с подоконника бутылку, откупориваю ее.

– Вот! – кричу я. – Вот настоящее шампанское!

– А не обопьемся шампанским? – сомневается хозяин.

– Может, лучше водочки? – вторит ему женщина, похожая на Женю Уралову.

– Ну нет! Всем хорошее шампанское! А ну, быстро, опорожняем бокалы, да, прямо в салат, ничего!

Все подчиняются. Я чувствую себя отомщенным. Я разливаю. Все пьют, но никто ничего об этом не говорит, никто не хвалит мое шампанское.

Сажусь.

Спрашиваю соседку:

– Вам-то хоть нравится? Хорошее ведь, правда? Настоящее! Ведь да?

Она отпивает глоток, кивает.

– Вот! – радуюсь я.

– У нас в народе говорят, – вздыхает она, – у нас так говорят: можешь сто раз отомстить, а прежняя обида все равно сердце жжет.

«И что все это значит?» – думаю я во сне и просыпаюсь.

«Синяя тетрадь»

Табу и фетиш

Когда-то не слишком давно я ехал на машине с неким нестарым философом – нестарым по сравнению со мною. Дорога была замечательно красивая: Подмосковье, ясная осень, вечер.

– Остановите на минутку, – попросил я. – Смотрите, какое чудо!

Мы вышли из машины.

И вправду, пейзаж перед нами был чудесный. Дорога незаметно взобралась наверх, чтобы снова начать постепенно спускаться вниз, и вот отсюда, где мы остановились, от этой наивысшей точки пологого холма – далеко стала видна просторная серо-зеленая долина, разукрашенная золотыми пятнами осенних осиновых рощиц, изрезанная тонкой извилистой речкой, то пропадающей в камышах и кустах, а то снова блестящей в заходящем солнце. Долина, мелко расшитая проселочными дорогами и тропинками среди сжатых полей, а вдали, почти на горизонте, завершенная синеватым еловым лесом. Совсем близко – с километр вперед и ниже по дороге – была деревня, красивая и уютная. Бревенчатые избушки, крашенные суриком железные крыши, синие резные наличники, палисадники с желтыми цветами, яблони. Кое-где из труб шел легкий дымок.

– Как хорошо… – вздохнул философ. – А деревенька – просто прелесть!

– Бросить бы все и поселиться в этаком домике, – сказал я.

– Да вы, дяденька, лирик!

Разговор был лет семь назад или чуть более. Философ был сильно моложе меня – лет на пятнадцать. Но не на двадцать! То есть он не годился мне в сыновья, и это почему-то мешало ему обращаться ко мне просто по имени-отчеству – хотя были мы, конечно же, на «вы». Но и просто по имени – ему тоже было неловко. В его обращениях сквозила некая почтительная ирония: «мой старший друг», «уважаемый сосед» (мы в самом деле жили в Москве на соседних улицах) или вот как сейчас – «дяденька».

– А вы? – спросил я.

– Знаете, как иногда говорят: «Он любит Россию из окна своего „Мерседеса“». Вот это как раз про меня! Но не всю Россию, конечно же, – да и что она такое, Россия в ее целокупности, в единстве всех ее черт и черточек? но не будем умничать! – а вот эту чудесную есенинскую Русь. «Слышишь, мчатся сани, слышишь, сани мчатся, хорошо с любимой в поле затеряться…» – задумчиво и даже нежно прочел он, но вдруг добавил: – А дело-то там зимой. Кругом снег. Мороз. И, коль речь о любви, у меня тут же возникает вопрос: «Ну а где любимой в стужу подмываться?»

– Эк! – сказал я.

– Но ведь и в самом деле! – воскликнул он. – Я не умею летать в воздухе поэтических абстракций. Вот глядите: вышел лирический герой из своей избы, запряг лошадку в сани, заехал за любимой, она ждет его у калитки… Сели, покатались. Клен, тальянка. Обнялись, поцеловались… «В крови горит огонь желанья!» Правда, это уже Пушкин, но ничего. Итак. Вернулись в избу, ну и – ясно дело. Забрались на полати, или на топчан, куда там еще. А она… – Философ замолчал и смотрел на меня ехидно.

– Что она?

– А она не так давно сходила, простите, в туалет. В деревянный домик над выгребной ямой. Вон в такой!

Он махнул рукой в сторону деревни. Там действительно виднелись крашеные деревянные сортиры. Деревня была не так уж близко, чтоб рассмотреть все подробности, но мой умственный взор стал для меня подзорной трубой: казалось, я видел их косые, крытые рубероидом крыши, прорезные сердечки на дверях и наивные деревянные замки-вертушки.

Философ меж тем продолжал посмеиваясь:

– Там, извините, нету биде. Вообще воды нет. Чем подтирались – непонятно. Вряд ли газетой. Какие газеты в есенинской деревне в двадцатые годы? «Правдой»? Или «Беднотой»? Газеты шли на самокрутки. Ветошью? Сеном-соломой? У любимой, извините за выражение, жопа грязная. И у лирического героя тоже, кстати! Порты несвежие, прокисшие. И подмышки воняют… И пятки черные, и между пальцев катышки. Бэ-э!

– Бэ-э! – я передразнил его. – Что за выдумки?

– Выдумки? – Философ округлил глаза. – Дяденька! Неужели вы забыли тот шок, тот страх и то отвращение, которое вы испытали, когда в свои шестнадцать лет впервые стащили трусики со своей ровесницы…

Мне стало противно. Я хмыкнул и пожал плечами.

– Извините, но вот так скверно я устроен, – настаивал философ. – Как гляжу на сельскую идиллию, сразу вспоминаю. Мне нужен туалет и душ. Поэтому всей этой красотой я предпочитаю любоваться, повторяю, из окна автомобиля. Или вот как сейчас. Зная, что автомобиль меня ждет и что через час я буду у себя в квартире или в гостинице. Или прекрасном удобном доме, куда мы с вами направляемся. Где, повторяю, есть горячая вода, душ и туалет. (Мы с ним ехали в гости к нему на дачу.)

– Разбаловались! – сказал я нарочно стариковским голосом. – Эх, разбаловались! Раньше-то, небось, а? Раньше-то вот эти домики, вот эти сортиры деревянные, над которыми вы смеетесь, тоже казались верхом комфорта. Раньше просто ходили на яму. Или вообще – в кустики.

– А хоть бы и так. – Философ пожал плечами. – Но мы живем не раньше, а сейчас! Раньше и аспирина не было! Поездов не было. Не говоря уже об айфонах. Мало ли чего когда не было? При чем здесь причина? Важен факт. Образ жизни и мысли. Есть какое-то странное табу… Табу на грязь. Я сейчас не о моральных падениях – а о простой, нормальной, обычной, бытовой, физико-химическо-биологической грязи, которая сопровождает нас повсюду. Точнее говоря, табу на разговор о грязи. Почему сразу фыркают? – Он помолчал. – Надо говорить вслух. Обо всей грязи, и моральной, и особенно физической, надо говорить вслух. Тогда, быть может, в реальности ее станет меньше! – докторально закончил он, чуточку помолчал и вдруг спросил: – Любезный сосед! Вы, может быть, случайно помните повесть Казакевича «Синяя тетрадь»?

* * *

Непонятный какой-то вопрос.

– Ну, наверное, – на секунду задумался я. – Ах да, да, конечно. Помню! Ленин и Зиновьев в Разливе, в шалаше. В советское время эту книгу с трудом напечатали именно потому, что там был Зиновьев. Который «троцкистско-зиновьевская банда». Хотя он вправду там был с Лениным. Вроде бы Хрущев настоял, чтоб напечатали. Дескать, другие времена, нужна правда…

– Да, да! – ответил философ. – Но я немножечко о другом. Про Ленина в Разливе было много детских книжек. С картинками. И на всех картинках Ленин, как положено, в костюме-тройке. В белой рубашке с манжетами, в галстуке. В таком виде он гуляет, катается на лодке, принимает посыльных из Питера и пишет, сидя на пеньке, в своей синей тетради. Бессмертное эссе «Государство и революция»! Я почему это вспомнил? Мне тут недавно показали старую, тридцатых годов, книжечку про Ленина в Разливе. С картинками. Почти что для детей. Там мелким шрифтом на обороте титульного листа было примечание. Вот такое: «Как известно, Владимир Ильич Ленин, скрываясь в Разливе под именем рабочего Константина Петровича Иванова, в целях конспирации был бритым, носил парик и простую рубаху-косоворотку. Но это не соответствует образу вождя, который сложился у пролетариата. Поэтому на иллюстрациях к данной книге Ленин предстает в привычном облике».

– Забавно! – сказал я. – Хотя очень резонно. Зачем вводить в соблазн пролетариат? А также крестьянство и интеллигенцию? Принцессы не какают. Вожди Страны Советов – тоже.

– Да, наверное, – возразил философ. – Но, если бы я был писатель, я написал бы эту «Синюю тетрадь» по-другому. Так, как это было на самом деле. Судите сами. – Он повернулся ко мне и очертил в воздухе небольшой квадрат. – Шалаш в Разливе. Примерно два метра на три. Низкая крыша, вот такая! – Он показал руками. – Внутри два топчана. И там живут два мужика. Ленин и Зиновьев. Спят рядом. Где они умываются? Допустим, в озере. Они косят траву. Потому что они косят под косарей! – и он засмеялся своему каламбуру. – Пускай для вида косят, но вы, дяденька, попробуйте хотя бы для вида косой полчаса помахать! Потеют! Стирают рубахи и исподнее? Вряд ли. А если да, то уж наверняка не каждый день. Значит, воняют? Еще как! А как они едят? Ну хорошо, им привозят еду. Но не официант же в белом фартуке, не на подносе же? Жрут прямо у порога. Объедки, крошки, капли, все такое. Спят, храпят, кашляют, пердят во сне. Стригут ногти на ногах. Выковыривают из-под ногтей грязь. Чешутся. Мастурбируют!

– Ой ли?

– Про Ленина не уверен, Ленин вряд ли, а вот Зиновьев точно. Ленину уже сорок семь, но Зиновьеву – всего тридцать три! Он вернулся из Европы с двумя женами! С разведенной и актуальной, так сказать. И вдруг разлука. Ленин его подкалывает. Утром говорит ему: «Эк у вас, Григорий Евсеич, торчит спозаранку! О ком задумались? О Злате или о Сарре?»

– Самый человечный человек! – Я засмеялся.

Мы повернулись и пошли к машине.

* * *

По дороге мы наперебой сочиняли, смеясь, «грязную версию» повести о Ленине в Разливе. Сочиняли, что Ленин считал себя чистоплотнее Зиновьева, поскольку был дворянин, генеральский сын, гимназист – а Зиновьев был простым евреем с домашним образованием. То есть без образования вовсе. Но Зиновьев возмущенно доказывал, что его папаша был богат, что они жили в комфорте и умывались не реже, чем генералы.

Но в шалаше было неудобно обоим.

«А где они срали?» – спрашивал философ. «Думаю, выкопали ямку», – отвечал я. «А чем подтирались?» – «Ну уж наверняка „Правдой“». – «Или зелеными листочками? Жгутом травы?» – «Ленин точно бегал к озеру». – «Почему Ленин – точно?» – «Он же из Симбирска! Наверное, у татар научился. А Зиновьев только „Правдой“». – «Но сначала, до того, как вырыть ямку, они ходили просто в кустики. И один раз Ленин вступил в говно Зиновьева и сделал ему замечание. Так, просто и человечно, с лукавинкой – одним словом, по-ленински: „Григорий Евсеич, вы бы от тропинки отошли хоть на пять шагов! Особенно после щей с черным хлебом!“» – «А Зиновьев обиделся и сказал: „Я безмерно уважаю вас как лидера партии, но вы ужасно храпите! И портите воздух!“» – «Но потом договорились устроить отхожее место, вырыть ямку. И огородить ее колышками».

«Там могла быть драматическая коллизия, – рассказывал философ. – Пока Ленин делал заметки в своей синей тетради, Зиновьев сбегал на деревню и привел гулящую девчонку. А эта девчонка возьми да обратись к Ленину: „Владимир Ильич“. – „Кто? Где? Кого? Меня зовут Константин Петрович!“ – „А Гриша сказал, что Владимир!“ – отвечала девчонка. Вот черт! Зиновьев проболтался, нарушил конспирацию! Ленин возмутился. А Зиновьев, подлец такой, говорит: „Да, я виноват. Но я исправлю свою ошибку. Жизнь вождя большевиков дороже какой-то потаскушки. Я просто утоплю ее в озере. Пусть это будет на моей совести. Вон она, пошла мыться. Видите, камыш шевелится? Дайте нож, Владимир Ильич. Я подкрадусь сзади – и концы в воду!“» – «Вот это да! Ну и что дальше? Что Ленин сказал?» – «Ленин хмыкнул и всерьез задумался, а Зиновьев расхохотался и объяснил, что девушка – из боевой дружины РКП(б). Товарищ Татьяна Кундасова. В партии уже два года. Своя! Проверенный кадр! Не выдаст!» – «И что Ленин?» – «Ленин был сильно оскорблен такой провокацией». – «Наверное, отсюда и начались конфликты Зиновьева с партией!»

Вот так, веселясь и сочиняя дурацкие диалоги, мы доехали до дачи философа.

* * *

Это был небольшой, но очень красивый и ухоженный, совсем новенький дом, по всему видно – построен хорошей фирмой за немалые деньги. Нас уже ждали – жена философа, двое детей-школьников и еще подруга жены.

Стол был накрыт в просторной комнате с окном во всю стену. По противоположной стене шла легкая сквозная лестница на второй этаж. По левой стене – плита и мойка, кухонные шкафы; по правой – диван, два кресла, книжные стеллажи до потолка. Изящно, современно и слегка стандартно, но и слава богу, и не надо выпендриваться. Закусывали, болтали, потом гуляли по саду, сидели на качелях, пили чай под яблонями.

Когда я зашел в сортир – это был совмещенный санузел – то подивился чистоте, красоте и основательности этого заведения. Там было гораздо изящнее и даже роскошнее, чем во всем доме. Прекрасная ванна, даже не просто ванна, а джакузи, и отдельно душевая кабина, двойная раковина, унитаз какого-то космического дизайна, и такое же биде, и бесконечные щеточки, спреи, рулоны бумаги, стопки салфеток, батареи шампуней и гелей, ряды флаконов с одеколонами… Полотенца, расчески, щетки, терки, скребки, машинки для стрижки, целых два фена. Видно было, что у хозяев это любимое, едва ли не главное место в доме. Правда, я не был в спальне. Ну да ладно.

Оказавшись рядом с хозяйкой – миловидной, но бесцветной дамой чуть моложе своего мужа (то есть моего друга-философа), – я не удержался и незаметно потянул носом. Это была невероятная, будто бы многослойная свежесть – чистая, умащенная хорошим кремом кожа, только что вымытая голова, новенькая блузка, сквозь которую чуть ощущалось белье, выстиранное с кондиционером, и сверху всего этого – легчайший набрызг дневной туалетной воды.

Странное дело! Я смотрел на эту пару – вернее, на всю эту чудесную семью, на этих приветливых, воспитанных, умных и все такое людей, включая мальчиков десяти и тринадцати лет, – смотрел на их гостью, такую же милую и приятную даму, – рассматривал их аккуратные прически, мягкие руки, коротко подстриженные ногти у детей, отличный маникюр у женщин, смотрел на красивые белые пальцы философа, ощущал легкое чистое дыхание и свежий запах тел, вдыхал аромат хорошего кофе, дорогого коньяка, свежих булочек и ошпаренного кипятком лимона («Папа любил вот так, коньяк с лимоном, по старинке!» – сказала жена философа, и я сразу понял, что эта дача построена на деньги ее родителей) – я кивал, улыбался, и с каждой минутой во мне все сильнее поднималась холодная, почти брезгливая антипатия к ним. Почему? Сам не знаю. Но мне вся эта чистота и изящество – показались нарочитыми и манерными.

Мне было стыдно, и я боялся, что все это как-то нечаянно проявится. Да, именно стыдно! Философ – я прекрасно это знал – относился ко мне с бескорыстным дружеским расположением. Но теперь я насилу дождался вечера. Не знаю почему. Хотел было вызвать такси сразу после кофе, но подумал, что это будет чересчур. Сидел на диване и листал наугад снятую с полки книгу: это было что-то очень современное и очень французское, со словами «дискурс» и «симулякр» на каждой странице. Книга пахла, как пахнут книги только что из типографии, – и меня чуть не стошнило.

Я сидел и думал, когда будет прилично откланяться. Выручила их гостья – сказала, что ей пора и что она довезет меня не просто до Москвы, но почти до дому – оказывается, мы жили практически рядом.

Мне показалось, что философ тоже что-то почувствовал; он попрощался со мной очень кратко; его жена и дети не спустились со второго этажа.

* * *

Гостью, то есть мою новую знакомую, звали Маргарита Петровна. Доцент, тоже философ, как ни смешно. Впрочем, что тут смешного? Грустно, что такая умная и даже, если приглядеться, красивая женщина, сравнительно молодая, обеспеченная и устроенная – машина-квартира-институт, – проводит воскресный день на даче у подруги и отвозит домой пожилого мужчину, друга мужа подруги… Ах… Но, может быть, как раз наоборот, весело и прекрасно? Да. Именно прекрасно. «Так и надо жить, дорогая Маргарита Петровна! Без этих семейных глупостей!» – думал я, сонно глядя на дорогу.

Разговаривать мне не хотелось. Ей, кажется, тоже.

На прощание я взял у нее визитку, а своей не дал. Как-то забыл. Потом вспомнил, что она и не попросила.

* * *

Честно говоря, мы с моим приятелем-философом общались не слишком часто, но после этого визита и странного разговора – впрочем, безобидного и смешного – мне почему-то расхотелось ему звонить. Но и ему, наверное, тоже. Года три или даже четыре он не звонил мне вообще ни разу, хотя раньше поздравлял с Новым годом и днем рождения. Обыкновенно я стараюсь поддерживать раз заведенные дружеские отношения, не считаюсь визитами и уж точно не премину позвонить, если человек вдруг исчезнет, – даже если этот человек на пятнадцать лет моложе меня.

Впрочем, один раз я ему позвонил. Он ответил. Но то ли он меня вообще не узнал, то ли был сильно пьян – но говорил сумбурно и нажал отбой, не попрощавшись. Ну и ладно.

Еще через два года он понадобился мне всерьез: нужно было написать предисловие к книге одного моего друга. Я надеялся, что философ меня выручит, тем более что за это полагался неплохой гонорар. Телефон не отвечал. Но не идти же к нему домой! К тому же я не помнил номер его квартиры. Так, разве что зрительно – дом, подъезд, этаж. Не стучаться же ко всем соседям, не дежурить же у него во дворе!

Однако я нашел в старом ежедневнике визитку и позвонил этой Маргарите Петровне.

– Они с Настей развелись, – ответила она на мой вопрос.

То ли я вспомнил, то ли догадался, что Настя – это жена философа.

– Вот как… – Я вздохнул.

– Да, вот так. И я с ним, как вы понимаете, больше не общаюсь.

– Н-да. Что ж там случилось?

– Ужасная история! – сказала Маргарита Петровна. – У-жас-на-я!

– Может, расскажете?

– Увольте, – и она строго замолчала.

Казалось, она ждет настойчивых расспросов. На секунду мне захотелось позвать ее в кафе, поговорить и все вызнать. Но я тут же подумал – а зачем? Ей-богу, незачем. Наверное, изменил с молоденькой, потом злобно делил имущество, что-то выгадывал, обманул с алиментами… Да ну его к черту. В «Яндекс. Дзене» таких ужасов навалом.

– Ну что ж! – вздохнул я. – Тогда всего вам наилучшего. Насте привет.

– Спасибо. Передам. Всего доброго.

* * *

Совсем недавно я шел по бульвару, и меня окликнули со скамейки.

– Любезный сосед! А я вас узнал, хоть вы и в маске! Глаз у меня ой-ой!

Я остановился.

На скамейке сидел мой друг-философ. Сейчас он был похож на Сократа – курносый, лобастый, с недлинной косматой бородой. На бороде висела обмусленная маска – чтоб в магазин пускали, наверное. Он был в старом изрезанном пуховике. Между ног, одетых в теплые брюки и обутых в какие-то чудовищные чёботы, на снегу стояла клеенчатая сумка. Рядом сидела женщина – пропитая, но синеглазая, с русыми патлами из-под детской лыжной шапочки с помпоном.

– Рекомендую!

Он приподнялся и повел рукой в мою сторону, потом в сторону женщины, потом снова сел, даже рухнул, на скамью.

– Рекомендую! – он громко назвал мое имя. – Мой старший друг и известный, так сказать, деятель всякого-разного… А это, рекомендую вам, дяденька: это госпожа, вернее говоря, товарищ Татьяна Кундасова. Член боевой дружины РКП(б)! – захохотал он.

Я отступил на шаг.

Он завозился в своей торбе.

– Синяя тетрадь! – сказал он. – Хотите почитать, дяденька?

Протянул мне блокнот, и вправду синий.

Я отошел еще на два шага.

– А зря! Там вся правда. О времени и о говне.

– Воняет, сударь, – сказал я. – Сквозь маску бьет.

– А я не чую! – заржал он, громко шмыгая носом. – Ковидла? А и ладно. Сдохну, и насрать!

Слово «насрать» он произнес с особым выражением. Как пьяница слово «выпить».

Обнял свою подругу и громко поцеловал ее в грязную щеку.

Деньги в долг

Рассказывал Игн. Ивановский

Известный переводчик и какое-то время мой постоянный собеседник и корреспондент Игнатий Михайлович Ивановский (1932–2016) рассказывал мне чудесную историю про Ольгу Александровну Ладыженскую (1922–2004); она была знаменитым математиком.

Далее передаю его рассказ прямой речью.

* * *

«Однажды мне вдруг понадобились деньги. А среди моих друзей совсем не было обеспеченных людей, у кого можно попросить в долг серьезную сумму. Я знал, сколько мне надо. Сто раз пересчитывал. А где взять? И тут вспомнил про Ладыженскую. Она принимала меня в гостях, я читал ей свои переводы. Она уже тогда, в конце 1960-х, была известным ученым, профессором, с большой зарплатой, а я был начинающий поэт-переводчик. Она вроде бы хорошо ко мне относилась. Вот я и дерзнул.

– Ольга Александровна, простите, вы не могли бы одолжить мне денег…

– Денег? Смотря сколько.

Я собрался с духом:

– Много, Ольга Александровна.

– Сколько, сколько вам нужно? Говорите.

– Шестьсот рублей! – сказал я, замирая от собственной наглости.

Она задумалась буквально на секунду. Улыбнулась:

– Я вынуждена вам отказать.

– А… а почему?

– Объясняю. Если бы вы просили, скажем, четыре тысячи. Пять или шесть… Сразу ясно, что вам нужно нечто существенное. Важное для жизни. Кооперативная квартира, например. Или, в крайнем случае, автомобиль. Что-то серьезное, вы понимаете? Я бы непременно вам одолжила. А шестьсот рублей? Это явно какая-то чепуха. Баловство. Так что – нет, нет и нет!

Она была права.

Мне нужны были деньги поехать на все лето на юг с девушкой, ну и что-то подкупить из одежды, плюс раздать мелкие долги. Несерьезно».

На все лето с девушкой к морю

Рассказ моего приятеля

Мой старый товарищ (ныне его уж нет с нами), режиссер из Казахстана, рассказывал мне:

«Снял свой первый фильм, получил постановочные, а фильм вдобавок получил премию в Москве и на зарубежном фестивале тоже – за это еще денег дали от родной студии.

Вот тут одна красивая девушка – я за ней немножко ухаживал раньше, но она всё как-то так, ни „да“, ни „нет“ – вдруг эта девушка говорит:

– А давай поедем на лето к морю!

– Давай! А куда?

– Я давно хочу в Прибалтику, – говорит. – Я на Черном море была, а в Прибалтике ни разу.

– Давай! – говорю. – Конечно!

Хотя я, конечно, понимал, что она не со мной ехать хочет, а просто погулять по Прибалтике. Но я думал – а вдруг? Вдруг что-то получится хорошее?»

* * *

Надо сказать, что этот мой товарищ был человек очень талантливый – но робкий, скромный, малорослый, некрасивый и какой-то неловкий в осанке и поступках. То, что его первый фильм получил сразу два приза, – это было удивительное схождение благоприятных звезд. Но увы, это была его первая и последняя удача. Хотя он, конечно, еще что-то снимал. Но уже не то, не так.

* * *

«Поехали. Денег много! Заранее заказали гостиницу тут, гостиницу там, это был еще СССР, приходилось на лапу давать, чтоб нас в одном номере поселили. А сразу пожениться она не хотела. „Надо хорошенько узнать друг друга“. Ладно.

Прилетели самолетом. Шиковали. От аэропорта не автобус, а такси, между Ригой и Вильнюсом на четыре часа брали купе СВ, все такое. Купались в море. Верней, она купалась, я на берегу сидел. Гуляли. Смотрели разную старину. Обедали в ресторане. Даже разговаривали. Спали вместе – что было, то было. Почти два месяца прогуляли. Потом деньги стали кончаться. Я ей говорю:

– По-моему, нам пора домой.

– А почему?

– Деньги кончились почти совсем.

– Жалко, – говорит. – Ладно, что делать! На самолет осталось?

– Тебе на билет осталось, – говорю.

– А ты как? – спрашивает.

– Я на поезде.

– Не обижаешься?

– Что ты, что ты! – говорю. – Хорошо ведь отдохнули!

– Отлично, – говорит. – Спасибо! Ты меня проводишь?

Проводил я ее до аэропорта, потом на вокзале купил билет только до Москвы. Больше у меня денег не было. В Москве пришел к НН (он назвал имя-отчество знаменитого режиссера, у которого учился во ВГИКе), одолжил у него двадцать два рубля на билет до Алма-Аты… Как раз цена за плацкарт. Вот и все».

* * *

– А пожрать купить в дорогу? – спросил я. – Три дня ведь ехать!

– Жрать как-то не хотелось, – сказал он.

* * *

Вот и все.

* * *

Один читатель мне написал:

«А вот снял бы он фильм про все это!»

Ага! В начале 1970-х! Разбежались! Безыдейную печальную лирику? Про обманутую любовь робкого казаха на фоне Балтийского моря и рижско-вильнюсских черепичных крыш? Ах-ах, он истратил на эту буржуазную романтику все деньги, а потом она его бросила – и это все? Вы что, с ума сошли? А где жгучие проблемы современности? Где заводы и стройки, комсомольский задор, столкновение энергичного героя с замшелыми бюрократами? Где чистая и сильная любовь, наконец? Где все, чем живет и дышит советский народ? Не надо нам тут устраивать «Шербурские зонтики»!

В 1970-е снимать такой фильм было нельзя. Слишком рано. Не поймут, не воспримут, не оценят.

А вот в начале 1990-х, когда все вдруг стало можно, – странным образом оказалось, что снимать такой фильм все равно нельзя. Слишком поздно. Уже видели такое сто раз.

Увы.

«Завтра» превратилось во «вчера», так и не побывав «сегодня».

Фамилия

Рассказ случайного соседа о случайном соседе

– Лет пять назад у меня был забавный разговор со случайным соседом в одном павильоне на водах, на одном скромном европейском курорте, – рассказывал Николай Петрович. – После второго стакана теплой сернистой водицы этот сосед поведал мне, что приехал слегка собрать себя в горсть – так он выразился – после одного долгого, сложного, изматывающего, но в итоге все же успешного судебного дела. По словам его и особенно по тону я понял: он хочет, чтоб я его порасспросил хорошенько, то есть сочувственно и неторопливо. Так вот. Сказавши, что мне тоже случалось проходить через жернова юстиции, я спросил, что это был за процесс и с кем он судился – ежели, конечно, он желает рассказать хотя бы вкратце.

– Ну и что там было, если вкратце? – Я понял, что теперь настала моя очередь расспрашивать.

– Вкратце! – засмеялся Николай Петрович. – Рассказ занял едва ли не два часа: он уселся поудобнее и начал, как говорится, ab ovo, с яиц Леды – так, кажется, выражались наши высокообразованные предки. Рассказал, что вырос в хорошем русском городе. Губернском, то есть областном. В небогатой, но вполне обеспеченной семье. Любящая мать, добрая бабушка, и дед, который скончался, когда моему визави было всего четыре года, так что в его памяти реальный дедушка до полного неразличения смешался с фотографией, висевшей над комодом, застланным кружевной салфеткой, на которой стояла вазочка с иммортелями.

* * *

Николай Петрович тоже был моим случайным соседом – но уже совсем в другом европейском курортном городе, на другой санаторской веранде.

* * *

– С чем, с чем вазочка? – переспросил я.

– С иммортелями. Это цветы, засушенные, желтые, – объяснил Николай Петрович и продолжал: – Вот такие трогательные и отчасти старорежимные подробности сообщил мне этот внезапный собеседник. В санатории люди делаются разговорчивы, почти как в поезде в старое время.

– Кстати, он был стар, этот ваш собеседник?

– Бог с вами! Это я стар. Возможно, это я так вспоминаю. Скорее всего, слово «иммортели» он и не произносил, сказал просто – «с сухими цветами». Про эти цветы была какая-то история. Дедушка их подарил бабушке незадолго до своей смерти, а она их засушила и поставила в высокую синюю вазочку перед его портретом – так он это описывал. Да, он был заметно сентиментален. Но, повторяю, совсем не стар. Даже скорее молод. Уж, во всяком случае, моложе меня. Слегка за сорок. Совсем один.

С женою он развелся еще в ранней молодости. Рассказал: это был студенческий брак, влечение молодых горячих тел, которые только что выскочили из-под родительских крылышек; детей не было. Второй брак также был краток и неудачен – даже не дотащились до регистрации: сошлись, съехались и через полгода расстались; то есть это был не брак, а попытка брака. После чего он оставил эти, как он выразился, затеи. Братьев и сестер не было – ни родных, ни двоюродных.

Что же касается отца, то о нем в семье вообще не заходила речь. Когда мальчик был совсем маленьким, мама плела ему привычные небылицы про папу, который был военный разведчик, потому и фотографий нет. Военная тайна! И погиб где-то далеко, то ли в Анголе, то ли в Афганистане – в какой-то горячей точке, как говорят у вас в России.

* * *

Именно «у вас в России» – так сказал Николай Петрович.

Он был эмигрант в третьем поколении: его дед, дворянин хорошего, старинного, чуть ли не княжеского рода, уехал в Швецию в сентябре семнадцатого, не питая никаких иллюзий насчет «музыки революции», которой упивались многие вроде бы неглупые люди. Уплыл на парусном катере за три николаевских червонца – через неширокий, менее пятидесяти верст, пролив, отделявший от Швеции Аландские острова, которые тогда, как и вся Финляндия, еще формально принадлежали России. Вместе с ним родину покинула его беременная жена. В феврале восемнадцатого у них родился сын Петя – который, в свою очередь, в конце сороковых стал отцом Николая Петровича.

* * *

– Ну а когда мальчик подрос, – продолжал Николай Петрович пересказывать рассказ своего случайного собеседника, – когда он подрос, то история героически погибшего папы как-то сама собой утонула в молчании. Мальчик понял, что мама его обманывала; мама поняла, что мальчик все понял, – и они к этому более не возвращались.

Мама умерла раньше бабушки. Потому что смертельно устала от своей доброты.

– Это он сам так красиво выразился? – спросил я Николая Петровича.

– Представьте себе, да. Вернее, не он, а его бабушка. Бабушка сказала: «Бедная, она устала от своей доброты». Наверное, это было правдой. Мама была добра ко всем: к прохожим, к подругам, к собакам и кошкам. К птичкам на балконе и к соседям сверху, от которых падали окурки в птичью кормушку. Мама всегда улыбалась, всем улыбалась, кивала, говорила «да, да, ничего, что вы, что вы, мне даже приятно!», никогда не сердилась, не обижалась, всегда всех понимала и оправдывала.

Мама была очень красивая, с тонким нежным лицом, но потом стала будто восковая; ее добрая улыбка застывала и становилась страшной. Мальчик боялся, когда мама так мертво улыбалась. Боялся за маму – и не напрасно: однажды вечером она прилегла на диван у телевизора, а когда он вошел в комнату из кухни, у нее в открытых глазах бессмысленно отражался потолок. Вот тогда-то бабушка и сказала: «Танечка, бедняжка, устала от своей доброты» – и непонятно было, восторгается она дочкиной добротой или жалостливо презирает ее.

– Долго ли, коротко ли, – продолжал свой пересказ Николай Петрович, – но, разбирая мамины сумочки, портмоне и шкатулки, мальчик нашел фотографию обаятельного мужчины средних лет. Вальяжный, даже красивый, с веселыми глазами из-под кудрявой пряди, упавшей на лоб, всей своей фигурой очень артистичный – он был сфотографирован на диване, нога на ногу, рука с папиросой привольно отставлена в сторону. Но главное – он был поразительно похож на него самого! Настолько похож, что мальчик даже вздрогнул. Хотя к тому времени он был уже вовсе не мальчик, а выпускник местного инженерно-какого-то института. Тем яснее было видно сходство. Потому что они – тогдашний человек на фото и нынешний юноша – были ровесниками. Вы поняли, что я имею в виду? – уточнил Николай Петрович.

– Понял прекрасно, – сказал я. – Этот ваш собеседник был в том же возрасте, что и тип на фото, так?

– Так, так, – покивал Николай Петрович. – И что же? Бабушка молчала, хороших подруг у мамы не было, так что и спросить не у кого. Потом бабушка скончалась, но он все продолжал искать. Это было очень трудно, невозможно трудно. Даже в таком сравнительно небольшом городе. Но что значит в небольшом? Там населения более полумиллиона человек.

– А вы знаете, что это за город? – спросил я.

– Разумеется! Он мне сказал.

– Ну и? – мне стало любопытно.

– Ах, да какая разница! – взмахнул рукою Николай Петрович. – Я о другом! Я о том, как трудно искать человека по фотографии. Все равно что в старое время, в «доцифровую», так сказать, эпоху искать человека в телефонном справочнике, имея только его номер телефона. Кстати говоря, все попытки забить фото в гугл ни к чему не привели: очевидно, этот импозантный красавец не был прямо такой уж знаменитостью.

* * *

«Дурацкая история, – думал я. – Впрочем, каждый по-своему с ума сходит. И мой сегодняшний визави, и тот человек, о котором он с таким странным интересом рассказывает».

* * *

Меж тем Николай Петрович продолжал:

– Но в конце концов он его нашел. Выяснил его фамилию. Белорецкий! Ах, Белорецкий! Он повторял это слово, смаковал его, как знаток смакует драгоценное вино, как ребенок медленно ест редкое лакомство, стараясь продлить удовольствие. Сам Белорецкий! Да, это был житель их города. Скончавшийся всего два года назад, ах, какое несчастье, они же могли встретиться, поговорить, вот ведь злая судьба. Кстати говоря, – уточнил Николай Петрович, – он так и не сказал, чем его покойный папаша занимался. Ну, я и не расспрашивал.

– Хотя это интереснее всего, – сказал я.

– Мне было не до расспросов! – воскликнул Николай Петрович. – Я проглотил язык, я сделал покерное лицо, когда он воскликнул «Белорецкий!». Потому что это моя фамилия! Потому что я тоже Белорецкий – или он тоже, какая разница, хотя ни я, ни мои родные никогда не жили в том городе, откуда он родом.

Однако теперь нашему герою предстояло доказать себе и, главное, родственникам покойного отца, что он настоящий Белорецкий. В конце концов он добился своего. Нашел свидетелей, представил анализы, прошел несколько судов и, самое главное, – подписал отказ от всех имущественных требований, от всяких посягательств на наследство. Ему нужна была только фамилия. Фамилия, и только. Некий парадоксальный статус: «законный незаконный сын». Но с фамилией! Чтоб Белорецкий! Он этого добился.

– Рад за него, – сказал я.

* * *

Мне, честно говоря, уже слегка наскучил этот рассказ.

Да и вообще была пора идти.

* * *

– Ну и вот, и хорошо, – вздохнул Николай Петрович.

Он распрощался со мною, я крепко пожал ему руку, поздравил с этой, так сказать, победой в жизненной битве.

– Хорошая история, – и я взялся за подлокотники кресла. – Спасибо!

– Погодите! – Николай Петрович поднял палец. – Дайте досказать. Лет пять назад я приехал в Россию по делам фирмы, в которой иногда консультирую. Как раз в тот самый город, какое совпадение! И решил разузнать, кто же этот прекрасный господин Белорецкий, незаконный отец моего давнего случайного собеседника.

– Я весь в нетерпении! – улыбнулся я в ответ.

– Но странное дело, – сказал Николай Петрович. – Никто его не знал. Почти никто. Я-то сначала думал, что это какая-то пускай местная, но знаменитость! Или какой-то местный магнат. Так сказать, grand seigneur губернского уровня. Нет, ничего подобного! Мне стало интересно, и я предпринял усилия… Оказалось, всего лишь режиссер детского театра. Причем неглавный. Один из режиссеров. Правда, красавец. Но более ничего. Его постановки особого успеха не имели. Но уж зато красавец! Великий бабник городского масштаба, тем и знаменит. Тоже мне, папаша! Но мой собеседник, этот мой новообретенный Белорецкий – был счастлив. Ему казалось, что он выиграл важнейшую ставку.

– Зачем ему это было надо? – спросил я.

– Вы неважный психолог! – парировал Николай Петрович. – Но я вам объясню безо всякого Фройда. Безо всякого Familienroman der Neurotiker. Каждому человеку нужна родословная. Первоначальная точка опоры. Хотя бы кочка на плоской равнине жизни, куда можно поставить ногу, чтобы оттолкнуться и бежать дальше… Вы понимаете? Он нашел этот уступ, этот упор! – Николай Петрович даже постучал ногой по каменному полу веранды, где мы сидели. – Теперь он счастлив! Нет, вы понимаете?

– Понимаю. Теперь осталось понять, откуда у него эта княжеская фамилия?

– Княжеская? – засмеялся Николай Петрович. – Никаких князей Белорецких в природе нет и не было. Есть город Белорецк, двести верст от Уфы. Мы оттуда. Мой прадедушка Кирилл Макарович Котов служил в полку, где был у него однофамилец. Посему и стали называть и записывать его, то есть прадеда моего – Котов-Белорецкий. Двойная фамилия и к деду перешла, а уж в Европе двадцатых годов, когда кругом такая инфляция, купить русский княжеский, так сказать, сертификат – плевое дело! Съездить на недельку в Германию и вернуться к себе в Стокгольм русским князем.

– Но вы ведь все равно дворянин? – глупо спросил я.

– А вы-с, милостивый государь? – и Николай Петрович поднял брови, изображая нечто вроде сословной спеси.

– Никак нет-с.

– Вот и славно. А вот и самое забавное: настоящая, то есть прежняя, фамилия моего знакомца была, как ни смешно, тоже Котов.

– Вы родственники?

– Не думаю, – сказал Николай Петрович, вставая и озираясь, глядя на променад над узкой, мелкой рекой и ряды разноцветных отелей на том берегу. – Нет, не думаю. Велика Россия, и много Котовых гуляет по ее задворкам.

Мы не сможем даже подружиться

Поэзия и проза

Вечеринка журнала Las Formas закончилась, гости и хозяева вышли из маленького ресторана. Так получилось, что прозаик Мануэль Мартинес в гардеробе подал пальто журналистке Кларе Дюран. Поэтому они вместе вышли на улицу.

– Я, пожалуй, вызову такси, – сказал Мануэль Мартинес, тыча пальцем в смартфон. – А может быть, пройдусь пешком, так даже лучше. Мне до дома полчаса, не больше.

– А я к метро, – ответила Клара Дюран и помахала ему рукой.

– Давайте я вас довезу на такси? – Он пошел с ней рядом.

– Что вы! Спасибо, но… Но я живу совсем близко от станции. Буквально семь минут пешком. А во-вторых, это «Пинар дель Рей». Это далеко.

– Жизнь соткана из противоречий! – засмеялся он. – «Нет, потому что это близко». «Нет, потому что это далеко». Далеко? Тем лучше. Поболтали бы в дороге.

– Нет, нет, спасибо! – Она, продолжая идти рядом, слегка отшагнула в сторону; ему показалось, что она смутилась.

Он хмыкнул и чуть замедлил шаг. Она обогнала его, потом остановилась и дождалась. Он прибавил шаг, теперь она его догоняла. Получилась как будто кадена, перетанцовка, смешно.

– Я очень ценю ваше хорошее отношение, – сказала Клара. – Не возражаете, если я закурю?

– Ради бога. Обожаю тонкий одинокий запах табачного дыма, особенно сейчас, после этих идиотских запретов.

– Возьмите сигарету.

– Бросил. В девяносто девятом году.

– Боже! – засмеялась она. – Как давно!

«Действительно, давно! – подумал Мануэль Мартинес. – Двадцать два года назад. Тебе, девочка, было три годика. Ну или пять. Как это печально, однако. Зачем ты мне об этом напомнила? Да, конечно, ты не нарочно. Но все равно досадно».

Он на секунду остановился, она остановилась тоже. Он сильно вдохнул сизую струйку дыма, которая шла от ее тонкой кофейно-коричневой сигареты.

– Ах, как дивно! – Наслаждаясь запахом, он прикрыл глаза. Потом откашлялся. – Раз вы так цените мое хорошее отношение, тогда послушайте меня, высокоуважаемая сеньора Дюран.

– Просто Клара, сеньор Мартинес!

– Клара! Где проза? Я читал ваши наброски рассказов – могу точно сказать, что вы должны писать прозу.

– Я пробовала, да. Но… – Она поморщилась. – Но дальше двух страничек не идет. Даже не знаю почему. Хорошо. Попробую продолжить, раз уж вы советуете. Или не попробую. Может быть, все дело в возрасте? Проза – удел зрелых. А мне пока лучше даются стихи…

– Да ни черта они вам не даются! – почти возмутился Мануэль Мартинес; его укололо, что она опять как бы случайно намекнула на возраст. – Что это мы встали посреди улицы? Идемте. У вас очень милые стихи, но таких стихов тысячи! Десятки тысяч! Не сердитесь. Нужна проза. Возраст тут ни при чем. Сколько лет было Франсуазе Саган?

– Я очень ценю вашу дружбу, – сказала она. – Поверьте мне.

– Какая дружба? – Он по-настоящему разозлился. – Если бы вам было лет этак пятьдесят… Ну ладно, сорок пять. Ну в крайнем случае сорок, но уж ни годом меньше! Вот тогда мы, может быть, могли бы подружиться. А сейчас? Вам двадцать шесть, мне шестьдесят пять. Простите.

«Цифры, не оставляющие надежд, – подумал он. – Даже на дружбу».

– Я очень ценю ваше доброе, товарищеское отношение, – повторила она в третий раз. – Какая Франсуаза Саган? Мои рассказы не про изящных французов. Это про мой родной городок. Маленький, бедный, заброшенный город. Про голод и труд, про любовь и зависть. Про рабочий класс в эпоху кризиса! – вдруг звонко засмеялась она и как будто бы переодела маску и посмотрела на него чуточку игриво. – Да вы и не знаете, как я на самом деле пишу! У меня в столе лежит очень искренний эротический цикл. Десять больших стихотворений. По-моему, они прекрасны. Но никто их не оценит.

– Почему? – спросил сбитый с толку Мартинес.

– Потому что я скорее умру, чем дам их кому-нибудь прочитать.

– Вы же сказали, что цените мою дружбу? Нашу дружбу, так?

– Так, – кивнула она.

– Так дайте же почитать!

– Ни-ког-да! – отчеканила она. – Только после моей смерти.

– Жестоко! – сказал он. – Значит, для меня никогда.

– Кто знает! – Она пожала плечами. – Может быть, нынче вечером меня зарежет обкурившийся наркоман, когда я выйду из метро.

– Нет уж, давайте я отвезу вас на такси, раз такие мысли.

– Я шучу. – Она подошла к урне и выбросила погасшую сигарету. – Но на всякий случай я все-таки напишу завещание. Чтоб после моей смерти вам отдали конверт со стихами.

– Но поскольку мне, скорее всего, суждено умереть раньше, то прошу вас указать в завещании: «Мануэлю Мартинесу или его законным наследникам», – сказал он.

– Или законным наследникам, – кивнула Клара.

Они уже дошли до метро. До станции «Тирсо де Молина».

* * *

Она была необычайно красива – наивной и чистой средневековой красотой деревянных статуй из провинциальных церквей. Выпуклый оливковый лоб, нежная складка губ, точеный нос, густые, чуть волнистые волосы. Именно такая восковая маска покрывала ее лицо, когда она лежала в гробу. Казалось, что это на самом деле не журналистка Клара Дюран, а нетленные благоуханные мощи святой Клары.

Маска – потому что ее лицо было искалечено выстрелом из дробовика в упор.

* * *

Через четыре месяца писателю Мануэлю Мартинесу позвонил нотариус и вручил ему пакет со стихами.

* * *

Еще через два года в день ее ужасной и нелепой гибели писатель Мануэль Мартинес принимал у себя дома своего старинного друга, тоже писателя, Леона Каррихоса.

Мартинес подробно пересказал ему разговор с Кларой Дюран, а потом добавил:

– Я прочитал ее тайные стихи и понял, что зря я это все.

– Что «это все»? – не понял Каррихос.

– Дай я сначала расскажу тебе одну историю, – сказал Мартинес. – Жил-был в Германии коллекционер фарфора. Он собирал изделия какой-то маленькой, уже давно закрывшейся английской фабрики. В конце концов он собрал всё, что эта фабрика выпустила за полтораста лет. Сервизы и отдельные блюда и вазы, статуэтки, шкатулки… Слушай меня, не спи! Это очень важно!

– Я не сплю! – обиженно встряхнулся Каррихос. – Я слушаю со всем вниманием. Блюда и вазы, статуэтки и шкатулки, что там дальше?

– В общем, он собрал абсолютно все. Но все-таки не все. В каком-то провинциальном английском городке, в местном музее, было блюдо, которое сохранилось в единственном экземпляре. Он поехал туда, подкупил сторожей и выкрал его. Но не успел вывезти из Англии. Его выследили. Когда полиция постучала в его гостиничный номер, он разбил это блюдо на мелкие кусочки. И сказал, что счастлив. Потому что теперь у него самая полная коллекция этого фарфора, прости, забыл название.

– Ну и при чем тут?..

– Через несколько дней после того разговора я снова встретил Клару Дюран. Я умолял ее дать мне эти тайные стихи. Хорошо, не все. Половину. Треть. Одно стихотворение на ее выбор. Одну строфу! Одну строку! Я был готов встать перед ней на колени. Я чувствовал, что не могу жить без этих стихов.

– То есть на самом деле без нее? – уточнил Каррихос.

– Зачем ты произносишь вслух то, что и так ясно! Старый дурак! – то ли заорал, то ли захохотал Мануэль Мартинес. Перевел дыхание, помолчал. – Кажется, я на самом деле встал перед ней на колени. Она сказала: «Послезавтра».

– И что?

– А послезавтра она принесла мне завещание в прозрачной папке.

– А потом?

– А потом через пару недель, в прекрасный летний вечер она вышла на балкон своей квартиры. К несчастью, она жила на первом этаже. Вышла на балкон потому, что соседи – это были какие-то иммигранты – устроили во дворе большое веселье с петардами и пальбой из охотничьих ружей. Холостыми, разумеется. Но один пьяный идиот все-таки загнал в свою двустволку пару патронов с крупной дробью. Спьяну, по глупости, по фатальной случайности.

Мартинес замолчал, пожевал губами и развел руками.

– Ты хочешь сказать… – тихо спросил Каррихос.

– Еще раз повторяю: не надо говорить вслух то, что и так ясно. Как честный человек, ты можешь донести на меня. Но вы ничего не докажете. Следствие закончено. Несчастный случай. Эти иммигранты уже уехали на свою родину. А я просто фантазирую.

– Вот именно! – сказал Каррихос. – Фантазии! Я тебе не верю.

– И правильно, – кивнул Мартинес. – Так гораздо спокойнее. Однако да. Зря я все это.

– Что, стишки оказались так себе? – цинично спросил Каррихос. – Не стоило ради них брать грех на душу?

– Наоборот, – прошептал Мартинес. – Великолепные. Пусть бы девочка жила и дальше сочиняла… Зря я это все. Эх, зря.

* * *

Мартинес закрыл за гостем дверь, вернулся в комнату, налил себе еще вина.

Раздался звонок.

Мартинес взял смартфон и похолодел. Там высветилось: «Клара Дюран» и ее лицо. Да, он не удалял ее из списка. Он вообще никогда не удалял покойников.

– Алло!

– Здравствуйте, сеньор Мартинес. Это Клара. Помните меня?

– Ты?

– Я, я. Позвольте тоже на «ты». Мой дорогой, хочу тебя успокоить. Я жива. Я просто вышла замуж и уехала. Мой муж очень богатый человек, но у него проблемы с налогами и полицией. Нам обоим надо было скрыться. Поэтому весь этот маскарад. Уверена, что ты не проболтаешься. Но главное, я навсегда бросила эти штучки: стихи, проза, какие глупости!

– У тебя гениальные стихи! – закричал Мануэль Мартинес. – Почему ты мне их сразу не показала? Ты была бы знаменитой! Ты еще будешь знаменитой!

– Только не вздумай их публиковать, – сказала Клара Дюран. – Не позорься. Это Лотреамон в вольном переводе молодого Борхеса. Было напечатано в каком-то зачуханном аргентинском журнальчике. Вот и всё. Пока, мой дорогой.

«Она сказала: мой дорогой! – очнулся Мартинес. – О, моя любимая!»

Тут же перезвонил ей.

Но смартфон ответил: «Набранный вами номер не существует».

По знакомству

Через годы, через расстоянья

Глазырин Володя, а лучше Владимир Сергеевич, потому что ему уже было за сорок, сидел в кабинете Олега Никитича Ельченко, проректора по учебной работе МАПП – Московской академии промышленной политики.

Они были знакомы. Глазырин был, так сказать, младшим товарищем Ельченко. Младший – потому что и реально младше на двенадцать лет, и по должности тоже. Но все-таки товарищ! Их отцы когда-то вместе работали, и они пару раз встречались семьями, в том числе совсем уже юноша Олег и детсадовец Вовка. Это раз. А потом – но уже сильно потом! – они оказались вместе на стажировке в Штатах. Это два. Глазырин об этом напомнил с ностальгически-доброй улыбкой и получил такую же добрую улыбку в ответ.

Но все это было очень давно. Они не виделись уже лет пятнадцать. Поэтому Глазырин обращался к Ельченко на «ты», но по имени-отчеству.

Глазырин пришел проситься на работу в МАПП, тем более что именно этот вуз он и окончил в начале двухтысячных. Ельченко его подробно расспрашивал: тема диссертации, публикации, прежние места работы, ну и все такое. Глазырин раскладывал на столе диплом, автореферат, ксероксы статей. Старался говорить по-дружески, но без панибратства; настойчиво, но без напора; почтительно, но без заискивания.

– Олег Никитич! – вдруг раздалось по громкой связи; это была секретарша.

– Да, слушаю.

– Олег Никитич, к вам Белозерская.

– Пусть подождет… Хотя ладно. Пусть заходит.

Дверь открылась, бодро вошла дама лет семидесяти, не меньше. Крупная, но худощавая. Красивая седая укладка. Одета почти официально – костюм английского стиля. Брошка. Лаковые туфли. Сумочка из блеклой кожи.

– Здравствуйте, я Белозерская! – красивым голосом сказала она, не обращая внимания на Глазырина, который сидел за приставным столом.

– Здравствуйте! – Ельченко поднялся с кресла. – Чем могу?

– Олег Никитич! – воскликнула она. – Я Белозерская. Я мать вашего студента, Игоря Белозерского. Олег Никитич, ему совершенно несправедливо занизили оценку по МВКО! Он знает на девяносто восемь, клянусь вам! Я сама преподавала МВКО в МГИМО! Я не просто мать, я бывший доцент! Я его проверяла! А ему поставили шестьдесят пять. Умоляю вас, дайте ему допуск на пересдачу. В смысле, дайте указание, чтобы дали. А то на кафедре и в деканате со мной разговаривать не хотят.

– Инга Михайловна, это вы? – вдруг воскликнул Глазырин. – Вот так встреча! Вы меня узнаёте?

– После! – резко перебил его Ельченко. – После, после!

Глазырин осекся. Ельченко нажал клавишу на столе.

– Слушаю! – раздался голос секретарши.

– Валентина Марковна, господину Глазырину дайте анкету, – и, обернувшись к нему, помахал рукой в направлении двери – уходи, мол.

Вслед Глазырину несся низкий, но звонкий голос этой мадам Белозерской:

– И еще, дорогой Олег Никитич. Пожалуйста, помогите нам! Игорю не зачли спецкурс по грузовым перевозкам! Да, он пропускал семинары, каюсь… То есть он кается, а я каюсь за него. Как мать! Но он был болен, я вам клянусь!

Глазырин сидел в приемной и заполнял бумаги.

Искоса взглянул на промчавшуюся мимо мадам. Обернувшись к двери кабинета, она крикнула: «Спасибо! Спасибо!» – и выскочила из приемной. То ли она в самом деле его не узнала, то ли сделала вид. Ну неважно. Тем более что по громкой связи раздалось:

– Володя! Иди сюда.

«О! Хорошо-то как! – обрадовался Глазырин. – По имени и на „ты“! А что? Почти что друг детства. Правильно: все в этом мире делается по знакомству».

* * *

Вошел в кабинет.

– Ну что, Олег Никитич, берешь меня к себе? – спросил весело.

– Садись. Может, и возьму. Не исключено. В любом разе надо согласовать с кучей народа. Не все так сразу. Кофе выпьешь?

– Спасибо. Нет, не буду. А я знаю эту тетку. Это мамаша Игоря Белозерского.

– Какой наблюдательный! – усмехнулся Ельченко. – Она это сама сказала, вслух, разве нет?

– Ну да. Но я не о том. Мы же с Игорьком на одном курсе были! Выпуск 2003 года! Ему сорок один, как мне! Он сейчас в Берлине живет и прекрасно себя чувствует, что за бред?

– Самый обыкновенный, – сказал Ельченко. – Ну не бред, а так… Непонятно что. Вернее, очень даже понятно.

– А?

– Лет двадцать назад, когда я был замдекана, она приходила просить за Игорька. Ну я позвонил профессору, чтоб оценку повысить. Или допуск выписал, уже не помню…

Ельченко вздохнул.

– И что потом?

– А потом у нее умер муж, а Игорек женился на немке и уехал. Одна осталась. Вот она и ходит ко мне каждую сессию. Просит за сына. Как мать! Да ты же слышал…

Глазырин восхищенно развел руками:

– Какой ты добрый, Олег Никитич.

– Да брось ты! – отмахнулся тот. – Понимаешь, тут такая штука. Ее дедушка был начальник КБ-2 в Первом управлении, у Легостаева. Не бери в голову, неважно. Короче, ее дедушка моего дедушку выписал в Москву из Харькова. Дал лабораторию, чин, квартиру и что-то вроде охранной грамоты, чтоб МГБ не прикапывалось. Понятно?

– Правильно. Все в этом мире делается по знакомству, – Глазырин вслух повторил свою мысль.

– Правильно, – покивал Ельченко. – Иначе я бы не велел ее пускать. Или психовозку бы вызвал.

– Какой ты злой, Олег Никитич, – осторожно улыбнулся Глазырин.

– Да, да, – рассеянно кивнул тот. – Анкету заполнил? Вот и славно. Документы отдашь Валентине Марковне, она все объяснит. Ну, давай. Тебе позвонят.

«Не „я позвоню“, а „тебе позвонят“, – отметил в уме Глазырин. – Это плохо. Но вместе с тем не „вам“, а все-таки „тебе“. Это хорошо».

* * *

Инга Михайловна, седая и стройная, стояла на крыльце МАПП и громко говорила по мобильному. «Да, да, полнейший порядок!» – у нее был уверенный и красивый голос.

Глазырин испуганно понял, что она звонит сыну и рассказывает, как договорилась с проректором о пересдаче с повышением балла.

Поэтому он обошел ее стороной.

Такие классные девчонки!

Этнография и антропология

Лет пятьдесят назад был у меня хороший приятель. Бывало – субботний вечер. Даже не совсем вечер. Половина шестого примерно, и вот он мне звонит по телефону:

– Денис, приходи к нам! Весело! Пьем! Такие классные девчонки! Все тебя ждут!

– Спасибо! – отвечаю. – Хорошо! Конечно!

– Только бутылку водки возьми и чего-нито ну типа шпроты. И хлеба батон.

– Ладно! Еду!

– Да, и еще! Если хочешь, можешь свою девушку с собой взять. Так даже лучше будет. А то девчонок мало, если честно.

– Хорошо. Сейчас я ей позвоню, заеду за ней, и через час у тебя.

– Ура! Ну раз так, тогда две бутылки. Необязательно две водки. Одну водку, одно вино. Для девушки твоей. А к шпротам еще какую-нибудь кильку или колбасу.

– И два батона? – смеюсь я.

– Да брось ты! – он говорит обиженно. – Разве я жлоб?

– Что ты, что ты! – успокоительно отвечаю. – Шучу.

– Чуть не забыл! Если ты будешь с девушкой, вполне спокойно можешь с ней у меня остаться ночевать! Предки на даче!

– Отлично! Спасибо!

– Только тогда возьми пару простынок и полотенце.

– А мыло брать? – я усмехаюсь.

– Что я, для друга кусок мыла не найду? Обижаешь!

– Шутка, шутка! – повторяю я; что-то он нервный сегодня. – Едем!

– Постой! А девушку как зовут?

– Галя.

– Ой! – он вдруг пугается. – А не Торопыгина? И не Смерженко?

– Нет. Ласточкина-Хвостова.

– Все шутишь? А я серьезно. Потому что у меня сидит Надька Глянц, а Торопыга у нее в прошлом году Кирилла Маслова увела. Ей будет неприятно. Может вообще скандал устроить. Вплоть до драки, ты ж ее знаешь. А Галка Смерш – подруга моей невесты Ларочки, ты сам же знаешь! Она может стукнуть.

– Стукнуть? Кому?

– Да Ларочке же! Потому что сегодня я не с Ларочкой, а как раз с Наташей Максимовой. Так что вот. В общем, давай.

– Значит, две водки, шпроты-кильки и колбаса, хлеб, две простынки, полотенце и чтоб девушка не Торопыга и не Галка Смерш?

– Отлэ! Ждем! – радостно кричит он в трубку.

– А вот теперь, – говорю я. – А вот теперь пошел бы ты… Пока!

– Ты что, дурак? Ты не понял!

Но я вешал трубку.

А он почему-то обижался. Перезванивал наутро. Выяснял отношения. Никак не мог понять, что было не так. Убеждал меня, что я неправ. Я был тверд, он злился и сам бросал трубку.

Но через неделю снова звонил, и все начиналось по той же схеме: «Приходи, тут у меня сидят шикарные девчонки, давно хотят с тобой познакомиться, а одна принесла настоящий шотландский виски и швейцарские конфеты! Придешь? Отлично, бери свою Галку и захвати бутылку и чего-нито пожевать».

Сказка про белого бычка. Но парень неплохой.

Генетика

Подпись неразборчива

Одного человека мучила кое-какая неприятная мысль. Мучила-мучила и домучила: он решился на генетическую экспертизу.

Но на всякий случай, чтобы избежать случайностей и упреков, сдал свой собственный анализ два раза и получил ответ, что эти пробы принадлежат совсем разным людям, которые не связаны родственными отношениями, и даже национальность у них разная.

«Черт! – подумал человек. – Наверное, ошибка. Или пробы перепутали».

Сдал анализ в третий раз и получил ответ, что это какой-то третий персонаж.

«Блин!» – сказал он сам себе.

Но вдруг вспомнил, что в студенческие годы его фамилия в зачетке была написана с ошибкой. А в студбилете была большая клякса там, где печать и подпись декана, поэтому его иногда не пропускали во второй лабораторный корпус. То есть потом пропускали, конечно, но после некоторых препирательств.

«Ага!» – подумал он и полез в шкаф, где висел пиджак, а в пиджаке лежал паспорт.

В паспорте было написано «Ставракис». Хотя он на самом деле был Станкевич. Или Станкович, как переврали в зачетке.

«Ну и не надо, – подумал он. – Детей, правда, жалко. Хотя непонятно, чьи они теперь на самом деле. Так что ладно уж».

Вошла жена в халате, расчесывая неожиданно черные волосы. От них шел электрический треск, и вообще она была не похожа на его жену.

– Πες µου τι συµβαίνει?[14] – спросил он, сам не понимая ни слова.

– Τίποτα! – сказала она. – Είναι πολύ αργά, πάµε για ύπνο[15].

Но тут он как раз понял, что она зовет его спать. Чуть подумал, махнул рукой и пошел за ней.

«Если так, то греком даже лучше. Какой-никакой, а Шенген», – прошептал он, и это были его последние слова по-русски.

– Μάλιστα![16] – сказала жена.

То есть не жена, но вроде бы как жена.

Хотя женщина очень даже ой-ой-ой, кстати говоря. Настоящая южная страсть!

– Но чьи тогда дети? – спросил его внутренний голос, который пока еще не забыл родную речь.

Тут же в его сонном воображении возникла прежняя жена и возразила:

– А ты-то сам кто такой?

– Неважно! – сказал он и отвернулся к стенке.

– Вот и спи тогда! – сказала она.

Корреспонденты, Cталин дал приказ!

Несколько слов для прессы

Года два назад у меня зазвонил телефон. Приятный, очень молодой женский голос:

– Алло, это корреспондент такого-то телеканала, это квартира писателя Драгунского, простите, а с кем я говорю?

– Это Денис Драгунский.

– О! Прекрасно! Позови папу!

* * *

Но это еще не все. Буквально на днях другой корреспондент спросил меня:

– Ваш отец был знаком с Аверченко?

– Господь с вами! Аверченко умер, когда моему отцу было одиннадцать лет, как они могли быть знакомы?

– Ну мало ли…

– Нет, с Аверченко мой отец знаком не был, – твердо ответил я.

– Понятно. – Журналист не огорчился. – А с Тэффи?

– Что вы такое говорите? Тэффи после революции жила за границей, как он мог познакомиться с Тэффи?

– А в эмиграции?

– В какой еще эмиграции?

– Но ваш отец ведь родился в Нью-Йорке!

– Позвольте! Да, он родился в Нью-Йорке в 1913 году. А в 1914 году уехал обратно в Россию. То есть его увезли.

– Ну мало ли…

* * *

И мы еще осуждаем пианиста Плетнёва за то, что он был недостаточно любезен с журналисткой, которая не подготовилась к интервью и задавала бессмысленные вопросы: «Как вам понравился наш город? Почему вы играете Чайковского?»

* * *

Конечно, я был слишком простодушен. Надо было сказать:

– Тэффи? Конечно, знал! Они с моим отцом были лучшими друзьями, хо-хо!.. – и этак с намеком прищуриться и добавить: – Так что я точно не знаю, кто моя настоящая мать! А Аверченко Аркашку они в свою компанию не брали, он как напьется, сразу засыпал мордой в устрицы. Храпит и хлюпает. Очень скучный тип. Молочный брат Демьяна Бедного, а вы не знали?

Одна беда – все это попало бы на газетную полосу, а в итоге виноватым все равно оказался бы я.

Диктатура диктовки

Где взять Анну Григорьевну?

Один старый писатель рассказывал:

– Свой новый роман я решил продиктовать. Как Хемингуэй! Ну или как Константин Симонов, к примеру, – он диктовал свои последние вещи, даже по телевизору показывали.

Договорился с машинисткой в издательстве. Лет тридцати пяти, некрасивая, маленькая, полненькая, скромненькая. Шерстяная кофточка, синенькая юбочка. Стрижечка, бусики, колечко с аметистом. Печатает быстро. Я ей, конечно, предлагаю чаю выпить. В перерыве, например, – она через час делала перерыв на десять минут. Ну и в конце, конечно: «Надежда Петровна, как насчет чая с пирожками? Или кофе сварить?» А она отказывается.

Отказывается решительно, и даже, показалось мне, обиженно. Или испуганно? Не знаю. Но я все равно предлагал, каждый раз. А она все резче и резче. «Нет! Спасибо! Нет. Не надо, я же сказала!» Как будто она и в самом деле оскорблялась или пугалась. Даже странно.

Ну, нет – так нет. Главное, печатала она отлично.

Потом она позвонила и сказала, что больше не сможет работать. А вместо себя прислала свою подругу – то есть сотрудницу.

Пришла. Ой-ой! Младше той лет на десять, а выглядит – прямо из кино. Красавица. Высокая, ногастая, брюки в обтяжку, волосы распущенные – ах! Ресницы два сантиметра. И вся такая дерзкая и раскованная. Печатает и подхмыкивает. То есть как бы критикует на ходу. Я ей, честно говоря, даже побоялся чаю предложить. «Ну его! – думаю. – А то сначала чай, потом кофе, потом кофе с коньяком… Боязно!»

Вот.

Через полгода я по каким-то делам оказался в издательстве. Заглянул в машбюро: «Здравствуйте, Надежда Петровна! Добрый день, Александра!» – «Здрасьте, здрасьте!» – «Как дела?» – «Спасибо, хорошо! А у вас?» – «И у меня хорошо! Пока, пока!»

Зашел в дирекцию, поговорил с главредом, еще с кем-то…

Возвращаюсь мимо машбюро. Слышу:

– Вообще-то он противный мужик! – говорит Надежда Петровна. – Сальный.

Я, как положено писателю, замедлил шаг. Остановился. Ничего! Лев Толстой тоже под дверью подслушивал.

– Жутко противный! – продолжает она. – Глазки масленые, ручки дрожат, чуть что слюни не капают. Кругами вокруг меня вился. Только что не лапал. «Сюсю-пусю, пойдем в другую комнату, чайку попьем, пирожных покушаем». Фу!

– Точно, противный! – соглашается Александра. – Жлоб стопроцентный. Чашечки кофе ни разу не предложил, это же надо! Но, наверное, голубой. Я уж и так оденусь, и этак сяду… Смотрит на меня, как на этажерку. Точно, голубой.

Ко Дню писателя

Заметки и выписки

Третьего марта, оказывается, отмечается Всемирный день писателя. В честь этого события хочу поделиться некоторыми заметками и выписками.

* * *

Один писатель сказал:

«Мне бы, например, было обидно, если бы меня читали только девушки».

А мне бы – ни капельки.

Наоборот, я был бы очень рад. Девушек больше. Девушки чувствуют тоньше. И потом, девушки заставят парней прочитать своего любимого автора. Ну или парень сам поинтересуется – в кого это так впилась его девушка?

* * *

Писатель – это не старик, который пишет завещание!

Говорят, что Катаев своей короткой повестью «Уже написан Вертер» поставил крест на своей советскости. Ага. То есть небольшой текст о «плохих чекистах», написанный в возрасте восьмидесяти двух лет, как бы денонсирует все советско-коммунистическое, написанное ранее?

Ну уж нет. Литература не завещание, где последний вариант отменяет все предыдущие. Писатель отвечает за все написанное им за всю его жизнь.

Или – ни за что не отвечает! Мне так гораздо больше нравится.

* * *

Говорят: «Писатель должен писать, а не делать заявления».

В общем-то, верно. Лудильщик должен лудить, военный должен стрелять, и уж всякому ясно, чем должен заниматься юстировщик гироскопов: юстировать гироскопы.

Писатель – такая же профессия, как и все остальные. Сочинение романов или стихов не требует высказываться по любому поводу, а тем более – играть роль народного трибуна.

Но писательство (как и слесарное дело, как и военная служба) не дает никакого особого оправдания для тех, кто жмурится, затыкает себе уши и прикусывает язык.

Вдруг может наступить момент, когда горделивое «я занимаюсь литературой» будет слишком похоже на простонародное «а мы чё? а мы ничё» и даже на ледяное «я выполнял приказ».

* * *

«…должен ли писатель быть добрым? Толстой и Достоевский были злые, Чехов натаскивал себя на доброту, Гоголь – бессердечнейший эгоцентрист, один добрый человек – Короленко, но зато он и прогадал как поэт».

К. И. Чуковский. Дневник (1901–1929). 1927

* * *

Даже если в России нет главного писателя, то все равно должен быть его первый заместитель. Я его нашел, нашего замглавписа. Это Чехов!

«Однажды он сказал (по своему обыкновению, внезапно):

– Знаете, какая раз была история со мной?.. Понимаете, поднимаюсь я как-то по главной лестнице московского Благородного собрания, а у зеркала, спиной ко мне, стоит Южин-Сумбатов, держит за пуговицу Потапенко и настойчиво, даже сквозь зубы, говорит ему: „Да пойми же ты, что ты теперь первый писатель в России!“ И вдруг видит в зеркале меня, краснеет и скороговоркой прибавляет, указывая на меня через плечо: „И он…“»

Еще:

«Однажды, читая газеты, он поднял лицо и не спеша, без интонации сказал:

– Все время так: Короленко и Чехов, Потапенко и Чехов, Горький и Чехов».

И. А. Бунин. О Чехове. 1914

Да и сейчас так: Достоевский и Чехов, Толстой и Чехов, даже Бунин и Чехов…

* * *

В 1980-е годы один писатель, написавший роман о заводской жизни, рассказывал, что ему позвонили из Союза писателей и сообщили:

– Поздравляем, вы теперь флагман рабочей темы!

– Кто-кто?

– Флагман рабочей темы в современной советской литературе, вас утвердили в ЦК КПСС, нам была телефонограмма.

– И что мне за это? Как насчет гонораров, переизданий?

– Не знаю… – растерялся человек на том конце провода.

– Что же, выходит, мой фрегат даром будет зарываться бушпритом в пенистые волны мещанства?

– Каким бушпритом?

– Ну раз вы простых метафор не понимаете, то идите к черту!

И бросил трубку.

* * *

Тут все кругом взрослые дяди и тети. Надеюсь, все понимают, почему писатели так любят заканчивать свои произведения дождем. Великие писатели, хорошие и посредственные тоже.

«Я… пошел к себе в отель под дождем» – Хемингуэй. «Дождь лил стеной… Две девочки, накрывшись прозрачной клеенкой, бежали по асфальту босиком» – Трифонов. «Закурив, я вышел из гостиницы под дождь» – Довлатов. «Пошел (начался) дождь», «В окно было видно, как струи дождя буравят лужи (реку, пруд, клумбы, газоны и т. п.)» – любой писатель.

Именно в финале, да.

Это неправда, что литературные символы просты. Они гораздо проще, чем кажется на первый взгляд.

* * *

Один советский писатель написал повесть про молодого фотографа. Вот этот фотограф сидит на бульваре и ждет девушку. Свидание у них.

Итак:

«По аллее шла Зина. Издалека увидев ее, Сергей тут же вытащил свой аппарат».

У этого же автора была еще одна замечательная фраза:

«На стене висел портрет отца. Он был молод на нем».

Фразу «Сергей опустил глаза в тарелку и начал есть» написал другой писатель. Но уж больно хорошо!

* * *

У советских писателей в некрологах бывали вот какие определения: член Литфонда; член Союза писателей; известный; выдающийся; крупнейший; великий. «Великими» были названы Горький и Шолохов. Кроме того, «великими» были композитор Шостакович и скульптор Вучетич. Титул «крупнейший» перестал употребляться еще в 1930-е.

Бывали прибавки: известный писатель и общественный деятель. Выдающийся писатель и борец за мир. «Членом Литфонда» умер Пастернак. «Выдающимся советским писателем и борцом за мир» – Корнейчук.

Важно еще было, где публиковался некролог. Кто-то сказал Михаилу Светлову:

– Смотри, такой-то был в полном порядке, а умер как-то незаметно, в «Вечёрке».

Светлов ответил:

– Ну ты-то, старик, умрешь как минимум в «Известиях».

Пушкин, кстати, умер всего лишь в «Русском инвалиде». Зато там было написано «Солнце нашей поэзии закатилось». За это цензор и издатель получили по шапке.

* * *

У одного писателя умерла жена.

Тоже писательница, кстати, но это не так важно. Писатель страшно горевал. Просто, можно сказать, впал в самую настоящую депрессию. Почти ничего не ел, лежал на диване лицом к стенке, на все уговоры отвечал рыданиями. В общем, таял на глазах, время от времени поговаривая о самоубийстве. Все это наблюдали его родные и близкие, и они очень боялись за него, поскольку жили с ним в одной квартире: жизнь тогда такая была – вроде отдельная трехкомнатная квартира, а живут там человек пять самое маленькое.

Месяц прошел. Родные и близкие очень измучились. Тем более что писатель перестал бриться и стричься и с каждым днем выглядел все страшнее.

Наконец к нему позвали парикмахера. Это был знаменитый Моисей Маргулис, работавший в Доме литераторов, герой многочисленных баек и анекдотов.

Маргулис пришел и стал уговаривать безутешного вдовца побриться и подстричься, приводя разные примеры, в том числе из военной жизни. Бойцы, дескать, в окопах, под обстрелом и то брились! Короче, уговорил. Окутал простынкой, взбил пену. И вот, когда процедура закончилась, Маргулис поднес писателю зеркало. Тот скорбно взглянул на свое отражение и сказал слабым стонущим голосом:

– Моисей Михайлович… Вы забыли… подбрить левый висок… Вот здесь…

Маргулис подбрил ему левый висок, собрал свои инструменты, вышел из комнаты и шепнул родным и близким:

– Жить будет!

* * *

Говорят, именно Маргулис сказал в 1956 году, в связи с разоблачением культа личности Сталина: был культ, но была и личность. Потом эту фразу приписали Шолохову. Потом – Пастернаку.

Яркую, афористичную фразу у нас непременно приписывают серьезному человеку. Про соху и атомную бомбу сказал не шибко известный журналист Исаак Дойчер. Но кто знает Дойчера? Поэтому приписали Черчиллю. Вы помните, кто сказал: «За пять лет в России меняется многое, за двести – ничего»? Салтыков-Щедрин? Витте? Столыпин? Нет, друзья. Это написал Максим Осипов в 2007 году. А вот такая стопроцентно английская, прямо-таки честертоновская фраза: «Нельзя нарисовать карту Англии размером с Англию» – ее автор Борис Дубин, 1993 год.

* * *

«Граф Л. Н. Толстой сказал мне:

– …это ужас, сколько развелось теперь писателей, это просто ужас! И как мало имеющих право писать! Я не говорю о вас, я не читал ваших вещей, – повторил граф, – но я не понимаю, зачем так много пишут!

– Что меня касается, – ответил я, – то, может быть, и очень плохо пишу, но… если, несмотря на то, мои вещи принимаются и печатаются – значит, они хоть куда-нибудь, хоть для чего-то пригодны.

– Да как же не принимать и не печатать, – возражал граф, – когда теперь даже о всяких пустяках удивительно хорошо пишут! Как ловко теперь барыни пишут! Множество барынь пишет теперь… До чего развита в наше время техника – уму непостижимо!.. У Достоевского никогда такой техники не было, какая теперь у барынь. И до чего длинно пишут… Ужас!.. Как начнут писать какую-нибудь вещь, так могут ее до бесконечности писать…»

А. Н. Мошин. Поездка в Ясную Поляну. 1901

Страшно подумать, но я был знаком с его сыном, знаменитым палеографом Владимиром Алексеевичем Мошиным.

* * *

Мемуар писателя Алексея Силыча Новикова-Прибоя, автора романа «Цусима»:

«Вдруг останавливает меня на улице пожилой осанистый мужик. Похож на меня. Лысый, с седыми усами, в драповом пальто и шелковом кашне, в каракулевой шапке пирожком. Прямо двойник!

– Здорово! – говорит.

– Здорово, – отвечаю.

– Ну ты как? – спрашивает.

– Да все хорошо, – говорю, изо всех сил пытаясь вспомнить, кто он такой.

– Все трешь? – спрашивает он.

Ну точно, думаю, брат-писатель.

– Все тру! – отвечаю.

– Все там же?

– Ну а как же. Конечно, там же.

– Эх ты! А я – в Сандунах!»

* * *

Писатель не должен завидовать. Но – важное уточнение. Писатель может завидовать собрату-писателю или хоть покойному классику (как сказал у Булгакова поэт Рюхин про Пушкина: «Стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие…»). Это нормально.

Но вот кому писатель не должен завидовать, так это философам, психологам, священникам, юристам, политикам и политическим аналитикам, экономистам и особенно – популярным публицистам.

Классические русские романы, как правило, обладают отличной фабулой. И «Братья Карамазовы», и «Идиот» с «Бесами», и «Отцы и дети» с «Дымом» и «Новью», и даже «Воскресение» – это очень фабульные вещи. Но их тяжело (физически тяжело) читать из-за того, что они так натужно серьезны. А серьезны они оттого, что автор хочет быть не только сочинителем истории о людях и их судьбах, но вдобавок еще проповедником, философом, политиком и «глубоким экономом», а также хлестким журналистом.

Почему так?

Иногда говорят, что, дескать, художественная литература в старой России была единственной общественной трибуной. Неправда! В России были десятки, а в начале ХХ века – сотни журналов, в которых печатались тысячи философов, литературных и театральных критиков, психологов, социологов, юристов, богословов, историков и просто ярких публицистов.

Наверное, русским писателям после Пушкина было завидно: «Вот я тут пишу роман, а публика рвет друг у друга из рук сочинения господ Добролюбова, Писарева, Каткова, Герцена, Суворина, Соловьева, Победоносцева и пр. и пр. и пр., вплоть до Плеханова и Струве. Дай-ка я тоже что-то этакое запузырю! Умное!»

Лучше бы писатель не завидовал господам из соседнего департамента. Это отягощает изложение тяжелыми диалогами и вставными главами.

Что я люблю и чего не люблю

Fragments d’un discours envieux[17]

Высказываться о прозе мне не позволяют корпоративные приличия. А вот о поэзии, кажется, можно. Попробую.

* * *

Мне нравятся многие современные поэты, в том числе те, которые публикуют свои стихи в социальных сетях. Это очень разные поэты, но привлекает меня в них нечто общее. Они пишут короткие и внятные стихи. Три-шесть (а лучше четыре-пять) четырехстрочных строф. Причем строка – оптимальной длины, пять – семь слов, приблизительно тридцать знаков. Эти стихи не обязательно (хотя чаще) с рифмой и с размером. Внятность их выражается в том, что поэту удается донести до читателя свои чувства, дать несколько резких черт реальности – порой до изумления узнаваемых, порой совершенно новых, но поражающих открытием этой новизны. Внятность также в композиции: у них есть начало и конец. Они не обязательно завершаются моральным или чувственным выводом, но ясен посыл, мотив, «телеграмма».

* * *

Конечно, стихотворение может быть длинным, однако это уже чуточку другой жанр, это не лирика, а баллада, нечто с сюжетом, «новелла в стихах». Это сейчас редкость.

* * *

А теперь о том, чего не люблю.

* * *

Проповедь в стихах – это ужасно. Не потому, что «плохо», а потому, что безумно скучно. Как и все манифесты, впрочем.

* * *

Скучна также длинная исповедь в стихах. Вообще исповедь – это то, что случается между двумя, между батюшкой и прихожанином, между аналитиком и клиентом. Приглашать в аналитики/духовники неопределенно большое количество людей – странно. А если уж исповедоваться на публику – нужен какой-то воистину ужасающий грех или воистину потрясшее душу поэта переживание собственного греха или несчастья. А не просто нытье про несчастья, которые случаются каждый день с каждым человеком. Оно, конечно, увы, но читатель – не полицейский, который обязан принять и рассмотреть любую жалобу.

* * *

Вообще длинные стихи (если это не баллады и не «романы в стихах») – ужасны. Поэт, который вывешивает стих на восемь или двадцать восемь прокруток, напоминает мне мальчика лет двенадцати, который, желая понравиться девочке, показывает ей свою коллекцию марок, пять толстенных альбомов, и бубнит про зубчики, гашения, надпечатки и водяные знаки. А потом удивляется, что все девочки в классе считают его занудой. Вообще брать количеством – стихотворных строк, подаренных цветов, дорогих бутылок и закусок на столе – все это дурной тон и бессмыслица.

* * *

Ужасны также стихи, написанные слишком короткими (одно-два, максимум три слова) нерифмованными (!) строками. В слишком длинных, даже рифмованных строчках, на три четверти ширины страницы, тоже нет ничего хорошего, в них поэт часто жульничает в смысле ритма и размера.

Но короткие – гораздо хуже. В них сквозит лень, а также простодушное желание написать длинное стихотворение при минимуме усилий. Это ничем не лучше прозаического строчкогонства: техника другая, а мотив тот же, и результат такой же. В самом лучшем случае это похоже на технику Власа Дорошевича или Виктора Шкловского: ставить побольше абзацев.

* * *

Недавно я услышал, что стихи (современные стихи) – это якобы не форма и не эмоция, а «высказывание». С ума сойти. Что же это должно быть за «высказывание», чтобы потрясти читателя вне зависимости от формы и эмоции? За последние пятьсот лет я припоминаю четырех авторов сильных высказываний. Коперник, Дарвин, Маркс, Фрейд. Ну и еще безымянный автор идеи «все люди – братья». Ну что ж, вперед. Состязайтесь. А вот поэтические высказывания «кругом царит неблагодарность» или «меня никто не понимает» не годятся в силу своей заезженности и никуда-не-ведущести.

* * *

Сказанное ничего не означает.

Альтернативная история русской литературы XX века

Будьте реалистами – смелее фантазируйте!

Вспомнилась знаменитая фраза Виктора Шкловского: «По гамбургскому счету – Серафимовича и Вересаева нет. Они не доезжают до города».

Дело, однако, не только в качестве прозы.

Дело еще и в той жизни, которая за окнами.

Напряжем фантазию и представим себе, что Николай II согласился на «ответственное министерство», то есть, по сути, на конституционную монархию. Или мы бы жили в Российской республике Львова, Милюкова и их преемников.

Картина литературы изменилась бы радикально.

Прежде всего, никто бы никуда не эмигрировал. Разве что Олеша и Бабель (см. далее).

В России жили бы Бунин и Куприн, Шмелев и Осоргин, Замятин и Алданов, Мережковский и Гиппиус, Тэффи и Аверченко и многие, многие, многие другие. Философы-литераторы в том числе: Бердяев, Шестов, Лосский, Карсавин, Трубецкой, Франк, Степун.

Скорее всего, Набоков вернулся бы в Россию (в петербургское родовое гнездо, в особняк на Большой Морской).

Поэтому талантливые М. Горький и Алексей Толстой, конечно, продолжали бы творить, но играли бы куда более скромную роль, не были бы «живыми классиками», государственными кумирами.

Спокойно жили бы и творили русские поэты – Маяковский, Есенин, Гумилев, Мандельштам, Ахматова, Цветаева, Пастернак и многие другие. Никто бы их не расстреливал, не арестовывал, не травил в газетах и с трибун, и они бы не кончали жизнь самоубийством.

Работал бы Сологуб. Расцветал бы талант Булгакова.

Катаев был бы крепким эпигоном бунинской школы. Существовал бы под сенью мастера. Сочинял бы наперегонки с Леонидом Зуровым и Галиной Кузнецовой; летом они все трое жили бы во флигелях орловского имения Бунина, а зимой – ездили бы с мэтром в Петроград и Москву на литературные концерты.

Юрий Олеша был бы хорошим польским писателем (поскольку начинал писать он именно по-польски).

Исаак Бабель писал бы блестящие эротические новеллы по-французски (ибо его первые литературные опыты были на этом языке). Он сам переводил бы их на русский; был бы не раз судим за порнографию, жил бы по преимуществу во Франции. То есть получился бы кто-то вроде Набокова.

А многих – в том числе и неплохих – писателей просто бы не было.

Например, Петра Павленко, Федора Гладкова, Федора Панферова и жены его Антонины Коптяевой, Леонида Соболева, Георгия Маркова, Ивана Стаднюка, Бубеннова, Бабаевского, Кочетова, имя же им легион. Они бы занимались каким-то полезным трудом.

Не было бы Шолохова, как это ни странно. Вообще. В принципе. Хотя бы потому, что не было бы гражданской войны на Дону.

Фадеева, скорее всего, не было бы тоже.

Сомневаюсь в появлении писателей, которые начинали рабкорами и вообще газетчиками, – например, Ильфа и Петрова. Ну или бы у них была совсем другая биография и другое творчество. Журналисты-фельетонисты.

И уж конечно не было бы писателей (особенно поэтов), нынешняя слава которых на 80 процентов состоит из того, что их «запрещали при советской власти».

Эти мысли – не просто упражнение.

Каждый писатель, хороший или плохой, – дитя эпохи.

Но не каждый – ее паразит.

Литература как цирк

Дополнение к предыдущему

Как-то раз я сказал одной своей знакомой:

– А все-таки жаль, что Ахматова не эмигрировала. Как она здесь страдала, «муж в могиле, сын в тюрьме», как ее травили! А жила бы Париже или в Лондоне, писала бы свои прекрасные стихи…

– Ты что? – возмутилась моя собеседница. – Но тогда бы она не написала «Реквием»! Не говоря уже о «Мне голос был, он звал утешно…».

Какая, однако, римская жестокость!

Писатель для читателя – гладиатор, который должен красиво мучиться на арене, а читатель будет любоваться его страданиями в форме стихов или прозы.

Отклики читателей на мою предыдущую заметку «Альтернативная история литературы ХХ века» только подтвердили эту цирковую установку.

Читатели возмущены. Демократическая Российская республика или хотя бы конституционная монархия – вместо тоталитарного СССР? Какой кошмар! Значит, изгнанный Бунин не напишет свои ностальгические «Темные аллеи» и «Жизнь Арсеньева»? Значит, не будет «Мастера и Маргариты»?

А если не будет гражданской войны – не будет ни «Тихого Дона», ни «Доктора Живаго». А взять Юрия Трифонова: «Старик» – это ведь тоже об ужасах гражданской войны. Да и «Дом на набережной» без репрессий как-то не напишется. Был бы в России свободный рынок жилья – не было бы повести «Обмен». А не было бы цензуры в театре, идеологического надзора за исторической наукой – не было бы «Долгого прощания» и «Другой жизни», и вообще Трифонову совершенно непонятно, о чем писать. Ну не о футболе же! Не становиться же ему спортивным журналистом!

А Введенский и Хармс и вовсе доживут до середины 1960-х, седые мэтры авангарда, фу, как скучно.

Нет уж.

Литература на арене? Выпускайте львов!

Обманщики

Бойтесь вашего вранья, потому что это – правда

Звонок застал Юлию Николаевну в кухне.

Мобильник лежал на подоконнике, она пила кофе в компании собственного мужа, Юрия Сергеевича. Было воскресенье, три часа дня.

Обычно Юлия Николаевна держала свой телефон в режиме silent, а потом просматривала пропущенные звонки и перезванивала – даже родной муж должен был ждать, когда любимая жена перезвонит. Иногда по полдня ждал. Они чуточку препирались из-за этого. Юрий Сергеевич мягко объяснял, что мобильные телефоны для того и придуманы, чтобы человек был всегда на связи. Юлия Николаевна тоже мягко, но упрямо говорила, что она не пожарный, не полицейский и не врач скорой помощи; вот если бы да – тогда другое дело. Муж не соглашался, но они все-таки не ссорились.

Они были очень хорошей, очень романтической парой, особенно в самом начале, когда ей было двадцать два, а ему – сорок три. Друзья звали их «Ю-Ю». Теперь ему было шестьдесят два, а ей – сорок один.

Юрий Сергеевич – это бывало у них по воскресеньям – лирически вспоминал, как почти двадцать лет назад он увидел Юлию Николаевну – только что окончившую институт – в пляжном кафе на Рижском взморье и как, вы уж извините, «все заверте…». Как потом он бросал семью, как ее не пускали родители замуж за человека вдвое старше, но как это было прекрасно, чудесно, нежно и незабываемо. Эти милые мемуары были традиционной прелюдией сами понимаете к чему. Воскресенье, три часа дня, оба отдохнувшие, впереди длинный свободный вечер. Опять же годы: каких-то десять, даже каких-то пять лет назад все получалось внезапно и в любой момент – а теперь для этого нужно было полдня. Особенно Юрию Сергеевичу. Годы, годы, и ничего тут не поделаешь.

Так что Юлия Николаевна уже пять лет выключала на своем мобильнике звук, объясняя это прежде всего своей работой: заместитель заведующего кафедрой, дергают каждую минуту, а у нее заседания, лекции, семинары, консультации, а еще умри, а три статьи в год напечатай. Но вот в этот раз почему-то не выключила.

И конечно, телефон зазвонил.

* * *

– Да! – схватила она телефон с подоконника.

Муж покосился на нее.

– Да, Саша. Да, да… – торопливо говорила она. – Что? Ну ладно. Поняла, поняла. Я тебе завтра позвоню. Хорошо, Сашенька, хорошо.

Нажала отбой и понажимала еще какие-то кнопки.

– Извини, – сказала она мужу.

– Кто это был? – вдруг спросил муж.

Это был давний друг Юлии Николаевны, Александр Никитич его звали, чуть старше ее, то есть значительно моложе Юрия Сергеевича. Женат, двое детей. Никакой реальной перспективы, и слава богу. Интересно, зачем он позвонил ей в воскресенье? От жены, что ли, досрочно ушел? Смешно.

Она сделала вид, что не услышала вопроса.

– Юля, кто это? – повторил муж.

Юлия Николаевна смутилась.

Да, она изменяла мужу, она это сама себе говорила, произносила в уме: «Да, у меня есть любовник, да, я вот такая!» – но еще ни разу любовник не звонил ей при муже, так сказать. Она даже чуть покраснела.

– Это аспирантка, – сказала она.

– Аспирантка? Твоя? – К сожалению, муж знал обо всех ее кафедральных делах.

– Нет. Не моя. Людмилы Павловны Козловой. Такая Сашенька Никитенко, – тут Юлия Николаевна дерзко переиначила отчество своего любовника в фамилию выдуманной аспирантки. – Очень милая и толковая девочка, написала статью, хочет со мной посоветоваться как с членом редколлегии… – спокойно врала она.

– Сколько ей лет?

– Двадцать пять, не больше. Мне так кажется. Я ее личное дело не смотрела.

– А почему ты ей говоришь «ты»? – не отставал Юрий Сергеевич.

– Она еще маленькая.

– Странно! – Юрий Сергеевич посмотрел на жену. – Как-то все это не академично, не современно. Разве можно тыкать аспиранткам? Разве аспирантки могут звонить профессору на мобильный, в воскресенье?

– У нас с ней очень добрые, очень теплые отношения, – сухо сказала Юлия Николаевна.

– А если у вас такие теплые отношения, почему ты не знаешь точно, сколько ей лет?

– О, господи! – всплеснула руками Юлия Николаевна.

– А она с тобой тоже на «ты»? – сощурился Юрий Сергеевич. – Как она тебя зовет в теплоте отношений? Юлёк?

Юлия Николаевна поняла, что он имеет в виду, и расхохоталась:

– Прекрати! Перестань! Фантазер непристойный! Как тебе не стыдно!

Встала со стула, шагнула к нему, подошла сзади, обняла, поцеловала в макушку и прошептала: «Я устала сидеть и болтать, я хочу прилечь». Постаралась сделать так, чтоб этот неловкий эпизод забылся.

Любовнику она поздно вечером написала смс: «Что-нибудь случилось?» Он ответил: «Я хотел услышать твой голос!»

О господи, какой дурак.

* * *

Назавтра были две лекционные пары, потом семинар, а потом она, как член редколлегии, встречалась с авторами. Двое аспирантов и один доцент с соседней кафедры. Милые и толковые люди. Только мало ссылок на иностранные источники. А доцент вообще ссылался только на самого себя, нельзя же так! Хотя статья вполне пристойная. Юлия Николаевна все это ему объяснила, четко и необидно.

Выключила компьютер, встала из-за стола, потянулась, растерла плечи, покрутила головой, чтобы размять шею. Подошла к окну. Была ранняя осень, половина восьмого, уже начинало слегка темнеть.

В дверь постучали.

– Да? – сказала Юлия Николаевна. – Войдите.

Вошла молодая женщина. Рослая, стройная, с очень короткой стрижкой – почти наголо выбрито с боков, а выше – густой ежик. У нее были темные глаза под широкими бровями и красивые, совсем не накрашенные губы. И еще руки – большие, как будто лепные кисти, и квадратные ногти. Никаких колец. Широкие плечи, маленькая, но рельефная грудь. Тонкая талия, длинные ноги, обтянутые легкими брюками. Сквозь ремешки плетеных босоножек видны были смуглые подъемы и крупные пальцы. Размер, наверное, сорок первый.

Юлия Николаевна увидела и рассмотрела ее всю сразу, за одну секунду. У нее сильно и медленно забилось сердце. Она перевела дыхание и спросила:

– Добрый день, то есть вечер… Чем могу?

– Здравствуйте, Юлия Николаевна. – Женщина подошла ближе.

– С кем имею честь?

– Я аспирантка Людмилы Павловны Козловой, – сказала та. – Александра Никитенко. Вы же вчера сказали своему мужу. Я Сашенька!

– Кто-кто?

– Я, – проговорила Сашенька, протягивая к ней руки и беря ее лицо в свои широкие сильные ладони.

Юлия Николаевна поняла: до этой минуты она не знала, что такое поцелуй.

– Сашенька, чудо мое… – простонала она, прижимаясь к ней, ощущая ее руки на своей спине и талии, обнимая ее за шею, вцепляясь в ее бархатный затылок.

Вдруг раздался сильный и наглый стук в дверь.

– Тсс! – неслышно шепнула Сашенька ей прямо в ухо. – Замри. Молчи. Тсс! Там заперто. Никто не войдет. Тсс!

Они постояли, замерев в объятиях, минуты две. Потом, слышно было, человек подергал дверь, буркнул что-то злобное и ушел, гулко шагая по пустому коридору.

Сашенька разжала объятия, погасила люстру и поманила Юлию Николаевну к окну. Жестом велела стать сбоку, заслонившись портьерой.

Кабинет был на третьем этаже старинного здания. В окно они увидели, как из дверей выходит парень в куртке, с сумкой через плечо. Озирается, обшаривает взглядом фасад.

– Не заметил! – сказала Сашенька. – Тут есть другой выход?

– Есть, – кивнула Юлия Николаевна. – По коридору налево, потом вниз, долго через подвал, и на Старо-Донской переулок. На другом конце квартала. Я покажу.

* * *

– А кто этот парень? – спросила Юлия Николаевна, когда они сели в Сашину машину и выехали через Донскую и Безымянный на Ленинский проспект. – Муж?

– Ну не смейся! Понимаешь, я сегодня, когда бежала к тебе, сказала жене, что иду на деловую встречу с одним мужиком.

– Кому сказала?

– Моей жене, – объяснила Сашенька. – Она капризная, ревнивая, подняла бы крик. Я ей наплела про какого-то Женьку Фишмана, на ходу придумала имя-фамилию… А он тут как тут, голубчик. Блин! – Сашенька посмотрела в заднее зеркало. – Кажется, за нами едет. Точно. Упорный какой. Почти как я. Два варианта, – бормотала она. – Номер один. Уводим его за город. С Внуковского на Калужское, на сорок пятом на рокаду к Подольску, он не отстает, уже совсем темно, заедем в село Красное и там убьем. Или второй вариант. Возьмем с собой. Найдем ему жену хорошую… Мою бывшую, например. А?

– Давай так и сделаем. Убивать не надо. Только что придумала человека, и сразу убивать? Это нечестно.

– Ты добрая! – улыбнулась Сашенька, наклонилась к Юлии Николаевне и поцеловала ее в щеку. – Я тебя люблю.

Потом включила аварийку, причалила к бровке газона, опустила стекло и рукой показала притормозившему рядом водителю: езжай следом.

Мечта раскаяние дружба разлука

Из автобиографического словаря

Мечта

Когда мне было лет тринадцать или пятнадцать, я терпеть не мог, если какой-нибудь мой приятель говорил: «Мечтаю, чтоб мне купили гоночный велик». Или – «мечтаю раздобыть настоящие американские джинсы». Или даже – «попробовать настоящего омара, настоящих устриц, настоящий французский коньяк, настоящий шотландский виски». Давно дело было, в середине 1960-х, эпоха сплошного дефицита. Казалось бы, все понятно. Но я громко возмущался, я чуть ли не кричал:

– Как ты можешь похабить слово «мечта» шмотками и жратвой? Какой ты пошляк!

– Почему? Разве я не имею право хотеть чего-то, чего у меня нет? – резонно возражал мой товарищ.

– Хотеть, желать, хоть вожделеть – сколько угодно. Но не мечтать! Мечтать надо о чем-то таком… – Я взмахивал рукой и чуточку терялся.

– О победе коммунизма во всем мире? – смеялся он.

– Дурак! – обижался я.

– Ну а серьезно, о чем ваша светлость позволит мне мечтать? Не просто желать, хотеть, вожделеть, а вот именно что вот так… – и он тоже взмахивал рукой, делал неопределенно-изящный жест, передразнивая меня. – Мечтать!

– Можно, например, мечтать о любви! – говорил я. – О девушке, в которую ты влюблен!

– Ай-ай-ай! – гнусно хихикал мой приятель. – О том, как она, выражаясь романтически, будет твоей? Вот таким манером, что ли? – и начинал делать пальцами неприличные щелчки и описывать разные подробности, которые меня, по причине крайней моей молодости, слегка пугали.

На самом деле я мечтал совсем о другом. Я мечтал что-то придумать, сочинить. Создать философскую систему, например. Или написать хорошую книгу.

Но тогда, в мои пятнадцать лет, признаться в этом было невозможно, стыдно, как-то бессовестно. Философ – это мраморный Платон или Гегель с острым глазом. Писатель – это недосягаемый бородатый мужик Лев Толстой или важный красавец Константин Симонов, которого я видел на дачных аллеях. Тем более что мой приятель сам хотел стать философом или писателем, и получилось бы, что я забрался на его территорию, а он был старше меня на два года, так что – ни-ни! Потом он стал выдающимся религиозным писателем, кстати.

Но вот теперь я признался. Конечно, я забросил мечтания насчет философской системы. А написать хорошую книгу мечтаю до сих пор.

Раскаяние

Когда филолог Марина Щукина готовила биографию моего отца для полного, комментированного, просто-таки академического издания «Денискиных рассказов», она приезжала ко мне и спрашивала о разных событиях отцовской жизни. Очень скоро мне стало стыдно – сколь многого я не помню. Не просто забыл, а никогда не знал. Потому что я никогда не расспрашивал отца про его жизнь. Про его отца Юзефа Перцовского и обоих отчимов – комбрига Ипполита Войцеховича и актера Михаила Рубина. Про завод, на котором он работал, про лодочную станцию, где он перевозил людей через неширокую тогда Москву-реку. Про студию Алексея Дикого, где он учился на артиста. Про войну. Про цирк, Театр сатиры, «Мосфильм», Театр киноактера, московскую эстраду и, главное, московскую богему 1940-1950-х. Вся его недолгая, но очень шумная, полная людей и событий жизнь так и осталась для меня закрытой. Едва сохранившись в вымокших, почти нечитаемых письмах, клочках бумаги с неразборчиво написанными фамилиями, в концертных программках и фотографиях незнакомых мужчин и женщин.

Вот и получилось, что биографию своего отца я читаю, открывая имена и происшествия, о которых я ничего не знал. Стыдно.

Очень раскаиваюсь, что не говорил с ним о его жизни, о его детстве, о его работе. А сколько времени было! Мы вместе гуляли по Москве или по лесным тропинкам на даче и болтали так просто, ни о чем. Вернее говоря, болтал я, а он слушал, кивал и улыбался.

Жалко до отчаяния. Но уж не поправишь. Как, собственно говоря, и во всех других случаях: раскаяние не отменяет поступка.

Дружба

Что значит дружить? Во-первых, не пропадать. Регулярно звонить. Спрашивать, как дела, что слышно на работе, дома и, что называется, «вообще». Как здоровье, как жена и дети. Ни в коем случае не говорить «прости, мой дорогой, я дико занят», когда тебе звонит друг, приятель или просто хороший знакомый. Разговаривать ровно столько, сколько он захочет. Ну разве что нежно намекнуть, сказать что-то вроде «дай я пальто сниму», да и то не раньше, чем через пять минут разговора. Во-вторых, помнить дни рождения, держать в голове (а лучше записывать в ежедневник) важные события – у кого ребенок сдает экзамены, поступает в институт, ищет работу, женится, рождаются внуки. Кто болеет, кто выздоровел, защитил диссертацию, выпустил книгу. В-третьих, ходить в гости, выбирать правильные подарки, не скупиться. Принимать гостей, не лениться вкусно и интересно готовить. Устраивать разные совместные вылазки – на выставку, на концерт, вместе ездить отдыхать. В-четвертых – помогать и поддерживать. Советом, сочувствием и, самое главное, реальным делом. В общем, дружба – это прежде всего труд. Предвижу возгласы: «Ты что? Как тебе не стыдно! Дружба – это радость общения!» Но кто сказал, что труд не может быть радостью? Сочинять рассказы или колоть дрова, готовить мясо или чинить электричество – для меня это настоящее наслаждение. Как и дружба во всей полноте ее натуральных проявлений. Но это я не сразу понял (см. ниже, «Разлука»).

Разлука

Я всегда – то есть лет до шестидесяти – легко расставался с людьми, иногда слишком легко. Тогда я еще не совсем понимал, как надо дружить (см. выше, «Дружба»). Теперь я думаю, что в этой легкости была жестокость по отношению к тем, кто не позвонил, не написал, не пришел на свидание, не подошел в компании – не из злости или надменности, а из робости, из скромности. Может быть, даже – из-за неуверенной, застенчивой любви. Одна чудесная девушка, к которой я уже привязался, и она ко мне вроде бы тоже, – вдруг исчезла. Как? Очень просто. Не пришла на ту скамейку, где мы с ней сидели уже раз десять. Я позвонил ей домой из телефона-автомата, подошла ее мама, я позвал ее, услышал ее голос, удостоверился, что она жива-здорова, и повесил трубку. Вот и все.

Через много лет мы случайно увиделись, и она сказала: «Если я слегка боюсь и не совсем верю, я предпочитаю испариться». Наверное, тогда, в тот вечер, надо было ее вернуть. Но я подумал: «Не пришла, и не надо, это ее решение!» Жестоко и, возможно, глупо.

Но предположим, что я бы все-таки вытащил ее на свидание, настоял бы на продолжении отношений – моя жизнь могла бы сложиться совсем по-другому, и я не уверен, что это было бы хорошо.

Так что во внезапных разлуках, кроме недоумения и горечи, есть некий положительный смысл: нельзя всю жизнь толочься на школьно-факультетском пятачке.

Есть загадка постепенных расставаний. Сначала вы болтаете по телефону чуть ли не каждый день. Встречаетесь, чтобы просто погулять. Ходите в гости друг к другу при каждом удобном случае, и при неудобном тоже, несмотря на грипп с температурой или завтрашний экзамен, новорожденного ребенка или приехавшую из Киева тещу. Но потом звонки становятся все реже и реже, с какой-то медленной, но неуклонной постепенностью. Встречи ограничиваются обязательными визитами на день рождения. Потом вы звоните только по делу. Раз или два в год. А еще через год вы случайно сталкиваетесь на улице. «Старик, куда ты пропал?» – «Нет, это ты куда-то пропал!» – «Надо повидаться!» – «Да, старик! Обязательно!» – «Давай на этой неделе!» – «Давай прямо завтра! Я завтра с утра позвоню!» – «Давай, жду звонка!» – и все. Потом года через три узнаёшь, что он уехал в другую страну навсегда. И вспоминаешь, как в институте болтали по телефону чуть ли не каждый день, как ночами гуляли по улицам, писали письма – вот они, целый пакет в картонном икеевском ящике с надписью «Переписка», да что толку… В этом есть нечто геологическое. Это как движение материков. По миллиметру в год, но неуклонно и неодолимо.

Но, с другой стороны, говорят, что один австралийский охотник купил себе новый бумеранг. Но до сих пор никак не может выбросить старый. Так и здесь. Разлука полная и всесторонняя – бессмысленное старание. Все мои прежние любови и дружбы никуда не исчезают. Они со мной. Я пишу только о них.

Крашеный снег

Без цензуры

Если за моим окном воет ветер и идет дождь, то значит, ветер действительно воет и действительно идет дождь, что бы кто об этом ни подумал.

Готлоб Фреге

Предложение «снег белый» истинно тогда и только тогда, когда снег белый.

Альфред Тарский

Небо – голубое. На закате небо – красное.

Павел Флоренский

Когда-то очень давно, а именно в конце 1974 года, когда в Греции свергли хунту, то есть режим «черных полковников», – вот тогда в греческой коммунистической газете с крутым названием «Ризоспастис» (что в переводе значит «Радикал») – я прочитал такую мудрую и печальную фразу: «Крушение диктатуры часто оборачивается для страны еще большими несчастьями, чем сама диктатура».

Наверное, это так и есть. Переход всегда болезнен. Однако это не значит, что диктатура лучше демократии. Что надо хранить диктатуру, чтобы не ушибиться о свободу. Хотя ушибы – неизбежны.

Иногда кажется, что это относится и к цензуре. Падение цензурных рамок – особенно в том, что касается отражения секса и вообще телесности в литературе, – разбалтывает текст. Генри Миллер и Владимир Набоков писали внутри этих рамок, и у них неплохо получалось. Прямо-таки хорошо.

Когда матом ругаться нельзя – слов становится больше, выражения интереснее, интенсивнее, изысканнее. Когда можно – остаются пять-шесть слов для всего спектра отрицательных или агрессивных эмоций, для всего перечня болей, бед и обид. Ну хорошо, с суффиксами – спасибо русскому языку; другим языкам, очевидно, приходится хуже.

Когда нельзя впрямую описывать секс – то читать интересно. Когда впрямую можно – то тут развилка. Либо ужасающее обеднение и опошление, опохабливание текста – либо же наоборот, перспектива сделать его еще более изысканным, чем в цензурных случаях.

Почему так? Да потому, что в цензурных случаях работает тонкий язык умолчаний и обиняков, который – уже вполне привычно – вызывает общий для всех читателей набор ассоциаций. «И всё заверте…» – ну ясно же, что не карусель и не Земля в фантазиях Галилея! Эротика прозы грозит превратиться в набор штампованных иносказаний. И это в свою очередь скучно.

Почти всегда цензурируешь сам себя.

Особенно странно и интересно, что это вовсе не какой-то там «сначала бесцензурный текст» (безразлично, написанный или только задуманный) – который ты на бумаге или в уме чистишь от опасных или якобы неприличных моментов. Нет! Ты уже мыслишь цензурой. Вот этими штампованными умолчаниями. Этими обиняками. Этими иносказаниями. Получается, что говоришь-пишешь-думаешь на некоем внешнем – заранее отцензурированном – языке.

У Шиллера есть двустрочное стихотворение, так называемый элегический дистих, гекзаметр плюс пентаметр, под названием «Дилетанту»:

Друг! Ты пока не поэт, хоть порой сочиняешь удачно:

Литературный язык пишет стихи за тебя.

Неприятно, на самом-то деле! Сразу лезет в голову какой-нибудь «угловатый подросток», он же «прыщавый юнец», который «откидывает со лба непокорную прядь», потом прислоняется этим «лбом к холодному стеклу», а далее «падает на диван как подкошенный и засыпает как убитый». От всего этого «по небритой щеке ползет скупая мужская слеза», но так, чтобы при этом «на лице не дрогнул ни один мускул».

Вдруг захотелось совершить, как бы это выразиться, «акт децензурации».

Взять какой-то прежде отцензурированный в авторском сознании текст – и попытаться его, условно говоря, восстановить.

* * *

Год назад я говорил об этом со своим старинным приятелем Димой Давыдовым, мы с ним когда-то учились на одном факультете.

Наши родители давно дружили, я бывал у них еще в школьные годы. Это была просторная квартира в «МХАТовском» доме в Глинищевском переулке, который тогда назывался улицей Немировича-Данченко (там жил и сам Немирович, и Книппер-Чехова, и Сергей Образцов, и куча других полузабытых театральных знаменитостей). Я даже помню некоторые детали обстановки. На стенах развешаны фотографии актеров и актрис, с размашистыми автографами как бы поверх белой сорочки или наискось по декольте – это так и называлось: актерская манера надписывать фотоснимки. Старинные колокольчики в стеклянном шкафу, целая коллекция. Бронзовая лампа с хрустальными висюльками, стоявшая в изголовье дивана в кабинете его отца – не слишком знаменитого, но, в общем-то, известного московского режиссера.

Вот именно из-за этого – оттого, что его отец был «известен, но не знаменит», – мой друг в юности своей постоянно маялся душой, ощущая некую, как он сам говорил, социальную неопределенность. «Среди обыкновенных ребят я был как будто бы принц, а среди принцев – как будто бы нищий», – говорил он.

Дима был убежден, что можно быть простым рабочим, рядовым инженером, врачом, учителем, чиновником, и это прекрасно. А режиссером и вообще человеком искусства нужно быть обязательно великим, знаменитым – или идти в рабочие, инженеры и так далее. Мысль расхожая, но неверная. Мне, однако, так и не удалось его переубедить. По словам Димы Давыдова, мне повезло, и он мне отчасти завидовал, потому что мой отец уже умер, заняв «скромное, но прочное место в советской детской литературе»; негромкий, но почетный ранг. «Классиком советской детской литературы», как пишет «Википедия», мой папа стал лет через тридцать после своей смерти. Кстати говоря, Юрий Нагибин в предисловии к посмертному изданию отцовских рассказов именно так и написал – но издательство сняло эту фразу. Простите, я отвлекся. Итак, Дима Давыдов объяснял мне, как мне на самом деле повезло – не надо было психологически отделяться от отца – нас разделила его смерть. Конечно, это была по меньшей мере бестактность – но я его понимал и не обижался.

Его папаша продолжал работать, он даже пару лет пробыл главным режиссером одного не слишком важного, но все-таки старого московского театра: тихо был назначен на этот пост, тихо потом был с него снят, и всю жизнь страдал от своей незаметности. Ставил спектакли, которые шли под обидный аккомпанемент молчания театральной критики. Дима рассказывал, что перед премьерой, в дни последних прогонов, отец, пускай утомленный и нервный, сиял от радости и в доме все трепетало счастьем творчества. Счастье длилось еще одну-две недели после премьеры, а потом отец темнел лицом, становился раздражителен, мрачен, подолгу молчал, сидя в кресле у окна и перебирая свои тетрадки с режиссерскими планами. Причина была все та же – отсутствие откликов. Нет, конечно, газетные рецензии были, но – не те. Формальные отклики штатных репортеров из отделов культуры. А ему хотелось, чтоб о спектакле написали, например, Смелянский, Крымова или Инна Соловьева – столпы театральной критики. Или кто-нибудь из лихой молодежи. Но они молчали.

Это Димины слова: «Под обидный аккомпанемент молчания». Он это еще тогда говорил, в студенческие годы. Мне очень понравилась эта фраза, и я шутя посоветовал ему идти в писатели. Шутка шуткой, но он что-то помаленьку сочинял и даже издавал, и при советской власти, и сейчас тоже, хотя профессия у него совсем другая.

Мы встречались редко, но регулярно. И вот однажды разговорились о цензуре.

Через полгода после нашего разговора Дима вдруг принес мне свой рассказ.

* * *

Текст начинался с небольшого предисловия.

Вот тебе рассказ, мой дорогой товарищ. Рассказ не в смысле «рассказ», а в смысле – просто рассказ. Нечто вроде дневника задним числом – хотя на самом деле это отрывок из переписки с одной моей давней эпистолярной собеседницей. В рассказе – поздняя осень 1972 года. Рассказчику (то есть «как бы мне») – только-только исполнилось двадцать два, самому не верится.

Итак. Вот тебе текст, который я совершенно добровольно и самостоятельно подверг цензуре в сердце своем – даже до того, как я начал его обдумывать, воображать и тем более проговаривать в уме – то есть речь идет о какой-то глубинной до-текстовой цензуре, причем цензуре двух типов. Как бы внутренней и внешней. Внешняя цензура – умолчания и обиняки в описании эроса. Внутренняя – лицемерное утаивание правды о себе самом, о своих мыслях и намерениях. Не эротических, а социальных, что особенно важно для русской литературы. Ибо русскому писателю все простят – от полнейшей порнографии до пошлейшего лизоблюдства, но вот снобизма, социальной спеси не простят никогда. Поэтому русский писатель именно здесь, в социальном разрезе, сам себя цензурирует с особой, самоотверженной яростью.

Ну, вперед.

* * *

Цензурный вариант:

У моей тогдашней жены Киры была младшая подруга Таня Раздюжева. Ее тетя, очень красивая дамочка лет тридцати пяти, с той же фамилией, работала в деканате, но это так, к слову. Таня училась на нашем факультете, тремя курсами младше. То есть Кира была на пятом, я на четвертом, а она на втором. Мы, бывало, общались втроем – в факультетских коридорах, в буфете. Иногда я брал эту Таню на всякие интеллектуальные сборища, где мы пили винцо и обсуждали какие-то статьи про системный анализ – тогда это было модно. Смешная такая девочка. Вроде умненькая, но странненькая. Например, я где-нибудь на лестнице шугану кота, а она говорит: «Ты что… ведь это же… это животное!» Она очень сакрально произносила это слово. «Животное!» Я даже слегка оторопевал. На несколько секунд. Она была довольно милая внешне – небольшая, чуть полноватая, но очень скульптурная. С нежнейшими щеками и шелковыми волосами, стянутыми в тургеневский пучок. С таким же тургеневским пробором посередине.

Однажды она мне позвонила. Мы поговорили о том о сем, а потом я сказал:

– Скучно так болтать. Ты приезжай ко мне в гости.

Она спросила:

– А что у тебя есть?

– В каком смысле?

– Вот у Киры, например, есть такая пластмассовая труба, вроде шланга от пылесоса, – объяснила Таня. – Если ею быстро вертеть в воздухе, она начинает петь. В смысле звучать. А у Женьки Мартыновой есть картина художника Пивоварова. А у тебя дома что есть?

Я ужасно разозлился.

– У меня дома вообще-то куча интересных вещей, – сказал я. – Картины художников не слабей Пивоварова. Много фотографий с памятными надписями знаменитых артистов. Путеводитель по странам мира 1617 года издания. Коллекция колокольчиков, поддужных и настольных. И так далее. Правда, поющей пластмассовой кишки нету. Но это неважно. Потому что у меня не краеведческий музей. Единственное, что могу предложить – собственную персону с чаем и бубликами. Неинтересно? Тогда извини. Привет, пока!

Повесил трубку и плюхнулся на диван, искренне возмущенный таким потребительским отношением.

Но тут же раздался звонок.

– Не обижайся, пожалуйста, – сказала Таня. – Я просто так сказала, понимаешь? Я очень хочу к тебе в гости. А Кира что делает?

– Не притворяйся дурочкой и не валяй стервочку, – сказал я. – Ты же знаешь, что мы с Кирой уже полгода живем по разным адресам. Что ж ты, мать, по больному бьешь? И зачем, главное?

– Извини, – сказала Таня. – Я какая-то нелепая вообще. Я знала, но забыла. Но все равно, а Кира не обидится?

– В крайнем случае, на меня, – сказал я.

Она приехала.

Мы долго пили чай на кухне, а потом ходили из комнаты в комнату и рассматривали все перечисленные выше вещицы. Так сказать, предметы и экспонаты. Тане был слегка мал ее свитерок. И брюки тоже были слегка малы. Что делало ее очень, просто очень скульптурной. Она смотрела на меня исподлобья и поверх очков. Она все время поворачивалась спиной ко мне. Взглянет – и повернется спиной. На третий такой раз я стал ее немножко обнимать. Это было на кухне. Она сказала:

– Давай я лучше вымою посуду.

– Давай, – сказал я и ушел в отцовский кабинет.

Я лег на диван, стал смотреть в потолок и тосковать по Кире, вызывать в своей памяти то ее ласковый взгляд, то ее злобные слова и гадкие поступки. То улыбался, то готов был перекусить себе ладонь или просто заплакать. Закинув руку назад, я не глядя погасил лампу, стоявшую в изголовье дивана. Старинную бронзовую лампу с редкими хрустальными висюлями. В темноте мне лучше тосковалось. Я совсем забыл, что здесь Таня. Журчала вода далеко в кухне (у нас большая квартира была), постукивала посуда о сушилку, звуки шагов, кран открыли, кран закрыли, и я мечтал, что это наш с Кирой дом и что это она там на кухне ставит чашки в сушилку и моет руки.

Вдруг Таня меня позвала. Раз, другой, пятый… Я молчал. Я как бы проснулся, но все равно молчал, потому что мне не нравилось такое просыпание. Вот она открыла дверь в темный кабинет. Увидела меня. «Я совсем заблудилась… а ты вот где…» Подошла и села на диван, в ногах. Я протянул к ней руку, взял ее за запястье и притянул к себе. Она долго лежала молча, а потом сказала:

– Ну ладно. Ладно, пускай все будет…

И все было. Очень хорошо было, просто удивительно. А потом она сидела в тонком бирюзовом халате моей мамы, курила и говорила: «Все. Мне конец. Кира меня убьет. Я это знаю наверное». Эти старомодные слова «знаю наверное» («наверное» вместо «наверняка» или «точно») она произнесла так же сакрально, как слово «животное» применительно к бесхозному дворовому коту. Я даже растрогался: шутка ли, юная – двадцатилетняя – женщина ради одного вечера со мною пошла на неминучую смерть от ревнивой старшей подруги. И я долго смеялся, обнимая ее и целуя, трепля по голове, распуская ее шелковый пучок темно-русых волос и делая из него косичку, хохолок и черт знает что, и потом мы поехали к моему другу Андрею, там еще кто-то был, мы пили и веселились и остались у него ночевать, и мы пробыли с ней несколько месяцев, и я – убей меня бог – не помню, как и почему мы расстались.

* * *

А теперь – тот же рассказ, но без цензуры. Написанный свободно, без умолчаний и обиняков, без парафраз и смягчений, без всего этого цензурного слалома.

Восстановленные куски должны быть видны. Давайте запишем их разными шрифтами.

Светлым курсивом – вещи обычные, но о которых «лучше не говорить вслух» и записывать черным по белому тоже не очень принято. А также просто избыточные описания. Однако странным образом оказывается, что «просто избыточных описаний» не бывает, они всегда связаны с тем, о чем автор хочет умолчать. Оттого и становятся избыточными.

Жирным курсивом – совсем непристойное. То, в чем сам себе признаёшься и проговариваешь внутренней речью в последнюю очередь.

И наконец, самое стыдное, неприличное, для интеллигентного человека почти невозможное: социальная интенция, то есть мотивы престижа, достатка, сословной спеси – вот таким шрифтом.

И еще. В бесцензурном варианте я сначала использовал слово «трахнуть». В цензурном его, разумеется, не было, а вот тут – куда же деваться? Но я вдруг вспомнил, что осенью 1972 года этого слова в русском разговорном языке еще не было! Наоборот от старого анекдота – действие было, а вот именно этого слова не было (оно появилось не ранее 1975 года). Так что пришлось вспоминать слова из тех времен.

* * *

Итак:

У моей тогдашней жены Киры была младшая подруга Таня Раздюжева. Ее тетя, очень красивая дамочка лет тридцати пяти, с той же фамилией, работала в деканате, но это так, к слову. Таня училась на нашем факультете, тремя курсами младше. То есть Кира была на пятом, я на четвертом, а она на втором. Мы, бывало, общались втроем – в факультетских коридорах, в буфете. Иногда я брал эту Таню на всякие интеллектуальные сборища, где мы пили винцо и обсуждали какие-то статьи про системный анализ – тогда это было модно. Смешная такая девочка. Вроде умненькая, но странненькая. Например, я где-нибудь на лестнице шугану кота, а она говорит: «Ты что… ведь это же… это животное!» Она очень сакрально произносила это слово. «Животное!» Я даже слегка оторопевал. На несколько секунд.

Потом мы шли по лестнице вверх, где-нибудь в старом доме без лифта на Кропоткинской. В таких домах в огромных старых коммунальных квартирах жили мои друзья-философы, и у них собирались наши самодеятельные семинары и кружки. Таня шла впереди, а я смотрел на ее круглую попу – как она движется под тонкими брючками, так что справа и слева видны перетяжки от трусиков.

Довольно скоро я заметил, что она всегда ходит в одних и тех же брючках, и свитер у нее тоже всегда один и тот же, и сапоги со сбитыми каблуками; в общем, бедная девочка – бедная в самом простом смысле слова.

Я смутно и слегка хотел ее. Слегка и смутно – потому что душа моя в общем и целом была занята. Я страдал от того, что меня не любила моя страстно обожаемая жена Кира. Но Таня мне все равно нравилась. Иногда – именно в те минуты, когда мы поднимались по крутой лестнице и Танина попа двигалась у меня прямо перед лицом, – я внезапно, буквально на полсекунды, думал, что не худо бы ее поиметь, Кире в отместку. Я даже воображал себе, как это может быть. Вот прямо тут, на лестнице, на широком крашеном подоконнике лестничного окна. Чтоб она уперлась руками в подоконник. Стянуть с нее эти трогательные заношенные бархатные брючки, и вперед.

Поэтому я время от времени звал ее с собой на эти семинары.

Она была довольно милая внешне – небольшая, чуть полноватая, но очень скульптурная. С нежнейшими щеками и шелковыми волосами, стянутыми в тургеневский пучок. С таким же тургеневским пробором посередине.

Однажды она мне позвонила. Мы поговорили о том о сем, а именно, вы не поверите, об Альфреде Тарском – потому что его идеи «семантической истины» мы разбирали на недавнем собрании домашнего философского кружка и еще его любил наш профессор Горский, настоятельно рекомендовал читать, – а потом я сказал:

– Скучно так болтать. Ты приезжай ко мне в гости.

Она спросила:

– А что у тебя есть?

– В каком смысле?

– Вот у Киры, например, есть такая пластмассовая труба, вроде шланга от пылесоса, – объяснила Таня. – Если ею быстро вертеть в воздухе, она начинает петь. В смысле звучать. А у Женьки Мартыновой есть картина художника Пивоварова. А у тебя дома что есть?

Я ужасно разозлился.

– У меня дома вообще-то куча интересных вещей, – сказал я. – Картины художников не слабей Пивоварова. Много фотографий с надписями на память от знаменитых артистов. Путеводитель по странам мира 1617 года издания. Коллекция колокольчиков, поддужных и настольных. И так далее. Правда, поющей пластмассовой кишки нету. Но это неважно. Потому что у меня не краеведческий музей. Единственное, что могу предложить – собственную персону с чаем и бубликами. Неинтересно? Тогда извини. Привет, пока!

Повесил трубку и плюхнулся на диван, искренне возмущенный таким потребительским отношением.

Потому что я представил себе этот бестолковый визит. Она придет, я ее буду поить чаем, показывать разные книги и колокольчики, потом попробую обнять, она сначала будет обниматься в ответ, может быть, мы даже начнем всерьез целоваться; а потом она зарыдает и скажет, что ей стыдно перед Кирой… Тьфу!

Но тут же подумал, что зря я на нее злюсь: она ведь бедная девочка в самом прямом смысле слова. Для нее каждый поход «в интересные гости» – своего рода экскурсия: новые знания, новые впечатления и, главное, новые знакомства.

Да и вообще, иметь подружку жены, да еще младшую подружку – это, простите, дурно. Подло, пошло и глупо.

Но тут же раздался телефонный звонок.

– Не обижайся, пожалуйста, – сказала Таня. – Я просто так сказала, понимаешь? Я очень хочу к тебе в гости. А Кира что делает?

– Не притворяйся дурочкой и не валяй стервочку, – сказал я. – Ты же знаешь, что мы с Кирой уже полгода живем по разным адресам. Что ж ты, мать, по больному бьешь? И зачем, главное?

– Извини, – сказала Таня. – Я какая-то нелепая вообще. Я знала, но забыла. Но все равно, а Кира не обидится?

– В крайнем случае, на меня, – сказал я.

Она приехала.

Мы долго пили чай на кухне, продолжая разговор о Тарском. Применительно к теории литературы. Великий польский логик говорил примерно так: предложение «Снег белый» истинно, если снег и вправду белый. Истина в языке должна отражать истинную ситуацию в реальности. Некое «на самом деле». Таня видела в этом примитивный реализм. Тупой эмпиризм.

– Допустим. Но как же иначе? – спросил я.

– А если снег покрасить в черный цвет? – возразила она.

– Весь не перекрасишь! – возразил я.

– А если вдруг?

– Тогда не знаю. Хотя на самом деле снег все равно белый.

– А что такое «на самом деле»?

– Не знаю, – повторил я.

– Вот, – сказала Таня. – И никто не знает, чем «на словах» отличается от «на самом деле». У Тарского сначала была фамилия Тайтельбаум. Он сначала на самом деле был евреем, а потом крестился и поменял фамилию на польскую. И стал на самом деле поляком. Или только на словах? В общем, покрасил снег. Ну его!

– Ну его! – согласился я.

Мне было совсем не странно, что Таня рассуждает о «семантической истинности», и даже откуда-то знает биографию Тарского, и так остроумно выражается: сменил национальность, то есть «покрасил снег», надо же! Бедные девочки – они часто бывают очень умными, но это им не всегда помогает. «Помогает – в чем?» – спросил я сам себя и даже устыдился своего снобизма. Бедная девочка в гостях у богатого мальчика, фу! Хочет этого мальчика захомутать, увести от законной жены? Два раза фу! Какие у меня пошлые, гадкие мысли!

Мы встали из-за стола, а потом ходили из комнаты в комнату и рассматривали все перечисленные выше вещицы. Так сказать, предметы и экспонаты. Тане был слегка мал ее свитерок. И брюки тоже были слегка малы. Что делало ее очень, просто очень скульптурной. Она смотрела на меня исподлобья и поверх очков.

Она как будто бы забыла все наши умные разговоры про логику и семантику, про теорию литературы – насколько текст отражает реальность, и все такое прочее – и про главный, вечный, неразрешимый философский, а также жизненный вопрос: что такое это ваше «на самом деле»? Казалось, она решила меня соблазнить – но делала это как-то робко и застенчиво.

Она все время поворачивалась спиной ко мне. Взглянет – и повернется спиной. И чуть склонит голову, как будто бы нарочно показывая белую шею и выставляя все свои рельефы.

Я снова отметил в уме, что на ней те же самые потертые бархатные брюки и тот же свитер, что всегда.

На третий такой раз я стал ее немножко обнимать, пока только за плечи, и тихонько целовать в затылок, и почувствовал, что начинаю ее хотеть; так сказать, чисто физиологически, без малейшего сознательного желания; этот факт меня слегка озадачил: честное слово, я не планировал никакого секса!

Это было на кухне. Она сказала:

– Давай я лучше вымою посуду.

«Вот и хорошо, – подумал я. – Вот и не надо. Я люблю Киру, это раз. Спать с подругой жены – какая-то невероятная пошлятина, это два. Ну и наконец: если я ее отымею, она непременно тут же залетит и станет прижимать меня пузом к стенке. Я разведусь с Кирой, женюсь на Тане. Боже, сколько суеты и лишних драм! Охота была жениться на бедной девочке! Но при этом девочка вдобавок еще умная. Это придает ситуации дополнительную тяжесть».

– Давай, – сказал я и ушел в отцовский кабинет.

Я лег на диван, стал смотреть в потолок и тосковать по Кире, вызывать в своей памяти то ее ласковый взгляд, то ее злобные слова и гадкие поступки и то улыбался, то готов был перекусить себе ладонь или просто заплакать.

Закинув руку назад, я не глядя погасил лампу, стоявшую в изголовье дивана. Старинную бронзовую лампу с редкими хрустальными висюлями. В темноте мне лучше тосковалось. Я совсем забыл, что здесь Таня. Журчала вода далеко в кухне (у нас большая квартира была), постукивала посуда о сушилку, звуки шагов, кран открыли, кран закрыли, и я мечтал, что это наш с Кирой дом и что она там на кухне ставит чашки в сушилку и моет руки.

Я чуть не плакал, вспоминая, как мы с Кирой первый раз сошлись. Было какое-то собрание на факультете. Потом поехали ко мне выпивать – человек десять или более. У меня, как всегда, была пустая квартира. Напились. Я столкнулся с Кирой в коридоре, когда она выходила из ванной. Возможно, ей было слегка нехорошо. Может быть, ее только что вырвало. У нее было мокрое от умывания лицо. Я взял ее за руку и почему-то поцеловал – именно руку. Она вдруг обняла меня, и мы вкатились в пустую темную комнату. Было прекрасно. И почему-то страшновато: наверное, потому что внезапно.

Она толкнула меня на кровать; я тоже был пьян и упал навзничь. Она легла на меня, горячим ртом будто втянула мои губы, укусила за язык и потом сползла вниз и стала хватать меня поверх брюк. Я помог ей – расстегнул ширинку и вытащил. Я чувствовал не просто наслаждение, хотя и наслаждение тоже – но словно с неба на меня упавшую, внезапную, безграничную, восторженную и благодарную любовь к ней.

Почему именно «восторженную и благодарную», да еще вдобавок «безграничную»? Да проще простого! Потому что Кира была одной из самых заметных девушек нашего факультета – а может быть, самой заметной. Всегда красиво и модно одетая, рослая, гордая, громкая, самоуверенная до дерзости, да еще дочка какого-то ответственного товарища на загранработе. Она жила в большой квартире в шикарном доме, в общем – прима; и вот она моя! Причем – сама! Я ее не добивался – потому что понимал прекрасно, что это без толку, уж больно она была прекрасна и высокомерна, окружена восторгами, ахами и охами, встречными улыбками, провожающими взглядами – и вот она сама ко мне пришла.

Кто-то постучался к нам, потом просунул голову в дверь, хихикнул, скрылся. Кира встала и, пошатываясь, сделала несколько шагов по комнате. Вернулась, легла рядом, обняла меня и вдруг сказала, что у нее очень кружится голова. Закрыла глаза и задремала. В тот вечер мы так ничего и не сделали до конца.

Вспоминая об этом во всех подробностях, я просунул руку под ремень своих брюк и трогал себя, думая о Кире, которая сначала так сильно меня полюбила и вдруг так резко, несправедливо и обидно разлюбила. То есть на самом деле бросила.

Щелчок шпингалета как будто разбудил меня.

Ах да. Таня.

Здесь Таня, младшая подруга Киры, моей безответно любимой, ускользающей – да что там – уже ускользнувшей от меня жены.

Щелкнул шпингалет – значит, Таня пошла в сортир. У меня всегда был отличный слух – только не музыкальный, а охотничий. Я услышал, как Таня садится на пластмассовый унитазный круг – он у нас в сортире был старый и чуточку похлопывал-поскрипывал, когда на него садишься. Потом услышал, как журчит Танина струйка. Потом – как Таня отматывает немного от рулона туалетной бумаги.

Дальше я не то чтобы услышал, но представил себе, как она промокает намятой бумагой свою пушистую штучку.

Снова чуть скрипнуло унитазное сиденье – значит, она встала. Спустила воду. Наверное, натянула трусики и брюки. Снова щелкнул шпингалет – то есть она вышла из сортира. Несколько шагов по коридору. Потом снова тишина.

Вдруг Таня меня позвала. Раз, другой, пятый… Я молчал. Я как бы проснулся, но все равно молчал, потому что мне не нравилось такое просыпание. Вот она открыла дверь в темный кабинет. Увидела меня. «Я совсем заблудилась… а ты вот где…» Подошла и села на диван, в ногах. Я протянул к ней руку, взял ее за запястье и притянул к себе.

– Что? – спросила она почти громко.

Я ничего не сказал и уложил ее на этот широченный диван, обитый клетчатым черно-зеленым пледом. Уложил рядом с собою, но ближе к стенке. Стал целовать, сначала в ее шелково-нежные щеки, потом в шею и в губы. Она отвечала на поцелуи, у нее был сильный, но робкий и чуть шершавый язык. Я обнял ее левой рукой за шею, за плечи, придвинул к себе, а правой рукой стал гладить ее грудь, потом живот; потом я с трудом расстегнул пуговку и молнию на ее тесноватых брюках, просунул руку вниз и стал трогать ее лобок поверх трусиков. Ох, это чудесное, чуть пружинное ощущение под пальцами – волосы ее лобка, обтянутые скользкой тонкой материей!

Интересно, какие у нее трусы – такие же старые, заношенные-застиранные, как брюки? Может, даже зашитые в двух местах, как колготки? Когда мы пили чай, она была в домашних тапках моей мамы и я заметил, что у нее колготки подхвачены коричневой ниткой – там, где большой палец, и где мизинец тоже.

Она долго лежала молча, тихо вздыхая и чуточку вздрагивая животом и бедрами – скорее даже, как мне самодовольно казалось, пытаясь удержаться от этих вздрагиваний, а потом сказала:

– Ну ладно. Ладно, пускай все будет…

– Сейчас. – Я встал с дивана.

Быстро сбегал в свою комнату, вытащил из прикроватного ящика простыню и одеяло, вернулся, кинул на диван.

– Постелешь? Я сейчас.

Пошел в ванную, там стащил с себя брюки-трусы-носки и рубашку, сполоснулся под краном, накинул отцовский махровый халат и вернулся.

Таня уже расстелила простынку и стояла на диване на коленках, лицом ко мне, снимая свитер. Она была уже без трусиков. Мы обнялись.

Я распахнул халат. Она прижалась ко мне, я уперся в ее мягкую шерстку. Мы медленно поцеловались; я взял ее руку и потянул вниз, чтоб она пощупала и погладила меня, но она отняла руку и стала снимать лифчик.

Она легла. Она очень красиво лежала – в полутемной комнате, освещенной только далеким сиянием ночного города из окна. Запрокинутая голова, протянутые ко мне руки, раскинутые белые ноги и темный треугольник в низу живота.

Я снял халат, бросил его на пол.

– Сейчас все будет, – проговорила Таня, обнимая меня. – Наконец будет.

И все было. Очень хорошо было, просто удивительно.

Она была чудесно устроена, я сразу попал куда надо, у нее был легкий вход и тугое неглубокое нутро, мне казалось, что я доставал до самого дна, она сгибала ноги в коленях, я брал ее за икры, они были такие милые, почти совсем гладкие, с чуть-чуть волосками внизу, у лодыжек. Она обнимала меня – а я думал: «Таня! Какая ты прекрасная, но почему ты не Кира?» А когда, наконец, на меня накатило, я не стал шептать этот смешной вопрос «а можно в тебя?». Я едва не простонал вслух: «Кира! Кира! Любимая! Лови! На, на, на, вот, вот, вот тебе, шесть миллионов детишек, поймай в свою матку десяток, пяток, хоть одного!» – и вылился в Таню изо всех сил, во всю сласть.

А потом она сидела в тонком бирюзовом халате моей мамы, курила и говорила: «Все. Мне конец. Кира меня убьет. Я это знаю наверное». Эти старомодные слова «знаю наверное» («наверное» вместо «наверняка» или «точно») она произнесла так же сакрально, как слово «животное» применительно к бесхозному дворовому коту. Я даже растрогался: шутка ли, совсем юная – двадцатилетняя! – женщина ради одного вечера со мною пошла на неминучую смерть от ревнивой старшей подруги. И я долго смеялся, обнимая ее и целуя, трепля по голове, распуская ее шелковый пучок темно-русых волос и делая из него косичку, хохолок и черт знает что, а в изголовье дивана снова горела та самая лампа, бронзовая, с редкими хрустальными висюлями, и я увидел Танин лифчик – он валялся на полу – некрасивый, линяло-бежевый, с растрепанными лямочками, совсем не подходящий к этой лампе.

Я тоже был в халате, я стоял перед ней, сидящей на диване, и вдруг она подняла голову, посмотрела мне в глаза и сказала – спокойно, серьезно и вдумчиво:

– У меня до тебя было четыре человека. Правда, с каждым было совсем помалу. Но я ни разу не видела, как там всё у мужчины…

Я раздвинул полы халата и зачем-то стал тискать и гладить ее плечи и шею, а когда тискаешь и гладишь, естественно возникает…

– Уй ты! – выдохнула она и зашептала: – У тебя встает? – и протянула палец, чтобы прикоснуться.

– Нет, – неожиданно зло сказал я. – Тебе показалось… Не надо. Не трогай. Я тебя серьезно прошу.

Потому что я опять вспомнил про Киру. Про свою любовь к ней, но не только. Снова подумал, что Кира у нас «прима». А я – если не «прима», то уж точно «секунда», безо всякого сомнения. А Таня – в лучшем случае «квинта», хи-хи.

Так что у меня пропало желание еще разочек поиметь Таню. Во всяком случае, сейчас. Хотя и встает. Сосаться и целоваться не хотелось тоже. Ничего не хотелось.

Я молча посмотрел в окно.

– Ты на меня не сердишься? – спросила она.

– Что ты, что ты… Ты такая хорошая!

Я засмеялся, она улыбнулась, и потом мы поехали к моему другу Андрею, там еще кто-то был, мы пили и веселились и остались у него ночевать, и мы пробыли с ней несколько месяцев, и я – убей меня бог – не помню, как и почему мы расстались.

* * *

Недавно я разыскал Таню Раздюжеву; она, как ни странно, прекрасно меня помнила и по телефону сразу узнала. Не по голосу, разумеется, а по имени-фамилии. «Ого! А ты живой, оказывается! Рада слышать!» Мы встретились в ресторане. Не буду рассказывать, как она выглядит теперь, однако я ее тут же опознал. Она меня – тоже.

Я не стал расспрашивать, как она живет и чем занимается, и она у меня ничего не спрашивала о моих делах, поскольку все это – как и наша внешность – теперь уже не имеет никакого значения. Тут цензором выступает сама жизнь.

Итак, я показал ей этот текст. То есть оба текста.

– Ну допустим, – сказала она.

– Неужели неправда?

– Да не в том дело, – усмехнулась Таня. – Но я бы написала совсем по-другому.

– А как?

– Вот, например, так… – задумчиво протянула она. – Пожалуй, вот так.

* * *

У меня была старшая подруга Кира, которая была замужем за одним парнем. Мы все вместе учились на одном факультете. Я на втором курсе, Кира – на пятом, а ее муж – на четвертом.

Ах, этот проклятый «муж подруги»!

Я влюбилась в него – то есть в тебя – с первого взгляда, как только мы познакомились, это было после первой сессии. Кира зачем-то пришла к нам в группу, и ее свеженький, только что расписанный муж притащился за ней. Муж – то есть ты! – смотрел на нее сияющим взором. Наверное, ей было даже неловко. Неприятно, когда мужчина при всех смотрит на тебя, как кот на сметану. Это злит или вгоняет в краску, если мужчина совсем чужой, едва знакомый; если муж или давний любовник – это раздражает. Я всегда это замечала, когда видела вас двоих – то ли в большой компании, то ли когда мы втроем о чем-то болтали. Я видела, как ты все время стараешься поймать ее взгляд и как она отводит глаза, сначала смущенно, потом недовольно.

А у меня дыхание занималось от влюбленности и от ревности, то есть от зависти. Но завидовать Кире было бессмысленно. Тогда не было слова «мажор», но она была мажорка самая настоящая. Кажется, мы тогда говорили – «прима». Кира Срезневская, ах! А я что? А я ничего. Она Срезневская, а я Раздюжева. От редкого слова «раздюжиться», то есть растолстеть. Танюшка Растолстяева, в переводе с русского на русский. Живу в коммуналке, с мамой и бабушкой; папы нет и никогда не было. Один у всей семьи свет в окошке – мамина сестра тетя Лера, Валерия Сергеевна. Помощник заместителя декана по учебной работе. Красивая, как черт. Но тоже не замужем. Живет в той же коммуналке, в соседней комнате. То есть у нас на четверых целых три комнаты, шик-блеск, знакомые завидуют – но зато всего в квартире шесть комнат. Еще две небольшие семьи и одинокий военный.

Кира, однако, меня любила, как-то выделяла из всех. Не знаю почему. Наверное, потому, что она мне очень нравилась – ну а ей, в свою очередь, нравился этот факт. Что я ей в рот смотрю, за ней разные умные слова повторяю, ну и все такое.

В общем, я Кирой восторгаюсь, я Киру ненавижу, а когда тебя вижу, просто схожу с ума. Другие от несчастной любви худеют, сохнут – а я наоборот, хлебом с маслом заедаю свою тоску. Брюки лопаются. Тетя Лера умная была. Все видела. Однажды ночью зашла на кухню, где я чай пила в полвторого ночи, отняла у меня бутерброд. Попробовала мой сладкий-пресладкий чай, вылила в раковину. Говорит:

– Давай рассказывай.

Я ей все рассказала.

– Вот прямо так любишь? Прямо иначе сдохнешь?

– Вот прямо так, – отвечаю. – Прямо иначе сдохну.

Потому что я точно знала: он – то есть ты – моя судьба, мое счастье, мое жизненное предназначение. Я родилась на свет, чтоб быть с ним. Рожать детей, варить обед и мыть полы; или стать кандидаткой наук, ученой дамой, если ему так захочется. А если не захочет на мне жениться – все равно. Прибегать к нему по первому свисту. То есть к тебе, ты меня понял?

Короче, весенняя сессия на четвертом курсе. У Киры, я имею в виду. Отличницей она не была, но училась хорошо. И вдруг бабах: сравнительная грамматика – два. Европейская литература ХХ века – два. История лингвистики – два. Спецкурс – тоже два!

Помощник замдекана товарищ Раздюжева Вэ Эс, она же тетя Лера, вызывает ее и вот прямо так, грубо и на «ты»:

– Что ж ты, Срезневская, фамилию позоришь? Что с тобой?

* * *

Ежели кто забыл или не знает:

Измаил Иванович Срезневский (1812–1880) – знаменитый филолог, академик, автор «Словаря древнерусского языка».

Ольга Измаиловна Срезневская, дочь (1845–1930) – филолог, критик, писательница и переводчица, издательница трудов своего отца.

Всеволод Измаилович Срезневский, сын (1867–1936) – филолог, библиограф.

* * *

Правда, Кира – просто однофамилица. Но тем не менее.

– Отчислять тебя надо, Срезневская. Что с тобой?

А Кира и сама не знает, что с ней.

Валерия Сергеевна вздыхает и говорит:

– Муж на тебя плохо влияет. Какой-то он несобранный. Троечник. Хвосты у него, сплошные пересдачи. Богемные манеры, какие-то философские кружки, домашние семинары. Самиздаты-демократы, что ли? Ох, доиграетесь вы, детки… Знаешь, как таких на тюрьме зовут? «Контра базарная». Откуда ты такого взяла? Сын режиссера! Самая гниль.

Но Кире палец в рот не клади.

– Нравится? – улыбается она. – Если он вам, Валерия Сергеевна, нравится, то ради бога, пользуйтесь. Я ему скажу, он будет просто в восторге. Вы же самая красивая женщина факультета.

Но у тети Леры зубы крепче. Да и лет ей побольше. Когда Кира в первый класс пошла, тетя Лера уже была старшим сержантом.

– Срезневская! – смеется в ответ Валерия Сергеевна. – Когда мне мужчина нравится, я ни у кого позволения не спрашиваю. Тем более у его жены. А тебе советую: гони его к черту и сразу приходи на пересдачу. Сейчас я тебе допуск выпишу. Пока на спецкурс. Вот. Все, иди.

Кира и пошла.

А что ей было делать? Бежать в партком? В комитет комсомола? Смешно. В деканат? Еще смешнее. Папаша в Аргентине, типа военно-морской атташе. Мама с ним. Писать письмо? Оно по диппочте идет неделю. Звонить по международной связи? Жаловаться папе на помзамдекана? Излагать ситуацию? Папа ей скажет: «Ты совсем того? Что за бред? Учись хорошо! Не позорь фамилию!»

Вот она и пошла куда послали.

Я сразу увидела, что вы с Кирой крепко поссорились.

По ней и по тебе. По лицу и вообще.

А потом – а потом ты сам все очень точно описал. Ну и как тебе мое предисловие к твоему рассказу? Тоже безо всякой цензуры. Нравится?

* * *

– Ну ты даешь, Раздюжева! – сказал я.

– Даю, – кивнула она. – В смысле, давала. Понимаешь, я была вся такая нелепая, наивная девочка, любила бесхозных кошек, неизвестно зачем читала Тарского, говорила старинные слова, но при этом была очень себе на уме.

– Теперь понятно. А зачем ты тогда ныла «а где Кира», «Кира будет сердиться», «Кира меня убьет»?

– Ясно зачем. Чтоб ты не догадался.

– Хорошо. Но тогда последний вопрос…

– Я знаю, какой вопрос! – перебила меня Таня и засмеялась. – Почему я, такая в тебя влюбленная, сначала добилась своего, а потом куда-то делась, исчезла, скрылась, растворилась в тумане. Не стала в тебя вцепляться обеими руками. Ведь как просто: забеременеть, дождаться твоего развода – тем более что вы с Кирой так и так развелись через три месяца, верно? Потащить в загс, и ура! Куда делась эта страшная смертельная любовь? – спросила она. – Отвечаю. Без цензуры, так что не обижайся. Все это оказалось не то. Нет, трахался ты неплохо, не хуже тех четверых предыдущих, а в отдельные моменты даже лучше. Научил меня разным штучкам, за что большое спасибо. Разговаривал интересно. Книжки дарил. Мы с тобой, кажется, и в театр ходили… Но все равно. Какое-то великое «не то» возникло передо мною в твоем лице. Наверное, тебя лучше было любить издалека. Даже не любить, а так – быть влюбленной. Наслаждаться неразделенным чувством, пока оно само не пройдет. Но дело не в тебе… – Она засмеялась. – Но и не во мне! Дело в разнице между нами.

– В какой еще разнице?

– Не надо делать вид! – почти возмутилась Таня. – Сейчас-то, сегодня-то не лицемерь! Ты все прекрасно понимаешь. Ты – сын известного режиссера…

– Да какого еще известного? – возмутился я. – Безвестного режиссера! Да, мой папа был режиссер. Даже пару лет главный. Но извини меня, не Любимов, не Товстоногов, не Гончаров. Даже не Львов-Анохин. Гораздо скромнее. Так что все это твои фантазии. Комплексы.

– Допустим, фантазии. Но все равно! Я же не о том, что «на самом деле», а о том, что я чувствовала. А чувствовала я правильно. Снег белый, как говорил незабвенный Альфред Тарский. А уж насколько он в каждом отдельном случае бел, не так важно. Потому что он все-таки на самом деле белый! Мне было неуютно в твоей квартире. Красиво, интересно, даже завидно – но все чужое. И ты видел, что я не в своей тарелке, и я прекрасно видела по твоему лицу, что ты это видишь. А тебе – в моей квартире было нехорошо, ты сидел на кончике стула и хотел скорее-скорее уйти, и это видела я. Мне было неловко, когда я у тебя дома вдруг сталкивалась с твоими родителями и вынуждена была с ними разговаривать. Нет, нет, что ты! Милые приятные люди! Но мне все равно было неловко, не о чем говорить с ними, а тебе – точно так же с моей мамой и бабушкой. А какую-то большую общую семейную встречу я вообще не могла себе вообразить. Хотя мы тоже на самом-то деле интеллигенция… Смешно. Но я не могла перейти этот порог, да и не захотела, если совсем уж честно. Чем сильнее, чем отчаяннее любишь в самом начале, тем быстрее и бесследнее это проходит. Прости.

– Да ладно, ладно, – сказал я.

– Но дай уж я доскажу совсем без цензуры. – Таня взяла меня за руку и вдруг неожиданно нежно погладила мои пальцы. – Можно?

– Конечно. – Я в ответ погладил ее ладонь.

– А может, не надо?

– Надо, надо! – мне уже не терпелось узнать. – Надо! – И тут я засмеялся: – Смешно, как будто нам по восемнадцать лет. «Может быть, не надо?» – «Надо, надо!»

Таня тоже засмеялась и сказала:

– Социальная разница была большая, да. Но какая разница? Прости за игру слов. На пятьдесят пятом-то году советской власти? Я бы как-нибудь справилась, и ты тоже. Не в том дело. Давай честно. Только уговор – не обижаться. Ты был некрасивый. Невысокий. Не спортивный, то есть хилый. В смысле шмоток всегда какой-то помятый. Специально, что ли, такой ходил? Но я влюбилась. Не в тебя, а в твой блеск. Наверное, Кира тоже. Поэтому я влюбилась в двойной блеск, понимаешь, – в твой отдельный и в твой же, но отраженный от Киры.

– Какой еще блеск?! – я почти что крикнул.

– Не шуми. Тебя все считали и вслух называли блестящим студентом. Тебя обожала вся твоя кафедра, и другие кафедры тоже. В тебя влюблялись наши девочки. Дружбой с тобой гордились наши мальчики. Почему? Потому что блестящий. При этом ты был троечник и хвостист. Но тебе прощали даже несданные экзамены. Тебя с хвостами переводили с курса на курс, мне тетя Лера говорила. То есть вообще нечто неслыханное. Но – закрывали глаза. Тетя Лера пару раз сама вписывала тебе несданные зачеты в ведомости, ну, по непрофильным предметам. Почему? Потому что «блестящий студент». Парадокс. В чем же твой блеск? – Она сощурилась, мне показалось, как-то недобро.

– И в самом деле! – Я был готов обидеться. – Повторяю: какой еще блеск?

– То ли ты был очень хитрый, – сказала она, – то ли тебе все время везло. Ты умел как-то очень ловко обаять всех на свете. Своим как бы интеллектом.

– Как бы? Спасибо.

– Ты поклялся, что не будешь обижаться. Да, именно «как бы». Всегда получалось, что ты читал какую-то редчайшую книгу, которую никто не читал, в руках не держал, даже не слышал о такой. А у тебя она почему-то была дома. Ты мог ее даже принести и показать.

– Я не виноват, – сказал я. – Мой дедушка, папа моей мамы, был искусствовед. Не очень крупный, но все-таки. Доцент. Учился еще у стариков – у Бенуа, у Грабаря. У него была большая старая библиотека. Я же тебе показывал.

– Опять в точку! – зло засмеялась Таня. – Твой папа женился на дочери искусствоведа и сам стал режиссером. Социология элиты.

– Иди к черту, – сказал я, как только мог ласково и шутливо.

– А кто тебя обвиняет? – опять засмеялась она. – Все правильно. Ты знал кучу историй и тучу фамилий. Смешнее всех рассказывал анекдоты из жизни великих людей. И, главное, знал какие-то лишние, но забавные сведения. Ну типа как фамилия главного редактора в журнале, в котором впервые напечатался такой-то автор. Кто был художник обложки этого журнала. Ну и прочий информационный мусор! Это никому не надо. Но от этого казалось, что ты глубокий знаток проблемы. Все просто ахали. Всплескивали руками. Подумать только, всего лишь третьекурсник, а такие знания! Послушать тебя, как ты стоишь в курилке и уверенно треплешься обо всем на свете, этак походя упоминая фамилии, даты и даже адреса, и даже как фамилия архитектора, который построил дачу академику Виноградову… Ну как тут не влюбиться! Ты говорил: «В первом издании своих „Этюдов о Демокрите“ профессор Туровский упомянул некую шведку Еву Закс. Очевидно, его сбил с толку адрес! Ева Закс не шведка, а немка, вернее немецкая еврейка, но она была аспиранткой в Упсале, в Швеции. В Упсале она издала свою брошюру. Отсюда эта вполне простительная ошибка. Которую он, впрочем, исправил во втором издании!»

– Боже! – сказал я. – Ты это помнишь?

– Наизусть! – почти прошипела Таня Раздюжева. – Как же не помнить? Я окончательно в тебя влюбилась именно после этой фразы.

– Прости меня. Я не нарочно.

– Нарочно, нарочно. Чтобы понравиться. Напустить блеска.

– Тогда тем более прости.

– Да пожалуйста… – Она вздохнула. – Есть такое старомодное, но очень точное выражение – «мишурный блеск». Блеск мишуры, то есть мелких кусочков фольги, золоченых ниток и стекляшек. Ты на самом деле ничего толком не знал. Клочки, осколки, обрывки, блестки. Тетя Лера правильно сказала: троечник. Если стряхнуть с тебя эту мишуру цитат и лихих парадоксов – что останется? Тройки и пересдачи. Поэтому я, переспав с тобой сколько-то раз, проведя с тобою несколько спокойных, почти что семейных вечеров с неспешными разговорами… Ах, боже мой, как я мечтала о таких вечерах! Но я поняла: увы. Не то. Поэтому я придралась к мелкой ссоре и исчезла. Да ты меня особо и не искал.

Она еще раз погладила мои пальцы.

– Жестоко, – сказал я, отнимая руку. – Но наверное правда.

– Зачем бы я стала врать? – Таня пожала плечами.

– «Наверное» в смысле «наверняка». Ты так выражалась, помнится. «Я это знаю наверное» и прочая старинность оборотов. Да, это наверняка правда. Потому что я сам думал и чувствовал примерно то же самое.

– Что же ты думал и чувствовал? – встрепенулась она. – Неужели ты сам себя считал троечником и обаятельным треплом? Если так, то наша разлука – это моя страшная ошибка. Бабник и пустомеля, который сознаёт себя пустомелей и бабником, – это очень глубокий и сильный ум. Я не шучу!

Она странно засмеялась.

– Увы-увы, – сказал я. – Никакой ошибки. Ты все сделала правильно. Я думал про тебя примерно так же, как ты про меня. Вроде бы другое, но в принципе совершенно то же самое. Ты презирала мой фальшивый, мой мишурный блеск, презирала ловкого нахватанного троечника, псевдоэрудита с притворным интеллектом. А я смотрел на тебя и с огромным уважением думал: «Вот хорошая девочка, которая к каждому курсу прилежно читает весь список обязательной литературы. И дополнительной тоже. Когда на лекции по логике профессор Горский с пиететом упомянул Альфреда Тарского, она пошла в библиотеку и взяла нужную книжку. Она непременно получит красный диплом. Дай ей бог удачи».

– Ну и слава богу, – покивала она. – Видишь, как все хорошо получилось.

– Вижу. И поговорили хорошо. Но последний вопрос у меня был совсем другой. Вовсе не про любовь!

– А какой?

– Вот какой. Тетя Лера на тебя не рассердилась?

– Бог мой, за что?

– Она же старалась. Задействовала, как нынче говорят, свой административный ресурс. Для тебя старалась! Чтобы любимая племянница была счастлива в браке с блестящим студентом. Да еще отбивши его у факультетской примы. А ты ее как бы отчасти подвела, нет?

– Чепуха! – сказала Таня. – Мы с ней потом просто посмеялись.

Слава богу, Таня не стала цепляться к моему вопросу про тетю Леру. Просто посмеялись? Вот и славно. Потому что с тетей – это уже совсем другая история. Может быть, как-нибудь расскажу. Если как следует научусь справляться с цензурой.

* * *

Вот здесь кончается рассказ моего приятеля.

Я мог ответить на него только цитатой из Анатоля Франса:

«Доктор умолк и закурил папиросу.

– Вы рассказали нам страшную историю, доктор! – сказал я, немного помолчав.

– Да, история страшная, но зато подлинная, – ответил он. – Я бы не отказался от рюмки коньяку».

* * *

Возвращаясь к статье в греческой газете 1974 года, повторю: избавление от диктатуры бывает болезненно – но необходимо. От цензуры – тоже; оно дает не только моральные плюсы, но и некое новое понимание, а также кое-какие дополнительные литературные возможности. Банально? Вот и славно. Мы не любим банальные истины за то, что они, как правило, верны.

Мощные методы

В середине семидесятых

Советская наука понесла тяжелую утрату – на сороковом году жизни скоропостижно скончалась выдающийся математик, действительный член Академии наук СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат Государственной премии Анна Андреевна Санчукова, и это печальное событие поразило сотрудников института, где она раньше работала. Но приходится с сожалением констатировать, что поразила их не столько безвременная кончина, сколько загадочный и непозволительно высокий взлет Санчуковой. Шутка ли – она ушла из института с незапланированной докторской, а теперь о ее смерти сообщили в программе «Время», между сообщением ТАСС и новостями спорта, и значит, о том, что умерла такая Санчукова, выдающийся математик и лауреат, узнали практически все, и в том числе нестарый еще профессор Прохоров. Он собирался выйти погулять с собакой и, уже одетый, задержался у телевизора, намереваясь узнать новости спорта и заодно прогноз погоды, а воспитанная собака стояла в прихожей, держа в зубах поводок с ошейником.

Как раз Прохоров-то знал Санчукову лучше многих других – он был не просто сотрудником того самого института, но даже руководил группой, где она работала. Вернее, он и сейчас оставался руководителем, больше того, их группа недавно получила статус отдела, но Санчукова уже там не работала, потому что лет шесть как ушла из их института, оформилась переводом в другую фирму и совершенно исчезла из поля зрения, и вот, значит, как возникла снова и в последний раз… А познакомились они еще раньше – лет десять назад, наверное. Прохоров, только что защищенный доктор, пришел к ним в институт руководить группой.

* * *

Он не стал собирать сотрудников и представляться им официально, а знакомился с ними, непринужденно заходя в комнаты, где они сидели, а то и просто здороваясь в коридоре. В коридоре он и увидел Санчукову. Она говорила по телефону, и он решил подождать, пока она договорит, чтобы с ней познакомиться. Но она, наверное, решила, что это просто кто-то пришел позвонить, и поэтому нарочно разговаривала не торопясь и довольно зло поглядывала на Прохорова – что, мол, за манеры приходить звонить в чужой коридор и еще стоять над душой? А Прохоров терпеливо ждал, опершись о подоконник, и все, кто был в коридоре, ждали тоже, потому что они уже знали, кто такой Прохоров, а с Санчуковой вечно выходили такие вот проколы. И когда она договорила, то громко брякнула трубку о рычаг, толкнула телефон к Прохорову и повернулась идти. Но он протянул ей руку и сказал: «Здравствуйте, моя фамилия Прохоров, я ваш новый шеф», – и она протянула руку в ответ и сказала: «Санчукова, очень приятно». Но Прохоров спросил ее имя-отчество. Он был уверен, что она просто назовет имя и скажет, что отчества не надо, потому что ей было явно до тридцати. И вообще он ждал, что она слегка смутится или чуточку пококетничает, потому что сам он был весьма хорош собой: высокий, черноусый, в костюме-тройке и всегда с короткой английской трубкой в углу волевого рта. Но она сказала: «Анна Андреевна – легко запомнить». И Прохорову понадобилось буквально две секунды, чтоб вспомнить, что так звали Анну Ахматову. Всего две секунды, но эту мгновенную растерянность уловила Санчукова, криво улыбнулась, кивнула и пошла по своим делам, и вот этой улыбки и собственной двухсекундной паузы Прохоров долго не мог простить Санчуковой. И потом он язвительно называл ее то Мариной Ивановной, а то и вовсе Александрой Сергеевной.

* * *

Но несмотря на такое замечательное имя-отчество, Анна Андреевна Санчукова была на редкость непоэтичным созданием. Не то чтобы она была некрасива, безвкусно одета или вообще не следила за собой, – нет, все в отдельности было вроде бы в порядке, и личико, что называется, гладкое, и подтянутая-подкрашенная, но не было в ней чего-то главного, из-за чего мужчины рвут поводья и совершают необдуманные поступки. И еще ее портила кривая улыбка и взгляд в сторону, причем улыбка и взгляд были направлены в разные стороны, что дополнительно придавало ей неприятно-загадочный вид. Как будто она знает о тебе какую-то гадость или просто недовольна, что ты пришел и болтаешь обо всякой ерунде, только время отнимаешь. Вот так оценил Санчукову, исподтишка наблюдая за ней, руководитель группы Прохоров. По вечерам он делился этими наблюдениями с женой, рассказывал, какая эта Санчукова несимпатичная особа, как она не умеет себя вести, совершенно лишена чувства дистанции, грубит, фыркает, нарушает дисциплину, и вообще, наградил же бог сотрудницей… «А за косички ты ее не дергаешь?» – вдруг перебила его жена и несколько натянуто засмеялась. Прохоров возмутился подобными подозрениями. «Сама бы на это чучело посмотрела», – проворчал он. Но действительно выходило смешно – он уже неделю подряд рассказывает, какая негодница эта Санчукова, просто как шестиклассник: «Анька дура, Анька дура». Глупо. Но главное, не станешь ведь объяснять, что отношения у них чисто деловые, причем – заметьте! – отношения начальника и подчиненной, а что эта самая Санчукова не сахар, то это тоже истинная правда. Никому ничего не объяснишь, и поэтому Прохоров звонил Санчуковой только в те редкие вечера, когда он дома оставался один.

* * *

Да, он вечерами звонил ей домой, но это было совершенно необходимо. Во-первых, с этой системой присутственных, библиотечных и творческих дней получалось так, что сотрудники одной группы могли неделями не встречаться и именно в тот день, когда Санчукова была позарез нужна, ее не было на месте. Во-вторых, Санчукова порою действительно была нужна позарез, потому что она оказалась, увы, единственным толковым сотрудником в группе. И в-третьих, – чего уж теперь-то скрывать – он просто любил звонить Санчуковой. Ему нравилось, что по телефону вечером она совсем другая, чем на работе днем, она разговаривала с ним подолгу и с удовольствием, смеялась и немножко кокетничала, и даже пересказывала институтские сплетни, и просила секундочку подождать, пока она возьмет сигарету, и чиркала спичкой ему прямо в ухо, и он тоже просил разрешения набить трубочку, и получалось, как будто они вдвоем курят по телефону, и это было очень забавно и мило. Обычно она подходила к телефону сама, но иногда брал трубку ее муж и ленивым, нарочито простодушным баском спрашивал: «Анну Андреевну? А кто просит? Ага… Ну сейчас пойду погляжу…» – как будто у них квартира в десять комнат с двумя выходами. Может, Санчукова не ко всякому звонку подходила, может, ее супруг просто дурака валял, но Прохорову все равно было неприятно слышать этот неспешный, будто бы зевающий голос. Мужа Санчуковой звали Артем. Прохоров узнал – частью от самой Санчуковой, частью от институтских всезнаек, – что этот самый Артем работал преподавателем шрифта в полиграфическом техникуме имени Ивана Федорова, а сама Санчукова училась в этом самом техникуме по специальности «Технология плоской печати», там познакомилась с Артемом, вышла замуж чуть ли не в семнадцать лет и Артем настоял, чтоб она поступила в полиграфический институт, тоже на технологию, а уже оттуда потом она перешла на мехмат МГУ. И хотя Артем, несомненно, сыграл самую положительную роль в жизни Санчуковой, Прохоров его просто терпеть не мог. Особенно бесило имя – Артем. Прохоров готов был голову на отсечение дать, что назвали его так вовсе не в память покойного деда или по столь же уважительной причине. Интеллигентский выпендреж – Артем, Трофим, Данила – именно Данила, а не Даниил, если уж вам так приспичило. А девочка – так Настасья или Аграфена! И Прохоров очень гордился, что его самого зовут Николай Борисович, жену – Татьяна Ивановна, а дочку – Лена. Без претензий.

* * *

Но бог с ним, с Артемом. Года через полтора Прохоров специально завел собаку, чтобы на вечерних прогулках звонить Санчуковой из автомата. Нет, никто из домашних, разумеется, не контролировал его ни в чем – ни в делах, ни в деньгах, ни в поздних возвращениях, не говоря уже о телефонных звонках. Скорее наоборот, это Прохоров весьма строго управлял своим маленьким семейным коллективом – не совсем обычный для наших дней островок патриархата был в его доме, и попробовала бы жена не то что недовольство выразить, попробовала бы она, бедняжка, лишний раз поинтересоваться, кому это он звонит… Но он просто не хотел, чтобы об этом знали. А с собакой все получилось почти естественно – дочка в очередной раз заныла насчет песика, и Прохоров, небрежно пожав плечами, вымолвил: «А почему бы и нет, собственно?» – чем привел жену и дочку в некоторое недоумение, поскольку всегда был противником животных в доме. В клубе купили добермана, щенок был нервный, прыгучий и кусачий, к тому же в коридоре потом пришлось заново циклевать паркет, но зато Прохоров каждый вечер, взяв собаку на короткий поводок, выходил из подъезда, переходил улицу и два квартала шагал до ближайшего пустыря. Там у торцовой стены пятиэтажки стояла автоматная будка, вся заросшая кустами и поэтому с дороги почти незаметная, и можно было разговаривать с Санчуковой целый час, не опасаясь, что в стекло постучат монеткой. Поговорив и повесив трубку, Прохоров всякий раз доставал связку ключей и ключом процарапывал на стенке автоматной будки длинную полоску. Частокол этих полосок разрастался не так уж быстро – ведь Прохоров звонил Санчуковой отнюдь не каждый вечер. Но каждый вечер ему нужно было выйти гулять с собакой, чтоб знать – в любой момент он может ей позвонить.

* * *

Прохоров никогда не задавал себе вопрос, как он относится к Санчуковой. Что за школьные годы, ей-богу, – кто к кому как относится? Но иногда его посещали более чем странные мысли. Иногда казалось, что все его нынешнее житье – это какая-то нелепая пауза, перерыв нормальной жизни, затянувшаяся ссора. Да, именно так: они с Санчуковой давно в ссоре и не надо выяснять, кто прав, кто виноват, надо просто выйти в коридор – она как раз, слышно, собирается домой, – выйти в коридор, взять ее за плечи, повернуть к себе, улыбнуться и сказать: «Ну все, все, все…» Она, конечно, позлится, похмыкает, но потом улыбнется в ответ, они помирятся и вместе поедут домой, но все это бред, разумеется, и Прохоров глядел из окна своего кабинета, как Санчукова быстро то ли шла, то ли бежала к воротам, как-то боком, будто плечом раздвигая толпу, и локтем прижимала к себе портфель, и довольно-таки модный и дорогой плащ сидел на ней, извините, как на корове седло, и вообще она была прекрасна в мечтах и невыносима наяву. Грустно сформулировав этот тезис, Прохоров снова погружался в бумаги. Планы годовые, двухлетние, пятилетние, планы индивидуальные, планы по комплексированию. Отчеты по годам, двухлеткам, пятилеткам, индивидуальные, комплексные – о том ли он мечтал, когда брался руководить небольшой, но крепкой группой молодых ученых. Казалось – только дайте, горы своротим! А пока приходится вот такие горы сворачивать, думал Прохоров, прижимая кипу отчетов куском настоящего греческого мрамора, привезенным из турпоездки. Отчет Санчуковой вылезал из этой кипы – она всегда подавала отчеты на неформатной бумаге, то на слишком маленькой, а в этот раз на больших глянцевых листах, и даже на машинке у нее был свой почерк – с неровной силой удара и зубчатыми полями.

* * *

Но еще реже Прохоров задумывался о том, как она к нему относится, потому что тут выходила одна довольно неприятная для него вещь. Нет, нет, она охотно общалась с ним, искренне и радостно улыбалась навстречу, и даже в ее фырканье и грубости была только откровенность – вот она я, вся как на ладошке. И в разных административно-технических переделках она была всегда на его стороне, была, можно сказать, нелицемерно верна своему шефу – Прохоров имел несколько случаев убедиться в этом. Одним словом, она относилась к нему прекрасно, а может быть, даже еще лучше, чем мог себе представить Прохоров, но – просто как к хорошему человеку. «Хороший человек, – случайно подслушал он, как Санчукова говорила с программисткой. – С ним вполне можно в кино сходить». – «На последний сеанс?» – «Сама дура!» – засмеялась в ответ Санчукова. Прохоров был уверен, что это про него. Значит, она воспринимала его просто как хорошего человека, может быть, как привлекательного мужчину, пусть даже как завидного любовника, пусть как вымечтанного возлюбленного, пусть, пусть, пусть, но все это – не то! Не то, потому что она не видела, не ценила в нем того, что он сам в себе ценил превыше всего остального – она совершенно не видела в нем ученого.

* * *

А ведь дома – и в родительском доме, и в его собственной семье – главным предметом обожания был именно научный талант Прохорова, его успехи, его научная карьера и все связанное с этим, начиная от защит и публикаций и кончая разными приятными мелочами: кабинет, книги, вертящееся кресло, стаканы с карандашами на обширном письменном столе, священная тишина, когда он работает. Да что там – жена совершенно серьезно собиралась привинтить к двери медную табличку «Профессор Николай Борисович Прохоров» – разумеется, после получения соответствующего документа из ВАКа. «Только воров приманивать! – хохоча, отмахивался Прохоров. – Подумают, что я гинеколог и богач, профэссор! Не вздумай!» Но, честно говоря, было все-таки приятно видеть к себе такое отношение. А вот Санчукова как будто специально избегала разговаривать с ним на профессиональные темы. Ни вечером по телефону, ни днем на работе. «Что читаете?» – «Так, ерунду», – и она захлопывала журнал. «Чем занимаетесь?» – «Так, ерундой», – и она отодвигала тетрадку и доставала сигареты. «Ну, что ныне туманит ваше чело?» – спрашивал Прохоров, войдя к ней в комнату и увидев, что она смотрит в окно и зло грызет карандаш. «Так, ерунда», – криво улыбалась она. Впрочем, Прохоров надеялся, что через год-полтора она окончательно ему доверится, и тогда можно будет с ней обсудить одну занятную идею, некую сугубо теоретическую проблемку, которая еще с аспирантских времен туманно вертелась в голове Прохорова. Но когда еще это будет, а пока была обида, обида росла и должна была во что-то вылиться.

* * *

Что и произошло. Все началось с того, что к концу четвертого года прохоровского руководства все сотрудники группы оказались с кандидатскими степенями, и в дирекции института Прохорову сказали, что пора выводить кого-нибудь и на докторскую. Не колеблясь, он назвал Санчукову. Получив высокое согласие дирекции, он поспешил обрадовать Санчукову и сказал, что в обозримом будущем ждет ее с наметками-набросками или с заделом, если таковой имеется. Назавтра она положила ему на стол тонкую папку. «Наброски-наметки, – объяснила она. – Ну в смысле задел». – «Присядьте», – неодобрительно сказал Прохоров. Она села, пододвинула к себе пепельницу, вытряхнула из нее горелые спички и бумажные фитильки, которыми Прохоров чистил трубку, достала сигареты, закурила… «Как у себя дома, – раздраженно думал Прохоров, перебирая ее листочки и искоса глядя на нее. – Никакого чувства дистанции…» Санчукова курила, положа ногу на ногу. Прохоров впервые увидел, что у нее очень хорошие ноги, просто «шесть-ноль», стройные, с крепкими, но гладкими икрами. Дело было летом, она была без чулок, и золотистый пушок на ее голенях сиял в лучах солнца – она сидела против света. Прохоров поспешно опустил глаза в ее наметки-наброски. Сначала он перелистал весь текст, просмотрел его по диагонали, а потом, вернувшись к началу, стал читать подробно. Итак, уважаемые члены ученого совета, что же нам предлагает соискательница Санчукова? Санчукова, как явствовало из начальных рассуждений, предлагала новые, принципиально новые, мощные методы вероятностного прогнозирования – было весьма интересно и оригинально, но как-то слишком лихо: по существу, Санчукова хотела создать новый раздел науки. Впрочем, про себя усмехнулся Прохоров, именно таковы дурацкие и совершенно нереалистичные требования ВАКа к докторским диссертациям… Но на следующей странице ему стало не до смеха – он с ужасом понял, что не все понимает. Нет, конечно, в общем и целом он понимал, какую задачу ставит перед собой Санчукова, – так сказать, на уровне здравого смысла, – но очень слабо представлял себе, каким образом можно эту задачу решить. И он напрягал голову, и в голове происходила какая-то перефокусировка, и вдруг становились ясными конкретные пути, которыми собиралась двигаться Санчукова, но зато совершенно ускользала, расплывалась общая идея, и в затылке была бессильная тяжесть – зачем все это высокоумие? Кому? И Прохоров изумился, что у него возник такой оскорбительно нематематический вопрос. А может быть, он на самом деле не математик? Раз он спрашивает «зачем»? Раз не может разобрать, что понаписала девчонка, кандидат наук? А кто он тогда? Он поднял глаза и поглядел на Санчукову, ему показалось, что она чуть усмехается, и тут он вспомнил интервью одного великого спортсмена. «Я вовсе не самый сильный человек в мире, – говорил тот. – Я просто чемпион мира по поднятию тяжестей». Замечательно. Так вот, может быть, я и не математик, но я профессор математики! Руководитель группы! Чуете разницу, милые мои кандидаты наук? Не чуете? Ну я вам постараюсь доходчиво объяснить… Кстати, буквально на днях ВАК утвердил Прохорова в должности профессора – тогда как раз началось облегчение с профессорскими званиями, и Прохоров очень ловко попал в струю, тем более что он читал лекции в МИНХе и в институте управления, вел там аспирантов, да и у него в группе, здесь, двое защитились под его руководством, так что теперь жена могла привинчивать к двери вожделенную табличку, – и вдруг такой, можно сказать, ушат холодной воды. Но дело, в сущности, вовсе не в этом. Стыдные мысли – Прохоров быстро с ними справился, поскольку он вполне реалистично оценивал масштабы собственного дарования, был человеком вовсе не завистливым, и поэтому он совсем уже был готов поздравить Санчукову и добавить какую-нибудь чисто профессорскую пошлость – мол, нам время тлеть, а вам цвести. Но решил дочитать до конца.

* * *

И оказалось, что та самая занятная проблемка, которая уже почти двадцать лет томила Прохорова, та самая идея, которую он холил, лелеял и вынашивал, на которую так надеялся, о которой боялся говорить вслух, но, очарованный дурень, хотел от щедрот своих поделиться с Санчуковой, – так вот, эту самую идею-проблему Санчукова исчерпывающе проанализировала в качестве частного случая некоей более общей теории. Своей теории. Прохоров чуть прикрыл глаза. На секунду захотелось попросить у нее пощады – вот так просто взять и сказать: «Анна Андреевна, Анечка, пожалейте, милая, не надо… Вы же такая молодая еще, у вас все впереди, и вы ведь женщина, жена, у вас обязательно будет ребенок. Может, не один… Зачем вам все это? А у меня больше ничего нет. Пожалейте меня, оставьте меня, оставьте!» Ну конечно, таких слов он бы никогда ей не сказал, даже похожих, но, наверное, сумел бы просто поговорить с ней по-человечески, сумел бы спокойно объяснить, что ее замысел – это слишком дорогая брошь на ситцевом платьице институтских планов. И она бы все, конечно, поняла, и они вдвоем бы что-нибудь придумали, тихо бы спланировали тихую докторскую, тихо бы ее защитили, а потом бы он ее тихо спровадил в любое распрестижное место, на уши бы встал, – а там, Анечка, вперед, заре навстречу. И при этом она бы считалась его ученицей. Но тут он поднял глаза и посмотрел на нее. Она сидела, бесцеремонно вытянув свои неожиданно красивые ноги, сводя и разводя носки растоптанных летних туфель, глядела в окно и, что называется, ворон считала. И по ее бестревожному лицу Прохоров ясно понял, что весь этот визит с наметками-набросками плана для нее просто формальность, и предстоящий разговор с ним тоже формальность, и сам он для нее совершенно пустая формальность, которую зачем-то нужно пройти, а не пройти – так перешагнуть и не оглянуться. И тогда Прохоров громко захлопнул папку и сказал, что рекомендовал бы сосредоточиться на решении конкретных прикладных задач и не надо забывать, какое слово стоит в названии института – «прикладной! Вы поняли, Анна Андреевна, – при-клад-ной! А всем вот этим вы вольны заниматься в свободное от работы время, кстати, я, например, уже разучился отличать, где у вас свободное время, а где служебное! Где вы были в четверг, в ваш присутственный день?!» На что Санчукова, чуть пожав плечами, объяснила, что была на конференции в МГУ, о чем в табеле загодя была сделана соответствующая запись, после чего спросила, не имеет ли глубокоуважаемый руководитель сказать что-нибудь по существу прочитанного – ведь ее вроде бы пригласили обсудить план диссертации, а не выговоры выслушивать. Прохоров тоже пожал плечами и, постукивая пальцами по санчуковской папке, сказал, растягивая слова, что все это весьма, весьма, в общем, мило и занятно и демонстрирует весьма, весьма незаурядную голову, но в целом это некий структуралистский экзерсис, да-с, структуралистский экзерсис, и пока не более того – Прохоров умел-таки подпустить словцо. На это Санчукова вдруг подобралась и поджалась, встала с кресла, замяв сигарету в пепельнице, почти вырвала у него из рук папку и сказала, что, к счастью, он – не единственный специалист, который может оценить ее, так сказать, экзерсисы!.. Конечно, он и теперь мог, мог обратить дело в шутку, при этом изящно, но крепко поставив Санчукову на место, но все это пришло в голову Прохорову много позже, а тогда он позорно заорал, что она забыла, с кем разговаривает, и что он, конечно, сам виноват своей дурацкой добротой и либеральностью, распустил сотрудничков, и напирал все больше на дисциплину, в общем, потерял лицо и закончил свой гневный вопль традиционным «можете идти!»

Или «вы свободны». А может быть, «я вас не задерживаю». Прохоров не помнил точно. Да и какая разница, разве в том дело? Он сидел за столом, косился на дверь, только что захлопнувшуюся за Санчуковой, и всем телом чувствовал, как пакостно устроен мир. Он, такой талантливый и успешный, профессор в сорок один год, такой милый и обаятельный, такой черноусый и стройный, у него есть жена и дочка, они обожают его, ходят на цыпочках, когда он работает, у него на столе разложены английские трубки, у него доберман-медалист, у него только что обставленная трехкомнатная квартира, – и все это, столь справедливо и заслуженно доставшееся ему, все это полетит к чертям собачьим, на свалку, на обочину, в придорожный хлам – и только потому, что какой-то лохмато-бородатый Артем, преподаватель полиграфического техникума, приметил зачуханную девчонку, женился, обогрел-обласкал, направил на путь, а дальше вы и сами знаете… Все полетит, думал Прохоров, потому что главное – это не чины и деньги, главное – это самоощущение, и вот его-то Прохоров и потерял, и его прямо ломало и крутило от всего этого, просто физически знобило, будто он промок на сквозняке. Одна радость – сегодня, с божьей помощью, четверг, а с понедельника он в отпуске. Отдохнуть, отвлечься, а то и в самом деле – дурацкие какие-то мысли в голову лезут.

* * *

Однако вечером он позвонил Санчуковой. Нет, разумеется, он не просил у нее прощения, но сам звонок был просьбой простить и признанием вины, и Санчукова это прекрасно поняла, потому что не стала хмыкать и напускать холода, а говорила с ним очень хорошо, даже весело, и Прохоров глаза прикрыл от ее великодушия и ласки, нет, честное слово, он никогда не встречал таких милых, таких чудесных людей, как она. И под конец он все-таки набрался решимости и сказал, что он, в общем, погорячился, и она, наверное, знает, как он на самом деле к ней относится, и он, конечно, ей во всем поможет, пусть она в нем не сомневается и не обижается на него. «Да что вы, при чем тут, – тихо сказала в трубку Санчукова. – Просто жить очень как-то… так…» И она замолчала, и молчала долго, и в этом молчании Прохоров услышал все: и как трудно жить человеку вот с такой необыкновенной головой, и усталость, и досаду, что у них с Прохоровым все так по-дурацки сложилось, и ведь ничего не поделаешь, ничегошеньки. И Прохоров услышал в этом ее молчании чуть ли не объяснение в любви, и ему захотелось самому сказать ей все слова, а еще лучше – взять и приехать к ней прямо сейчас, а там уж будь что будет. Прямо сказать, резко и на «ты»: «Аня, я сейчас к тебе приеду, жди меня». Бросить трубку и примчаться. И она молчала и тихо дышала в трубку, а Прохоров вдруг сказал совершенно чужим бодрым голосом, что не надо вешать носа и все будет тип-топ. И она спокойно ответила, что да, мол, спасибо, и пожелала приятно провести отпуск.

Прохоров отвязал собаку от дерева и погулял еще недолго, и все время думал, что он все-таки позвонит ей. Через пять минут или через десять. Или из автомата по дороге домой. Или из дому, как придет. Или попозже, когда все угомонятся. Или они встретятся завтра в институте – сегодня же еще четверг. Встретятся завтра, и он… в общем, догадается, что делать.

* * *

Но в пятницу она в институт не пришла – у нее был библиотечный день, а потом, прямо вечером, Прохоров с женой, дочкой и собакой уехал на Селигер, на весь отпуск. В прибрежной деревне сняли за какие-то копейки огромную избу из черных бревен, ловили рыбу, варили на костре уху, раз в три дня ездили в Осташков за хлебом, и Прохоров совершенно забыл про Санчукову. Только один раз она приснилась ему и, самое неприятное, приснилась как раз тогда, когда он только задремал, истомленный и счастливый, уткнувшись лицом в плечо жены, и жена поглаживала его по взмокшему затылку, и луна светила в крохотное оконце, и сеном пахло, и полная благодать, и тут ему приснилась Санчукова, приснилась ужасно, подробно и бесстыдно, и он застонал и задрожал во сне, и потянулся к ней, и обнял ее, и проснулся, и испугался, и накинулся на жену, чтоб поскорее залюбить, заспать, забыть этот страшный сон, и жена слабо отбивалась, шептала, что устала и хочет спать, но была просто счастлива, что у нее такой ласковый и неутомимый муж, а Прохорову было хоть удавись, но потом он заснул быстро и крепко, а наутро уже ничего не помнил.

* * *

А когда он вернулся из отпуска, то Санчуковой уже не было. Она ушла из института, оформилась переводом в другую фирму, в одно из тех учреждений, что обычно называются именами разных грозных явлений природы. Например, предприятие «Ураган». Или «Буран», а может быть, даже «Тайфун». «Не то чтобы не знаю, рассказывать нельзя», – подмигнул Прохорову начальник отдела кадров.

Вернувшись к себе и усевшись за стол в своем кабинете, Прохоров отодвинул бумаги в сторону, набил трубку, закурил, крепко затянулся, посмотрел на свое отражение в стекле книжного шкафа и подумал, что такое бегство Санчуковой должно, по всем правилам, польстить его мужскому самолюбию. Но нет, почему-то не льстило. Тогда он решил, что Санчукова ушла от них из-за денег. Ну сколько получает старший научный в их институте второй категории? То-то же. А в этих самых «Буранах-Ураганах» платят, конечно, почти втрое, но зато там и дисциплина ой-ой-ой, там ей покажут, голубушке, библиотечные дни! Но особого злорадства тоже не было. Тогда, как последний довод, он попытался с обидой вспомнить, что она совершенно не воспринимала его как ученого. Напрягаясь, он вспоминал разные штришки и эпизоды, но хорошей обиды не получалось. Тогда он схватил телефон и набрал ее номер. Никто не подходил. Он положил трубку, потом набрал еще раз – та же картина. Он двадцать гудков выдержал – ни ее, ни этого чертова Артема. Ах да, конечно, она же на работе… И тогда он встал и снова пошел в отдел кадров, чтоб ему подобрали дела толковых младших научных сотрудников, защищавшихся по статистике, поскольку ставка Санчуковой пустовала.

* * *

«Что, убежала от вас Анюта?» – спросила его Мариночка, инспектор отдела кадров, ловко перебирая большие полупустые папки с пружинными зажимами. «Анюта?» – поднял брови Прохоров. «Ну Санчукова». – «А вы что, близко знакомы с Анной Андреевной?» – еще демонстративнее удивился Прохоров. «Она родственница моего бывшего мужа. Ее муж – моего бывшего мужа сводный брат. По отцу». – «А вы были замужем?» – теперь Прохоров удивился совершенно искренне, поскольку фарфоровый облик Мариночки никак не вязался с семейной жизнью, пусть даже бывшей. «А вы не знали разве?» – столь же искренне изумилась Мариночка, но Прохоров как-то не обратил на это внимания. Он думал о Санчуковой. Смешно было представить себе ее и Мариночку рядом, а они, оказывается, очень даже могли вместе резать салат на кухне, покуда их мужья болтают и курят в комнате. И вообще, Мариночка, значит, могла свободно позвонить Санчуковой и сказать что-то вроде того, что ей тут сапожки финские предлагают. Ничего не понятно.

* * *

Может быть, если бы Прохоров дозвонился Санчуковой в первые дни, они бы встретились, поговорили, уже не стесненные служебными обязательствами – кто знает, как повернулась бы жизнь. Но Прохоров в первый день не дозвонился, во второй – тоже, и с каждым днем решиться позвонить было все труднее. Ну что он скажет ей через полтора месяца – здрасьте, я ваш бывший начальник? Глупо. И поэтому вечерние прогулки с собакой были препоручены дочери – в конце концов, это же она просила песика, вот пусть сама и выгуливает четвероногого друга. И вообще в ее возрасте собака – это прекрасно. Во-первых, никто не пристанет к девушке, когда рядом с ней такая зверюга, а во-вторых, пусть лучше по вечерам с собакой гуляет, а не болтается неизвестно где. Впрочем, иногда Прохоров выходил на вечернюю прогулку, просто так, пройтись перед сном, но гулял уже не на том пустыре, а в парке. Тем более что доберман был уже взрослый, дрессированный и на прогулке шел строго у левой ноги, сдержанно позванивая медалями.

* * *

Зато Прохоров часто стал заходить к Мариночке в отдел кадров, сначала по делу: на носу был конкурс на замещение ставки старшего, а потом просто так. Сперва Мариночка несколько напрягалась и тревожилась, поскольку решила, что Прохоров собрался завести с ней легкий служебный роман. Тем более что он теперь знал, что она разведенная жена, и все время ей носил то цветочки, то шоколадки. Но потом Мариночка поняла, что он приходит лишь затем, чтоб узнать хоть что-нибудь про Санчукову. И она приняла такие отношения, вот что удивительно. Она радостно и спокойно встречала Прохорова, ставила электрический чайник, приглушала телефон на почти неслышное жужжанье, так что можно было без большого укора совести не брать трубку, особенно когда чайник закипал. И, странное дело, все несколько сместилось в душе Прохорова – теперь по дороге в институт он думал уже не о Санчуковой, а о Мариночке из отдела кадров, о том, как он придет к ней в обед или перед концом рабочего дня, они попьют чаю и поболтают, и в этом разговоре проскочит какое-нибудь упоминание об Анюте, то есть о Санчуковой. Вот такой отраженный и бесплотный роман начался у Прохорова и Мариночки, но, как и во всяком романе, тут были свои мучения и игры. Например, иногда Мариночка словно бы нарочно ни слова про Санчукову не говорила, и Прохоров бесился и отпускал разные ехидные замечания по поводу Мариночкиных браслетов и колец, а она будто бы и не понимала, что к чему. Но зато в следующий раз она, вознаграждая его, рассказывала только о Санчуковой. Например, как прошлым летом Артем с ребятами уехал на этюды в деревню Манихино, двенадцать километров от Боровска, и они с Санчуковой решили в воскресенье его проведать, но деревни такой не нашли, заблудились, проплутали по грязи полдня, а потом к ним пристали какие-то пьяные мужики, они удирали по кустам, на шоссе вышли уже в темноте, автобусов нет, даже непонятно, в какую сторону Москва. Ловили попутку, и в конце концов пришлось добираться в кузове грузовика, там были цементные пакеты, все в цементной пыли. В Москву приехали грязные как чушки, и дома сразу вместе прыгнули в душ, и друг друга отмывали, терли друг дружке спины, и у Прохорова перехватывало дыхание от таких подробностей.

* * *

Раза два или три Прохоров приезжал к Мариночке в гости. Просто так. Она жила ужасно далеко, и хотя сам Прохоров жил не так чтобы на Тверском бульваре, но тут была какая-то уж совсем несусветная даль. Они вышли из метро на неизвестной Прохорову станции, кругом гулял ветер и пахло то ли морем, то ли лесом, у автобусных остановок стояли просто орды, тучи людей, и они с Мариночкой взяли такси, и по дороге Прохоров все косился на Мариночку и думал, как это она умудряется каждый день к девяти ноль-ноль приезжать в институт всегда накрашенная, наглаженная, и волосы чуть подвиты и сбрызнуты лаком. От метро до Мариночкиного дома набило рубль с копейками – не напасешься каждый день кататься. Пока ехали, Прохорову очень захотелось пить, и он сразу прошел в кухню, без спросу налил стакан воды из-под крана и стал пить, отвернувшись к окну, и чуть было не поперхнулся водой. Потому что кругом, сколько глаз хватало, морскими волнами колыхались точно такие же, как Мариночкин, пятиподъездные девятиэтажные дома; темнело, окна горели, и целыми рядами, сверху вниз, светились кухни с фестончатыми занавесками типа «кошкин дом» и одинаковыми красными светильниками-шариками, а дальше шел ряд комнат, и везде были одинаковые тюлевые занавески и одинаковые хрустальные люстрочки, а дальше дневным светом мигал ряд окон лестничной клетки, а дальше опять шли кухни – сверху вниз ряд красных шариков… Прохоров огляделся и увидел, что в Мариночкиной кухне тоже фестончатые занавески «кошкин дом» и под потолком – красный шарик-фонарик, и Прохорову показалось, что здесь во всех домах, сколько глаз хватает, только чистенькие однокомнатные квартиры и в каждой такой квартире живет такая вот чистенькая, хорошенькая Мариночка из отдела кадров, живет и дожидается своей судьбы… Но по тротуарам бегали ребятишки, у подъездов на лавочках сидели бабки – в общем, ясно было, что здесь просто живут люди, да и кому, спрашивается, была бы нужна такая прорва аккуратненьких девочек из отдела кадров? А в комнате у Мариночки на стенах висели фотографии, и на этих фотографиях Прохоров обнаружил среди всего прочего одну весьма известную физиономию – это был знаменитый кинорежиссер, знаменитый не только своим талантом – чего, впрочем, никто не отнимает, – но и своей экстерриториальностью, своего рода космополитизмом. Он жил, снимал и женился то здесь, то там, и его творческие перемещения служили постоянным предметом околокиношных сплетен и сдержанных комментариев газеты «Советская культура». Так вот, Мариночка из отдела кадров тоже была его женой, да, да, целых пять месяцев пробыла его законной супругой, и она показала Прохорову свидетельство о браке, а также копию свидетельства о разводе. Режиссер как раз вернулся из Мадрида, где закончил снимать «Смех одинокого». Мариночка у него была между Эдит Лундквист и Ксенией Карамышевой. Занятно! Прохоров уже по-новому косился на Мариночку, а она, расставляя на журнальном столике чашечки и разливая чай, спокойно рассказывала, что познакомились они очень просто. Она ночью ехала на такси из гостей, а он стоял и машину ловил. На площади Восстания. Таксист его узнал и сказал, что, мол, давайте подвезем известного человека. Он сразу предложение сделал, прямо в такси. Расписались тут же, завтра с утра. «Ну неужели?» – усомнился Прохоров. «По звонку с самого верха, – объяснила Мариночка. – Вы знаете, кто у него старший брат? Зампредсовмина!» – «А жили где?» – «Сначала три дня у меня, а потом у него, на Котельнической». – «А потом, значит, развелись?» – «Значит», – спокойно отвечала Мариночка, и вообще обо всем этом она рассказывала, что называется, без комплексов и даже с некоторой самоиронией.

Мариночка показывала Прохорову фотографии своей недолгой, но чрезвычайно пышной супружеской жизни, и там, на премьерах, фестивалях, пикниках и приемах, время от времени мелькал лохмато-бородатый Артем и рядом с ним его жена Санчукова Анна Андреевна, в разных модных пиджаках и фулярах, но с той же кривой улыбкой и взглядом в сторону. И Прохоров с Мариночкой, сидя на диване, долго, до темноты рассматривали эти бесчисленные фотографии, у Мариночки они хранились по-всякому – и в коробках, и в конвертах, и в альбомах тоже, и нечаянно на свет вылезал какой-нибудь совершенно к делу не относящийся альбомчик, где была совсем юная, пионерская Мариночка, но Прохоров терпеливо рассматривал и эти бестолковые картинки, поскольку все это, пусть косвенно, пусть едва-едва, но тоже относилось к Санчуковой.

А потом совсем темнело, Мариночка зажигала торшер, протянув руку куда-то кверху и вбок, нечаянно коснувшись Прохорова, обдав его запахом духов, шампуня, лака, каким-то особым запахом молодой, одинокой и аккуратной женщины, которая строго блюдет себя и зорко высматривает свой шанс. И они сидели вот так, бок о бок, и однажды Прохоров, рассматривая снимки и слушая тихие и подробные Мариночкины пояснения, обнял ее, и она придвинулась к нему ближе, и они сидели так, сорокадвухлетний мужчина и двадцатипятилетняя женщина, боясь шелохнуться, а потом, когда Прохоров собрался уходить, – но здесь слово «потом» не означает какого-либо умолчания, о нет! – потом, в прихожей, она подняла на него глаза и сказала, что любит его, но никогда не станет его любовницей, потому что любит его гораздо более – как сестра любит брата, они и есть брат и сестра, ибо все мы дети единого Отца, Который на небесах, и у Прохорова опять бессильно заломило в затылке от непонимания, потому что вчера на парткоме Мариночка отчитывалась как секретарь институтского комитета комсомола. И словно сквозь вату доносились до него Мариночкины слова, что она всегда, если ему будет худо, примет его и будет ходить за ним, как сестра за братом, а сейчас пусть он лучше уйдет навсегда. Или надолго – пока ему не станет совсем худо и некуда деваться. Но она сильно надеется, что ничего такого с ним не случится никогда, – и она сквозь легкие слезы попыталась зло улыбнуться. Прохоров обнял ее за плечи, осторожно, как взрослую дочь или младшую сестру, обнял ее, бесталанный брат неудачливую сестру, и ушел, а на следующий день, разумеется, не стал заходить к ней в отдел кадров. Только приветливо кивал, встречая ее в коридорах института, и она отвечала ему точно такой же приветливой улыбкой.

* * *

А в остальном все было в порядке.

На место Санчуковой взяли очень толкового паренька, он довольно быстро вышел на докторскую и сейчас уже второй раз отчитывался на ученом совете по ходу выполнения, а сам Прохоров выпустил два собственных учебных пособия, толстые и приличным тиражом, и его отдел – теперь уже не группа, а отдел – запланировал коллективную монографию. А про Санчукову ничего не было слышно, это становилось даже забавным, все-таки в одной области работаем, Прохоров закрытые публикации тоже иногда читал – и ни слуху ни духу. Может, она действительно бросила все это к черту и ребенка родила? И Прохоров решился-таки ей позвонить. Откликнулся женский голос. Прохоров сначала подумал, что он просто забыл голос Санчуковой, и внимательно слушал, как женщина алёкала на другом конце провода. Нет, разумеется, это была не она. Может, не туда попал или они обменялись, мало ли что? Он набрал номер еще раз. Снова подошла женщина. Прохоров молчал, и женщина, обращаясь к кому-то рядом, громко сказала: «Тюша! Опять звонят и молчат, звонят и молчат!» Прохоров повесил трубку. Тюша – это значит Артем. Артем-Артюша-Тюша. И ему вдруг стало обидно за Санчукову, что теперь другая женщина называет ее мужа ласковым именем Тюша. Но, впрочем, что ему за дело до чужих домашних перипетий?

Потому что у него дома всебыло в порядке. Они с женой каждый год ездили за границу по турпутевкам, бывали очень интересные поездки: Индия – Цейлон – Непал, например. Дочка уже совсем выросла, каталась на горных лыжах, но замуж не торопилась. Говорила, что ей нравится жить с папой и мамой, нравится их спокойная, устоявшаяся жизнь, а с мужем еще неизвестно, как повезет. И действительно, семья профессора Прохорова жила очень спокойно, можно даже сказать – неизменно.

Только доберман старел. Прыгучий и нервный щенок превратился в могучего медалиста, потом в крепкого пожилого пса, а сейчас совсем старая собака на чуть подрагивающих лапах смирно стояла в прихожей, держа в зубах поводок с ошейником, ожидая прогулки, а диктор говорил, что Анна Андреевна Санчукова разработала мощные методы вероятностного прогнозирования, нашедшие широкое применение при конструировании систем управления ракетно-космической техникой, и что велик ее вклад в укрепление оборонного могущества нашей родины, и что заслуги Анны Андреевны Санчуковой высоко оценены партией и правительством, – и диктор перечислял ее премии и награды, а Прохоров ничего не слышал, он понимал только, что ее лицо, сейчас истаявшее на телеэкране, ее лицо с легкой улыбкой и взглядом в сторону исчезло теперь уже совсем, и светлая память об Анне Андреевне Санчуковой, крупном ученом и человеке большого личного обаяния…

* * *

«Гулять!!» – закричал Прохоров и вскочил с кресла, закричал и вскочил так громко, что собака в прихожей с испугу шарахнулась, застучав когтями по паркету. Прохоров быстро надел на нее ошейник, подтянул поводок. Они вышли.

«Дома все в порядке, дома все в порядке», – как заведенный повторял Прохоров. Дома должно быть все в порядке. Это Санчукова сама говорила. Они обсуждали какой-то телефильм. Там молодой талантливый ученый воевал с близкими родственниками, путался в любовницах, а по дороге делал выдающиеся открытия. И Санчукова сказала, что это полная ерунда и так не бывает, потому что у человека, который дает хорошие результаты, дома всегда все в порядке… Вот у него дома все в порядке, а где результаты? Где?

Они с собакой дошли до автоматной будки. Прохоров, с трудом пролезши сквозь разросшиеся кусты, зашел вовнутрь. На стене будки, справа от телефона, был накорябан целый частокол – всякий раз, поговорив с Санчуковой, он выцарапывал ключом полоску. Сосчитал – их было двадцать семь. Много или мало? Отвернулся от этих полосок, постоял так. Какой-то человек подошел было к автоматной будке, но, увидев сидящего рядом добермана, счел за благо уйти. Прохоров перевел дыхание и подумал, что, может быть, надо позвонить Артему, выразить, так сказать, соболезнование. Но тут же раздумал, и правильно сделал.

* * *

Потому что наутро в институте, где только и было разговоров, что о Санчуковой, к нему пришла Мариночка. Она сказала, что была на похоронах, было жутко много народу, и цветы, и венки от разных министерств, и Сербин выступал, и Мишин, и Челомей, и еще много, всех не запомнишь, и такие слова говорили… А ведь Артем – прямо не верится – Артем ведь ее из дому выгнал. Прохоров мотал головой, не понимая. Но Мариночка скорбным шепотом объяснила, что это истинная правда – просто взял и выгнал, как тогда привел к себе из общежития, так же вот и выгнал. Потому что ему не нужна такая жена, академик в генеральском чине, так и сказал. Конечно, гадко поступил, она ведь его очень любила, но, если с его точки зрения, у него же тоже своя мужская гордость есть! Конечно, ей сразу квартиру дали, прямо в тот же день, в шикарном ведомственном доме на Патриарших прудах, но она очень тосковала, вы только не обижайтесь, Николай Борисович, она очень его любила и тосковала, говорят, и умерла просто от тоски… Вы не обижаетесь?

Нет, нет, конечно же, Прохоров не обижался, он кивал и слушал дальше, и Мариночка рассказывала, что Артем живет – не тужит, у него сейчас новая жена, тоже, представьте себе, из полиграфического техникума, только художница, очень талантливая, участвовала в той выставке «Молодая Москва» – помните, в газетах писали? – и еще ее репродукции были в журнале «Смена». А что касается бывшего мужа Мариночки, то он сейчас в Лондоне, снимает новый фильм.

Писатель как источник повышенной опасности

«Все ваши разговоры записываются»

Один мой старший товарищ – мне было пятнадцать, а ему уже целых семнадцать лет – однажды сказал мне:

– Я собираюсь жениться несколько раз. Не меньше трех, а лучше пять или семь.

– Зачем? – я удивился.

– Затем, – серьезно объяснил он, – что я хочу стать писателем. Писатель должен знать жизнь. Но не только ездить по стране и пробовать разные профессии. Это тоже важно, но этого мало. Самое главное – это получше узнать людей. А как иначе узнаешь человека, если не в семейной жизни? Представляешь себе – жена, а у нее есть отец и мать, братья и сестры, разные родственники. Целый мир другой семьи! И вот я его буду изучать!

– А потом? – спросил я.

– А потом, – сказал он, – а потом разведусь и женюсь еще раз. Я так решил: первая жена у меня будет обязательно дочка военного.

– Зачем? – повторил я.

– По контрасту с моим расхлябанным семейством, ты уж прости, что я так про своих родителей. Я их люблю и обожаю, но надо же правде в глаза смотреть! Папа – переводчик, мама – редактор, работают дома, встают в десять, завтракают в полдвенадцатого, ну ты понял. Мне нужен контраст! Дисциплина, строгость, за плечами суровая гарнизонная жизнь, самоотверженная мама – типичная жена офицера, и все такое. Понял?

– Понял.

– А вторая жена – из провинциальной или даже лучше из деревенской семьи, такие добрые работящие, окладистые люди, семья с устоями! С народными традициями! Третья жена, – увлекся мой приятель, – пусть будет из семьи ученых. И сама такая же. Но обязательно чтобы физики или химики. В общем, технари. А то мои родители да и все наши друзья семьи сплошь гуманитарии. Четвертая – для разнообразия какая-нибудь спортсменка, и чтобы папа ее – тренер, и мама – чемпионка, и все друзья такие… Дальше я пока не придумал. Может быть, артистка. Или врач. Но пока не уверен.

Я, конечно, подумал, что это не очень хорошо, потому что я был в общем и целом хороший мальчик, да еще и Канта читал (ну или о Канте читал) в свои пятнадцать лет. «Человек – не средство, а цель»; нельзя использовать человека ради своих интересов.

Я и сейчас так думаю.

* * *

Но поглядите на биографии писателей! Вряд ли вы найдете что-то доброе и благородное, нежное, семейно-заботливое. Кругом жестокость и мучительство. Одни сплошные страдания приносят писатели своим близким – и развод или измена здесь еще самая малая беда (хотя попробуй найди писателя-однолюба или писателя-семьянина с полувековым стажем!). Тут все на свете – нищета, пьянство, скандалы. Проигрыш всех семейных денег, как у Достоевского, или ежедневный моральный садизм, как у Льва Толстого.

И все эти кошмарные личности создавали свои бессмертные тексты, как бы питаясь болью и горем своих близких! Иногда кажется, что они нарочно терзали своих жен и прочих родственников, чтобы «получше узнать людей».

Рассказывают, что какой-то древнегреческий художник специально прибил гвоздями к доскам своего раба, сидел рядом и зарисовывал его вплоть до самой его смерти – чтоб изобразить человека, умирающего от невыносимых мучений.

Не таков ли и писатель?

Так что же, не бывает писателей, которые безопасны для своих близких? Конечно, бывают! Например, писатели исторические. Или вот я: все мои тексты – это копание в старых радостях и обидах, сорока-, а то и пятидесятилетней давности.

Но если писатель пишет про наше время – берегись!

Примечания

1

Мама и папа. Немного тепла (англ.).

2

Ним, улица Обер, 14, кв. 21. Шер-Хан (фр.).

3

Мир хижинам, война дворцам (фр.).

4

Позвольте вам представить моего друга месье Леграна (фр.).

5

Все вместе, мальчики и девочки (англ.).

6

В память о трех незабываемых ночах. Твой навсегда, С. К. (англ.).

7

Ныне отпускаешь рабу твою, Господи, по слову твоему, с миром! (лат.)

8

Даруй ей вечный покой, Господи! (лат.)

9

Какой кошмар! Ужас! (фр.)

10

О, а это – кто этот человек? Он убит? (фр.)

11

Это не имеет значения, мадам! (фр.)

12

Спасибо! Вы очень галантны! (фр.)

13

Основано на реальной истории (англ.).

14

Скажи мне, что происходит? (греч.)

15

Ничего! Уже поздно, пойдем спать (греч.)

16

Правильно! (греч.)

17

Фрагменты речи завистника (фр.).

Content

Денис Викторович Драгунский
Обманщики
Рассказы и маленькие повести

Обычная нормальная жизнь Пять остановок на автобусе

A Bit of Warmth Двадцать часов лёту

Долгая короткая история Рассказ моего приятеля

В зеркалах Искусство дистанции

Взгляд, полный любви Работа актера над собой

Соблазн И не введи нас во искушение

Нежность Причал межпланетных кораблей

Женя, Женя и Москва Дорогая моя граница

Бальзам на раны Не стану рассказывать, что там было дальше

Город, улица, дом и квартира Любите ли вы Киплинга?

Всё впереди Мое блаженство – перемена

О ненависти и любви Из ненаписанной книги

Страхи Из подслушанного в метро

Нормалевич-Нормалявичус …И ни в чем себе не отказывать

Смысл жизни Сюжет для небольшого романа

Тургенев нынче и всегда Контрапункт

Очень английский роман Истории женские и мужские

Палач и его жена Исторический роман

Наташа, Таня и Груся Где тут у вас туалет?

Один любитель и знаток вин Цена не имеет значения

Вода и яблоко Буквально в двух кварталах

Мщение Ахилла И всего-то буква «ять»

Вся правда о Геворке Гарибяне Не надо заводить архива

Продавец счастья Как богата наша жизнь!

Реабилитация Сын честного офицера

Грин-парк Своих не отдаем

Из жизни спасателей Не помогай Господу Богу своему

Маленькие штампы, большие штампы Литературная учеба

Второй вред великой русской литературы Досуги старого читателя

Доска и зернышки Как трудно быть критиком!

О чем рассказ Антона Павловича Чехова Досуги старого читателя

Драгонвиль Сказка ложь, да в ней намек

Тройка, семерка, туз Одноактная пьеса

Полоска света под дверью кабинета отца Педагогика и логика

Кошмар и ужас Из жизни пикаперов

Несколько важных секретов «Лайфхак», как говорят в народе

Шампанское Сон на 31 декабря 2020 года

«Синяя тетрадь» Табу и фетиш

Деньги в долг Рассказывал Игн. Ивановский

На все лето с девушкой к морю Рассказ моего приятеля

Фамилия Рассказ случайного соседа о случайном соседе

Мы не сможем даже подружиться Поэзия и проза

По знакомству Через годы, через расстоянья

Такие классные девчонки! Этнография и антропология

Генетика Подпись неразборчива

Корреспонденты, Cталин дал приказ! Несколько слов для прессы

Диктатура диктовки Где взять Анну Григорьевну?

Ко Дню писателя Заметки и выписки

Что я люблю и чего не люблю Fragments d’un discours envieux

Альтернативная история русской литературы XX века Будьте реалистами – смелее фантазируйте!

Литература как цирк Дополнение к предыдущему

Обманщики Бойтесь вашего вранья, потому что это – правда

Мечта раскаяние дружба разлука Из автобиографического словаря

Крашеный снег Без цензуры

Мощные методы В середине семидесятых

Писатель как источник повышенной опасности «Все ваши разговоры записываются»

Примечания