Уинстон Грум

Гамп и компания

Моей восхитительной жене Энн-Клинтон Грум, которая на протяжении всех этих восхитительных лет была рядом с Форрестом

МОЛИТВА ДУРАКА

Пир отшумел, стихает суета,

Вельможи разъезжаться собрались,

Но в этот миг зовет король шута:

«Дурак, нам на потеху помолись!»

Шут тут же сдернул с головы колпак.

Усмешки горечь скрыл нелепый грим.

От богохульства съежился дурак,

А двор во все глаза следил за ним.

Ослушаться монарха шут не смел.

Колена преклонил и молвил так,

Под маской грима побелев как мел:

«Помилуй Господи меня, ведь я дурак».

… … … … …

Его величество в молчаньи с трона встал

И, чтоб не услыхал ни друг, ни враг,

В сад удалился и смиренно прошептал:

«Помилуй Господи меня, ведь я дурак».

Эдвард Роуленд Сил, 1868

© Е. С. Петрова, перевод, примечания, 2018

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018 Издательство АЗБУКА®

* * *

Глава 1

Я вам так скажу: ошибки случаюца у всех, не зря же перед плевательницей всегда кладут резиновый коврик. Но мой вам совет: никому не давайте снимать кино про вашу жизнь. Правдиво получица или нет — это дело десятое. Просто вас потом задергают: начнут с вопросами приставать, телекамеры сувать в физиономию, аффтографы требовать, расхваливать на все лады. Ха! Кабы брехню грузили бочками, я бы в бочкари поддался и зашибал поболее, чем господа Дональд Трамп, Майкл Маллиген и Айвен Бозоски в месте взятые. Но об этом чуть позже.

А для начала позвольте ввести вас в курс моих cкорбных дел. За последний десяток лет со мной не мало всего произошло. Во-первых, я стал на десять лет старше, а это не так весело, как некторые думают. В волосах седина, да и прыти поубавилось — это сразу ясно стало, когда я сделал попытку вернуца в американский футбол, чтобы подправить свое положение.

Когда весь мой бизнес накрылся медным тазом, застрял я в Новом Орлеане, причем оставшись совсем один. Устроился подметалой в стрип-клуб «У Ванды», который работал до трех часов ночи, так что дни у меня были обычно не заняты. Как-то в позний час сижу я в углу, смотрю, как моя подружка Ванда исполняет свой номер, и тут где-то впереди разгараеца не хилый кипеш. Зрители орут, ругаюца, переворачивают столы, стулья, швыряют пивные бутылки, бьют один другого по головам, девушки верещат. Меня это не особо встревожило, посколько такие заварухи случались там раз заразом.

В толпе мелькал один громила, который размахивал пивной бутылкой так, как умел только один тип, мой знакомый по алабамскому универу. И что вы думаете: это он и оказался — старина Змей, наш квотербек, который двацать лет назад на стадионе Апельсинового кубка в четвертом дауне выбросил мяч за пределы поля, чтобы остановить время в матче с кукурузниками из Небраски. Мы, конечно, игру слили, из-за чего меня в оконцовке отправили во Вьетнам, — ну, чего уж теперь, дело прошлое.

Короче, подхожу, выхватываю у Змея бутылку, а он, на радостях, что меня увидел, как даст мне по кумполу, что, конечно, было ошибкой, посколько он вывихнул запястье, разорался, завелся, а в это время как раз подоспела полиция, и нас уволокли в каталашку.

С каталашкой я, надо сказать, знаком — попадал туда нераз. Утром, когда народ протрезвел, надзиратель принес нам жареной колбасы с черствым хлебом и стал допытываца, не желаем ли мы кому-нибудь позвонить, чтоб за нами приехали. Змей от злости совсем с катушек слетел и говорит:

— Форрест, каждый раз, когда мне на пути встречается твоя тупая рожа, я попадаю в какую-нибудь передрягу. Смотри: десять лет тебя не видал — и вот пожалуйста. До тюряги докатился!

Я только покивал, потому как возразить было нечего.

Короче, кто-то внес залог: за Змея с дружками, а заодно и за меня, чему ихний благодетель не особо обрадовался, и Змей меня спрашивает:

— За каким хреном ты вобще сунулся в это злачное место?

Когда я сказал, что работаю там уборщиком, Змей как-то странно на меня вылупился и говорит:

— Дьявольщина, Гамп, я же думал, ты до сих пор заправляешь креведочным бизнесом в Байю-Ла-Батре. Что случилось? Ты ведь миллионером был.

Пришлось расказать ему всю грусную историю про банкроцтво моей компании.

Чертовски устав от заморочек с бизнесом, я отошел от дел. Управление компанией передал в руки моей мамы и друзей: летенанта Дэна, с которым мы познакомились во Вьетнаме, и мистера Триббла, гроcмейстера, обучившего меня игре в шахматы. Сначала умерла мама, и к этому добавить больше нечего. Затем мне позвонил летенант Дэн и сказал, что увольняеца, потому как всех денег не заработаешь и тогдалее. А потом пришло письмо из налоговой инспекции, в котором говорилось, что за неуплату налогов мне грозит закрытие произвоцтва с конфискацией лодок, строений и протчего, а когда я примчался посмотреть, что же там делаеца, оказалось, что там не делаеца вобще ничего. Строения пустуют, земля поросла бурьяном, телефоны отключены, свет обрублен, а к дверям прилеплена бумашка от шерифа: дескать, «имущество арестовано за долги». Я решил наведаца к папе Буббы и разузнать, что к чему. Бубба был мне напарником и другом, мы с ним воевали во Вьетнаме, где он и погиб, но его папа мне всю дорогу помогал, вот я и прикинул, что от него смогу узнать, как такое стреслось. Прихожу и вижу его на крыльце: сидит с убитым видом.

— Что, — спрашиваю, — приключилось с креведочной компанией?

Он покачал головой.

— Форрест, — говорит, — все это так грусно и тягосно. Боюсь сказать: ты теперь банкрот.

— Но почему? — спрашиваю.

— Тебя, — говорит, — предали.

И поведал мне такую историю. Пока я прохолождался в Новом Орлеане, старый добрый летенант Дэн, прихватив с собой Сью, моего друга-обезьяна, а если более точнее — оран-мутана, вернулся в Байю-Ла-Батре, чтобы помочь в решении проблем компании. Дело в том, что мы отлавливали не достаточно креведок. А всем почему-то приспичило жрать креведки. Даже в Индианаполисе, где еще пару лет назад слыхом не слыхивали о креведках, посетители каждой забегаловки хором требовали, чтоб днем и ночью им подавали большие порции креведок. Мы старались ускорить промысел, но креведок становилось все меньше и меньше, поэтому через несколько лет у нас уже не выходило и половины первоначального улова, да и вобще по всей стране начался креведочный бум.

Дальнеющих подробностей папа Буббы не знал, но видел, что дела идут из рук вон плохо. Первым слинял летенант Дэн. На глазах у Буббиного папы он уезжал на шикарном лимузине вдвоем с дамочкой (на шпильках и в блондинистом битловском парике), да еще махал из окна двумя бутылками шампанского. Вторым сдернул мистер Триббл. Просто в одночастье ищез, а следом и все остальные, посколько им перестали платить. В конце концов остался один Сью, который принимал телефонные звонки, но когда телефонная компания отключила связь, ушел и Сью. Наверно, понял, что больше никакой пользы принести не сможет.

— Обобрали тебя до нитки, Форрест, — сказал отец Буббы.

— Кто конкретно, — спрашиваю, — меня обобрал?

— Да все, — говорит он. — Дэн, мистер Триббл, секретутки, рыбаки, конторские крысы. Каждый хоть чем-нибудь, да пожевился. Даже обезьян Сью. Я сам видел, как он драпал за угол с компьютером подмышкой.

Что и говорить, новости были не утешительные. Просто бездец! И Дэн. И мистер Триббл. И Сью!

— Ничего не попишешь, — изрек отец Буббы. — Остался ты на бобах, Форрест.

— Ну и ладно, — говорю. — Мне не привыкать.

Вобщем, делать было нечего. Нахапали — пусть подавяца. В ту ночь я долго сидел на одном из наших причалов. Над заливом Миссисипи взошел жирный полумесяц и кабудто завис над водой. А я думал: была бы жива мама — у ней бы муха не пролетела. И еще я думал о Дженни Каррен (или как там теперь ее по фамилие) с малышом Форрестом, который на самом-то деле — мой родной сын. Я ведь пообещал ей долю в креведочном бизнесе, чтоб у Форреста-младшего были какие-никакие сбережения на черный день. А сам что? Раззорился. Одно дело — когда ты молот и не связан никакими обезательствами. Но мне-то, блин, уже за трицатник перевалило, а я еще хотел обезпечить малыша Форреста. И что из этого вышло? Опять я пролетел. Судьба такая.

Встал я, дошел до конца пирса. Жирный полумесяц так и завис на прежнем месте, над водой. Я чуть не заплакал и облакотился на толстое перило. И — черт возьми — оно, сгнивши совсем, подломилось и рухнуло, ну и я с ним в месте. Зараза. Опять я в дураках, стою по пояс в воде. Пусть бы какая-нибудь акула меня сожрала, я б не возрожал. Но акул там не водилось, так что я, выкарабкавшись на берег, сел на ближающий автобус до Нового Орлеана и еле успел в стрип-клуб — уборку делать.

Через день-другой перед закрытием вваливаеца туда Змей. На руку шина наложена из-за вывиха об мою голову, но пришел-то он по другому поводу.

— Гамп, — говорит, — давай сразу к делу. Ты ведь за свою жизнь чем только не занимался — и все ради того, чтобы стать подметалой в каком-то притоне? Ты спятил? Стесняюсь спросить: ты бегаешь так же резво, как в студенческие годы?

— Не знаю, Змей, — говорю. — Не проверял.

— Вот что я тебе скажу, — продолжает он. — Может, тебе извесно, что я нынче квотербек в команде «Новоорлеанские святые». Может, извесно тебе и то, что дела у нас в последнее время идут херово. Слили восемь игр, ни одного очка не взяли, к нам уже кликуха прилипла — «Новоорлеанские пустые»! А на выходных играем с «Нью-Йоркскими гигантами», черт бы их подрал, и будет у нас в турнирной таблице, как пить дать, ноль-девять, а меня, скорей всего, турнут.

— Футбол? — порожаюсь я. — Ты до сих пор играешь в футбол?

— Вот идиот! А что ж мне еще делать — играть на тромбоне? Слушай, для воскресного матча с «Гигантами» есть у нас одна заготовка. Освоить ее плевое дело: раз-два потренероваца, вот и все. И ты, сдаеца мне, для этого подойдешь. А если не облажаешься, так еще, глядишь, и карьеру сделаешь.

— Ну, не знаю, Змей. Я ведь на поле не выходил с того раза, когда ты мяч в аут выбросил, чтоб время остановить, и мы продули кукурузникам из…

— Зараза, Гамп, не смей меня носом тыкать — двацать лет прошло! Уж все забыли — кроме тебя, конечно. Господи, ты в этой пивнухе полы драишь — и отказываешься от такой возможности, какая раз в жизни подворачивается? Совсем тупой, что ли?

Я уже готов был ответить «да», но Змей не дал мне рта раскрыть и начал что-то царапать на салфетке.

— Смотри сюда: вот адрес тренеровочного поля. Приходи завтра ровно в час дня. Покажешь эту записку — и тебя проведут ко мне.

Он ушел, я засунул салфетку в карман и продолжил убираца, а придя с работы, рухнул в койку, но ворочался до расцвета — обдумывал Змеево предложение. Может, он и прав. И вобще: попытка не пытка. Вспомнился мне Алабамский университет, тренер Брайант, и Кертис, и Бубба, и все наши. Даже глаза у меня затуманились, посколько это было, пожалуй, лутшее времячко моей жизни — фанаты орали, ревели, нам, щитай, равных не было. Короче, встал я, оделся, сходил позавтракать, сел на велик и ровно к часу прикатил на тренеровочное поле «Новоорлеанских святых».

— Повтори: как тебя зовут? — спрашивает охранник, изучая Змееву салфетку. А потом окидывает меня подозрительным взглядом.

— Форрест Гамп. Я когда-то играл в одной команде со Змеем.

— Ну да, ясное дело, — тянет охранник. — Все вы так говорите.

— Но я-то дествительно играл.

— Ладно, жди тогда. — Смотрит на меня, как солдат на вошь, и уходит. Через пару минут возвращаеца и только головой качает:

— Все в порядке, мистер Гамп. Следуйте за мной. — И ведет меня в раздевалку.

Я, конечно, не мало здоровяков на своем веку перевидал. Вон игроки Небрасского универа, помница, настоящие бугаи. Но эти молодые парни — они не то что бугаи, они мостодонты! Если я вдруг еще не говорил, у меня у самого рост два метра, а вес под сто десять кило, но эти ребята — каждый с виду сантиметров на пятнацать выше и килограм на двацать, а то и на трицать тяжелей. Один, прецтавительный такой, подходит ко мне и спрашивает:

— Кого-то ищем, приятель?

— Ага, — говорю, — Змея.

— А его нету. Главный тренер его к врачу отправил — он в баре руку вывихнул об башку какого-то кретина.

— Знаю, — говорю.

— А ты по какому вопросу?

— Не знаю, — говорю. — Змей мне посоветовал зайти спросить, может, вы меня возьмете с мячом побегать за вашу команду.

— С мячом побегать? За нашу команду? — Он как-то не добро сощурился.

— Ага. Вобще-то, мы со Змеем вместе играли за Алабаму. Вчера он мне расказал…

— Погоди-ка, — перебил меня здоровяк. — Тебя, случаем, не Форрест Гамп зовут?

— Ага, точно так.

— Да-да, — отвечает. — Слыхал я про тебя, Гамп. Змей говорит, ты носишься, как черт из зада.

— Сейчас не уверен. Давно уж не бегал.

— Я тебе так скажу, Гамп: Змей просил нас тебя посмотреть. Давай заходи, мы тебя приоденем. Меня, кстати, тренер Харли зовут. Я принимающих тренерую.

Отвел он меня в раздевалку, где мне выдали полную форму и протчее. По сравнению с тем, что было у нас в универе, — две большие разницы. За последнее время многое поменялось. Щитков и резиновых нахлабучек стало в двое больше, так что, напялив весь комплект, выглядишь кабудто марсиан, а как встанешь — боишься опрокинуца. Когда я наконец-то управился, все уже на поле разминались.

Тренер Харли жестом подзывает меня к своей группе, которая пасы отрабатывает, и велит стать в очередь. Я это помню с раньшего времени: выбежать вперед ярдов на десять, резко повернуть — и тебе бросят мяч.

В свой черед выбегаю, поворачиваюсь — и мяч прилетает мне прямо в физиономию, да с такой силищей, что я от удевления спотыкаюсь и падаю. Тренер Харли головой качает, я встаю, бегу в конец очереди. И потом еще раза четыре или пять даже — пас так и не принял, парни меня уже как-то стороняца. Кабудто я неделю не мылся, что ли.

Через некторое время тренер Харли начинает кричать и раззоряца, и все оттягиваюца на линию схватки. Разбили нас на две команды, и попыток эдак через несколько тренер Харли снова дает мне знак подойти.

— Так и быть, Гамп, — говорит, — сам не знаю, зачем я это делаю, но все же поставлю тебя принимающим: проверим, сумеешь ли ты мяч поймать, чтобы Змей — он неизвесно когда оклемаеца — не стал посмешищем, а вместе с ним и я.

Бросаюсь я туда, где игроки совещаюца, и говорю парням, что я с ними. Квотербек, глядя на меня как на психа, цедит:

— Ладно, Гамп, восемь-ноль-три угловой флагшток на счет «два» — бежишь прямо ярдов двацать, один раз смотришь перед собой, затем разворачиваешься.

Совещание закончилось, все разошлись по местам. А я даже не знаю, где мое место, иду на обум, а квотербек это заметил и знаками подзывает меня поближе. Начинает счет, происходит розыгрыш мяча, я пробегаю, по своим прикидкам, двацать ярдов, слегка приплясываю, оборачиваюсь — и точно: мяч летит прямо на меня. Я глазом моргнуть не успел, как он чудом оказался у меня в руках, я его прижал к себе и рванул чтоб было сил. Клянусь, пробежал я даже ярдов на двацать дальше, чем нужно, и только тогда двое амбалов меня повалили.

Тут начался ад промежный.

— Что за фигня? — орет один.

— Эй, так не делаеца. Что он выдворяет? — возмущаеца другой.

Двое-трое с криками и бранью кинулись жаловаца тренеру Харли. Я встаю и бегу обратно совещаца.

— А чем, — спрашиваю квотербека, — эти ребята недовольны?

— Черт, Гамп, эти парни до того тупые, что теряюца, видя нечто новое. Они ждали, что ты выполнишь мои указания от и до — двацать вперед, перебираешь ногами, потом угловой флагшток. Но ты выполнил только половину, и то шиворот-навыворот. В учебниках такого нет. Хорошо, что я тебя страховал. Но в любом случае пас ты принял классно.

За оставшее время я принял пять пасов или шесть даже, и все игроки, кроме защиты, остались довольны. Змей вернулся от врача и стоял у боковой линии, ухмыляясь и подпрыгивая.

— Форрест, — сказал он, дождавшись окончания схватки, — в воскресенье мы зададим жару этим «Гигантам»! Как нам проперло, что я вчера зашел в твою пивнуху!

Ну, не знаю, так ли это.

Короче, всю неделю я тренеровался и к воскресенью уже чуствовал себя вполне уверенно. Змею сняли шину, он вернулся в первый состав в качестве квотербека, первые два тайма провел, как договаривались, и, уйдя на перерыв, счет был 22: 0 в пользу соперников.

— Неплохо, Гамп, — сказал тренер Харли. — Теперь мы им кое-что покажем. Надеюсь, мы усыпили бдительность «Гигантов» и они расслабились. Ждут легкой победы. Но ты их обломаешь.

Потом и он, и другие тренеры отбубнили положенную фигню, и мы вышли на поле.

В первом розыгрыше кто-то из наших прошляпил вбрасывание, что отбросило нас на нашу собственную одноярдовую линию. Тем самым, по выражению тренера Харли, мы еще больше уссыпили бздительность «Гигантов». Тренер Харли выпустил меня на поле шлепком по заду, и я вошел в игру. Трибуны вдруг притихли — вероятно, потому, что мою фамилию не успели внести в програмку.

Змей смотрит на меня горящими глазами и говорит:

— О’кей, Форрест, время пришло. Сделай это.

Он дал необходимые распорежения, и я направился к боковой линии. После розыгрыша мяча в начале дауна я рванул через все поле, развернулся — мяча нет. Змея пасут в нашей зачетной зоне пятеро «Гигантов» или шестеро даже, а он туда-сюда, туда-сюда — выгадал, наверно, сотню ярдов, да не в ту сторону.

— Виноват, — говорит он, когда мы столпились на совещание.

Лезет в штаны, достает пласмасовую фляжечку и делает изрядный глоток.

— Это чё такое? — спрашиваю.

— Чистый апельсиновый сок, дурень, — отвечает Змей. — Ты думал, я буду виски глушить, в мои-то годы?

Как говорица, горбатого могила исправит. Но говорица и по-другому: чудеса в решете! Хорошо, что старина Змей сделал правильный выбор.

Итак, Змей дал мне то же самое задание, и я точно так же рванул вперед. Но теперь фанаты улюлюкают, швыряют на поле бумажные стаканчики, программки и понадкусанные хот-доги. Разворачиваясь, мне в морду прилетел здоровенный гнилой помидор, который кто-то спецом пронес на стадион — только для того, чтобы выказать, как я щитаю, свое неудобрение. Как вы понимаете, это проишествие меня слегка обескорёжило, но только вобразите: подношу я ладони к лицу — и меня застает врасплох пас Змея, да такой мощный, что сбивает меня с ног, но мы, по крайней мере, выбрались из ямы. Теперь нам прецтоит первое в этом дауне наступление, и Змей объевляет все ту же тактику. А когда я пытаюсь стереть с лица помидорные ошметки, он мне говорит:

— Ты по ходу следи, что с трибун летит. Фанаты не со зла. Просто у них прикол такой.

Хорошо бы, чтоб «прикол» у них был какой-нибудь другой.

Короче, выхожу я на поле и перед растановкой слышу в свой адрес реально непотребные прозвища и матерщину, смотрю в ту сторону — и кого я вижу: это же старина Кертис, наш лайнбекер из команды Алабамского универа, только в форме «Нью-Йоркских гигантов»!

Одно время Кертис был моим соседом по комнате в университетской общаге. До тех пор, пока не сбросил из окна подвесной лодочный мотор на крышу полицейской машины, чем навлек на себя некторые неприятности. В последствие я дал ему работу в своей креведочной компании в Байю-Ла-Батре. Сколько мы с ним знакомы, Кертис ни разу не начинал ни единой фразы с какого-либо языка, кроме матерного, причем многоэтажного. Из-за этого порой не легко понять, чего ему нужно, — особенно когда до начала маневра остаюца, как сейчас, щитанные секунды. Я слегка ему помахал, и это, похоже, так его удевило, что он оглянулся на ребят из своей команды, — тут уж мы своего не опустили. Я пулей пронесся мимо Кертиса, хоть он и пытался сделать мне подножку, и рванул к центру поля, куда как раз и прилетел мяч от Змея. Даже не замедлив бега, врываюсь в зачетную зону. Тачдаун!

Все наши запрыгали, стали меня обнимать и тогдалее, а когда я уходил, Кертис подошел ко мне и сказал: «Ну, жопа, ты даешь!» — такой высокой похвалы от Кертиса, думаю, еще никто не получал. Тут кто-то опять швырнул помидорину, но эта угодила прямо в физиономию Кертису. Впервые в жизни я увидел Кертиса в немом обалдении — мне даже его жалко стало.

— Слышь, — говорю, — Кертис, они не по злобе. Это прикол такой в Новом Орлеане. Прикинь, здесь во время корновала «Мырдигра» с проезжающих платформ в толпу какой только дрянью не кидаюца.

Но Кертис даже слушать не стал, а, повернувшись к трибунам, во все горло обматерил фанатов и для верности всем «фак» показал. Кертис есть Кертис.

Матч получился не скушный. В последней четверти, при счете 28: 22 в нашу пользу, я закрепил успех, поймав подачу с сорока ярдов от запасного квотербека, который сменил Змея — тому за боковой линией штопали ногу, прокушенную кем-то из Гигантов. До конца периода фанаты скандализировали: «Гамп! Гамп! Гамп!» — а после финального свистка меня прямо на поле окружила туча фотографов и репортеров, желавших узнать, кто я такой.

После этого жизнь моя круто переменилась. Потому как за эту первую игру против «Гигантов» руковоцтво «Святых» выписало мне чек на десять тыщ долларов. А на следущей неделе мы играли против «Чикагских медведей», и я обезпечил еще три тачдауна. Тогда «Святые», как я узнал, назначили мне поощерительную выплату, то есть по тыще за каждую принятую подачу и по десять тыщ за каждый тачдаун. Так что через четыре игры у меня на счету скопилось уже шесьдесят тыщ долларов, а мы поднялись до шестого места в рейтинге и на этом не останавливались. За неделю до следущей игры, против «Детройцких львов», я отправил Дженни Каррен чек на трицать тыщ для маленького Форреста. А после того, как мы сделали «Детройцких львов», «Краснокожих», «Жеребцов», «Патриотов», «Сорокадевятников» и «Самолетов» (именно в таком порядке), я послал ей еще трицать тыщ и прикинул, что к плей-оффу буду вобще в шоколаде.

Однако вышло совсем по-другому.

Мы таки выиграли первенство своей конференции, после чего нам прецтояло играть с «Ковбоями Далласа» у них дома. И все вроде шло отлично. Наши парни раздухарились и в раздевалке хлестали друг друга по заду полотенцами. Старина Змей, бросив пить, был на пике формы.

Подваливает как-то ко мне один из наших ребят и говорит:

— Слышь, Гамп, тебе агент нужен.

— А это чё такое? — спрашиваю.

— Агент, балбес. Это твой официальный прецтавитель, который будет для тебя бабло выбивать. Здесь тебе норовят недоплатить, как и остальным. Зато у нас у всех есть агенты, которые решают вопросы наверху. Ты бы мог зашибать втрое больше.

Ну, я по его совету нанял агента. Мистер Баттерфилд его звали.

Перво-наперво мистер Баттерфилд явился к начальству «Святых» и устроил разборки. А после меня вызвали на ковер и наорали:

— Гамп, ты в этом сезоне уже подписал контракт на тыщу долларов за прием подачи и десять тыщ за тачдаун, а теперь хочешь соскочить? Это что еще за хрень?

— Не знаю, — говорю. — Я агента нанял…

— Баттерфилд! Агент, мать его за ногу! Да он просто жулик, не знаешь, что ли?

Я говорю, что да, не знаю, а они такие: мистер Баттерфилд, мол, пригрозил снять меня с плей-оффа, если мне не будут платить втрое больше.

— Скажу тебе так, Гамп, — говорит владелец команды, — если пропустишь хоть одну игру из-за гнустной попытки развести нас на деньги, я тебя не только лично вышвырну из команды, но еще и прослежу, чтоб тебя нигде и никогда не брали играть в футбол — по крайней мере, в профессиональный. Усек?

Я сказал, что да, усек, и пошел на тренеровку.

На той неделе я наконец бросил работу в стрип-клубе у Ванды. Очень меня изматывал ночной труд. Ванда сказала, что все понимает и что так или иначе собиралась меня уволить, посколько игроку «Святых» не пристало драить у нее полы. А потом добавила:

— Все теперь приходят посмотреть не на меня, а на тебя, здоровенного остолопа!

За день до нашего отъезда в Даллас я зашел на почту, и там меня ждало письмо из Мобайла, штат Алабама. От Дженниной мамы. Я всегда очень радовался любым весточкам от Дженни или от тех, кто ее знает, но сейчас на меня накатило не доброе причуствие. В конверте оказалось еще одно письмо, нераспечатанное. То самое, в котором я отправил Дженни чек на трицать тыщ долларов. Я начал читать, но еще не дойдя до конца, захотел сдохнуть.

Миссис Каррен писала: «Дорогой Форрест, не знаю даже, как тебе сообщить. Месяц назад Дженни сильно заболела, а потом слег и ее муж, Дональд. На прошлой неделе он умер. А на другой день умерла Дженни».

Там было еще много чего понаписано, всего не упомнить. Я уставился на первые строчки, руки затряслись, а серце так заколотилось, что я чуть не отключился. Вранье! Не могло такого случица с Дженни. С кем угодно, только не с ней. Я же столько лет ее знал, с младших классов, и так любил — никого, кроме мамы, я так сильно не любил. Стою, на письмо крупные слезы капают, чернило смывают, и видны только последние строчки, в которых говорица: «Малыш Форрест сейчас у меня, я буду его воспитывать, сколько смогу, но здоровье мое пошатнулось, так что, Форрест, если появится возможность, приезжай между своими играми, нам надо серьезно поговорить».

Что я делал дальше — не вспомню, но как-то доплелся до дому, побросал самое необходимое в сумку и в тот же вечер уехал автобусом в Мобайл. Наверно, это была самая долгая поездка в моей жизни. Я оглядывался на все те годы, что связывали нас с Дженни. Как она всегда выручала меня в школе… даже после того, как я нечайно порвал ей платье в кино… даже в универе, когда она готовилась выступать со своей фолк-группой, а я сунулся, куда не следовало, и в самый неподходящий момент выволок из машины банджоиста… и потом в Бостоне, когда она пела в «Битых яйцах», а я приехал к ней в Гарварцкий универ и ввязался в постановку Шекспира… и даже много позже, когда она застряла в Индианаполисе, где вкалывала на шинном заводе, а я занялся реслингом и ей пришлось мне втолковывать, что я выставляю себя придурком. Нет, этого не может быть, повторял я себе снова и снова, да только словами ничего не изменить. В глубине души я это понимал. Понимал, что все взаправду.

Приехав к миссис Каррен, было около девяти часов вечера.

— Ох, Форрест, — сказала она, обняла меня и разрыдалась, а я не сдержался и тоже заплакал.

Через некторое время зашли мы в дом, и она, подав мне молока с печеньем, попыталась расказать, как все случилось.

— Никто не может толком сказать, что это было, — начала она. — Заболели они примерно в одно и то же время. Недуг развивался очень быстро, и они словно таяли. Она не мучилась, не жаловалась. Даже похорошела. Просто не вставала с постели, как в младенчестве. Лежала в своей кроватке. Волосы длинные, красивые, личико ангельское, ничуть не изменилось. А в то утро она….

У миссис Каррен перехватило дыханье. Больше она не плакала. Она просто смотрела в окно, на уличный фонарь.

— А когда я к ней зашла, ее уже не стало. Лежала, как спящая, головой на подушке. Малыш Форрест играл на крыльце, а я… ну… я долго не решалась, но все же позвала его в дом поцеловать маму. Он так и сделал. Ничего не поняв. Я попросила его не задерживаться рядом с ней. На следущий день мы ее похоронили. На кладбище «Магнолия», где у нас семейный участок, — там лежат и отец ее, и бабушка. Под сахарным кленом. А малыш Форрест… не знаю, много ли он понимает. Про отца даже не догадывается. Тот умирал в Саванне, на руках у своих родных. Мальчугану сказали, что мамы нет, но как он это толкует, не берусь судить.

— Можно мне посмотреть?

— На что? — не поняла миссис Каррен.

— Где она лежала. Где находилась, когда…

— Да, разумеется, Форрест. Заходи сюда. Теперь тут спит Форрест-младший. У меня всего две…

— Не хочу, — говорю, — его будить.

— И напрасно, — возрожает миссис Каррен. — Быть может, ему полегчает.

Зашел я в спальню Дженни. На ее кровати спал малыш Форрест. Прижимая к груди плюшевого медвежонка; на лоб упала кудряжка светлых волос. Миссис Каррен хотела его разбудить, но я попросил этого не делать. Я почти что увидел там Дженни, мирно спящую. Почти.

— Пусть отдыхает, — сказал я. — Мы с ним утром повидаемся, время будет.

— Хорошо, Форрест, — ответила она. И отвернулась.

Тогда я коснулся его личика, и он с легким вздохом перевернулся на другой бок.

— Ох, Форрест, — продолжала миссис Каррен. — поверить не могу. Так стремительно. А ведь они, все трое, были, похоже, очень счастливы. Вот горе-то, а?

— Да, мэм, — сказал я. — Еще какое.

И мы вышли из спальни.

— Понимаю, ты устал, Форрест. У нас в гостиной есть диван. Я тебе постелю.

— Знаете, миссис Каррен, я бы лутше переночевал на крыльце — в гамаке. Мне всегда нравился этот гамак. Мы с Дженни, бывало, там сядем и…

— Конечно, Форрест. Сейчас принесу подушку и пару одеял.

Так я и сделал. Всю ночь бушевал ветер, а перед расцветом стал накрапывать дождик. Но холодно не было ниразу. Для тех мест, где я вырос, — обычная осенняя ночь. Да я, считай, и не спал. Все думал про Дженни и малыша Форреста, про свою жизнь, в которой, если вдумаца, я ничего не достиг. Много за что брался, но все бестолку. Да к тому же постоянно влипал в разные перетурбации, причем как раз в те моменты, когда мои дела, как могло показаца, налажевались. Как видно, это мне наказанье за мое идиотство.

Глава 2

В общем, наутро выходит на крыльцо миссис Каррен с чашкой кофе и поньчиком. Дождь слегка утих, но небо еще было перломудрово-серое, а где-то в далеке рокотал гром, кабудто Господь Бог сердился.

— Ты, вероятно, захочешь побывать на кладбище, — предположила миссис Каррен.

— Да, — говорю, — вероятно.

В дествительности я не знал, хочу там побывать или нет. То есть внутренний голос мне поцказывал, что нужно пойти, но я такие места страсть как не люблю.

— Я соберу малыша Форреста, — говорит она. — Он не бывал там со дня… Ну, не важно, ему так или иначе полезно сходить. Пусть привыкает.

Смотрю ей через плечо — и вижу его за дверной сеткой: стоит грусный такой и недоумевает.

— А ты, — спрашивает, — кто?

— Да я же Форрест. Не узнал? Мы с тобой встречались. В Саванне.

— С тобой еще обезьянка прикольная была?

— Ну да — Сью. Только какая ж это обезьянка? Это чистокровный оран-мутан.

— А сейчас он где? С тобой приехал?

— Нет, в этот раз не получилось, — говорю. — У него, как я думаю, дел полно.

— Мы сейчас собираемся проведать мою маму, — сообщил мальчуган, и у меня прям перехватило горло.

— Да, — говорю, — я знаю.

Миссис Каррен усадила нас в машину и повезла на кладбище. Меня всю дорогу бил жуткий мандраш. Форрест-младший смотрел в окно большими печальными глазенками, а я все думал: что же с нами со всеми будет?

Вобще говоря, на кладбище оказалось довольно красиво, бывает и хуже. Дорошка петляла среди магнолий и дубов. Миссис Каррен остановилась у какого-то большого дерева. Было воскресное утро, и где-то поодаль звонили колокола. Выходим из машины, малыш Форрест глядит на меня снизу вверх, я беру его за руку, и мы идем к могиле Дженни. После дождя под ногами сыро, нападали охабки листьев, и красных, и золотых, в форме звездочек.

— Моя мама теперь здесь? — спрашивает малыш Форрест.

— Да, мой родной, — отвечает миссис Каррен.

— Можно ее повидать?

— Нет, но она близко, — говорит Дженнина мама.

Мальчуган держица стойко, этого не отнять: не хнычет, ничего такого — я бы так не смог. Через пару минут подобрал какую-то веточку и отошел в сторону.

— Поверить не могу, — вздыхает миссис Каррен.

— Я тоже, — говорю. — Несправедливо это.

— Пойду я к машине, Форрест. Ты, наверно, захочешь тут один побыть.

Стою я вроде как в ступоре, руки сжав. Кто мне были дороги — все, как принято говорить, ушли. И Бубба, и мама, а теперь вот и бедняжка Дженни. Стал накрапывать дождик, и миссис Каррен увела малыша Форреста в машину. Я тоже повернулся, чтоб уйти, но тут слышу голос:

— Форрест, ничего страшного.

Поворачиваюсь — никого.

— Я сказала: ничего страшного, Форрест, — повторяет все тот же голосок.

Да ведь это… Но такого же не может быть… Это Дженни!

Вот только кругом безлюдно.

— Дженни! — позвал я.

— Да, Форрест. Я лишь хотела тебе сказать, что все образуется.

Не иначе, думаю, как у меня глюки! Но тут я внезапно ее увидел: наверно, только в мыслях, но она была рядом, красивая, как прежде.

— Форреста-младшего ты заберешь к себе, — говорит она, — и вырастишь его сильным, умным и достойным. Ты справишься, Форрест, я знаю. У тебя щедрое сердце.

— Но как? — спрашиваю. — Я же идиот.

— Ничего подобного! — говорит Дженни. — Может, ты и не самый умный парень в округе, но здравомыслием не обделен, в отличие от многих. Тебя ждет долгая жизнь, Форрест, постарайся прожить ее с толком. Я же повторяла это много лет.

— Знаю, но…

— Если вдруг зайдешь в тупик, я буду рядом. Ты меня понимаешь?

— Нет.

— Ну ничего, все равно я буду рядом. Так что возвращайся к своим делам, не сиди сложа руки и постарайся обдумывать каждый шаг.

— Дженни, никак не могу поверить, что это ты.

— Это я, будь уверен. А теперь ступай, Форрест, — говорит она. — В такую погоду хозяин собаку из дома не выгонит, но ты ступай, не глупи.

И я поплелся к машине, мокрый, как пес.

— Ты там с кем-то разговорился? — спрашивает миссис Каррен.

— Можно и так сказать, — говорю. — С самим собой, наверно.

Ближе к вечеру мы с малышом Форрестом и Дженниной мамой сидели в гостиной и смотрели игру «Новоорлеанских святых» против «Далласских ковбоев» — если это можно назвать игрой. В первой четверти «Ковбои» сделали четыре тачдауна, а наши — ни одного. Еще днем я пытался дозвоница до наших, чтобы обьеснить, где нахожусь, но в раздевалке никто не подходил. Наверно, все уже вышли на поле.

После первой четверти положение у нас было аховое, счет стал 42: 0, и коментаторы без конца талдычили, что я не вышел на поле, находясь неизвесно где. Наконец я сумел дозвоница до раздевалки, и трубку неожиданно схватил тренер Харли.

— Гамп, идиот! — разорался он. — Где тебя черти носят?

Я сказал ему, что Дженни умерла, а он кабудто не понимает.

— Какая еще Дженни? — орет.

Не так-то просто было ответить на этот вопрос, и потому я только сказал: одна знакомая. И тут трубку выхватил владелец команды:

— Гамп, я предупреждал: если пропустишь хоть одну игру, я лично выпру тебя под зад коленом. Ты дождался. Проваливай!

— Поймите, — говорю ему, — дело касаеца Дженни. Я только вчера узнал…

— Оставь эту хрень при себе, Гамп! Я вас насквозь вижу — и тебя, и твоего, с позволенья сказать, агента, мистера Баттердристера, или как там его. Надумали при помощи дешевой уловки побольше денег срубить. Не выйдет. К моей команде даже близко не смей подходить. Ясно тебе? Никогда!

— Ты им обьеснил? — интересуеца, входя в комнату, миссис Каррен.

— Да, — говорю, — типо того.

Так и завершилась моя футбольная карьера.

Теперь мне прецтояло найти какую-нибудь работу, чтобы содержать малыша Форреста. Почти все присланные мною деньги Дженни положила на банковский счет, и когда туда добавились не востребованные трицать тыщ, с общей суммы начали капать проценты. Но очень скудные, так что я понимал: работу нужно найти как можно скорей.

Наутро я просмотрел объевления в газете. Возможностей было не много. Требовались главным образом секретарши, продавцы поддержанных автомобилей и тогдалее, но я искал для себя нечто… ну… более достойное. И тут мне на глаза попалась рубрека «Прочее».

«Специалист по распространению», — говорилось в первой же строке. «Опыт работы не обязателен! Трудолюбивым — солидные надбавки!» Ниже значился адрес какого-то местного мотеля. «Собеседования ежедневно в 10:00». А заканчивалось так: «Необходимое качество: умение работать с людьми».

— Миссис Каррен, — спрашиваю, — а что такое «спецалист по распостранению»?

— Трудно сказать, Форрест. Думаю… это… фигура, которая в костюме арахиса топчется у лавки, торгующей арахисом, и для рекламы раздает прохожим пакетики орехов. Видел таких? Наверно, что-то вроде этого.

— Убица легче, — говорю.

Если чесно, мне прецтавлялась должность рангом повыше. Но обещание «солидных надбавок» звучало заманчиво. И потом: если придеца ходить в костюме арахиса, никто меня не узнает.

Но тут, как оказалось, пахло совсем не орехами. А кое-чем посерьезней.

— Знания! — провозголосил инструктор. — Мир держица на знаниях!

На объевление откликнулось нас человек восемь или десять даже. Отыскав этот занюханный мотель, набились мы в каморку, где стояло несколько складных стульев, а прямо на полу — телефонный апарат. Минут через двацать дверь вдруг распахнулась и появился сухощавый, рослый, загорелый человек в белом костюме и белых кожаных туфлях. Даже не прецтавившись, он ворвался в каморку и с места в курьер начал читать нам лекцию. Волосы жирные, на зад зализаны, усики крандашные.

— Знания! — гаркнул он повторно. — Вот они, здесь!

Разворачивает он большой плакат, на котором напечатаны разные области знаний. Тут тебе и динозавры, и корабли, и злаки, и крупные мегаполюсы. Прецтавлены в том числе и космические пизажи, и ракетные корабли, и телевизоры, и радио приемники, и автомобили — чего только нет.

— Вам дается уникальная возможность! — горланит он дальше. — Доставлять эти знания людям прямо на дом!

— Погодите, — спрашивают его. — Это как-то связано с продажей энциклопедий?

— Разумееца, никак не связано. — Он даже обиделся.

— А мне кажеца, что напрямую связано, — упёрствует все тот же слушатель. — Если это не продажа энциклопедий, то что же, черт возьми?

— Мы энциклопеди не продаем, — отвечает инструктор. — Мы несем энциклопеди в массы.

— Это и есть торговля! — кричит с места слушатель.

— С таким отношением к делу, — говорит инструктор, — вам здесь не место. Сейчас же покиньте помещение, дабы не мешать остальным.

— Да уж, непременно покину, — выходя, говорит тот парень. — Я как-то раз подписался энциклопеди продавать — это сплошное кидалово.

— И тем не менее! — кричит ему в след инструктор. — Вы будете локти кусать, когда все наши кандидаты разбогатеют и прославяца! — И с такой силищей захлопнул за ним дверь, что я даже побоялся, как бы дверная ручка не ударила того парня по заду.

В течении недели мы проходили «курс обучения». От нас требовалось зазубрить слово в слово длинную речь о пользе предлогаемых энциклопедей. Или «сокровищниц всемирной информации», как о них полагалось говорить. Наш инструктор, тот самый, в белом костюме, был также регианальным менеджером по продажам энциклопедей. Звали его мистер Дрессуэлл, но он разрешил нам обращаца к нему запросто: Дрын.

По словам Дрына, нас готовили вовсе не к продаже энциклопедей. Перед нами ставилась задача доставки энциклопедей на дом потребителю. На деле это выглядело так. Мы выдаем энциклопеди совершенно бесплатно, но только если потребитель подписывает договор на пожизненное приобретение нового ежегодника стоимостью в двести пядесят долларов с периодичностью одного раза в год. В таком случае клеенты бесплатно получают комплект энциклопедей, а компания получает около десяти тыщ долларов от продажи ежегодников, печать которых обходица в пять долларов за штуку. С каждого заключенного договора мне причитаеца пятнацать процентов. Пять процентов от этой суммы перечисляеца Дрыну. И кто при таких условиях рискует оказаца внакладе?

К работе мы приступили с понедельника. Явица нужно было в пиджаке и при галстуке, но перед тем тщательно побрица и вычистить из-под ногтей чернозем. Употреблять спиртное в течении рабочего дня запрещалось. Мы собрались у мотеля, где нас ожидал большой грузовик. Дрын загнал нас в кузов, как домашний скот, и мы поехали.

— А теперь слушайте внимательно, — инкрустировал Дрын. — Каждого из вас высадят в определенном микрорайоне. Настоятельно рекомендую вам ориентироваца на децкие прибамбасы: игрушки, качели, песочницы, трехколесные велосипеды и протчую фигню. Наш контингент — молодые родители! Чем дольше они протянут, тем больше ежегодных взносов сделают за ежегодники! Если же перед домом вы не увидите ни децких игрушек, ни самих спиногрызов, — не тратьте по-напрастну время!

Сказано — сделано. Каждого из нас, в том числе и меня, высадили в определенном микрорайоне. Микрорайоны были не очень благополучными, но Дрын сказал, что это и не плохо, потому как в приличных микрорайонах люди, скорей всего, живут слишком умные, чтобы клюнуть на эту удочку. Короче, в первом же доме замечаю децкие качели, причем не одни, подымаюсь на крыльцо, стучусь. Раздвижную дверь открывает какая-то тетка; тут, как нас учили, важно сразу поставить ногу на порог.

— Мэм, — начинаю я, — у вас есть свободная минутка?

— Неужто я похожа на женщину, у которой есть свободная минутка? — спрашивает она.

Сама в ночной сорочке, голова в бигудях, из комнат доносяца децкие вопли.

— Хочу побеседовать с вами, — говорю, — о будущем ваших ребятишек.

Это я выучил на зубок.

— А вам какое дело до моих ребятишек? — с некторым подозрением спрашивает она.

— Им, — отвечаю, — остро необходимы знания.

— Да кто вы такой — уж не из этих ли религиозных маньяков?

— Нет, мэм, я здесь для того, чтобы сделать вашей семье бесплатный подарок: комплект лутших в мире энциклопедей.

— Комплект энциклопедей! Ха, — говорит она. — Неужто я похожа на женщину, которая скупает энциклопедии?

Я уже понимаю, к чему она клонит, но все равно дикламирую свой текст:

— Мэм, как я уже сказал, никто не предлагает вам энциклопеди покупать. Я собираюсь просто-напросто обеспечить ими вашу семью.

— То есть как — на время, что ли?

— Не совсем, — отвечаю. — Если вы разрешите мне на минутку зайти…

Она меня впустила и провела в гостиную. Дрын учил: на этой стадии уже можно чуствовать себя почти как дома! Открываю свой чемоданчик и начинаю обьеснять, что к чему, в точности как наставлял Дрын. Говорить нужно пятнацать минут, чтобы клеенты только смотрели и слушали. Вдруг в комнату прибежали трое мелких, примерно в возрасте малыша Форреста, и начали карабкаца на мамашу. Я отбарабанил положенные слова, а она — в слезы.

— Ох, — причитает, — мистер Гамп, — как бы я хотела приобрести ваши энциклопедии. Но не могу.

И начинает мне расказывать свою грусную историю. Муж, не оставив ей ни цента, удрал с молоденькой. Из забегаловки, где она работала поварихой, ее турнули, потому как от усталости она задремала, сожгла омлет и загубила противень. Ей обрубили электричество и грозились вот-вот отключить телефон. А ей срочно требуеца операция, но платить нечем, дети не доедают. Приходил домовладелец, требовал пядесят долларов за жилье, а у нее нету, стало быть, их скоро вышвырнут на улицу. Она еще много чего поведала, но суть вам ясна.

Короче, дал я ей взаймы пядесят баксов — и ноги унес. Жалкая у нее доля.

Весь день я оббивал пороги. В большинстве случаев меня даже не впускали в дом. В половине случаев — и этих людей было жальче всех — сообщали, что их уже обслужили другие распостранители энциклопедий. Раза четыре или пять даже дверь захлопнули прямо перед носом, а в одном доме науськали на меня злобную псину. К вечеру, когда за нами приехал Дрынов грузовик, я совсем измучился и пал духом.

— Ничего страшного, не парьтесь из-за первого дня, — говорит Дрын. — Первый день всегда самый трудный. Прикиньте: кто подпишет один-единственный договор, тот обогатица на тыщу долларов. И это — только за одну успешную сделку, но я вам гаранирую: лохов тут полно. — И поворачиваеца ко мне. — Гамп, — продолжает он, — я к тебе пригляделся. Энергии у тебя хоть отбавляй! Обояние так и прет. Нужна только практика под руковоцтвом наставника! И наставником твоим буду я. Завтра с утра пойдешь со мной!

В тот вечер, придя домой к миссис Каррен, мне даже ужин в горло не полез. Явился, нечего сказать, «специалист по распостранению»: полсотни баксов профукал, ноги стоптал, а обзавелся только дырой в штанах, где меня злобная псина цапнула.

Малыш Форрест, игравший на полу в гостиной, спрашивает, где я был.

— Энциклопеди продавал, — отвечаю.

— А какие?

Я показал. Все как полагаеца. Толкнул речь, открыл папку с картинками, разложил образцы энциклопедий и ежегодников. А когда умолк, он заглянул в первый попавший том и говорит:

— Сплошная фигня.

— Это еще что? — возмутился я. — У кого ты набрался таких словей?

— Мама иногда так говорила, — отвечает он.

— Ну, знаешь ли, семилетнему мальчику не пристало, — говорю, — так выражаца. И вобще, почему это ты о моих книгах так отзываешься?

— Да потому, — отвечает, — что это правда. Сам посмотри, тут ошибка на ошибке. — И тычет пальчиком в раскрытый том, где напечатано: «Бьюик, модель 1956 года». — А на самом деле, — говорит, — пядесят пятого. У модели пядесят шестого года таких ребер не было. И еще вот сюда погляди. Это истребитель «эф восемьдесят пять», а вовсе не «эф сто»!

Малыш Форрест на этом не остановился и указал еще кучу сведений — по его словам, ошибочных.

— Каждый дурак поймет, что здесь все переврали, — говорит он.

Ну, допустим, не каждый, возрожаю я про себя. Дело он говорил или нет, судить не берусь, но решил я с утра пораньше учинить допрос Дрыну.

— Самое главное, — поучает меня Дрын, — застукать хозяйку в нужный момент. Когда муженек усвистал на работу, а детей отвозить в школу еще рано. Если увидишь во дворе игрушки всякой мелюзги, не задерживайся — вернешься туда попозже.

Мы спрыгнули с грузовика в своем микрорайоне, и Дрын на ходу посвещал меня в тонкости профессии.

— Другой удобный момент, — говорит он, — это когда мыльные оперы уже закончились, а за детьми ехать рано, да и муженек еще с работы не вернулся.

— Послушайте, — начал я, — хотелось бы кое-что уточнить. Мне сказали, что в энциклопеди масса ошибочных сведений.

— И кто ж тебе такое сказал?

— Об этом я умолчу. Но вопрос остаеца: это так?

— А черт его знает, — говорит Дрын. — Буду я еще эту херню читать. Мое дело — ее клеентам впаривать.

— Но некторые как раз будут читать, правда? Нечесно как-то вытягивать у них деньги за ложные сведенья.

— Тебе-то что? — отвечает Дрын. — Больно они понимают разницу. А кроме того, не думаешь ли ты, что кто-нибудь решит воспользоваца этой фигней? Ее поставят на полку и, скорей всего, никогда в жизни не откроют.

Короче, Дрын очень скоро заприметил дом, где вознамерился подписать договор. Стены облупленные, зато с дерева свисает старая автомобильная покрышка, а на крыльце стоят не большие, но все же двухколесные велики.

— Вот оно, — говорит Дрын. — Нутром чую. Двое детей младшего школьного возраста. Ручаюсь: мамаша уже готовит чековую книжку.

Постучавшись в дверь, на пороге вскоре возникла дамочка, на вид усталая, с какой-то печалью в глазах. Дрын с ходу взял верный тон. И не умолкал, тем самым как бы прокладывая себе дорогу в дом. Хозяйка оглянуца не успела, как мы уже сидели у нее в гостиной.

— Но мне не нужны дополнительные энциклопеди, — сказала она, — у меня уже есть. Взгляните: я подписалась и на «Британнику», и на «Американу». Нам еще десять лет за них платить.

— Вот именно! — воскликнул Дрын. — И все это время они будут стоять у вас без дела! Видите ли, ваши энциклопеди — для ребят постарше: для выпускников средней школы, для студентов. А вам необходимо кое-что на текущий момент, пока дети еще не выросли: кое-что, способное пробудить в них жажду знаний. Как раз это мы и предлагаем!

Дрын подсовывает этой дамочке свои обрасцы, указывает, скока там картинок да каким доступным языком изложено, чтоб понятней было, не то что в старых энциклопедях, которые хозяйка уже преобрела. Отбарабанив положенное, Дрын уболтал ее подать нам лимонаду, а когда мы уходили, у него в руке был оформленный по всем правилам договор.

— Учись, Гамп! Это же проще простого. Гляди: за двацать минут работы я тыщу баксов поднял: а делов-то — как два пальца…

По сути, он был прав. Вот только что-то во мне взбунтовалось. Ну, на кой этой простой женщине энциклопеди? А Дрын свое гнет: побольше бы нам таких клеентов.

— Им, — говорит, — хоть какую лапшу на уши вешай — они поведуца. А многие, кому словом перекинуца не с кем, еще и спасибо скажут.

Короче, понукает он меня дальше самостоятельно энциклопеди впаривать и чтоб к концу дня пару комплектов непременно втюхать: зря, что ли, он меня уму-разному обучал.

Ну, двинулся я по району. К вечеру обошел домов двацать пять, так меня ни разу даже на порог не пустили. Раза четыре, если не пять, дверь вобще не открывали: переговаривались со мной через пролезь почтового ящика и гнали проч. Она тетка ссорную траву вдоль дорошки тяпкой выпалывала, а как узнала о цели моего везита — на меня с тяпкой кинулась.

По пути к парковке микро-автобусов заметил я улицу, которая отличалась от тех, что я обошел. Приятная улочка, вся в зелени, дома реально красивые, тачки дорогие стоят. А в конце, на прегорке, самый большой дом — даже, можно сказать, дворец. Ну, я и подумал: была не была. Дрын, конечно, нам втирал, что в такие домищи заходить — дохлое дело, хозяев энциклопедями не удевишь, но нужно ведь с чего-то начинать. Подхожу, звоню. Кстате, за весь день первый раз дверной звонок увидал. За дверями глухо, я уж подумал, что дома никого нету. Позвонил еще пару раз и уже собрался уходить не солода хлебавши, как вдруг дверь приотворилась. На пороге стоит хозяйка, сама в красном шелковом халате, в руке муньштук. Постарше меня, но все равно красавица, волосы каштановые, длинными кудрями вьюца, косметики тонна. Оглядела меня два-три раза с ног до головы — и прямо расцвела в улыбке. Я и сказать-то ничего не успел, а она дверь распахнула и приглашает меня в дом.

Звали ее миссис Хоупвелл, но она велела говорить ей Элис.

Миссис Хоупвелл — Элис — провела меня в огромную залу с высоченными потолками и причудлевой мебелью и предлагает чего-нибудь выпить. Я кивнул, а она:

— Что предпочитаешь: бурбон, джин, скотч?

Но я не забыл, как Дрын нас инкрустировал насчет выпивки на работе, и говорю: мне бы коки-колы. Возвращаеца она с кокой-колой, и я завожу свою песню. Примерно до середины отбубнил, а миссис Хоупвелл и говорит:

— Спасибо, Форрест. Достаточно. Я возьму.

— Что возьмете? — переспрашиваю, не веря своему щастью.

— Энциклопедии твои, — отвечает. — Возьму один комплект.

Она спросила, на какую суму выписать чек, и я обьеснил, что на самом-то деле она их не покупает, а всего лишь оформляет подписку на покупку ежегодного ежегодника, которой хватит до конца ее дней, но она только отмахнулась.

— Показывай, — говорит, — где подписать договор.

И я показал.

Между делом хлебнул я коки-колы. Бр-р-р! Помои какие-то! Сперва я даже подумал, что она мне чего-то другого плестнула, но нет, жестянка на серверовочном столике осталась.

— А теперь, Форрест, я переоденусь во что-нибудь полегче, — сообщает мне миссис Хоупвелл.

Я про себя думаю: куда уж легче, но это, разумееца, не мое дело.

— Да, мэм, — говорю.

— Зови меня Элис, — настаевает она и, махнув подолом, ищезает.

Сижу я один, смотрю на эту бурду, и мне все больше пить охота. Жалею, что не попросил другую коку-колу, хотя бы «роял краун», что ли. Короче, прикинул я, что хозяйки еще пару минут не будет, и рванул туда, где, по моим расщетам, кухня была. В жизни не видал такой кухни! Прикиньте: больше, чем весь дом, в котором Дженни выросла, повсюду кафель, натуральное дерево, нержавейка, да еще огни с потолка светят! Залез я в холодильник, чтоб поискать другую коку-колу — может, думаю, та протухла. К моему удевлению, вижу банок пядесят, откупыриваю одну и делаю здоровенный глоток. Фу-у-у! Пришлось выплюнуть. На вкус — конкретное говно!

Ну, не конкретное, допустим — кто его знает, каково оно на вкус. А это пойло — премерно как скипидар со свиным жиром, да еще с сахарком, и разбавленный шипучкой. Да, думаю, кто-то над хозяйкой прикололся.

И тут как раз входит миссис Хоупвелл.

— А, Форрест, вижу, ты сам сориентировался. Я ведь не знала, что тебя мучит жажда, бедный мальчик. Ну-ка, давай перельем в стакан.

Пришла она в розовой ночнушке, которая выставляла на показ все, что при ней, а это не мало, и в пушистых розовых шлепанцах — ну, думаю, на боковую собираеца.

Но я теперь на чеку. Достает она стакан, который от чистоты весь радугой искрица, бросает туда лед, а сверху наливает коку-колу. Я слышу, как лед в стакане потрескивает, а сам думаю: как же это пить, и тут миссис Хоупвелл говорит, что на минутку меня покинет — хочет «освежица». Только я собрался опять это пойло в раковину выплестнуть, как пришла мне на ум одна идея. Как эту жижу не много улутшить. Вспомнил я свою студенческую пору: однажды мне до того захотелось домашнего лимонаду, что я прямо вкус его во рту чуствовал, но лаймов купить не удалось, а мама как раз прислала мне банку нектарин, так я за место этого приготовил нектаринад, отжав нектарины через свой носок. Эта кока-кола — дрянь порядошная, но решил я хоть как-то ее использовать, посколько язык у меня стал сухой, кабудто подошва — так не долго и помереть от обезвоженья. Мог бы, кстате, просто воды себе налить, но зацыклился почему-то на этой коке-коле.

В кухне была просторная кладовушка, а там — сотни разных склянок и бутылочек всех размеров и видов. На одной этекетка «кумин», на другой — «табаско», на третей — «уксус с острогоном». Банки какие-то стоят, плакончики. Приметил я олифковое масло — думаю, хоть не много вкус сала перебьет, потом шоколадный соус взял, чтоб не так скипидаром оддавало. На столешнице тазик стоял: вылил я в него ингридеентов двацать-трицать, перемешал пальцем, а потом прегоршню зачерпнул и добавил себе в стакан. Пойло аж вспенилось, зашипело, вот-вот взорвеца, но чем дольше я его перемешивал со льдом, тем красивей получалось, а через пару минут уже выглядело как обыкновенная кока-кола.

А я совсем загибаюсь, словно золота искатель в пустыне, который на сонце поджарился, ну, взял я стакан да и осушил залпом. На этот раз хорошо пошло: пусть не кока-кола, но и не говно все ж таки. Вполне преемлимо, я сразу второй стакан себе наболтал.

Тут возвращаеца в кухню миссис Хоупвелл.

— Ну, Форрест, — говорит, — как тебе эта кока-кола?

— Вполне, — отвечаю ей. — Я, кстате, щас добавку буду. Хотите?

— Нет-нет, спасибо, Форрест, избавь.

— Почему? — спрашиваю. — Вам разве пить не хочеца?

— Не в том дело, — говорит она. — Просто я предпочитаю другие напитки.

Отошла, плестнула себе полстакана джина и до верху апельсинового сока долила.

— Меня, — говорит, — всегда поражает, как люди пьют эту отраву. К слову сказать, изобрел ее мой муж. Ей хотели дать название «Нью-кока».

— Правда? — удевился я. — По вкусу-то совсем на прежнюю не похожа.

— Ой, не говори, парень! Я в жизни такой дряни не пробовала. Смахивает на… черт, даже не знаю… на скипидар, что ли.

— Во-во, — говорю. — Точно.

— Дурацкая идея этого названия исходила от боссов компании «Кока-кола», заседающих в Атланте. «Нью-кока», фу-ты ну-ты. Выдумывают неизвестно что, лишь бы продать. А мое мнение — эта затея провалится с треском.

— Неужели? — спрашиваю.

— Вот увидишь. Между прочим, ты первый, кто выдул целый стакан и не поперхнулся. Представляешь, мой муж — вице-президент компании «Кока-кола», он отвечает за исследования и разработки. А мое мнение — каковы исследования, таковы и разработки!

— Вобще-то, — сообщаю я, — если чего-нибудь туда добавить, получается терпимо. Если довезти слегка до ума.

— Да? Ну, это не моя проблема. Слушай-ка, — говорит, — ты не для того в дом приглашен, чтобы обсуждать бредовые планы моего мужа. Я ведь купила у тебя эти чертовы справочники или как их, так что теперь услуга за услугу. На сегодня у меня был назначен сеанс массажа, а массажист не явился. Ты сможешь размять мне спину?

— Что-что?

— Размять спину: я лягу, а ты сделаешь мне массаж спины. Ты такой знаток умных книжек, что уж наверняка вычитал, как спину разминают, правильно я понимаю? Думаю, с этим каждый дурак справится.

— Да, но…

— Слушай, парень, — перебила она, — забирай эту отраву и ступай за мной.

Привела меня в какую-то комнату: все стены в зеркалах, а по центру здоровенная койка возвышаеца. В потолок динамики вделаны, оттуда музыка струица, а у койки стоит большой китайский гонг.

Залезла миссис Хоупвелл на кровать, сбросила шлепанцы, а потом и ночнушку, обмоталась ниже талии полотенцом и легла на живот. Я стараюсь на нее не смотреть, но это затруднительно, посколько кругом зеркала.

— Ну, — говорит, — приступай.

Встал я как бы с боку и начал разминать ей плечи. Она такая: «Ох, ах». И чем дальше, тем громче.

— Ниже! — командует миссис Хоупвелл.

Растираю ниже, а куда уж ниже-то! Мне, конечно, не ловко. К самой кромке полотенца приблизился. Хозяйка прямо задыхаеца — и вдруг руку протянула да как саданет по китайскому гонгу! Аж зеркала задрожали, того и гляди отваляца.

А она стонает:

— Возьми меня, Форрест.

— Взять с собой? Куда бы вам хотелось пойти? — уточняю.

— Просто возьми! — Уже на крик перешла. — Немедленно!

Тут мне на ум пришла Дженни и уйма всякого другого, но миссис Хоупвелл уже в меня вцепилась, на койке извиваеца, дышит тяжело, и вся эта херь уже выходит из-под контроля, но вдруг, без стука даже, дверь в зеркальную комнату распахнулась и на пороге поевился какой-то шибздик: на нем костюм, галстук и очки в тонкой металической оправе — ни дать ни взять нацисский преступник.

— Элис, — кричит, — кажется, я все понял! Если в рецептуру включить стальную стружку, привкус скипидара уйдет!

— Господи, Альфред! — вопит миссис Хоупвелл. — Почему ты в такое время дома? — Села в койке и пытаеца для приличия полотенце натянуть повыше.

— Это решение, — сообщает шибздик, — утверждено в моем отделе!

— Решение! Какое решение? — интересуеца миссис Хоупвелл.

— По «Нью-коке», — обьесняет он и заходит в комнату, кабудто меня там нету. — Думаю, мы нашли способ заставить потребителей ее пить.

— Ой, я тебя умоляю, Альфред. Как ты их заставишь пить такую гадость? — У миссис Хоупвелл сделался плаксивый вид. А на ней только и есть, что полотенце: она хочет им прикрыть и верх, и низ. Получаеца у ней неважнецки, тогда она хвать с пола ночнушку — и полотенце вобще сронила. Я глаза отвожу, но во всех зеркалах видок один и тот же.

И в этот миг Альфред — вроде бы так его звали — замечает меня.

— Вы, — спрашивает, — массажист?

— Типо, — говорю.

— Это ваша кока-кола?

— Ага.

— И вы ее пьете?

— Угу.

— Без дураков?

Я кивнул. Как отвечать — не понятно, посколько это его новое изобретенье.

— И вкус, по-вашему, не отвратителен? — А у самого глаза как шары.

— Сейчас уже нет, — говорю. — Я ее довел до ума.

— Довел до ума? Это как?

— Плестнул в нее, что под рукой было.

— Дай-ка сюда, — потребовал он.

Забрал у меня стакан, к свету поднял, изучает, как лаболаторный сосут с не апетитным анализом. Потом пригубил, сощурился. Глянул на меня, на миссис Хоупвелл — и глотнул от души.

— Видит бог, — говорит, — это дерьмо заметно улучшилось!

Отхлебнул еще, изумился, кабудто ему что-то привиделось.

— И правда, довел до ума! — кричит. — Как, черт тебя раздери, ты это довел до ума?

— Плестнул туда, — обьесняю, — что в кладовушке было.

— Ты? Массажист?

— Он не совсем массажист, — встревает миссис Хоупвелл.

— Не совсем? Тогда кто же он?

— Я, — говорю, — занимаюсь энциклопедями.

— Энциклопедями, говоришь? — переспрашивает Альфред. — А чем ты в этой комнате занимаешься? С моей женой?

— Долгая, — говорю, — история.

— Ладно, — сказал он. — Об этом потом. А сейчас я желаю выяснить, что ты сотворил с этой кока-колой?! Рассказывай! Ну же, признавайся!

— Сам толком не знаю, — говорю ему. — По началу-то вкус был так себе, и я подумал: надо бы, типо, слегка подделать, понимаете?

— «Вкус был так себе»! Что ты мелешь, придурок? Вкус был — говно! А теперь — вполне сносный! Ты хоть представляешь, какие это деньги? Миллионы! Миллиарды! Ну-ка, вспоминай. Что ты туда… А звать-то тебя как?

— Гамп, — отвечаю. — Форрест Гамп.

— Так вот, Гамп… припомни шаг за шагом, что именно ты туда намешал.

Ну, я расказал, хотя припомнил, разумееца, не все. Вытащил из кладовой какие-то пузырьки-плакончики, хотел повторить от начала до конца, но так, как раньше, хоть убей, не выходило. Уж мы по всякому пробовали, раз заразом, время уже за полночь перевалило, а этот Альфред все плюет и плюет жижу в мойку, приговаривая, что это близко не стояло к первому обрасцу. А миссис Хоупвелл тем временем знай себе потягивает джин с апельсиновым соком — стакан двацатый уже. И на конец не выдержала.

— Вот дурачье, — говорит. — Как ни бейся, из дерьма пулю не сделаешь. Давайте-ка лучше втроем ляжем в постель и посмотрим, что из этого выйдет.

— Умолкни, Элис, — отрезал Альфред. — Тебе не понять: такая возможность подворачивается раз в жизни!

— Возможность, которая подворачивается раз в жизни, — это то, что предложила я, — сказала миссис Хоупвелл, вернулась в зеркальную комнату и принялась бить в гонг.

В конце концов Альфред прислонился к холодильнику и обхватил голову руками.

— Гамп, — говорит, — это уму непостижимо. Ты вырвал меня из лап неминуемого краха — и вернул туда же. Но я не сдамся. Сейчас я вызову полицию и прикажу опечатать кухню. А завтра сюда прибудут в полном составе мои подчиненные, изымут все продукты, какие ты только мог вбухать в эту жижу, и переправят их в Атланту.

— В Атланту? — удевился я.

— Да, клянусь твоей пухлой задницей, Гамп. А самым ценным продуктом будешь ты!

— Кто, я?

— Именно ты, Гамп. Твой необъятный зад будет маячить у нас в лаборатории до победного конца. Вообрази, Гамп. Сегодня — Атланта! Завтра — весь мир!

Когда я уходил за вещами, из окна улыбалось лицо миссис Хоупвелл, а мне почему-то думалось, что перетурбации мои на этом не закончаца.

Глава 3

Короче, вечером опять пришел я к миссис Каррен и от нее позвонил в мотель Дрыну — сказать, что отказываюсь снабжать население энциклопедями.

— Ну-ну, хорошо же ты отплатил мне за мою доброту, Гамп! — возмущаеца он. — Нож в спину! Как я сразу тебя не раскусил?

А под конец вобще смешал меня с дерьмом и бросил трубку.

Ладно, по крайней мере в этом деле поставлена точка.

Когда я освободился, малыш Форрест уже видел тридесятый сон, а миссис Каррен и спрашивает: что, мол, происходит? Я расказал, что энциклопедями занимаца больше не буду, а поеду в Атланту, подсобить Альфреду с произвоцтвом «Нью-коки» — отказываца нельзя, посколько это принесет не малые срецтва и позволит обезпечить Форреста-младшего. Она не возрожала, только попросила меня на прощанье поговорить с малышом Форрестом и обьеснить, кем я ему прихожусь после кончины родителей. Я спрашиваю: может, у вас лутше получица обьеснить, но она ни в какую:

— Я считаю, Форрест, в жизни каждого человека настает момент, когда приходится брать ответственность на себя, и сейчас для тебя настал такой момент. Вероятно, тебе будет нелегко, но через это надо пройти. Своим рассказом ты должен произвести на ребенка неизгладимое впечатление.

Понятно, что миссис Каррен была права, но я даже не знал, с какого боку к этому поцтупица.

На утро я встал пораньше, миссис Каррен сварила кашу и помогла мне собраца в дорогу. Альфред обещал заехать за мной ровно в девять, так что разговор с малышом Форрестом обкладывать было нельзя. Когда он позавтракал, я вызвал его на крыльцо.

— Мне, — говорю, — придеца на какое-то время уехать, но прежде ты должен кое-что узнать.

— Что узнать? — спрашивает он.

— Ну, во-первых, неизвесно, долго ли я пробуду в отъезде, но ты слушайся миссис Каррен.

— Она же моя бабушка. Я всегда ее слушаюсь, — говорит малыш Форрест.

— Учись на отлично, веди себя как следует, договорились?

Он нахмурился и странно как-то на меня смотрит.

— Слушай, ты мне даже не папа. С чего это ты решил меня воспитывать?

— Вот-вот, — говорю ему, — об этом я и хотел с тобой потолковать. Понимаешь, на самом деле я как раз и есть твой папа.

— Неправда! — вскричал он. — Мой папа заболел и лежит дома. А как выздровеет— сразу приедет и меня заберет.

— Я тебе должен еще кое-что сказать, — говорю. — Твой папа не выздровеет, Форрест. Он теперь там же, где твоя мама, понимаешь?

— Неправда! — упёрствует Форрест. — Бабушка говорит, он за мной приедет! Уже скоро.

— Значит, бабушка ошибаеца, — расстолковываю ему. — Пойми: он заболел вместе с мамой и не выздровел, так что теперь я за тебя в ответе.

— Ты?… Еще чего! За мной папа приедет!

— Форрест, — говорю, — выслушай меня. Не хотел тебе говорить, но пришлось. Поверь: я — твой родной отец. Твоя мама давно мне в этом призналась. Но вы жили одной семьей, а я считался как бы… старым знакомым, что ли, посколько тебе с ними было лутше. Но теперь, понимаешь, их больше нет, и забота о тебе ложица на мои плечи.

— Все ты врешь! — выкрикнул он и стал меня кулачками мутузить, а потом расплакался.

Этого следовало ожидать, но я впервые видел его слезы и подумал, что так ему будет легче, хотя не знаю, много ли до него дошло. А я готов был повесица.

— Форрест правду говорит, милый.

Все это время миссис Каррен стояла в дверях. Теперь она вышла на крыльцо, взяла внучонка на руки и усадила к себе на колени.

— Мне тяжело было об этом заговорить, — сказала она. — Пришлось попросить Форреста. Я сама так и не решилась.

— Неправда! Неправда! — кричит он, брыкаясь и плача. — Вранье! Вы оба врете!

В это время тормозит у дома длинный лимузин, из окна выглядывает Альфред и делает мне знак поторопица. А с заднего сиденья ухмыляеца миссис Хоупвелл.

Взял я сумку, иду к машине и слышу, как у меня за спиной захлебываеца Форрест-младший: «Вранье, вранье, вранье!» Если это имела ввиду миссис Каррен, когда говорила, что правда произведет на Форреста «неизгладимое впечатление», надеюсь, она ошибалась.

Короче, поехали мы в Атланту, и миссис Хоупвелл всю дорогу бедро мне поглажевала, то-сё, а этот Альфред над какими-то бумашками корпел да сам с собой разговаривал.

У главного здания компании «Кока-кола» нас встречала целая толпа; выхожу из машины — все мне руку жмут, по спине хлопают. Провели меня длинным коридором до двери с вывеской «Опытная научно-исследовательская лаборатория. Сверхсекретный объект. Вход воспрещен». Но мы вошли, и я чуть в обморок не грохнулся! Там была оборудована кухня, как у миссис Хоупвелл, один в один, включая даже полупустые стаканы, из которых я пил коку-колу.

— Здесь, Гамп, все воспроизведено точь-в-точь как было в Мобайле, — говорит Альфред. — Нам нужно, чтобы ты совершил те же действия, при помощи которых улучшил для себя кока-колу. Вспоминай каждый шаг, думай головой — от этого может зависеть судьба всей компании!

По-моему, на мои плечи взвалили не справедливо тяшкий груз. В конце-то концов, что я такого совершил? Просто попытался удалить жажду каким-нибудь преемлимым напитком. Короче, облочили меня в широкий белый халат, на подобие доктора Килдэра, и экскеримент начался. Сперва я взял жестянку «Нью-коки» и вылил в стакан с кубиками льда. Пригубил, как тогда у миссис Хоупвелл: на вкус — говно.

Зашел я в кладовушку, там все банки-склянки на своих местах. По правде сказать, у меня даже ни одной мысли не возникло, чем же я тогда смог на столько улутшить коку-колу. И все же взялся за дело: начал смешивать что-то с чем-то. Возле меня не отступно копытяца четверо или пятеро даже: берут на крандаш каждое мое действие. Для начала взял я щепоть гвоздики, сыпанул малость винного камня. Капнул мускатного масла, размягчителя мяса, сырной приправы для попкорна, добавил черной патоки и специй для моря продуктов. Затем откупырил мясные консервы с перцем Чили, отцедил не много ораньжевого жирку, что сверху плавает, — и туда же. Для верности положил немного пекарской соды. В конце концов перемешал все ингридеенты пальцем, как в доме у миссис Хоупвелл, и набрал полный рот. Все затаили дыхание, глаза вылупили. А я поболтал эту смесь во рту и выдал единственное, что напрашевалось:

— Ффф-у-у-у!

— В чем дело? — заволнавался один из набледателей.

— Разве не ясно? — спрашивает другой. — Ему не понравилось.

— Ну-ка, дай попробовать, — говорит Альфред.

Попробовал — и выплюнул прямо на пол.

— Господи, что за отрава, еще хуже прежней!

— Мистер Хоупвелл, — заметил второй набледатель, — вы сплевываете на пол. А Форрест сплевывает в раковину.

Дескать, экскеримент выходит из-под контроля.

— Вы правы, — говорит Альфред, опускаеца на карачки и подтирает «Нью-коку» собственным носовым платком. — Однако, на мой взгляд, не столь важно, кто куда плюнул. Главное — без промедления вернуца к работе, Гамп.

Так мы и сделали. Трудились весь день и пол ночи. В какой-то момент я совсем запутался и заместо честночного порошка, способного, на мой взгляд, слегка нетрализовать скипидар, нечайно бухнул в коку-колу половину солонки. Выпил — и в голове помутилось, как, по расказам, бывает у людей в спасательной шлюбке от питья морской воды. В конце концов Альфред скомандовал:

— Ладно, на сегодня хватит. Но завтра начнем с самого утра. Правильно, Гамп?

— Наверно, — отвечаю в слух, а про себя понимаю: дохлый номер.

Весь следущий день, и следущие недели, и следущие месяцы я экскерементировал с этой «Нью-кокой». И все в пустую. Добавлял и каенский перец, и шафран испанский, и ванильную иссенцию. В дело пошел кумин, пищевой краситель, перец горошком и даже столбилизатор.

Набледатели не отходят от меня не на шаг, каждый всем другим на нервы действует, у них блокнотов исписано уже, наверно, штук пятцот. Ночевать я ухожу в номер люкс, мы все в одной здоровенной гостинице прожеваем, и миссис Хоупвелл, разумееца, тут как тут: разгуливает, можно сказать, в чем мать родила. Пару раз просила сделать ей массаж спины, ну, я не отказывал, но, когда она стала требовать массаж грудной клетки, пришлось заевить, что моему пределу тоже есть конец.

Стало мне казаца, что вся эта история — сплошной блев. Тут тебе и харчи, и жилье, а зарплаты нет как нет, но ведь я только из-за денег на это подписался — ради малыша Форреста. Однажды ночью лежу без сна, думаю, как дальше быть, вспоминаю Дженни и все хорошее, и вдруг прямо передо мной возникает ее лицо, как тогда, на кладбище.

— Ну что, дурила? — говорит она. — Не можешь для себя решить?

— Ты о чем? — спрашиваю.

— Тебе никогда в жизни не восстановить тот вкус. Уж не знаю, что ты сотворил в первый раз, но это был слепой случай, вот и все.

— И что мне теперь делать? — спрашиваю.

— Бросай все! Уноси ноги! Найди нормальную работу, а то так и будешь до конца своих дней эту дрызготню разводить!

— Как же так? — говорю. — Ведь эти люди на меня расщитывают. Твердят, что я — их единственная надежда на спасение компании «Кока-кола».

— Пошли их подальше, Форрест. Им на тебя плевать. Они заняли теплые местечки, а тебя за идиота держат.

— Да, — говорю, — пожалуй, ты права. Как всегда.

И тут она ищезла, а я снова один остался.

На утро, с позаранку, за мной зашел Альфред. В экскерементальной кухне я опять принялся доводить до ума коку-колу. Пол дня смешивал всякие гадости, но теперь после каждой дикустации уже не фыркал и не плевался, а с улыбочкой тянул: «О-о-о-о!» — и отпевал еще глоток.

— Что такое? — задергался один из набледателей. — Ему понравилось?

— Думаеца мне, — говорю, — я справился.

— Господь услышал мои молитвы! — завопил Альфред, хлопая себя по лбу.

— Позвольте-ка, — говорит другой набледатель.

Набирает жижу в рот, перекатывает, типо, на языке. И потом обьевляет:

— А что, недурственно!

— Дайте попробовать, — требует Альфред.

Глотнул, в лице изменился, кабудто заколдованый, и говорит:

— Аххх! Изумительно!

— И мне чуть-чуть налейте, — просит третий набледатель.

— Нет уж, дутки! — отрезал Альфред. — Что осталось, пойдет на химический анализ. Этим опивкам цена — миллиарды! Все меня услышали? Миллиарды!

Выскочил он за дверь и, призвав двоих вооруженных охранников, приказал им убрать стакан с кокой-колой в сейф и беречь как синицу ока.

— Гамп, ты это сделал! — вопит Альфред, бьет себя по колену кулаком и бугровеет, как свекла.

Набледатели прыгают, взявшись за руки, и тоже вопят. Вскоре дверь в экскерементальную кухню распахнулась и на пороге возник рослый седовластный человек, холеный такой, в темно-синем костюме.

— Что, — интересуеца он, — здесь происходит?

— Сэр, мы сотворили чудо! — кричит Альфред. — Гамп, это председатель совета директоров, глава компании «Кока-кола». Иди сюда, пожми ему руку.

— В чем же состоит ваше чудо? — спрашивает этот седовластный.

— Гамп — вот он, полюбуйтесь, — добился, чтобы у «Нью-коки» был сносный вкус! — отвечает Альфред.

— Неужели? — удевляеца начальник. — И как же тебе это удалось?

— Не знаю, — говорю. — Наверно, просто свезло.

Вобщем, через пару дней компания «Кока-кола» организовала у себя в шкап-квартире, в Атланте, грандиозную дикустацию на пять тыщ человек, куда вошли креспонденты, политики, высоко поставленная тусовка, акционеры и протчая элита, плюс пятцот учеников из окресных школ. Снаружи небо разрезали, кабудто ножницами, огроменные прожекторы, а кому нехватило приглашений, толпились за канатами и махали щасливчикам, кому хватило. Приглашенные, почти все в смоукингах и в длинных платьях, прохаживались по залу и вели свецкие беседы, как вдруг на сцене поднялся занавесь — и там стоим мы с Альфредом, миссис Хоупвелл и президент «Коки-колы».

— Леди и джентльмены, — начал президент, — мне выпала честь сделать важное объевление.

Все, прикусив языки, уставились на нас. А он продолжает: так, мол, и так, компания «Кока-Кола» с гордостью прецтавляет новый продукт, способный предать второе дыхание нашему произвоцтву, которому более семидесьти лет, и за эти годы мы ни разу не меняли базовую рецептуру, посколько «кока-кола» всем была по вкусу. Однако нынче, в восьмидесятые годы двацатого века, положение стало иным. Рано или позно всюду происходят перемены. «Дженерал моторс» меняеца каждые три-четыре года. Политическое руковоцтво страны — тоже. Люди меняют одежду раз или два раза в год…

На этой последней фразе по залу прокотился тихий ропот.

— Я хочу сказать, — подправился президент, — что дизайнеры с завидной регулярностью создают новые товары, и посмотрите, какие это дает прибыли!

Он выдержал паузу, чтобы его слова улеглись в умах, и продолжил:

— Вот и наша компания приняла решение отойти от многолетней традиции в пользу современных тенденций. Наш обновленный продукт получил название «Нью-кока», и мы хотим выразить признательность молодому исследователю Форресту Гампу, изобретателю этого поразительного напитка! Сейчас наш обслуживающий персонал расставит на столах стеклянные бутылки и жестяные банки — не отказывайте себе в удовольствии попробовать эту новинку, но перед этим я должен предоставить слово изобретателю. Леди и джентльмены, встречайте: Форрест Гамп!

Подводит он меня к микрофону, а я даром речи лишился от ужоса, стою и думаю: мне бы по маленькому, только в слух я нипочем этого больше не скажу. Нет-нет. И за место этого выговорил:

— Надеюсь, вкус не плох. — И попятился от микрофона.

— Замечательно! — воскликнул президент, когда смолкли оплодисменты, и предложил начать дикустацию.

Стало слышно, как по всему залу откупыривают бутылки и жестянки, а потом учасники этого меропринятия начали пробовать «Нью-коку». Отовсюду понеслось «о-о-о», «аххх», гости переглядывались и кивали. Но, ни с того ни с сего, один малец из приглашенных как выкрикнет: «Ф-у-у-у! Гадость какая!» — и выплюнул все, что в рот набрал. Другие школьники последовали его примеру; я глазом моргнуть не успел, как, щитай, все гости стали давица и выплевывать «Нью-коку» на пол. А некторые выплевывали прямо на тех, кто рядом стоял, и от этого в зале разгарелась не шуточная подтасовка. Очень скоро приглашенные стали кидаца жестянками и бутылками, вход так же пошли кулаки, ботинки и открывашки, столы переворачивались вверх кармашками. Некоторые дамочки, кому платья порвали, с воплями убежали в темноту. Фотокамеры слепят вспышками, телевизионщики стараюца все заснять. Мы с президентом, Альфредом и миссис Хоупвелл, стоя на сцене и лишившись даром речи, знай уворачиваемся от бутылок и жестянок. Кто-то кричит: «Вызовите полицию!» — я смотрю, а полиция-то вся тут, в самой гуще.

Прошло совсем не много времени, и беспорядки выплестнулись на улицу, откуда уже доносился рев сирен и протчее. Мы с президентом, Альфредом и миссис Хоупвелл попытались пробица к выходу, но застряли в толпе, и очень скоро на миссис Хоупвелл порвали все платье. Мы с головы до ног в «коке» и в плевках, к одежде прилипли объедки «чокопая» и кексиков, заботливо предложенных компанией «Кока-кола» к новому напитку. Кто-то выкрикнул, что из-за масовых беспорядков мэр Атланты, якобо, объевил «черезвычайное положение»: на Пичтри-стрит толпа повыбила витрины и разграбила магазы, а теперь и до поджогов дошло.

Жмемся мы под козырьком шкап-квартиры, и вдруг кто-то меня узнал, да как заорет: «Вот он!» — я глазом моргнуть не успел, как на меня ринулась тысячная кодла, в том числе и президент «Коки-Колы», и Альфред, и даже миссис Хоупвелл, оставшись в одних трусиках! Не долго думая, припустил я оттуда со всех ног, через главную магистраль, в горку, проселочными дорогами, под градом камней и бутылок. Сцуко, со мной ведь такое уже бывало. Короче, оторвался от толпы, посколько на это натренерован, но, доложу я вам, такого страху натерпелся!

Через некторое время выбежал я на двухполостное шоссе, ведущее неизвесно куда, и, завидев свет встречных фар, поднял к верху большой палец. Фары замерли, и что вы думаете: останавливается не большой грузовичок. Я спросил водителя, куда он едет; тот сказал, что «к северу, в Западную Виргинию», и не возрожает меня подбросить, но только если в кузове, потому как в кабине у него пассажирка. Глянул я на эту пассажирку и вижу: на сиденье, сопя и похрюкивая, развалилась здоровенная свинья, весом не менее двух центеров.

— Породы «польско-китайская», с родословной, — обьесняет водитель. — Зовут Гуртруда. Она меня скоро богачом сделает, я ее завсегда в кабине вожу. Но ты устраивайся взади. Там хрюшки попроще. Могут слегка рылом ткнуть, а так — безобидные.

Кое-как втиснулся я в кузов, и мы поехали. Свиней там было с десяток: все захрюкали, заверещали, зафыркали, но вскоре успокоились, подвинулись даже. Через некторое время дождик припустил.

Да, думаю, бывают же такие перетурбации.

На расцвете следущего дня заехали мы на стоянку для грузовиков, фермер вылез из кабины, обошел кузов.

— Эй, — окликает меня, — как спалось?

— Не плохо, — отвечаю ему из-под свиноматки вдвое больше меня, но от нее хотя бы ночью тепло было.

— Пойдем, что ли, кофейку выпьем да перекусим, — говорит. — Фамилия моя, кстате, Макгиввер.

У входа в закусочную был стенд с газетой «Атланта конститьюшн», а в ней на первой полосе заголовок: СЛАБОУМНЫЙ ИЗОБРЕТАТЕЛЬ СПРОВОЦИРОВАЛ МАССОВЫЕ БЕСПОРЯДКИ В ГОРОДЕ

В статье говорилось так:

Вчера бывший торговец энциклопедиями, подвизавшийся в штате Алабама, представил разработанную им для компании «Кока-кола» новую рецептуру, чем спровоцировал одну из крупнейших вспышек насилия за всю историю Атланты. Его мошенничество было разоблачено в присутствии нескольких тысяч самых достойных горожан.

Инцидент разгорелся около 19 часов, когда президент компании «Кока-кола» представил общественности бродячего изобретателя-самоучку, торговца фальсифицированными справочными изданиями Форреста Гампа как разработчика нового бренда любимого безалкогольного напитка всей страны. По словам очевидцев, дегустация этой смеси получила резко отрицательную оценку собравшихся, в число которых входили мэр города с супругой, муниципальные советники и члены их семей, а также руководство крупных корпораций самого разного профиля.

Вызванные к очагу скандала полицейские назвали ситуацию «неуправляемой» и рассказали прессе о неслыханных унижениях, которым подверглись представители городской элиты: у женщин были разорваны вечерние и коктейльные платья, повсеместно вспыхивали драки, по залу летали различные предметы.

В какой-то момент волна насилия выплеснулась на улицы, где переросла в бунт: значительный ущерб был нанесен самому респектабельному району в центре города. Близкий к влиятельным кругам источник, пожелавший остаться неизвестным, сообщил: «Хуже этого я видал только бойню шестьдесят четвертого — когда Лестер Мэддокc начал раздавать топорища в своей забегаловке».

О виновнике нынешней смуты, Форресте Гампе, известно совсем немного. Как утверждают свидетели, он сбежал вскоре после начала потасовки. Из некоторых источников выяснилось, что Гамп, которому сейчас немногим более сорока лет, в свое время играл в футбольной команде университета Алабамы. На условиях анонимности помощник тренера по футболу, работавший в Технологическом колледже штата Джорджия, сказал следующее: «Как же, как же, помню я этого Гампа. Умом не блистал, но бегал, сукин сын, как лось».

Правоохранительные органы распространили ориентировку на Гампа, тогда как компания «Кока-кола», которая базируется в нашем городе, назначила премию в один миллион долларов тому, кто возьмет его живым или мертвым…

Короче, перевернул я эту газетенку другой стороной, мы вошли в закусочную, сели за столик, и мистер Макгиввер стал просвещать меня в свои фермерские дела в Западной Виргинии.

— Покамест хозяйство у меня небольшое, но дай срок — я стану крупнейшим в мире поставщиком свинины.

— Правда? — говорю. — Как славно.

— «Славно»… надо ж такое ляпнуть: «славно». Работа грязная, вонючая, уважухи никакой, но денежная. «Бекон — в каждую семью» и все такое. От свиновода гибкость требуется. Сами-то хрюшки неприхотливы, но постоянно возникает множество разных вопросов.

— Каких? — спрашиваю.

— Ну, например, в городке Коулвилл, где у меня ферма, народ вечно жалуется на зловоние. Допустим, от свиней запашок тот еще, да и черт с ним, Гамп. Бизнес есть бизнес. У меня тыща свиней, и все жрут да срут. Конечно, будет запах, не без этого. Но я же привык, так чего другие нос воротят?

Он еще порасуждал на счет свиновоцтва, а потом переключился на меня.

— Слышь, — говорит, — не ты ли устроил вчерашнюю заваруху в Атланте? Там, вроде, целый бунт вспыхнул?

— Ну, не совсем, — отвечаю, слегка покривив душой, но уж очень мне неохота вдаваца в подробности.

— А куда путь держишь? — интересуеца мистер Макгиввер.

— Сам не знаю, — говорю ему. — Мне бы работу какую-никакую найти.

— А ты чем по жизни занимался, Гамп? — спрашивает он.

— Да как сказать, — отвечаю. — Чем я только не занимался. Теперь у меня одна задача: снова на ноги встать.

— А ко мне слабо пойти? На ферме всегда дел полно.

И я пошел.

Глава 4

За следущие года два я столько узнал про свиновоцтво, что даже подумать страшно.

Каких только свиней не разводил мистер Макгиввер: были у него и здоровенные польско-китайские, и породистые гемпширы, и мангалицы, и дюроки, и беркширы, и тамуорты, и чеширы. Держал он и несколько овец-мериносов, с виду жудковатых, но утверждал, что «на них глаз отдыхает».

Моя обязаность, как я очень скоро понял, состояла в том, чтобы выполнять все обязаности. Утром и вечером задавать свиньям жидкий корм. Ходить с лопатой, чтобы собрать как можно больше свиного дерьма, которое мистер Макгиввер продавал фермерам-земледельцам в качестве навоза. Еще я чинил изгороди, кое-как поддерживал чистоту в свинарнике. Раз в месяц грузил в кузов свиней, намеченных мистером Макгиввером для продажи, и вез на рынок — в Уилинг или куда прикажут.

Однажды возвращался я со свиных торгов — и в голову мне пришла богатая идея. Дорога тянулась вдоль крупной воинской части, вот я и подумал: наверняка там куча жратвы на выброс идет. Ну, то есть, когда я сам служил в армии, хоть это и было давным-давно, меня частенько ставили в наряд по кухне, посколько на мою задницу вечно сыпались какие-нибудь неприятности. Мне запомнилось, что съесное просто ведрами выносили из столовки в мусорный бак, и сейчас я подумал: что если эти пищевые отходы отдавать свиньям? Комбикорма стоили не дешево, и мистер Макгиввер сетовал, что из-за их дороговизны не может заметно расширить свое дело. Тормознул я у контрольно-пропускного пункта и сказал, что хочу переговорить с командованием. Провели меня в тесный кабинетик. За столом сидит здоровенный чернокожий мужик; оборачиваеца — и что я вижу? Это сержант Кранц, который во Вьетнаме был у нас командиром роты. При виде меня он чуть из кожи не выскочил!

— Боже правый! Ты ли это, Гамп? Какими судьбами?

Ну, расказал я ему, а он так заржал, что у него чудом штаны не лопнули.

— Свиновод! Это надо же, Гамп! С твоим-то послужным списком… Почетный Орден конгресса, одно, другое… тебе бы сейчас генералом быть или, на худой конец, сержант-майором, как я! Отходы для свиней… хм… почему бы и нет? Ступай-ка в столовую, Гамп, потолкуй там со старшим сержантом. Скажи, что я приказал отдать тебе все объедки — сколько увезешь.

Вспомнили мы с ним войну, Буббу, летенанта Дэна, еще кой-кого из наших. Я расказал, как на чемпионате по пинпонгу отличился в Китае, как в лапы НАСА попал, как организовал креведочный бизнес, как в футбол играл за «Новоорлеанских святых». Он порожаеца, да что уж теперь — каждому свое. А сам он, по его словам, дожидался трицатилетней выслуги, чтоб уйти в отставку и открыть такой салун, куда штацким вход воспрещен, будь ты хоть сам президент. На прощанье сержант Кранц похлопал меня по спине, а когда я вернулся на ферму с полным кузовом пищевых отходов, мистер Макгиввер на радостях чуть не заплясал.

— Черт побери, Гамп, — кричит, — просто блестящая идея! Как же я сам не додумался? Да эти армейские объедки позволят нам за считаные месяцы вдвое… да что там — вчетверо увеличить привес!

Мистер Макгиввер остался так доволен, что поднял мне почасовую ставку на пядесят центов и стал каждую субботу давать выходной. Так что у меня поевилась возможность поболтаца по городу. В Коулвилле занять себя особо нечем. Население — несколько тыщ человек, среди них полно безработных, потому как угольный пласт, давший рожденье этому населенному пункту, совсем истащился. Вход в шахту теперь огроменным глазом смотрел со склона на город, где на площади перед зданием суда день за днем сидели мужики и резались в шашки. Была там закусочная под названьем «Этта», куда старики-шахтеры ходили пить кофе; иногда заглядывал туда и я, чтоб послушать их расказы про старые времена, когда еще шахта работала. Если чесно, такое время провождение меня слегка удрочало, но все лутше, чем сутками на свиноферме копытица.

Со временем я договорился о регулярном вывозе отбросов из воинской части. Первым делом нужно было отделить пищевые отходы, которые шли на корм свиньям, от салфеток, бумажных пакетов, картонных коробок и всякой протчей дряни. Но сержант Кранц решил и этот вопрос. Он распоредился, чтобы каждый кухонный наряд сам сортировал мусор. Для этого возле кухни поставили два бачка: на одном написали «съедобное», на другом — «несъедобное». И все шло как по маслу до тех пор, пока не настал родительский день: солдацкие мамы-папы, решив, что «съедобным» кормят их сыновей, настучали генералу. Пришлось нам зашифровать маркировку бачков, а в остальном все осталось как прежде. Через пару месяцев дела наши так стремительно пошли в гору, что мистеру Макгивверу потребовались еще два грузовика для доставки отходов, и через год у нас на откорме уже была семь тыщ восемьдесят одна свинья.

В один прекрастный день получаю я письмецо от миссис Каррен. Пишет она, что близица лето и хорошо бы Форресту-младшему побыть некторое время со мной. Мне показалось, хотя прямо об этом у ней не говорилось, что у малыша Форреста не все благополучено. Она скорее намеками дала понять, что, дескать, «мальчишки — они и есть мальчишки», а потом добавила, что успеваемость у него не много снизилась «и, возможно, общение с папой могло бы пойти ему на пользу». Ну, черкнул я ответ, чтоб она с началом каникул посадила его в поезд, и где-то через месяц он сошел на станции Коулвилл.

Я глазам своим не поверил! Мой сын вытянулся на целую голову, красавчег стал, волосы русые, глаза такие хорошие — чистые, голубые, как у его мамы были. Но при виде меня он даже не улыбнулся.

— Как, — интересуюсь, — добрался?

— Куда я попал? — спрашивает он за место ответа, а сам озираеца и носом водит, будто на гороцкой свалке оказался.

— Я теперь тут живу, — сообщаю ему.

— Ты шутишь? — говорит он.

У меня возникло такое ощущение, кабудто настрой у малыша Форреста изменился.

— Раньше здесь добывали уголь, — расказываю ему, — пока он не иссякнул.

— Бабушка сказала, ты фермером заделался… это правда?

— Типо того. Хочешь ферму посмотреть?

— Можно, — отвечает он. — Не торчать же на станции.

Повез я его на ферму к мистеру Макгивверу. На подъезде, примерно за пол мили, Форрест-младший начал обмахиваца обоими руками и зажимать нос.

— Чем, — спрашивает, — так воняет?

— Свиньями, — говорю. — На ферме мы свиней разводим.

— Блин, угораздило же меня вляпаца в такое говно! Ты хочешь, чтобы я все лето провел среди вонючих свиней?

— Слушай, — говорю, — понятно, что отец из меня был никудышный, но сейчас я пытаюсь исправить наше с тобой положение, а другой работы пока нет. И попрошу тебя в здешних краях избегать таких слов, как «говно». Ты мал еще.

Он умолк, а когда мы приехали к дому мистера Макгиввера, ушел в отведенную ему комнату и затворил дверь. До ужина носу оттуда не казал, а когда сел за стол, только вилкой в тарелке поковырялся.

Дождавшись, чтоб он лег спать, мистер Макгиввер закурил трубку и спрашивает:

— Малой, вроде, не в восторге, правильно я понимаю?

— Да, — говорю, — типо того, но, думаю, через пару дней освоица. В конце-то концов, мы столько времени не виделись.

— Знаешь, Гамп, я считаю, нужно его к делу приставить. Может, повзрослеет чуток.

— Да, — говорю, — все может быть.

Пошел я тоже на боковую. Настроение — ниже плинтуса. Закрыл глаза и стал думать о Дженни, надеясь, что она снова появица и даст мне дельный совет, но этого не случилось. Остался я один на один со своими заботами.

А утром позвал малыша Форреста помочь мне задать корм свиньям. Его аж перекосило. Весь тот день и следущий молчал, хорошо, если пару слов по необходимости выдавил. На конец пришла мне одна мысль.

— У тебя дома, — спрашиваю, — есть собака или еще какая-нибудь живность?

— Нету.

— А хотел бы?

— Не-а.

— Готов поспорить — захочешь, если я тебе кой-чего покажу.

— Какую-то скотину?

— Иди, — говорю, — за мной.

Привел я его в свинарник, а там в не большой выгородке здоровенная свиноматка породы дюрок выкармливала шестерых поросят двух месяцев отроду; я среди них давно одну свинюшку заприметил: лутшую, я извиняюсь, в помете. Глазки ясные, голубые, на зов откликаеца, сама белая с черным, ушки на макушке.

— Я имя ей дал, — говорю, — Ванда.

Беру ее на руки и протягиваю малышу Форресту. Тот принял ее нехотя, но все же принял, и Ванда начала в него пятачком тыкаца и совсем по-щенячьи облизывать.

— А почему Ванда? — спрашивает он на конец.

— Сам не знаю. Наверно, в память об одной старой знакомой.

Ну, после этого малыш Форрест стал глядеть веселей. Не на меня, разумееца, но к Ванде прикипел. Ее все равно пришлось бы вскоре отлучать от свиноматки, так что мистер Макгиввер не возрожал — чем бы дитя не тешилось…

Пришло время везти свиней в Уилинг, на торги. Малыш Форрест помог мне загрузить их в кузов, и мы стартовали с утра пораньше. За пол дня доехали, потом вернулись за новой партией.

— Почему ты возишь свиней в Уилинг на раздолбанной колымаге? — спрашивает Форрест-младший, и это, пожалуй, за все время — самая длинная его фраза.

— Наверно, потому, что их требуеца туда доставить. У мистера Макгиввера так заведено.

— А ты разве не знаешь, что прямо через Коулвилл проходит железнодорожная ветка? Почему бы не погрузить свиней в товарный вагон, чтобы специально обученный человек их принял уже на месте?

— Ну, не знаю, — говорю я. — А для чего?

— Для экономии времени, для чего ж еще? — И глядит на меня с досадой.

— А зачем, — спрашиваю, — свиньям экономить время?

Форрест только головой покачал и, отвернувшись, стал смотреть в окно. Ну, думаю, малец решил, что папаша совсем с головой не дружит.

— Знаешь, — говорю я ему, — пожалуй, что-то в этом есть. Надо будет мне переговорить с мистером Макгиввером.

Однако на малыша Форреста это не подействовало. Сидит себе с Вандой на коленках. Вид какой-то отрешеченный, одинокий.

— Фантастика! — воскликнул мистер Макгиввер. — Доставлять свиней на торги по железной дороге! Это даст экономию в тысячи долларов! Почему же я сам не допер?

От волнения он чуть не лопнул, подхватил на руки малыша Форреста и прижал к груди:

— Ты гений, мальчик мой! Теперь мы все разбогатеем!

Короче, мистер Макгиввер дал нам обоим прибавку к окладу жалованья и два выходных: не только субботу, но и воскресенье, так что на досуге мы с Форрестом стали наведываца в коулвилльскую «Этту» и там беседовали со старыми шахтерами и другими завсегдаями. Они все очень тепло относились к малышу Форресту, и он не упускал случая распросить их обо всем, что они знали досканально. Мне кажеца, лето складывалось не худшим образом; шла неделя за неделей, и я чуствовал, что мы с Форрестом становимся как-то ближе.

Между тем перед мистером Макгиввером в полный рост встала принеприятная проблема, а именно: куда девать горы свиного дерьма, которое накапливалось по мере расширения бизнеса? У нас на откорме стало уже десять тыщ свиней, и с каждым днем их только пребывало. К концу года, по прикидкам мистера Макгиввера, поголовье грозило вырости до двацати пяти тыщ, а это чуть менее двух кило дерьма ежедневно от каждого животного… Уже сейчас было ясно, во что это выльеца.

У мистера Макгиввера свиное дерьмо в качестве навоза всегда уходило влет, но сейчас оказалось, что число покупателей снизилось, а в добавок горожане все настойчивей жаловались на исходящий от нас запах.

— Может, попробуем сжигать? — предложил я.

— Да бляха-муха, Гамп, люди и так говняются насчет вони. А если с нашей стороны повалит смрад от сжиганья двацати тонн свиного дерьма в сутки?

Еще несколько дней мы выдвигали всякие разные идеи, но все не жизни способные, однако как-то вечером, сев ужинать, разговор по привычке зашел о наболевшем дерьме, и малыш Форрест вставил:

— Я вот о чем подумываю: не использовать ли его как альтернативный источник энергии?

— Чего-чего? — не понял мистер Макгиввер.

— Вот смотрите, — обьесняет малыш Форрест, — отработанный угольный пласт залегает прямо под нашей недвижимостью…

— А ты откуда знаешь? — удевляеца мистер Макгиввер.

— От одного старого шахтера. По его словам, штольня тянется почти на две мили от входа, как раз под той территорией, где содержатся свиньи, и доходит почти до болота.

— Это правда?

— Какой смысл ему меня обманывать? — говорит Форрест-младший. — Так вот, прикиньте…

Выложив на стол привезенную из дома тетрадь в линейку, в ней оказались диковинные наброски, но сдаеца мне, у малыша Форреста окончательное решенье созрело только что.

— Вот это да! — кричит, разглядев рисунки, мистер Макгиввер, — Бесподобно! С ума сойти! Вам, молодой человек, нужно присудить Нобелевскую премию!

А предложил Форрест-младший следущее: первым делом замуровать вход со стороны города. Затем пробурить скважины под нашими землями, чтоб каждый день бульдозером сваливать туда свиные нечистоты. Через некторое время там начнет выделяца газ «сметан» и пойдет процесс форментации. К этому моменту нам нужно подготовить канал для подвода газа к оборудованью, для которого Форрест набросал все расчеты, и мы получим генератор, чьей мощи хватит не только на нашу ферму, но и на весь город Коулвилл!

— Подумать только, — волнуеца мистер Макгиввер, — мы поставим свиное дерьмо на службу городу! Да к тому же дело это нехитрое, каждый дурак управица с такой установкой!

Ну, на счет этого у меня уверенности не было.

В протчем, лиха беда начало. Все лето шла налатка оборудованья. Мистер Макгиввер сходил на поклон к отцам города и выбил для нас правительственный гранд. Вскоре к нам потянулись всякие инжинеры, бурильщики, иккологи, механики, строители — все копытились у нас на ферме, соорудили большой блиндаш и начали монтировать установку. Малыша Форреста прозвали «почетный главный инжинер». Он сиял от гордости!

А я занимался обычными делами: свиней кормил, свинарники чистил, сараи, то-сё, но в один прекрастный день подходит ко мне мистер Макгиввер и распорежаеца, чтоб я садился на бульдозер, потому как пора уже сваливать свиное дерьмо в шурв. На все-превсе ушла у меня неделя, а когда я управился, рабочие заделали скважины и малыш Форрест сказал, что теперь остаеца только ждать.

Ближе к вечеру, когда сонце стало клоница к горизонту, я увидел, как мой сын скрылся вместе с Вандой за не большим пригорком, сбегающим к болоту.

Ванда здорово вымахала, он тоже, и я гордился, как никогда в жизни.

Через пару недель, уже в конце лета, подходит ко мне малыш Форрест и говорит, что, мол, пришло время запускать свино-навозную энергоустановку. Перед наступленьем темноты повел он нас с мистером Макгиввером в блиндаш, где громоздилось все обрудованье — трубы, регулляторы, и стал обьеснять, как эта махина дает газ «сметан».

— Сначала, — говорит, — газ выходит из штольни через вот эту трубу, и здесь, — указывает на какую-то штуковину, похожую на большой водогрей, — воспламеняется. Затем, — говорит, — при помощи конденсатора пар сжимается и включает вот этот генератор, который производит электричество, и оно идет вот по этим проводам: так образуется энергия. — Отступает назад и улыбаеца от уха до уха.

— Чудо из чудес! — восклицает мистер Макгиввер. — Эдисон, Фултон, Уитни, Эйнштейн — в одном флаконе!

Тут малыш Форрест, не слова ни говоря, стал колдовать с какими-то клапанами, рукоядками, переключателями, и очень скоро стрелки на манометрах зашивелились, настенные датчики ожили. А потом блиндаш озарился много численными огоньками, и мы запрыгали от радости. Мистер Макгиввер выскочил на улицу и снаружи издал торжественный вопль, посколько в доме и в каждом поцсобном строении включился свет, кабудто настал ясный день, и в далеке, в черте города, тоже один за другим начали зажигаца огни.

— Эврика! — горланит мистер Макгиввер. — Свиное ухо к нам не глухо, из говна конфетку сделали!

Короче, на следущее утро малыш Форрест опять зовет меня в блиндаш и начинает инкрустировать, как управляца с этой установкой. Обьеснил назначение каждого клапана, каждого прибора, и через некторое время многое для меня проеснилось. В мои обязанности входило два раза в сутки проверять показания приборов, следить, чтоб нигде не зашкаливало, и по мере необходимости открывать или перекрывать нужные клапаны. Как видно, прав был мистер Макгиввер: даже такой идиот, как я, мог справица с этой задачей.

— У меня еще одна мысль есть, — начал Форрест-младший за ужином.

— Какая же, наш юный гений? — спрашивает мистер Макгиввер.

— Я вот о чем подумал. Вы сказали, что нужно немного ограничить приплод, чтобы в Уилинге и его окрестностях не возникало трудностей со сбытом.

— Да, верно.

— Идея такая: почему бы не отправлять свиней морским путем на экспорт? В Южную Америку, в Европу… а то и в Китай?

— Тут вот какая штука, мальчик мой, — отвечает мистер Макгиввер. — Идея, как всегда, блестящая. Но проблема в том, что за морем свинюшка — полушка, да перевоз — большой вопрос. Прикинь: стоимость транспортировки сожрет все прибыли.

— Это я предусмотрел, — говорит Форрест и достает свою тетрадочку для сочинений, а там — надо же! — опять полно всяких схем.

— Фантастика! Уму непостижимо! Обалдеть! — вскакивая из-за стола, кричит мистер Макгиввер. — Да тебе место в конгрессе, если не выше!

Малыш Форрест снова оказался на высоте. Он набросал модель торгового судна-свиновоза. Подробностей я не уловил, но суть понял. В корпусе такого судна свиньи содержаца на нескольких ярусах. Ярусы разделены прочной металической сеткой, и когда свиньи на верхнем ярусе ходят по большому, ихнее кало проваливаеца в низ, на второй ярус, оттуда на третий и тогдалее, пока не окажеца в трюме, где смонтирована такая же установка, какую мы поместили в свой блиндаш: от нее и будут работать судовые двигатели.

— Да ведь это, считай, обезпечит нас дармовым топливом! — возлековал мистер Макгиввер. — А какие откроются возможности! Перевозка свиней менее чем за полцены! В голове не укладываеца! Целые флотилии смогут работать на говне! А ведь можно пойти дальше: поезда, самолеты-вертолеты! Любой транспорт! Какой угодно! А там — и стиральные машины, сушилки, телевизоры! И к черту ядерную энергию. Перед нами откроеца новая эра!

А сам возбудился, руками машет, я уж испугался, как бы с ним припадка не было, а то и чего похуже.

— Прямо с утра пойду к специалистам, — решил мистер Макгиввер. — Но прежде хочу сделать объевление. Гамп, ты оказался таким ценным помощником, что в благодарность я собираюсь оформить на тебя одну треть всех наших прибылей. Что скажешь?

По началу не много прибалдев, идея мне понравилась, и я в ответ сказал без обивняков:

— Спасибо.

На конец пришло время малышу Форресту отправляться домой к началу учебного года. Я бы нипочем его не отпустил, но что подделаешь? Когда на платанах уже начали желтеть листья, посадил я его в кабину грузовичка, а Ванде пришлось в кузове ехать — уж больно здоровущая стала.

— Хочу задать тебе один вопрос, — начал Форрест-младший.

— Про что?

— Про Ванду. Как бы это сказать… вы ведь ее не…

— Нет-нет, что ты, ничего такого мы с ней не сделаем. Думаю, стоит оставить ее на племя, понимаешь? Будет как сыр в масле катаца.

— Обещаешь?

— Ага.

— Ну, спасибо.

— Дома веди себя хорошо, договорились? Бабушку слушайся, ладно?

— Ага.

Сидит он, смотрит в окошко, но я чую — что-то не так.

— Ты чем-то растроен, что ли?

— Я все думаю: почему мне нельзя остаться здесь и тоже помогать на свиноферме?

— Потому, что ты мал еще и должен в школу ходить. Но позже мы к этому вопросу вернемся, лады? Всему свое время. Может, ты ко мне на Рождество приедешь или еще когда, правда?

— Да, хорошо бы.

Как доехали мы до вогзала, Форрест-младший обошел грузовичок сзади и помог Ванде спустица на землю. Пошли мы на перон, уселись на краюшке платформы, он Ванду обнимает за шею, а у меня от жалости серце разрываеца. Но головой-то я понимаю, что все делаю правильно. Короче, подали состав, малыш на последок обнял Ванду и зашел в тамбур. Пожали мы друг другу руки, и я смотрел на него через окно, покуда поезд не тронулся. Форрест нам с Вандой помахал, и мы с ней вернулись на ферму.

Ну, доложу я вам, следущие дни прошли как в лихорадке, а мистер Макгиввер — тот просто закрутился, как хромой на танцульке! Сперва расширил в десять раз площадь свинарников. Еще и свиней на стороне прикупил, так что через пару месяцев поголовье наше взлетело до пятидесьти, а то шестидесьти тыщ — мы даже со счета сбились. Да и какая разница: чем больше было у нас скотины, тем обильней выделялся газ «сметан» и освящал теперь не только Коулвилл, но и два не больших поселения в глубенях. В Вашингтоне большие шишки из федерального правительства заевляли, что мы должны стать примером для других, и даже решили торжественно вручить нам какую-то премию.

Затем мистер Макгиввер приступил к созданию свиновозного флота, и вскоре с верфей Норфолка, что в штате Виргиния, сошли на воду три огроменных торговых судна. Почти все время мистер Макгиввер пропадал на берегу Атлантического океана, а на ферме теперь заправлял я. Нам, конечно, пришлось поднанять сотню работников из числа городских: те только рады были — на шахтеров-то спросу теперь не было. По мимо всего протчего, мистер Макгиввер договорился о вывозе пищевых отходов со всех военных баз в радиусе триста миль, и у нас появился целый автопарк мусоровозов; а излишки объедков мы продавали окресным фермерам.

— У нас теперь сельхозяйственное предприятие национального масштаба, — сказал как-то мистер Макгиввер, — и все было бы хорошо, если бы не удельный вес заемных средств.

Я не понял, с чем это едят, и он обьеснил:

— Долги, Гамп, долги! Нам пришлось занять не один миллион на строительство флота, прикупить земли, обзавестись мусоровозами. По ночам меня терзают мысли о банкротстве, но мы так увязли, что пути назад нету. Для покрытия расходов нужно увеличить производство газа; боюсь, придется поднять цены на продукцию.

Я спросил, могу ли хоть чем-нибудь поцсобить.

— Ты уж расстарайся: сгребай навоз ускоренными темпами, — сказал он.

Сказано — сделано.

По моим прикидкам, в конце осени у нас в штольне скопилось порядка трех или пяти тон свиного навоза, и газ «сметан» вырабатывался безпрерывно, днем и ночью. Мощности пришлось увеличить в двое.

На Рождество мы ждали Форреста-младшего, но за две недели до его приезда было назначено торжественное меропринятие в честь наших заслуг перед обществом. Город Коулвилл, уже в рождественском убранстве, сверкал разноцветными герляндами — и все благодаря нашей установке. Мистер Макгиввер на церемонию приехать не смог, потому как строительство флота требовало его догляда, и велел мне получить премию за место него.

Когда настал знамянательный день, я в костюме и при галстуке поехал в город. Народищу собралась уйма: не только из Коулвилла, но и с окресных городков. На двух автобусах доставили прецтавителей общественных и природы охранных организаций. Подъезжаю — и вижу: из Уилинга прибыли губернатор и прокурор, из Вашингтона — сенатор от штата Западная Виргиния. Из воинской части явился сержант Кранц, а мэр Коулвилла уже толкает речь.

— Даже, — говорит, — в самых смелых мечтах мы не могли прецтавить, что наше спасение придет так скоро, причем, с позволенья сказать, от стада свиней и от двух предприимчивых граждан: мистера Макгиввера и мистера Гампа!

Подмост для церемонии, разукрашенный красно-сине-белыми лентами и маленькими американскими флажками, сорудили на гороцкой площади, у подножья прегорка, где находился вход в штольню. Завидев мое приближение, речь мэра была прервана: школьный оркестр грянул «Боже, храни Америку», а когда я по ступенькам всходил на подмост, все пять или даже шесть тыщ зрителей разразились авациями и радосными криками. И мэр, и губернатор, и прокурор, и сенатор — все хотели пожать мне руку, причем их жены тоже, и еще сержант Кранц, прибывший в парадной форме. В заключении мэр подчеркнул, какой я прекрастный человек, и выразил мне благодарность за то, что я «своим удивительным изобретением вдохнул свежую струю в город Коулвилл». А потом призвал всех встать.

Оркестр приготовился исполнить государственный гимн, и тут земля кабудто слегка вздрогнула, но никто, кроме меня, этого, похоже, не заметил. Во время первого куплета подмост опять тряхнуло, и народ стал как-то нервно озираца. Третий толчок, сопровождаемый рокотом, пришелся на самую кульменадцию гимна; из магазина на другой стороне площади выпала рама вместе с витриной. И тут я понял: беды не меновать…

В то утро я так перенервничал, когда напяливал костюм с галстуком, что совсем забыл открыть вентиль главного манометра. А ведь малыш Форрест не раз предупреждал, что это необходимо делать ежедневно, чтобы не допустить оварийной ситуации. Сейчас большинство собравшихся еще пели гимн, однако многие уже переговаривались и крутили головами. Наклонившиь ко мне, сержант Кранц спрашивает:

— Гамп, что за фигня?

Я уже собрался ему обьеснить, но этого не потребовалось. Взглянув на вершину прегорка, где находился замурованный шурв, оттуда грянул оглушительный взрыв! С ярчайшей вспышкой, с языками пламени, а потом — бабах! — и вся махина взлетела на воздух!

В следущий миг площадь погрузилась в темноту, хоть глаз выколи, я даже подумал, что нас всех укокошило! Но через некторое время рядом со мной кто-то издал тихий стон, а когда я протер глаза и огляделся, мне открылось нечто неописуемое. Кто стоял на подмосте, все, типо, застыли — видимо, испытали шок или какое-либо нервное растройство, посколько их с головы до ног облепило свиное дерьмо.

— Господи спаси! — заверещала губернаторская жена. — Господи спаси!

Огляделся повторно: смотрю — весь город накрыло, к чертовой матери, слоем дерьма толщиной в ладонь, включая, разумееца, пять или даже шесть тыщ собравшихся. Дома, автобусы, машины, земля, дороги, деревья — буквально все утопает в дерьме! А самый пречудливый вид был у парня, который в оркестре на тубе играл. Когда рвануло, он, видать, выводил длинную ноту и от удевленья не сумел остановица, хотя у него в тубе, как незастывшее желе, вовсю клакатали нечистоты.

Я встретился взглядом с сержантом Кранцом: тот выпучил глаза, ощерился, но фурашку умудрился не потерять.

— Гамп! — орет. — Идиот, засранец! Что ты наделал?

Не успел я ответить, как он схватил меня за горло, и я понял, что будет дальше, а потому вырвался, перемахнул через перило и понесся проч, не разбирая дороги.

Сержант Кранц и другие, кто еще мог держаца на ногах, бросились в погоню. Кстате, со мной такое уже бывало. Сперва я хотел укрыца на ферме, но понял, что там не больно спрячешься, если за тобой гоница обгаженная кодла, проклиная не польско-китайский свиной навоз, а меня. Но я мчался отчертя голову, то есть с очень приличной скоростью, и сумел оторваца от погони. Хотел собрать вещи и дать деру, но толпа уже с воплями неслась по улице, поэтому я выскочил через черный ход и шмыгнул в хлев, чтобы забрать Ванду, которая покосилась на меня с подозрением, но упираца не стала. Бегу я мимо свинарников — и черт побери, свиньи, уж не знаю как выбравшись из своих стойл, смешались с толпой и увезались за мной следом. Мне оставался один путь — в болото, туда я и ринулся. Кое-как перекантовался в трясине до ночи, не взирая на проклятья и рев. Ванда, умница, вела себя тихо, однако даже в потемках, в ночном холоде и сырости нас не оставили в покое: болото обшаривали лучи фонариков, которые раз заразом выхватывали из тьмы то человека с вилами, то с мотыгой, как в кино про Франкенштейна. В воздух даже подняли вертолеты, которые слепили меня прожекторами, требуя, чтобы я вышел из болота с поднятыми руками.

— А вот фиг вам! — говорю, и тут пришло мое спасенье.

За болотом послышался лязг поезда — это был мой единственый шанс! Мы с Вандой по кочкам рванули в ту сторону прямо через топь и чудом успели вскочить в товарный вагон. Там едва теплилась одинокая свечка, и в куче соломы я разглядел какого-то мужика.

— Кого, нахер, еще сюда принесло? — ругнулся он.

— Моя фамилия Гамп, — говорю.

— А с тобой кто?

— Ванда.

— Девчонку, что ли, за собой таскаешь?

— Ну, — отвечаю, — типо.

— Как это понимать — «типо»? Хочешь сказать, с нами едет трансвестит?

— Да нет же. Это племенная свинья породы «дюрок», вот увидите, она еще уйму призов возьмет.

— Свинья? — переспрашивает он. — Слава богу! У меня целую неделю маковой росинки во рту не было.

Тут мне подумалось, что история эта может затянуца.

Глава 5

Едем-едем, свеча у попутчека догорела, он покашлял и вроде как закемарил. Дальше в потемках едем, колеса «тудум-тудум», товарный вагон качаеца, Ванда положила голову мне на колени и тоже уснула. А я все сижу и думаю: черт его знает, как так получаеца — вечно я во что-нибудь да влипну. Дочего не дотронусь — все превращаеца в дерьмо. Буквально.

Наутро из дверей товарного вагона пробиваеца свет, попутчек в углу поворочался и снова закашлял.

— Эй, — говорит, — приоткрой-ка дверь, надо проветрить.

Ну, встал я, отодвинул дверь малость. Из этой щели видать замызганные домишки, все вокруг серое, холодное, кроме разве что мелких рождественских цацок на дверях.

— Куда едем-то? — спрашиваю.

— В Вашингтон, как я понимаю, — отвечает попутчек.

— Черт, я ж там бывал, — говорю.

— Наверняка.

— Ага, давно, правда. К президенту ездил.

— К президенту чего?

— Соединенных Штатов.

— На парад, что ли?

— Не, почему на парад? Я дома у него был.

— Ну-ну, а свинья на крылышках сверху летала.

— Чего? Ванда летать не умеет.

— Я догадываюсь, — говорит.

Оборачиваюсь я, чтоб попутчека разглядеть, и вижу: глаза у него жудко знакомые, хоть он и бородищей весь зарос, и шапку бомжовскую нахлабучил.

— Слушай, — спрашиваю, — тебя как зовут?

— Тебе-то что?

— Да больно ты смахиваешь на одного чела, а так ничего.

— Вот как? И что за чел?

— Дружбан армейский. По Вьетнаму еще.

— А твоя-то, напомни, как фамилия?

— Гамп.

— Н-да? Знавал я одного Гампа. А имя?

— Форрест.

— Черт побери! — говорит попутчек, а сам лицо руками загараживает. — Как же я сразу не догадался!

— А сам-то ты кто будешь? — спрашиваю.

— Ну и ну, вот так встреча! Форрест, неужели не признал?

Подползя к нему по соломенной поцтилке, встаю и нагинаюсь поближе к его лицу.

— Вроде бы…

— Нет, как видно, не признал. Оно и понятно… я за последнее время, так сказать… несколько сдал позиции, — говорит он, превознемогая кашель.

— Летенант Дэн… — вырвалось у меня, обнимая его за плечи, но когда я заглянул ему в глаза, оказалось, что они какие-то мутно-белые, кабудто не зрячие. — Летенант Дэн… что с тобой стреслось? У тебя глаза…

— Я, считай, наполовину ослеп, Форрест.

— Из-за чего?

— Ну, много всякого приключилось, — отвечает он.

Пригляделся я — вот ужос-то. Сам худой, как жерть, одет в лахмотья. За место ног культяпки жалкие торчат. Зубы все гнилые.

— Вьетнам даром не прошел, — говорит он. — Знаешь, я ведь там не только ноги потерял. Мне и живот продырявило, и грудь. Теперь плачу по счетам. Слушай… откуда так разит? От тебя, что ли? Да, точно: от тебя же говном несет!

— Сам знаю, — говорю. — Долгая история.

Тут летенант Дэн снова зашелся кашлем, да так, что пришлось мне уложить его на бок и вернуца в свой угол — может, это от запаха от моего ему дурно стало. С ума сойти! Он смахивал на приведение, и я не мог взять в толк, как же он дошел до жизни такой, тем более с деньжищами, которые увел из нашего креведочного бизнеса. Но я решил покамест эту тему не затрагивать и вернуца к ней позже. Вскоре, перестав кашлять, его сморил сон, а я остался сидеть с Вандой и думал: что же с нами со всеми теперь будет?

Прошел час или два даже, и поезд замедлил ход. Летенант Дэн снова закашлял: проснулся, видать.

— Слушай, Форрест, — говорит, — надо нам когти рвать, пока состав не остановился, иначе нас в полицию сдадут, а там и в тюрягу упекут.

Выглянул я в щель и вижу: подъезжаем мы к большой сортировочной станции, где стоят ржавые грузовые вагоны, металолом всякий, а по ветру летает хлам да мусор.

— Узловая, — говорит Дэн. — Специально для нас подновили.

И тут поезд остановился, а потом стал медленно сдавать на зад.

— Ну вот, Форрест, это шанс, — говорит Дэн. — Открывай дверь и валим отсюда.

Отодвинул я дверь полностью — и спрыгнул. Ванда осталась стоять пятачком наружу, я на бегу хвать ее за ухо и сдернул в низ. Она только хрюкнула громче обычного. Потом ухватил я за плечи Дэна и как можно бережней ссадил на землю. Он не выпускал из рук свои пратэзы, покоцанные, грязные.

— Надо залечь вот под тем вагоном, пока нас не замели, — говорит Дэн.

Так мы и сделали. Ну, худо-бедно, до столитцы все же добрались. Колотун жудкий, кругом ветер свищет, в воздухе снежинки пляшут.

— Форрест, уж извини, но тебе первым делом помыться нужно, — говорит Дэн. — Вон там большая лужа… понимаешь меня?

Короче, Дэн стал прилаживать свои деревянные ноги, а я подошел к луже, разделся и попытался отмыца от свинского помёта. А поди от него отмойся: он весь засох уже, особенно в волосах, но я кой-как справился, да еще шмотки простирнул и оделся обратно. Ну, доложу я вам, такой помывки врагу не пожелаешь. За мной в лужу полезла и Ванда: наверно, за кампанию.

— Идем на станцию, — говорит Дэн. — Там хотя бы топят, ты быстрей обсохнешь.

— А Ванда? — спрашиваю.

— Есть, — говорит Дэн, — одна мыслишка.

Пока я мылся, Дэн успел где-то найти обрывок веревки, и когда Ванда искупалась, завязал веревку, кабудто поводок, у ней на шее. Затем подобрал какую-то длинную палку, поводок в руку — и поплелся за Вандой, стуча палкой по земле: бродячий слепой, один в один! Ну, почти.

— Может, прорвемся, — понадеялся Дэн. — Только говорить буду я.

Зашли мы в станционный повельен, там полно всяких расфуфыренных личностей, и все на нас глазеют. Вижу — на скамье газета валяеца, «Вашингтон пост», вся мятая, а на первой полосе написано: ИДИОТ СПРОВОЦИРОВАЛ ЗЛОВОННЫЙ ВЗРЫВ В ЗАПАДНОЙ ВИРГИНИИ

Я не вольно вчитался:

Как заявил Роберт Бирд, много лет занимающий пост сенатора от Западной Виргинии, ему «в жизни доводилось видеть всякое», но ничто не сравнится с тем унижением, которое он испытал вчера в небольшом шахтерском городке под названием Коулвилл.

Когда Бирд, известный своей поддержкой малого и крупного бизнеса, стоял на трибуне вместе с другими выдающимися общественными деятелями, среди которых были представители вооруженных сил и Агентства по охране окружающей среды, поблизости неожиданно прогремел взрыв метана, заливший город свиным навозом.

Сообщается, что аварию спровоцировал слабоумный по имени Форрест Гамп (без определенного места жительства), не проконтролировав состояние клапана в производственном помещении по переработке навоза. Вот как описывает это происшествие начальник полиции Харли Смэтерс:

«Ну, этого не описать словами. В общем, собрались на трибуне уважаемые люди. Когда шарахнуло, пару секунд стояла мертвая тишина: наверно, у всех был шок. Потом дамы начали причитать и ругаться, а мужчины как-то переполошились — видок у всех был, как у Болотной Твари из телика. Потом они, видать, сообразили, кто виновник — тот самый Гамп, и пустились на поиски.

Погоня продолжалась до тех пор, пока он не укрылся в Нижней трясине. Говорят, у него был сообщник: вроде бы толстяк, переодетый боровом. Погоня была приостановлена. Горожане нипочем не сунутся ночью в Нижнюю трясину. Хоть кто там затихарись».

— Деньги есть? — спрашивает Дэн.

— Баксов десять-пятнацать, — отвечаю. — А у тебя?

— Двацать восемь центов.

— Значит, — говорю, — можем пожевица завтраком.

— Эх, — говорит Дэн. — Сейчас бы в устричный бар. Я бы душу прозакладывал за дюжину устриц на льду, в створках раковин. И чтобы хрен и соусы подали в розеточках: лимонный, табаско, вустерский.

— Ну, — говорю, — почему бы и нет?

Если чесно, денег у меня было — с гулькин буй, но какая разница. Помню, во Вьетнаме летенант Дэн вечно твердил, что обожает свежие устрицы. Ему нынче нелегко, так что на здоровье.

Старина Дэн, постукивая деревяшками по полу, на радостях чуть не лопаеца.

— Ассатегские или чинкотегские, — говорит, — не важно, какие именно. Даже старые добрые чесапикские сойдут!

Я-то сам предпочитаю тихоокеанских устриц — солененьких из Пьюджета или орегонских. Или дальше по берегу, где родные места — Бон-Секур, Хирон-Бэй, или вот еще Апачикола во Флориде, там моря продукты — объеденье!

Пока мы шагали по мраморному полу к вывеске «Ресторан и устричный бар», у Дэна аж слюнки потекли. Но тут нас тормозит полицейский.

— Куда это вы, клоуны? — спрашивает.

— Позавтракать, — отвечает Дэн.

— Да ну? — говорит полицейский. — А хряк что тут делает?

— Это обыкновенная свинья-поводырь, — говорит Дэн. — Я же слепой, разве не ясно?

Коп, пристально глядя на Дэна, говорит:

— Ну да, на вид слепой, но свиньям сюда ходу нет. Правилами запрещено.

— Говорю же, это свинья-поводырь. Все законно, — отвечает Дэн.

— Про собак-поводырей слыхал, — говорит коп, — а про свиней — нет.

— Мало ли что, — говорит Дэн. — Вот же у меня живое доказательство. Правда, Ванда? — Наклонился он, потрепал Ванду по загривку, а та захрюкала.

— Ну-ну, — говорит полицейский, — верится с трудом. Предъявите водительские права. Чем-то вы мне подозрительны.

— Водительские права! Где это слыхано, чтобы незрячим выдавали водительские права?

Коп немного подумал и ткнул в меня пальцем:

— Допустим. Но у этого-то права есть?

— У этого? Да он же недоразвитый. Кто его пустит за руль?

— А почему он мокрый до нитки?

— Возле платформы упал в лужу. По чьему недомотру там образовалась большая лужа? Засудить бы вас, честное слово.

Коп чешет в затылке: вроде, пытаеца придумать отговорку и при этом не выставить себя полным идиотом.

— Допустим, — говорит, — но тогда что он тут делает? Почему не в дурдоме?

— Эта свинья, — говорит Дэн, — у него под контролем. А сам он — лучший в мире дрессировщик свиней-поводырей. Мозгами слабоват, но дело свое знает. Свиньи собакам сто очков вперед дадут, и людям, кстате, тоже. Но к ним особый подход нужен.

Тут Ванда снова хрюкнула — и напрудила прямо на мраморный пол.

— Ну все, мое терпенье лопнуло! — разорался коп. — Надоело слушать ваши бредни! Проваливайте отсюда, бездельники!

Схватил нас с Дэном за шкирки и потащил к выходу. Дэн от неожиданности выронил поводок, тут коп наконец обернулся и сбледнул с лица. Ванда стоит метрах в двацати позади, смотрит на копа своими узкими желтыми глазенками, бьет копытцем по мрамору и гроздно хрюкает. А потом вдруг как ринеца прямо на нас, но мы-то с Дэном знаем, куда она метит, и коп тоже знает.

— Ай! Караул! — кричит — и на утек.

Я дал Ванде не много размяца, затем подозвал. Коп добежал аж до памятника Вашингтону. Дэн подхватил веревку, и мы вышли на улицу поцтук его палки.

— Нужно, — говорит, — отстаивать свои права.

Я спрашиваю, что же нам дальше делать, и он говорит, мол, идти нужно в парк Лафает, напротив Белого дома, посколько это самое красивое общественное место в городе, где, кстате, можно и обустроица.

— Осталось, — говорит, — только картонку с лозунгом раздобыть. Тогда мы сойдем за протестующих, и никто нас пальцем не тронет.

— А с каким лозунгом?

— Да без разницы, лишь бы в пику президенту.

— Например? — спрашиваю.

— Разберемся.

Сказано — сделано. Я нашел кусок картона, мы купили красный пламастер, и Дэн сказал, что написать нужно так: «Ветераны Вьетнама против войны».

— Но война-то закончилась.

— Для нас продолжается.

— Уж десять лет прошло…

— Плевать, Форрест, будем говорить, что сидим тут уже десять лет.

Короче, так мы и оказались в парке Лафает у Белого дома. Газоны полны полном: десяденты, нищие, бомжи. У каждого по лозунгу, некторые чего-то хором скандализируют, а живут в тесных палатках или в картонных коробках. По середине стоит фонтанчик, из которого они пьют, и два-три раза в день все скидываюца на дешевые бутеры и похлепку.

Мы с Дэном устроились в сторонке, и нам поцказали, как дойти до магазина бытовой техники, где можно разжица коробками от холодильников. Один парень обьеснил, что сейчас, в холода, тут не плохо, а в теплый сезон прямо среди ночи оросители включают, чтоб народ разогнать. С того раза, когда я был в гостях у президента, парк Лафает сильно изменился. Теперь вокруг железная ограда и бетонные бутки, вооруженная охрана прохаживаеца взад-назад. Кабудто президент не хочет, чтобы к нему гости приходили.

В общем, начали мы с Дэном просить милостыню, но подавали нам хило. К концу дня насобирали где-то бакса три. Я в серьез безпокоился за Дэна: кашляет, отощал совсем, но я же помню, как после Вьетнама его подлатали в госпитале «Уолтера Рида».

— Я туда больше не ездец, Форрест. Тогда подлатали — и вот результат.

— Дэн, — говорю, — зачем тебе такие муки, ты ж еще молодой совсем.

— Молодой, сказанул тоже! Да я, считай, труп — разве не видишь, дурень?

Так я и не сумел убедить его обратица в госпиталь «Уолтера Рида». Устроились мы на ночлег в коробках: вокруг темно, тишь да гладь. По началу хотели третью коробку притаранить, для Ванды, но потом я решил: пусть она лутше спит с Дэном, чтоб ему не мерзнуть.

— Форрест, — сказал не много погодя Дэн, — ты, наверно, думаешь, что это я хапнул деньги, да?

— Не знаю, Дэн. Но некторые так говорят.

— Это не я. Кубышка, считай, была уже пуста, когда я свинтил.

— Ты же уехал на шикарной машине, с девчонкой? — по мимо своей воли спросил я.

— И что? Спустил последние накопления. Я решил: значит, судьба моя такая — нищебродом жить. Так хотя бы оторвусь напоследок.

— А что стреслось, Дэн? У нас ведь было полно деньжищ. Куда они подевались?

— Осели, — говорит, — у Триббла в карманах.

— У мистера Триббла?!

— Ну да, этот паразит все себе заграбастал. Точно он, больше некому. Все счета были у него, и, когда твоя матушка скончалась, он бизнес под себя подмял. А потом вдруг устроил общее собрание и заявил, что, дескать, на этой неделе выплат не будет, но надо потерпеть, и все войдет в норму, а через неделю его и след простыл!

— Ушам своим не верю. Мистер Триббл всегда был хрустально чесным!

— Да ну, просто ждал удобного момента. Я знаю, ты ему доверял. Но думаю, он тот еще пройдоха. Знаешь, Форрест, ты парень неплохой, но вот в чем твоя беда: веришь каждому встречному и поперечному. Не понимаешь, что некоторые спят и видят, как бы обвести тебя вокруг пальца. Они только на тебя посмотрят — и тут же смекают: простак. А ты и в ус не дуешь. Все у тебя — друзья. Но в жизни так не бывает, Форрест. Таких друзей — за пальцы да в музей. Они как ростовщики, у них одно на уме: ободрать тебя как липку. Так жизнь устроена, Форрест. И никак иначе.

Дэн снова закашлялся, а потом уснул. Я высунулся из коробки: небо посветлело, в холоде и тишине сверкали звезды, я тоже собрался поспать, как вдруг меня окутала какая-то теплая дымка, и бац — передо мной возникла Дженни, смотрит на меня и вроде как улыбаеца!

— В этот раз ты влип не на шутку, да?

— Ага, типо того.

— Все могло бы обернуться иначе, верно? Но ты так переволновался из-за церемонии, что совсем забыл про клапан, и все пошло наперекосяк.

— Знаю.

— А про малыша Форреста ты подумал? Каково ему будет?

— Не знаю.

— Думаю, — говорит Дженни, — он будет горевать. Это ведь была его идея.

— Ага.

— Не считаешь нужным ему рассказать? Он ведь собирался приехать к тебе на Рождество, так?

— Я хотел на следущий день позвонить. Да не успел.

— Ну, советую тебе поспешить.

Чуствую, она сердица, но я вовсе скис.

— Я, кажеца, снова сглупил, да?

— Ну, скажу тебе так: зрелище было неописуемое… ты бежал через поле, весь в навозе, а за тобой — толпа, да еще и стадо свиней впридачу.

— Да уж, догадываюсь, но я думал, ты могла бы мне и подсобить малость — понимаешь, о чем я?

— Форрест, — говорит, — мое время за тобой присматривать истекло.

Потом дымка развеялась, и я снова увидел небо, а звезды заволокло большое серебристое облако, и последнее, что я помню, — как из Дэновой коробки хрюкнула Ванда.

На утро я встал пораньше, нашел тыксофон и позвонил миссис Каррен. Малыш Форрест был в школе, но я все ей расказал. Она, кажеца, ничего не поняла, так что я обещал перезвонить вечером.

В парке Лафает летенант Дэн сцепился с каким-то мужиком в форме морпеха. Слов я не раслышал, но они явно переругивались, посколько Дэн показывал ему средний палец и вояка отвечал тем же. Когда я дошел до коробок, Дэн меня заметил и говорит:

— А кто чем-то недоволен, тому мой дружбан Форрест надерет задницу!

Морпех обернулся, оглядел меня с ног до головы, и вдруг заулыбался, и я обратил внимание, что зубы у него редкие, на плечах офицерские погоны, а в руке портфель.

— Я — полковник Оливер Норт, — говорит, — а ты, значит, собираешься надрать мне задницу?

— Меня зовут Форрест Гамп, и про вашу задницу я впервые слышу, но если летенант Дэн прикажет — надеру.

Полковник Норт снова меня оглядел, а потом у него сделалось такое лицо, кабудто лампочка зажглась в голове. Он весь такой холеный, наглаженный с ног до головы, а на форме сплошь ордена с медалями.

— Гамп? Не тот ли Гамп, который награжден Почетным орденом конгресса за войну во Вьетнаме?

— Он самый, — говорит Дэн.

А Ванда возьми да хрюкни из его коробки.

— Это еще что? — спрашивает полковник.

— Это Ванда, — говорю.

— У вас там девчонка? — спрашивает.

— Ванда — свинья, — поесняю.

— Естественно, раз с вами спуталась. А почему вы против войны?

— Да потому, что это самое легкое: выступать против того, что уже закончилось, — отвечает Дэн.

Полковник Норт скребет подбородок и кивает:

— Что-то, пожалуй, в этом есть. Скажи-ка, Гамп, каким ветром тебя, кавалера Почетного ордена, сюда занесло?

Я хотел было расказать про свиноферму и все протчее, но передумал и за место этого сказал:

— Одно дельце лопнуло.

— Зря ты не остался в армии, — говорит полковник. — Ты же герой войны. Неужели в башке совсем ничего нет?

Потом он вдруг призадумался, уставился на Белый дом и глазами как-то странно заблестел, а потом повернулся и говорит:

— Слушай, Гамп, ты мог бы мне пригодиться. Найдем применение твоим талантам. Есть минутка для разговора?

Поглядел я на Дэна, тот кивнул, и я пошел за полковником.

Глава 6

Когда Дэн уже нас не слышал, полковник Норт и говорит, что у меня, дескать, не одежда, а просто финишь и с этим нужно что-то делать. Затащил он меня на какой-то армейский склад и распоредился, чтоб мне там подобрали новенькую форму рядового, потом завел вобще неизвесно куда, где можно было примять ванну, а оттуда — в парихмахерскую, стричься-бритца. По окончанию этих дел у меня стал совсем другой вид и такое ощущение, кабудто я вернулся в армию, но это, конечно, из разряда мечтаний.

— Что ж, Гамп, одно могу сказать: кое-какие улучшения заметны, — говорит полковник. — Теперь слушай внимательно: с этой минуты твоя задница должна быть постоянно надраена до блеска. А если нужно будет поплевать, чтоб надраить, — уж исхитрись, ясно тебе?

— Так точно, полковник, — говорю.

— А теперь, — продолжает он, — я возведу тебя в ранг «специального помощника по секретным операциям». Но ты ни под каким видом не должен этого разглашать. Ясно?

— Так точно, полковник, — говорю.

— Слушай меня, Гамп, — не унимаеца полковник Норт, хотя мы уже входим в Белый дом, — нам предстоит увидеть президента Соединенных Штатов, так что веди себя безупречно… уяснил?

— Да я, — говорю, — его и раньше видал.

— Когда это? В телевизоре или где?

— Нет, прямо тут… лет восемь назад или десять даже.

— Ну, допустим, только теперь у нас новый президент. С этим ты еще не встречался… Он, кстати, слышит неважно, ты отвечай погромче, если он к тебе обратится. Кстати сказать, — добавляет полковник Норт, — он и слушает неважно.

Входим мы в такую акруглую комнату, где раньше заседал президент, и дествительно: там находица не первый и не второй из моих знакомых президентов, а совершенно другой, постарше. Добродушный господин, румяный, с виду — толи отставной ковбой, толи артист.

— Рад знакомству, мистер Гамп, — говорит президент. — Полковник Норт рассказывал, что вы — кавалер Почетного ордена конгресса.

— Так точно, сэр.

— И за какие же заслуги вас представили к награде?

— За резвость.

— Как-как, за трезвость? — переспрашивает президент.

— Он хотел сказать, что быстро бегает, — встрявает полковник Норт, — однако умолчал, что при этом вынес из-под огня пятерых или шестерых раненых.

— А вы, полковник, в своем репертуаре, — пеняет на него президент, — никому не даете слова сказать.

— Виноват, сэр, — говорит полковник. — Я просто внес ясность. Чтобы представить события в истинном свете.

— Положитесь на меня, — настаевает президент. — Это не ваша обязанность, а моя. Кстати, полковник Норт, не мог ли я видеть вас раньше?

На конец разговор зашел о деле. У стенки стоял телик: перед нашим приходом президент смотрел телеигру «Концентрация».

— Выключите эту муть, полковник, — просит президент. — Она не дает мне сосредоточиться.

— Слушаюсь, сэр, — отвечает полковник. — Я лично предпочитаю «Угадай цену».

— В прошлый раз, — встряваю я, — президент посматривал «По правде говоря». Давно это было.

— Я к той программе более чем равнодушен, — сообщает полковник Норт.

— Хватит, — окорачивает его президент, — нам недосуг болтать про какие-то телешоу. Говори: что у тебя на уме, Олли?

— Да этот паразит, иранский аятолла, — отвечает полковник. — Хотелось бы выманить у него деньжат и заодно вернуть наших заложников, а параллельно задать жару негодяям-коммунистам в Центральной Америке. Это план века, господин президент!

— Неужели? И как ты собираешься все это провернуть, Олли?

— Тактично и дипломатично, — обьесняет полковник. — Мой план предусматривает…

На протяжение несколько часов полковник излогал президенту свой замысел. Пару раз президент начинал клевать носом, так что полковнику приходилось останавливаца и его будировать: доставать из кармана мундира спецально припасенное перышко и щекотать президенту нос. Я не особо вслушивался в расказ полковника, посколько в нем, типо, все было завязано на каких-то прежних делах, а имена звучали такие, что язык сломаешь. К концу его доклада у меня ясности не прибавилось, а у президента, кажись, наоборот.

— Да, Олли, все твои выкладки звучат, на мой взгляд, убедительно, однако позволь спросить: при чем тут иранский аятолла? — уточняет президент.

— Простите? — осекся полковник. — Ну как же, аятолла стоит в центре моего плана! Это же очевидно: оружие — в обмен на наших заложников! А потом те самые деньги, которые мы получим за поставки вооружения, пойдут этим герильяс в джунгли Никарагуа, на поддержку контрас! Ведь ловко придумано, господин президент!

Я лично не очень понял, у кого с кем контры и где эта Некорагуя, но, заговорив о джунглях и гориллах, мне вспомнился оран-мутан Сью.

Бедолага Сью.

— Знаешь, по мне, что-то здесь нечисто, — говорит президент, — но раз ты так считаешь, Олли… Только запомни: в открытую — никаких серьезных вооружений в обмен на заложников… надеюсь, это понятно?

— Вы станете великим американским героем, сэр, — уверяет полковник.

— Я одного не могу взять в толк, — говорит президент. — Какая роль отводится при этом мистеру Гампу?

— Видите ли, господин президент, — отвечает полковник, — по моему мнению, у Америки два злейших врага: косность и апатия, а рядовой Гамп — живое подтверждение тому, что их можно победить. Он для нас весьма ценный кадр.

Президент как-то озадачился и повернулся ко мне:

— О чем это он? Какие кости, какие симпатии?

— Я и сам не понял, — говорю. — Мое дело маленькое.

Почесав голову, президент пошел и снова включил телик.

— Уж не знаю, — говорит, — каковы твои планы, Олли, но в данный момент я должен посмотреть «Угадай цену».

— Да, это отличное шоу, господин президент.

— Мое любимое было — «Королева на сутки», но его больше не показывают, — посетовал президент и как-то заскучал.

— Доверьтесь нам с рядовым Гампом, господин президент. Уверяю, мы покроем славой и лично вас, и этот кабинет.

Но президент, похоже, не слушал. Он смотрел «Угадай цену».

Короче, на обратном пути в парк Лафает я поделился с полковником Нортом своими тревогами на счет летенанта Дэна и Ванды: нельзя же их вот так бросить. А у полковника уже план созрел касательно Дэна: типо, определить его «под набледение» в госпиталь «Уолтера Рида». Полковник сказал — полковник сделал: подкатила «скорая» и умчала летенанта Дэна.

А Ванду, говорит полковник Норт, временно разместим в Нацианальном зоопарке.

— Она будет числиться как «экспонат Б», — говорит он, — запомни на тот случай, если нас посадят.

— А за что, — спрашиваю, — нас могут посадить?

— От тюрьмы да от сумы не зарекайся, — говорит полковник.

Сказал я полковнику и о том, что перед командировкой на другой конец света мне по зарез нужно повидаца с Форрестом-младшим, и получил совет воспользоваца президенцким самолетом, так как, по выражению полковника, «этот рохля» сам в ближающее время никуда лететь не собираеца.

Прибыть в Мобайл президенцким самолетом или обычным рейсом — это две большие разницы. В аэропорт пригнали духовой оркестр, подали для меня лимузин, и я подкатил к дому миссис Каррен на глазах у огроменной толпы, которая заполонила весь ее двор. Выходит мне на встречу миссис Каррен, а Форрест-младший, вижу, прячеца за раздвижными дверями, затянутыми антикомариной сеткой, кабудто не желает меня видеть. Вошли мы в дом, и я понял, что так оно и есть.

— Я тебе говорил, — спрашивает он с места в курьер, — что нужно как минимум дважды в сутки проверять клапан давления?

— Ну да, — подтвердил я. — И был, конечно, прав.

— Кто бы сомневался. Мы могли стать миллионерами. А теперь, наверно, разорились. И все из-за тебя.

— Близко к тому, сын, — признал я.

— Не говори мне «сын». Никогда. Я тебе не сын.

— Да я только хотел…

— Мне дела нет, хотел ты или не хотел. Зайти проверить клапан: что может быть проще? А теперь полюбуйся, что ты наделал.

— Форрест, малыш, я и сам пережеваю, но этим ничего не исправишь. Что было, то прошло, меня другие дела ждут.

— Какие — армейские? Не зря же ты в военной форме явился.

— Да, типо того. Я ведь воевал, как тебе извесно.

— Только с твоих слов.

— И должен выполнить одно поручение полковника Норта. Он обратился не к кому попало, а ко мне — значит, ничего не попишешь, надо соглашаца.

— Как я понимаю, выбора у тебя нет: все остальное ты уже испоганил.

Повернулся ко мне спиной и, гляжу, поднял кулачок — глаза утирает. Очень больно мне было такое видеть: якобо он меня стыдица. И, как я понимаю, не зря, посколько на сей раз облажался я капитально.

— А какая судьба, — спрашивает, — постигла Ванду? Не иначе как ты ее продал на мясо.

— Скажешь тоже! Она прожевает в Вашингтоне, в Нацианальном зоопарке.

— То есть выставлена на посмеяние всему свету, да?

— Да нет же. Благодаря полковника, она будет там на особом положении.

— Ну-ну, — говорит он. — Могу себе представить.

Вот так мы и поговорили. Малыш Форрест был, мягко говоря, не рад моему приезду, а я и вовсе пал духом. И только одно в самую последнюю минуту меня не много утешило.

— А кстати, — спросил Форрест, когда я уже стоял в дверях, — на что это было похоже, когда говнохранилище взорвалось?

— Видок был — будьте-нате, — ответил я.

— Да уж, — говорит, — представляю.

Тут мне показалось, хотя точно не скажу, что на лице у него промелькнуло подобье улыбки.

И отправились мы в Иран.

Прибыли в какой-то мегаполюс: поверх зданий тут и там красуюца такие набалдажники, как, типо, репки хвостами кверху, мужики смотрят гроздно, обрядившись в черные халаты и в шапки на подобие корзин.

А того, что с виду самый суровый, звали, как выеснилось, Аятолай.

Глядит зверем, хмурица — я бы по доброй воле нипочем с таким знакомство не свел.

Полковник Норт мне шепчет:

— Не забывай, Гамп: тактично и дипломатично. Остальное не важно!

Протягивает он пять, чтобы с Аятолаем поздороваца, а тот сложил руки, полковника глазами сверлит и помалкивает.

Оборачиваясь ко мне, полковник Норт цедит:

— Вот скотина. Что он себе позволяет: впервые в жизни кто-то отказался пожать мне руку.

За спиной у Аятолая стоят два тела хранителя, вроде как в мешковатых подгузниках, с саблями на боку, и один говорит:

— Не называйте Источник Подражания «скотиной». Он может догадаца, что это значит, и прикажет отрубить вам головы.

И сдаеца мне, это не пустая угроза.

Короче, решил я, так сказать, растопить лед и спрашиваю этого Аятолая: почему, дескать, он так гневаеца, хмурица и злица?

— Да потому, — отвечает он, — что я трицать лет пытаюсь возглавить Всемирный совет церквей, но мерзавцы-безбожники даже близко меня не подпускают!

И еще добавил: кто на свете более предан церкви, нежели Аятолай?

— Стоит ли из-за этого парица? — говорю ему, а он такой: я, дескать, человек достойный и обсирать себя не позволю, а эти говнюки, которые засели в Совете церквей, — они вобще кто такие? Я, говорит, не какое-нибудь фуфло, я — Аятолай Ирана, заруби себе на носу, тупица.

— Одну минуточку! — возмутился полковник Норт. — Мой сопровождающий, Форрест, допустим, умом не блещет, но это не дает вам права его оскорблять.

А этот продолжает: Аятолаю, мол, никто не указ, он делает что хочет, а если тебе это не нравица, поцелуй меня в зад.

— Я, между прочим, полковник морской пехоты и зады целовать не обучен.

Тут Аятолай хлопает себя по ляшкам и разрожаеца гоготом.

— Неплохо, полковник, очень даже неплохо. Надеюсь, мы с вами столкуемся.

Тогда полковник Норт кой-как приступил к обьеснению своей миссии.

— Видите ли, — говорит, — ваши люди в Ливане захватили группу наших людей в качестве заложников, чем поставили в затруднительное положение президента Соединенных Штатов.

— Есть такое дело, — подтверждает Аятолай. — Так вы слетайте в Ливан да вызволите своих.

— Это не так-то просто, — отвечает полковник.

Аятолай только хмыкнул:

— Неужели? Ну-ка, поподробнее. К вашему сведенью, в деле взятия заложников я кое-что смыслю. Припомните, что случилось, когда сюда прилетел ваш скудоумный президент и стал собачица по поводу нашего захвата заложников. Как же его фамилия?..

— Замнем, у нас теперь другой, — говорит полковник.

— Я в курсе! — Аятолай снова гогочет, по ляшкам себя хлопает.

— Шутки в сторону, — говорит полковник, — давайте ближе к делу. Вы же знаете: время — деньги.

— Для верховного правителя Ирана время — ничто, — отвечает он, взмывая руки ладонями к верху, и тут один тела хранитель в мешковатом подгузнике и с саблей на боку дважды бьет в огроменный гонг, прямо как миссис Хоупвелл из «Коки-колы» у себя в массажном зале. — И кстате, о времени, — продолжает Аятолай, — сейчас у нас обеденное время. Вы, уважаемые, чем-нибудь подкрепились?

— Нет, сэр, — вякнул я, но полковник с отвращением покосился в мою сторону.

— Что ж, — восклицает Аятолай, — будем пировать!

При этих словах в зал вбежала сотенная «А»-рабская толпа, неся блюда и подносы разного дерьма — я в жизни такой нелепой жратвы не видал. Горы колбасок, завернутых в капусные листья, и, вроде, какие-то окорока с олифками, и тут же фрукты, и, кажись, творог, и незнамо что. Поставили все это к нашим ногам, на большой персицкий ковер, сами оцтупили на зад и руки на груди сложили.

— Ну, мистер Гамп, — спрашивает Аятолай, — чего отведаете?

— Может, будьтеброд с ветчиной? — решился я.

— Отец наш небесный! — вскричал Аятолай. — Не произносите здесь таких слов! Наш народ вот уже три тысячелетия не употребляет в пищу поганой ветчины! — Руками машет, посмурнел хуже прежнего.

Полковник Норт не по децки на меня разозлился, а я краем глаза вижу, как оба тела хранителя в мешковатых подгузниках по тихому вынимают из ножен сабли. Собразил я, что ляпнул не то, и говорю:

— Ну, давайте тогда, что ли, олифки — штучек несколько.

Один «А»-раб накладывает мне на тарелку олифки, а у меня такая мысль: может, оно и к лутшему — на ферме я свинины наелся на всю оставшую жизнь.

Короче, наложив полковнику какой-то жратвы, есть он стал прямо руками, да еще ахает и причмокивает: какая, дескать, вкустнота, а я олифки взял и разом в рот отправил. Аятолай тем временем откуда-то достал вилку и обедает как человек, причем еще брови подымает — удевляеца на нас с полковником. Когда мы поели, «А»-рабские прислужники забрали у нас тарелки, и полковник снова попытался преступить к делу.

— Поймите, — говорит, — у нас в распоряжении достаточно ракет, чтобы уничтожить половину христианского мира. Если желаете, чтобы мы с вами поделились, то пообещайте, что заставите этих ливанских дуроломов отпустить наших парней. Договорились?

— Верховный правитель Ирана не договаривается с Большим Шайтаном, — говорит Аятолай.

— Неужели? — удевляеца полковник. — А что ж вы тогда собственные ракеты не производите?

— Нам не до сук, — заевляет Аятолай. — Все наше время занято молитвами.

— Ах да, — спохватился полковник. — Тогда почему бы вам не вымолить себе пару-тройку ракет?

Аятолай только мрачнеет, а до меня дошло, что полковник «тактично и дипломатично» загнал нас в угол. И решил я разредить обстановку не большой шуткой юмора.

— Извините, пожалуста, господин Аятолай, — начинаю, — вы знаете анегдот про пьяного водителя, которого тормознули на улице с одно-сторонним движением?

— Нет.

— Так вот, полицейский возмущаеца: «Разве вы не видели эти стрелки?» А пьяный ему: «Стрелы? Я даже индейцев не видел».

— Прикуси язык, Гамп… — зашипел полковник, — и тут Аятолай как заржот, руками себя по ляшкам хлопает, ногами топочет.

— Да, Гамп, у вас отменное чуство юмора! Пойдемте-ка, прогуляемся вдвоем по моему саду, а?

Ну, мы и пошли. С порога я обернулся и вижу: полковник Норт прирос к месту, и челюсть у него отвисла ниже подбородка.

— Знаете, мистер Гамп, — начал Аятолай, когда мы вышли на воздух, — не нравица мне этот ваш полковник Норт. Дипломатия у него слишком скользкая; не иначе как он вознамерился обвести меня вокруг пальца.

— Да нет, — говорю, — я бы так не сказал. Мне наоборот кажеца, что человек он правдивый.

— Так или иначе, мне некода выслушивать его бубнеж. Сейчас опять близица время намаза. Скажите, что вы думаете относительно его предложения о поставках оружия в обмен на заложников?

— Меня, — говорю, — в подробности не просвещали, ну, то есть, чесная это сделка или как. Но сдаеца мне, обмана тут нет. Президенту, вроде, тоже так показалось. Но, повторюсь, в этой области я не знаток.

— А в какой области вы знаток, мистер Гамп?

— Да как сказать: до этой командировки я свиней разводил.

— Отец наш небесный, — бормочет Аятолай, сцепляя пальцы, и воздевает глаза к небу. — Аллах послал мне свиновода.

— Однако из начально, — уточняю, — я все же военный.

— Ну, это еще куда ни шло. Тогда, с вашей точки зрения, помогут ли мне обещанные ракеты в войне против неверных в Ираке?

— Да бес его знает.

— Вот. Приятно слышать такой ответ. Не то что скользкий торг вашего полковника Норта. Возвращайтесь к своим и передайте, что мы договорились. Оружие в обмен на заложников.

— Значит, вы добьетесь их освобождения?

— Обещать, естественно, не могу. Эти ливанцы — банда маньяков. Но мы постараемся…. А вы, в свою очередь, проследите, чтобы ракеты были доставлены сюда без промедления.

На том и порешили. Отругав меня за нарушения дипломатии, полковник Норт возрадовался, как, образно говоря, хряк в луже.

— Силы небесные, Гамп, — сказал он мне в самолете на обратном пути, — это же небывалый успех! Мы наконец-то облапошили этого старого хрена: теперь наши заложники вернутся домой в обмен на никчемное рухло, к которому, например, норвежская армия не знает, с какой стороны подойти. Сказочная удача!

Всю дорогу, в плоть до приземленья, полковник себя расхваливал за блеск ума. А я подумал, что и сам мог бы утвердица на этом дипломатическом подприще, чтобы отсылать какие-никакие срецтва малышу Форресту. Но оказалось, не судьба.

Очень скоро в Вашингтоне на мою голову разверзлись хлебы небесные.

Но я все же кое-что успел. Перво-наперво поехал в госпиталь «Уолтера Рида», и, как обещал полковник Норт, нашел там на койке летенанта Дэна. Причем выглядя куда лутше, чем перед нашим раставаньем.

— Где тебя носит, чучело? — спрашивает Дэн.

— Я, — говорю, — летал в сверх секретную командировку.

— Неужели? И куда, интересно?

— В Иран.

— С какой целью?

— Потолковать с Аятолаем.

— А зачем толковать с этим гадом?

— Чтоб договорица на счет обмена заложников на оружие.

— Не врешь?

— Нет, чесно.

— А оружие какое?

— Рухло какое-то: ржавые ракеты.

— А заложники кто?

— Да эти, в Ливане.

— И как, удалось договориться?

— Типо того.

— Что значит «типо того»?

— Ну, подогнали мы Аятолаю ракеты.

— И заложники уже на свободе?

— Пока нет.

— Ясное дело: никто их не отпустит, мудило! А ты не только выболтал мне, штатскому, всю эту сверхсекретную хрень, чем подвел себя под расстрел, но и показал, что из тебя снова дурака сделали! Да, Форрест, у тебя точно мозги из говна.

После такого обмена любезностями усадил я Дэна в креслокаталку и повез в кофетерию — мороженным угостить. Посколько устриц в госпитале не поддавали, любимым лакомством Дэна стало мороженное. Тем более, как он сказал, мороженное для зубов хорошо: жевать не надо. Вобщем, вспомнилось мне, как в детстве я по суботам сидел на заднем крыльце, взбивая наше домашнее мороженное, и мама всегда разрешала мне облизывать лопости взбивалки, когда мороженное уже охолождалось, но еще было мягкое и нежное.

— Как по-твоему, что с нами со всеми будет, Дэн?

— Откуда такой дурацкий вопрос?

— Сам не знаю. Просто в голову пришло.

— Как бы не так… Тебя снова на умствования потянуло, хотя это явно не твой конек.

— Да, наверно, типо того. Я что хочу сказать: дочего бы я не докоснулся, все в дерьмо превращаеца. Ни на одном подприще долго удержаца не могу: по началу кабудто все идет хорошо, а потом раз заразом лажаю. Да к тому же тоскую по маме, по Дженни, по Буббе, по всем нашим. А теперь еще на мне Форрест-младший. Слушай, я понимаю, что мозгов у меня — кот накакал, но почему люди сплош и рядом поступают со мной по скоцки? Если что у меня и получаеца, так только во сне. Скажи: будет ли этому конец?

— Вряд ли, — отвечает Дэн. — Так жизнь устроена. Мы с тобой не особо удачливы, а судьбу не обманешь. Я-то не парюсь на счет будущего: мне и так понятно, что на этой земле я временный гость и вскоре уйду без сожаленья.

— Не говори таких вещей, Дэн. Ты же у меня, щитай, остался единственный друг.

— У меня заведено правду говорить. Наверно, я много в этой жизни напортачил, но чтобы душой кривить — такого за мной никогда не водилось.

— Но ведь ты можешь ошибаца. Никто на перед не знает, сколько ему отпущено.

— Форрест, — говорит он, — мозгов у тебя — как у крота.

Короче, из этого вы, наверно, поняли, в каком настроении прибывал Дэн. Я и сам изрядно скис. Начал сображать, что Аятолай кинул нас с полковником Нортом: ракеты хапнул, а заложников не освободил. Полковник Норт, занимаясь отправкой вырученных за ракеты денег гориллам Некорагуя, не так пережевал, как я.

— Гамп, — говорит он однажды утром, — Меня на днях вызывают в конгресс для отчета перед некой комиссией на предмет моей деятельности. Тебя, вероятно, тоже пригласят, а может, и нет, но заруби себе на носу: ты знать ничего не знаешь ни о каких поставках оружия в обмен на заложников, усек?

— На счет оружия мне как раз извесно, а заложников я покамест не видал.

— Вот баран! Не о том же речь. Пойми: наши действия незаконны! Нас посадить могут! Так что держи язык за зубами и слушай меня, понятно?

— Так точно, сэр, — отвечаю.

Вобще-то, мне своих заморочек хватало: полковник Норт подселил меня в казарму к морпехам, а это удовольвствие ниже среднего. С морпехами не забалуешь. Тут на всех орут, мозг выносят, требуя стерильной чистоты. И всем, похоже, было не по нутру, что в казарме ошиваеца рядовой сухопутных войск: если чесно, меня там до того задолбали, что в конце концов я оттуда сдернул. Поддаца мне было некуда, так что вернулся я в Лафает-парк — проверить, не сохранилась ли там случайно моя коробка. Оказалось, кто-то уже прибрал ее к рукам, но я, побродив, себе другую нашел. Обустроился и поехал на автобусе в Нацианальный зоопарк — проведать старушку Ванду.

Смотрю — она, конечно, там, между тюленями и тиграми. Ютица в тесной клетке, на полу солома с опилками, у самой вид разнещасный. А на клетке табличка: «Свинус американус».

Ванда меня сразу признала, я руку между прутьев просунул и потрепал ее по пятачку. Она захрюкала, и так мне жалко ее стало, что я прямо растерялся. Буть у меня такая возможность, разнес бы эти прутья да выпустил ее на свободу. Короче, сбегал я в киоск, взял попкорна и безквит с кремом, возвращаюсь к Ванде. Чуть не купил для нее хот-дог, но вовремя одумался. Скормил ей безквит, просовываю попкорн и слышу чей-то голос:

— Нарушаем правила?

Оборачиваюсь — и вижу амбала-охранника.

— Нет, просто Ванде полакомица даю.

— Правда? А для кого здесь вывеска, вот же, на самом видном месте: «Животных не кормить»?

— Наверняка ее не животные повесили, — отвечаю ему.

— Умничать вздумал? — говорит он и хватает меня за шиворот. — Посмотрим, как ты в кутузке острить будешь.

Если чесно, на душе у меня было совсем погано. Такое чуство приследовало, кабудто от одного моего взгляда все идет на перекосяк, но что я такого сделал: всего-то хотел угостить свинку Форреста-младшего, а этот бугай ко мне докопался. Однако моему пределу тоже есть конец!

Ухватился я точно также, за его шиворот — и оторвал от земли. Покружил раз эдак несколько вокруг себя (вспомнив, как на ринге с Профессором, с Какашкой и протчими дрался) и отпустил. Этот через ограду перелетел, как тарелка-фризби, и с фонтаном брызог плюхнулся в самую середку тюленьего басейна. Тюлени встревожелись, скользнули с берега в воду и давай лупить его ластами, а этот орет, верещит, кулаком грозица. Побрел я проч из зоосада, сел в автобус и поехал в сторону центра. Достали совсем. А этот бугай пусть спасибо скажет, что я его к тиграм не зафигачил.

Глава 7

Ну вот, а в скоре после этого такая каша заварилась, что просто обзатц.

Похоже, наш уговор с Аятолаем не очень-то понравился важным шишкам с Капитолийского холма: они решили, что поставки оружия в обмен на освобождение заложников — не лутшая затея, тем боле что вырученные нами деньги утекли в джунгли Никарагуа, на поддержку тамошним контрам. А конгресменам втемяшилось, кабудто за этой сделкой стоит сам президент и нужно прижать его к ногтю.

В первый раз полковник Норт так удачно дал показания в конгрессе, что его даже пригласили вторично, только теперь кто-то на него науськал целую банду ловкачей-адвокатов из Филадельфии, которые так и смотрели, на чем бы его подловить. Однако полковник Норт и сам не промах, а уж когда выражаеца тактично и дипломатично, черта с два его подловишь.

— Полковник, — спрашивает один адвокатишка, — как бы вы поступили, если президент Соединенных Штатов приказал бы вам совершить преступление?

— Видите ли, сэр, — отвечает полковник, — я служу в морской пехоте. А морпехи обязаны выполнять приказы верховного командования. Так что после получения такого приказа мое дело — четко отсалютовать и штурмом взять высоту.

— Высоту? Какую высоту? Капитолийский холм?

— Да нет же, что за бред? Любую высоту! Это образное выражение. Мы — морпехи! И зарабатываем себе на жизнь взятием высот.

— А почему вас прозвали «зеленые болты»?

— Убью, сучонок… башку оторву и в горло плюну!

— Держите себя в руках, полковник. Агрессия здесь неуместна. Итак, полковник, вы утверждаете, что данная идея исходила не от президента?

— Об этом я тебе и толкую, умник.

— А от кого же? От вас?

— Ну, козлина. — (Тактичность и дипломатичность полковника возростала.)

— Так кому принадлежала эта идея?

— Это был плод коллективного разума. Она просто носилась в воздухе.

— Носилась в воздухе? Тогда у нее, надо думать, была движущая сила. Идеи такого масштаба не «носятся в воздухе» сами по себе.

— Допускаю, сэр, что нашелся человек, который продумал ее во всех деталях.

— Значит, тот человек и должен считаться движущей силой всех этих незаконных операций, верно?

— Пожалуй, можно и так сказать.

— Вы намекаете, что этим человеком был адмирал Пойндекстер, советник президента Соединенных Штатов по национальной безопасности?

— Эта задница, что трубкой пыхает? Ну нет. У него умишка не хватит даже мочу из ботинка вылить, а вы хотите его изобразить «движущей силой».

— Так откройте же нам имя, сэр. Это возможно?

— Отчего же не открыть. Могу. Рядовой Форрест Гамп.

— Кто-кто?

— Гамп, сэр. Рядовой первого класса Форрест Гамп, помощник президента по тайным операциям. Это была целиком и полностью его идея.

Тут адвокаты и сенаторы, сбившись в кучу, стали размахивать руками, перешептываца и кивать.

Вот так меня и втянули в эту не приглядную историю.

Среди ночи в Лафает-парк нагрянули два мордоворота в тренчах, отыскали мою коробку и давай барабанить с наружи по крышке. Я выползаю, чтоб узнать, в чем дело, а один сует мне какую-то бумашку и на словах растолковывает: дескать, меня прямо с утра вызывают в спецальную сенацкую комиссию по раследованию скандала об иран-контрах.

— Кстати, советую тебе отпарить эту форму, — говорит один мордоворот, — потому как твоя жирная жопа будет у всех на виду.

Ну, тут я совсем растерялся. Звонить в такое время полковнику Норту, который, на сколько я понимал, уже придумал, как тактично и дипломатично решить этот вопрос, было не с руки, так что пошел я шатаца по городу и в конце концов оказался у памятника Линкольну. Его огроменная мраморная фигура в поцветке выглядела как-то грусно, с реки Потомак плыл туман, да еще и дождик припустил. Мне стало себя жуть как жалко, и вдруг из тумана выходит и движеца мне на встречу — кто бы вы думали? — Дженни!

И с места в курьер говорит:

— Похоже, опять ты влип, Форрест.

— Вот и мне, — отвечаю, — так показалось.

— Мало на тебя свалилось бед во время срочной службы?

— Нет, не мало.

— Так в чем же дело? Или ты подписался на это дело ради малыша Форреста?

— Угу.

Отбросила она волосы с лица, запрокинула голову, как раньше, а я стою перед ней и руки ломаю.

— Ты, вроде, себя жалеешь, а?

— Ага.

— Не хочешь идти в конгресс и рассказывать правду?

— Не-а.

— А придется, ведь это не шутка: поставки оружия в обмен на заложников… По крайней мере, эти недоумки так считают.

— Да, меня предупредили.

— И что будешь делать?

— Не знаю.

— Мой тебе совет: отвечай как на духу. И никого не выгораживай. Понял?

— Вроде, да, — отвечаю.

С реки плывет новое облако тумана и кабудто уносит с собой Дженни, а я в первый момент едва не бросился следом, чтобы как-нибудь ее поймать, вернуть, но до такого идиотизма все же не дошел. Развернулся и зашагал к своей коробке.

Вобщем, снова остался один, как перс. А потом оказалось, что это был последний раз, когда я, на перекор совету Дженни, не сказал всей правды.

— Итак, рядовой Гамп, когда именно у вас возникла идея обмена оружия на заложников?

Сижу я в зале слушаний Конгресса, за таким, типо, длинным столом, на виду у сенаторов, адвокатов и протчих шишек; передо мной ездиют телекамеры, мне в физиономию прожектэр светит. Вопросы задает белесый такой адвокатик, молодой, да ранний.

— А кто сказал, что у меня? — спрашиваю.

— Здесь, рядовой Гамп, вопросы задаю я. Ваше дело — отвечать.

— Ну, не знаю, — говорю, — как отвечать. Вы даже не спросили, возникла ли у меня хоть одна идея… и сразу «когда?».

— Ну хорошо, Гамп, так когда же?

Смотрю я на полковника Норта, в форме, при всех ригалиях, а он жжот меня взглядом да из-под тишка кивает: дескать, отвечай.

— Ну, наверно, при знакомстве с президентом.

— Так-так, и вы, надо думать, изложили президенту свой план по обмену оружия на заложников?

— Никак нет, сэр.

— А что же вы в таком случае излагали президенту?

— Я изолгал, что при знакомстве с прошлым президентом тот хотел посмотреть по телику «По правде говоря».

— Как удивительно! И что ответил вам нынешний президент?

— Ответил, что ему больше нравица «Давай договоримся».

— Рядовой Гамп, не забывайтесь! Вы под присягой!

— Ну, если чесно, он смотрел «Концентрацию», но признался, что она не дает ему сосредоточица.

— Рядовой Гамп! Вы уклоняетесь от ответа на вопрос, хотя находитесь под присягой. Вы издеваетесь над сенатом Соединенных Штатов? Мы можем привлечь вас за неуважение!

— Так привлекли уже, — говорю.

— Стыдитесь! Вы их покрываете: и президента, и присутствующего здесь полковника Норта, и Пойндекстера, и неизвестно, кого еще! Мы выведем вас на чистую воду, пусть даже для этого нам придется заседать целый год!

— Так точно, сэр.

— Итак, Гамп, полковник Норт сообщил, что вы задумали этот позорный сговор с аятоллой по обмену оружия на заложников, а потом направили вырученные средства на нужды центральноамериканских контрас. Это так?

— Про контры мне не извесно: я думал, деньги пойдут в джунгли — видать, на нужды тамошних горилл.

— О, наконец-то мы слышим признание! Значит, этот преступный план был вам известен!

— Я так понял, что у горилл возникла нужда в деньгах, да, сэр. Так мне обьеснили.

— Ха! Да вы, похоже, не говорите ни слова правды, рядовой Гамп! Полагаю, это вы лично при пособничестве президента разработали всю операцию! А теперь строите из себя идиота?

— Мне и строить не приходица, сэр.

— Господин председатель! — переключаеца адвокат. — Не подлежит сомнению, что рядовой Гамп, «специальный советник президента Соединенных Штатов по секретным операциям», является самозванцем и мошенником, а в данный момент умышленно издевается над конгрессом Соединенных Штатов и должен быть привлечен к ответственности за неуважение к органам государственной власти!

Председатель, типо, весь сьежился и смотрит на меня, как солдат на вошь.

— Да, такое создается впечатление. М-м-м, рядовой Гамп, вам понятно, какое наказание грозит тому, кто умышленно издевается над конгрессом Соединенных Штатов?

— Нет, сэр.

— Например, мы имеем право, попросту выражаясь, бросить вас за решетку.

— Что ж, — говорю, перенимая тактичность и дипломатичность полковника Норта, — валяйте.

И вот опять я за решеткой. На другой день «Вашингтон пост» напечатала такой матерьял: СЛАБОУМНЫЙ ЗАДЕРЖАН В ЗАЛЕ СЛУШАНИЙ ЗА НЕУВАЖЕНИЕ К КОНГРЕССУ

Уроженец штата Алабама, который характеризуется близкими к президенту источниками как «клинический идиот», был обвинен в неуважении к конгрессу во время слушаний по делу «Иран — контрас», которое подробно освещается нашей газетой.

Форрест Гамп, бездомный, вчера был приговорен к неопределенному сроку тюремного заключения, когда позволил себе высмеивать членов специальной комиссии сената, созданной для расследования обвинений, выдвигаемых в адрес ключевых фигур администрации Рейгана, которые вступили в сговор с целью выманить денежные средства у аятоллы Хомейни, предложив духовному лидеру Ирана незаконную сделку: поставки оружия за наличный расчет в обмен на освобождение заложников.

Гамп, причастный, очевидно, к теневой деятельности правительства США, в том числе и к ряду космических проектов, характеризуется как фанатичный исполнитель американских разведывательных операций. «Он из тех, кто приходит и уходит по ночам», — сообщил источник.

Один из сенаторов, участвующих в работе комиссии, заявил нашему изданию на условиях анонимности, что «Гамп будет гнить в тюрьме», пока не раскается в попытках осмеяния конгресса США. Такое позволительно, добавил сенатор, «только самому конгрессу, но никак не жуку-навознику из Алабамы».

Короче, дали мне арестанцкую форму в черно-белую полоску и определили в камеру, где уже сидели фальшиво монетчек, пидофил, бомбист и какой-то маньяк по фамилии Хинкли, который безумолку долдонил про артистку Джоди Фостер. Самым приличным человеком показал себя фальшиво монетчек.

Вобщем, изучив мой послужной список, направили меня в цех по изготовлению автомобильных номерных знаков, и жизнь вошла в скушную колею. Дело было перед Рождеством — если более точнее, прямо на кануне, еще снег валил, и вдруг заходит охранник и сообщает, что ко мне приехали.

Кто, спрашиваю, а он и говорит:

— Учитывая твою статью, скажи спасибо, что хоть одна живая душа о тебе вспомнила. Кто поднимает на смех конгресс Соединенных Штатов, тот пусть радуется, что в «яму» не попал. Так что давай, шевели ногами.

Повел он меня в низ по леснице. За воротами активисты Армии спасения распивают рождественские гимны, а Сантаклаус в колокольчик звонит — на счет пожертвований хлопочет. В посетительской занял я место в клетке — и язык проглотил: сидит передо мною малыш Форрест.

— Ну, — говорит, — с наступающим, что ли.

А я, не зная, что ответить, только и сказал:

— Спасибо.

Посидели мы с минуту, посмотрели друг на друга. Точней, малыш Форрест все больше на столешницу смотрел — стыдился, как видно, что отец в каталашке томица.

— Каким образом, — спрашиваю, — ты сюда добрался?

— Бабушка меня отправила. Про тебя во всех газетах трубили и по телику тоже. Вот она и подумала, что мой приезд поднимет тебе настроение.

— Да, так оно и есть. Я это очень ценю.

— Ну, идея была не моя, — добавил он, и совершенно, на мой взгляд, напрастно.

— Послушай, я знаю, что сел в лужу и сейчас мною наврядлий можно гордица. Но я старался.

— В каком смысле старался?

— Старался не сесть в лужу.

Он все также смотрит на столешницу и примерно через минуту говорит:

— Я сегодня в зоопарк ходил — Ванду проведать.

— Как она пожевает?

— Два часа ее разыскивал. Мне показалось, она мерзнет. Я попробовал ей куртку свою просунуть, но пришел какой-то громила-сторож и на меня наорал.

— Но руки распускать, надеюсь, не посмел?

— Не, я ему сказал, что это моя свинка, а он как-то так ответил: «Ну-ну, тут до тебя еще один придурок ошивался — то же самое мне втирал». Потом развернулся и ушел.

— А в школе как дела?

— Вроде, нормально. Только парни мне проходу не дают из-за того, что тебя посадили.

— Не бери в голову. Ты же не виноват.

— Ну, не знаю… Надо было почаще напоминать, чтобы ты проверял клапаны и датчики, — тогда, может, свиноферма и не взлетела бы на воздух.

— Сделанного не воротишь, — говорю ему. — Лично я так мыслю: чему быть, того не миновать. — Пожалуй, только таким манером я и мог обставица.

— На Рождество какие планы?

— Думаю, тут нехилый празник нам устроют, — солгал я, — Сантаклаус придет с подарками, индейку жаренную подадут, все дела. Ты же знаешь, как в тюрьмах заведено: главное — сидельцам хорошие условия создать. А сам что делать собираешься?

— Дождусь автобуса и домой поеду. Все интересные места я, кажись, обошел. Когда вернулся из зоопарка, погулял у Белого дома, поднялся на Капитолийский холм, потом спустился к мемориалу Линкольна.

— И как тебе?

— Да чудно как-то: снег повалил, все туманом заволокло и… и…

Он тряхнул головой, и по голосу я понял, что его душат слезы.

— И — что?

— Я очень сильно по маме скучаю, больше ничего…

— Твоя мама… она… Ты ее видел?

— Не совсем.

— Но как бы, якобо?

— Ага, вроде того. Не дольше минуты. Но она мне привиделась, я же знаю. Не такой же я дурак, чтобы в чудеса верить.

— Она тебе что-нибудь сказала?

— Ну да, велела тебя отыскать. Потому как ты мне единственная родная душа, не считая бабушки, и сейчас тебя нужно поддерживать.

— Прямо так и сказала?

— Слушай, мне всего лишь привиделось. Это же не взаправду.

— Как знать, — говорю. — У тебя когда автобус?

— Через час примерно. Пожалуй, мне пора.

— Ну, давай, счастливого пути. Жаль, что тебе пришлось для встречи со мной сюда ехать, но я, может стаца, скоро выйду.

— Правда? Тебя отпустят?

— Вероятно. Сюда один субъект ходит, благотворительностью занимаеца. Проповедник. Якобо хочет нас реобилетировать. Так вот: он планирует через пару месецев меня включить в «федеральную программу привлечения к общественно-полезному труду» или как-то так. Если не врет, у него в Каролине огроменный парк атракцыонов с религиозным уклоном, и там требуюца люди вроде меня — ему в помощь.

— А как его хотя бы зовут?

— Преподобный Джим Баккер.

Так вот и стал я работать у преподобного Джима Баккера.

Ему дествительно принадлежала територия под названием «Святая Земля» — самый большой тимотический парк из всех, что мне извесны. У преподобного и жена была, Тэмми-Фей, эдакий пупсик, щечки нарумянены, ресницы длинные, как у стрекозы крылья. Состояла при нем и дамочка помоложе, Джессика Хан, которую преподобный Баккер именовал своей референдкой.

— Сам посуди, Гамп, — говаривал преподобный Баккер, — если этот остолоп Уолт Дисней справляется с таким хозяйством, то я уж точно преуспею. У меня созрел грандиознейший план. К нам, черт побери, потянутся фанаты Библии со всего мира! Тысяч по пятьдесят в день, а то и больше! На такой площади найдется место для каждого библейского сюжета, для каждой притчи! Будем брать по двадцатке с носа и зашибать миллиарды!

В этом преподобный Баккер оказался прав.

Придумав более пятидесьти атракцыонов и зрелищ, он не собирался останавливаца на достигнутом. Посетители входили на територию через такую, типо, рощу, где поджидал чувак, переодетый в Мойсея: подпустив их поближе, он наступал на потайную кнопку, которая открывала газовый вентиль, и в воздух метров на шесть взмывал огненный столп: чем не «Мойсей и Неопалимая Купина»! От этой вспышки посетители все как один с визгом отскакивали на зад, ахали, охали — короче, шугались до смерти!

Еще там текла речужка, где завернутый в полотенце младенец Мойсей плавал в пласмасовой корзинке — «Мойсей в камышах»!

Можно там было увидеть и «Разделение Красного моря»: преподобный Баккер придумал, как с двух сторон по чудестному мановению спускать из пруда воду, чтоб посетители, на подобие израильтян, могли идти по дну, причем, благополучно пройдя по морю как посоху, за ними в погоню с того берега пускались расконвоированные зеки в костюмах воинов Фанфарона, но стоило этим головорезам ступить на дно, как вода помпами нагнеталась обратно в пруд и якобо топила фанфароново войско.

Чего только там не было.

И «Йосев в разноцветном плаще», и вся «История Иова», который за свою жизнь настрадался так, как я не знаю кто. Когда первая група оказывалась на дальнем берегу Красного моря, вторая група, подойдя к пруду, смотрела, как Иисус превращает хлебы в рыбы. Преподобный — вот что значит рочительный хозяин — запустил в пруд рыб, чтобы те трескали хлеб, а набрав вес, скармливал их туристам в ресторанном повельёне по пятнацати долларов за порцайку!

Также в парке можно было увидеть «Даниила в львином рву» и «Иону во чреве кита». По понедельникам в «Святой Земле» был выходной, и преподобный за мзду в пядесят баксов отпускал льва с укоротителем в местный бар, где те принимали ставки, предлагая желающим побороца без правил с царем зверей.

Кит был здоровенный, с моторчиком, и все шло как по маслу, пока преподобный не допер, что Иона держит за гландой кита запас спиртного. Как только кит в очередной раз заглатывал Иону, тот бежал на зад, чтобы присосаца к бутылке. К концу дня Иона нажирался в хлам и совсем потерял страх: взял манеру, не дожидаясь, пока кит сомкнет челюсти, показывать публике фак. Преподобный вынужден был прикрыть эту лавочку, посколько некторые мамаши стали жаловаца, что их детишки в ответ тоже показывают фак.

Но самым эфектным зрелищем оказалось «Вознесение Господне»; для него требовалось устройство, которое преподобный называл подвеской. В дествительности это была, типо, тарзанка наоборот. Окробат в костюме Иисуса взмывал в верх и на высоте метров пятнацати ищезал в облаке искуственного тумана. Выглядело довольно убедительно. Желающие могли за десятку с носа повторить этот трюк.

— Гамп, — сказал мне как-то преподобный, — я задумал ввести тебя в новый аттракцион. Называться он будет «Бой Давида с Голиафом»!

Тут даже не нужна ума палата, чтобы собразить, какая роль отводица мне.

Я думал, это легкотня, но, конечно, ошибался.

Для начала обредили меня в леопардовые шкуры, выдали щит и копье, приклеили густую черную бородищу. Проинкрустировали, чтоб я рычал, ревел и вобще выдрючивался по полной. И когда я достигну апофигея, появица завернутый в пеленки исполнитель роли Давида, который станет обстреливать меня камнями из прыщи.

На роль Давида взяли моего сокамерника Хинкли. Чтобы пролезть в программу реобилетации, он на каждом углу обьевлял себя психбольным и что ему вредно сидеть в заперти. В свободное от прыщи время он строчил письма Джоди Фостер, которую называл «подруженция по перепиське».

И все бы ничего, да только фигачил он в меня настоящими каменюками — и частенько попадал. Ну, доложу я вам, боль ацкая! Мы показывали свой номер раз пять на дню или шесть даже, и десятка два камней всегда досягали своей цели. Хинкли из-под тишка злорацтвовал, но недели через две я все же пожаловался преподобному Баккеру, что это нечесно: мне достаюца только синяки и шишки, да еще этот мелкий дебил мне два зуба выбил, а у меня даже нету возможности с ним поквитаца.

Однако преподобный не узрел в этом ничего особенного: дескать, мы разыгрываем сюжет строго по тексту, а переиначивать библейский текст не позволительно. Будь моя воля, я б, конечно, этого так не оставил, но спорить не стал, потому как у преподобного было железное правило: не нравица — вали обратно в тюрягу. Очень недоставало мне малыша Форреста, да и Дженни тоже, и вобще, чуство было такое, что никому я не нужен.

Короче, настал день, когда терпенье мое лопнуло. В «Святой Земле» был буквально аншлак: народ ломился толпами. Когда у моей площадки собралось несколько груп, я зарычал и со свирепым видом начал грозить Давиду копьем. Он натянул прыщу и давай в меня пулять. Угодив, черт его раздери, прямо мне в руку, я выронил щит. Нагнулся, чтоб подобрать, так этот гаденыш спецом выпустил следущий камень мне в егодицу. Это уже полный беспредел! Тут кто хочешь дойдет до ручки!

Ринулся я на Давида, стоявшего с дебильной ухмылкой, схватил его сзади за пеленки, крутанул разочков несколько и отпустил в свободный полет над рощей. Приводнился он акурат посреди пруда, где был в разгаре номер с хлебами и рыбами.

В полете Давид умудрился повредить главное реле, отчего включились насосы и Красное море начало раступаца. Сработал газовый клапан, и Неопалимая Купина опалила стоявшего по близости Мойсея. Механический кит выбросился на сушу, бешенно грохоча и двигая челюстями. В толпе началась сумятитца: тетки визжат, дети ревут, мужики разбегаюца. У Даниила во рву встревожился лев: разорвал цепь и заметался по парку. И тут поевляюсь я, отчего всеобщее сметение только нарастает. Исполнитель роли Иисуса попивает себе шипучку в ожиданье своего выхода, и вдруг тарзанка срывает его с места и забрасывает в небо. А он не пристегнут, без страховочного троса, без ничего — рухнул прямо на рыбный ресторан и плюхнулся в котел с раззогретым жиром.

Кто-то вызвал полицию. Копы примчались мгновенно и стали отоваривать посетителей дубинками по головам. Лев между тем бросился в камыши, где спугнул преподобного Баккера и Джессику Хан, которые там выесняли отношения, но почему-то нагишом. Эта парочка врезалась в толпу, лев скачками несеца следом. Завидев такой кунфуз, полицейские тут же задержали преподобного за непристойную обнажонку и отправили в тюремный изолятор. На последок он гаркнул, когда его заталкивали в фургон:

— Гамп, идиот, ты мне за это головой ответишь!

Глава 8

После этого песенка преподобного Баккера была спета. В итоге он сам оказался за решеткой, где может теперь днями на пролет учавствовать в реобилетации заключенных, в том числе и своей лицемерной персоны.

Все указывало на то, что и я окажусь там же, но нет.

Новость о беспорядках в «Святой Земле» облетела все СМИ, и мое фото каким-то образом попало в газеты и на телеэкраны. Когда я ждал автобуса, чтобы доехать до тюрьмы, ко мне подошел какой-то деятель с официальной бумашкой в руке и сказал, что это моя «справка».

Выглядел он шикарно: костюмчик, подтяшки, зубы белоснежные, щиблеты сверкают, по виду — биржевой маклер.

— Гамп, — говорит, — я буду твоим «ангелом милосердия».

Звали его Айвен Бозоски.

Айвен Бозоски сообщил, что разыскивает меня с момента тех слушаний на Капитолийском холме с участием полковника Норта.

— Ты видел сегодняшние газеты, Гамп? — спрашивает Айвен Бозоски.

— Нет, сэр. Не видел.

— Что ж, — говорит он, — тогда тебе, возможно, будет любопытно взглянуть. — И протягивает мне свежий номер «Уолл-стрит джорнал». А там заголовок: ФИГЛЯР СПРОВОЦИРОВАЛ ЗАКРЫТИЕ КРУПНОГО КОММЕРЧЕСКОГО ПРОЕКТА

Вчера в результате нервного срыва недавно выписанный из вашингтонской лечебницы тюремного типа психический больной лишил тысячи законопослушных граждан США экономически значимой возможности культурного досуга, спровоцировав цепь событий, которые закончились крахом для одного из самых уважаемых жителей каролинского городка.

Из осведомленных источников стала известна личность виновного: это Форрест Гамп, взрослый мужчина с низким уровнем интеллектуального развития, совершивший аналогичные деяния в Атланте, Западной Виргинии и других штатах.

Гамп, изолированный от общества за неуважение к конгрессу США, был расконвоирован в рамках программы социальной реабилитации для работы в парке культуры библейской направленности, где трудился под началом преподобного Джима Баккера, горячего сторонника нашего американского образа жизни.

Задействованный в роли великана Голиафа благодаря своему мощному телосложению, Гамп, по словам силовиков, начал развлекаться недопустимым образом: в какой-то момент он перебросил своего сценического партнера, исполнителя роли библейского персонажа Давида, через гряду деревьев, чтобы тот упал в пруд, отведенный для механического кита, который, по сообщению администрации парка «Святая Земля», задрожал, «не выдержав такого вторжения», и атаковал индивидуальных посетителей и организованные группы.

Из-за возникшей сумятицы преподобный Баккер и его референт, Джессика Хан, были оттеснены в заросли камышей, где лишились одежды и стали жертвами полицейской облавы, которую официальный представитель правоохранительных органов назвал «малоэффективной».

Ну, и далее такая же фигня. Короче, Айвен Бозоски, забрав газету, смотрит на меня в упор.

— Мне, — говорит, — близки твои принципы, Гамп: ранее у тебя были все возможности заложить и полковника Норта, и президента, но ты до этого не опустился. Не сболтнув ничего лишнего, взял вину на себя! Вот это, с моей точки зрения, истинный корпоративный дух! В моей команде такой человек, как ты, будет далеко не лишним.

— А что у вас за команда? — спрашиваю.

— Да как тебе сказать: мы совершаем сделки со всякой херней — на бумаге, естественно. Купля-продажа ценных бумаг, закладных, предприятий — чего угодно. То есть на самом деле никаким трейдингом мы не занимаемся, но, сняв вопросы по телефону и перетасовав документацию, огребаем кучу денег.

— Как вам это удаеца?

— Легко, — отвечает Айвен Бозоски. — За счет грязишки, подлянок и прочего. Заглядываем человеку через плечо, орудуем у него за спиной, обчищаем карманы. Здесь царит закон джунглей, Гамп, и я на данный момент — главный тигр.

— А от меня-то что требуеца?

Айвен кладет руку мне на плечо:

— Гамп, я открываю в Нью-Йорке новое подразделение своей компании, назову его «Группой инсайдерских сделок», а тебя назначу президентом.

— Меня? На каком обосновании?

— В силу твоей цельности. Чтобы стоять перед конгрессом и врать на голубом глазу, выгораживая этого обалдуя Норта, от тебя требовалась недюжинная цельность характера, Гамп. Ты как раз тот, кого я искал.

— А оклад какой?

— Любой, Гамп! Но разве тебе нужен оклад?

— Оклад, — говорю, — всем нужен.

— Да нет, я тебе толкую о реальных деньгах! С полудюжиной нулей после первых цифр.

— Понимаете, мне необходимо подзаработать, чтобы Форрест-младший мог окончить школу, а затем и колледж, да мало ли что еще понадобица.

— Кто это — Форрест-младший? Твой сын?

— Ну, типо того. Я должен о нем позаботица.

— Бог мой, — говорит Айвен Бозоски, — да ты будешь ворочать такими деньжищами, Гамп, что сможешь отправить его в Коуэйт, Эндовер, Сент-Пол и Епископальную гимназию разом, а когда отойдешь от дел, он будет так богат, что начнет отправлять свои сорочки в лучшую парижскую прачечную.

Так началась моя корпоративная карьера.

До той поры в Нью-Йорк меня не заносило. Ну, доложу я вам, это такое зрелище!

Я и не подозревал, что в мире стоко людей, не говоря уже об одном городе. Улицы, тротуары, небоскребы, гипермаркеты — все полны полном. Шум не вероятный: машины сигналят, отбойные молотки грохочут, сирены воют и уж не знаю, что еще. По началу возникло у меня такое чуство, кабудто я в муравейник попал, где все муравьи с ума свихнулись.

В первый раз Айвен Бозоски сам отвел меня в шкап-квартиру филиала. Распологалась она в здоровенном небоскребе не подалеку от Уолл-стрит. За компьютерами сидели сотни работников, каждый в сорочке, в подтяшках и при галстуке, у большинства на носу круглые очечки в роговой оправе, а волосы на зад зализаны. Все до единого разговаривают по телефонам и дымят сигарами — я даже струхнул: уж не пожар ли?

— Вот такой расклад, Гамп, — говорит Айвен. — Задача наша в том, чтобы устанавливать дружеские отношения с заправилами ведущих корпораций, и как только нам становится известно, что они готовят серьезный документ о дивидендах либо отчет о результатах своей деятельности, или же собираются продавать фирму, или открывают новый филиал, или совершают любой другой шаг на пути к росту своих акций, мы, не дожидаясь, чтобы эти сведения просочились в прессу, тут же начинаем сами скупать их активы, пока на них не наложили лапу пройдохи с Уолл-стрит.

— И как, — спрашиваю, — можно задружица с такими людьми?

— Да очень просто. Нужно регулярно посещать гарвадские и йельские клубы, а также центральные теннисные корты и прочие тусовки этих козлов, где они обделывают свои дела. Пару раз проставиться, прикинуться ветошью, сводить поужинать, девицу подложить, задницу лизнуть — короче, прогнуться. Иногда приходится такого на горнолыжный курорт свозить, или в Палм-Бич, или еще куда. Но ты не парься, Гамп. Наши ребята знают подход к этому сброду… А от тебя потребуется одно: изображать из себя президента и являться ко мне с докладом — скажем, раз в полгода.

— А о чем докладывать?

— Разберемся, всему свое время. А сейчас давай-ка посмотрим твой кабинет.

Айвен привел меня в просторный угловой офис, где мне в глаза бросились кожаные кресла и диваны, стол красного дерева и персицкий ковер на полу. Все окна выходили на центр города и на реки, по которым плыли всякие баржи и пароходы, а в далеке виднелась статуя Свободы, сверкающая под закатным сонцем.

— Ну, что скажешь, Гамп?

— Вид, — отвечаю, — не плохой.

— «Неплохой», мать-перемать! — возмущаеца Айвен. — Да за эту фигню дерут аренду в двести баксов за квадратный фут! Недвижимость класса люкс, так и знай! Короче, личной секретаршей у тебя будет мисс Хаджинс. Роскошная женщина, умереть не встать. А обязанность твоя — восседать за этим столом и расписываться на документах, которые она будет приносить тебе на подпись. В содержание не вникай: это всякая плешь, какие-то мелочи, больше ничего. Я не устаю повторять: руководителю высшего звена не нужно вникать в деловые вопросы — понимаешь меня?

— Прямо не знаю, — говорю. — Видите ли, я по жизни попадал в разные передряги только из-за того, что не вникал.

— Да ладно тебе, Гамп. Дела у нас идут в гору. Другой такой возможности для тебя — и для твоего сына — не представится. — Обнимает он меня за плечи и, сверкая всеми зубами, улыбаеца. — Еще вопросы есть?

— Есть, — говорю. — Где здесь туалет?

— Туалет? Персональный? Да вот же, за этой дверью. Удивляешься, что тебе положен личный санузел, да?

— Нет. Мне бы по маленькому.

Тут Айвен слегка попятился:

— Я вижу, ты прямолинеен. Не смею задерживать, мистер Гамп, — наслаждайтесь уединенностью вашего личного сортира.

Так я и сделал, а сам все время думал: не будет ли ошибкой связаца с мистером Бозоски? Какую-то такую похожую лапшу мне ведь уже вешали.

Короче, Айвен ушел, а я остался у себя в новехоньком кабинете. К столу присобачена медная табличка с гравировкой: «Форрест Гамп, президент». Устроился в кресле, ноги задрал на стол, но тут окрываеца дверь и входит юнная красавица. Надо понимать, мисс Хаджинс.

— Ах, — говорит, — мистер Гамп. Добро пожаловать в группу инсайдерских сделок компании «Бозоски энтерпрайзес».

Мисс Хаджинс — просто загляденье, глаз не оторвать. Высокая брюнетка с голубыми глазами, улыбка от уха до уха, зубы крупные, а юпочка такая куцая, что вот-вот трусики выглянут, стоит ей только нагнуца.

— Не желаете ли, — спрашивает, — кофе или чего-нибудь другого?

— Нет, — отвечаю. — Но все равно спасибо.

— Кока-колу? Виски-сауэр?

— Спасибо, честное слово, ничего не надо.

— Тогда, быть может, хотите осмотреть ваши новые апартаменты?

— Мои… чего-чего?

— Апартаменты. Мистер Бозоски организовал для вас, как для президента нашего филиала, подобающие апартаменты.

— Я щитал, для меня вот этот диванчик поставлен, — говорю. — Тем боле что и туалет персональный имееца.

— Боже, как вы могли такое подумать, мистер Гамп. Мистер Бозоски поручил мне присмотреть для вас подходящее жилье на Пятой авеню, где вы сможете устраивать приемы.

— А кого мне принимать? — спрашиваю.

— Да кого угодно, — отвечает мисс Хаджинс. — Вам удобно будет выехать, скажем, через полчаса?

— Чего тянуть-то? — говорю. — Я хоть сейчас готов. Как будем добираца?

— На вашем персональном лимузине, конечно же.

Прошло совсем не много времени, как мы уже вышли на улицу и видим: стоит здоровенный черный лимузин. Такой длинный, что я начал опасаца, как он будет за угол заворачивать, но шофер, звали его Эдди, оказался такой бывалый, что даже такси объежжал как стоячие — прямо по тротуару, и минут через несколько примчал нас к моим новым апартаментам, распугивая пешеходов на Мэдисон-авеню. Мисс Хаджинс обьеснила, что это «элитный жилой район».

Дом огроменный, из белого мрамора, с козырьком, у входа швецары стоят, разодетые, как в кино из старинной жизни. На фасаде вывеска: «Хелмсли-Палас». Заходим, а на встречу нам дамочка в шубе, ведет пуделька выгуливать. Смеряла меня подозрительным взглядом, посколько на мне тот же прикид, в котором я в «Святой Земле» подрабатывал.

Поднявшись в ливте на восемьнацатый этаж, мисс Хаджинс отпирает дверь ключом. Кабудто мы в особняк попали или типо того. Повсюду люстры хрустальные, зеркала в золоченых рамах, по стенам картины развешаны. В комнатах мебель шикарная, камины, на столиках альбомы с художествами. Даже личная библиотека есть, деревом обшита, на полу дорогие ковры. В углу бар.

— Желаете осмотреть спальню? — предлагает мисс Хаджинс.

У меня язык отсох. Я только кивнул.

Перешли мы в спальню. Ну, доложу я вам, это было нечто! Широченная койка под таким, типо, навесом, камин, телик во всю стену встроенный. Каналов, по словам мисс Хаджинс, сто штук. Ванная комната — это вобще: полы мраморные, фунитура золотая, стеклянная душевая кабина, и в ней отовсюду во все стороны разно калиберные струи бьют. Толчков — целых два, только один нелепый какой-то.

— А это еще что? — спрашиваю.

— А это, — отвечает мисс Хаджинс, — биде.

— Только вид портит. Без сиденья даже.

— М-м-м… ну… вы пользуйтесь пока другим, вот тем. У нас еще будет возможность обсудить биде.

Вобщем, на вывеске было сказано «Палас», а оказалось, в каждой комнате отличный ковер и вобще настоящие хоромы. Мисс Хаджинс говорит:

— Надеюсь, скоро вы познакомитесь с владелицей. Она дружна с мистером Бозоски. Зовут ее Леона.

Короче, мисс Хаджинс сказала, что нам нужно съездить в магазин и меня приодеть, чтобы мой внешний вид «соответствовал уровню президента дочерней компании мистера Бозоски». Поехали мы в будьтик мужской одежды «Мистер Сквиджи», и у входа нас встретил мистер Сквиджи собственной персоной. Толстый, лысый коротышка с усиками, как у Гитлера.

— Мистер Гамп, я вас жду, — говорит.

Мистер Сквиджи показал мне десятки костюмов, пиджаков, брюк, обрасцы материи, галстуки, носки и даже труселя. Только я выберу, что мне глянулось, как мисс Хадждинс заевляет:

— Нет-нет, это не подходит. — И сама выбирает что-нибудь другое.

В конце концов мистер Сквиджи поставил меня перед зеркалом и начал снимать мерку для брюк.

— О, — говорит, — вы — мужчина с очень большим достоинством!

— Это точно, — поддакивает мисс Хаджинс.

— Подскажите, мистер Гамп, у вас равнение в какую сторону?

— Чего-чего? — не понял я.

— Головой направо или налево?

— А вы с какой целью интересуетесь? — спрашиваю. — Мне, в принципе, без разницы. Я попусту головой не верчу.

— Э-э-э… видите ли, мистер Гамп…

— Предусмотрите для него оба варианта, — говорит мисс Хаджинс. — Такой мужчина, как мистер Гамп, действует по желанию.

— И то верно, — соглашаеца мистер Сквиджи.

На другой день за мной опять заехал Эдди на лимузине и повез меня в офис. Только я вхожу — Айвен Бозоски тут как тут.

— Давай сегодня пообедаем вместе. Хочу тебя кое с кем познакомить.

Все утро я подписывал документы, которые приносила мисс Хаджинс. Подмахнул штук, наверно, двацать — трицать и даже хотел ознакомица с содержанием некторых, но ни слова не понял. Пару часов спустя у меня заурчало в животе, и на ум пришли мамины креведки по креольски. Милая мама.

Тут как раз приходит Айвен и говорит, что пора обедать. Погрузились мы в лимузин, подкатили к ресторану «Времена года», и нас проводили к столику, за которым уже сидел высокий худосчавый тип в костюме и с каким-то волчим выраженьем на лице.

— Мистер Гамп, — начинает Айвен Бозоски, — хочу представить вам моего знакомого.

Худосчавый встает, пожемает мне руку.

Зовут его Майк Маллиген.

Майк Маллиген, кажись, брокер, с которым ведет дела мистер Бозоски. Занимаеца, по собственному выражению, «мусорными облигадциями», хотя кому нужно в мусоре копаца — это выше моего понимания. Однако же впечетление такое, что Майк Маллиген — важная шишка.

Эти двое промеж собой побеседовали, а затем и меня подключили к переговорам.

— Вам, мистер Гамп, — говорит Айвен Бозоски, — будет время от времени звонить Майк и называть какую-нибудь фирму, а ваше дело — записывать названия. Он каждое продиктует по слогам, чтобы вы не наделали ошибок. Записали очередное название — тут же сообщайте мисс Хаджинс: она знает, что делать дальше.

— Вот как? — говорю. — А это зачем?

— Меньше знаешь — крепче спишь, Гамп, — отвечает Айвен. — Мы с мистером Маллигеном изредка оказываем друг другу различные услуги. Делимся всякими секретами, понимаете меня?

И с этими словами много значительно подмигнул. Мне далеко не все пришлось по нутру, и я уже раскрыл рот, чтоб об этом заевить, но тут Айвен меня огарошил:

— Соображения у меня такие, Гамп: вы должны получать достойную зарплату. Ведь вам еще предстоит дать образование сыну, создать себе подушку безопасности. Ну, скажем, двести пятьдесят тысяч в год устроит вас?

Я прямо ошеломился. Хотя у меня и бывали жирные годы, но для идиота типо меня это реальный кусок хлеба с маслом. За пару секунд все продумав, я кивнул.

— О’кей, — говорит Айвен Бозоски. — Значит, договорились.

А мистер Майк Маллиген расплылся в улыбке — прямо чеширский кот.

В щитанные месяцы я полностью освоил президенцкие обязанности. Бумашки подписывал с бешеной скоростью — слияния, приобретения, выкуп долей, продажа долей, двойные овцыоны. И как-то раз столкнулся в коридоре с Айвеном Бозоски: идет и сам с собой ухмыляеца.

— Привет, Гамп, — говорит, — сегодня удачный день. Мы приобрели пять авиалиний. Две я переименовал, три ликвидировал. А безмозглые пассажиры ничего не заподозрят! Их заведут в стальной цилиндр размером с высотку, пристегнут задницами к креслам и поднимут в воздух со скоростью шести сотен миль в час, а приземлившись, они обнаружат, что летели совершенно другой авиакомпанией!

— То-то они удевяца, — говорю.

— Да уж, а еще больше — те бараны, которые прямо в воздухе станут пассажирами ликвидированных компаний! — хмыкает Айвен. — Мы разослали радиограммы пилотам, чтобы те немедленно заходили на посадку в ближайшем аэропорту и гнали в шею этих дебилоидов. Одни хотят попасть в Париж, а вылезут в Гренландии. Другие намылились в Лос-Анджелес, а попадут в Монтану, Висконсин или еще в какую-нибудь дыру!

— У них, случайно, крышу не снесет? — спрашиваю.

— Да плевать на них, — отмахиваеца Айвен. — Дело сделано, Гамп! Основной закон капитализма. Старое, как мир, кидалово! Сейчас надо сомкнуть ряды, одних вывести из игры, других запугать — и под шумок запустить руку им в карманы. Вот такой расклад, мальчик мой!

И пошло-поехало: я подписываю бумашки, Айвен с Майком Маллигеном занимаюца куплей-продажей. Меня закружила красивая жизнь Нью-Йорка. Я теперь посещал бродвейские постановки, бывал в закрытых клубах, учавствовал в иксклюзивных благотворительных меропринятиях. Сдаеца мне, в Нью-Йорке никто дома не готовит — все по вечерам в рестораны ломяца и заказывают диковинные явства по цене нового костюма. Но меня, при моих-то доходах, это не останавливало. Мисс Хаджинс всюду ходила со мной в качестве экскорта. Якобо Айвен Бозоски требовал, чтобы я поддерживал «самый высокий уровень», и это не пустые слова. Мое имя и даже фотки мелькали в свецкой хронике. Мисс Хаджинс обьеснила, что в Нью-Йорке есть три газеты: «для умных», «для глупых» и «для тупых». Но при этом, добавила она, любой, кто хоть что-то из себя прецтавляет, читает все три, чтоб проследить, не остался ли он без внимания.

Как-то вечером, после благотворительного бала, мисс Хаджинс собиралась, как всегда, отвезти меня в «Хелмсли-Палас», чтобы потом Эдди подбросил ее домой. Однако в этот раз она стала напрашиваца ко мне в гости — якобо «выпить по рюмочке на сон бредущий». Я удевился, но из вежливости отказывать не стал, так что поднялись мы в мои апартаменты.

Едва переступив через порог, мисс Хаджинс врубает стереосистему, лезет в бар и наливает себе выпить. Неразбавленный виски. Сбрасывает туфли, плюхаеца на диван полу лежа и просит:

— Поцелуй меня.

Наклонился я, чмокнул ее в щечку, а она меня заграбастала и притянула к себе.

— Ну-ка Форрест, нюхни вот это. — И большим пальцем одной руки подцепила на ноготь малек белого порошка из какой-то таблетнитцы.

— Зачем это? — спрашиваю.

— Чтобы поймать кайф. И ощутить свою мощь.

— А мне оно нужно?

— Да ты попробуй, — говорит. — Один разок. Не понравится — никто тебя принуждать не будет.

Мне вовсе этого не хотелось, но предложение кабудто было безобидное, понимаете? Ну да, щепотка белого порошка. Я поддался. И зачихал.

— Как же долго я ждала, — признаетца мисс Хаджинс. — Я хочу тебя, Форрест.

— Но поймите, — говорю, — у нас ведь сугубо рабочие отношения, разве не так?

— Именно так, вот и работай! — А сама задыхаеца, начинает развязывать на мне галстук и меня прихватывать.

Я пришел в легкое помешательство. То есть, на сколько мне извесно, крутить шашни с колегами по работе не положено: птица в своем гнезде не гадит, как говаривал летенант Дэн, но тут я реально подзавис. Мисс Хаджинс, конечно, вся из себя красотка, а у меня женщины, хоть симпотной, хоть какой, сто лет не было… да и потом неловко даме отказывать… извинился я, как мог и как успел, и мы переместились в койку.

Потом мисс Хаджинс выкурила сигарету, оделась и ушла, разведя огонь в камине и оставив меня одного. Теперь в темноте мерцали ораньжевые огоньки, но я, вопреки ее словам, никак не мог раслабица, а наоборот, маялся от одиночества, страшился и все думал: куда заведет меня эта красивая жизнь. Лежу, смотрю на угольки, и что вы думаете: в отблесках снова вижу Дженни.

— Ну что, дурила, ты, как видно, горд собой? — спрашивает она.

— Нет, — отвечаю, — совсем на оборот. Прости. Я вовсе не собирался кувыркаца в койке с мисс Хаджинс.

— Не о том речь, Форрест, — говорит Дженни. — У меня и в мыслях не было, что ты должен бегать от женщин. Ты живой человек, со своими потребностями. Это все не важно.

— А что важно?

— Важна твоя жизнь, лось ты несчастный. Чем ты здесь занимаешься? Когда в последний раз общался с малышом Форрестом?

— Ну, я ему звонил с месяц назад. Деньги перевел…

— По-твоему, этого достаточно? Деньги посылать и звонить по телефону?

— Нет… но как же мне быть? Где раздобыть срецтва? Кто еще возьмет меня на работу? Айвен платит очень щедро.

— Вот как? За какие же такие заслуги? Ты хоть соображаешь, под какими документами изо дня в день расписываешься?

— Это не мое дело, Дженни… так мистер Бозоски сказал.

— Ну-ну. Что ж, наверно, твоя судьба — набивать шишки и учица на собственных ошибках. А кроме того, подозреваю, что ты понятия не имеешь, какую дрянь втянул носом.

— Да, верно.

— И даже не задумался. Ты в своем репертуаре. Знаешь, Форрест, я всегда говорила, что ты, может, и не самый умный парень в округе, но и не настолько глуп, как некоторые твои поступки. Смотрю на тебя всю жизнь и вижу, в чем твоя проблема: ты просто не даешь себе труда задумаца… Понимаешь, о чем я?

— Надеюсь, ты мне что-нибудь присоветуешь.

— Я уже говорила: мое время за тобой присматривать истекло. Ты должен сам за себя отвечать и уделять больше внимания малышу Форресту. В таком возрасте мальчику необходимо общаться с отцом.

— А где? — спрашиваю. — Здесь? Ты хочешь, чтобы я перевез его в этот вертеб разврата? Может, я не особо умный, но и не на столько тупой: ясно же, что поднимать ребенка тут невозможно. Вокруг либо толстосумы, либо нищета, а в середке никого. У тех, кто меня окружает, нет ничего светого, Дженни. Им лишь бы зашибать побольше денег да в газетах светица.

— А ты, выходит, затесался в середку? Твое описание касается лишь той части города, которая у тебя на глазах. Наверняка есть и другая часть. А человеческая природа, по большому счету, везде одинакова.

— Я все делаю, как мне говорят.

— А раньше старался все делать на совесть. Что же изменилось?

Ответа у меня не было, и вдруг личико Дженни стало меркнуть.

— Нет, погоди, — прошу ее. — Мы только-только добрались до сути. Ты и пары минут со мной не пробыла. Не ищезай пока…

— За «пока» бьют бока, — только и сказала она, перед тем как ищезнуть.

Сел я в койке, из глаз слезы текут. Никто не понимает, даже Дженни, что со мной творица. Хотел я нырнуть с головой под одеяло и вобще не вставать, но через некторое время спустил ноги на пол, оделся и поехал в офис. На моем рабочем столе громоздилась стобка бумаг, которые мисс Хаджинс оставила мне на подпись.

Нет, понятно, что Дженни по крайней мере в одном права. Нужно уделять больше внимания Форресту-младшему, а потому запланировал я для него на каникулы поездку в Нью-Йорк. Прилетел он в пятницу, Эдди на моем лимузине встретил его в аэропорту — я думал, это произведет на парня впечатление. Но нет.

Входит он в комбинзоне и фуболке ко мне в кабинет, быстро оглядываеца и высказывает свое мнение:

— На свиноферме лучше было.

— То есть? — спрашиваю.

— А что тут хорошего? — говорит. — Ну, вид красивый. А дальше что?

— Я здесь зарабатываю, — отвечаю ему.

— Чем?

— Документы подписываю.

— Ты собираешься всю жизнь этим заниматься?

— Не знаю. Во всяком случае, это покрывает расходы.

Покачал он головой и остановился у окна.

— Что там торчит? — спрашивает, глядя на город с высоты птичьего помета. — Неужели статуя Свободы?

— Точно, — подтверждаю я. — Она самая.

И удевляюсь, как он вытянулся. Росту в нем уже, наверно, метра полтора, видный парень, волосы светлые, глаза голубые, как у Дженни.

— Хочешь на нее поглядеть?

— На кого?

— На статую Свободы.

— Можно, — говорит.

— Вот и хорошо, покатаемся с тобой по городу. Тут есть что посмотреть.

Так мы и сделали. Сперва поехали на Пятую авеню поглазеть на витрины, побывали у статуе Свободы, поднялись на Эмпайр-стейт-билдинг, и там малыш Форрест изьевил желание бросить что-нибуть вниз, чтобы засечь время падения. Но я отсоветовал. Дальше отправились мы к нацианальному мемориалу генерала Гранта, оттуда на Бродвей, где застукали экс-гибицианиста, потом в Центральный парк, но не на долго, чтоб не напороца на хулиганье. Прокатились на метро до отеля «Плаза», зашли в вестебюль выпить коки-колы. Принесли нам счет — двацать пять долларов.

— Что за надираловка? — возмутился малыш Форрест.

— Да ладно, — отвечаю, — можем себе позволить. — Но он только головой покачал и побрел к машине.

Вижу, он тяготица, но что я могу поделать? В театр идти отказываеца, в магазине «ФАО Шварц» скучает. Повел я его в музей «Метрополитен», и на некторое время заинтересовала его, вроде, гробнитца Фанфарона Тут-он-Хамона, однако вскоре он заевил, что здесь одно рухло, и мы вышли на воздух.

Отвез я его к себе в апартаменты и вернулся в офис. Когда мисс Хаджинс принесла мне на подпись очредную стобку документов, я решился спросить у нее совета.

— Возможно, ему будет интересно повстречать кого-нибудь из знаменитостей?

— Да где ж их взять?

— В городе есть одно такое место, — сообщает она. — Ресторан «У Элейн».

— И что он из себя прецтавляет? — спрашиваю.

— Это надо видеть, — только и ответила мисс Хаджинс.

Ну, поехали мы к «Элейн».

Прибыли ровно в девятнацать часов, когда люди обычно ужинают, но ресторан «У Элейн» пустовал. И вобще, он не оправдал моих ожеданий: сказать, что выглядел он скромно, — это ничего не сказать. В зале официанты слоняюца, в конце стойки толстая, веселая тетка сидит, бумашки заполняет. Я догадался, что это и есть сама Элейн.

Оставив малыша Форреста у порога, подхожу к ней и обьесняю цель нашего визита.

— Вот и хорошо, — говорит Элейн, — но вы рановато приехали. Люди оголодают через четыре-пять часов.

— То есть как? Набьют животы в другом месте, а потом — сюда?

— Да нет, глупенький. Сейчас кто на коктейле, кто в театре, кто на торжественном вечере — да мало ли где. У нас ночное заведение.

— А можно мы за столик присядем и сделаем заказ?

— Конечно, милости просим.

— У вас есть какие-нибудь предположения: кто из знаменитостей сегодня появица?

— Думаю, обычные подозреваемые: Барбра Стрейзанд, Вуди Аллен, Курт Воннегут, Джордж Плимптон, Лорен Бэколл, ну, возможно еще Пол Ньюмен или Джек Николсон, если они не в отъезде.

— Неужели все сюда захаживают?

— Случается… Но послушайте, у нас есть одно железное правило. Здесь категорически запрещено подходить к чужим столикам и нарушать отдых звезд. Никаких фотографий, никаких записей, ни-ни. Располагайтесь вот за тем большим круглым столом. Это у нас так называемый «семейный столик»: если кто-нибудь из звезд подъедет без предупреждения, их подсадят к вам, и только тогда вы сможете с ними заговорить.

Так мы с Форрестом-младшим и поступили. Поужинали, десерт взяли, потом добавку, но посетителей почти не прибывало. Малыш Форрест явно маялся, но я подумал, что это мой последний шанс хоть чем-нибудь поразить его в Нью-Йорке, и когда он уже весь извертелся, распахиваеца дверь и входит — вы не поверите — Элизабет Тейлор.

И следом за ней в ресторан повалил народ. Брюс Уиллис, Дональд Трамп, Шер-киноартистка. Разумееца, и Джордж Плимптон тут как тут, со своим другом, неким мистером Спинелли, и писатель Уильям Стайрон. Вуди Аллен прибыл с целой свитой, как, между протчим, и писатели Курт Воннегут, и Норман Мейлер, и Роберт Ладлем. Публика шикарная, одета с иголочки, некторые в мехах. Про многих посетителей я читал в газетах и, как мог, пытался втолковать Форресту-младшему, кто они такие.

К сожалению, у каждого из них были свои планы на этот вечер: все поцсаживались не к нам, а к своей тусовке. Через некторое время подходит к нам Элейн, садица — как видно, хочет скрасть наше одиночество.

— Нынче, — говорит, — к нам на огонек холостяки потянулись.

— Вижу, — говорю, — но раз нам не дозволено с ними побеседовать, может, вы своими словами раскажете, о чем они толкуют, просто чтобы малыш Форрест прецтавлял, о чем говорят знаменитости.

— О чем говорят? — переспросила Элейн. — Ну, кинозвезды, разумееца, о себе, любимых.

— А писатели? — интересуюсь я.

— Писатели? — Она призадумалась. — Хм. У них темы обычные: бейсбол, деньги, телки.

Тут дверь открываеца, входит какой-то субъект, и Элейн делает ему знак присоединица к нам.

— Мистер Гамп, — говорит она, — познакомьтесь: Том Хэнкс.

— Очень приятно, — говорю и в свой черед прецтавляю его Форресту-младшему.

— А я вас видел, — сообщает малыш Форрест. — По телику.

— Вы, — спрашиваю, — артист?

— Естественно, — отвечает Том Хэнкс. — А вы?

Изложил я ему коротенечко про свою пеструю карьеру, он выслушал и говорит:

— Знаете, мистер Гамп, вы уникальный экземпляр. Ваша биография так и просится на экран — кто-нибудь должен ею заняться.

— Это наврядлий, — отвечаю, — такие глупости никому не интерестны.

— Напрасно вы так думаете, — говорит Том Хэнкс. — «Жизнь — как коробка шоколадных конфет». Кстати, у меня с собой как раз есть коробочка шоколадных конфет… Не желаете приобрести поштучно?

— Да нет, я шоколад не очень… но все равно спасибо.

Том Хэнкс как-то странно на меня косица.

— Н-да, — говорит, — не устаю повторять: «каждого молодца видно с лица». — И с этими словами пересаживаеца за другой столик.

Наутро в офисе у Айвена Бозоски меня ждала перетурбация.

— О боже! О боже! — притчитает мисс Хаджинс. — Мистера Бозоски арестовали!

— Кто посмел? — спрашиваю.

— Полицейские, — срываеца она. — Кто же еще? Он в тюрьме!

— За что?

— За инсайдерский трейдинг! — завывает мисс Хаджинс. — Его обвинили в инсайдерском трейдинге!

— Но группу инсайдерского трейдинга, — указываю ей, — возглавляю я. Почему же не тронули меня — президента?

— А мы как раз по твою душу, любезный.

С порога подал голос здоровенный, хамоватый следак. У него за спиной топчуца два копа в форме.

— Не дергайся, а то мы тебя огорчим.

Я подчинился; а эту хрень он мог бы и не добавлять.

В итоге я снова оказался за решеткой. Понятно, что такая лафа не могла длица вечно, однако я не ожидал, что пойдет такая волна. Задержали не только Айвена Бозоски, но и Майка Маллигена и других учасников цепочки. Мисс Хаджинс, как «важной свидетельнице», запретили выезжать из города. Мне разрешили сделать один телефонный звонок, я позвонил в «Хелмсли» малышу Форресту и предупредил, что к ужину домой не успеваю. Язык не повернулся сказать, что папа снова в заключение.

Короче, Айвен оказался в соседней камере и, к моему удевлению, не падал духом.

— Ну, Гамп, — говорит он мне, — думаю, пришло время тебе изобразить дрессированного медведя.

— Я готов, — отвечаю. — А это как?

— Да точно так же, как в деле полковника Норта: ври напропалую, все отрицай, бери вину на себя.

— А за кого впрягаца?

— За меня, балда! Ты как думаешь, почему я тебя назначил президентом группы инсайдерского трейдинга? За твои мозги, за красивые глаза? Нет, я тебя как раз для такого случая держал: чтобы ты принял удар на себя.

— Эх, — говорю, — как же я раньше не собразил, что здесь все так запущено.

Несколько дней меня допрашивали человек сто — и копы, и адвокаты, и дознаватели из разных финансовых учереждений. Но я молчал, как рыба об лед. Держал рот на замке, что доводило их до белого колена, да только что они могли поделать? Их была такая кодла, что я уже запутался, кто за нас с мистером Бозоски и Майком Миллигеном, а кто против. Да какая разница? Я спокоен был, как удафф.

В один прекрастный день слышу от надзирателя, что ко мне пришли. Ведут меня в посетительскую, где уже находица — кто бы сомневался? — малыш Форрест.

— Как ты узнал? — спрашиваю.

— А как я мог не узнать? Все газеты и все каналы об этом трубят: самый громкий скандал после Типот-Доума, бла-бла-бла.

— После кого?

— Не важно, — говорит он. — Короче, я тут познакомился наконец-то с миссис Хелмсли — с этой, по твоим словам, милейшей женщиной.

— Правда? Она проевила к тебе участие?

— Еще какое: за дверь выставила.

— Что-что?

— Вышвырнула нас с тобой на улицу со всеми пожитками. Сказала, что мошенникам апартаменты не сдает.

— Как же ты существуешь?

— Нашел работу — посуду мыть.

— Слушай, у меня в банке есть кой-какие деньги. Откопай в моем барахле чековую книжку. Хотя бы найдешь себе жилье, чтобы перекантоваца до отъезда домой. Вероятно, даже сможешь внести за меня залог.

— Ладно, — говорит. — Только кажется мне, в этот раз ты так просто не отделаешься.

В этом Форрест-младший оказался прав.

Когда был внесен залог, меня на время отпустили. Только не далеко. Мы с малышом Форрестом сняли каморку на чердаке в не благополучном районе, где селяца криминальные алименты, нищие и ночные бабочки.

Малыш Форрест поинтересовался, чем я собираюсь заняца после суда, а я, если чесно, и сам не знал. То есть меня нанимали для прикрытия, а выполнить свои обезательства — это в нектором роде вопрос чести. Но в то же время будет несправедливо, если я остаток жизни проведу за решеткой, чтоб Айвен Бозоски и Майк Маллиген могли шиковать на свободе.

Как-то малыш Форрест обратился ко мне с просьбой.

— Знаешь, — говорит, — я бы не против еще разок посмотреть на статую Свободы. Мне, в принципе, та экскурсия понравилась.

Так мы и сделали.

На прогулочном катере добрались до статуи, красиво блестевшей в косых лучах сонца. Постояли, прочли надпись про «изгоев, страстно жаждущих свобод», а затем поднялись в верхнюю часть факела и полюбовались панорамой Нью-Йорка, чии небоскребы, можно подумать, уходят прямо в облака.

— Ты собираешься их вывести на чистую воду или как? — спрашивает малыш Форрест.

— Кого?

— Айвена Бозоски и Майка Маллигена.

— Пока не знаю… а что?

— Да то, что надо быстрее думать и принимать решение, — отвечает он.

— Я много думал… а как поступить, до сих пор не решил.

— Выдавать других довольно подло, — говорит он. — Ты же не настучал на полковника Норта…

— Ну, не настучал, а много ли выгадал? В тюрьму отправился.

— Мне в школе из-за этого проходу не давали, но, наверно, совсем бы загнобили, если б ты его сдал.

Тут малыш Форрест, вероятно, прав. Стою я в сомненьях на вершине статуи Свободы, размышляю (хотя это не мое) и тревожусь (вот это как раз мое), но в конце концов покачал головой.

— Бывают случаи, — говорю, — когда мужчина обязан поступать по чести.

Короче, подошло время досудебных слушаний. Привели нас в огроменный зал федерального суда, где обвинителем поставили какого-то мистера Джуджулианти, который с виду больше смахивал на мэра. Ведет себя начальственно, хамовато, нас держит в лутшем случае за головорезов.

— Ваша честь, господа присяжные, — начал мистер Джуджулианти, — эти трое — опаснейшие преступники! Они замешаны в хищении денежных средств… ваших денежных средств… лично ваших!..

И пошло-поехало.

Костерит нас на все лады: воры, лжецы, охеристы — не сомневаюсь, он бы и «жопами» нас назвал в не этих стен.

Короче, когда мистер Джуджулианти окончательно вымазал нас дектем и вывалил в перья, пришел наш черед защищаца. Первым вызвали Айвена Бозоски.

— Мистер Бозоски, — обращаеца к нему наш адвокат, — вы признаете себя виновным в инсайдерском трейдинге?

А наша защита, кстате, была доверена прецтавителю не хилой нью-йоркской юридической фирмы «Дьюи, Скрюэм энд Хау».

— Я абсолютно, стопроцентно, целиком и полностью невиновен, — отпираеца мистер Бозоски.

— Если не вы, то кто же виновен? — спрашивает его наш адвокат.

— Мистер Гамп — вот же он, — отвечает Айвен. — При найме на работу я дал ему поручение раз и навсегда покончить с инсайдерским трейдингом в целях укрепления репутации моей фирмы, и что же? Он сразу приступил к мошенническим…

Его прямо понесло: я у него получился черен, аки ворон. Якобо на меня ложица «вся отвецтвенность» за незаконные сделки, которые, по его словам, я от него скрывал ради наживы. А сам он якобо ни сном ни духом не ведал ни про какие махинации.

— Господи, спаси его душу грешную. — Вот так выразился на последок в мой адрес Айвен Бозоски.

Следущим вызвали Майка Маллигена. Он дал показания, кабудто я ему звонил и давал наводки по акциям, а он даже не догадывался, что я имею отношение к инсайдерскому трейдингу, и вобще. Под конец я понял, что моя песенка спета, да и мистер Джуджулианти сидит за своим столом темнее тучи.

Последним вызвали меня.

— Мистер Гамп, — спрашивает мистер Джуджулианти, — чем вы занимались до назначения на пост президента группы инсайдерского трейдинга компании, принадлежащей мистеру Бозоски?

— Работал, — отвечаю, — Голиафом.

— Кем-кем?

— Голиафом — может, слыхали: великан такой, из Библии.

— Напоминаю, мистер Гамп, что вы находитесь в зале суда. Не шутите с законом, закон этого не потерпит, мистер Гамп, я вам гарантирую.

— Какие могут быть шутки, — говорю. — Дело было в «Святой Земле».

— Вы в своем уме, мистер Гамп?

Тут вскакивает наш адвокат:

— Возражаю, ваша честь, это оскорбление!

— По сути, — говорит судья, — все его речи касательно «работы Голиафом» и прочего наводят на вполне определенные мысли. Поэтому я вынужден незамедлительно направить мистера Гампа на психиатрическое освидетельствование.

Так они и сделали.

Примчали меня, кажись, в психушку. Сбежались доктора, начали стукать мне резиновыми молоточками по коленям — ну, дело знакомое. Потом выложили пазлы — собирай давай. Вопросами засыпали, дали тэст, а дальше по новой молоточками простукали. И после доставили обратно на досудебные разборки.

— Мистер Гамп, — сообщает судья, — психиатрическое заключение соответствует моим ожиданиям. Суть сводится к тому, что вы — клинический идиот. Возражение отклонется! Продолжайте, господин прокурор!

Короче, задали мне еще ряд вопросов на счет моей роли в мошеннической схеме инсайдерского трейдинга. Айвен Бозоски с Майком Маллигеном, сидя за нашим столом, улыбаюца, как чеширские коты.

Я признался, что подписывал все документы и время-от-времени звонил Майку Маллигену, но в таких случаях никогда не упоминал инсайдерский трейдинг, а просто давал кой-какие советы. Наконец мистер Джуджулианти говорит:

— Итак, мистер Гамп, теперь вам остается лишь признать, что вы — единственный, кто должен отвечать по закону, будучи виновным по всем пунктам обвинения. Тем самым вы избавите суд от необходимости представления доказательств… согласны?

Посидел я пару минут, обвел глазами зал. Судья всем своим видом изоброжает нетерпенье; мистер Бозоски и мистер Маллиген откинулись на спинки стульев, руки на груди сложили, ухмыляюца; адвокаты наши мне кивают: мол, давай-давай, не тормози. На галерке, вижу, сидит малыш Форрест с мучительным выраженьем на лице. Сдаеца мне, он-то знает, что я сейчас предприниму, потому как иначе поступить не смогу.

И со вздохом говорю:

— Да, наверно, вы правы — я виновен. Виновен в том, что подмахивал документы, но это и все.

— Возражаю! — гаркает наш адвокат.

— На каком основании? — спрашивает судья.

— Ну, э-э-э, мы сейчас установили, что этот человек — клинический идиот. Ему ли решать, в чем он виновен, а в чем не виновен?

— Отклоняется, — говорит судья. — Хотелось бы услышать, что скажет он сам.

И я им сказал.

Поведал всю историю: почему я стал Голиафом, и про дебошь в «Святой Земле», и как мистер Бозоски избавил меня от возвращения за решетку и потом учил подписывать документы не глядя, а я, идиот нещасный, не допер, что эти делишки говнецом пахнут.

То бишь сдал я мистера Бозоски и мистера Маллигена со всеми потрохами.

Когда я умолк, в зале начался ад промежный. Адвокаты повскакали с мест, крича возрожения. Репортеры бросились к тыксофонам. Айвен Бозоски и Майк Маллиген скачут козлами и орут в два горла, что я подлое ничтожество, гнустный враль и не благодарный донощик.

Судья молотком колотит, призывая всех к порядку, да только это в пустую. А я поднял взгляд на Форреста-младшего и сразу понял, что решенье мое было правильным. И про себя поклялся, что ни при каком раскладе больше не стану брать на себя чужую вину, никогда в жизни, ни за какие кавришки, вот так-то.

Как я уже говорил, бывают случаи, когда мужчина обязан поступать по чести.

Глава 9

Некторое время мне казалось, что опастность миновала, но, разумееца, вышло на оборот.

После моих показаний Айвена Бозоски и Майка Маллигена отвезли в изолятор. Судья влепил им самый суровый приговор, кабудто по башке шарахнул своей толстенной книжищей — «С вод законов» называеца. На другой день ко мне кто-то стучица в дверь. На пороге стоят два cубъекта в форме военной полиции с нашивками, в блестящих шлемах и с дубинками.

— Рядовой первого класса Форрест Гамп? — интересуеца один.

— Да, так меня зовут.

— Проедемте с нами, так как вы самовольно покинули расположение части.

— Самоволка? Ерунда какая-то. Я же в тюрьме сидел!

— Да, — говорит он, — мы в курсе. Но ваша служба продлица еще два года — на такой срок вы подписали контракт с полковником Нортом. У нас вы числились в розыске: хорошо, что мы прочли в газете о слушаниях по делу Бозоски.

И протягивает мне ксерокопию статейки из «Нью-Йорк пост»: ПРОСТАК СДАЕТ ФИНАНСОВЫХ ВОРОТИЛ

Вчера мужчина с крайне низким коэффициентом умственного развития дал показания против самых обсуждаемых персон нашей газеты, в результате чего они были приговорены к длительным срокам тюремного заключения.

Форрест Гамп, которого источники, близкие к «Пост», характеризуют как «непроходимого тупицу», в своих показаниях федеральному суду в Манхэттене заявил, что, занимая должность президента группы инсайдерского трейдинга компании «Бозоски энтерпрайзес», не был осведомлен о том, что в компании имеют место какие-либо факты инсайдерского трейдинга.

Гамп, чей послужной список весьма неоднороден (распространитель энциклопедий, изобретатель, специалист по утилизации отходов животного происхождения и в течение недолгого времени — разведчик по особым поручениям правительства США), оказался недоступен для интервью. В результате судебного процесса, длившегося более месяца, он был оправдан.

— И что меня ждет? — спрашиваю.

— Для начала, наверно, отправят в форт, а дальше видно будет, — говорит военный коп.

Тут у меня за спиной возникает малыш Форрест — решил посмотреть, что происходит.

— А это еще кто? — удевляеца военный коп. — Это ваш ребенок?

Я помалкиваю, как и малыш Форрест. Он только сверлит глазами непрошенных гостей.

— Вы мне дадите минуту с ним переговорить? — спрашиваю. — Я не убегу, не волнуйтесь.

— Отчего же не дать, только без глупостей. Мы на улице подождем.

Никаких глупостей у меня на тот момент и в мыcлях не было. Затворил я за ними дверь и усадил Форреста-младшего на диван.

— Послушай, — говорю, — эти люди пришли, чтобы забрать меня в армию, и мне придется с ними поехать, понимаешь? Так что давай-ка ты возьмешь билет на автобус, вернешься домой и будешь к новому учебному году готовица. Договорились?

Глядя не на меня, а на свои тапки, он все же кивнул.

— Жаль, конечно, — продолжаю, — но такое случаеца.

Малой опять кивает.

— Потерпи, — говорю ему. — Я постараюсь что-нибудь придумать. Выйду на полковника Норта. Не вечно же меня будут держать в заперти. Решу этот вопрос, а потом мы с тобой наметим какой-нибудь план.

— Конечно, — отвечает он. — Чего-чего, а планов у тебя хоть отбавляй, правда?

— У меня случались ошибки. Но все как-нибудь образуеца. Надо думать, черная полоса не может длица вечно. И когда-нибудь закончица.

Он встает, возвращаеца к себе в каморку и начинает собирать вещи. В дверях помедлил и впервые за все время посмотрел мне в глаза.

— Ладно, — говорит. — Если когда-нибудь выйдешь из тюряги, заезжай в гости. И не грызи себя, слышишь? Все будет нормально.

Короче, оставшись совсем один, в самом паршивом настроении, увезла меня военная полиция. Форрест-младший такой стал красивый, умный парень, а я снова не оправдал.

Дествительно, по приезду в Вашингтон упекли меня в форт — опять я за решеткой. Но не на долго.

Черкнул я оттуда записку полковнику Норту — так, мол, и так, где справедливость? Через пару месяцев заевился он собственной персоной в форт.

— Извиняй, Гамп, ничем помочь не могу, — говорит. — В морской пехоте я больше не служу, но сам себе не хозяин: только и делаю, что скрываюсь от подручных аятоллы, которые намерены меня убить. А кроме того, планирую баллотироваться в сенат. Эти мерзавцы еще узнают, что такое неуважение.

— Все это очень хорошо, полковник, — говорю ему, — но со мной-то что будет?

— А ты, — отвечает, — будешь расплачиваться за насмешки над конгрессом. — И гогочет. — Так что до скорой встречи в форте, понимаешь меня?

Вобщем, еще через несколько месяцев на хлебе и воде вызывает меня комендант.

— Смирно, Гамп. Буду смотреть твое личное дело.

Проходит где-то полчаса.

— Вольно, — командует он и разваливаеца в кресле. — Ну, Гамп, пестрое же у тебя личное дело. Был награжден Почетным орденом конгресса — и покатился по наклонной. Чушь какая-то выходит.

— Сэр, никуда я не катился. Я в тюрьме сидел.

— Ну, знаешь, хрен редьки не слаще. Будь моя воля, хоть сегодня бы тебя из армии турнул за дисциплинарные нарушения. Но высшее командование не приветствует, когда кавалеры Почетного ордена конгресса получают пинка под зад. Это бросает тень на репутацию вооруженных сил. Так что надо решать, как с тобой поступить. Какие будут предложения?

— Сэр, если меня расконвоируют, я смог бы, к примеру, на пищеблоке работать, — говорю.

— Только через мой труп — я тут почитал, что у тебя в личном деле написано про твои кухонные подвиги. Один раз паровой котел взорвал, когда рагу собрался приготовить. Столовую, считай, уничтожил. Дорого ты обходишься армии. Нет, избавь — к пищеблоку ты у меня на пушечный выстрел не подойдешь. — И с минуту скреб подбородок. — Кажется, созрело у меня решение, Гамп. Мне лишние заморочки тут не нужны, а потому отправлю я твою жирную задницу куда подальше, да поскорей. Все, разговор окончен.

И меня перевели. Комендант не шутил, говоря, что отправит меня куда подальше. Я оглянуца не успел, как оказался на Аляске, причем в январе, не раньше, не позже. Но по крайней мере поставили меня опять на денежное довольвствие, так что появилась возможность отсылать домой кой-какие срецтва для малыша Форреста. Вобще-то, я почти все свои деньги домой отсылал: на кой ляд они нужны на Аляске? Да еще в январе.

— Полистал я твое личное дело, Гамп, — сказал мне летенант, начальник метеурологической станции. — Пестрый у тебя послужной список. Ты не суй свой нос куда не следует, и будет тебе счастье.

В этом он, конечно, оказался неправ.

На Аляске был такой колотун, что на улице слова замерзали прямо в воздухе, а рискнув сходить по маленькому, струя на излете превращалась в сосульку.

По службе мне полагалось читать метеурологические карты, проговнозы погоды и все такое, но где-то через месяц все догадались, что я в них ни бельмеса не смыслю, так что отправили меня драить полы, до блеска начищать сортиры и протчее. Пробовал я ходить на подледную рыбалку, но один раз за мной белый медведь погнался, а другой раз весь мой улов здоровенный морж сожрал.

Базировались мы в захолустье на берегу океана, где местные, в том числе и экскимосы, пьют не просыхая. Экскимосы в принципе люди хорошие, но по пьяни начинают прямо на улице соревноваца в метании гарпунов. Тогда за порог лутше не выходить — опастно для жизни.

Через пару месяцев, в субботу вечером пошел я с парнями в ближающий городок. Особого желания куда-то тащица у меня не было, но я эту местность, вобще говоря, почти не видал, так что отправился, можно сказать, за кампанию.

Заходим мы в салун «Золотая лихорадка». Там дым коромыслом: кто пьет, кто драку затевает, кто в карты режеца, стриптизерша на стойке вытрющиваеца. Вспомнилось мне ночное заведение в Новом Орлеане — «У Ванды», и решил я когда-нибудь черкнуть ей открыточку. А дальше мысли плавно перешли к свинке Ванде, любимице малыша Форреста: как там она пожевает, но потом, конечно, стал я думать про самого Форреста-младшего. А посколько думать я не мастак, поставил себе цель: купить малышу Форресту подарок.

Было часов семь вечера, на улице светло как днем, все торговые точки окрыты. В основном, конечно, это салуны. Универмага ни одного не видать, так что завернул я в сувенирную лавку, где продавалась всякая всячина, от золотых самородков до орлинных перьев, но в конце концов выбрал для малого то, что искал: самый настоящий тотемный столб индейцев Аляски!

Не огроменный трехметровый, конечно, а примерно метр в высоту, но резьба какая: орлинные клювы, суровые индейские лица, медвежьи лапы — все дела, причем ярко раскрашенный. Спрашиваю у продавца: почем? И слышу:

— Для тебя, пехота, со скидкой: одна тыща двести шесть долларов.

— Вот черт, — говорю, — сколько ж он без скидки стоил?

— Товар — мой, а ты думай-стой, — отвечает.

Ну, стою я и думаю, что время познее, когда еще в город выберусь — неизвесно, а к малышу Форресту надо внимание проевить, так что пошарил я в карманах, выгреб свои накопления и приобрел этот тотемный столб.

— Можно, — спрашиваю, — прямо у вас оформить доставку в Мобайл, штат Алабама?

— Конечно, можно. С доставкой — еще четыре сотни.

Не лезть же в бутылку, правда? Тем более растояние дествительно не малое: я ведь почти что на макушке земного шара нахожусь. К тому же деньги тут особо тратить некуда, так что вывернул я карманы на изнанку и спрашиваю, можно ли записочку приложить? А он такой:

— Конечно можно, только с записочкой на пядесят баксов дороже.

Ладно, думаю, черт с тобой, но по крайней мере это настоящий старинный тотемный столб индейцев Аляски, а я и так его со скидкой приобрел. Черкнул я в записке так:

Дорогой малыш Форрест,

ты наверно хочешь узнать как у меня дела на Аляске. Служба здесь не легкая и очень важная для Воруженных сил США, письма писать некогда. Посылаю тебе для игор тотемный столб. Тутошние индейцы говорят, это очень свещенный обьект, так что отведи для него какое-нибудь важное для тебя место. Надеюсь ты учишся хорошо и слушаешь бабушку.

С любовью…

Хотел было написать «С любовью папа», но он папой меня не зовет, так что я просто имя поставил. Решил: пускай остальное сам додумает.

Короче, когда я вернулся в бар, наши продолжали накачиваца спиртным. Взял я себе пива, сел за стойку и вдруг заметил сидящего на стуле человека, ссутулившего над столом. Мне было видно только пол-лица, но что-то в нем было знакомое. Ну, решил я подойти, пару раз обошел кругами — и кто вы думаете это оказался: мистер Макгиввер со свино-навозной фермы!

Поднял я ему голову и как бы встряхнул для просыпу. Сперва он меня не признал — оно и понятно, у него на столе почти оприходованная кварта джина стояла. Но потом в глазах кабудто зажегся огонек, вскочил он со стула и крепко меня обнял. Я-то думал, он на меня зол за тот навозный взрыв, но оказалось, нет.

— Не бери в голову, мальчик мой, — говорит мистер Макгиввер. — Что ни делаеца, все к лучшему. Я и помыслить не мог, что мой свино-навозный бизнес вырастет до таких масштабов, но когда это сбылось, я в суете чуть с ума не сошел, много лет жизни потерял. Так что ты мне, можно сказать, добрую службу сослужил.

Конечно, мистер Макгиввер, как и следовало ожидать, потерял все. После навозного взрыва к нему нагрянула иккологическая комиссия и опечатала все, что осталось, а его самого выжила из города. А посколько из-за строительства свино-навозных судов он не смог разобраца с кредитами, банки лишили его права собственности за долги.

— Да и ладно, Форрест, — говорит он. — Все рано моя первая любовь — море. А быть воротилой или магнатом — это не мое. Тысяча чертей, наконец-то я нашел себе дело по душе.

Спросив, чем же он занимаеца, я услышал следущее.

— Я — капитан дальнего плаванья, — гордо сказал он. — В гавани стоит мое судно. Хочешь посмотреть?

— А это долго? Мне скоро на метеурологическую станцию возвращаца.

— Совсем не долго, мальчик мой, — одна нога здесь, другая там.

Но мистер Макгиввер очень ошибался.

До его судна пришлось добираца на катере. Сперва у меня мелькнула мысль, что этот катер и есть его суденышко, но когда мы оказались у цели, я не поверил своим глазам. Это была такая громада, что издали смотрелась как горный хребет! Примерно полмили в длину и двацать палуб высотой.

Звалось его судно «Эксон-Вальдес».

— Подымайся на борт, — кричит мистер Макгиввер.

На море ацкая холодина, но мы все же поднялись по трапу и зашли в рубку. Достав откуда-то здоровенную бутылку виски, мистер Макгиввер предложил мне выпить, но я отказался в виду скорого возвращения на метеурологическую станцию. Тогда он стал глушить виски в одиночку, без содовой, безо льда, и мы не много побеседовали о прошлом.

— Знаешь, Форрест, за какое зрелище я бы выложил любые деньги, кабы они у меня были? — спрашивает он.

— За какое?

— Я б дорого дал, чтобы увидеть, какие лица были у тех шишек, когда рвануло навозохранилище.

— Да уж, — говорю, — картина была знатная.

— А кстате, — вспомнил мистер Макгиввер, — как поживает свинка — мой подарок малышу Форресту… как, бишь, ты ее назвал?

— Ванда.

— Вот-вот, чудесная была свинка. Умница.

— Она теперь в Вашингтоне живет, в Национальном зоопарке.

— Да что ты говоришь? И чем она там занимаеца?

— В клетке сидит. На показ.

— Черт меня раздери, — говорит. — Памятник нашей глупости.

Прошло не много времени, и мне стало ясно, что мистер Макгиввер надрался. Шатало его — будь здоров. В какой-то момент бросило его на пульт управления судном, и он принялся крутить все тумбляры, дергать рычаги, давить на кнопки. И вдруг «Эксон-Вальдес» дрогнул и затрясца. Каким-то образом мистера Макгиввера угораздило запустить двигатель.

— Хочешь, покатаю? — предлогает он.

— Спасибо вам, конечно, — отвечаю, — но мне пора возвращаца на метеурологическую станцию. У меня через час вахта.

— Ерунда! — отмахнулся мистер Макгиввер. — Мы живо обернемся. Только выйдем в залив и проветримся чуток.

А сам креница и спотыкаеца, пытаясь справица с управлением. Вцепился в штурвал, начал поворачиваца вместе с ним — и рухнул на палубу. А после стал нести какую-то тарабарщину.

— Ого! — кричит. — Кажись, я малость под хмельком! Эхх-х-х, братцы, отсюда сто двацать морских миль до Портобелло! Выкатить пушки! Да ты прямо зверь, юнга Джим!.. Меня кличут Долговязый Джон Сильвер… А тебя как?..

И всякая не понятная беллеберда. Короче, поднял я мистера Макгиввера с палубы, и тут в рубку заходит матрос — как видно, на шум прибежал.

— Сдаеца мне, — говорю, — мистер Макгиввер не много перебрал. Надо бы отнести его в каюту.

— Это еще что, — говорит матрос, — я его и не таким видал.

— Тебе Черная Метка, собака! — орет мистер Макгиввер. — Слепой Пью знает расклад. Поднять Веселый Роджер! Все будете рыб кормить!

Приволокли мы вдвоем мистера Макгиввера в каюту, уложили в койку.

— Каждого прикажу протянуть под килем. — Это было последнее, что пробормотал мистер Макгиввер.

— Слушайте, — спрашивает матрос, — вам известно, зачем капитан Макгиввер машину запустил?

— Нет, — говорю, — даже не прецтавляю. Я ведь на метеурологической станции служу.

— Как? — удевляеца матрос. — Вот черт, я-то думал, ты лоцман!

— Кто, я? Да нет, я рядовой Воруженных сил.

— Боже милостивый, — ужасаеца он. — У нас в танках десять миллионов галлонов нефти!

И куда-то помчался.

Ясное дело, мистеру Макгивверу я больше ничем помочь не мог, посколько он уснул — это мягко говоря. Вернулся я на мостик. Там никого, а судно знай себе несеца на обум, оставляя позади все буя и сигальные огни. Не понимая, как быть, схватился я за штурвал и попытался хотя бы лечь на курс. Но ушли мы не далеко: вдруг с сильнейшим толчком налетели на какое-то препяцтвие. «Эксон-Вальдес» остановился. Ну, думаю, оно и к лутшему. Однако же нет.

Откуда не возьмись, в рубку набилось человек сто, все орут, вопят, командуют, а некторые друг другу показывают фак. Вскоре прибыла береговая охрана с претензией: дескать, в пролив Принца Вильгельма вытекло из нас десять миллионов галлонов нефти. Птицы, тюлени, рыба, белые медведи, киты, экскимосы — все теперь из-за нас обречены на гибель. И нам за всю жизнь будет не расплатица.

— Кто нес вахту на капитанском мостике? — спрашивает офицер береговой охраны.

— Вот этот! — орут все как один и пальцами тычут в мою сторону.

Тут я понял, что меня теперь точно закроют.

«МАНЬЯК-ВОЕННЫЙ ЗА ШТУРВАЛОМ ПОТЕРПЕВШЕГО АВАРИЮ ТАНКЕРА», — сообщал один газетный заголовок. «ПСИХБОЛЬНОЙ ВЫЗВАЛ РАЗЛИВ НЕФТИ», — поддакивал другой. «В КАТАСТРОФЕ ПОВИНЕН ОПАСНЫЙ БЕЗУМЕЦ». Это лишь часть тех помоев, которые выплестнулись на мою голову.

Короче, разбираца со мной и с моими проблемами прислали из Вашингтона трехзвездного генерала. В нектором роде это даже было удачно, посколько армия, хоть дерись, ни вжисть не признала бы, что в этой аварии виноват военно-служащий. Командование сочло за лутшее отослать меня с глаз долой, да поскорее.

— Гамп, — обратился ко мне генерал, — будь моя воля, я бы отправил тебя на расстрел, а так мне остается только отправить тебя пинком в твою тупую жирную задницу как можно дальше от этих мест, к примеру в Германию — в Берлин. Если повезет, там тебя не отыщет ни одна собака и вся ответственость за эту аварию ляжет на капитана Макгиввера. Ты меня услышал?

— Так точно, сэр, — говорю, — но как мне туда добраца?

— Самолетом, Гамп. Он уже стоит на взлетной полосе. С работающими двигателями. На сборы — пять минут.

Глава 10

Путь до Германии оказался не легким, посколько меня, в кондалах и в наручниках, конвоировали четверо парней из военной полиции, не устававшие повторять, что у них приказ: в случае чего несчадно бить меня дубинками по башке.

Очевидно, верховное командование распоредилось, чтобы меня поставили на самую грязную работу, какая только найдеца в армии, и этот приказ выполнялся не укостнительно. Приписали меня к танковой роте, где велели отчищать от грязи гусенитцы танков. Ну, доложу я вам: зимой в Германии на танкодромах творица нечто не описуемое.

А кроме того, кто-то, видимо, пустил слух, что я приношу нещастье: ко мне никто даже близко не подходил, кроме сержантов, да и те на меня только орали. Днем в части холодно и сыро, вечерами тоска, никогда еще не бывало мне так одиноко. Черкнул я несколько писем Форресту-младшему, но в ответ получал только отписки и уже стал думать, что он меня забывает. По ночам я, бывало, пытался вызвать перед собой образ Дженни, но все без толку. Она, как видно, тоже меня забыла.

В один прекрастный день мне пообещали дать помощника и приказали его проинкрустировать. Пошел я в обьединенный автопарк, а там уже стоит какой-то тип и таращица на гусеницы, куда налипла тонна грязи.

— Ты, что ли, — спрашиваю, — новенький?

Этот оборачиваеца — я чуть замертво в обморок не грохнулся! Это же сержант Кранц, знакомый мне по Вьетнаму и по воинской части, откуда мы с мистером Макгиввером вывозили объедки для наших свиней! Только я сразу заметил: сержант Кранц — он теперь не старший сержант вовсе, а рядовой, причем не дослужившись даже до первого класса.

— Ох, только не это, — вырвалось у него, завидев меня.

Похоже, сержант Кранц думал, что это по моей вине его разжаловали в рядовые, но даже придурку вроде меня понятно, что в этом есть некторое приувелечение.

А произошло следущее: когда нас с мистером Макгиввером отлучили от свиновоцтва, сержант Кранц решил, что армия может продавать объедки другим фермерам-свиноводам по всей округе, и вскоре деньжищ огреб столько, что некуда девать. Тогда он предложил отстроить новый офицерский клуб, и генерал был так доволен, что поставил сержанта Кранца руководить стройкой.

В день торжественного открытия состоялось большое празьненство — оркестры, бесплатная выпивка, все дела, а под конец вечера на сцену вышла стриптизерша из Австралии. Я, говорит, лутшая не только в Австралии, но и в целом мире.

Короче, в офицерский клуб набилось столько народищу, что стриптизершу почти не было видно, и в какой-то момент генерал, чтоб полутше ее разглядеть, залез на стол. А сержант Кранц, похоже, подвесил потолочные вентиляторы на фут ниже обычного, и как только генерал вытянулся в полный рост на столе, вентилятор задел его лопостью по макушке. И не хуже индейца снял с него скальп.

Генерал в ярости разорался: что я, типо, жене скажу? И конечно, всех собак повесил на сержанта Кранца, которого тут же разжаловал и отправил на самые грязные армейские работы.

— Я был в числе первых чернокожих солдат, которые в этой армии дослужились до старшего сержанта, — говорит он, — но как только на горизонте появляешься ты, Гамп, я оказываюсь в полном дерьме.

Извинившись, я все же заметил, что обвинять меня во всех перетурбациях подряд не вполне справедливо.

— Возможно, ты прав, Гамп. Да только я, — говорит, — отслужив двацать восемь лет из положеных трицати, скатился ниже плинтуса. Командованию потребовалось найти козла отпущения — так уж в армии заведено. Но кабы за мной водились такие косяки, разве смог бы я дослужица до высшего сержанцкого чина?

— Вам еще, наверно, повезло, — говорю ему. — Как-никак, вы долго ходили в сержантах. А я так и остался в самом низу навозной кучи.

— Да, — соглашаеца он, — может, и так. Но теперь все это не важно. Ладно, по крайней мере оно, вероятно, того стоило.

— В каком смысле? — не понял я.

— Надо было видеть, как вентилятор этому гаду на башке аэродром сделал.

Короче, у нас с сержантом Кранцом был свой фронт работ. Личный состав постоянно на ученьях, грязи налипает с полметра. Мы ее отбиваем киркой и мотыгой, из шланга смываем — и так до темноты. В казарму нас, грязных, не пускают — велят на холоде друг друга из шланга окатывать.

Сержант Кранц если о чем-либо заговаривает, так в основном о Вьетнаме, который почему-то вспоминает с теплотой.

— Да, черт, золотое было времячко, — начинает он. — Настоящая война, не какие-нибудь полицейские разборки, как сейчас. А вооружение какое: танки, гаубицы, бомбардировщики — только поливай врага сверху.

— Сдаеца мне, — говорю, — нас тоже иногда поливали.

— Ну, не без этого. На войне всегда убивают. Война и есть война.

— Лично я, — говорю, — никого не убил.

— Во как! А ты почем знаешь?

— Так мне думаеца. Я и стрелял-то раз или два, да и то по кустам.

— Нашел чем хвастать, Гамп. Ты же покрыл себя позором.

— А если вспомнить Буббу? — спрашиваю.

— А что? Это вобще кто такой?

— Мой друг. Его убили.

— Ах да, запамятовал… ты еще побежал его вытаскивать. Ну, значит, он глупость какую-нибудь совершил.

— Это точно, — говорю, — совершил — когда в армию завербовался.

И так день за днем. Из сержанта Кранца собеседник был не особо интерестный, но пусть хоть такой. Вобщем, я уже стал думать, что до конца своих дней буду грязь отскабливать, но как-то раз вызывают меня к командиру части. Окатили меня из шланга, и я отправился в штаб.

— Гамп, если не ошибаюсь, ты в свое время немного играл в американский футбол. Это так? — спрашивает командир части.

— Да, — подтверждаю, — немного.

— А поподробней?

Ну, я стал расказывать. А когда замолчал, командир только и сказал:

— Господи Исусе!

По крайней мере, танки я больше днями на пролет не отчищал. Как ни прескорбно, отчищал я их теперь ночами на пролет. А в дневное время играл в футбол за команду нашей воинской части. Называлась она «Квашеный капут».

Команда, если чесно, подобралась так себе. Тот сезон закончился для нее с результатом 0: 11, а в этом ребята уже три матча слили. Почему-то вспомнились мне «Новоорлеанские пустые». Короче, квотербеком был у нас жилистый парнишка по имени Пит, который некторое время выступал за команду своей средней школы. Быстрый, верткий, бросает неплохо, но до нашего Змея ему, конечно, как до луны. Командир, естевственно, результатами не доволен, гоняет нас в хвост игриво. Часов по двенацать в день. А я после этого иду траки чистить и вкалываю до трех часов ночи, но не жалуюсь — по крайней мере, лишние мысли в голову не лезут. А начальником команды поставили сержанта… пардон, рядового Кранца.

Ближайший матч нам прецтояло сыграть против отопительной роты из Гамбурга. Парни оказались гнустные, играли грязно, всю дорогу матерились, царапались, кусались, но я их почти всех обгонял как стоячих, и к концу игры счет был 45: 0 в нашу пользу. И в следущих трех матчах примерно также: команда наша, можно сказать, прыгнула выше головы. Командир так обрадовался, что, ко всеобщему изумлению, в воскресенье дал нам выходной и отпустил в увольнение.

Городок оказался приятный, старинный, улицы булыжником вымощены, подоконники опираюца на причудлевые гаргулии. Все кругом по-немецки шпарят, а мы только ушами хлопаем. Я на немецком покамест одно слово выучил: «Ja».

Понятное дело, ребята сразу нашли пивную, и вскоре официантки в немецких народных платьях принесли высоченные стаканы пива. И так мне хорошо стало за пределами части, да еще среди штацких, что я тоже себе пиво заказал, хотя ни бельмеса не понимал, о чем вокруг говорица.

Просидели мы в пивной не один час и, наверно, расшумелись, посколько немцы в другом конце зала начали недовольно косица в нашу сторону. Бормочут по-своему, типо «афенарш» да «шайсболлес», но мы-то, не понимая, продолжаем разговор. Через некторое время один из наших ребят прихватил официанточку за попу. Девушка, вроде, не возрожала, зато немчура за дальним столом как с цепи сорвалась. Двое подваливают к нам и начинают горланить. Один говорит:

— Du kannst mir mal en den Sac fassen!

— Чего? — переспрашивает наш правый тэкл, зовут его Монго.

Немец повторяет, а Монго, в котором росту чуть не три метра, сидит себе с озадаченным видом. Наконец один из наших, немного сображавший по-немецки, растолковал Монго:

— Точно не скажу, что это было, но зуб даю, нас тут не уважают.

Монго встает, вытягиваеца в полный рост и говорит этому немцу:

— Уж не знаю, что ты хочешь нам втюхать, приятель, только мы на это не ведемся, так что дуй отсюда.

Немец тоже не повелся.

— Scheiss, — говорит.

— Это чё такое? — интересуеца Монго.

— Как-то с говном связано, — отвечает один из наших.

Ну и все. Монго сгреб этого немца и выкинул в окно. К нам ринулись все остальные немцы, и завязалась обычная пьяная драка. Кто кулаками машет, кто напролом прет, кто кусаеца, кто вопит. Официантки верещат, стулья летают. Совсем как в добрые старые времена в стрип-клубе у Ванды в Новом Орлеане.

Один из нападавших уже замахнулся, чтобы размозжить мне башку пивной бутылкой, и тут я чуствую, как меня кто-то оттаскивает за руку назад. Это пришла мне на помощь официантка. Потащила она меня к черному ходу: я глазом моргнуть не успел, как оказался на улице. Вдалеке ревела сирена полицейской машины, и я в кои-то веки прикинул, что нужно мне уносить ноги, чтобы в очередной раз не загреметь в тюрягу. Официантка, симпатичная немочка, ведет меня в какой-то переулок, подальше от беспорядков. Звали ее Гретхен.

В английском Гретхен была слабовата, но мы, типо, обьеснялись при помощи рук и пальцев, я улыбался и повторял «ja», а она пыталась что-то мне втолковать по-немецки. Шли мы, шли, миновали пригород и оказались в красивой холмистой месности. Под ногами желтел ковер из мелких цветков, впереди виднелись заснеженные горные вершины, а внизу простиралась зеленая долина, утыканная домиками. В далеке, как мне показалось, кто-то пел ёдлем. Гретхен ткнула в меня пальчиком — решила узнать, как меня зовут, и я сказал.

— Ja, — ответила она. — Форрест Гамп красивое имя.

Через некторое время дошли мы до уютного лужка и сели на траву, чтобы полюбоваца природой. На лугу паслись овечки, а за долиной сонце уже скрывалось в Альпах. Если глянуть вниз, можно было увидеть сверкающую в последних солнечных лучах реку, и такая кругом была красотища, что прямо остался бы там навсегда.

Общение у нас c Гретхен пошло не много бойчее. Она мне растолковала, что сама родом из Восточной Германии, которую захватили русские, построив мощную стену, чтобы народ не бежал из страны. Но Гретхен все же ухитрилась сбежать и уже пять лет работала официанткой, надеясь вытащить сюда родню из Восточной Германии. Я тоже попробовал расказать свою историю, но, боюсь, получилось не понятно. В протчем, это не имело особого значения, поколько мы и без того успели подружица. В какой-то момент Гретхен опять сжала мою руку, а затем положила голову мне на плечо. Так мы и сидели, провожая этот день.

В следущие несколько месяцев наша команда провела множество футбольных матчей. Мы играли против моряков, против летчиков, но в основном против пехоты. Когда матч проходил где-нибудь не подалеку от города, я приглашал Гретхен за нас поболеть. Она, похоже, мало что смыслила, но исправно повторяла «ах!», хотя это было совсем не обезательно. Меня по любому грело, что она рядом. Наверно, даже хорошо, что мы не говорили на одном языке, а то бы она, как пить дать, собразила, какой я тупица, и поспешила унести ноги.

Однажды я пришел в деревню, мы с Гретхен побродили по улицам, и я сказал, что хочу купить какой-нибудь подарок для малыша Форреста. Она пришла в восторг и обещала что-нибудь присоветовать. Заходим в одну лавчонку, в другую, Гретхен мне показывает аловянных солдатиков, игрушечные деревянные трактора, но я сумел ей втолковать, что Форрест хотя и малыш, но не до такой же степени. На конец я увидел то, что мне приглянулось.

Это была здоровенная немецкая труба, сверкающая медью, — один в один как та, на которой субботними вечерами в пивной играли «умпа-па».

— Но, Форрест, — возрожает Гретхен, — это слишком дорого. У вас в армии рядовому столько не платят. Я знаю.

— Пускай, — говорю. — Да мне не жалко. Пойми, у меня нет возможности проводить время с малышом Форрестом, но если посылать ему хорошие подарки, он будет меня вспоминать.

— Ach, Форрест, — говорит Гретхен. — Все не так. Поверь, если бы ты два-три раза в неделю писал ему интересные, длинные письма, он бы это оценил… куда выше, чем громоздкую «ум-па-па» трубу.

— Может, и так, — отвечаю я. — Но, видишь ли, не мастак я писать письма. То есть я, типо, знаю, про что хочу расказать, однако же на бумаге изложить не получаеца. Наверно, правильней будет сказать, что «общенье лицом к лицу» даеца мне легче, понимаешь меня?

— Ja, Форрест, кажется, понимаю, но ach, эта «ум-па-па» стоит восемьсот долларов.

— Неважно, — говорю. — Я подкопил.

Вобщем, купил я эту трубу. Можно сказать, сторговал: продавец ничего не взял сверху за приложенную записку. Записка, в протчем, получилась так себе. Почти слово в слово как первая, только сейчас я добавил, что я скучаю и скоро буду дома. И самое последнее добавление оказалось моей очередной брехней.

Короче, «Квашеный капут» закончил сезон с десятьми победами и тремя порожениями, что давало нам путевку на финал первенства воруженных сил в Берлине. Сержант Кранц уже сидел на очке и твердил, что выгрыш в одном-единственном матче навсегда избавит нас от чистки гусенитц. У меня лично такой уверенности не было.

На конец пришел знамянательный день. Накануне я не на долго сбегал в деревню повидаца с Гретхен. Та обслуживала завсегдатаев пивной, но, завидев меня, все заказы были тут же выполнены, она сделала перерыв и взяла меня за руку.

— Как хорошо, что ты пришел, — говорит Гретхен. — Я скучала по тебе, Форрест.

— Да, — отвечаю, — я тоже.

— Я подумала, — продолжает она, — что завтра мы с тобой могли бы устроить пикник. У меня как раз выходной.

— Да я бы с радостью, но у меня завтра футбол.

— Ach!

— Может, ты на матч приедешь? Мы в Берлине играем.

— В Берлине? Это далеко.

— Я понимаю, — говорю, — но нам автобус дадут для перевозки жен и всякой всячины. Попробую забить для тебя место.

— Ach! — сокрушаеца Гретхен. — Этот американский футбол я не понимаю. Но если ты хочешь, чтобы я поехала, Форрест, то я поеду.

Так мы и сделали.

Финал первенства Воруженных сил проводился на большой поляне вблизи Берлинской стены. Нашими соперниками были «Висбаденские волшебники» из разведроты Третьей бронетанковой дивизии. Ну, доложу я вам, ушлые ребята.

Мы оказались крупнее и быстрее, но эти разведчики брали хитростью. Сперва навязали нам тактику «статуя Свободы» и сразу сделали тачдаун, посколько никто из наших об этой тактике не ведал ни сном ни духом.

Затем они применили тактику «скрытый тэкл», и вскоре счет стал 14: 0 в их пользу. Все, включая сержанта Кранца, приуныли.

Во втором тайме «Висбаденские волшебники» использовали в обороне комбинацию «трюк-блиц» и заставили нас в четвертом дауне отойти на нашу собственную двухъярдовую линию. Что еще хуже, наш пантер повредил колено и ушел с поля. Во время совещания возник вопрос: кто будет вводить мяч в игру?

— Что вы на меня-то смотрите? — говорю, а они все равно смотрят. — Но я, — говорю, — ни разу по мячу не бил.

— Не важно, Гамп, — ответил кто-то один. — Нас громят почем зря, и если командованию потребуеца козел отпущения, скорее всего им станешь ты. Потому что ты уже у всех в печенках сидишь.

И вот что произошло. Я оттянулся в нашу зачетную зону — и центровой внезапно пасует мяч на меня. Но «Висбаденские волшебники» проскользнули под нашей линией обороны и вынырнули, как приведения, когда я захватывал мяч при розыгрыше. Я приготовился бить по мячу, но решил, что мне тесновато, и, чтобы выгадать побольше свободного протранства, стал бегать. Бегаю туда-сюда в зачетной зоне, выгадал, наверно, сотню ярдов, да только не в ту сторону. Наконец нашел небольшую лазейку, пока «Висбаденские волшебники» меня не поймали, и со всей дури зафигачил мяч. Стою, наблюдаю, как он плывет по воздуху. И все тоже глаз с него не сводят. А он уплыл так высоко, что вобще скрылся из виду. Потом ходили разговоры, что удар, дескать, был невиданным.

К сожалению, мяч ушел за пределы площадки, перелетел через Берлинскую стену и приземлился на другой стороне. Теперь у нас возникла проблема. Все с отвращением уставились на меня, тычут пальцами в мою сторону, орут и ругаюца.

— Ладно, Гамп, — сказал кто-то, — ступай за мячом.

— На стенку лезть? — спрашиваю.

— А как же иначе, дубина?

И я полез.

Двое-трое парней меня поцсадили, и я перелез через стену. Спрыгнул на той стороне, поднимаю голову, а там на вышках ге-де-эрские солдаты с автоматами стоят. Рванул мимо них — ни один не шелохнулся. Не иначе как прибалдели, впервые увидав, что кто-то стремица на ихнюю сторону: у них же приказ стрелять в тех, кто на другую сторону намылился.

Внезапно оттуда, где, по моим расчетам, находился мяч, раздался оглушительный рев, как от много тысячной толпы. Оказалось, из-за меня возникли большие неприятности.

А что происходило на той стороне Берлинской стены, куда прилетел наш мяч: там заканчивался финальный матч чемпионата мира по стандартному футболу. Играли команды ГДР и СССР, до финального свистка оставалось две минуты, болельщики приехали со всего мира. Эти люди, особенно европейцы, относятся к своему «сокеру» очень серьезно.

Вбегаю я на стадион и не сразу понимаю, что к чему, но чуствую в воздухе угрозу. А дело было так: когда я зафигачил сюда мяч, ГДР должна была вот-вот забить гол и обойти русских. Немецкий игрок провел мяч как раз до стойки ворот противника — и тут прямо перед ним падает мой мяч. Это, конечно, оказалось неожиданностью, немец задергался — и поразил совецкие ворота моим овальным мячом заместо своего круглого. На радостях немцы чуть с ума не сошли, решив, что забили гол и стали чемпионами.

Но тут судья обьевил, что мяч-то левый и гол не защитываеца, а тут и свисток прозвучал: русские вырвали победу. Немцы сперва озадачились, потом взбунтовались, а уж когда я, выйдя на поле, попросил разрешения забрать свой мяч, тут всем чертям тошно стало. Болельщики ринулись с трибун на поле, крича мне что-то неласковое, типо «Du schwanzgesicht scheissbolle Susse!».

Вобщем, не знаю, как бы вы поступили, увидав, что на вас несеца много тысячная толпа разъеренных немецких фанатов, но я развернулся и припустил во весь дух. Опять пробежал под вышками часовых, но на этот раз они наобум несколько раз пальнули — наверно, чтобы я не забывался. Стал я карабкаца на стену, и тут меня натигла толпа. От такой уймы народу часовые, как видно, растерялись, не зная, что делать, — и ничего делать не стали, а просто замерли с озадаченным видом. Я почти долез до самого верха, но в последний момент кто-то успел схватить меня за футбольные штаны. Ну, я-то уже на верхнюю кромку стены взгромоздился, так что с меня только штаны стянули.

Спрыгнул я на другую сторону, однако кучка взбесивших немцев полезла за мной следом и давай гоняца за мной по нашему полю. А за ними другие лезут: ну, думаю, охоту на меня начали, аж куски из стены выламывают. Но в скором времени стало ясно, что они вознамерились снести всю Берлинскую стену целиком, чтоб спордручнее было меня ловить.

А наши, разинув рты, приросли к месту, когда я в одной пластиковой «ракушке» промчался мимо командира части.

— Гамп, — орет он, — идиот! Меня ведь предупреждали насчет тебя! Как это понимать? Ты устроил международный скандал!

В этом он оказался прав, но раздумывать было некода! Сержант Кранц, посерев лицом, молотил себя кулаком по колену и кричал, что сгноит меня «на чистке танков», и тут я заметил на трибуне Гретхен.

Она жестом подозвала меня к себе, а потом взяла за руку и утащила на улицу.

— Уж не знаю, что ты натворил, Форрест, но скажу одно: люди сносят Берлинскую стену, и после трицати лет наша страна воссоединица. Наверно, меня ждет встреча с родными, ja?

Короче, мы с Гретхен отсиделись в каком-то переулке, а потом она отвела меня к своим знакомым, что, конечно, было как-то неловко, учитывая мой внешний вид. Но хозяева дома и бровью не повели: они были слишком взволнованы телерепортажем про то, как восточные немцы сносят Берлинскую стену, танцуют на улицах и всячески радуюца. Никто даже не вспомнил, что я лишил их команду чемпионского титула — все были щасливы, обнимались и целовались.

Вобщем, мы с Гретхен впервые провели ночь вместе, и по какой-то причине меня потом даже не грызла совесть. Не оставляло чуство, что передо мной вновь появица Дженни, и когда я шел по коридору в ванную, мне показалось, будто она за мной наблюдает, но я ее так и не увидел.

Глава 11

Так вот, господа, сели мы с Гретхен в поезд на Угамугу или как там называлось место, где мы жили, а прибыв в расположение части, меня ожидал сюрприз. Командир снял меня с чистки гусениц и поставил на постоянной основе драить сортиры, совсем как в фильме «Трудно быть сержантом».

Он потому так взбеленился, что я, по его словам, своей выходкой, как пить дать, оставил его не у дел.

— Гамп, кретин, — орет командир, — ты хоть понимаешь, к чему привели твои выкрутасы? Немцы несли свою стену, и теперь все только и говорят, что про падение коммунизма! Вот полюбуйся, — кричит, — как тебя пропечатали в «Нью-Йорк таймс», — и протягивает мне газету.

«СЛАБОУМНЫЙ ПОЛОЖИЛ КОНЕЦ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЕ» — говорилось в заголовке.

Случайная, на первый взгляд, ошибка при ударе по мячу привела, по мнению ряда политологов, к окончанию почти полувекового противостояния между Востоком и Западом.

Как сообщают источники, близкие к «Таймс», во время вчерашнего финального матча на первенство армейских команд по американскому футболу в результате промаха рядового армии США Форреста Гампа мяч пролетел над Берлинской стеной и на последних секундах матча чемпионата мира по стандартному футболу между командами ГДР и СССР приземлился на другой стороне в центре поля.

По сообщениям тех же источников, мистер Гамп перелез через стену, чтобы забрать мяч, который успел внести сумятицу в ход игры. Разгневанные зрители в количестве от 85 000 до 100 000 человек начали преследование мистера Гампа с очевидным намерением причинить ему телесные повреждения.

Мистер Гамп, который характеризуется как умственно отсталый, ринулся обратно к стене и начал преодолевать эту преграду, чтобы вернуться на территорию Западной Германии. Как стало известно, футбольные болельщики, пытавшиеся задержать мистера Гампа, штурмовали стену и приступили к демонтажу этого символа длительного коммунистического господства. Затем ликующие берлинцы различных политических убеждений общими усилиями окончательно снесли стену и устроили, по выражению источников, «стихийные уличные гуляния беспрецедентного масштаба, переросшие в пивной фестиваль».

В суматохе мистеру Гампу предположительно удалось скрыться.

Финальный матч между командами ГДР и СССР был остановлен при счете 3: 3. Данные о результатах первенства армейских команд по американскому футболу на момент приостановки финального матча отсутствуют.

— Гамп, дубина, — выговаривает мне командир части. — Раз коммунизма больше нет, значит и повода больше нет нам здесь торчать! Чертовы русские и те уже бочку катят на коммунизм! С кем, холера тебе в бок, нам еще воевать, как не с коммунистами? Из-за тебя вся наша армия теперь не у дел! Нас отсюда пинком под зад вышибут, отправят в какой-нибудь Говнотаун, и тогда не видать нам как своих ушей здешнего альпийского курорта! Ты, Гамп, убил мечту солдата — не иначе как последние мозги тут проедал!

Еще некторое время он меня жюрил на весь штаб, кулаком по столу стучал и по всякому говнялся, но я намек понял и возрожать не стал, да и что тут возрозишь? Короче, потопал я в сортир и приступил к выполнению своих новых обязанностей: скребсти кафель, плитку за плиткой, при помощи зубной щетки с каким-то жидким мылом. За связь со мной сержанта Кранца тоже перевели в сортир, где он после меня протирал кафель для наведения полного блеска, и ему эта работа тоже была поперек организма.

— Да, — говаривал он, — надо было держаца за чистку гусениц.

Раз в неделю, по воскресеньям, отпуcкали меня в увольнение, но командир части всякий раз приставлял ко мне двоих мордоворотов из военной полиции, чтоб те ни на шаг не отходили и смотрели за мной в оба. Что и говорить, от этого нам с Гретхен стало затруднительно строить нормальные отношения, но мы исхитрялись, как могли. В воздухе уже холодало, на пикники особо не наездишься — в Альпах зимой колотун. Так что мы обычно встречались в пивной: столик акупируем и за руки держимся, а военная полиция рядом отираеца — так и зырит.

Гретхен, девушка приличная, не собиралась всю жизнь прозебать официанткой, но еще не решила, к чему себя приложить. А еще она просто красавица, но щитала, что жизнь ее проходит в пустую.

— Я не такая юная, — говорит, — чтобы стать моделью, und не такая старая, чтобы поставить крест на остальном. Быть может, я поступлю в университет. Чтобы чего-нибудь добиться.

— Да, — отвечаю, — это дело хорошее. Я ведь и сам обучался в университете.

— Ja, Форрест? Und что ты там изучал?

— Футбол, — говорю.

— Ach!

Все хорошее, как повторяла моя мама Гамп, когда-нибудь кончаеца, и эта история не стала исключением.

Через некторое время построил нас командир части на плацу и сделал обьевление:

— Так! Довожу до общего сведения две новости: хорошую и плохую.

По строю прокатился глухой ропот.

— Начну, — говорит, — с плохой: она для тех подонков, которые присосались к армейскому довольствию и не желают выполнять свои солдатские обязанности.

Парни снова зароптали.

— А хорошая новость — для тех, кто готов убивать и рисковать жизнью, — в этом, если кто забыл, состоит ваш воинский долг.

И добавил, что выполнить его мы сможем благодаря одному сукину сыну по имени Содом Хусейн: он — главный «А»-раб в Ираке, развезавший войну против нашего главнокомандущего, президента Соединенных Штатов Америки Джорджа Герберта Уокера Буша.

Тут ропот частично сменился ликованьем.

— Значит, — подводит итог командир, — мы все отправимся в Ирак, чтобы надрать жопу этому поганцу.

Сказано — сделано.

Вечером накануне убытия меня отпустили в город и я в последний раз пошел на свидание с Гретхен. На тот момент она уже подкопила деньжат, чтобы поступить в университет, и даже приступила к занятиям. Стою, жду ее под дверью удитории.

— Ах, Форрест, — говорит Гретхен, — это просто чудо! Я изучаю английский!

Взявшись за руки, мы не много погуляли, а потом я расказал, что меня ожедает. Гретхен не стала ни верещать, ни истерить, ничего такого, а только стиснула мне руку и сказала, что, мол, предвидела такой поворот событий.

— Всю жизнь, — говорит, — я приучаю себя не ждать от жизни подарков, но все равно надеюсь на лучшее. Ты же когда-нибудь вернешься, ja?

— Ja, — отвечаю безо всякой уверености. Ведь в моей жизни, на самом деле, тоже мало что хорошо кончаеца.

— Когда ты вернешься, — говорит Гретхен, — я буду говорить по-английски совсем как ты.

— Ja, — отвечаю.

Короче, утром отбывали мы из Германии.

Погрузив первым делом все имущество — танки, самоходки и протчее, отплыли мы в Саудовскую Оравию. По прибытию наша дивизия нащитывала восемнацать тыщ личного состава. Вобщем и целом, кодтингент наш составлял около мильона человек, то бишь вдвое меньше «А»-рабского, но наш командущий, генерал Норман Шайсскопф, сказал, что силы как раз будут равны.

Содом со своей «А»-рабской армией акупировал мелкую страну Кювейт, извесную в основном не хилыми запасами невти, на которых Америка продержалась бы лет десять, — как я понимаю, по этой причине нас в эти края и перебросили. Чтоб вытурить других и прибрать к рукам невть.

Саудовская Оравия запомнился мне только песком с пылью. Куда ни плюнь — песок с пылью. Вечно попадает в глаза, набиваеца в уши, в нос, под одежку, а как только эту дрянь с себя смоешь, тут же налипает еще больше. Кто-то сказал, что пехоту спецом везут в грузовиках по песку и пыли, чтобы перед боевыми действиями служба медом не казалась.

Посколько за место сортира тут дырка в земле, нас с сержантом Кранцом снова поставили на чистку гусениц, с той лишь разницей, что отчищать пришлось уже не липкую грязь, а песок с пылью. Каждый день мы с сержантом обмахиваем вениками траки, которые, ясное дело, через пять минут покрываюца той же дрянью.

Короче, в один прекрастный день получаем мы увольнительную и спешим в городок.

Наши парни, конечно, извелись, посколько в Саудовской Оравии нету ни виски, ни теток. Я вам больше скажу: виски и тетки тут вне закона — ну, виски точно, да и тетки не далеко ушли: обрядившись в широченные хламиды, у них одни зенки видны, а всего остального, типо, нету. Мужики «А»-рабские тоже в хламидах рассекают, а на ногах, типо, шлепанцы с загнутыми кверху носами. Кто-то сказал, что мужикам это нужно для дела: присаживаясь посрать у себя в пустыне, у них привычка — хвать за эти загнутые носы двумя руками, чтоб не завалица. А что, возможно.

Короче, прикинул я, что, оказавшись на базаре, надо бы купить следущий подарок малышу Форресту — пусть не думает, что я згинул на краю света. Захожу в лавку, оглядываю ихнюю фигню, поевляеца хозяин, я обьесняю, что мне требуеца. У него аж глаза вспыхнули, услышав, что я для сына подарок ищу. Шмыгнул он в поцсобку за занавеской — и возвращаеца с пыльным деревянным ящичком, который водружает на прилавок. Открывает крышку — внутри сверкает здоровенный клинок.

Лавочник бережно касаеца рукояти, которая изготовлена из черного дерева и усыпана цветными каменьями. Вобщем, это оказался серповидный кинжал с толстым лезвием, испещренным пречудливой «А»-рабской связью.

— Этим кинжалом в двенацатом веке наш великий освободитель Саладин Благочестивый резал европейских крестоносцев! — хвастаеца лавочник. — Ему нет цены.

— Нет цены? — Я даже растроился. — Как же мне тогда узнать, на скока он потянет?

— Только для тебя, — говорит торговец, — всего девятнацать девяносто пять.

Естевственно, купил я этот кинжал, хотя и заподозрил подвох: типо, если приложить записку, так накрутят сверху тыщу баксов, но ничуть не бывало. Более того, лавочник пообещал бесплатную доставку в Штаты. Выгода получалась не сомненная, а потому черкнул я с его слов историю этого кинжала и предупредил малыша Форреста, чтобы тот по металу пальцами не водил: клинок заточен так, что бумагу на лету режет. Я знал, что Форрест-младший с ума сойдет от радости, увидев эту вещь.

Затем мы с парнями еще прошвырнулись по улицам, но все брюжжали, посколько там некуда поддаца: сколько можно сувениры скупать да кофе глушить? Занесло нас в какие-то темные проулки, где местные торгуют всякой всячиной, от бананов до клейкопластырей, и вдруг вижу зрелище, от которого аж остолбенел. В грязь воткнуты шесты, на них натянут убогий типо навес, а под ним лежит чел, попивает из большой банки шипучку, явно разболтанную из порошка, и бренчит на шарманке. Лица не видно, зато в одной руке у него веревка, к которой привязан знакомого вида оран-мутан. Обезьян пляшет, а хозяин поставил перед собой жестяную кружку и, типо, милостыню просит.

Подхожу ближе, оран-мутан искоса пригляделся — и прыг мне на руки. До того тяжеленный, что сбил меня с ног, а подняв глаза, надо мной нависал старина Сью, мой дружбан по космической экспедиции, которая занесла нас в Новую Гвинею. Зубами щелкает, слюнявит меня поцелуями, бормочет что-то по-своему и скулит.

— Руки прочь от обезьяны, — говорит чей-то голос, и что вы думаете? Заглядываю под убогий навес — и кого я вижу? Это же летенант Дэн!

Я от обалдения чуть в обморок не грохнулся.

— Боже мой! — говорит летенант Дэн. — Ты ли это, Гамп?

— Так точно, сэр, — отвечаю. — Вроде как я самый.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спрашивает он.

— По-моему, я тебя могу о том же спросить, — был мой ответ.

Со времени нашей последней встречи летенант Дэн заметно поздоровел. А ведь мы с ним виделись уже после того, как он заботами полковника Норта лег в армейский госпиталь «Уолтера Рида». Там его, как видно, вылечили от кашля, подкормили — даже блеск в глазах поевился, какого раньше не было.

— Да, Гамп, — говорит летенант Дэн, — читал я в газетах, что ты времени даром не терял, хотя тебя и преследовали всякие злоключения. Аятоллу кинул, в тюрьме отсидел за неуважение к конгрессу, в каком-то религиозном парке культуры спровоцировал настоящий погром, был арестован и отдан под суд за мошенничество, от которого пострадали миллионы людей, стал причиной крупнейшей экологической катастрофы на море да еще ухитрился покончить с коммунизмом в Европе. В итоге получается, я бы сказал, несколько бурно прожитых лет.

— Угу, — говорю, — примерно так и есть.

А летенант Дэн все эти годы работал над собой. В госпитале он по началу совсем пал духом, но доктора, в оконцовке, смогли ему внушить, что у него впереди еще будет не один славный год. Дэн выправил себе военную пенсию и больше не бецтвовал. И даже попутешествовал по миру, в основном на армейских самолетах (имеет право, как военный пенсионер), добравшись аж до Саудовской Оравии.

Однажды, расказал Дэн, наведался он в Новый Орлеан — пройтись по знакомым местам, вспомнить прошлое и побаловать себя отборными устрицами на створке раковины. По его словам, город, в отличие от большинства других мест, почти не изменился. Сидел он как-то на Джексон-Сквер, где я одно время выступал как человек-оркестр, и вдруг — бывает же такое — подваливает к нему обезьян, в котором он узнает старичка Сью. Чтобы прокормица, Сью прибивался то к одним, то к другим уличным музыкантам, а потом и сам немного выучился приплясывать. Как музыканты соберут жестяную кружку мелочи, Сью хвать свою долю, просто на глазок — и деру. Вобщем, эти двое закорешились, и Сью стал возить Дэна по городу в небольшой магазинной телешке, потому как пратэзы сильно натирали, хотя Дэн так их и не выбросил.

— Понадобятся — пристегну, — добавил Дэн, — а так сижу себе на жопе ровно.

— Я все-таки не понял, — говорю, — почему ты тут застрял.

— Да потому, что здесь идет война, Форрест. У меня в роду девять поколений мужчин не пропускали ни одной войны, и я фамильный послужной список нарушать не собираюсь.

К военной службе летенант Дэн не годен, но, по собственным словам, болтаеца туда-сюда, ожидая, что подвернеца ему случай принести какую-никакую пользу.

Заслышав, что я прибыл сюда с бронетанковым подразделением, он прямо возлековал.

— Это именно то, что мне нужно, — транспорт! С ногами или без ног, но «А»-рабов мочить я еще способен, — так он выражаеца.

Короче, отправились мы в «казбу» — так, вроде, местные называют старый город — и купили для Сью банан, а себе взяли суп вроде как с жабьими головастиками, что ли.

— Знаешь, — говорит летенант Дэн, — я бы дорого дал, чтобы арабы разводили устриц, но готов поспорить, что здесь в пределах тысячи миль их нет и в помине.

— Кого? — спрашиваю. — «А»-рабов?

— Да нет же, балбес. Устриц, — говорит Дэн.

В итоге к концу дня он уговорил меня взять его с собой в танковую роту. Прежде чем провести его в лагерь, сходил я на вещевой склад и разжился двумя комплектами полевой формы — для Дэна и для Сью. Насчет старичка Сью, как я подозревал, могли возникнуть вопросы, но мы бы как-нибудь разобрались.

Как выеснилось, всем было пофигу, что к нам присоединился летенант Дэн. Некторые парни даже радовались его компании, посколько у него, у единственного в нашем подразделении, не щитая меня и сержанта Кранца, имелся реальный боевой опыт. На людях Дэн стал теперь носить пратэзы и терпел, если они ему натирали. Не к лицу, говорит, военному человеку передвигаца ползком или на телешке. А еще парни в большинстве своем прикипели к Сью, который по жизни превратился в заправского воришку. Как только мы нацелимся что-нибудь стырить, Сью спешит на помощь.

Каждый вечер устраивались мы перед нашей палаткой и наблюдали за ракетами «скад», которыми нас обстреливал Содом Хусейн. Почти всегда их подзрывали в воздухе наши ракеты, и это зрелище напоминало празничный феерверк, хотя изредка и оканчивалось нещасными случаями.

В один прекрастный день построил нас в полном составе командир батальона.

— Итак, парни, — говорит он. — Завтра седлаем коней. С расцветом «А»-рабы познакомятся с нашими реактивными самолетами, ракетами, артиллерией и со всем прочим, что имеется у нас в наличии. А после мы начнем так херачить по ним из танков, чтобы они подумали, будто это сам Аллах вернулся на землю их покарать. Так что сегодня вам надо как следует выспаться. На пару дней вперед.

Тем вечером я немного отошел от лагеря на край пустыни. Никогда еще не доводилось мне видеть такого яркого неба, как там: казалось, все звезды засияли что было сил. Я чуток помолился, чтобы в бою со мной ничего не случилось, посколько впервые в жизни на мне лежала отвецтвенность.

В тот день пришло письмо от миссис Каррен, где говорилось, что она совсем состарилась, потеряла здоровье и уже не может поднимать малыша Форреста. Для нее, мол, уже забронировали место в пансионате для престарелых, а дом свой дом она выставляет на продажу, посколько без денег в пансионат не берут. Малышу Форресту, говорит миссис Каррен, «придется жить на государственном попечении или уж не знаю как, пока не появятся другие возможности». У мальчика, писала она, сейчас переходный возраст, внешне он очень хорош, но временами становица неуправляемым. По словам миссис Каррен, у него завелись лишние деньги: выходные он якобо проводит в Миссисипи, где отирается в разных казино и щитает карты за покерными столами, но из большинства казино его уже выставили, потому как он слишком умный и вечно выигрывает.

«Ты уж извини, — написала миссис Каррен, — но больше ничем помочь не смогу. Уверена, Форрест, скоро ты вернешься домой и все образуется».

Я, конечно, сочуствовал миссис Каррен. Она сделала все, что смогла. Но на серце давила тяжесть: будет ли от меня хоть какой-то прок, даже вернувшись домой целым и невредимым? Нет, в самом деле, посмотрите, что на сегодняшний день у меня за душой. Короче, пока я предавался этим мыслям, из пустыни налетел на меня какой-то смерчь. Покружил под ясными звездами, а не успел я опомница, как посреди песка и ветра замерцала Дженни. Я так по ней соскучился, что от радости чуть не лопнул.

— Ну что, — говорит она, — похоже, ты в своем репертуаре

— А что я такого сделал?

— Увяз по самое некуда. Тебе же завтра идти в бой с «А»-рабами, разве нет?

— Да. Приказ есть приказ.

— А вдруг с тобой что-нибудь случится?

— Значит, судьба такая, — говорю.

— А как же малыш Форрест?

— Я как раз об этом думал.

— Да, знаю. Но ничего не надумал. Верно?

— Пока не надумал. Сперва нужно из этой переделки выбраца.

— Это я тоже знаю. Но чем дело кончится, не скажу — не могу идти против правил. Мой тебе совет: держись летенанта Дэна. И слушай его. Слушай очень внимательно.

— Не сомневайся, — говорю. — Он лутший боевой командир на свете.

— Просто не отвлекайся, ладно?

Я кивнул, и тут Дженни вроде как начала растворяца в смерчи. Хотел я ее окликнуть и вернуть, но личико стало исчезать, и на последок она сказала что-то еще, совсем тихо, но я услышал.

— Эта девушка-немка… она мне симпатична. — Голос Дженни почти умолк. — Сильная духом и добрая сердцем…

Я попытался что-то сказать, но слова застряли в горле, а потом смерчь улетел своей дорогой, и я остался один под небом пустыни.

Никогда в жизни я не видел ничего подобного тому, что увидел на расцвете, и надеюсь, больше никогда не увижу.

Насколько хватало глаза, от горизонта до горизонта, — всюду выстроились наши танки, бронетранспортеры и самоходки. Все двигатели работали, а потому голоса полумиллиона людей и машин напоминали один сплошной рыг тигра-великана. Бешеного тигра-великана.

На расвете был дан приказ выдвигаца, чтобы пинком под зад вышвырнуть «А»-рабов Содома Хусейна из Кювейта. Сказано — сделано.

Мы с сержантом Кранцом, который успел дослужица до капрала, и летенантом Дэном составили один экипаж. Взяли с собой и старичка Сью, на щастье. Танк этот заразительно отличался от тех, что были у нас во Вьетнаме. Те управлялись легко, как трактор. Но то, господа хорошие, было во Вьетнаме и тем более 25 лет назад. А нынешние танки внутри круче космического корабля, со всякими типо компютерами, электронными прибамбасами световыми и звукуовыми эндикаторами. Тут даже кондишен фурычил.

Оказавшись в первой волне наступления, мы довольно скоро заприметили впереди армию Содома Хусейна, которая почему-то давала задний ход. Сержант Кранц дал несколько залпов из нашей огроменной пушки, а летенант Дэн, врубив полный газ, довел скорость до максиума. Казалось, мы прямо-таки заскользили над пустыней, все наши танки тоже открыли огонь, и вскоре земля, как живая, затряслась от взрывов. Грохот был просто ужасающий, и старичок Сью заткнул пальцами уши.

— Круто! — орет летенант Дэн. — Глядите, как эти гады драпают!

И правда. Мы, похоже, вырвались вперед. Армия Содома Хусейна летела впереди своего визга, оставляя позади все награбленное в Кювейте: технику, шмотье, машины, мебеля. В какой-то миг ворвались мы на длиннющий мост — и, оказавшись почти у самого конца, один из наших же самолетов спикировал на этот мост и подзорвал его напополам. Мы пулей вылетели на другой берег — и вся конструкция рухнула в пропасть!

В зеркале заднего вида я заметил, что мы очень прилично оторвались от остальных, и только хотел включить связь, чтоб запросить инструкции, как прямо перед нами в пустыне разрозилась обалденная пещанная буря, которая поглотила нас в мановение ока. Рация сдохла.

— Как думаете, — спрашиваю, — может, нам остановица: глядишь, кто-нибудь нас догонит и скажет, как быть?

— Еще чего, — говорит Дэн. — Эти гады драпают — будем гнать их дальше!

Так мы и сделали. Пещанная буря свиребствовала почти сутки. На растояние вытянутой руки ничего не было видно, день не отличался от ночи, но мы не останавливались. Пару раз, проезжая мимо забуксовавших танков Содома Хусейна, заправлялись от них горючим.

— А знаете, — говорит летенант Дэн, — по моим прикидкам, мы уже почти триста миль отмахали.

Сержант Кранц сверился с картой.

— Если так, — говорит он, — то мы уже, чтоб я сдох, на подступах к Багдаду.

Тут и пещанная буря улеглась, засияло сонце. Дорожный указатель гласил: «Багдад 10 км».

Мы на минуту остановились, открыли люк, высунулись наружу. И точно: в далеке виднелся Багдад, огроменный, с виду весь белый город с золотыми шпилями. А вокруг нас — ничего.

— Похоже, здорово мы вырвались вперед, — замечает сержант Кранц.

— Надо бы наших подождать, — говорит Дэн.

И вдруг Сью, у которого глаза от природы не хуже бинокля, начинает бормотать, размахивать руками и указывать куда-то назад.

— Что такое? — удевляеца сержант Кранц.

Оглянувшись, мы с трудом различили идущую боевым порядком бронетехнику.

— Ну вот, — говорит летенант Дэн. — Наконец-то наши подтянулись.

— Ни фига! — выкрикнул сержант Кранц. Он как раз достал бинокль и вглядываеца в даль. — Это же, — вопит, — сраная «А»-рабская армия в полном составе! Мы не только от наших оторвались, но и этих перегнали!

— Ну, дела… — тянет Дэн. — Попали, как говорится, из огня да в полымя.

Как по мне, это очень мягко сказано. Сзади наступает вся «А»-рабская армия, а впереди маячит логово Содома Хусейна!

— Так или иначе, нам пора на заправку, — говорит Дэн. — Думаю, лучше всего будет въехать в город и отыскать бензоколонку.

— Чего? — взвился сержант Кранц. — Ты спятил?

— Ладно, какие будут предложения? — спрашивает Дэн. — Когда кончится горючее, нам придется шлепать пешедралом. Ты что предпочитаешь: пешедралом шлепать или ехать на танке?

Я прикидываю, что Дэн дело говорит. Вобще-то, разнитца, пожалуй, не велика — все равно подыхать, так уж лутше погибнуть в своем родном танке.

— А ты что скажешь, Гамп? — спрашивает сержант Кранц. — Есть у тебя мнение?

— Да мне, — говорю, — пофигу.

И это чистая правда.

— Ладно, — говорит Дэн. — Тогда едем в Багдад на эккурсию.

И мы поехали.

Глава 12

Вот что я вам скажу: город Багдад встретил нас с такой же радостью, как на семейном сборе встретили бы кучу не законно рожденных, прикативших на танке. Завидев нас, местные с криками и воплями разбегались, а некторые швырялись камнями. Ездили мы, ездили по улицам в поисках бензоколонки, и наконец Дэн говорит: нужно, мол, остановица и придумать какой-нибудь способ камуфляжа, чтобы не влипнуть еще серьезней. Выбрались мы из люка, огляделись. Танк до того занесло пылью, что сразу и не опознать, да вот только на боку просвечивал американский флаг. Сержант Кранц посетовал, что на гусеницы не налипло грязи, а то можно было бы этот флаг замазать. Дэн и говорит: мысль, дескать, интересная, и посылает меня к уличной канаве за водой, чтобы самим намешать грязи. Но что оказалось: никакой воды в канаве нет, а текут в ней одни нечистоты — удовольвствие ниже среднего.

Вернувшись с полным ведром, наши стали носы зажимать и руками вонь разгонять, но все же кое-как наболтали мы гущу из нечистот с пылью, чтобы заляпать американский флаг. А Дэн и говорит: дескать, если нас теперь вычислят, то, по крайней мере, растреляют как шпионов. Вобщем, залезли мы все обратно в танк, и сержант Кранц доверил Сью помойное ведро со свежей замазкой — на тот случай, если перво-начальная отсохнет и придеца подновлять.

Короче, едем дальше. Не много покружили по городу, и маскировка, похоже, не подвела. Ну, прохожие, допустим, оборачиваюца нам в след, но не более того. Наконец попалась на пути какая-то заправочная станции, но вроде как бесхозная, и Дэн командует, чтобы мы с сержантом Кранцом сбегали проверить, нет ли там дизельного топлива. Выбрались мы наружу, но не успели сделать и трех шагов, как на улицах поднялась жуткая сумятитца. Со всех сторон с ревом катят джипы и бронемашины, которые резко тормозят как раз против нас. Мы с сержантом Кранцом залегли под прикрытием мусорного бака, чтобы переждать и разобраца, что к чему.

Вскоре из одной бронемашины вылезает увалень с пышными усами, в зеленой полевой форме и куцем красном беретике. Все перед ним, типо, пресмыкаюца.

— Бляха-муха, — шепчет сержант Кранц. — Да ведь это Содом Хусейн.

Я прищурился — и точно, как на фотках, один в один. Сперва он, типо, нами не заинтересовался, направляеца к какому-то зданию, но потом, остановившись, вдруг резко разворачиваеца и еще раз оглядывает наш танк. Внезапно все «А»-рабы, скопившие вокруг Содома Хусейна, размахивая автоматами, стремглав кидаюца в нашу сторону и берут в кольцо танк. Один лезет на броню и начинает барабанить по крышке люка. Ну а Дэн и Сью, как видно, подумали, что это мы: открывают люк, а на них смотрят штук двацать стволов.

«А»-рабы выволакивают наших из танка и приказывают с поднятыми руками встать лицом к стене. Но посколько Дэн в танке находился без пратэзов, он, конечно, остался сидеть.

Содом Хусейн встает руки в боки перед ними и гогочет, обернувшись к своим тело хранителям и приспешникам.

— Ну, что я вам говорил? Нечего бояца америкосов! Вы только посмотрите, кто управляет одним из их лучших танков! Первый — калека, второй — вобще урод, вылитая обезьяна!

Сью аж перекосило от обиды.

— Что ж, — продолжает Содом, — раз у вас танк без опознавательных знаков, стало быть, вы шпионы. Дайте каждому по сигарете, ребята, и предоставьте возможность сказать последнее слово.

Смотрю я — дело в швах, а мы с сержантом Кранцом не можем придумать никакого выхода. Нападать на охранников смысла нет: их там столько, что нас враз изрешетят. Убегать нельзя, это трусость, да и куда бежать-то?

Дэн курит свою последнюю сигарету, а Сью начинает свою крошить и жевать. Решил, как видно, что это последняя кормежка. Вдруг Содом разворачиваеца, подходит к нашему танку и залазит внутрь. Через пару минут высовываеца и орет, чтобы охрана привела к нему Дэна и Сью. Я глазом моргнуть не успел, как в танке их уже стало трое. Оказываеца, этот Содом никогда еще не бывал внутри современного танка, не понимает, как он работает, а потому решил дать Дэну и Сью отсрочку приговора, чтобы те обучили его управлению танком.

Через некторое время танк с этой троицей внутри внезапно заводица. Башня медленно поворачиваеца, здоровенный ствол понемногу опускаеца и направляет жерло прямо в морду охранникам. Те недоуменно переглядываюца, держат совет, и тут из танкового матюгальника к ним обращаеца Содом Хусейн, который приказывает всем положить автоматы на землю, а потом — руки вверх. Охранники делают как приказано, и тогда из люка высовываеца старичок Сью и машет нам с сержантом Кранцом поскорей залазить в танк. Едва мы туда запрыгнули, как старина Сью, подняв помойное ведро, плестнул изрядную порцию свежей говенной замазки прямо в рожи охранникам, и тогда мы рванули с места на полных оборотах. Сквозь пыль нам видно, как позади охранники, отплевываясь, зажимают носы и машут руками.

Дэн одной рукой ведет танк, а в другой держит пистолет у виска Содома Хусейна.

— Форрест, — говорит он, отдавая мне пистолет, — смени меня, да не спускай глаз с этого сукина сына. Дернется — вышиби ему мозги.

Содом Хусейн с разнещасным видом браница и взвывает к своему Аллаху.

— Мы должны, черт возьми, заполучить хоть сколько-нибудь горючего, иначе весь план пойдет насмарку.

— Какой, — спрашиваю, — план?

— Доставить этого песчаного чурку к генералу Шайсскопфу, чтобы тот бросил его в тюрьму, а еще лучше — чтобы поставил к стенке, как этот хотел поступить с нами.

Тут Содом Хусейн, сложив перед собой ладони, пытаеца рухнуть на колени, молит нас о пощаде и несет всякую плешь.

— Заткни его, — говорит Дэн. — Он мне сосредоточиться не дает. Между прочим, — добавлет он, — этот гад — жуткий скряга. Когда я в качестве предсмертного желания попросил вместо сигареты порцию жареных устриц, он стал врать, что у него их нет. Где это слыхано, чтобы правитель целой страны не мог по первому требованию получить порцию устриц?

С этими словами Дэн ударил по тормозам.

— Вот же эта гадская заправка, — говорит он и начинает задом сдавать к одной из колонок.

Выходит «А»-рабский парень, и сержант Кранц, высунувшись из люка, знаками приказывает ему залить для нас полные баки. «А»-раб мотает головой, что-то лопочет и отмахиваеца. Тогда приподнимаю я Содома Хусейна и высовываю его голову из люка, не опуская пистолета. От такого зрелища «А»-раб тут же проглотил язык, обалдев от изумления. Содом Хусейн изображает улыбку и мольбу, сержант Кранц повторяет свой приказ, и «А»-раб делает, что ему велено.

Через некторое время Дэн говорит, что для танка нужна маскировка полутше, так как нам еще продираца сквозь всю «А»-рабскую армию, которая, чтоб ей сдохнуть, от нас не отстанет. Предложил он следущее: закрепить на радио антенне иракский флаг, раздобыть который — раз плюнуть, посколько ими увешан весь Багдад.

Так мы и сделали. А после мы с летенантом Дэном, Сью, сержантом Кранцом и Содомом Хусейном, набившись в танк, отправились, так сказать, искать дорогу домой.

У пустыни есть одно преимущество: она не гористая, а плоская. Но при этом вся раскаленная, а когда в танк набилось пятеро, жара становица нестерпимой. Все начали, типо, роптать, но внезапно у нас появился повод для огорчения посерьезней: от горизонта на встречу нам двигалась вся треклятая «А»-рабская армия.

— Что теперь делать? — сокрушаеца сержант Кранц.

— Мимикрировать, — говорит Дэн.

— Как это? — спрашиваю.

— Учись, пока я жив, — отвечает летенант Дэн.

Ведет он танк как ни в чем не бывало на встречу треклятой «А»-рабской армии — ну, думаю, на таран пошел, нам кирдык. Но у Дэна был другой план. Ударив по тормозам, он резко развернул наш танк, и мы влились в «А»-рабский танковый порядок. Думаю, наши противники уже были до того запуганы действиями генерала Шайсскопфа, что на нас даже внимания не обратили. Короче, оказавшись в одном строю с «А»-рабскими танками, Дэн сбрасывает газ, притормаживает, покуда нас не обгоняют все «А»-рабы, и в конце концов мы остаемся один на один с пустыней.

— А теперь, — говорит Дэн, указывая на Содома Хусейна, — давайте доставим этого негодяя, захватчика Кювейта, в главный штаб.

Начиная с этого момента все шло как по маслу, по крайней мере до сближения с нашими. Тут Дэн говорит, что настало время «себя обнаружить». Останавливает он танк и приказывает нам с сержантом Кранцом выбраться наружу, избавица от иракского флага и отскребсти от грязи американский флаг у нас на борту — так мы и сделали. Ну, доложу я вам, это был первый раз в жизни, когда соскребание грязи оказалось мне в радость. И, как оказалось, последний.

Сверкая отдраенным американским флагом на борту танка, мы без помех пробились сквозь американский танковый порядок. По пути нас окутали густущие облака дыма, прилетевшие из тех мест, где по приказу Содома Хусейна были взорваны кювейтские невтяные скважины. Чтоб ни себе, ни людям. Далее мы спросили у каких-то офицеров военной полиции, как найти штаб генерала Шайсскопфа. Мы, конечно, его нашли, но до этого битых пять часов ездили кругами, и сержант Кранц заметил, что указывать дорогу — не самая сильная сторона военной полиции, а вот людей арестовывать — это пожалуста, и Дэн подхватил: вот, мол, Гамп — «живое тому доказательство».

Мы с сержантом Кранцом прошли в штаб генерала, чтобы отрапортовать, какой у нас при себе улов. А генерал Шайсскопф как раз давал большой брифинг по поводу военных действий за истекшие сутки: все телекамеры фурычат, вспышки фотоаппаратов то потухнут, то погаснут. Генерал стал показывать репортерам один эпизод, отснятый камерой, закрепленной на носу реактивного истребителя, в момент пике на мост и сброса бомбы. Чуть впереди от того места, куда упала бомба, виднелся танк, который еле-еле успел достичь другого берега, когда мост рухнул.

— Как вы здесь видите, — говорит генерал Шайсскопф, тыча в танк указкой, — в зеркало заднего вида этой машины смотрит самый большой везунчик во всей треклятой «А»-рабской армии.

При этих его словах все в зале громко хохотнули, кроме нас с сержантом Кранцом, объятых ужасом: в кадр попал именно наш танк на том злополучном мосту!

Однако мы смолчали, чтобы не портить расказ генерала Шайсскопфа: просто дождались, пока он закончит, а потом сержант Кранц подошел и зашептал ему на ухо. Генерала, здоровенного на вид весельчака, тут же перекосило, а сержант знай нашептывает, и генерал, выпучив глаза, схватил сержанта Кранца за локоть и вывел из зала. Я — следом.

Дошли мы до танка, и генерал Шайсскопф, забравшись на броню, сунул голову в люк. А через несколько секунд отшатнулся.

— Господи! — только и выдавил он, перед тем как спрыгнуть на землю.

Тем временем Дэн, подтянувшись на руках, вылез из люка и устроился на броне, а Сью последовал его примеру. Пока мы находились в штабе, Дэн и Сью связали Содома Хусейна по рукам и ногам, а чтобы он не особо трендел, заткнули ему рот кляпом.

— Не знаю, черт побери, что тут произошло, — говорит генерал, — но вы, парни, капитально облажались.

— Чего-чего? — вырвалось у сержанта Кранца, на миг забыв о субординации.

— Вы соображаете, что захват Содома Хусейна идет в разрез с моими приказами?

— Что вы хотите сказать, сэр? — не выдержал Дэн. — Он — наш главный враг. Это из-за него мы тут воюем, разве нет?

— Ну, э-э, пожалуй. Но все мои приказы исходят непосредственно от президента Соединенных Штатов — Джорджа Герберта Уокера Буша.

— Но, сэр… — начинает сержант Кранц.

— В моих приказах, — перебивает генерал, из-под тишка озираясь, нет ли кого по близости, — специально подчеркивалась недопустимость захвата в плен этого шельмеца, который валяеца у вас в танке. А вы что наделали? Вы же меня подставляете под удар самого президента!

— Поверьте, генерал, — говорит Дэн, — мы этого не хотели. Так вышло по незнанию. Но я что хочу сказать: он сейчас у нас, правда ведь? То есть что нам теперь с ним делать?

— Везти назад, — говорит генерал.

— Везти назад? — хором вскричали мы.

Генерал Шайсскопф замахал руками, чтобы мы не повышали голос.

— Но, сэр, — говорит сержант Кранц, — вы нас тоже поймите: мы были на волосок от смерти, когда везли его сюда. Не так-то просто единственному американскому танку раскатывать по Багдаду в самый разгар войны.

— Именно так, — подхватил Дэн, — и что еще того хуже, в Багдаде нас теперь караулит вся армия противника.

— Вот что, парни, — говорит генерал, — я понимаю ваши чувства, но приказ есть приказ, и я вам приказываю доставить его восвояси.

— Сэр, — говорю я, — нельзя ли нам просто высадить его в пустыне, а дальше пусть добираеца своим ходом?

— При всем моем желании, это будет негуманно, — елейным тоном произносит генерал Шайсскопф. — Впрочем, скажу вам так: остановитесь в четырех-пяти милях от Багдада, чтобы он своими глазами увидел город, а там гоните его в шею.

— В четырех-пяти милях? — снова заорали мы, как один.

Однако нам было ясно сказано: приказ есть приказ.

Короче, заправились мы под завязку, кое-как перекусили в шатре при кухне, а потом залезли в танк и наладились в обратный путь. Уже темнело, но мы прикинули, что, по крайней мере, такой жарищи уже, наверно, не будет. Сержант Кранц притащил СодомуХусейну здоровенное блюдо жирных свиных отбивных, но тот стал воротить нос, и мы — кто сытый, кто голодный — отправились в дорогу.

В пустыне нас ждало обалденное зрелище: там было светло, как на стадионе, из-за горящих невтяных скважин. Несмотря ни на что, мы славно потрепались, обсуждая, как лутше объезжать горы хлама, оставленного драпавшей «А»-рабской армией. Похоже, при захвате Кювейта она не побрезговала личным имуществом мирных граждан, прибрав к рукам их мебель и протчие мерседесы. Но при поспешном бегстве все это было брошено где попало.

На обратном пути была, вобще говоря, скучища, и я, решив скоротать время, вынул кляп изо рта Содома Хусейна, чтобы послушать его речи. Сообщив ему, что мы везем его домой, он снова начал рыдать, кричать и молица, посколько заподозрил, будто мы брешем, а на самом-то деле везем его на казень. В конце концов мы его все же успокоили, и он проникся, хотя так и не понял, зачем нам это нужно. Летенант Дэн обьеснил, что это, типо, «жест доброй воли».

Я тоже вставил, что, дескать, в свое время задружился в Иране с Аятолаем Хумейни и даже провернул с ним кой-какие дела.

— Этот старый прохиндей, — говорит Содом, — принес мне уйму бед. Надеюсь, он вечно будет поджариваца в аду, питаясь требухой и маринованными свиными ножками.

— Вижу, вы — человек большого христианского милосердия, — говорит летенант Дэн.

На это Содом не нашел, что ответить.

Вскоре мы завидели в далеке огни Багдада. Чтобы не шуметь, Дэн сбросил скорость.

— По моим расчетам, — говорит, — отсюда как раз порядка пяти миль будет.

— Да не свисти, — заспорил Содом. — Отюда не менее миль семи-восьми.

— Значит, не повезло тебе, лузер. У нас своих дел по горло, так что ты приехал.

Мы с сержантом Кранцом выдернули Содома из танка. Затем сержант Кранц заставил его раздеца до ботинок и красного беретика. И указывает ему на Багдад.

— Катись, выродок поганый, — говорит сержант Кранц и от души провожает Содома пинком под зад.

Когда мы на последок глянули ему в след, он трусцой бежал по пустыне, старась прикрыца и спереди, и сзади.

Поворачиваем мы обратно в Кювейт, и все идет вроде бы не плохо. Конечно, мне тоскливо без малыша Форреста, но по крайней мере мы теперь снова вместе с летенантом Дэном и Сью, а кроме того, уже близица срок моей демебелизации.

В танке тихо, не щитая шума двигателя, и темно, хоть глаз выколи, только приборная панель светица тускло-красным.

— Ну вот, Форрест, — говорит Дэн, — надо думать, мы с тобой отстрелялись.

— Хотелось бы надеяца, — отвечаю.

— Война — не слишком приятная штука, — продолжает он. — Но это наша работа. Мы — военная косточка. В мирную пору мы — говночисты, а в военную — «Томми, бери ружье, когда барабаны бьют…». Защитники отечества и все такое.

— Возможно, для тебя и сержанта Кранца это так, — говорю, — но мы со Сью — публика мирная.

— Да, но как только трубят сбор, ты всегда в строю, — замечает Дэн. — И не думай, что я этого не ценю.

— Домой охота, — признался я.

— Ого, — говорит Дэн.

— Что-что?

— Я сказал: «Ого». — А сам уставился на экранчик приборной панели.

— В чем дело? — забеспокоился сержант Кранц.

— Нас на прицел взяли.

— Что? Кто?

— Ну, кто-то. Самолет. Не иначе как наш.

— Наш?

— А то чей же? У Ирака никакой авиации не осталось.

— Но с какой целью? — спрашиваю.

— Ого! — снова говорит Дэн.

— Что такое?

— Пальнули!

— В нас?

— В кого же еще? — говорит Дэн и начинает по-всякому вилять танком.

Но тут наш танк буквально содрогнуло мощным взрывом. Нас всех швыряет из стороны в сторону, кабина наполнилась дымом и огнем.

— Валите отсюда! Прочь! — орет Дэн, вылезаю я из люка и тянусь за сержантом Кранцом, который оказался как раз позади меня.

Потом тянусь за стариной Сью, но он лежит в задней части кабины, раненый и чем-то придавленный. Тогда я нагибаюсь за Дэном, но ему до моей руки не дотянуца. На какой-то миг заглянули мы друг другу в глаза, а потом он говорит:

— Черт, Форрест, мы почти доехали…

— Давай руку, Дэн! — ору я.

Кабину лижет пламя, дым все гуще и гуще. Я изо всех сил тянусь вниз, чтобы добраца до Дэна, но без толку. Он вроде как улыбаеца и смотрит на меня снизу вверх.

— Ну что, Форрест, славно мы повоевали, а?

— Скорей, Дэн, хватайся за руку! — завопил я.

— До встречи, дружище, — только и сказал он, а потом танк взорвался.

Меня подбросило в воздух и малость опалило, но вобще, я серьезных повреждений не получил. И сам не мог в это поверить. Поднялся я с земли и смотрел, как догорает наш танк. Хотел вернуца за своими, но знал, что это пустое. Мы с сержантом подождали, пока весь танк не выгорел, а потом он и говорит:

— Ладно, идем, Гамп. Нам еще пилить и пилить на своих двоих.

В ту ночь, бредя назад по пустыне, мне было так паршиво, что я даже не мог выжать слезу. Два лутших друга, какие только могут быть у человека, — оба ушли. От одиночества накатила такая тоска, что даже не верилось.

По летенанту Дэну и Сью провели скромную службу на базе ВВС, где стояли наши истребители. Я не мог отделаца от мысли, что в случившемся повинен кто-то из наших пилотов, но подумал, что он и сам, вероятно, сейчас мучаеца. А по большому счету, нам вобще нечего было там делать, кабы не этот приказ вернуть Содома в Багдад.

На бетонированную площадку поставили два накрытых флагами гроба, которые поблескивали в утреннем зное. Гробы, кстати, были пусты. Дело в том, что останков Дэна и Сью не хватило бы даже на консервную жестянку.

Мы с сержантом Кранцом стояли в небольшой группке, и в какой-то момент он, повернувшись ко мне, говорит:

— Согласись, Гамп: эти двое были хорошими солдатами. Даже наш обезьян. У него ведь страха не было.

— Может, он по глупости чего-то не понимал, — предположил я.

— Может, и так. Навроде тебя, да?

— Навроде.

— Я буду по ним скучать, — говорит сержант Кранц. — Класную мы себе поездку устроили.

— Угу, — говорю. — Наверно.

Капеллан произнес какие-то слова, музыканты отстучали барабанную дробь, а взвод автоматчиков дал салют из двенацати стволов.

Когда проводы закончились, подходит ко мне генерал Шайсскопф и обнимает за плечи. Наверно, заметил, что у меня глаза на мокром месте. Пробрало в конце концов.

— Скорблю, рядовой Гамп, — говорит он.

— Как и все, — отвечаю.

— Послушай, насколько я понимаю, эти двое были твоими друзьями. Мы не смогли найти их личных дел.

— Они, — поясняю, — добровольцы.

— Что ж, — говорит генерал, — возможно, ты захочешь забрать вот это.

Подходит его адъютант с двумя маленькими урночками, и у каждой на крышке приклеен менеотюрный пласмасовый американский флажок.

— В похоронной службе сочли, что это будет правильно, — говорит генерал Шайсскопф.

Взял я урночки, поблагодарил генерала незнамо за что и отправился искать свое подразделение. А когда вернулся, ко мне бросился ротный писарь:

— Где тебя носит, Гамп? У меня важные новости.

— Долгая история, — говорю.

— Не догадываешься? Ты уже на гражданке.

— Кроме шуток?

— Точняк. Кто-то раскопал твое криминальное прошлое — черт, да тебя с самого начала нельзя было близко к армии подпускать!

— И что по этому поводу?

— Собирай, — отвечает, — свои манатки и катись на все четыре стороны.

Так я и сделал. Выяснилось, что тем же вечером мне прецтояло лететь в Штаты. Даже переодеца не было времени. Положил я урночки с прахом Дэна и Сью в свой вещмешок и в последний раз получил увольнительную. Добравшись до самолета, он был заполнен только на половину. Я выбрал себе место в хвосте, отдельно ото всех, посколько одежка моя… ну, пропиталась запахом смерти, и мне было неловко. Летели мы над пустыней, при полной луне, а по горизонту плыли серебристые облака. В самолете свет не горел, и стало мне совсем тоскливо, как вдруг покосился я на кресло через проход — а там сидит Дженни и не сводит с меня глаз! У нее, вроде, тоже вид грусный, но в этот раз она ничего не говорит — просто смотрит на меня и улыбается.

Я не смог сдержаца. Потянулся к ней, но она только отмахнулась. И все же осталась сидеть через проход — наверно, чтобы просто составить мне компанию.

Глава 13

Когда я вернулся в Мобайл, погода стояла облачная и серая. Дошагал я до дома миссис Каррен, а она сидит в кресле-качалке и, типо, салфеточку вяжет. Меня встретила с радостью.

— Не знаю, — говорит, — сколько бы я еще без тебя протянула. Обстановка тут накаляеца.

— Угу, — отвечаю. — Могу себе прецтавить.

— Форрест, — говорит она, — как я тебе писала, мне предстоит продажа дома, иначе «Младые Сестры обездоленных во Христе» не возьмут меня в пансионат для престарелых. Но там я буду доживать свой век на всем готовом и смогу перечислить тебе средства от продажи дома на воспитание малыша Форреста.

— Ну нет, миссис Каррен, — говорю, — это ваши кровные деньги. Я не смогу их принять.

— А придется, Форрест. «Младые Сестры обездоленных во Христе» примут меня лишь в том случае, если я останусь без гроша… А малыш Форрест — мой внук и единственный родственник. Кроме того, деньги лишними не бывают. Тем более что ты сейчас остался не у дел.

— Ну, здесь, пожалуй что, вы правы.

Тут распахиваеца входная дверь, и в дом врываеца здоровенный парень, говоря:

— Бабушка, я дома.

По началу я вобще его не узнал. В последний раз мы с ним виделись без малого три года назад. Он вытянулся и стал почти мужчиной: крепкий, рослый, стройный. Вот только в ухе у него была серьга, и я задумался: какое на нем нижнее белье?

— Явился, не запылился? — обращаеца он ко мне.

— Да, вроде того.

— Так-так, и надолго?

— По моим прикидкам, — говорю, — насовсем.

— А чем думаешь заняться? — спрашивает он.

— Еще пока не решил.

— Кто бы сомневался, — бросает он и уходит к себе в комнату.

Что может сравница с теплотой роцтвенной встречи?

Так или иначе, прямо с утра я занялся поисками работы. К сожалению, востребованными спецальностями я не владел, а потому выбор был невелик. Ну, там, канавы копать и протчее. Но даже такие вакансии на дороге не валялись. Похоже, землекопы в данный момент на рынке труда не больно катировались, а кроме того, один начальник сказал, что для такой работы я староват.

— Нам нужны молодые и переспективные, которые стремятся к карьерному росту, а не старперы, которым лишь бы заработать на бутылку дешевого пойла. — Так он выразился.

Дня через три-четыре у меня совсем опустились руки, а через три-четыре недели я уже не испытывал ничего, кроме унижения. В конце концов надумал я солгать миссис Каррен и малышу Форресту. Сказал им, что нашел работу и смогу их содержать, а сам, пустив на оплату счетов свое армейское выходное пособие, днями на пролет торчал в мороженице, ел чипсы и запивал кокой-колой, но хотя бы не оббивал пороги в поисках работы.

В один прекрастный день решил я наведаца в Байю-Ла-Батре: поглядеть, нет ли там для меня чего-нибудь подходящего. В конце-то концов, я в свое время был крупнейшим в этом городке бизнеменом.

То, что я нашел в Байю-Ла-Батре, совсем меня доконало. Извесная «Креведочная компания Гампа» пришла в плачевное состояние: все постройки и причалы обветшали и пришли в негодность, окна зияли пустыми проемами, а парковка заросла бурьяном. К тому этапу моей жизни возврата не было.

Спустившись на пристань, там стояло несколько лодок для промысла креведок, но никто ими не интересовался.

— С креведками здесь дело плохо, Гамп, — говорит один капитан. — Всех креведок уже много лет как выловили. Нынче, чтобы рассчитывать на какую-никакую прибыль, нужно сперва обзавестись таким судном, чтобы без заправки доходило до Мексики.

Я уже собирался сесть на обратный автобус, когда вспомнил, что должен навестить старика-отца Буббы. Да и то сказать: мы с ним, щитай, лет десять не виделись. Пришел я по знакомому адресу — и точно: старый дом по-прежнему на месте, и папа Буббы сидит на крыльце, попивая из стакана чай со льдом.

— Будь я проклят, — сказал он, когда я подошел. — Мне говорили, ты в тюрьме.

— Я свое отсидел, — говорю. — Уж не знаю, когда вы про меня такое слыхали.

Потом я поинтересовался у него на счет креведочного бизнеса, и картина оказалась мрачной, как у всех других.

— Никто их не ловит, никто не выращивает. Ловить — народу нет, выращивать — холодно. Когда ты тут заправлял, это был наш звездный час, Форрест. А потом пришли тяжелые времена.

— Грусно такое слышать, — говорю.

Присел я рядом, и отец Буббы налил мне стакан чая.

— А тебе, часом, больше не встречались те шаромыжники, что пустили тебя по миру? — спрашивает он.

— Какие шаромыжники?

— Да этот летенант Дэн, старик Триббл, обезьяна эта опять же… как, бишь, ее звали?

— Сью, — поцказываю.

— Вот-вот, та самая шайка.

— Думаю, Дэна и Сью винить не стоит. Да и что уж теперь. Оба погибли.

— Да ну? И как это случилось?

— Долгая история, — говорю, и папа Буббы не стал выпытывать, за что я ему благодарен.

— Итак, — спрашивает он под конец, — чем думаешь заняться?

— Не знаю, — говорю. — Но что-то делать надо.

— Пожалуй, — говорит папа Буббы, — можно обратить внимание на устриц.

— На устриц?

— Ну да. Они не так прибыльны, как бывали креведки, но несколько устричных отмелей еще осталось. Загвоздка в том, что люди в наше время боятся есть их сырыми — загрязнение окружающей среды, одно, другое. Отравица можно так, что мало не покажеца.

— А можно, — спрашиваю, — заработать на жизнь промыслом устриц?

— Да как тебе сказать. Это зависит от множества причин. Если в прибрежных водах найдут загрязнение, то устричные отмели закрывают. Шторм пронесся, ураган — все в минус, и конкуренция опять же.

— Конкуренция? И кто же конкуренты?

— Да как раз те, кто пытаеца вести промысел, — отвечает он. — Пришлых они не жалуют. Ребята крутые, да ты, наверно, и сам знаешь…

— Да, — говорю, — припоминаю.

И впрямь. С этими сборщиками устриц шутить не стоило, по крайней мере в прежние времена.

— Так с чего, — спрашиваю, — мне начать?

— Начать не сложно, — отвечает папа Буббы. — Купи себе подержанный ялик да несколько пар устричных щипцов. Подвесной мотор покупать не обязательно — всегда можно сесть на весла, как делалось в мое время.

— И всего-то?

— Да, близко к тому. Я тут знаю все устричные отмели, могу показать. Конечно, тебе надо получить лицензию государственного образца. Это, пожалуй, самый большой расход.

— А вы не поцкажете, где можно ялик приобрести?

— В принципе, — говорит папа Буббы, — у меня есть, так что пользуйся. За домом привязан. Тебе осталось только весла раздобыть — мои-то уж лет десять или пятнацать как пришли в негодность.

Так я и сделал.

Вобще, это показалось мне иронией судьбы: заняца устричным бизнесом после того, как у летенанта Дэна с языка не сходили хорошо приготовленные устрицы.

Черт, до чего же мне его не хватало! Он был бы щаслив до невозможности!

На другой день я встал пораньше, причем в бодром расположении духа. Накануне остатки моего выходного пособия ушли на покупку весел и лицензии. Приобрел я также рабочий комбинзон и несколько корзин для сбора устриц. Когда над проливом Миссисипи поднималось сонце, я уже налегал на весла, двигаясь в том направлении, где, по словам отца Буббы, находились устричные банки. Мне было сказано гребсти вперед до буйка номер шесть, а там встать на одной линии с береговой водонапорной башней и оконечностью островов Пти-Буа к югу. После этого следовало держать курс на озеро Оз-Эрб, где и находились устричные отмели.

Битый час разыскивал я этот буй номер шесть, зато от него до устричных банок было рукой подать. К обеду я натаскал четыре здоровенные корзины устриц — максиум, что мог увезти, — и погреб назад, к берегу.

В Байю-Ла-Батре работала устричная фабрика, и я доставил туда свой улов для подсчета и продажи. В итоге заработал я сорок два доллара шестнацать центов — явно несуразное вознаграждение за четыреста с лишним устриц, которых предприятие после обработки сбывает в рестораны по доллару за штуку. Но что поделаешь: я был не в том положении, чтобы торговаца.

Иду я по улице к автобусу на Мобайл, в кармане сорок два доллара и шеснацать центов, еще тепленькие, но тут из-за угла выходят шестеро чуваков и прегорождают мне путь.

— Ты здесь, типо, пришлый, да? — спрашивает один громила.

— Допустим, — говорю. — А вам-то что?

— Мы слыхали, ты наших устриц собирать повадился, — говорит другой.

— С каких это пор они ваши? Я думал, в воде все устрицы общие.

— Да неужели? Ну, в принципе устрицы действительно общие, если, конечно, ты из местных. А тех, кто нам переходит дорогу, мы не жалуем.

— Послушайте, — говорю, — меня зовут Форрест Гамп. Раньше у меня тут была «Креведочная компания Гампа». Значит, я по ходу тоже из местных.

— Не врешь? А моя фамилия Миллер. Смитти Миллер. Как же, помню твою компанию. Ты здесь всех креведок выловил и тем самым у нас у всех бизнес отжал.

— Послушайте, мистер Миллер, — говорю я, — мне лишние проблемы ни к чему. Просто я должен семью кормить, а потому хочу малость пощипать устриц — и до свиданья.

— Да что ты говоришь? Ну смотри, Гамп. Мы с тебя глаз не спустим. Говорят, ты якшаешься со старым хрычом, у которого сын во Вьетнаме убит.

— Его звали Бубба. Он был моим другом.

— Вон оно что? Короче, Гамп, у нас тут свои законы. Если собираешься осесть в наших краях, советуем тебе эти законы выучить на зубок.

— А кто, — интересуюсь я, — эти законы устанавливает?

— Мы.

И пошло-поехало. Смитти напрямую не запретил мне промышлять устриц, но у меня возникло такое ощущение, что главные проблемы еще впереди. Короче, возвращаюсь я домой, расказываю миссис Каррен и малышу Форресту, что нашел постоянную работу, и они, похоже, довольны. Если повезет, я заработаю достаточно, чтобы удержать миссис Каррен от продажи дома и ухода в пансион. Пускай сегодня прибыли мои невелики, но это только начало.

Вобщем, устричный бизнес стал для меня спасеньем. Каждое утро езжу автобусом в Байю-Ла-Батре и обезпечиваю нас на текущий день, но что будет, когда сезон подойдет к концу или когда по причине загрязнения будут закрыты плодовитые отмели, я не знаю. И это очень тревожно.

Собравшись на промысел во второй раз, прихожу я на пристань, где оставил ялик, глядь — а его там нету. Смотрю в воду — и вижу его на дне. Битый час вытаскивал свое суденышко на берег, а вытащив, увидел, что днище продырявлено. Три часа заделывал эту дыру и в тот день добыл устриц на двенацать долларов всего лишь. Прикинул я, что это, типо, предупреждение от Смитти и его дружков, но надежных доказательств у меня, конечно, не было.

В другой раз у меня пропали весла, пришлось раскошелица на новые. Еще через пару дней кто-то раздербанил мои корзины, но я старался на этом не зацыкливаца.

Тем более что у меня возникли кой-какие проблемы с малышом Форрестом. Похоже, он, как свойственно подросткам, взял за правило не вылезать из неприятностей. Во-первых, однажды вечером он заявился домой в нетрезвом виде. Я это определил по тому, что он дважды грохнулся с лесницы. Но на утро я не стал ему выговаривать: по правде говоря, мне было не совсем понятно, как с ним держаца. Спросив у миссис Каррен, она только покачала головой и сказала, что сама не знает. Дескать, мальчик неплохой, но трудно управляемый. Дальше — больше: засек я его за курением в верхнем туалете. Ну, отчитал, конечно, обьеснил, на сколько это вредно. Он выслушал, хотя и насупился, но когда моя проповеть закончилась, даже не пообещал больше так не делать, а просто развернулся и вышел из комнаты.

Далее: у него проевилась тяга к азартным играм. Благодаря своей смекалке он мог обыграть почти любого в карты и не только, причем останавливаца не собирался. Директор школы объевил ему строгий выговор за то, что он азартными играми обирает других учеников.

Наконец, как-то раз он не пришел домой ночевать. Миссис Каррен прождала до полуночи, но в конце концов легла в постель. Что до меня, я не сомкнул глаз до расвета и засек момент, когда Форрест-младший проник в дом через окно спальни. Я решил, что настало время для выволочки и серьезного разговора.

— Послушай, — говорю, — все эти гнустные выходки необходимо прекратить. Я знаю, что твоим ровестникам зачастую нужно слегка перебесица, но у тебя дело доходит до крайностей.

— Неужели? — спрашивает он. — Например?

— Например, когда ты под утро влезаешь в окно или куришь у себя в туалете.

— А тебе-то что? — огрызаеца он. — Никак ты за мной шпионишь?

— Я не шпионю. Я подмечаю.

— Подмечать — тоже не слишком достойное занятие. А кроме того, это все равно что шпионить.

— Послушай, — говорю, — суть в другом. На мне в этом доме лежат кой-какие обязанности. Мне положено о тебе заботица.

— Я могу сам о себе позаботица.

— Да, я вижу. Это ты заботишься о себе, когда в туалетном бачке сцепку из шести банок пива прячешь?

— Значит, ты все-таки за мной шпионишь, скажешь нет?

— Нет. В туалете была протечка, я поднялся проверить, в чем дело, и увидел, что одна банка выпала и закупорила слив. Это трудно не заметить.

— Вот и держал бы свои наблюдения при себе.

— Черта с два! Если ты не можешь нормально себя вести, мой долг — тебя принудить, и ты в этом убедишься. Прямо щас и принудю.

— Да ты даже грамотно разговаривать не умеешь, приличную работу не можешь найти. С чего ты взял, что имеешь надо мной власть? Кто ты такой, чтобы мне указывать? Присылал мне отовюду грошовый хлам и решил, что это дает тебе какие-то права? Фиговый тотемный столб с Аляски? Идиотскую дудку немецкую, курам на смех? Или тот кинжал саудовский — когда он до меня дошел, все убогие стекляшки, которые ты назвал самоцветами, уже из него повыпадали, а лезвие до того тупое, что даже масло не режет — где уж там бумагу! Да я все твои дары повыбрасывал! Если у тебя действительно есть какая-то власть надо мной и над моими поступками, хотелось бы знать, в чем она заключается!

Ну, тут мое терпение лопнуло — и я ему показал. Оторвал его от пола, швырнул поперек своих коленей, но, прежде чем поднять руку, выпалил единственное, что пришло на ум:

— Мне от этого будет больней, чем тебе.

И выдрал его старым, как мир, способом. Не знаю, насколько правдивы были мои слова, но с каждым шлепком я все более убеждался, что луплю себя. А других приемов у меня не было. Спорить с ним, с таким башковитым, я не мог: дискусии разводить — это не мое. Но кто-то же должен был в этом доме власть употребить, а затем посмотреть, сможем ли мы войти в нормальную колею. За все это время малыш Форрест не издал ни звука, не голосил, не ревел, ничего такого, а когда я остановился, он встал, красный как свекла, и ушел к себе в комнату. Весь день не казал оттуда носу, а когда вечером спустился к ужину, почти ничего не говорил, разве что-то «Соус передай, пожалуйста».

Зато в последущие дни и недели я заметил явные перемены к лутшему. И понадеялся, что он тоже заметил, что я это заметил.

Не редко, собирая устриц или занимаясь другими делами, я думал о Гретхен. Но какие у меня были возможности? Я едва сводил концы с концами, а она еще училась — получала высшее образование. Не раз я собирался ей написать, но ничего путного придумать не мог. А если б выдумал что-нибудь эдакое, то сделал бы только хуже, так я расуждал. Поэтому я просто держал эти воспоминания при себе и занимался своими делами.

Как-то раз, прийдя со школы, малыш Форрест зашел на кухню, где я после долгих трудов пытался отмыть руки от устриц. Как назло, в тот день я порезал палец об устричную раковину: боли особой не было, но кровь хлестала будь здоров, и это первое, что заметил Форрест-младший.

— Что случилось? — спрашивает.

Ну, я расказал, а он такой:

— Лейкопластырь принести?

Вышел из кухни, приносит пластырь, но, прежде чем замотать мне палец, обработал рану переписью водорода или уж не знаю чем — щипало зверски.

— Ты поосторожней, — говорит, — с этими раковинами. Они часто бывают инфицированы, ты в курсе?

— Слыхал. А почему так?

— Да потому, что устрицы лучше всего растут там, где самая гнусная, самая мерзкая грязь. Ты этого не знал?

— Не-а. А ты откуда знаешь?

— Я специально изучал этот вопрос. Если попытать устрицу, где ей хочется жить, она скорее всего ответит: в выгребной яме.

— А как получилось, что ты изучал устриц?

— Да я прикинул, что пора мне тоже подключаться к работе, — говорит малыш Форрест. — Ты же каждый день отправляешься собирать устриц, а я только и делаю, что в школу таскаюсь.

— Так это твое главное дело. Набирайся знаний, чтоб не остаца таким, как я.

— Да ладно, я уже достаточно набрался. Если честно, в школе мне вообще делать нечего. Я настолько ушел вперед от своих однокласников, что учителя просто отсылают меня в библиотеку, чтоб я там читал книги по своему выбору.

— Это правда?

— Естественно, это правда. Вот я и подумал: может, мне в школу ходить не каждый день, а иногда ездить с тобой в Байю-Ла-Батре и помогать тебе с добычей устриц.

— Хм, я очень это ценю, но…

— Ну, то есть если ты сам захочешь. Может, тебе неохота, чтобы я под ногами путался.

— Нет, что ты, дело не в этом. Дело в школьных порядках. Я что хочу сказать: твоя мама мечтала, чтобы…

— Она этого подвердить не может. А я думаю, кое-какая помощь тебе бы не помешала. Я знаю, сбор устриц — тяжелая работа. И может, я для нее сгожусь.

— Конечно сгодишься, вот только…

— Тогда заметано, — говорит малыш Форрест. — Давай я прямо завтра утром и начну?

У меня не было уверенности, правильно это или нет, но мы так и порешили.

На следущее утро я встал до расцвета, приготовил нам завтрак, а потом заглянул в комнату к малышу Форресту — поглядеть, проснулся он или нет. Вошел я на цыпочках, постоял над кроватью и посмотрел, как он спит там, где прежде спала Дженни. В какой-то миг он сделался так на нее похож, что я ненадолго даже остолбенел, но потом взял себя в руки, посколько, что бы там ни было, работа не ждет. Я шагнул в перед, чтоб его разбудить, — и спотыкнулся об твердый предмет, торчавший из-под кровати. Глянул я вниз — и будь я проклят: оказалось, это верхушка присланного мною тотемного столба с Аляски. Заглянул я под кровать — и точно, там полный комплект: немецкая труба и кинжал, причем до сих пор в родном футляре. Стало быть, никуда он их не выбросил, а хранил прямо тут. Может, он не часто с ними играеца, но по крайней мере держит их рядом с собой — и вдруг стало до меня что-то доходить на счет детей. На долю секунды мне захотелось наклоница и поцеловать его в щеку, но я этого делать не стал. Хотя, конечно, порыв такой был.

Короче, после завтрака мы с малышом Форрестом отправляемся в Байю-Ла-Батре. Я как раз недавно уплатил первый взнос за старенький пикап, а потому автобусом больше не ездил. Но каждый день встает серьезный вопрос: отдалеет ли пикап весь путь туда и обратно. Машину свою я назвал Вандой в честь… ну… всех ее тезок.

— Как думаешь, что с ней сталось? — спрашивает малыш Форрест.

— С кем? — переспросил я.

Мы ехали в темноте по старому шоссе, мимо ветхих домишек, по направлению к воде. Лампочки на щитке старого пикапа, «шевроле» пядесят четвертого года, светились зеленым, и в их свете виднелось лицо малыша Форреста.

— С Вандой, — говорит он.

— С твоей свинкой? Ну, думаеца мне, она по прежнему в зоопарке.

— Ты правда так думаешь?

— Конечно. А почему бы ей там не быть?

— Не знаю. Столько лет прошло. Может, она умерла. Или зоопарк ее продал.

— Хочешь, я уточню?

— Пожалуй, лучше мы вместе уточним, — говорит он.

— Угу. Может, и так.

— Слышь, — говорит Форрест-младший, — я хотел тебе сказать: мне ужасно жалко Сью и лейтенанта Дэна, веришь?

— Верю, и спасибо.

— Это были настоящие друзья, верно?

— Да, верно.

— И за что же они погибли?

— Ох, не знаю. Думаю, они выполняли приказ. Точно такой же вопрос задал мне давным-давно папа Буббы. А может, они просто оказались не в том месте не в то время.

— Это я понимаю, но зачем была та война?

— Ну, нам сказали, что Содом Хусейн напал на мирный народ Кювейта.

— Это правда?

— Так нам сказали.

— А сам-то ты как считаешь?

— Многие говорили, что война была из-за невти.

— Из-за неф-ф-фти… да, я тоже об этом читал.

— Думаю, за невть они и погибли, — волей-неволей сказал я.

Приехали мы в Байю-Ла-Батре, забросили корзины в ялик, и я погреб к устричному мелководью. Над Мексиканским заливом поднималось сонце, в утреннем небе плыли пушистые розовые облака. Вода была прозрачной и гладкой, как столешница, а тишину нарушали только всплески весел. На мелководье я показал малышу Форресту, как втыкать одно весло в ил, чтоб лодка не двигалась с места, пока я шарился по отмелям и при помощи длинных щипцов откусывал те устрицы, что покрупней. С погодой нам повезло, и вскоре малыш Форрест сказал, что тоже хочет немного поработать щипцами. У него был такой довольный вид, кабудто мы собирали не устриц, а жемчуг. Вобще говоря, в некторых раковинах и впрямь попадались жемчужинки, но приличных денег они не стоили. Устрицы были не те.

Набрали мы дневную норму, и я погреб назад, к устричному цеху, но на полпути Форрест-младший сам попросился на весла. Мы поменялись местами. Полчаса нас болтало из стороны в сторону, но в конце концов он наловчился.

— А почему ты не купишь к этой лодке мотор? — спрашивает малыш Форрест.

— Сам не знаю, — говорю. — Порой мне даже нравица идти на веслах. Тишина, покой. Есть время подумать.

— О чем?

— Да так, — говорю. — Ни о чем особенном. Вобще-то, думать — это не мое.

— Мотор смог бы сэкономить нам время, — гнет свое Форрест-младший, — и увеличить производительность труда.

— Наверное.

Вобщем, добрались мы до пристани, где был цех по обработке устриц, и выгрузили свой улов. Закупочная цена сегодня была немного выше обычной, посколько, обьеснил приемщик, множество устричных отмелей закрыли по причине загрязнения, так что спрос на наши устрицы вырос, чему я только порадовался. Малыша Форреста я отправил к пикапу за корзинками со снедью, чтобы нам подкрепица будьтебродами, не отходя от пристани, — вроде как устроить пикник на воде.

Я решил все вопросы с приемщиком, и тут возвращаеца малыш Форрест, совершенно убитый.

— Ты знаешь, — спрашивает, — такого Смитти?

— Ну. Знаю такого. А что?

— А то, что «Ванде» кто-то проколол передние шины. А этот тип стоял на другой стороне улицы и ржал. Я спрашиваю, не знает ли он, кто это сделал, а он такой: «Без понятия, но ты передай своему дружбану привет от Смитти».

— Тьфу ты, — только и выдавил я.

— И кто это такой?

— Да просто один тип.

— Но ему, похоже, это было в кайф.

— Наверняка. Ему и его дружкам не по нутру, что я здесь собираю устриц.

— У него в руке был устричный ножик. Думаешь, это его проделка?

— Возможно. Беда в том, что доказательств у меня нету.

— Так почему ты не выяснишь? Надо у него спросить.

— Думаю, этих парней лутше оставить в покое, — говорю. — Себе дороже будет с такими связываца.

— Но ты же их не боишься, правда?

— Да не особо. Я что хочу сказать: это местные ребята. Они бесяца, когда я собираю их устриц.

— Их устриц?! Устрицы в воде — общие.

— Да, я-то знаю, а они по-другому мыслят.

— Так ты собираешься терпеть, пока они будут нас гнобить?

— Я, — говорю, — собираюсь занимаца своим делом, а их не трогать.

Тут малыш Форрест развернулся, пошел обратно к пикапу и принялся заклеивать проколутую шину. Смотрю на него издали: он что-то бормочет и ругаеца себе под нос. Я понимаю, каково ему, но в данный момент не могу позволить себе никаких разборок. У меня, как-никак, семья.

Глава 14

А потом это все же случилось. Нашу лавочку прикрыли.

Как-то утром приезжаем мы с малышом Форрестом на пристань, а там повсюду расклеены здоровенные объявы: «Ввиду загрязнения воды сбор устриц запрещен вплоть до соответствующего распоряжения. Нарушители будут привлекаться к ответственности».

Что и говорить, новость была паршивая. Мы и без того висели на волоске, но пришлось вернуца домой ни с чем. Кругом висела промежная тьма, а с расцветом я вовсе скис и за завтраком только глушил кофе, когда в кухню вошел малыш Форрест.

— Есть идея, — говорит он.

— И какая же?

— Я, кажись, придумал, как можно обойти запрет.

— И как же? — спрашиваю.

— В общем, изучил я этот вопрос, — начал малыш Форрест. — Как ты смотришь на то, чтобы убедить инспекторов Комитета по рыболовству и охране природы, что каждая добытая нами устрица будет аболютно чистой?

— И как же мы это сделаем?

— Начнем их перетаскивать, — говорит он.

— Кого перетаскивать? Инспекторов?

— Устриц. Понимаешь, устрицы при загрязнении чувствуют себя прекрасно, только в пищу не годятся, потому что становятся разносчицами инфекций. Это всем известно. Однако я выяснил, что устрица полностью самоочищается каждые двадцать четыре часа.

— И дальше что?

— А то, что устрицу можно выловить даже в загрязненной воде, а затем перенести подальше в залив, где вода чистая, прозрачная и соленая. От нас потребуется всего ничего: примерно на сутки погрузить устриц на метр-полтора в глубину — и они снова будут свистеть-блестеть, как новенькие.

— А у нас получица?

— Конечно. Не сомневаюсь. Причем все, что нам понадобится, — это еще один ялик, чтобы отбуксировать его к одному из островков, куда не добралось загрязнение, и оставить выловленных устриц на сутки в чистой воде. Эти моллюски не только сами себя очистят от всякой гадости, но и наверняка станут еще вкусней, когда в заливе напитаются морской солью.

— А что, — говорю, — похоже, из этого и впрямь может выйти толк.

— Вот-вот. Работы, конечно, малость прибавится, потому как устриц придется перетаскивать в залив и снова вылавливать, но это все же лучше, чем ничего.

Так мы и сделали.

Кое-как убедили ведомство штата по рыболовству и охране природы, что наши устрицы не будут прецтавлять угрозы здоровью. Наладили транспортировку улова на ялике с устричных банок прибрежной бухты в залив, но из-за повышенного спроса вынуждены были купить баржу. Кроме того, оказавшись единственными в городе оптовыми поставщиками устриц, расценки наши поцкочили до небес. Шли недели и месяцы, наш устричный бизнес расширялся, приходилось задействовать новые баржи, а также нанимать дополнительную рабочую силу.

У Форреста-младшего возникла еще одна идея: по сути, на ней мы и поднялись.

— Слушай, — говорит он в один прекрастный день, после доставки солидного груза, — я тут подумал: а где лучше всего растут устрицы?

— В говне, — ответил я.

— Вот именно, — подтвердил он. — А где больше всего говна во всей бухте?

— Пожалуй, — говорю, — возле очисных канализационных соружений.

— Точно! Значит, вот что мы сделаем: отправимся туда и поселим там устриц! Тысячи… а то и миллионы. Закажем дощатые поддоны или что там требуется для выращивания личинок. Поставим это дело на поток — будем лодками доставлять отъевшихся на говне устриц к нашим баржам, стоящим в заливе. У меня даже созрела идея погружной баржи: достаточно затопить ее вместе с загрязненными устрицами, а где-то через сутки поднять, откачать воду — и хоп! — у нас готова целая баржа чистейших, свежайших устриц!

Мы и это сделали.

Прошел год, и возле очисных соружений мы стали добывать устриц в таких количествах, которыми рисковали привлечь внимание правоохранительных органов, а также расширили сферу деятельности: открыли свой цех по обработке устриц, службу логистики и отдел маркетинга.

«Гамп и компания» — так я назвал наше предприятие, которое обезпечивает высоко качественными устрицами все Соединенные Штаты Америки.

В связи с этим мама Дженни буквально возродилась к жизни и стала работать у нас администратором. Заевила, что чуствует себя «полностью обновленной», и больше не заговаривала о пансионе для престарелых. Она даже прикупила себе новый кадиллак с откидным верхом и рассекает на нем в сарафане и шляпке.

Еще через пару месяцев маштабы нашего предприятия вынудили меня заняца рекрутингом. Разыскав мистера Бозоски и Майка Маллигена, я поставил их во главе финансового отдела — решил, что тюрьма вправила им мозги.

Старина Дрын, с которым мы когда-то торговали энциклопедями, возглавил у меня отдел продаж — и увеличил объемы сбыта нашей продукции на пятцот процентов! Кертис и Змей, закончившие футбольную карьеру в «Гигантах» и «Святых», организовали у меня службу безопастности.

Нашел я и старину Альфреда Хоупвелла, с которым некода замутил разработку «Нью-коки»: он возглавил у нас опытно-конструкторское бюро. Его женушка, миссис Хоупвелл, чье материальное положение сильно подорвали беспорядки в Атланте, отвечает у нас за связи с государственными структурами, и вот что я вам скажу: при ней у нас не возникает ни малейших трений с чинушами из Комитета по рыболовству и охране природы. Когда они приезжают к ней на деловые встречи, я всякий раз слышу звон китайского гонга и точно знаю, что у нее все под контролем.

Мистер Макгиввер, свиновод, перебивался с хлеба на воду после катастрофы «Эксон-Вальдеса», и я взял его к себе ответственным за эксплуатацию устричных барж. Он бросил пить, и при нем ни одно наше судно даже не село на мель. При этом в разговоре он по-прежнему любит изображать из себя пирата, но такая манера, как я предполагаю, только повышает его авторитет у экипажей.

У полковника Норта тоже были разного рода проблемы, и я дал ему пост начальника отдела секретных операций. В задачи этого подразделения входит главным образом забота о том, чтобы все наши устрицы поступали к потребителю свежими и чистыми, без малейшего дефекта или пятнышка.

— В скором времени, Гамп, — поделился со мной полковник, — я намерен баллотироваться в сенат США, и тогда я покажу этим ублюдкам, что такое обыкновенные нормы приличия.

— И это правильно, полковник, — говорю я ему, — но пока что просто следите, чтобы у наших устриц была незапятнанная репутация… Вы меня понимаете?

Была у меня мысль пригласить Аятолая для руковоцтва нашим отделом духовно-нравственного развития, но выеснилось, что он приказал долго жить, и я взял на эту должность преподобного Джима Баккера. Справляеца он не плохо, освящает наши лодки, баржи и все протчее, но супруга его, Тэмми-Фей, на дух не переносит миссис Хоупвелл и ее китайский гонг, так что придется мне как-то решать этот вопрос. В бригадах по сбору и обработке устриц у меня задействован весь штат «Святой Земли» преподобного Баккера: Мойсей из «Неопалимой Купины», Иона из эпизода с китом, Иаков с его разноцветными одеждами и армия Фанфарона в полном составе извлекают устриц из раковин. Кроме того, акробат, изображавший Иисуса в аттракционе «Вознесение Господне», и Даниил из «Львиного рва» занимаюца в нашем бизнесе устричной молодью. Лев, совсем дряхлый и понурый, просто сидит под дверью моего кабинета и временами издает рык. Он лишился почти всех зубов, но зато приобрел вкус к устрицам на створке раковины, и они, как мне видица, идут ему на пользу.

Мисс Хаджинс, моя бывшая секретарша в фирме Айвена Бозоски, теперь наш главный транспортный диспетчер, а Элейн, владелица богемного ресторана «У Элейн» в Нью-Йорке, входит в число основных заказчиц продукции устричных заводов фирмы «Гамп и компания». Наши законные интересы отстаивает почтенная адвокацкая контора Дьюи, Скрюэма и Хау, а прокурор, мистер Гугульянти, который нашел себе другую работу, время от времени консультирует нас по проблемам уголовного права, если таковые возникают.

Я также подобрал соотвецтвущие рабочие должности для всех игроков армейских футбольных команд в Германии — «Квашеного капута» и «Висбаденских волшебников». Эдди, бывший персональный водитель из моего магнацкого прошлого в Нью-Йорке, отвечает за транспорт. Звал я на работу и Содома Хусейна, и генерала Шайсскопфа, но оба ответили вежливым отказом, обьеснив, что им не до сук. В протчем, Содом сделал приписку, что оставляет за собой «свободу выбора» и, возможно, свяжеца с нами позже. Не обошел я вниманием и старого доброго сержанта Кранца: он возглавил завод по переработке устриц. Приятно, что я могу снова видеца со стариной-сержантом и временами получать от него очередную порцию помоев.

Но самое лутшее я приберегаю на последок. После того, как мы существенно поднялись, я собрался с духом, чтобы написать Гретхен. И — о чудо — через неделю получил от нее дивное письмо, в котором она расказала о себе, и в часности о своих успехах в учебе. Письмо было написано таким изящным языком, что я еле-еле врубился. «Милейший Форрест, — обращалась ко мне Гретхен, — после твоего убытия на войну я что ни день тосковала о тебе и страшилась мысли, что с тобой может произойти непоправимое. Я даже обращалась в американское посольство, и после некоторых изысканий до моего сведения довели, что ты уволился из армии и пребываешь в добром здравии. Все прочее отступило на второй план…»

Далее Гретхен сообщала, что на ряду с английским она выбрала в качестве пропилирующего предмета администрирование бизнеса и хочет когда-нибудь открыть ресторан, но еще больше хочет меня увидеть. Ее желание исполнилось. Через две недели она уже осваивалась на заводе в Байю-Ла-Батре, став начальницей отдела внешних операций. По вечерам мы часами гуляем вдоль берега, держимся за руки, как в былые времена, и передо мной наконец-то забрежжило некое подобие счастья. Вроде как у меня в жизни поевилась цель, но я не тороплю события.

Тем временем папа Буббы якобо тоже искал место, и я поставил его инспектором по качеству — ну, доложу я вам, гонял он работников цеха в хвост игриво.

Стало быть, все мы здесь: растим устриц, отдираем щипцами, грузим на баржи, извлекаем из раковин, перерабатываем, консервируем, отправляем во все концы. И только успеваем карманы поцтавлять! Над моим рабочим столом висит цитата, которую нашел малыш Форрест у старинного писателя Джонатана Свифта, — на черном бархате красуюца буквы из чистого золота: «Первый, кто решился отведать устрицу, был, несомненно, отважным человеком», и это совершенно верно.

Единственная проблема в том, что у Смитти и его компашки наш бизнес — это кость в горле. Я даже предложил им рабочие места, но Смитти говорит, что его парни ни в каких «смешанных» конторах не работают, а потому получаеца у нас какая-то патовая ситуевина. Не редко под покровом темноты кто-то дырявит наши лодки, подсыпает сахар в бензобаки или еще как-нибудь гадит из-под тишка, но я на этом не зацыкливаюсь. В конце-то концов, дела у нас идут нормально — не затевать же мне личную междуособицу.

Месяц за месяцом все шло гладко, но как-то вечером малыш Форрест спрашивает: что, мол, ты себе думаешь на счет нашей Ванды? Ну, говорю, по моим понятиям, в Вашингтонском зоопарке обращаюца с ней по человечески, но его такой ответ не устроил…

— Ладно, — говорю, — давай напишем туда запрос — чтоб нам ее вернули.

Так мы и сделали.

Через несколько месяцев приходит ответ.

«Национальный зоопарк не производит возврат животных, содержащихся в нем на законных основаниях» — вот, если коротко, и вся суть.

— Знаешь, — говорит малыш Форрест, — по-моему, это нечестно. В конце-то концов, это мы вырастили ее из поросенка, разве не так?

— Так, — говорю. — А потом просто дали ее взаймы зоопарку, на время моей поездки к Аятолаю.

Вобщем, отправились мы к полковнику Норту, который обосновался в пункте военизированной охраны, построенном его усилиями на нашей территории, и изложили ему ситуацию.

— Вот гады, — тактично и дипломатично, как всегда, начал полковник. — Раз так, значит мы просто организуем секретную операцию по возвращению Ванды.

Так мы и сделали.

На подготовку секретной операции ушел не один месяц. Полковник Норт закупил камуфляж, грим для лица, колючую проволку, ножовки по металу, ножи, компасы и многое другое. Когда же я спросил, какой у него план, он ответил, что сориентируеца на месте.

В назначенный день мы прибыли в Вашингтон, покрутились возле зоосада и до темноты залегли в близлежающем сквере. К полуночи из клеток доносилось только рычанье медведей, львов и тигров, да еще изредка трубил слон.

— Порядок, можно выдвигаца, — говорит полковник Норт, и мы, все трое, совершаем проникновение на территорию зверинца.

Только-только перелезли мы через стену, как вдруг вспыхнуло море огней, взвыли сирены, задребежжали звонки — и нас в мановение ока взяли в кольцо полсотни копов.

— Мне думалось, вы специалист в таких делах, — говорю я полковнику.

— Мне тоже так думалось, — отвечает он. — Как видно, слегка приржавел.

Короче, пытаясь нас выгородить, полковник начинает вкручивать полицейским всякую фигню: дескать, мы разведчики, готовимся провести в иракском зверинце Багдада тайно-секретную операцию по захвату в заложники ряда зверей Содома Хусейна и тогдалее. Полицейский начальник и все его подчиненные чуть животы не надорвали со смеху, и малыш Форрест сумел под шумок улизнуть. А для нас подогнали «воронок», но тут ночная тишина оголосилась истошным воплем и мощным хрюканьем.

Это были Форрест-младший и Ванда, которую он при помощи ножовки по металу вызволил из клетки. Они так стремительно пронеслись мимо, что полицейские, все бросив, пустились в погоню, и мы с полковником тоже не растерялись. Наврятли полиции было извесно, что одно из немногих качеств, унаследованных от меня малышом Форрестом, — это ацкая скорость: он мчался в темноту, как черт от ладана. А мы с полковником сиганули в разные стороны, чтобы потом встретица в условленном месте — все в том же сквере. Малыш Форрест с Вандой уже были там.

— Черт побери! — захлебываеца полковник. — Такое дело провернули, Гамп! Я подготовил блестящую секретную операцию, ты согласен?

— Ага, полковник, — отвечаю. — До чего же хитро: без мыла влезли и вылезли.

Короче, перед расцветом, выскользнув из сквера, зашагали мы по рельсам — и что я вижу: на запасных путях стоит вагон-скотовоз, полный свиней.

— Как по заказу, — говорит полковник. — Что может быть лучше такой маскировки?

— Для Ванды, — отвечаю, — пожалуй, а мыто как впишемся?

— Уж как-нибудь, Гамп, — говорит он. — Залазим.

Так мы и сделали. Ну, доложу я вам, поездка вышла затяжная и не так чтобы очень комфортабельная, тем более что состав направлялся в Орегон, но худо-бедно добрались, а полковник еще всю дорогу похвалялся.

Но так или иначе, Ванду мы вызволили, и малыш Форрест, воссоединившись со своей любимицей, весь лучился от счастья. Что ни день, Ванда устраивалась под дверью моего кабинета, благо лев от старости потерял все зубы. Но поглядывал он на нее с вожделеньем — вроде как женица хотел, что ли.

Как-то раз заходит ко мне Форрест-младший — дескать, разговор есть. Вышли мы на пристань, и он подделился своими мыслями.

— Слушай, — говорит, — трудимся мы на совесть, верно?

— Угу.

— Вот я и подумал: как же без отпуска-то?

— А какие будут предложения?

— Ну, хотя бы убраться подальше, чтобы не видеть этой бухты, понимаешь? Например, пойти в горы. Или сплавиться по речке на плотах, да мало ли что можно замутить, правда?

— Что ж, — говорю, — это можно. Ты какое-то определенное место выбрал?

— Я тут поизучал литературу, — отвечает он, — и наметил одну речушку в Арканзасе, вполне подходящую.

— Так-так, и что за речушка?

— Называется Уайтуош-Ривер, — отвечает он.

Сказано — сделано.

Перед отъездом отвел я в сторонку сержанта Кранца и проинкрустировал его, как директора завода.

— Пусть — говорю, — все идет обычным порядком, ты, главное, не устраивай никаких разборок со Смитти и его парнями. Нам о бизнесе нужно думать, лады?

— Ясное дело, Гамп, — отвечает сержант Кранц. — Давно, кстати, хотел тебе сказать: я ценю данную мне возможность, понимаешь меня? Мне думалось, что после трицати лет службы я с почетом уволюсь из армии, а остался на бобах. Ты мне впервые в жизни дал нормальную работу. Вобщем, спасибо.

— Да ладно тебе, сержант, — отмахнулся я. — Дела ты ведешь отлично. Я и сам доволен, что ты рядом. Ведь мы с тобой во Вьетнаме воевали, когда еще и Бубба, и все наши были живы, и с тех пор, щитай, больше половины моей жизни идем паралейными курсами.

— Ну да, похоже на то. Ни в военное время, ни в мирное мне от тебя покоя нет, верно, Гамп?

— Хочеца верить, войны больше не будет, сержант, — говорю я ему.

На самом деле, впереди маячила еще одна война, только я в ту пору об этом не знал.

Короче, мы с малышом Форрестом собрались в дорогу. С первых дней нашей устричной опупеи мы с ним находились в состоянии какого-то напряженного перемирия. То есть вел он себя идеально и время от времени спасал меня от меня самого и от моей глупости. Офицально он у нас вице-президент и исполнительный директор фирмы «Гамп и компания», но, если чесно, Форрест-младший — всему голова: у меня бы мозгов не хватило ворочить такими делами.

По весенней прохладе добрались мы с малышом Форрестом до Уайтуош-Ривер. Взяли на прокат каноэ, загрузили в него консервы — свинину с фасолью, а также сосиски, сыр, копченую колбасу, хлеб для будьтебродов — и стартовали.

До чего же красивая эта река, Уайтуош-Ривер, а малыш Форрест к тому же обьеснял мне геологическую историю этих мест, отразившую кое-где в рельефе береговой линии. Сходным образом, как он говорил, история отражаеца в древних окаменелостях и протчих ископаемых — надо думать, таких, как я. Не подалеку, сообщил он, залягает извесная геологическая формация «Смаковер», откуда берут свое начало все невтяные месторождения юго-востока Соединенных Штатов.

Как стемнело, поставили мы на берегу палатку, насобирали разных древестных обломков, чтобы развести костерок, разогрели себе на ужин свинину с фасолью, и я собразил, что впервые в жизни поехал в отпуск. Малыш Форрест заметно ожевился, и у меня забрежжила надежда, что с течением времени мы как следует притремся характерами. Я им горжусь: вон какой вырос, всю отвецтвенность за произвоцтвенные дела устричной фирмы «Гамп и компания» взял на себя, и только одно меня тревожит: слишком уж быстро он взрослеет. Даже не знаю, было ли у него настоящее детство, где есть место и футболу, и всяким выходкам, как в моем случае. Задал ему этот вопрос, а он и говорит, дескать, не имеет значения.

Однажды вечером малыш Форрест изрядно меня удевил. Полез в рюкзак и вытащил старенькую губную гармошку — ту самую, что была со мной и во Вьетнаме, и после, когда я выступал с «Битыми яйцами». Каково же было мое изумление, когда он стал наигрывать мелодии прошлых лет, причем куда красивей и музыкальней, чем это получалось у меня. Как, спрашиваю, ты выучился играть, а он такой: «Это врожденное, не иначе».

Когда наш сплав по реке уже подходил к концу, заметил я на берегу какого-то человека из местных: машет нам руками, что-то кричит, не иначе как зовет причалить. Так мы и сделали. Пристали к берегу, этот чел подходит, принимает наш носовой швартов.

— Здорово, — говорит. — Вы, ребята, откуда будете?

Ну, мы расказали, что приехали из города Мобайла, штат Алабама, и просто сплавляемся вниз по реке, а он не отстает: мол, вы непременно должны взглянуть на прибрежный земельный участок. Это, говорит, самый завидный участок во всем штате Арканзас, и я вам его уступлю по сходной цене.

Обьеснил я ему, что мы покамест недвижимость не скупаем, у нас другой бизнес, а он впиваеца, как клещ, ну ладно, думаю, зачем обижать человека, от нас не убудет, если мы поглядим на его земельную собственность. Но когда мы ее увидели, меня, надо признать, достигло разочарование. Нет, участок приличный, никто не спорит, но вокруг уж очень убого: постройки какие-то обветшалые, убитые машины со спиленными крышами прямо в полисадниках стоят и в них кустики понатыканы, клумбы устроены в крашенных белилами автомобильных покрышках. А ведь я и сам год-другой назад мог бы в таком месте прозебать.

Короче, хозяин говорит, мол, зовите меня просто Билл, а на счет близлежающих строений не пережевайте, посколько через неделю-другую они пойдут под снос, а на их месте вырастут много миллионные особняки, и если мы сейчас в это дело впишемся, то станем первопрохотцами.

— Чтоб вы понимали, ребята, — говорит Билл. — Я здешний политик, а у политика доходы скудные, но я выгодно вложился в проект «Уайтуош-Ривер» и гарантирую, что он принесет всем участникам только удовлетворение и выгоду. Ясно вам?

Вобще, старина Билл чисто внешне производил не плохое впечатление. Лицо довольно искреннее, голос хрипловатый, простецкий, шевелюра белая, словно шерстяная, мясистый красный нос, как у Сантаклауса, мягкий смех… он и с женой нас познакомил, Хиллари ее звали. Вылезла из трейлера в длинном старушачьем, типо ретро, платье, с прической как битловский парик, и угостила нас газировкой.

— Слушьте, — Билл, можно сказать, перешел на шепот, — я не должен об этом болтать, но если говорить начистоту, то земельная собственность в Уайтуош-Ривер находится в аккурат над нефтяной формацией «Смаковер»: даже если вы не захотите тут осесть, но купите участок прямо сейчас, пока другие не пронюхали, то станете мультимиллионерами благодаря нефти.

Примерно в этот самый миг на переднем плане нарисовался какой-то старичок, и приглядевшись, я чуть было замертво в обморок не грохнулся.

— Знакомьтесь, ребята, — говорит нам Билл, — это мой партнер.

Партнером его оказался не кто иной, как мистер Триббл, мой давний шахматный наставник, который, по общему мнению, увел у меня все деньги, нажитые креведочным бизнесом.

При виде меня мистер Триббл аж отскочил назад, кабудто собирался дать деру, но все же одумался, сделал шаг вперед и пожал мне руку.

— Что ж, — говорит, — рад снова тебя видеть, Форрест.

— Ну-ну, — говорю. — А вы что тут делаете?

— Долгая история, — отвечает он. — Но после того, как рухнул твой креведочный бизнес, я остался не у дел. И прослышал, что здешний губернатор — вот он, перед тобой — ищет себе советника. Он-то и взял меня к себе.

— Кто, губернатор? — переспрашиваю.

— Ну да. Билл — губернатор этого штата.

— Почему же вы тогда недвижимость нам впариваете? — спрашиваю я Билла.

— Поймите: такая выгодная покупка подворачивается раз в жизни. Для совершения сделки вам достаточно поставить вот тут свою подпись. Почтенный мистер Триббл получит свои комиссионные и проценты, так что мы все разбогатеем.

— Мы и так не бедные, — раздался чей-то голос.

Это к разговору наконец-то подключился Форрест-младший.

— Значит, станете еще богаче, — говорит Билл. — К слову: богатые правят миром. Люблю богатых. Богатые — мои друзья.

Мне показалось, что он чуть ли не в президенты болотируеца, но я, вобще говоря, всего лишь идиот со справкой. Что я могу понимать?

— Скажи-ка, Форрест, — начинает мистер Триббл, — ты никогда не задумывался, куда подевались все твои деньги от креведочного бизнеса?

— Закрадываеца иногда такой вопрос, — отвечаю.

— Если по совести, — говорит мистер Триббл, — то их взял я. Пока ты прохлаждался в Новом Орлеане, креведки пошли на убыль, и я прикинул, что лучше бы все средства вложить — для твоего же блага — в надежное дело.

— Да неужели? — удевляюсь я. — И как же вы это провернули?

— Я приобрел этот райский уголок на реке, — отвечает мистер Триббл. — Возможность такого капиталовложения подворачиваеца раз в жизни.

— Что за бодяга? — вмешиваеца Форрест-младший. — Эта земля не стоит желтой лунки в снегу.

— А ты кто такой, сынок? — спрашивает мистер Триббл.

— Меня зовут Форрест… и я вам не сынок.

— А, понятно. Ну что ж…

— Вы хотите сказать, что на самом деле эта помойка принадлежит нам?

— Не совсем так. Видишь ли, из средств креведочной компании я сделал только авансовый взнос. Человеку же нужно на что-то жить. А так — за вычетом займа в одну целую и семь десятых миллиона долларов, который мне пришлось изъять, — да, каждый квадратный дюйм этого участка принадлежит вам.

— Ага, — поддакивает ему Билл. — Но вы не волнуйтесь насчет долга и прочего. Вам ли не знать, что представляют собой федеральные кредитно-финансовые учреждения? Они никогда не вспомнят, расплатились вы или нет.

— Как же так? — спрашиваю.

— Никогда, будьте уверены, — говорит Билл, — конечно, при условии, что я стану президентом.

На этом мы распрощались с Биллом и мистером Трибблом, но малыш Форрест еще долго кипятился.

— Нужно, — говорит, — засудить этих гадов.

— За что?

— Да за то, черт возьми, что они сперли твои деньги и вложили их в какую-то дырку от задницы. Неужели не ясно, что это обыкновенная афера с недвижимостью? Какой дурак захочет там жить?

— Мне казалось, тебе нравица эта река. Хоть каждую ночь выходи на берег с палаткой.

— Нет, она мне разонравилась, — говорит Форрест-младший.

И мы продолжили спуск по реке Уайтуош, но малыш Форрест не проронил, щитай, ни слова. Как в ту пору, когда не желал меня знать.

Весна, по своему обыкновению, сменилась летом, лето — осенью, а фирма «Гамп и компания» по-прежнему процветала. В это трудно было поверить, и порой даже казалось, будто мы застрахованы от ошибок, понимаете? Но при всем том нам с Гретхен было очень хорошо вместе, да и малыш Форрест все чаще выглядывал из своей раковины, как морской гребешок… или устрица. Как-то раз предложил я им с Гретхен сходить на футбол. На самом-то деле, сперва я хотел позвать только малыша Форреста — помнилось мне, что Гретхен реагировала на футбол одним-единственным восклитцанием «Ach!». Но оказалось, что теперь дело обстоит совсем иначе.

— Я в последнее время много читаю про ваш футбол, Форрест, и с нетерпением жду похода на игру. — Вот так она тепер изъеснялась.

Вобще говоря, это была не простая игра, а целое событие. В Новом Орлеане университет Алабамы должен был в первый день нового года играть против университета Майами за победу в Сахарном кубке — нацианальном первенстве студенческих команд.

Перед матчем игроки из команды Майами бегали по всему городу и похвалялись, что размажут Алабаму. Да так, что игрокам «Багрового прилива» потом всю жизнь будет стыдно на люди выйти. Примерно так же вели себя мудозвоны-кукурузники из университета Небраски, с которыми нам довелось встретица в матче Апельсинового кубка. Но с той поры много воды утекло, и с каждым годом утекало все больше.

Короче, приехали мы на игру. Ну, доложу я вам, зрелище было что надо! Нынче в американский футбол играют под гиганцким куполом на не настоящем газоне, зато в игре все по взрослому. По сути, мы стали сведетелями войны. Я взял отдельную ложу и позвал кой-кого из прежних знакомцев, в том числе и старую добрую подругу Ванду из заведения со стрипизом, благо оно распологалось в том же квартале. Они с Гретхен сразу нашли общий язык, особенно когда Гретхен призналась Ванде, что в Германии работала официанткой в баре.

— Все мужики хотят от нас только одного, голубушка, но оно и неплохо, — подвела итог Ванда.

Чтобы не увязнуть в подробностях, давайте я просто скажу, что алабамский «Багровый прилив» так уделал этих «Ураганов» из Майами, что те свалили из города, поджав хвосты, а я наконец-то увидел, как моя альма-матерь победила в нацианальном первенстве — причем на глазах у Гретхен.

Малыш Форрест плясал от радости, особенно когда в перерыве по трансляции объевили мое имя в числе других присуцтвующих на стадионе ветеранов команды. А Гретхен — та чуть с ума не сошла!

— За-щи-та! За-щи-та! За-щи-та! — только и кричала она, и впрямь наша защита была так хороша, что буквально вырывала мяч из рук «Ураганов».

После финального свистка мы обнялись, и я понял, что отныне, на перекур всему, мы трое будем друзьями навек. И это хорошо — дружбу я всегда ценил.

В один из дней в бухте было как-то сумрачно, и я решил, что настало время выполнить мою задумку касательно летенанта Дэна и Сью. Бедолага Сью.

Извлек я на свет урночки с прахом, которые вручил мне еще в Кювейте генерал Шайсскопф, пошел на пристань и отвязал свой старенький ялик, чтобы гребсти в сторону залива. Малыша Форреста и Гретхен я заранее посветил в свой план, и оба попросились со мной, но я сказал нет, это я должен проделать без сведетелей.

— Эй, мистер Гамп, — кричит кто-то с берега. — Почему вы не взяли катер? Вот же новые моторки стоят. И на весла налегать не надо.

— А мне даже приятно, — крикнул я в ответ. — Хотя бы молодость вспомнить.

Ну, как-то так.

Все дорогу по каналу до дальней заводи меня провожали лодочные сирены, звон колоколов на бакенах и протчие сигналы, а сонце огромным румяным блином клонилось к закату. Я греб к нашим новым устричным банкам у очисных соружений. К этому часу все уже разошлись по домам, и на водных просторах была настоящая благодать, но запах, запах!..

Не много подрейфовав с ветром, я чуток приподнял нос ялика, чтобы под килем образовалось побольше места. Там, где, по моим прикидкам, должны были расти самые крупные и жирные устрицы, я откупорил урночки и коротко помолился за упокой Дэна и Сью. А после опустил эти маленькие сосуды за борт в темную воду, и хотя в такие моменты полагаеца грустить, я почему-то не грустил. Мои друзья завершили свой трудный путь, так я на это смотрел. На самом деле, я бы предпочел устроить прощанье со Сью где-нибудь в джунглях, но подумал, что за неимением джунглей сгодяца и устричные отмели. В конце-то концов, там он будет с Дэном, а они ведь дружили. Я наблюдал, как урны словно бы порхают ко дну, и на мгновенье они мне даже подмигнули, совсем как звезды, а потом ищезли.

Развернувши ялик, можно было уже гребсти обратно, как вдруг до меня донесся звон от бакена со звуковой сигнализацией. Подняв глаза, я увидел, что на этом бакене, медленно раскачиваясь, сидит Дженни, прекрасная, как никогда. Милая добрая Дженни. Она всегда оказывалась по близости в самый нужный момент.

— Ну что, Форрест, — говорит она, — вижу, ты наконец-то ко мне прислушался, да?

— Насчет чего?

— Давняя история. Насчет внимания к словам и делам Дэна.

— А, — говорю. — Угу, похоже, да. Вроде, прислушался. И не напрастно, правда?

— Это точно. Тебе просто требовался человек, который без остановки повторял бы слово «устрицы», чтобы ты в конце концов увидел путь.

— Надеюсь, — говорю, — в этот раз я не напортачил.

— И думаю, больше не напортачишь. Уж в этот-то раз — наверняка.

— Ты немного грусная, — заметил я. — Что-то не так?

— Нет-нет. Просто эта встреча может стать для нас последней, понимаешь? Я хочу сказать, что теперь у тебя, насколько можно судить, и впрямь все хорошо. А у меня есть другие дела, если ты понимаешь, к чему я клоню.

— А как же малыш Форрест? Я думал, все дело в нем.

— На самом деле, нет. Дело всегда было в тебе. Малыш Форрест — прекрасный юноша. Он уже самостоятелен. А вот ты… За тобой всегда требовался небольшой догляд.

— Я даже не знаю, — говорю, — как он ко мне относица.

— Думаю, хорошо, — говорит Дженни. — Просто он еще не полностью вышел из детства. Вспомни, какими мы были в его возрасте.

— Много воды утекло с тех пор.

— А что у вас с Гретхен? — спрашивает Дженни. — Подвижки есть? Я тебе сказала, что она мне нравица, помнишь? Она… она достойный человек.

— Не знаю, — говорю. — Мне как-то неловко на такие твои вопроы отвечать.

— И напрасно. Мы же с тобой свое отгуляли.

— Да, но, как бы это сказать… не полностью. Слишком резко все оборвалось.

— Такое бывает. Зато у нас в жизни есть что вспомнить, Форрест. Когда ничего другого не останется, воспоминания будут нам опорой.

— Но ты же не хочешь сказать, что я… никогда не…

— Как знать. Но вдумайся: у тебя впереди вся оставшаяся жизнь. И сдается мне, теперь все у тебя хорошо. Не знаю, как ты это сделаешь, но выполни мою просьбу: попрощайся за меня с моей мамой и с малышом Форрестом — так, как умеешь ты один.

— Да, обязательно, только…

— Просто знай, что я тебя любила. А еще, Форрест, ты замечательный.

— Эй, — встревожился я, поднял взгляд, но увидел только бакен, что качался во мгле. Больше ничего. И я погреб назад, к берегу.

Позно вечером я вернулся на завод. Там уже было безлюдно, и я побродил в одиночку, сам по себе. В нескольких помещениях до сих пор горел свет: когда требовалось, люди работали допозна.

На заводе была одна маленькая комнатушка, которая очень мне нравилась. В ней мы хранили жемчуг. Не комнатушка даже, а чулан размером с платяной шкаф, но внутри, вместе с инструментом и всякими мелочами, у нас стояло ведерко. Точнее, это рабочие держали там ведерко, и в нем копились жемчужины.

Правда, не особо качественные. Вот японские устрицы — те сплош дают отличный жемчуг. И все же довольно часто наши работники находили жемчужину-другую, обычно какой-нибудь не правильной формы и не ровного цвета. Тем не менее к концу года накапливалось и достаточное количество преемлимых жемчужин, которые можно было сбыть за наличные, чтоб устроить пивную вечеринку для рабочих бригад. Мы эту традицию поддержевали.

Когда я шел мимо жемчужного чулана, до меня вдруг донеслись какие-то непонятные звуки. Распахиваю дверь, а там сержант Кранц. Сидит на табурете под лампочкой в двацать ват, а у самого глаза красные.

— Эй, сержант, — спрашиваю, — что стреслось?

— Ничего, — только и буркнул он.

— Послушай, сержант Кранц. Мы тобой не первый год знакомы. Но раньше я никогда не видел, чтоб у тебя глаза на мокром месте были.

— Верно. И больше не увидишь. А кроме того, я ж не плачу.

— Допустим. Но я тут начальник и обязан знать, чем дышут мои люди.

— С каких это пор, Гамп, я отношусь к «твоим людям»? — взвился он.

— С первого дня нашего знакомства, сержант.

И мы, типо, немного поиграли в гляделки, но вдруг я вижу — по щекам у него катяца крупные слезы.

— Проклятье, Гамп, — говорит он, — наверно, слишком стар я для таких дел.

— Ты о чем, сержант Кранц?

— Да это все Смитти со своей шайкой, — говорит он.

— Да что случилось-то?

— Пошел я обход делать, а эта шпана за мной увязалась. Проверяю швартовы у наших яликов, а он пристроился к одной лодке и начал в нее ссать, но стоило мне рот раскрыть, как остальные меня скрутили и давай лупить тухлыми рыбинами… кефалью…

— Что-о-а?

— А Смитти — тот и вовсе меня черножопым обозвал. Первый раз в жизни мне в лицо такое бросили.

— Это правда? — спрашиваю.

— Ты меня услышал, Гамп. Но я-то ничего не мог поделать… черт, мне пядесят девять лет. По силам ли старику отбица от десятка здоровенных белых жлобов, вполовину моложе меня?

— Ну, сержант…

— Йопта… Вот не думал, не гадал, что доживу до такого позора — чтоб от шпаны не отбица. А сумей я их раскидать, так это еще хуже. Меня бы просто покалечили вдобавок ко всем унижениям. А ты еще велел мне никаких разборок не устраивать со Смитти и его кодлой. Да возьми я их за жабры — все одно ничего бы не изменилось.

— Слушай меня, сержант Кранц. Что я раньше тебе велел, то нынче отменяеца. Сиди тут до моего возвращения, слышишь? Это приказ.

— Приказам рядовых, Гамп, я не подчиняюсь.

— В порядке исключения, — говорю, — подчинишься.

И пошел разбираца с этим Смитти. Всю свою жизнь я старался поступать правильно, в меру своего понимания. А мама всегда мне говорила, что в драку лезть неправильно, тем более что я такой здоровенный и туповатый. Но случаеца так, что правильность только вредит, а этого допускать нельзя.

Путь к пристани по улицам Байю-Ла-Батре был не близок, и Смитти со своей кодлой наверняка заметили меня еще на подходе. Тем более что они меня поджидали: построились в шеренгу, а Смитти выступил в перед. При этом, хотя тогда я еще был не в курсе, за мной поспешила уйма народу с устричного завода фирмы «Гамп и компания». А эти все глядят из подлобья, кабудто у каждого тут стрелка забита. Подхожу я к Смитти, спрашиваю: что это за дела с сержантом Кранцом.

— А тебе, Гамп, не пофигу? — цедит он. — Подумаешь, малость позабавились.

— Это теперь называеца забавой? Когда твоя банда избивает старика тухлыми рыбинами — по-твоему, это забава?

— Черт, Гамп, тебя это сильно колышет? Он же просто дряхлый ниггер.

Пришлось обьеснить. Перво-наперво схватил я Смитти за куртку и оторвал от земли. Затем развернул мордой в ту сторону, где на причале скопилось птичье гуавно. И ткнул его туда носом. А дальше развернул я Смитти к себе задом и дал ему такого поджопника, от которого он слетел с причала прямиком в одну из моих устричных лодок. Приземлился он навзничь, тогда я, недолго думая, растегнул ширинку и поссал на него сверху.

— Еще раз тронешь моего человека, — сказал я ему, — и пожалеешь, что не родился овощем.

Наверно, это не самая остроумная фраза, но в тот момент острить мне расхотелось.

И вдруг получаю я удар повыше локтя. У одного из прихвостней Смитти оказалась на готове доска с торчащими гвоздями — ну, доложу я вам, боль была ацкая. Но я так взъелся, что боль уже не могла меня остановить. Сгреб я этого в охапку, а рядом стоял огромный ледник — туда я его и засунул вниз головой. Третий смельчак двинулся на меня с монтировкой; пришлось схватить его за волосы и от души раскрутить, как спортивный молот, а потом отпустить. И отправился он в свободный полет к берегам Кубы, а может, Ямайки. Другие отморозки, увидев такое, попятились.

Сказал я только одно:

— Запомните, что видели. Такое может случица с каждым.

Этим дело и кончилось.

В сгустивших сумерках народ из «Гампа и компании» испускал восторженные крики и улюлюкал в адрес Смитти и его засранцев. При мутном свете я заметил в толпе одобрительно кивавшего сержанта Кранца. Я ему подмигнул, а он поднял вверх оба больших пальца. Мы с сержантом Кранцом приятели с незапамятных времен и, хочу верить, неплохо друг друга понимаем.

В следущий миг кто-то потянул меня за рукав. Это был малыш Форрест, который смотрел, как от удара доской с гвоздями у меня по руке стекает кровь.

— Больно, папа? — спрашивает малыш Форрест.

— Что-что?

— Я спросил: больно, папа? У тебя кровь хлещет.

— Нет, как ты меня назвал?

— Я люблю тебя, папа, — вот что он сказал. И мне этого было достаточно. Будьте уверены, господа хорошие.

Будьте уверены.

Примерно так это и завершилось. Толпа рассеялась, и я прошел к бухточке. Там есть место, откуда виден весь ближний залив и пролив Миссисипи, а в далеке еще и Мексиканский залив, а в ясную погоду вобще можно разглядеть все, в плоть до самой Мексики или Южной Америки. Но вечер по-прежнему стоял мглистый, а потому я просто сделал пару шагов и опустился на скамью. Подошел малыш Форрест и сел рядом. Мы оба молчали, потому как я прикинул, что почти все уже сказано, и это привело меня к мысли: какой же я все-таки счасливчик. Делаю свою работу, поднимаю сына — гордого красавца, на каждом витке своей жизни завожу друзей. И сейчас невольно вспомнился каждый. Некторые — старина Бубба и Дженни, моя мама, и Дэн, и Сью — уже ушли, но, как видно, не совсем, ведь всякий раз, когда на воде звучит туманный горн или колокол бакена, я про них думаю. Они где-то не подалеку. А ведь у меня есть малыш Форрест, и миссис Каррен, и сержант Кранц, и все остальные, кто по прежнему рядом. Помню я и те слова, что сказала мне Дженни про Гретхен. А потому я, в своем роде, самый счасливый человек на всем белом свете.

Осталось упомянуть только одну подробность: про мою жизнь решили снять кино. Это редкость, даже для меня. Кто-то прослышал, что есть некий идиот, который не потерялся в этой жизни, — такие удевительные истории нынче называюца «человек укусил собаку».

Итак, в один прекрастный день являюца ко мне голливуцкие продюсеры и сообщают, что намерены сделать обо мне художественный фильм. Ну, остальное в общих чертах многие из вас уже знают. В Голливуде и впрямь сняли фильм, и по всему миру на него ломились толпы народу. Мистер Том Хэнкс, с которым мы познакомились памятным вечером в Нью-Йорке, сыграл конкретно меня — получилось неплохо.

Потом пришло время лететь в Калифорнию, на торжественное вручение наград Кино-Академии. Я позвал с собой всех друзей, и мы сидели в публике — мне досталось место рядом с родней Буббы. Вы не поверите, но фильм взял львиную долю «оскаров», а под конец, когда всех отметили благодарностями, вспомнили даже про меня.

В роли ведущего там подвязался какой-то мистер Леттерман: человек довольно приятный, с чистоколом крупных зубов: он привел с собой дрисерованную собачку, а, условно говоря, на десерт объевил, что в этом году спецальный приз вручаеца лично Форресту Гампу, как «самому обоятельному клиническому идиоту Америки», и меня вызвали на сцену.

После вручения мистер Леттерман спрашивает, не хочу ли я чего сказать перед телекамерами. А я много чего хотел сказать, просто до поры до времени держал при себе. Но потом обвел глазами все эти шикарные наряды, дорогие побрякушки, красивых женщин, видных мужчин — и сказал первое, что пришло на ум, а именно, понятное дело:

— Мне бы по маленькому.

Ну, сперва никто не захлопал, не зашикал, ничего такого, все смутились, посколько нас, как-никак, показывало нацианальное телевидение и не только. После краткого затишья зрители начали что-то не внятно бормотать и перешептываца.

А мистер Леттерман, который чует, что должен разрулить ситуацию, вроде бы не очень понимает, как это сделать, но дает знак рабочим сцены, чтоб те притаранили длинный багор и утянули меня за кулисы. И в тот миг, когда меня уже поддели крюком за шиворот, над рампой пролетел выпущенный из зала снаряд. Это малыш Форрест, видимо, на столько разволновался, что заместо попкорна, которого там почему-то не подавали, сжевал всю программку церемонии вручения «оскаров» и в результате воружился крупнейшим, я думаю, в мире комом жеваной бумаги. А когда меня пытались утянуть со сцены, он прицельно метнул этот снаряд и угодил мистеру Леттерману промежду глаз!

Гретхен, понятное дело, пришла в ужас и запричитала: «Ах, боже мой!» Но, доложу я вам, зрелище было бесподобное! Началось форменное света прецтавление. Зрители повскакали с мест, вопят, пальцами тычут, что-то выкрикивают, а добряк мистер Леттерман мечеца позади ораторской трибуны, отлепляя со лба здоровенный ком жеваной бумаги.

Внезапно все крики из зала перекрыл один-единственный голос, и что я слышу:

— Это мой папа! Это мой папа!

А мне, чесно вам признаюсь, больше ничего и не нужно. Достаточно, по-моему, будет сказать, что мы там отметились, а потом опустился занавесь.

Понимаете меня?

Примечания

С. 9. Майкл Маллиген — аллюзия на имя американского финансиста Майкла (тж. Майка) Милкена (р. 1946). Считается основателем рынка высокодоходных (т. н. мусорных) облигаций. В 1990 г. был осужден на 10 лет за махинации на рынке ценных бумаг, однако вышел на свободу по прошествии без малого двух лет. Известна его фраза: «Не существует нехватки капитала, есть лишь недостаток таланта».

Айвен Бозоски — аллюзия на имя Айвена (тж. Ивана) Боски (р. 1937), крупнейшего арбитражера США, сына русского эмигранта. Его фраза «Жадность — это хорошо», с которой он начал выступление на одной из конференций, стала крылатой.

С. 52. «Нью-кока», фу-ты ну-ты. Выдумывают неизвестно что, лишь бы продать. — Аллюзия на скандал 1985 г., когда компания «Кока-кола» в условиях растущей конкуренции (и по результатам слепого тестирования, показавшего, будто потребители предпочитают пепси-колу) отказалась от классического рецепта и вывела на рынок напиток «New Coke», приближенный по вкусу к пепси (с повышенным содержанием сахара и с более яркими ванильными и апельсиновыми нотами). Возмущенные любители классической кока-колы устроили массовую кампанию протеста, и буквально через полгода в магазинах появилась приготовленная по привычному рецепту «Coca Cola Classic» (вскоре слово «classic» убрали, потому что «New Coke» сняли с производства), а весь топ-менеджмент компании, ответственный за неудачный ребрендинг, был уволен.

С. 63. Доктор Килдэр — герой одноименного драматического сериала производства США (1961–1966), молодой медик-интерн в крупной столичной больнице, осваивающий азы профессии.

С. 74. …бойню шестьдесят четвертого — когда Лестер Мэддокс начал раздавать топорища в своей забегаловке. — Лестер Мэддокс (1915–2003) — американский политик, демократ-популист, сторонник сегрегации; губернатор штата Джорджия в 1967–1971 гг. Личность и деятельность Мэддокса получают неоднозначную оценку в США. Упомянутый в романе эпизод связан с инцидентом в принадлежавшем Л. Мэддоксу недорогом ресторане «Пикрик». После вступления в силу Закона о гражданских правах (1964) Мэддокс заявил, что скорее ликвидирует свое заведение, чем откроет его для чернокожих. Когда в апреле 1964 г. к ресторану подошли трое студентов-афроамериканцев, то присутствовавшие в зале — со слов Мэддокса, в основном посетители, но также кое-кто из обслуживающего персонала — сорвали, причем по собственной инициативе, с противопожарных щитов двенадцать топорищ и бросились на улицу, дабы предотвратить «неминуемое вторжение». Правда, Мэддокс умолчал о том, что сам подрабатывал продажей топорищ трех размеров («для папы, для мамы, для малыша»), в точности повторявших форму дубинок, которыми избивали демонстрантов.

С. 112. Я — полковник Оливер Норт… — Оливер Норт (р. 1943) — бывший офицер морской пехоты, соучастник — наряду с адмиралом Пойндекстером — скандала «Иран — контрас» (см. ниже). Как заместитель главы Совета национальной безопасности США, контролировал ряд общественных организаций, занимавшихся изысканием средств для контрас, и разрабатывал сложные схемы поставок ракет в Иран через третьи страны. Деятельность О. Норта, отправленного в отставку в 1986 г., подверглась тщательному расследованию, однако, уничтожив множество документов и пойдя на сделку со следствием, полковник избежал какого-либо наказания. Впоследствии был приглашен в качестве консультанта для разработки сценария компьютерного шутера «Call of Duty: Black Ops II» (на тему борьбы с терроризмом), а также стал его персонажем.

С. 117. А потом те самые деньги, которые мы получим за поставки вооружения, пойдут этим гориллам в джунгли Никарагуа, на поддержку контрас! — «Иран — контрас» (тж. Ирангейт) — крупная международная афера 1980-х гг., связанная с незаконными военными поставками США в Иран и Никарагуа. В феврале 1979 г. в Иране победила Исламская революция, итогом которой стал приход к власти аятоллы Хомейни. В ноябре того же года несколько сотен налетчиков ворвались в посольство США в Тегеране. Из 59 сотрудников посольства шестерым удалось сбежать и покинуть Исламскую республику по подложным документам. (Этим событиям посвящен фильм Бена Аффлека «Операция „Арго“», снятый в 2012 г. и отмеченный премией «Оскар».) В том же 1979 г. в Никарагуа радикальное левое движение «Фронт национального освобождения имени Аугуста Сезара Сандино» свергло президента А. Сомосу. Участники движения контрас (противники сандинистов) базировались в соседнем Гондурасе и рассчитывали на помощь со стороны США. Конгресс США санкционировал лишь невоенную помощь контрас.

Оказавшись в международной изоляции, Иран сделал ставку на террористические организации, которые похитили сотни граждан западных стран (журналистов, дипломатов и сотрудников гуманитарных миссий). США поставляли в Иран ракеты, получая в обмен заложников и неучтенные в бюджете деньги, которые использовались для поставок вооружения в Никарагуа и Гондурас. Масштабное разоблачение аферы «Иран — контрас» началось в 1986 г. с подбитого в небе над Никарагуа самолета ВВС США с грузом оружия. Расследование длилось шесть лет, но в 1992 г. президент Джордж Буш-ст. помиловал всех, кто был замешан в деле «Иран — контрас».

С. 137. Адмирал Пойндекстер — Джон Пойндекстер (р. 1936) — советник по национальной безопасности при президенте Р. Рейгане; сотрудничал также с администрацией Дж. Буша-ст. Отец американского астронавта Алана Г. Пойндекстера. В Министерстве обороны США возглавлял управление специальными информационными проектами. Деятельность Дж. Пойндекстера была связана с рядом громких скандалов. В 1980-х гг. он оказался замешан в деле «Иран — контрас», став одним из разработчиков схемы, при которой США тайно продавали оружие Ирану, считавшемуся главным врагом Америки, а на доходы от сделок тайно финансировали контрас — противников сандинистского правительства Никарагуа. Адмирала приговорили к тюремному заключению за обман конгресса под присягой, но приговор был пересмотрен после ряда апелляций. В начале 2000-х гг. стало известно, что Дж. Пойндекстер учредил при Министерстве обороны «тотализатор», который принимал ставки на будущие теракты, убийства и новые войны на Ближнем Востоке. Конгресс назвал эту идею «абсолютно аморальной». В начале 2003 г. скандал вызвала его операция «Большой брат», направленная на тотальное прослушивание телефонов и перехват электронной почты граждан под предлогом борьбы с терроризмом.

С. 143. …маньяк по фамилии Хинкли, который безумолку долдонил про артистку Джоди Фостер. — Джон Уорнок Хинкли (р. 1955) в 1981 г. совершил покушение на президента Р. Рейгана, был арестован, признан душевнобольным и помещен в лечебницу, откуда вышел в 2016 г. В связи с делом Хинкли под давлением общественности в 1984 г. было пересмотрено законодательство США в отношении лиц, совершивших преступные деяния в состоянии психического расстройства. Дж. У. Хинкли был одержим киноактрисой Джоди Фостер (а именно ее ролью в фильме Мартина Скорсезе «Таксист», где она играет малолетнюю проститутку). История Хинкли отражена в мюзикле «Убийцы», где его персонаж поет о своей любви к Джоди Фостер, а также в романе А. Кляйна «Теленок».

С. 173. …до отеля «Плаза»… 〈…〉…в магазине «ФАО Шварц»… — «ФАО Шварц» — культовый магазин игрушек на Пятой авеню, существовал с 1862 по 2015 г. в здании «Дженерал моторс» напротив отеля «Плаза». Назван по имени основателя, Фредерика Августа Отто Шварца.

С. 179. …самый громкий скандал после Типот-Доума. — Типот-Доумский нефтяной скандал (1922–1924) разгорелся в США по поводу аферы, организованной «бандой из Огайо», окружением президента Тардинга. Дело заключалось в передаче (за взятку в сто тысяч долларов) нефтяного месторождения Типот-Доум в штате Вайоминг, предназначенного для ВМС США, в распоряжение нефтяной компании «Мэммот Ойл».

С. 180–181. …надпись про «изгоев, страстно жаждущих свобод»… — Цитата из стихотворения «Новый колосс» (1883) американской поэтессы Эммы Лазарус (1849–1887), написанного к открытию статуи Свободы и затем высеченного на мемориальной плите, в 1902 г. установленной в музее внутри пьедестала статуи:

Гремевшие в истории державы!

Отдайте мне всех тех, кого гнетет

жестокость вашего крутого нрава, —

изгоев, страстно жаждущих свобод.

Стань маяком величия и славы,

светильник мой у Золотых Ворот.

(Перев. В. Кормана)

С. 181–182. …обвинителем поставили какого-то мистера Джуджулианти, который с виду больше смахивал на мэра. — Пародийная аллюзия на фамилию и образ Рудольфа Джулиани (р. 1944), юриста по образованию, человека жесткого и бесцеремонного, занимавшего пост мэра Нью-Йорка с 1994 по 2001 г.

С. 196. Звалось его судно «Эксон-Вальдес». — «Эксон-Вальдес» — танкер компании Exxon, потерпевший аварию 28 марта 1989 г. у берегов Аляски, в Заливе принца Вильгельма. Это была крупнейшая и наиболее разрушительная морская экологическая катастрофа того времени: выброс нефти составил более 40 млн литров. Нефтяное пятно площадью 28 тыс. кв. км растянулось примерно на 2 тыс. км береговой линии. Невосполнимый ущерб был нанесен живой природе. Труднодоступность региона значительно осложнила спасательные операции. Из множества причин аварии компания Exxon выдвинула на первый план небрежность злоупотреблявшего спиртным капитана Джозефа Хейзлвуда — его и обвинили в том, что танкер сел на мель. В футуристическом боевике «Водный мир» (1995, реж. Кевин Рейнольдс) отрицательные герои базируются на старинном дрейфующем супертанкере, которым оказывается «Эксон-Вальдес». В компьютерной игре «Fallout 2» фигурирует танкер «PMV Valdez» — прямая отсылка к реальному «Эксон-Вальдесу».

С. 198. Эхх-х-х, братцы, отсюда сто двацать морских миль до Портобелло! Выкатить пушки! Да ты прямо зверь, юнга Джим!.. Меня кличут Долговязый Джон Сильвер… — Здесь и далее — аллюзии на роман Р.-Л. Стивенсона «Остров сокровищ».

С. 210. …кто-то пел ёдлем. — Йодль — особая вокальная техника: пение без слов, с характерным быстрым переключением голосовых регистров. Распространена в Тироле и других регионах мира.

С. 219….поезд на Угамугу… — Аллюзия на знаменитую песню Гарри Уоррена «Поезд на Чаттанугу», или «Чаттануга чу-чу» (1941) из репертуара американского джаз-оркестра Гленна Миллера, известная по кинофильму «Серенада Солнечной долины».

«Трудно быть сержантом» («No Time for Sergeants», 1958) — кинокомедия Мервина Лероя об армейской службе глуповатого деревенского парня и его конфликтах с сержантом; в главных ролях Энди Гриффит и Майрон Маккормик. Экранизация одноименного романа Химэна Мака, бывшего лейтенанта ВВС; книга была опубликована в 1954 г. и послужила основой как фильма, так и популярной бродвейской пьесы; русский перевод вышел в издательстве «Воениздат» в 1962 г.

С. 224. …генерал Норман Шайсскопф… — Шайсскопф (от нем. Sheisse — «дерьмо» и Kopf — «голова») — аллюзия на имя генерала Нормана Шварцкопфа-младшего (1934–2012), возглавлявшего американское и европейское подразделения международной коалиции во время войны в Персидском заливе в 1990–1991 гг.

С. 282–283. …цитата, которую нашел малыш Форрест у старинного писателя Джонатана Свифта… «Первый, кто решился отведать устрицу, был, несомненно, отважным человеком»… — Из «Полного собрания благородных и остроумных бесед», опубликованного в 1738 г., уже после смерти Свифта.

С. 291. Я здешний политик… вложился в проект «Уайтуош-Ривер»… — Аллюзия на «уайтуотерский скандал» 1990-х гг., в центре которого стояли Билл Клинтон, его жена Хиллари, а также их компаньоны Джим и Сьюзен Макдугал. Вымышленное название реки «Уайтуош», созвучное с названием фирмы «Уайтуотер» (полностью — «Уайтуотер девелопмент корпорейшн»), буквально означает «очковтирательство», «лакировка», «сокрытие неприглядных фактов или поступков». Фигуранты этого скандала вложили средства в совместный бизнес по торговле загородной недвижимостью вдоль берегов Уайт-Ривер, но потерпели крах. При этом для своих неудачных инвестиций они использовали крупные банковские ссуды, полученные под давлением Билла Клинтона как губернатора штата Арканзас.

С. 306. В роли ведущего там подвязался какой-то мистер Леттерман… — Дэвид Леттерман (р. 1947) — популярный телеведущий таких программ, как «Поздно вечером с Дэвидом Леттерманом» (1982–1993, канал NBC) и «Позднее шоу с Дэвидом Леттерманом» (1993–2015, канал CBS). Вел 67-ю церемонию вручения наград Американской киноакадемии за 1994 г., состоявшуюся 27 марта 1995 г. в Лос-Анджелесе. Фильм Роберта Земекиса «Форрест Гамп» получил тогда 6 «Оскаров»; «Оскар» за лучшую мужскую роль был вручен исполнителю заглавной роли Тому Хэнксу. Выступление Д. Леттермана на этой церемонии было низко оценено критиками из-за «странного юмора», который не воспринимался публикой. После этого рейтинги телепрограммы Д. Леттермана резко упали, а его самого больше не приглашали вести «оскаровскую» церемонию.

Е. Петрова

Content

Уинстон Грум
Гамп и компания

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания