Вячеслав Фаритов

Ницшеанские размышления

ОЧЕРКИ ПО ФИЛОСОФИИ МАРГИНАЛЬНОСТИ

Публикация подготовлена в рамках поддержанного РФФИ научного проекта № 19-011-00910 «Маргинальные феномены человеческого бытия (Антропология ad Marginem)»

Рецензенты:

доктор философских наук, профессор Ю.А. Разинов

доктор философских наук, профессор А. Н. Фатенков

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© В.Т. Фаритов, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Введение

Маргинальные стратегии существования в учении Фридриха Ницше

Dies Heute ist des Pobels: wer weifl da noch, was groB, was klein ist! Wer suchte da mit Gluck nach GroBe! Ein Narr allein: den Narren gliickt’s.

F. Nietzsche

Ф. Ницше на исходе XIX столетия прогнозировал грядущее измельчание, «оцепенение уровня развития человека» как неминуемую судьбу европейских народов. В черновых набросках 1887 года философ писал: «На том первом отрезке пути, что обозрим нынче полностью, возникает приспособление, уплощение, китайщина более высокого порядка, инстинктивная непритязательность, довольство в самом измельчании человека – так сказать, оцепенение уровня развития человека. Как только у нас появится единое управление всемирной экономикой – а оно придет неминуемо, – человечество сможет обрести свой высший смысл в роли его служебного механизма: оно станет тогда одной чудовищной машиной, состоящей из все более мелких, все лучше «прилаженных» колесиков».[1] Пророческий характер данных слов подтверждается как современной действительностью, так и философскими изысканиями XX века (а именно, работами О. Шпенглера, Э. Юнгера, Э. Канетти, Г. Маркузе, Ж. Бодрийяра и многих других). В качестве одной из причин уплощения человека Ницше рассматривает «большую политику»: государство, заявляющее притязания на ведущую роль в мировой политической системе, с фатальной неизбежностью начинает поглощать силы и энергию отдельных индивидов, обращая последних в орудия для достижения «высших» политических целей. Превращение «отечества» в идол, на алтарь которого приносятся все новые и новые жертвы, уничтожает культуру, поскольку для процветания последней требуются индивиды, способные аккумулировать большое количество умственных и духовных сил. Идеал «служения отечеству» эти силы рассеивает, становясь почти непреодолимой преградой на пути развития культуры. Ницше выводит следующую закономерность: эпохи политического могущества, роста национального самосознания одновременно оказываются эпохами оскудения культуры и снижения культурного уровня отдельных индивидов: «ежедневно возникающие новые проблемы и заботы общественного блага поглощают ежедневную прибыль от умственного и душевного капитала каждого гражданина – и сумма этих жертв и убытков индивидуальной энергии и труда настолько чудовищна, что политическое процветание народа почти неизбежно влечет за собою умственное обнищание и утомление, снижает эффективность работы, требующей большой концентрации и специализации».[2]

Однако этот процесс нивелирования европейского человека, согласно Ницше, является необходимым и даже желательным. Формирование все более однородных масс провоцирует встречное движение: выделение одиночек, чьи стратегии существования образуют противоположный вектор становления человека. Сами по себе данные стратегии весьма разнообразны, но общим для них моментом является их маргинализирующий характер: по отношению к установленной системе оценок они всегда будут выступать в качестве нарушения установленных границ. Маргинализация здесь является способом «перенаправленного наделения ценностями».[3] А именно: высшей ценностью наделяется то, что в системе оценок нивелированных человеческих масс обладает наиболее низкой ценностью. Такой трансгрессивный путь переоценки ценностей формирует противоположный тип – «высших людей» (die hoheren Menschen), которых не следует путать с расой господ (das Herrenvolk). Последние представляют собой необходимый элемент системы нивелированного человечества, касту пастырей и вожаков, формирующуюся для потребностей стада. Сами «господа» принадлежат к стаду, неизбежно разделяя с массой ее систему оценок. «Высшие люди» суть одиночки, ставящие себя вне общей системы оценок. Как таковые они не могут быть «вожаками», поскольку их способ бытия не предполагает последователей. Масса нужна высшему человеку только в качестве необходимого сопротивления, в качестве условия роста собственной силы: «Точно так же ему <высшему человеку> нужна будет враждебность массы, «стриженных под одну гребенку» людей».[4]

Ницше выявляет различные типы маргинальных стратегий существования. Выделим и опишем наиболее характерные.

1. Свободные умы (die freien Geister). Если для нивелированного человечества наибольшей значимостью обладает сфера внешнего существования (большая политика, мировая экономика), то свободные умы уходят в сферу познания: «Свободомыслящие люди, живущие только познанием, очень скоро начинают считать достигнутыми цель своей внешней жизни, свою окончательную позицию в отношении общества и государства и, к примеру, охотно довольствуются мелкой должностью или доходом, которого хватает только на жизнь; ведь они приноравливаются жить так, что заметные изменения в системе внешних благ, даже перевороты в политической жизни не могут сильно повлиять на их жизнь. На все это они тратят как можно меньше энергии, чтобы, собрав все свои силы и словно надолго задержав дыхание, погрузиться в стихию познания. Тогда у них появляется надежда погрузиться глубоко, а то и достать до самого дна».[5] В общем и целом, позиция свободного ума представляет собой вариант стоицизма, сущность которого заключается в предпочтении внутреннего внешнему. Подобная стратегия существования не может рассматриваться в качестве полноценного способа трансгрессии стадного человека, но является лишь подготовительным этапом, своеобразным инкубатором для высших людей. Уже Г. В. Ф. Гегель, а вслед за ним А. Кожев рассматривали стоицизм лишь в качестве несамодостаточного и подлежащего снятию момента. Оценка Ницше аналогична: позиция свободных умов – это еще не дионисийская философия, но только подготовительная ступень, одно из первых условий освобождения. Следует обратить внимание на то обстоятельство, что свободные умы живут не в трансгрессивном режиме растраты, но в режиме экономии: они изолируют себя от внешнего мира с целью аккумулирования, накопления энергии. Режим экономии есть наиболее яркое свидетельство того, что избыток творческих сил еще не достигнут.

2. Странник (der Wanderer). Данную стратегию следует отличать от путешественника (der Reisende). Последний движется к заранее установленной цели, а достигнув пункта назначения, как правило, возвращается домой. Для странника не существует ни того, ни другого. Для него нет дома, нет родины, поскольку его существование в принципе не поддается локализации в тех или иных границах (а феномены дома и родины конституируются границами, отделяющими свое от чужого, внутреннее от внешнего – см. по этому поводу, например, работу Ю. М. Лотмана[6]). Странник ощущает себя бездомным и безродным (heimatlos). Не существует для него и конечного пункта назначения, цели. Стратегия странника предполагает не перемещение из одной точки в другую, но сугубо трансгрессивное движение делокализации, нарушения установленных границ. Странник утверждает становление как таковое, полагает все фиксированные границы подвижными, текучими и открытыми. Его существование заключается в преступании пределов. Топосы странника – это горы и лес, то есть пространства, не интегрированные в систему установленных человеком границ. Странник – Waldganger, тот, кто ушел в лес (в том значении, которое придал этой метафоре Э. Юнгер).[7]

3. Воин (der Krieger). В ницшевской организации образов-философем война представляет собой агрессивную трансгрессию: это нападающее и захватывающее нарушение фиксированных границ. В большинстве случаев, говоря о войне, Ницше имеет в виду не социально-политический феномен, но сферу познания. Соответственно, речь идет о борьбе различных точек зрения и перспектив существования за доминирование в интеллектуальном и экзистенциальном пространстве: «Ищите своего врага, ведите свою войну, войну за свои мысли! И если ваша мысль потерпит поражение, – ваша честность должна и над этим праздновать победу!».[8] При этом акцент делается не на победе как таковой, но на самой борьбе, на противостоянии и антагонизме. Сила проявляется в способности преодолевать сопротивление, рост сил требует повышения уровня сопротивления, требует более сильных врагов: «Противник, который требуется нападающему, есть своего рода мера его силы; всякий рост проявляется в искании более крепкого противника – или проблемы: ибо философ, который воинствен, вызывает и проблемы на поединок. Задача не в том, чтобы преодолеть сопротивление вообще, но такое, на которое нужно затратить всю свою силу, ловкость и умение владеть оружием, – сопротивление равного противника…».[9] Таким образом, война представляет собой утверждение трансгрессии как таковой. Преступание пределов и нарушение границ осуществляется не ради какой-либо цели, но ради самого акта трансгрессии: «Вы говорите, что правое дело освящает даже войну? Я же говорю вам: добрая война освящает всякую цель».[10] Воин является таким же трансгрессивным персонажем, как и странник. Стратегия существования обоих состоит в утверждении события нарушения и преодоления границ, в утверждении трансгрессии как чистого события. Синтез стратегий странника и воина дает фигуру партизана, ведущего войну на оккупированной территории, нападающего из леса.[11]

4. Шут (der Narr). Стихия шута – смех. Это один из наиболее действенных трансгрессивных и маргинальных феноменов человеческого существования. Как показал в своих исследованиях М. М. Бахтин, функция смеха заключается в отрицании иерархической модели мироздания и иерархической системы ценностей.[12] Смех уничтожает границы между высоким и низким, сакральным и профанным, духовным и телесным, общественным и индивидуальным. Смех не признает ничего фиксированного, раз и навсегда установленного, он разрушает любые притязания на вечность и абсолютность. Вместо этого смех утверждает перспективу становления, пафос смены и обновления. Смех амбивалентен. С одной стороны, он уничтожает: «Убивают не гневом, а смехом».[13] Но, с другой стороны, он и возрождает к новой, обновленной жизни, он побеждает саму смерть: «Поистине, подобно тысячеголосому детскому смеху, входит Заратустра во все склепы, смеясь над ночными и могильными сторожами и над теми, кто гремит ржавыми ключами».[14]

Смех является порождением избытка жизненных сил. Как таковой, избыток не может быть заключен в какие-либо фиксированные границы, он превосходит любые пределы, любую определенность он переводит в ее противоположность. Так, избыток мудрости порождает глупость. Однако глупость в данном случае является не следствием недостатка ума, но роскошью, которую может позволить себе дух, достигающий своих собственных границ и пределов, дух, от своего избытка переливающийся за свой собственный край: «И у кого слишком много духа, тот может сам заразиться глупостью и безумством. Подумай о себе самом, о Заратустра! Ты сам – поистине – даже ты мог бы от избытка мудрости сделаться ослом».[15] Так, совершенный мудрец превращается в шута и дурака: «ein Weiser ist auch ein Narr».[16] Границы между мудростью и глупостью, между мудрецом и шутом становятся зыбкими, противоположности начинают обнаруживать тенденцию к трансгрессивному взаимопереходу.

5. Танцор (der Tanzer). Если смех осуществляет трансгрессию в области духа, то танец представляет собой трансгрессию тела. Танец есть способ устранения границ между телом и духом: в танце тело одухотворяется, а дух «отелесивается» (выражение М. М. Бахтина). Тело утрачивает свою тяжесть, становится музыкальным инструментом, становится самой музыкой. Танец есть преодоление всякой тяжести: «И если в том альфа и омега моя, чтобы все тяжелое стало легким, всякое тело – танцором, всякий дух – птицею: и поистине, в этом альфа и омега моя!».[17]

Императив танца распространяется не только на человека, но и на божество: «Я поверил бы только в такого бога, который умел бы танцевать».[18] Человек, который научился танцевать, преодолевает тяжесть и скованность собственной телесности. Но бог, который умеет танцевать, преодолевает уже свою божественную не-телесность: он перестает быть лишь чистым, лишенным плоти духом, так как для танца необходимо тело. Посредством танца снимаются границы между богом и человеком: «Теперь я легок, теперь я летаю, теперь я вижу себя под собой, теперь бог танцует во мне».[19]

6. Поэт (der Dichter) и отшельник (der Einsiedler). Обе стратегии по своему содержанию связаны с устремленностью к потустороннему, со служением Богу. Поэт не только прославляет Бога, но он фактически создает богов силой своего художнического инстинкта: «Ах, есть так много вещей между небом и землей, мечтать о которых позволяли себе только поэты! И особенно выше неба: ибо все боги суть подобия и измышления поэтов!».[20] Отшельник посвящает себя Богу. Следовательно, данные стратегии существования не являются трансгрессивными по происхождению. Однако их смысл претерпевает существенные изменения с наступлением «царства толпы». Смерть бога делает обе фигуры ненужными и архаичными: их подлинный смысл остался в прошлом, в настоящем уже нет места ни поэту, ни отшельнику. В данной ситуации существование поэта и отшельника приобретает трансгрессивный характер.

Поэт проходит через разоблачение и саморазоблачение: «Но что же сказал тебе однажды Заратустра? Что поэты слишком много лгут? Но и Заратустра – поэт».[21] Поэт утрачивает способность лгать (то есть создавать перспективы) с чистой совестью. Он должен выйти за свои собственные пределы и претерпеть перерождение: «Изменившимися видел я поэтов и направившими взоры на самих себя».[22]

Святой отшельник, которого Заратустра встречает в лесу, один не знает того, о чем знают уже все: что бог умер. Он продолжает служить тому, в существование кого больше никто не верит. Тем самым он, подобно поэту, теряет собственную идентичность. Но этот выход за пределы самого себя остается для отшельника неосознанным. Как следствие, у него нет будущего, ему остается только умереть, что и происходит в последней части «Заратустры»: «Но теперь умер и он, самый благочестивый человек, тот святой в лесу, который все время славил своего бога пением и бормотанием. Его самого я уже не нашел, когда нашел его хижину, – лишь двух волков в ней, которые выли о его смерти: ибо все звери любили его».[23]

7. Философ. Фигура философа в осмыслении Ницше неоднородна. Существуют философы, которые придерживаются уже установленных ценностей, подыскивают им обоснование, систематизируют и резюмируют их. Это философские работники и служители общества и государства. Они раньше всего добиваются почестей и признания. Это – «прославленные мудрецы»: «И немало властителей, желавших ладить с народом, впрягали впереди своих коней – осленка, прославленного мудреца» [8, с. 107]. Другой род философов составляют те, кто сами являются законодателями. Они создают новые оценки. Созидание новых оценок требует уничтожения старых: творцы должны выступать и в качестве разрушителей. Они осуществляют переоценку ценностей. Это уже сугубо маргинальная стратегия существования.

8. Точка сборки: сверхчеловек (der Ubermensch). Все описанные выше стратегии существования носят некий частичный или двойственный характер. Это еще не тема, но вариации на тему. Так, например, шут – это сам Заратустра, провозвестник идеи вечного возвращения и сверхчеловека. Но это и «обезьяна Заратустры», которая портит ему похвалу глупости. Заратустра поэт, но: поэты слишком много лгут. О воинах говорится, что они не могут быть подвижниками познания, но являются только его предвестниками.[24] Все высшие люди представляют собой фигуры перехода: они только мост и ступени, назначение которых состоит в том, чтобы проходили по ним и через них, чтобы их оставляли позади. Каждый высший человек, покинувший царство толпы, есть импровизация, полная риска и опасностей и, как правило, обреченная на неудачу («О высшие люди, разве не все вы – не удались?»[25]). Но из этих импровизаций должна будет появиться новая тема, которой еще только предстоит быть сыгранной. Существование высшего человека, сорвавшегося с места, не имеющего больше своего места (heimatlos), становится подобно потоку. Но рано или поздно потоки должны соединиться в море: «Как не найти потоку, в конце концов, дороги к морю!».[26] Сверхчеловек и является этим морем: «Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он – это море, где может потонуть ваше великое презрение».[27] Если высший человек реализует лишь какую-то одну из трансгрессивных стратегий существования, то сверхчеловек вбирает в себя все экстатические способы бытия, он проходит превращение через тысячи душ (Verwandlung durch hundert Seelen). Его идентичность уже не определяется наличием некоего фиксированного центра, но носит в высшей степени подвижный характер. Сверхчеловек – это тот, «чья душа жаждет пережить во всем объеме прежние ценности и устремления и обогнуть все берега этого идеального «Средиземноморья», кто ищет из приключений сокровеннейшего опыта узнать, каково на душе у завоевателя и первопроходца идеала, равным образом у художника, у святого, у законодателя, у мудреца, у ученого, у благочестивого, у предсказателя, у пустынножителя старого стиля».[28] Таким образом, фигуры свободных умов, странника, воина, шута, танцора, поэта и отшельника, философа оказываются метафорами, характеризующими безымянных (die Namenlosen), «недоносков еще не проявленного будущего (die Friihgeburten einer noch unbewiesenen Zukunft)». Сам Ницше проживал и изживал все эти позиции: он сам ощущал себя heimatlos, namenlos; всего лишь одинокий воин, поэт и скоморох.

Глава 1

Антропология маргинальности

1.1. Разврат как маргинальный феномен человеческого бытия

Разврат представляет собой метафизический феномен: это отрицание высшей природы человека, трансгрессия моральных запретов и утверждение низшего, животного начала самого по себе. Указания на метафизическую природу разврата дает Н. А. Бердяев: «Разврат есть соблазн небытия, уклон к небытию. Стихия сладострастия – огненная стихия. Но когда сладострастие переходит в разврат, огненная стихия потухает, страсть переходит в ледяной холод».[29] Подход к разврату как к явлению метафизического порядка укоренен в традициях русской религиозной философии и в святоотеческом наследии. Однако в XX столетии эта традиция фактически была предана забвению в связи с монополизацией исследования сексуальных феноменов психоанализом и постструктурализмом. Последователи Фрейда и Лакана выработали антиметафизический дискурс о сексе и сексуальных извращениях. Мы предлагаем осуществить попытку возобновления метафизической и религиозной трактовки маргинальных феноменов половой сферы человека.

1. Экспозиция проблемы: разврат как трансгрессивный способ бытия

Кризис метафизики, заявивший о себе со второй половины XIX столетия, приводит к высвобождению и автономизации различного рода маргинальных феноменов существования человека. Низшие, пограничные сферы бытия, такие как пьянство и разврат, начинают перемещаться с периферии культурного пространства в его центр. Эстетизация разврата осуществляется в творчестве поэтов-декадентов: Ш. Бодлер, П. Верлен, А. Рембо, О. Уайльд, Ф. Сологуб, В. Брюсов, А. Блок. Ко второй половине-исходу XX столетия тенденции элитарной культуры проникают в массовое искусство. Половая распущенность и сексуальные извращения становятся излюбленной тематикой рок-культуры.[30]

Тем не менее, разврат не перестает быть маргинальным, трансгрессивным по существу феноменом. Трансгрессия возможна только там, где есть границы, в тех условиях, где границы ощущаются в качестве границ. Отсутствие границ означает невозможность трансгрессии как нарушения этих самых границ. Трансгрессия имеет некий эффект обратного действия: она служит одним из наиболее действенных способов указания на то, что границы есть, что они обладают не только этическим и юридическим, но и онтологическим статусом. Такой способ обнаружения значимости границ является одновременно и наиболее драматическим. У Ф. М. Достоевского в «Бесах» в не вошедшей в окончательную редакцию романа главе «У Тихона» совращенная и доведенная Ставрогиным до самоубийства десятилетняя девочка говорит: «Я Бога убила». Достигая пределов нравственного падения, переступая пределы, человек уничтожает божественную инстанцию, эти пределы полагающую. Он совершает абсолютную трансгрессию, от которой гибнет как Бог, так и он сам.

В Житии преподобной Марии Египетской представлена экспозиция разврата в качестве этапа жизненного пути, завершившегося покаянием и святостью: «Я, святой отец, родилась в Египте, но будучи двенадцати лет от роду, когда были живы еще мои родители, я отвергла их любовь и отправилась в Александрию. Как я потеряла свою девическую чистоту и стала неудержимо, ненасытно предаваться любодеянию, – об этом без стыда я не могу даже помыслить, не только пространно рассказывать; скажу только кратко, чтобы ты узнал о неудержимой моей похоти. Семнадцать лет, и даже больше, я совершала блуд со всеми, не ради подарка или платы, так как ничего ни от кого я не хотела брать, но я так рассудила, что даром больше будут приходить ко мне и удовлетворять мою похоть. Не думай, что я была богата и оттого не брала, – нет, я жила в нищете, часто голодная пряла охлопья, но всегда была одержима желанием еще более погрязнуть в тине блуда: я видела жизнь в постоянном бесчестии. Однажды, во время жатвы, я увидела, что много мужей – и египтян, и ливийцев идут к морю. Я спросила одного встречного, куда спешат эти люди? Тот ответил, что они идут в Иерусалим на предстоящий в скором времени праздник Воздвижения Честного и Животворящего Креста. На мой вопрос, возьмут ли они и меня с собой, он сказал, что если у меня есть деньги и пища, то никто не будет препятствовать. Я сказала ему: «Нет, брат, у меня ни денег, ни пищи, но все-таки я пойду и сяду с ними в один корабль, а они меня пропитают: я отдам им свое тело за плату». – Я хотела пойти для того, чтобы, – прости меня, мой отец, – около меня было много людей, готовых к похоти. Говорила тебе я, отец Зосима, чтобы ты не принуждал меня рассказывать про мой позор. Бог свидетель, я боюсь, что своими словами я оскверняю самый воздух».[31]

Метафизическая природа извращения здесь раскрывается самым непосредственным способом. Блудная страсть является одним из смертных грехов, исходящих изнутри человеческого естества. Это самый верный и действенный способ поставить себя вне божественного света, погасить в себе образ Бога. Извращение, ставшее жизненным принципом, извращение как путь и способ бытия – это нигилизм в чистом, обнаженном виде. Извращение – это любовь к небытию, жажда небытия и ненависть к Богу. Разврат в своей метафизической основе утверждает антикартезианский принцип: «Я хочу, следовательно, я не существую». В автономизированной похоти «Я» раздробляется, растворяется, подводится к горизонту самоуничтожения. Для углубления этой темы необходимо обратиться к опыту христианских святых и к наследию русской религиозной философии.

2. От аскетики к семиотике: сексуальность как знак

Задолго до появления психоанализа, уже в христианской аскетике сексуальная сфера была семиотизирована, наделена функцией знака: «Отцы-пустынники, принявшие на себя ношу духовного наставничества, – в особенности Евагрий и Иоанн Кассиан, его латинский толкователь, – рассматривают сексуальное поведение как лучший индикатор духовного состояния монаха. Сексуальные фантазии, проявление сексуального влечения во сне и ночные семяизвержения подвергаются такому скрупулезному самоанализу, который раньше был бы невообразим, но без которого эти проявления считались бы нечаянным, неосознанным контактом с противоположным полом. Взгляд на сексуальность с этой точки зрения явил собой перемену вполне революционную. После того как сексуальность стала рассматриваться в качестве источника «страсти», возбужденной в доселе гармоничной и благовоспитанной личности каким-либо соблазнительным партнером, женщиной или мужчиной, которые превратились для этой личности в объект сексуального желания, она трактуется, скорее, как симптом, обнаруживающий и другие душевные изъяны. Сексуальность становится особым окошком, сквозь которое монах может проникать взглядом во все самые сокровенные уголки своей души. В традициях Евагрия сексуальные фантазии изучаются со всей тщательностью, поскольку они выявляют присутствие в душе монаха конкретных (пусть даже и постыдных!) порывов, еще более губительных от того, что их труднее распознать: леденящих укусов гнева, гордыни и жадности. Поэтому снижение числа сексуальных фантазий и даже качественное изменение ночных выделений рассматривались едва ли не как показатель прогресса, которого монах достиг на пути к полной прозрачности сердца, предназначенного для любви к Богу и к ближнему своему… Постепенное исчезновение из снов сугубо личных сексуальных переживаний знаменует изгнание из души чудовищ еще более страшных, таких как гнев и гордыня, монстров, тяжкая поступь которых эхом отдается в сексуальных фантазиях. Это означает, что монах ликвидировал последнюю трещину, узкую, как лезвие бритвы, которая еще оставалась в его «простом сердце».[32]

В монашеской аскетике сексуальность рассматривается, таким образом, не сама по себе, но выступает в качестве знака или симптома. Половая сфера наделяется статусом видимого проявления невидимого, она есть внешнее указание на внутреннее состояние души. Поскольку именно блудная страсть является одной из наиболее сильных и имеет достаточно яркие проявления, постольку она оказывается наиболее подходящим феноменом для наделения знаковой функцией. Означаемым здесь выступают другие страсти, укорененные в глубинах человеческой души и сокрытые от сознания. Разжжение плоти, обуреваемость блудными помыслами свидетельствует о внутренней уязвленности, порабощенности другими страстями, такими как гордость и гнев.

Согласно святому Августину, блудная страсть есть свидетельство внутреннего разлада, исток которого коренится в разрыве между волей и инстинктом: «Обладая тонким чутьем древнего ритора и будучи способным представить свои умозаключения в виде очевидных фактов, понятных уму и сердцу как христиан, так и язычников, Августин раскрывает некоторые стороны полового акта, обнаруживающие глубокий разрыв между волей и инстинктом. Он заостряет внимание на эрекции и оргазме как на явлениях, которые, что вполне очевидно, с человеческой волей никак не связаны: ни импотент, ни фригидная женщина не могут вызвать этих ощущений усилием воли, если же они появляются, то уже не контролируются никакими волевыми усилиями. <…> Вожделение плоти, этот бесформенный фантом, без возраста и без лица, готовый в любой момент проявиться через явственно видимые и ощущаемые симптомы в сексуальных отношениях женатых пар, и заставляющий постоянно быть начеку людей целомудренных, сам по себе есть признак фатального разрушения внутренней гармонии, которая некогда господствовала в отношениях между человеком и Богом, мужчиной и женщиной, душой и телом, и которой наслаждались Адам и Ева в свою бытность в раю».[33]

Исток разврата, таким образом, следует искать в метафизической области. Извращение коренится в нарушении отношения человека к Богу, в трансгрессии иерархического онтологического порядка, согласно которому божественное несоизмеримо выше земного, телесного. Правильная позиция заключается отнюдь не в том, чтобы отрицать земное и телесное в пользу божественного. Чрезмерный аскетизм сам является оборотной стороной извращения, поскольку представляет собой реакцию на извращение, радикальный способ борьбы с развратом. Низшие сферы бытия подлежат не устранению, но просветлению высшим, божественным. Низшее должно цениться не само по себе, но постольку, поскольку оно получает свой смысл от высшего, имеет в высшем свой исток и свою цель. Нарушение этой иерархической модели ведет к извращению. Разврат происходит от предпочтения низшего высшему, от наделения низшего собственной, автономной ценностью. Разврат есть полагание предела своего блага, предела своего бытия в низших сферах существования: «Но когда душа делает что-либо для достижения того, что ощущается посредством тела, ради того, чтобы испытать это, отличиться и завладеть этим так, что полагает в нем предел своего блага, тогда, что бы она ни делала, она поступает постыдным образом и предается разврату, греша против собственного тела (1 Кор. 6, 18). [Тогда], выхватывая изнутри ложные видения телесных вещей и слагая их в суетном представлении таким образом, что ей уже ничто не кажется божественным, если оно не такого рода, из-за себялюбивой жадности она плодится ошибками, а из-за себялюбивой расточительности она теряет силы».[34]

Святой Августин разграничивает вожделение и любовь. Любовь распространяется на Бога и на творение, поскольку оно полагается как создание Бога. Вожделением является предпочтение творения самого по себе, вне его связи с высшим, божественным началом: «Итак, [это слово зачинается] либо вожделением (cupidate), либо [собственно] любовью (caritate). И [дело] не в том, что не следует любить творение, но [в том, что] если эта любовь относится к Творцу, то она будет не вожделением, но [собственно] любовью. Ибо, когда любят творение само по себе, тогда это вожделение. И тогда оно не помогает тому, кто им пользуется, но вредит наслаждающемуся им. Так как творение либо равно нам, либо ниже нас, то следует пользоваться низшим ради Бога, а наслаждаться равным в Боге».[35]

Сам Августин в молодости переживал это уводящее от подлинного бытия «безумство похоти», о чем свидетельствует в своей «Исповеди»: «В шестнадцатилетнем возрасте своем, прервав по домашним обстоятельствам школьные занятия, жил я вместе с родителями на досуге, ничего не делая, и колючая чаща моих похотей разрослась выше головы моей; не было руки выкорчевать ее. Наоборот, когда отец мой увидел в бане, что я мужаю, что я уже в одежде юношеской тревоги, он радостно сообщил об этом матери, словно уже мечтал о будущих внуках, радуясь опьянению, в котором этот мир забывает Тебя, упиваясь невидимым вином извращенной, клонящейся вниз воли».[36]

Таким образом, семиотическая модель разврата представляет собой нарушение распределения ценностей в оппозиции высшего и низшего, божественного и тварного. Поскольку данная оппозиция носит метафизический характер, разврат представляет собой метафизический феномен. Разврат немыслим вне этой метафизической оппозиции. Даже доведенное до крайних пределов падение, попрание божественного в человеческом существовании сохраняет свою ориентацию на высшее. Ю. М. Лотман отмечал, что даже кощунство является формой богопочитания.[37]Животный мир не знает разврата, так как не будучи образом Бога, не обладает и возможностью для попрания этого образа. Для человека разврат выступает в качестве предельной, маргинальной бытийной возможности. Трансгрессия возможна только при условии существования границ. Соответственно, трансгрессия божественного есть негативное признание и утверждение божественного. По ту сторону метафизической оппозиции божественного и тварного уже нет разврата.

3. Метафизика разврата в русской философии

Углубление метафизических толкований разврата мы находим в русской религиозной философии. Именно здесь феномену разврата уделяется достаточно большое внимание. В той или иной форме данная тема была затронута в творчестве Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, В. С. Соловьева, Н. О. Лосского, Б. П. Вышеславцева, Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова, В. В. Розанова. В настоящем исследовании мы остановимся на фигурах Бердяева и Булгакова.

Для Бердяева метафизический смысл разврата заключается в разъединении. Как метафизический феномен разврат есть либо утверждение разъединения, либо неудавшаяся попытка соединения. В философии Бердяева и культура, и искусство, и творчество определяются как «великие неудачи». Половая сфера человека не исключается из этого ряда, она тоже оказывается неудачей, провалом изначального творческого устремления человека к единству: «Что такое разврат в глубоком смысле этого слова? Разврат прямо противоположен всякому соединению. Тайна разврата – тайна разъединения, распада, раздора, вражда в поле. Тайна соединения не может быть развратна. Где соединение достигается, там нет разврата. В сексуальном акте есть неустранимый элемент разврата потому, что он не соединяет, а разъединяет, что в нем есть реакция, что он чреват враждой. Семья не предохраняет от этой развратности сексуального акта, от этой поверхностности, внешности касания одного существа к другому, от этого бессилия внутреннего проникновения одного существа в другое, бессилия слить все клетки мужа и жены. Разврат есть разъединение, и он всегда превращает объект полового влечения в средство, а не в цель».[38] По мысли Бердяева, соединение и проникновение одного в другое (мужского в женское) должно быть тотальным и непрекращающимся. Но в половом акте именно этого и не удается достичь. Даже в супружестве сексуальные отношения сохраняют этот элемент разврата.

В разврате половая сфера автономизируется, отделяется от целого, от космоса, от бытия: «Пол как бы отделяется от человека и от космоса, становится замкнутым, погруженным в себя. Всякое размыкание пола в космос прямо противоположно разврату. То уединение, сокрытие пола, отдифференцирование его от цельной сущности жизни, которое мы видим в природном мире, всегда есть уже разврат. Только возвращение полу универсального значения, воссоединение его со смыслом жизни побеждает разврат».[39]

Таким образом, Бердяев квалифицирует в качестве разврата половую жизнь в целом: «По обыденным представлениям развратом называются недозволенные формы соединения полов, в то время как развратно именно отсутствие соединения. Сексуальный акт развратен потому, что недостаточно глубоко соединяет. Также поверхностны ходячие представления о развратности аномалий половой жизни. Наша половая жизнь есть сплошная аномалия, и иногда самое «нормальное» может оказаться развратнее «ненормального». Разврат совсем не может быть запрещен, он должен быть онтологически преодолен иным бытием».[40] Преодоление разврата осуществляется посредством любви и экстаза: «Любовь – одно противоядие против разврата. Другое противоядие – высшая духовная жизнь. Сладострастие само по себе еще не развратно. Развратно лишь сладострастие разъединения, и свята сладкая страсть соединения. Развратно сладострастие, не проникающее в объект, погружающее в себя, и свят оргийный экстаз любви, сливающий с любимым».[41]

В таком подходе Бердяева к проблеме сексуальности явно ощущается ницшеанский элемент: «Сладострастие: великое подобие-счастье более высокого счастья и наивысшей надежды. Ибо многому обещан был брак и больше, чем брак, – многому, что более чуждо друг другу, чем мужчина и женщина, – а кто понял вполне, как чужды друг другу мужчина и женщина!».[42] («Wollust: das groBe Gleichnis-Gluck fur hoheres Gluck und hochste Hoffnung. Vielem namlich ist Ehe verheifien und mehr als Ehe, – Vielem, das fremder sich ist, als Mann und Weib: – und wer begriff es ganz, wze fremd sich Mann und Weib sind!»).[43] Подобно Ницше, Бердяев не признает кастрирующего и отрицающего жизнь аскетизма всех «потусторонников» (Hinterweltlern). И подобно Ницше, не признает он пошлости и цинизма всякого рода свиней и гуляк (die Schweine und Schwarmer). Вслед за немецким философом Бердяев видит в сексуальности лишь подобие (Gleichnis) будущего соединения, брачного союза – того, что более чуждо друг другу, чем муж и жена. Но что может быть более чуждым? Трансцендентный и имманентный мир, божественное и земное. И Ницше и Бердяев ориентированы на устранение метафизического разрыва высшего и низшего миров. Половая жизнь есть разврат лишь в нынешнем состоянии человечества. Но это состояние не окончательно, оно должно быть преодолено, превзойдено в жизни будущего века, в провозвещенной Бердяевым творческой эпохе. В этой установке Бердяев исходит одновременно из христианской традиции и из философии Ницше. Эрос должен быть просветлен и преображен. До тех пор, пока этого не произошло, мы все еще находимся между крайностями аскетизма и разврата.

В отличие от Бердяева Булгаков опирается преимущественно на христианскую традицию: «Это сочетание духовного и плотского единения вытекает из духовно-телесной природы человека, как воплощенного духа. Здесь сохранена связь с животным миром, который в то же время превосходится наличием духовного начала в человеке и его гармонирующей, одухотворяющей силой. Однако это задание гармонизации пола и духа, столь существенное для человека, оказалось и наиболее трудным, а соотношение их неустойчивым, что и следует из факта совершившегося грехопадения. Последнее оказало влияние на всю жизнь человека, а в нем и всего мира, но с наибольшей интимностью оно коснулось именно взаимоотношений мужского и женского начала в человеке. Эту перемену можно выразить так: в человеке пробудился пол, как не подчиненная духу, самочинная стихия, как влечение и страсть, не только не подчиненная духу, но его себе подчиняющая: «и к мужу твоему влечение твое» (3, 16), и таково же стало и влечение мужа к жене. Жизнь пола в человеке утратила изначальную гармонию и приняла трагический характер. Пол в человеке есть воплощенная антиномия: он делает человека животным, но в то же время человек не может до конца стать животным, иначе как в последних глубинах падения, как бы расчеловечения, о чем говорится в Библии по поводу предпотопного растления: «суть плоть». В животной стороне пола человек трагически стоит и выше животного, и ниже него, ибо животный мир, не имея духа, остается невинен в половой жизни, между тем как в человеке половая жизнь переживается как утрата «невинности»».[44] Метафизическая природа разврата заключается, таким образом, в его расчеловечивающем аспекте. Расчеловечение – полюс, противоположный обожению. Это две крайние и предельные потенции человеческого бытия. Человек находится между этими крайними возможностями, его существование носит антиномический характер. Булгаков отмечает: «Половая распущенность и утонченные формы блуда в христианских странах распространены, вероятно, даже более, чем в нехристианских.

Нередко наблюдается, напр., что нравы дикарей-язычников или мусульман, живущих рядом с христианами, чище и строже, чем последних. Несовершеннолетние чужды пороков, свойственных взрослым, но зато они не могут достигнуть и их добродетелей».[45]До тех пор, пока обожение остается предельным горизонтом бытия человека, всегда будет иметь место другой крайний горизонт: расчеловечение, проявляющееся, в том числе, в различных формах половой распущенности.

4. Ницше против Фрейда

Ницше описывает подобную ситуацию антиномизации в притче о дереве на горе: «С человеком происходит то же, что с деревом. Чем больше стремится он в высоту, к свету, тем глубже устремляются корни его в землю, вниз, во мрак и глубину, – к злу».[46] («Je mehr er hinauf in die Hohe und Helle will, umso starker streben seine Wurzeln erdwarts, abwarts, ins Dunkle, Tiefe, – ins Bose»).[47] Антиномичность человеческого существования разрешается упразднением противоположностей: «Теперь ждет оно и ждет, – чего же ждет оно? Оно живет слишком близко к облакам; оно ждет, вероятно, первой молнии?».[48] («Nun wartet er und wartet, – worauf wartet er doch? Er wohnt dem Sitze der Wolken zu nahe: er wartet wohl auf den ersten Blitz?»).[49] Человек для Ницше есть переход и гибель (ein Ubergang und ein Untergang), Ubermensch как горизонт этого перехода и есть эта молния («der ist dieser Blitz»). Ницше ориентирован на преодоление существующего порядка бытия и ценностей, на творческое преобразование и преображение человека. В этом плане у Ницше гораздо больше общего со святоотеческим наследием, чем с психоанализом. Так, у Иоанна Златоуста мы читаем слова, проливающие свет на сокровенные глубины ницшевской философии: «все видимое нами не пребудет всегда одинаковым, а примет другой вид. И небо, и земля, и море, все изменится».[50] «Если так будет, говорит Он, то дольнее ничем не будет различествовать от горнего, хотя по свойству они и различны; тогда земля покажет нам других ангелов».[51] И у Ницше критика метафизики направлена на будущее преобразование, в котором разрыв трансцендентного и имманентного будет снят: имманентное будет возвышено до трансцендентного. Из этой установки вытекает ницшевская критика аскетизма. В своих выродившихся, извращенных формах аскетизм есть бегство от задачи будущего. Но и вульгаризация libido, его обособление от высших сфер бытия приводит в конечном итоге лишь к перспективе расчеловечения.

Во фрейдизме сексуальность из знака превращается в означаемое, причем в означаемое универсального характера, являющееся ключом ко всем знакам. Сексуальность становится здесь «трансцендентальным означаемым». Р. Сафрански в своей интеллектуальной биографии Ницше высказывает предположение, что в школьные годы юный ученик Шульпфорты мог быть соблазнен или изнасилован неким бродячим поэтом Э. Ортлеппом. О сексуальности философа еще при его жизни ходили различные толки. Ницше рано потерял отца, воспитывался в окружении женщин, никогда не был женат – обстоятельства вполне достаточные, чтобы представлять философа в качестве гомосексуалиста или хронического онаниста (подобные предположения высказывал о Ницше Рихард Вагнер). Но Сафрански предупреждает о бесплодности всяких попыток сделать из этой сферы ключ к пониманию жизни и философии Ницше: «Однако при этом чудовищно-беспредельное жизни, к которому обращено мышление Ницше, будет редуцироваться к тайной истории его сексуальности. Ее пытаются сделать привилегированным местом события истины. Сексуальности придается статус личностной истины. Это, быть может, самая значительная выдумка об истине XX столетия, но возникла она еще в XIX столетии. Ницше страдал от грубости и скрытой агрессивности подобной воли к истине, которая делает заключение о личности, исходя из ее сексуальности. И хотя он тоже исследовал сферу инстинктов, он обнаруживал в ней бесконечное многообразие – в этом отношении он был политеистом и не признавал лишенного всякой фантазии монотеизма сексуальных детерминистов».[52]

Эрос должен быть преображен, высшее должно быть раскрыто в низшем, а низшее возведено к высшему. Такова основная интенция русской религиозной философии: «Сублимация есть возведение низшего к высшему».[53] Полемизируя с Фрейдом, Вышеславцев отмечает: «Сказать, что статуя есть только сублимированный мрамор; любовь и религия – только сублимированная сексуальность; наука, искусство, культура – только сублимированное хозяйство (марксизм) – значит повторить классическую ошибку. Именно не только! Настоящая сублимация есть творчество, т. е. создание совершенно новой, ранее не бывшей ступени бытия».[54]

Понимание эроса как личностного экстаза, выхода за пределы возможностей человека как тварного существа, творческой мощи единения и слияния представлено у современного философа и богослова X. Яннараса. Разврат и распутство представляют собой, согласно Яннарасу, проявление отчуждения эроса. Однако и в этом отчужденном эросе сохраняется его истинная, экстатическая природа: «Критерий причастности Благу, то есть жизни, – тяга к единению и дружбе. И эта тяга сохраняется во всяком страстном желании жизни, пусть даже самой дурной жизни. Она сохраняется именно потому, что вожделение всегда соотносительно и потому удерживает, в большей или меньшей степени, динамику личностного экстаза, выхода за пределы бытийной самодостаточности природы. Вожделение есть желание и жажда полноты, а следовательно – осознание неполноты, которая может быть восполнена только кем-то или чем-то «другим», внешним по отношению к индивидууму. Именно к этой, пусть недостижимой, полноте нас «влечет», толкает вожделение».[55] Такое понимание эроса ближе к философии жизни Ницше, нежели фрейдистские попытки абсолютизации сексуальной сферы.

Кризис европейской метафизики имеет своим последствием утрату этого направления творческой энергии на преображение Эроса. Уже у А. Шопенгауэра становится явным это соскальзывание метафизической проблематики к тому вульгарному натурализму, который впоследствии проявится с полной силой в психоанализе: «То, что вслед за актом служения роду, т. е. за оплодотворением, у каждого мгновенно наступает истощение и ослабление всех сил, а у большинства насекомых даже смерть, вследствие чего Парацельс сказал: «Seminis emissio est partis animae jactura» («Извержение семени есть утрата части жизни» (лат.)); то, что у человека утрата возможности оплодотворения свидетельствует о приближении смерти; то, что неумеренное пользование этой силой в любом возрасте сокращает жизнь, а воздержание, напротив, способствует росту сил, особенно мускульных, чем и пользовались греческие атлеты; что такое воздержание может продлить жизнь насекомого даже до следующей весны – все это указывает на то, что жизнь индивида, в сущности, только взята взаймы у рода и что жизненная сила – это как бы искусственно сдерживаемая сила рода».[56] Шопенгауэровская «Метафизика половой любви» сохраняет метафизику лишь на уровне формы. В содержательном плане от метафизики здесь уже практически ничего не остается, поскольку высшее редуцируется к низшему. Последнее и есть разврат, что было показано нами на предыдущих страницах.

1.2. Трансгрессивные феномены в романе Ф. М. Достоевского «Бесы»: семиотика разврата

В одном из своих писем Ф. М. Достоевский так характеризует сам себя: «Натура моя подлая и слишком страстная, везде-то и во всем я до последнего предела дохожу, всю жизнь за черту переходил».[57] Приведенная самохарактеристика содержит формулировки, имеющие чрезвычайно важное значение для понимания творческого наследия писателя. Основополагающая установка большинства героев Достоевского, их жизненное кредо может быть охарактеризована этой формулой: дойти до последнего предела, перейти за черту. В философском плане эта направленность на предел и границу может быть концептуализирована с помощью такого термина, как «трансгрессия». Трансгрессия в самом широком смысле предполагает как раз всевозможные формы и способы нарушения границ, переступания пределов, переходов за черту. При этом трансгрессию как таковую не следует смешивать с трансценденцией. Последняя предполагает не нарушение границ, но выход за границы конечного и обусловленного по направлению к бесконечному и к безусловному. При этом сама граница не только сохраняется, но и полагается, утверждается в качестве необходимого условия разграничения двух областей бытия: конечного и бесконечного. Трансгрессия осуществляет именно нарушение границ, следствием чего становится взаимопроницаемость гетерогенных областей бытия, стирание различий между противоположностями, устранение ценностной иерархии. Если трансценденция высвечивает высшие сферы бытия, то трансгрессия раскрывает область незавершенного перехода, утверждает не бытие (в парменидовском смысле), но становление. Иерархичность здесь уступает место амбивалентности.

В произведениях Достоевского трансгрессия выступает в качестве основы как поэтики, так и идейно-смыслового содержания. На уровне поэтики трансгрессивные феномены были эксплицированы М. М. Бахтиным. Введенные им в оборот понятия карнавализации, полифонии, двухголосого слова подходят под концептуальный горизонт трансгрессии, так как описывают различные способы нарушения границ. Так, например, Бахтин дает такую характеристику «Преступлению и наказанию»: «Все в этом романе – и судьбы людей, и их переживания и идеи – придвинуто к своим границам, все как бы готово перейти в свою противоположность (но, конечно, не в абстрактно-диалектическом смысле), все доведено до крайности, до своего предела. В романе нет ничего, что могло бы стабилизироваться, оправданно успокоиться в себе, войти в обычное течение биографического времени и развиваться в нем (на возможность такого развития для Разумихина и Дуни Достоевский только указывает в конце романа, но, конечно, не показывает его: такая жизнь лежит вне его художественного мира). Все требует смены и перерождения. Все показано в моменте незавершенного перехода».[58] Здесь все: придвинутость к своим границам, переход в противоположность (причем, не в диалектическом смысле, т. е. без примиряющего синтеза), доведение до крайности и до предела, момент незавершенного перехода, – все включается в концептуальное пространство феномена трансгрессии. Природа карнавального мироощущения глубоко трансгрессивна. И, кроме того, формулировки Бахтина соответствуют приведённой выше самохарактеристике Достоевского: «во всем я до последнего предела дохожу, всю жизнь за черту переходил».

Мы сосредоточимся на анализе трансгрессивных феноменов в романе «Бесы». М. Бахтин отмечает: «В романе «Бесы», например, вся жизнь, в которую проникли бесы, изображена как карнавальная преисподняя. Глубоко пронизывает весь роман тема увенчания – развенчания и самозванства (например, развенчания Ставрогина Хромоножкой и идея Петра Верховенского объявить его «Иваном-царевичем»). Для анализа внешней карнавализации «Бесы» очень благодатный материал».[59] «Бесы» дают чрезвычайно богатый материал для анализа трансгрессии в художественном произведении. Здесь в изобилии представлены такие трансгрессивные стратегии существования, как разврат, пьянство, самоубийство, кощунство, юродство, шутовство. Все доведено до крайних пределов, во всем преступаются последние черты, нарушаются все границы.

Наиболее ярким и концептуально нагруженным трансгрессивным феноменом в романе выступает разврат. Как правило, разврат связывается с блудом, чрезмерным сладострастием. Однако это лишь одно из наиболее распространенных и узнаваемых его проявлений. Сам по себе разврат не ограничивается лишь распущенностью в половой сфере, но имеет нравственную, духовную и метафизическую природу. Согласно В. Далю, развращать означает «совращать с пути истины, искажать умственно лжеученьем, или нравственно, склоняя на распутство, на дурную и преступную жизнь».[60] Соответственно, разврат непосредственно связан с представлениями об истинном пути и об истинном учении. Разврат – это ложный путь, путь лжеучения. Н. Бердяев отмечает, что «разврат есть явление не физического, а метафизического порядка. Своеволие порождает раздвоение. Раздвоение порождает разврат, в нем теряется целостность».[61] На духовную природу разврата обращают внимание Н. Лосский и В. Зеньковский: «уже безмерность карамазовского сладострастия указывает на духовную основу его и не позволяет свести его только к «физиологии». Дух влечет человека в область бесконечного и творит бесконечную полноту жизни на путях добра. Но в случае недоверия к добру и его духовным основам человек сосредотачивает всю силу своей жизни на мелкой эмпирической действительности и, не находя в ней удовлетворения, выходит из всех границ».[62]«В безмерности тут главное», – констатирует В. Зеньковский.[63]

Из приведенных цитат можно заключить, что разврат есть трансгрессивный феномен по существу. В основе разврата лежит ложное предпочтение конечного бесконечному, стремление заменить высшее низшим. Используя формулу К. Ясперса, можно сказать, что здесь имеет место «замена трансценденции и ее несостоятельность». Разврат обнаруживает именно несостоятельность замены трансценденции: любая попытка придать конечному смысл и значение бесконечного обречена на провал. Конечное никогда не будет в состоянии заменить бесконечное, отсюда перманентное состояние неудовлетворенности всем конечным. Невозможность найти удовлетворение в конечном приводит к трансгрессии: человек выходит из всех границ. Вместо бесконечности утверждается безмерность. Отсутствие меры есть основная черта разврата как трансгрессивного феномена. Мера полагает границы и утверждает императив пребывания в положенных границах. Напротив, безмерность есть непризнание каких-либо границ, трансгрессия. Безмерность представляет собой ложную бесконечность, попытку обрести бесконечность путем трансгрессии конечного. Но этот путь ложный. Ложный путь есть разврат.

В «Бесах» разврат является основной темой и стержнем идейного содержания, выполняет сюжетоорганизующую функцию. В романе представлены практически все разновидности разврата: от физического до нравственного, политического, умственного и религиозного. Центральной фигурой в этом плане является Ставрогин, в образе которого все разновидности разврата сочетаются и перекрещиваются, делая явленной самою сущность разврата, его метафизику. В той или иной степени, на тот или иной манер развращены практически все персонажи романа – от главных до второстепенных. Но каждый из них воплощает тот или иной аспект разврата, в каждом разврат представлен в большей или меньшей степени. Ставрогин воплощает разврат абсолютный.

Прежде всего, в Ставрогине представлен разврат сексуальный, доведенный до последнего предела, переходящий все границы. В окончательной редакции романа, не включающей исповедь Ставрогина (главу «У Тихона»), на эту тему даются лишь отдельные намеки. Но и их более чем достаточно, чтобы оценить уровень безмерности ставрогинского разврата. Так, Шатов говорит: «А правда ли, что вы, – злобно ухмыльнулся он, – правда ли, что вы принадлежали в Петербурге к скотскому сладострастному секретному обществу? Правда ли, что маркиз де-Сад мог бы у вас поучиться? Правда ли, что вы заманивали и развращали детей? Говорите, не смейте лгать, – вскричал он, совсем выходя из себя, – Николай Ставрогин не может лгать пред Шатовым, бившим его по лицу! Говорите всё, и если правда, я вас тотчас же, сейчас же убью, тут же на месте!

– Я эти слова говорил, но детей не я обижал, – произнес Ставрогин, но только после слишком долгого молчания. Он побледнел, и глаза его вспыхнули.

– Но вы говорили! – властно продолжал Шатов, не сводя с него сверкающих глаз. – Правда ли, будто вы уверяли, что не знаете различия в красоте между какою-нибудь сладострастною, зверскою штукой и каким угодно подвигом, хотя бы даже жертвой жизнию для человечества? Правда ли, что вы в обоих полюсах нашли совпадение красоты, одинаковость наслаждения?

– Так отвечать невозможно… я не хочу отвечать, – пробормотал Ставрогин, который очень бы мог встать и уйти, но не вставал и не уходил».[64]

В этом диалоге не просто показана извращенная чрезмерность ставрогинского сладострастия, но явлена трансгрессивная природа разврата: герой нашел совпадение в обоих крайних полюсах человеческой экзистенции, так что различие между извращенным сладострастием и самоотверженным подвигом оказываются стертыми. Граница между низким и высоким здесь нарушена. В основе разврата лежит неспособность установить ценностные разграничения между этими двумя сферами бытия. Отсюда становится возможным предпочтение низшего высшему, замена высшего низшим и стремление найти высшее в низшем. Одновременно в высшем обнаруживается присутствие низшего. Эта трансгрессивная амбивалентность ценностных перспектив была раскрыта в учении Ницше. В «Так говорил Заратустра» мы находим фрагмент, позволяющий с удивительной ясностью и глубиной раскрыть трансгрессивную природу сладострастия Ставрогина: «Ах, я знал благородных, потерявших свою высшую надежду. И теперь возводили клевету они на все высшие надежды. Теперь жили они, наглые, среди мимолетных удовольствий, и они не загадывали даже на день. «Дух тоже сладострастие» («Geist ist auch Wollust») – так говорили они. Тогда разбились крылья их духа; теперь ползает он, все пожирая, оставляя после себя грязь. Некогда думали они стать героями – теперь они сластолюбцы. Скорбью и ужасом является для них герой. Но моей любовью и надеждой заклинаю я тебя: не изгоняй героя из своей души! Храни свято твою высшую надежду!».[65] Слова Заратустры могли бы быть обращены к Ставрогину. Но для него уже слишком поздно: «Я пробовал большой разврат и истощил в нём силы; но я не люблю и не хотел разврата» – говорит Николай Всеволодович о себе.[66] Ставрогин и есть «благородный, потерявший свою высшую надежду». Утрата различия между духом (Geist) и сладострастием (Wollust) приводит к крушению духа: о Ставрогине можно сказать, что у него «разбились крылья духа». И духу он предпочел мимолетные удовольствия, никогда не приносящие удовлетворения, потому что не способны заполнить духовную пустоту. Ставрогин мог стать героем (Held), но стал сластолюбцем (bustling) – как раз потому, что не знает различия между «сладострастною, зверскою штукой и каким угодно подвигом». «Трагедия Ставрогина есть трагедия истощения необыкновенной, исключительно одаренной личности, истощения от безмерных, бесконечных стремлений, не знающих границы, выбора и оформления», – пишет Бердяев, раскрывая трансгрессивную природу ставрогинского разврата.[67] Глубина падения пропорциональна глубине духа: поэтому из всех героев романа Ставрогин, как наиболее одаренный, обнаруживает самые чудовищные формы проявления разврата. Кому больше дано, с того и больше спросится. «Духа не угашайте» (1 Фес 5:19) – гласит Священное Писание. Дух есть божественное начало в человеке. «Дух Святой ближе всего к человеку, наиболее имманентен ему, духовное, от Духа происходящее делается внутренним достоянием человека, как бы его составной частью, божественное переходит в человека через Дух».[68] Ставрогин угасил в себе божественное начало, которое в нем могло проявиться с наибольшей силой и полнотой, нежели в ком-либо из его окружения. Этот грех не будет прощен: «всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам» (Мф. 21:31).

Несоответствие между тем, кем мог бы стать Ставрогин, и тем, кем он стал, придает этому образу амбивалентные черты. Петр Верховенский поначалу примеривает к Ставрогину образ величественной ладьи: «Вы начальник, вы сила; я у вас только сбоку буду, секретарём. Мы, знаете, сядем в ладью, весёлки кленовые, паруса шёлковые, на корме сидит красна девица, свет Лизавета Николаевна…».[69] Однако впоследствии ладья оказывается всего лишь старым баркасом: «если не удалась наша «ладья», если оказалось, что это всего только старый, гнилой баркас, годный на слом…».[70] У Лизы Ставрогин вызывает одновременно трепет и смех: «Я вам должна признаться, у меня тогда, ещё с самой Швейцарии, укрепилась мысль, что у вас что-то есть на душе ужасное, грязное и кровавое, и… и в то же время такое, что ставит вас в ужасно смешном виде. Берегитесь мне открывать, если правда: я вас засмею. Я буду хохотать над вами всю вашу жизнь… Ай, вы опять бледнеете? Не буду, не буду, я сейчас уйду, – вскочила она со стула с брезгливым и презрительным движением».[71] Функция смеха в художественном тексте заключается в переводе высокого в низкое, в развенчании серьезного, разоблачении всего ложно превозносящегося. Смех также избавляет от страха и трепета перед демоническими, инфернальными силами. Характерно, что смех Лизы (точнее, даже одно упоминание о смехе) заставляет побледнеть Ставрогина (человека, способного в одиночку и без оружия пойти на медведя или встретиться один на один с беглым каторжником, который «страшнее медведя»).

Амбивалентность образа Ставрогина достигает наивысшей степени в сочетании шутовства и юродства. Смеха ради, он женится на полоумной хромоножке Лебядкиной. Эта акция вписывается в традицию шутовской свадьбы. Впоследствии Ставрогин решает объявить о своем браке – тоже из смеха: «Очень я боюсь вашего света. Женился же я тогда на вашей сестре, когда захотел, после пьяного обеда, из-за пари на вино, а теперь вслух опубликую об этом… если это меня теперь тешит?».[72] Однако в этом намерении помимо насмешки и презрения к общественному мнению проступает и нечто другое: сознательное выставление себя в неблагоприятном свете, искание бремени. Об этом говорит Ставрогину Кириллов (после дуэли Ставрогина с Гагановым):

– Я думал, вы сами ищете бремени.

– Я ищу бремени?

– Да.

– Вы… это видели?

– Да.

– Это так заметно?

– Да.[73]

Здесь шутовское начало соприкасается с юродством, одно обнаруживает в себе признаки другого. Однако, как мы уже отмечали выше, утрата различия между низким и высоким есть сущностный признак разврата.

Чрезмерное и извращенное сладострастие, сексуальный разврат составляет лишь наиболее явное, зримое проявление ставрогинского разврата. Более глубокий пласт связан с фундаментальным развращением всего склада личности, с умственным и душевным повреждением. Корень этого повреждения – чрезмерная гордость и доведенное до крайнего предела своеволие. На этот момент указывает Н. Бердяев: «Но разврат не есть первичное начало, губительное для личности. Он – уже последствие, предполагающее глубокие повреждения в строе человеческой личности. Он уже есть выражение распадения личности. Распад же этот есть плод своеволия и самоутверждения».[74] Своеволие, извращенную свободу Николай Ставрогин проявляет уже в самом начале романа в своих эксцентричных поступках: когда он при всех в буквальном смысле, физически проводит за нос почтенного Павла Павловича, целует в губы жену Липутина, прикусывает ухо губернатора. Встречающиеся в исследовательской литературе попытки объяснить такое поведение психической болезнью, шизофреническим сдвигом[75] следует признать неадекватными художественному замыслу писателя. В самом тексте романа недвусмысленно показано, что истолкование поступков Ставрогина как сумасшествия есть всего лишь не соответствующая действительности попытка оправдания героя, стремление найти в нем хоть что-то человеческое: ведь болезнь представляет собой проявление человеческой природы и заслуживает скорее сострадания, нежели осуждения. С сумасшедшего ответственность снимается в силу его неспособности контролировать свое поведение. Напротив, вся «неслыханная дерзость» действий Ставрогина в том и состоит, что он показал себя «способным на всякий сумасшедший поступок в полном рассудке».[76] То обстоятельство, что герой действительно впоследствии впадает в буйство, есть лишь «счастливое» совпадение и не более того (счастливое, потому что избавляет потрясенных жителей города от мучительных поисков разумного объяснения случившихся событий). Поведение Ставрогина – это именно выходки «вне всяких условий и мер».[77] Это осознанная и умышленная трансгрессия норм морали и правил этикета: «Всё это было очень глупо, не говоря уже о безобразии – безобразии рассчитанном и умышленном, как казалось с первого взгляда, а стало быть, составлявшем умышленное, до последней степени наглое оскорбление всему нашему обществу».[78]

На вышедшего из всех границ и переступившего все пределы Ставрогина пытаются найти управу: «Начали с того, что немедленно и единодушно исключили господина Ставрогина из числа членов клуба; затем порешили от лица всего клуба обратиться к губернатору и просить его немедленно (не дожидаясь, пока дело начнется формально судом) обуздать вредного буяна, столичного «бретера, вверенною ему административною властию, и тем оградить спокойствие всего порядочного круга нашего города от вредных посягновений». С злобною невинностию прибавляли при этом, что, «может быть, и на господина Ставрогина найдется какой-нибудь закон».[79] Власть и закон – фундаментальные проявления сферы нравственности, которым общество стремится подчинить Ставрогина. Согласно Гегелю, «право состоит в том, что наличное бытие вообще есть наличное бытие свободной воли».[80] Свобода воли здесь подразумевает не произвол единичного лица, но признание и принятие власти и закона, свободное сочетание единичного со всеобщим. Свобода предполагает диалектическое отрицание единичного в направлении всеобщего. Ставрогин осуществляет трансгрессию именно этой сферы власти и закона: он реализует не нравственную свободу, но своеволие, одностороннее утверждение собственного абстрактного Я (Я, не связанное со всеобщим, является пустой абстракцией). Такую абстрактную свободу Гегель называл «свободой пустоты» («die Freiheit der Leere»), свободой, предполагающей «бегство от всякого содержания как ограничения» («die Flucht aus allem Inha Ite als einer Schranke»).[81]

Таким образом, в основе сексуального разврата Ставрогина лежит разврат нравственный. Однако и это еще не все. В основе нравственного разврата лежит разврат метафизический или религиозный. В случае с таким человеком, как Ставрогин, нравственная развращенность имеет духовную природу, развращенность воли проистекает от развращенности ума. В романе герой предстает перед читателем уже в финальной стадии своего умственного пути. Это стадия полного интеллектуального выгорания, окончательного и безвозвратного разочарования во всех возможных содержаниях мысли. В тексте мы нигде не встречаем длинных и глубокомысленных рассуждений Николая Ставрогина, подобных знаменитым монологам Ивана Карамазова. Мировоззрение Ставрогина может быть охарактеризовано как пассивный нигилизм – вид нигилизма, который, согласно классификации Ж. Делеза, «является предельным завершением реактивного нигилизма; его принцип – скорее пассивно угасать, чем быть ведомым внешней силой».[82] Ставрогин уже не проповедует никаких идей, его позиция – ирония и скепсис по отношению к каким бы то ни было учениям, в том числе к тем, которые некогда были им самим продуманы. Однако в романе есть идейные последователи Ставрогина – те, кто были вдохновлены его мыслями и стали жертвами внушенных им идей. Воззрения Шатова, Кириллова и Петра Верховенского в полной мере обнаруживают глубину того блудомыслия, которому предавался в свое время Николай Ставрогин. Показательным моментом является уже то, что сам Ставрогин не был до конца убежден ни в одной из внушаемых им идей. Идеи для него – мысленные эксперименты, проба своей силы. Точно так же, как Ставрогин «пробовал разврат, но не любил разврата», пробует он и различные, взаимоисключающие воззрения, ни одному из них не отдавая своего сердца. Это – интеллектуальный блуд, донжуанство познания, с фатальной неизбежностью приводящее к умственной инфляции. В этом идейном разврате упрекает Ставрогина Шатов: «В Америке я лежал три месяца на соломе, рядом с одним… несчастным, и узнал от него, что в то же самое время, когда вы насаждали в моем сердце Бога и родину, – в то же самое время, даже, может быть, в те же самые дни, вы отравили сердце этого несчастного, этого маньяка, Кириллова, ядом… Вы утверждали в нем ложь и клевету и довели разум его до исступления…».[83]

И на содержательном уровне идеи Ставрогина представляют собой разврат – совращение с пути истины, искажение умственно лжеученьем (по определению В. Даля). Шатову он внушает еретическую идею народа-богоносца, которую впоследствии сам же разоблачает в качестве ереси: «Не думаю, чтобы не изменили, – осторожно заметил Ставрогин; – вы пламенно приняли и пламенно переиначили, не замечая того. Уж одно то, что вы бога низводите до простого атрибута народности…

Он с усиленным и особливым вниманием начал вдруг следить за Шатовым, и не столько за словами его, сколько за ним самим.

– Низвожу бога до атрибута народности? – вскричал Шатов. – Напротив, народ возношу до бога. Да и было ли когда-нибудь иначе? Народ – это тело божие. Всякий народ до тех только пор и народ, пока имеет своего бога особого, а всех остальных на свете богов исключает безо всякого примирения; пока верует в то, что своим богом победит и изгонит из мира всех остальных богов».[84] Интересно, что Ницше включил в своего «Антихриста» фрагмент, очень близкий по содержанию к высказываниям Шатова. В некоторых местах совпадения почти буквальные: «Пока народ верует в себя, у него – свой бог. В своем боге народ чтит условия, благодаря которым он на высоте, в нем он чтит свои доблести, – удовольствие от себя самого, чувство силы он переносит на существо, которое можно благодарить за это».[85] В тексте Ницше антирелигиозный элемент более откровенен: бог выступает здесь лишь проявлением воли к власти, творческой силы народа. Ослабевание этой силы приводит к выхолащиванию идеи бога. Шатов еще пытается убедить сам себя в том, что его воззрения не противоречат «истине», но Ставрогин открывает ему глаза: «Извольте, другими, – сурово посмотрел на него Николай Всеволодович; – я хотел лишь узнать: веруете вы сами в Бога или нет?

– Я верую в Россию, я верую в ее православие… Я верую в тело Христово… Я верую, что новое пришествие совершится в России… Я верую… – залепетал в исступлении Шатов.

– А в бога? В бога?

– Я… я буду веровать в бога».[86]

Вера в Бога у Шатова действительно подменена верой в Россию и ее народ. В той или иной степени это еретическое уклонение встречается у многих представителей русской религиозной философии, особенно ярко проявляясь в учениях славянофилов и у В. С. Соловьева.

Если Шатову Ставрогин внушил убеждения, граничащие с ересью, Кириллову он сообщил идеи богоборческого характера: «Если нет Бога, то я Бог».[87] Центральный пункт ставрогинского разврата – своеволие – в образе Кириллова получает свое крайнее метафизическое обоснование и приобретает гротескные черты. Если Ставрогин осуществляет утверждение своего Я в его абстрактной обособленности, то у Кириллова это Я обожествляется, ставится на место Бога. Самоубийство в данном случае является не бредовой идеей, но закономерным, логически выведенным исходом подобной метафизики. Обособленное Я, возведенное в Абсолют, – это по сути Ничто, небытие. Уничтожение самого себя в данной перспективе есть высший акт утверждения этого Ничто. Это нигилистическая метафизика, реактивный нигилизм в классификации Ж. Делеза: «Реактивный человек умерщвляет Бога, поскольку более не может выносить Его сострадания. Реактивный человек больше не терпит свидетеля, он хочет остаться наедине со своим триумфом и одними лишь своими силами. Он ставит себя на место Бога: он больше не ведает ценностей, превосходящих жизнь, но он знает лишь реактивную жизнь, которая довольствуется собой и притязает на эманацию (secreter) собственных ценностей».[88] Близкие воззрения получат свое воплощение в таком радикальном направлении мысли, как «теология мертвого Бога».[89]

Наконец, Петр Верховенский представляет активный нигилизм в чистом виде. Разврат здесь становится принципом этики, политической программой и руководством к действию: «Слушайте, Ставрогин: горы сравнять – хорошая мысль, не смешная. Я за Шигалева! Не надо образования, довольно науки! И без науки хватит материалу на тысячу лет, но надо устроиться послушанию. В мире одного только недостает: послушания. Жажда образования есть уже жажда аристократическая. Чуть-чуть семейство или любовь, вот уже и желание собственности. Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Всё к одному знаменателю, полное равенство».[90] И далее: «Но одно или два поколения разврата теперь необходимо; разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь, – вот чего надо!».[91] В данной идеологии трансгрессия из стихийного порыва превращается в компонент системы рационального планирования переустройства общества и государства. Хаос, вызванный целенаправленным насаждением разврата, используется в качестве инструмента для утверждения нового порядка: «На вопрос: для чего было сделано столько убийств, скандалов и мерзостей? – он с горячею торопливостью ответил, что «для систематического потрясения основ, для систематического разложения общества и всех начал; для того, чтобы всех обескуражить и изо всего сделать кашу и расшатавшееся таким образом общество, болезненное и раскисшее, циническое и неверующее, но с бесконечною жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения, – вдруг взять в свои руки, подняв знамя бунта и опираясь на целую сеть пятерок, тем временем действовавших, вербовавших и изыскивавших практически все приемы и все слабые места, за которые можно ухватиться».[92] Характерно финальное поведение одного из членов «пятерки» Верховенского: «Некоторое время он разыскивал Ставрогина и Петра Степановича и вдруг запил и стал развратничать безо всякой меры, как человек, совершенно потерявший всякий здравый смысл и понятие о своем положении. Его и арестовали в Петербурге где-то в доме терпимости и нетрезвого».[93] Разврат умственный и нравственный приводит к разврату физическому. Достоевский дает здесь гротескную формулировку: «развратничать безо всякой меры». Но возможно ли развратничать умеренно? Может ли у разврата быть мера? Выше мы уже отмечали, что безмерность и есть сущностная характеристика разврата. Разврат и представляет собой отсутствие меры. Поэтому безмерный разврат – это тавтология, но она не случайна: речь идет о безмерности, помноженной на саму себя, возведенной в квадрат.

Подводя итоги, можно сделать следующие выводы. В художественной прозе Ф. М. Достоевского разврат представлен в первую очередь как феномен метафизического и религиозного характера. Разврат нравственный и сексуальный являются производными, вторичными феноменами. Сущность разврата состоит в абсолютизации конечного, одностороннего и относительного. Соответственно, истоки разврата следует усматривать в потере связи с трансцендентным измерением бытия. Разврат трансгрессивен, поскольку конституируется нарушением и отрицанием установленных границ. Отсюда основная черта любого разврата – безмерность.

1.3. Пьянство как маргинальный феномен человеческого бытия

Задачей настоящего раздела исследования является разработка философских аспектов семиотического анализа феноменов пьянства и опьянения. Употребление алкогольных напитков является значимым аспектом культурной жизни человека на протяжении практически всей его истории. Алкоголь занимает настолько значительное место в существовании человека, что опьянение смело может быть отнесено к числу экзистенциалов или модусов человеческого бытия. Соответственно, потребление спиртных напитков и состояние опьянения неизбежно наделяются в культуре знаковыми функциями, формируется целое семиотическое пространство или алкогольный дискурс со своими границами, центром и периферией, набором значимых оппозиций, системой означивания. Данное семиотическое пространство не существует изолированно, но вписано в семиосферу как таковую, находится в корреляции с семиотическими пространствами тех или иных культур, эпох, религиозных и философских мировоззрений. Анализ этих структур, значений и оппозиций составляет задачу семиотики пьянства. Исследование может носить литературоведческую направленность и быть посвящено выявлению семиотических аспектов пьянства в пространстве художественного текста и истории художественной литературы. Культурно-исторический анализ ориентирован на исследование знаковых функций пьянства в контексте культурно-исторических эпох и жизни отдельных народов. Наконец, философское исследование, использующее семиотику в качестве методологической установки, должно быть сосредоточено преимущественно на экспликации метафизической и постметафизической проблематики в алкогольном дискурсе.

Набросок семиотического анализа пьянства в контексте культуры представлен в наследии Ю. М. Лотмана. Исследователь выделяет две разнонаправленные тенденции в употреблении алкогольных напитков, которые могут быть соотнесены с различными типами культуры: «с точки зрения типов «праздничного» или «ритуального» поведения, в данном аспекте возможны две целевые установки (им будут соответствовать типы культуры, ориентированные на употребление предельно слабых алкогольных средств, – примером может быть античная норма вина, разбавленного водой, и представление о неразбавленном виноградном вине как недопустимом в сфере культуры напитке, – и предельно крепких; соответственно, в первом случае ориентация на длительное употребление, на процесс питья, во втором – на результат воздействия жидкости на сознание)».[94] По мысли Лотмана, первый тип, предпочитающий слабые напитки, «имеет целью усиление свойств личности, освобождение ее от того, что ей мешает быть самой собой. Следовательно, она подразумевает подчеркивание памяти о себе таком, каков я во «внепраздничной» ситуации. Только те свойства личности, которые из-за противодействия окружающего мира не могли получить развития, вдруг освобождаются… Жизнь снимает свою руку с человека, и он – в опьянении – реализует свои подавленные возможности, т. е. становится в большей мере собой, чем в трезвом состоянии».[95] Напротив, второй тип «подразумевает перемену в самой личности. Следовательно, основной целью химической регулировки поведения становится забвение, необходимость убить память о своем предшествующем (обычном) состоянии и сущности своей личности. Отличительная черта Хлестакова – короткая память… – в момент опьянения превращается в решительную невозможность сохранить единство личности: она рассыпается на отдельные моменты, из которых каждый не хранит памяти о предшествующем. Хлестаков каждую минуту как бы рождается заново. Он чужд всякого консерватизма и традиционализма, поскольку лишен памяти. Более того, постоянное изменение составляет его естественное состояние. Это закон его поведения, и когда он объясняется в любви, и когда он мгновенно переходит от состояния затравленного должника к самочувствию вельможи в случае. Обратное превращение также не составляет для него никакого труда. Понятие эволюции, логики внутреннего развития к Хлестакову неприменимы, хотя он и находится в постоянном движении. Приняв какой-либо модус поведения, Хлестаков мгновенно достигает в нем совершенства, какое человеку с внутренним развитием стоило бы усилий целой жизни (Хлестаков, бесспорно, одарен талантом подражательности). Но мгновенно приобретенное столь же мгновенно теряется, не оставив следа. Уснув Очень Важным Лицом, он просыпается снова ничтожным чиновником и «пустейшим малым»».[96] Приведенный фрагмент богат философскими импликациями. В двух ориентациях употребления алкоголя кроются не только личностные и культурные предпочтения, но принципиально различные способы бытия человека и культуры. На онтологическом уровне философского осмысления эти различия связаны с разными способами полагания бытия границы. Граница есть феномен онтологического порядка, обусловливающий наличное бытие как таковое, бытие в качестве определенного сущего. В метафизической парадигме границы бытия сущего мыслятся как установленные трансцендентной инстанцией (платоновскими эйдосами) и потому полагаются фиксированными и неподвижными. Переход к постметафизической парадигме, обозначившийся уже в гегелевской философии, раскрывает возможность мыслить границы в качестве подвижных и открытых. В этом контексте становится возможным философское осмысления алкоголя как трансгрессивного феномена по существу. Алкоголь осуществляет трансгрессию установленных границ. Семиотические исследования Лотмана позволяют выявить различные типы алкогольной трансгрессии. Легкие напитки осуществляют внутреннюю трансгрессию: границы личности как таковой остаются незатронутыми, снимаются лишь некоторые внутренние ограничения, детерминированные психологическими и социальными барьерами. Личность обогащается дополнительными определенностями: благодаря вину раскрываются те черты, которые находились в свернутом, латентном состоянии. В социальных условиях своего существования личность может быть зафиксирована на отдельных моментах собственного бытия, отождествляя их со всем объемом своего «Я». Вино снимает эти ограничения, и личность раскрывается в качестве единства многообразных определений. Такой тип трансгрессии характерен для античной культуры. Вино (как правило, разбавленное) здесь как бы служит средством для осуществления известного античного императива, ставшего девизом этики Сократа: «познай себя». Алкоголь в данной традиции неразрывно связан с культурно-семиотическим пространством пира и греческих застольных бесед. Ярчайшим литературным памятником в этом контексте является платоновский «Пир».

Напитки тяжелого калибра дают трансгрессию внешнюю, заключающуюся в нарушении именно тех границ, которые определяют бытие человека в качестве личности, субъекта, индивида. Здесь уже не работает ни платоновская, ни гегелевская диалектика. Не происходит раскрытия внутренних, присущих самой личности, потенций и определенностей. Вместо этого раскрывается горизонт трансформаций, протеевских превращений. Это уже перспектива не познания самого себя, но путь становления иным самого себя. Античной культуре такой способ бытия служил скорее горизонтом отталкивания и преодоления. Это тот самый хаос, который для подлинного древнего грека ассоциировался с мраком и ужасом и который должен был быть превзойден всем строем греческой культуры, мыслящей бытие как заключенное в границы космического логоса и порядка. Семиотическое пространство нарушения значимых границ и запретов, смещения фиксированных центров и перехода в иное состояние было эксплицировано Лотманом на материале русской культуры, русской литературы. И здесь уместно будет вспомнить о той «способности ко всемирной отзывчивости», о которой говорил Ф. М. Достоевский как об основной черте гения Пушкина и русской души.

Важно также обратить внимание на отмеченную Лотманом трансформацию мотива пира в творчестве Пушкина: «Смысловой центр «Каменного гостя», «Моцарта и Сальери» и «Пира во время чумы» образуется мотивом, который можно было бы определить как «гибельный пир». Во всех трех сюжетах пир связывается со смертью: пир с гостем-статуей, пир-убийство и пир в чумном городе. При этом во всех случаях пир имеет не только зловещий, но и извращенный характер: он кощунствен и нарушает какие-то коренные запреты, которые должны оставаться для человека нерушимыми».[97] Здесь речь идет уже не о платоновском пире, в котором вино просветляет участников и служит средством последовательного, диалектического восхождения к истине. В «Маленьких трагедиях» пир приобретает сугубо трансгрессивный характер: он связан с извращением, кощунством, с нарушением особо значимых запретов. Алкоголь связан со смертью, с перспективой полного забвения и самоисчезновения.

Таким образом, можно констатировать принципиально амбивалентный характер семиотической функции спиртных напитков в культуре. С одной стороны, алкоголь отсылает к семиотическому пространству пира, ко времени праздника; раскрывает пространство коммуникации, диалога, ориентирован на выявление истины («in vino veritas»). С другой стороны, алкоголь означает путь абсолютной трансгрессии, бытия-вне-себя, предельным горизонтом которого выступает небытие, полный провал сознания, смерть. На одном полюсе – веселость, смех, на другом – беспросветность, тоска и отчаяние. На одном полюсе алкоголь служит конститутивным элементом культуры, связан с феноменами памяти и творчества. На другом представлены мотивы забвения, выхода за пределы культурного пространства, утраты человеческого облика («напился как свинья»). На одном полюсе находятся пиршественные образы Платона и Рабле, на другом – пьяницы из романов Достоевского и стихов поэтов-декадентов. Интересно отметить, что в творчестве Пушкина представлены оба полюса: у него есть и восходящая к античности «вакхическая», просветляющая линия, и линия мрачная, связанная со смертью, преступлением и святотатством.

Оба полюса амбивалентного семиотического пространства алкоголя связаны с предельными потенциями человеческого бытия. С одной стороны вино раскрывает божественное, духовное начало в человеке: spiritus, дух, вдохновение. Сюда относится не только античная, но и христианская традиция, в которой в таинстве Евхаристии вино пресуществляется в кровь Христа. Здесь уже раскрывается перспектива обожения человека. С другой стороны, пьянство обнаруживает присутствие в человеке низшего, животного начала.

Амбивалентность культурных и философских значений пьянства была проанализирована М. М. Бахтиным в его исследовании народно-смеховой культуры средневековья и Ренессанса. Оригинальность и новаторство концептуальных разработок Бахтина состоит в том, что он раскрыл глубокую смысловую наполненность тех явлений, которые, как правило, находились на периферии, а то и вовсе за границами философского дискурса. Речь идет о феноменах смеха, еды и питья, мочеиспускания и испражнения, семяизвержения. Будучи ориентирован на сферы высокого и возвышенного, философский дискурс за крайне редкими исключениями просто игнорировал эти низменные проявления существования человека. Оказавшись вытесненными из области серьезной официальной культуры, все эти сферы получили свое право на существование в семиотическом пространстве в низовой, народной культуре. Именно здесь смех, еда и т. п. наделялись функцией знака, получали смысл и значимость в качестве культурных и бытийственных феноменов.

Бахтин показал, что пьянство выступает в качестве одного из неотъемлемых значимых элементов народно-смеховой культуры, карнавального времени и карнавального пространства: «Дело, конечно, не в самом бытовом обжорстве и пьянстве, а в том, что они получали здесь символически расширенное утопическое значение «пира на весь мир», торжества материального изобилия, роста и обновления».[98] «Символическое расширение» пьянства имплицирует философские категории времени и становления, развития. Это линия Гераклита, утверждающая становление и перемену в противоположность фиксированному бытию элеатов. Сюда же относится категория избытка, которая в европейской философии получит разработку лишь в постницшеанский период. Образы вина и пьянства, таким образом, получают мировоззренческую значимость: это уже не просто бытовые явления, но особая точка зрения на мир. Пьянство принадлежит к области карнавального мировоззрения: «В противоположность официальному празднику карнавал торжествовал как бы временное освобождение от господствующей правды и существующего строя, временную отмену всех иерархических отношений, привилегий, норм и запретов. Это был подлинный праздник времени, праздник становления, смен и обновлений. Он был враждебен всякому увековечению, завершению и концу. Он смотрел в незавершимое будущее».[99] Приведенная характеристика раскрывает сугубо трансгрессивный характер карнавального мировоззрения: отмена иерархических отношений, норм и запретов составляет содержание концепта трансгрессии. Таким образом, исследование Бахтина подтверждает наш тезис, что пьянство в качестве элемента карнавального мировоззрения представляет собой трансгрессивный феномен.

Карнавальное мировоззрение утверждает материально-телесный низ, временную горизонталь – в противоположность вертикали трансценденции, ориентированной на духовный «верх».

При этом следует учитывать, что, во-первых, здесь не имеет места отрицание вертикали как таковой. Отрицание направлено на отрыв трансцендентного измерения от имманентного, божественного от земного и человеческого. Божественное, оторванное от жизни, от времени и становления становится мертвой абстракцией. Это смерть Бога. Горизонталь утверждается не сама по себе, но полагается в пересечении с вертикалью. Только в таком пересечении обе перспективы получают смысл, как это был прекрасно показано в «Смысле жизни» Е. Н. Трубецкого. Отсюда следует, что, во-вторых, утверждение материально-телесного низа, не означает вульгарной натурализации человеческого существования. Конечно, в гротескных образах телесные отправления выпячиваются, наделяются нарочито грубыми и преувеличенными характеристиками. Однако и здесь еда, питье (пьянство) имеют универсальную, «космическую» значимость и как таковые несводимы к банальным проявлениям физиологии: «Материально-телесное начало здесь воспринимается как универсальное и всенародное и именно как такое противопоставляется всякому отрыву от материально-телесных корней мира, всякому обособлению и замыканию в себя, всякой отвлеченной идеальности, всяким претензиям на отрешенную и независимую от земли и тела значимость. Тело и телесная жизнь, повторяем, носят здесь космический и одновременно всенародный характер; это вовсе не тело и не физиология в узком и точном современном смысле; они не индивидуализированы до конца и не отграничены от остального мира. Носителем материально-телесного начала является здесь не обособленная биологическая особь и не буржуазный эгоистический индивид, а народ, притом народ в своем развитии вечно растущий и обновляющийся. Поэтому все телесное здесь так грандиозно, преувеличенно, безмерно».[100]

Философские аспекты карнавального мировоззрения получили свое воплощение в учении Ф. Ницше.[101] И Ницше утверждает становление, горизонталь, телесность не в их изолированном существовании, но в перспективе выправления и компенсации выродившейся в силу своей односторонности метафизической традиции. В этой связи особый интерес вызывает проблема отношения Ницше к алкоголю. Дело в том, что мыслитель, заслуживший репутацию дионисического философа, проповедовал полное воздержание от всяких «духовных» напитков: «я… должен со всей возможной серьезностью посоветовать всем более духовным натурам безусловное воздержание от алкоголя. Достаточно и воды…».[102] («ich… weiß nicht ernsthaft genug die unbedingte Enthaltung von Alcoholicis alien geistigeren Naturen anzurathen. Wasser thut’s…»).[103] Жрец Диониса призывает пить воду! «In vino veritas: кажется, и здесь я опять не согласен со всем миром в понятии «истины» – для меня дух носится над водою». («… es scheint, dass ich auch hier wieder uber den Begriff «Wahrheit» mit alter Welt uneins bin – bei mir schwebt der Geist uber dem Wasser…»). И в заметках, относящихся к более раннему периоду (1880 году) Ницше придерживается той же максимы в отношении спиртных напитков: «Легкий сон, свободная неспешная поступь, никакого алкоголя, никаких властителей и прочих знаменитостей, никаких женщин и газет…».[104] («Ein leichter Schlaf, ein freier ruhiger Gang, kein Alkohol, keine Fursten, noch andere Beruhmtheiten, keine Weiber und Zeitungen»).

Мы сталкиваемся здесь с очередным противоречием в философском дискурсе Ницше. Дионисийское начало мыслится философом именно как трансгрессивный феномен по существу: «уничтожение обычных пределов и границ существования».[105] («Vernichtung der gewohnlichen Schranken und Grenzen des Daseins»).[106] И одновременно Ницше – противник опьянения, поборник трезвости: «Беспокойство ума, которое мне доставляет вино – хотя бы в количестве одной столовой ложки, – невыносимо для меня».[107] Отношение Ницше к Дионису не столь просто однозначно, как хотелось бы всем тем, кто спешит зачислить мыслителя в лагерь неистовствующих «дионисистов». Можно было вместе с Вяч. Ивановым признать, что Ницше отрекся от Диониса: «Ницше увидел Диониса – и отшатнулся от Диониса, как Фауст отвращается от воссиявшего светила, чтобы любоваться на его отражение в радугах водопада. Творческая вина Ницше в том, что он не уверовал в бога, которого сам открыл миру».[108]Однако в действительности Ницше никогда и не был последователем бога Диониса, вопреки расхожим представлениям на этот счет. Путь, который был намечен Ницше еще в «Рождении трагедии», заключается отнюдь не в растворении в дионисийском потоке, но в творческом оформлении стихийных сил.

Указание на разрешение противоречия между ницшевским «дионисизмом» и категорическим отказом от вина можно найти в некоторых неопубликованных поэтических текстах философа. Так, в заметках 1884 года обращает на себя внимание следующее стихотворение:

An Hafis

Frage eins Wassertrinkers

Die Schenke‚ die du dir gebaut‚

ist größer als jed<es> Haus‚

Die Tränke‚ die du drin gebraut‚

die trinkt die Welt nicht aus.

Der Vogel‚ der einst Phönix war‚

der wohnt bei dir zu Gast‚

Die Maus‚ die einen Berg gebar‚

die – bist du selber fast!

Bist Alles und Keins‚ bist Schenke und Wein‚

Bist Phönix‚ Berg und Maus‚

Fällst ewiglich in dich hinein‚

Fliegst ewig aus dir hinaus —

Bist aller Höhen Versunkenheit‚

Bist aller Tiefen Schein‚

Bist aller Trunkenen Trunkenheit

– wozu‚ wozu dir – Wein?

К Хафизу

Вопрос пьющего воду

Просторней и выше, чем всякий дом,

воздвиг ты себе трактир,

Вина, что ты наготовил в нем,

хватило б на целый мир.

Птица, что фениксом была,

давно у тебя гостит,

А мышь, что гору родила, —

это ты сам почти!

Ты все и ничто, трактир и вино,

феникс, гора и мышь,

В себя ты падать привык давно,

но вечно все в высь летишь.

Ты горних высей голубизна

и бездн глубочайших дно.

Ты хмель для всех, кто пьян без вина,

зачем же тебе – вино?[109]

Содержание данного стихотворения составляют гротескные образы, которые, согласно М.М. Бахтину, являются характерным компонентом народно-смеховой культуры. Трактир – выше всякого дома, а заготовленного вина – «хватило б на целый мир» (в оригинале «trinkt die Welt nicht aus» – не выпьет и целый мир). Далее идет трансгрессивное стирание границ между субъектом (адресат поэтического обращения, «ты») и объектами: трактир и вино, феникс, гора и мышь. Стираются границы между внутренним и внешним, субъективным и объективным, фантастическим и реальным, большим и маленьким, исчезает грань между человеком и миром. Это трансгрессивное движение поэтической образности достигает максимума в сочетании «Ты все и ничто» («Bist Alles und Keins»). «Все» и «ничто» парадоксальным и гротескным образом сочетаются в «ты». Стираются границы и между пространственными оппозициями: голубизна горних высей и – дно глубочайших бездн (в оригинале сильнее за счет «alter» – всех). Утрачивается граница между падением и полетом: fallst – fliegst становятся неразличимы. Все обозначенные в тексте трансгрессивные эффекты характерны для состояния опьянения (Trunkenheit). Однако текст завершается риторическим вопросом: «зачем же тебе вино?» («– wozu, wozu dir – Wein?»). Для философа или поэта уже нет необходимости прибегать к помощи вина для достижения состояние высочайшего экстаза. Он живет в этом сверхчеловеческом состоянии, оно становится его натурой, и вино, алкоголь отбрасываются в качестве ненужного и бесполезного суррогата. Вино не нужно тому, кто «счастлив трезвый, без вина» («Bist schon du selig vor Nuchternheit»). Ho для такого состояния требуется превзойти меру человеческого (слишком человеческого). Переживать трезвость (Nuchternheit) и опьянение (Trunkenheit) как два различных и взаимоисключающих состояния – таков человеческий удел.

1.4. Аскетизм и юродство как маргинальные стратегии бытия и мышления

Ницше, известный в качестве яростного и непримиримого критика христианской морали, неоднократно обращался в своих размышлениях к проблемам аскетизма и юродства. Казалось бы, здесь позиция мыслителя предельно ясна: он разоблачает, выводит на чистую воду эти идеалы, пытаясь освободить человеческий дух от «лжи тысячелетий». Вместо фигуры устремленного к потустороннему святого Ницше утверждает в качестве высшей цели образ сверхчеловека, обращенного к земле. Ницше – противник аскетических идеалов, ученик и последователь греческого бога Диониса – по его собственному признанию, «предпочел бы скорее быть сатиром, чем святым».[110] Однако в этом же своем последнем сочинении, «Ессе homo», Ницше делает следующее заявление: «Я ужасно боюсь, чтобы меня не объявили когда-нибудь святым».[111] На это высказывание стоит обратить внимание. Почему Ницше так упорно старается отрицать всякие попытки отождествления собственной персоны с фигурой святого? Да и можно ли было бы всерьез ожидать таких попыток, когда речь идет об авторе сочинения с подзаголовком «Проклятие христианству»? Об авторе «По ту сторону добра и зла» и «К генеалогии морали», наконец, о создателе образа Заратустры-безбожника? Разве не стяжал Ницше этими книгами репутацию нигилиста и воинствующего атеиста? Тем не менее, Ницше едва ли не кричит: «Я не святой!». Этот жест напоминает поведение пойманного преступника, отрицающего свою вину. Или хитрость вора, кричащего «Держи вора!». С другой стороны, отрицание собственный святости отлично вписывается в канон жития святых подвижников: кто из святых сам признавал себя святым? Был ли вообще святой, который не называл бы себя самым последним грешником? Ставя подобные вопросы, мы вовсе не намерены причислять Ницше к лику святых. В настоящем исследовании мы хотим лишь показать, что проблема святости у Ницше не столь однозначна и проста, как это может представляться на первый взгляд. Ситуация становится еще более запутанной и сложной, если мы обратим внимание на следующее заявление философа: «Я не хочу быть святым, лучше уж шутом… Может быть, я и есмь шут…». («Ich will kein Heiliger sein, lieber noch ein Hanswurst… Vielleicht bin ich ein Hanswurst…»).[112] «Hanswurst» – это «Ганс-колбаса», по-русски Иван-дурак. Ницше пишет: «Я не святой, я – дурак». Здесь высказывание Ницше интегрируется уже в семантическое поле юродства: сознательного принятия образа безумного, глупца в целях спасения человечества.

Таким образом, мы можем сделать предварительные замечания, очерчивающие направленность нашего исследования. Аскетизм и юродство являются предметами философских размышлений Ницше. Но одновременно фигуры аскета и юродивого выступают и в качестве «концептуальных персонажей» ницшевского философствования. Видимо, Ницше ощущал в себе тенденцию к самоидентификации с данными персонажами и поэтому старался осуществить процедуру «растождествления», что не всегда ему удавалось. Отрекаясь от «святого», он принимал на себя образ шута, безумца. Но по такой же модели выстраивалось и поведение юродивых.

1. Аскетизм в философии Ницше

Проблему аскетических идеалов Ницше делает предметом своего генеалогического исследования. Сложность метода состоит в том, что в рассматриваемых феноменах Ницше эксплицирует «не один смысл, но целый синтез «смыслов»…единство, трудно растворимое, с трудом поддающееся анализу и, что следует подчеркнуть, совершенно неопределимое».[113] Ницше исходит из предпосылки, что «форма текуча, а смысл – тем более». Данная методологическая установка должна удерживать нас от попыток выделения в учении Ницше фиксированных смыслов, дающих исчерпывающее определение феномена, выражающих его «сущность». Ницше акцентирует внимание на тех или иных конфигурациях смысла, которые в конкретной культурно-исторической ситуации выходят на передний план, воспринимаются в качестве магистральных, доминирующих.

Позиция Ницше в отношении к аскетическим идеалам в общих чертах может быть представлена следующим образом. Аскетизм заслуживает положительной оценки, если он выражает устремление людей с «доминирующей духовностью» («dominierende Geistigkeit») к оптимальным условиям существования, к тем условиям, в которых они только и могут достичь максимума собственной силы и плодовитости. Таковы аскетические устремления философа: «Напускная, должно быть, безвестность; сторонение самого себя; пугливая неприязнь к шуму, почестям, газетам, влиянию; маленькая должность, будни, нечто охотнее скрывающее, чем выставляющее напоказ; при случае знакомство с безобидным веселым зверьем и всякой живностью, один вид которых действует благотворно; горы, заменяющие общество, но не мертвые, а с глазами (т. е. с озерами); временами даже комната в переполненном проходном дворе, где можешь быть уверен, что тебя примут не за того, и безнаказанно беседовать с кем попало – вот какова здесь «пустыня»: о, достаточно одинокая, поверьте мне!».[114] Ницше и сам вел подобный образ жизни в период после прекращения своей профессорской деятельности в университете. Он был странником и отшельником. Напротив, аскетизм становится предметом беспощадной критики в тех случаях, когда он выражает волю к потустороннему: «Аскетический священник есть ставшее плотью желание некоего инобытия, где-нибудь-бытия (Anderssein, Anderswo-sein)».[115]Ницше разоблачает в таком устремлении симптом дегенерирующей жизни.

Таков передний план, «фасад» размышлений Ницше о ценности аскетических идеалов в перспективе жизни (которую философ мыслит как восходящую или нисходящую волю к власти). Но за этим фасадом скрываются совершенно иные пласты ницшевской мысли, полные внутренних противоречий и борьбы.

Философ снова и снова принимается убеждать читателей (а возможно и самого себя), что он не относится к разряду жрецов, святых и отшельников. Но это и выдает его. Примеривая на себя маску сатира, соучаствующего в дионисийских торжествах бьющей через край жизни, Ницше стремится разыграть комедию, скрывающую тот внутренний разлад, что лежит в основании его собственной экзистенции и его мышления. Взгляд на Ницше как на ревнителя традиций античной культуры и философии получил достаточно широкое распространение в исследовательской литературе.[116] Однако существует и другая точка зрения, согласно которой прототип образа мыслей Ницше следует искать не в древней Греции, а среди «йогов, факиров, дервишей, раннехристианских отшельников, средневековых святых, исихастов»: «Мы не промахнемся, если будем искать Ницше по соседству с этим складом характера, и убедимся в том, что этому вовсе не противоречит та просто уничтожающая критика, которую он обрушивает как раз на них».[117]

Внутреннее родство философии Ницше с аскетизмом обнаруживается прежде всего в главном положении его учения о человеке: «Человек есть нечто, что должно превзойти». Л. Клагес полагает, что в этом высказывании Ницше «обращается к нам как архиидеалист, «кающийся духом», фанатик самоистязания».[118]Действительно, ницшевский пафос самопреодоления (Selbst-Uberwindung) лишь в незначительной степени соотносится с греческой агональной культурой, ориентированной скорее на усовершенствование, облагораживание человека, чем на его радикальное превосхождение. В значительно большей степени установка на преобразование человека связана с христианской аскетической традицией, в соответствии с которой старый, ветхий человек должен погибнуть, чтобы дать место новому человеку: «И тогда отпадает ржавчина. Снимается печать. Умирает ветхий человек».[119] У Ницше мы читаем: «в человеке можно любить только то, что он переход и гибель». Данное высказывание идеально поддается дешифровке в контексте первоисточника (ссылками на который, как известно, переполнен «Так говорил Заратустра»): «Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную» (Иоанн, 12:25). Этот призыв к преодолению человека в нынешнем его состоянии проходит сквозь все Евангелие. Святитель Игнатий Брянчанинов дает следующий комментарий этому месту из Писания: «Что значит любить душу свою? Это – любить свое падшее естество, его свойства, оскверненные падением, его лжеименный разум, его пожелания и влечения, его правду. Что значит спасать душу свою в мире сем? Это – развивать свойства падшего естества, последовать своим разумениям и своей воле, созидать свою праведность из мнимых добрых дел падшего естества. Что значит погубить душу свою ради Христа и Евангелия, что значит ненавидеть душу свою? Это – познать и признать падение и расстройство естества грехом, это – возненавидеть состояние, произведенное в нас падением, и умерщвлять его отвержением поведения по своим разумениям, по своей воле, по своим влечениям, это – прививать насильно к естеству своему разум и волю естества, обновленного Христом, и поведение свое располагать по всесвятому Божию учению и по всесвятой воле Божией, открытых нам самим Богом во Евангелии».[120] У Ницше мы снова читаем: «В чем то высшее, что можете вы пережить? Это – час великого презрения. Час, когда ваше счастье становится для вас отвратительным, как и ваши разум и добродетель».[121]

Нужно сохранять осторожность и не дать себя обмануть риторикой ницшевского письма, когда он пытается предстать перед читателем в образе атеиста или последователя языческих культов. Подобный взгляд будет неизбежно односторонним, не учитывающим всю сложность и противоречивость натуры мыслителя. Мы имеем основания больше склоняться к позиции Л. Клагеса, согласно которой Ницше был «ристалищем борьбы оргиаста, которого нам живописал, с жрецом-аскетом, которого нам разоблачил».[122]

Вместе с тем мы не должны видеть в ницшевской критике аскетических идеалов только игру, позу, маску, под которой спрятался святой отшельник. Это была бы другая крайность. Присущее Ницше внутреннее родство с аскетизмом – еще не повод, чтобы рядить его в клобук. Но нам следует также учитывать, что развернутая Ницше критика аскетической морали в своих истоках движима религиозными, христианскими мотивами. Основной пафос своих разоблачений Ницше направляет на односторонний «трансцендентизм» аскетики: устремленность к сверхчувственному, потустороннему миру оборачивается нигилистическим отрицанием земного бытия, а человек оказывается оторванным от Бога. Однако трансцендентизм представляет собой лишь один из типов религиозного опыта, характерный в большей степени для католической ветви христианства. Радикализм и односторонность данного подхода компенсируются на Западе возникновением протестантизма. Трансцендентизм восполняется имманентизмом. Если трансцендентизм утверждает абсолютную внеположенность Бога по отношению к миру, то имманентизм характеризуется стремлением к обнаружению присутствия Бога в сотворенном мире. Данная позиция является столь же односторонней и потому неполноценной. На это обстоятельство указывает в XX столетии отечественный богослов Н. М. Зернов: «Такое соотношение объясняет тот трагический факт, что христиане до сих пор являются жертвами неразрешенного противоречия между верой в божественные трансцендентность и имманентность. Следовательно, они страдают от неполноценного представления о Боге, делающего их непригодными для осуществления надлежащего контроля за собственной жизнью и ее материальными условиями».[123]

Ницше остро ощущал это внутреннее противоречие христианской культуры, противоречие, которое получило непосредственное выражение и в истории европейской философской мысли. Предпринятые философом попытки найти пути разрешения данного конфликта не увенчались успехом. Ницше стремился к избавленной от односторонности полноте отношений человека и Бога. В его учении о сверхчеловеке есть отблеск первоначальной установки христианского учения, выражающейся в положении: «Бог соделался человеком, дабы человек смог стать Богом».[124] Но оставаясь на почве европейской философии и культуры, философ был поставлен перед альтернативой: отрицать либо человека, либо Бога. Видя в современном христианстве только неразрешимые противоречия, Ницше занимает позицию критика христианства. Разоблачая противоречия и искажения современного христианства, Ницше был не прав по отношению к христианству в целом, на что справедливо указывает Р. Сафрански: «Критику христианства следовало бы в одном решающем пункте поучиться у этого учения: гений христианства столетиями состоял в том, чтобы тончайшим образом связывать друг с другом обе эти опции – солидарность и личностный рост. Отношение к Богу, если понимать его не только моральным образом, означало невероятное расширение душевной сферы, духовное совершенствование способствовало личностному росту, который не противоречил проявлению солидарности в общественной плоскости. Ибо этот рост и подъем воспринимался не как собственное достижение, а как благодать, что умеряло разграничивающую гордыню».[125]

Таким образом, можно сделать вывод, что позиция Ницше по отношению к аскетизму является неоднозначной и внутренне противоречивой. Философ разоблачал и критиковал аскетические идеалы, но эта критика не в последнюю очередь направлена и на него самого. В самом Ницше, в его характере и образе мыслей обнаруживается значительная степень родства с аскетическими воззрениями. Поэтому ницшевская критика аскетизма – это во многом попытка преодоления аскета в себе. Для этой задачи Ницше обращается не только к фигурам атеиста и язычника, но и к образу шута, юродивого.

2. Юродство в философии Ницше

В «Предисловии Заратустры» заглавный герой встречает в лесу святого отшельника. Старец отговаривает Заратустру от его желания идти к людям, предлагает остаться в лесу, жить, как он, в уединении прославляя Бога. Но Заратустра не принимает предложение старца. Заратустра разоблачает святого отшельника. Но кто такой сам Заратустра? В черновых записях 1883 года Ницше отмечает: «Сам Заратустра – шут» («Zarathustra selber der Possenreißer»).[126] В лесу встретились аскет и шут. Аскет остался вдали от мира, шут отправился в мир, проповедовать на базарной площади, где его ожидало всеобщее осмеяние.

Шутовство – феномен близкий юродству, хотя и не тождественный с ним. На этот момент указывает А.М. Панченко: «Юродство занимает промежуточное положение между Смеховым миром и миром церковной культуры. Можно сказать, что без скоморохов и шутов не было бы юродивых. Связь юродства со смеховым миром не ограничивается «изнаночным» принципом (юродство, как будет показано, создает свой «мир навыворот»), а захватывает и зрелищную сторону дела. Но юродство невозможно и без церкви: в Евангелии оно ищет свое нравственное оправдание, берет от церкви тот дидактизм, который так для него характерен. Юродивый балансирует на грани между смешным и серьезным, олицетворяя собою трагический вариант смехового мира».[127]

В этом плане следует поставить вопрос, возможно ли охарактеризовать образ Заратустры как хотя бы отдаленно связанный с феноменом юродства? Шутовское начало в нем, безусловно, наличествует, но для выявления параллелей с юродством требуются еще и религиозные мотивы. И в Заратустре эти мотивы присутствуют. В последней части книги старый священник говорит: «Что слышу я! – сказал тут старый папа, навострив уши. – О Заратустра! ты благочестивее, чем ты веришь, при таком безверии! Какой-нибудь бог в тебе обратил тебя к твоему безбожию. Разве не само твое благочестие не дозволяет тебе более верить в Бога?».[128] В данной характеристике обращает на себя внимание специфический способ нейтрализации противоположностей: благочестие (Frömmigkeit) сочетается с безверием (Unglauben), а Бог обращает к безбожию (Gottlosigkeit). И наконец: благочестие не дозволяет верить в Бога. Подобные соединения несоединимого не поддаются обыкновенной логике и представлениям о причинно-следственных связях. Это характерный признак «обратной перспективы», являющейся отличительной чертой юродства. На этот момент указывает М. М. Бахтин: «Юродство же есть своего рода форма, своего рода эстетизм, но как бы с обратным знаком».[129]

В еще больше степени близость к юродству обнаруживает «безумный человек» (der toile Mensch), возвещающий смерть Бога в «Веселой науке»: «Слышали ли вы о том безумце, который в ясный полдень зажег фонарь, выбежал на рынок и все время кричал: «Я ищу Бога! Я ищу Бога!».[130] Характерно, что эксцентричная проповедь безумца происходит на рынке, подобно тому, как Заратустра произносит свою речь о сверхчеловеке на базарной площади. Рынок или площадь, согласно М. М. Бахтину, представляет собой типичное пространство народно-смеховой культуры: «Площадь была средоточием всего неофициального, она пользовалась как бы правами «экстерриториальности» в мире официального порядка и официальной идеологии».[131] Пространство площади и рынка – это характерный топос для всевозможных трансгрессивных и маргинальных феноменов: шутов, скоморохов и юродивых. Значимым моментом является и то обстоятельство, что возвещающий смерть Бога назван безумцем. Это типичный для юродства способ поведения перед публикой: «На людях юродивый надевает личину безумия, «глумится», как скоморох, «шалует»».[132] М. М. Бахтин отмечает, что «мотив безумия… позволяет взглянуть на мир другими глазами, не замутненными «нормальными», то есть общепринятыми, представлениями и оценками».[133] Дело в том, что система оценок в погрязшем во гресех мире изначально извращена: ненормальное признается большинством в качестве нормы. Соответственно, всякое отступление от подобной «нормы» будет выглядеть как девиация или безумие. Юродивый своим поведением как бы выворачивает наизнанку уже вывернутый наизнанку мир, тем самым возвращая его в действительно нормальное положение. Извращению и искажению могут быть подвержены и представления о благочестии и богопочитании. Тогда в этой извращенной перспективе указанием на подлинное благочестие может служить кощунство, точнее то, что в перевёрнутом мире будет восприниматься в качестве кощунства. На это указывает Ю. М. Лотман, говоря о ситуациях, когда «именно разрушение нормы создает образ необходимой, хотя и нереализованной, нормы».[134] В другой работе Лотман заметит: «В этом отношении петербургские анекдоты о кощунственных выходках против памятника Петру I <…>, как всякое кощунство, есть форма богопочитания».[135]

Одной из главных отличительных черт образа жизни юродивого является то, что он кажется, представляется не тем, что он есть на самом деле. Настоящий дурак, настоящий безумец – не юродивый. Юродивый принимает на себя подвиг казаться дураком или безумным, в то время как сам он таковым не является. Таким способом юродивый отрекается от мира и от самого себя в мире, от того состояния, когда его поведение соответствовало нормам и критериям этого мира. Тем самым достигается взгляд на мир из обратной перспективы. Нечто близкое данному образу мысли и поведения мы обнаруживаем и в философии Ницше. Его философствование глубоко личностно, но при этом перед читателем он постоянно предстает не тем, кем является на самом деле. Стиль Ницше – это постоянная игра масками и личинами. Тот, кто попытается отождествить Ницше с одной из этих масок, будет обманут. Ницше даже формулирует своеобразный кодекс поведения, дает свод предписаний, как следует себя вести человеку его типа: «– какое-то время не делать, не говорить, не добиваться ничего, что не вызывало бы страха или презрения, что автоматически не ввергало бы людей приличных и добродетельных в состояние войны, – что не ставило бы вне общества… – представляться прямо противоположным тому, что ты есть на самом деле (еще того лучше – не противоположным, а просто другим: это намного трудней)… – какое-то время действовать так, чтобы твои средства противоречили твоим целям, даже дискредитировали их».[136] Этот свод предписаний вполне подходит для характеристики образа жизни юродивого. С. Е. Юрков определяет подобный образ действий как «анти-поведение»: «юродство, безусловно, принадлежит миру анти-поведения, поведения с отчетливо выраженными чертами гротеска. Но считать его принадлежащим собственно антимиру, миру смеховой культуры нельзя, его антимир специфический, порожденный не «анти», а сверхрелигиозностью, сверхнормативностью. Это как бы «третий» (в отношении бинарности) мир русской национальной культуры. Его черты: парадоксализм, мистичность, совмещение несовместимого, игра, разрушение нормы».[137] В приведенном выше фрагменте из чернового наследия Ницше предписывает в качестве нормы «анти-поведение». А такие черты «третьего мира», как «парадоксализм, мистичность, совмещение несовместимого, игра, разрушение нормы», практически идеально подходят и для характеристики стиля философствования Ницше.

Поведение юродивого принципиально отличается от образа действий пастыря. Последний – предводитель, тот, за кем идет народ. Напротив, юродивый – это тот, кто идет не теми путями, что все. Ницше соотносит свой образ мыслей именно с этим типом: «Надо спрашивать себя: хочу ли я шагать впереди всех? Или хочу шагать в одиночку? Первый случай означает, что самое большее, ты станешь пастырем, то есть потребностью стада. Второй – что нужно уметь другое: самочинно идти в одиночку, уметь идти не так и – не такими путями».[138]

Наконец, в одном из своих лирических произведений философ проводит прямую параллель с юродством: «Я надел добровольно вериги, // Стал укором проклятой семье…».[139]

Конечно, Ницше не является юродивым в строгом, каноническом смысле этого слова. Но концептуальный персонаж его философской мысли обнаруживает немало общего именно с юродством. Если мы будем последовательно отбрасывать одну за другой маски, которыми прикрывался в своих текстах Ницше, то придем к шуту: «Я не хочу быть святым, лучше уж шутом… Может быть, я и есмь шут…». Возможно, это еще одна маска, но она в большей степени, чем остальные, соответствует положению Ницше в европейской философии и культуре. К. А. Свасьян в своей вступительной статье к двухтомному изданию сочинений Ницше справедливо замечает: «Правы те профессиональные философы, которые пожимают плечами, или разводят руками, или делают еще что-то в этом роде при словосочетании «философия Ницше». Он совсем не философ в приемлемом для них смысле слова».[140]

Действительно, положение Ницше в истории европейской философии может быть охарактеризовано как юродство. Его учение формируется в период кризиса европейской метафизики и является самосознанием события этого кризиса. Характерная для западной философии вера в разум, в возможность постичь Бога в категориях разума подвергается отрицанию. Эта убежденность во всемогуществе разума была подвергнута критике уже в кантовской философии, но осуществлялась эта критика средствами самого же разума. В этом и заключалась своеобразная «хитрость разума», который, сохранив себя в качестве орудия критики, впоследствии восторжествовал в философии Гегеля. Притязания человеческого разума на абсолютную значимость не могут быть опровергнуты средствами самого же разума. Ницше это понимал. Он осознал, что для выхода из тупика, в котором западная метафизика оказалась благодаря обожествлению разума, требуется совсем другой путь. Путь этот был указан в древние времена апостолом Павлом: «Ибо написано: «погублю мудрость мудрецов и разум разумных отвергну». Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие? Ибо когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих» (1 Кор 1:19–21). Святитель Иоанн Златоуст в толковании на это послание апостола Павла пишет: «Что не могли сделать философы посредством рассуждений, то сделано кажущимся безумием».[141] Кажущееся безумие – это юродство. Данная ситуация, будучи архетипической, повторяется спустя почти два тысячелетия в новых условиях. Разум философов (на этот раз европейских) терпит поражение, на сцену должен выйти «безумный человек» (der toile Mensch). Нас не должно ввести в заблуждение то обстоятельство, что Ницше активно нападал на апостола Павла в своих сочинениях. Мы уже видели, что ницшевская критика христианства не исключает его близость именно христианству. Здесь можно сослаться хотя бы на хрестоматийную работу К. Ясперса.[142] На близость Ницше учению Павла указывает Дж. Агамбен: «… антихрист является мессианической пародией, в которой Ницше, облачившись в наряд антимессии, просто разыгрывает по буквам сценарий, от начала и до конца написанный Павлом».[143]

В своем философствовании Ницше постоянно отказывается от самого себя, постоянно предстает перед читателем не тем, кто он есть. Он неустанно «ищет из приключений сокровеннейшего опыта узнать, каково на душе у завоевателя и первопроходца идеала, равным образом у художника, у святого, у законодателя, у мудреца, у ученого, у благочестивого, у предсказателя, у пустынножителя старого стиля».[144] Ницше вполне мог бы применить к самому себе слова апостола Павла: «Ибо, будучи свободен от всех, я всем поработил себя, дабы больше приобрести: Для Иудеев я был как Иудей, чтобы приобрести Иудеев; для подзаконных был как подзаконный, чтобы приобрести подзаконных; Для чуждых закона – как чуждый закона, – не будучи чужд закона перед Богом, но подзаконен Христу, – чтобы приобрести чуждых закона; Для немощных был как немощный, чтобы приобрести немощных. Для всех я сделался всем, чтобы спасти некоторых» (1 Кор, 9:19–22). Ницше в своей философии стремился быть для позитивистов – позитивистом, для атеистов – атеистом, для нигилистов – нигилистом. Но сам он не отождествлял себя ни с одной из этих перспектив. Любую мировоззренческую позицию Ницше доводил до гротеска, до крайних пределов, за которыми начинается ее саморазрушение и переход в противоположность. Таков стиль философской мысли Ницше. В истории европейской философии сложно найти нечто аналогичное. Зато к философствованию Ницше вполне применимы характеристики поведения юродивого: «Его поведение держится на крайностях и парадоксе, разоблачении всего, традиционно считающегося неприкосновенным и даже священным, – это не только разрушение знаковой системы, но обращение ее в собственный антипод».[145] Следует учитывать, что такое эксцентричное и экзальтированное поведение юродивого не является проявлением нигилизма и кощунства, но выступает как «отрицательный способ представления нравственного идеала».[146] Данный тезис – с учетом всего сказанного выше – может быть отнесен и к Ницше.

Таким образом, выявление параллелей в стиле мышления Ницше с основными чертами поведения юродивого позволяет по-новому представить общий смысл учения философа в качестве негативного утверждения Абсолютного.

Глава 2

Социология маргинальности

2.1. Феномен границы в контексте европейской постметафизической философии

Современная, неклассическая философия Европы, пережившая и продолжающая переживать событие кризиса метафизики, все чаще и увереннее характеризуется как постметафизическая. Если классическая метафизика разрабатывала учение о сверхчувственных первоначалах бытия, то в постметафизической философии осуществляется переориентация от сущности к границе. Феномен границы помещается в центр неклассических философских концептуальных разработок и исследований – достаточно упомянуть таких философов, как К. Ясперс, М. Хайдеггер, М. Фуко и Ж. Делез, а также представителей так называемого «пространственного поворота». Одним из мыслителей прошлого столетия, посвятившим свое творчество разработке учения о границе, является Карл Хаусхофер. В настоящем разделе исследования мы ставим перед собой три задачи. 1) Раскрыть универсальное, общефилософское, несводимое к каким-либо узким и политически ангажированным идеологическим воззрениям значение концепции мыслителя. 2) Эксплицировать связь концептуально-теоретических разработок философа с постметафизическим контекстом европейской философской мысли. 3) Выявить ницшеанские мотивы учения Хаусхофера. Последняя задача обусловлена тем обстоятельством, что философские изыскания Ницше оказали определяющее влияние на формирование постметафизической парадигмы современной неклассической философии.

И. А. Исаев в своем исследовании пространства правопорядков отмечает: «Граница может быть адекватно оценена только как проблема метафизическая».[147] Применительно к философии XX столетия следовало бы сделать уточнение: как постметафизическая проблема. В сфере концептуальных разработок постметафизической философии граница перестает мыслиться преимущественно как феномен, отделяющий область трансцендентного первоначала от сферы имманентного, конечного существования. Феномен границы получает значимость в контексте исследований культурных пространств, знаковых пространств (семиосферы), пространств власти. Из вертикальной перспективы метафизической теории двух миров граница перемещается в горизонтальную плоскость множества сосуществующих гетерогенных бытийных и смысловых образований. Данная тенденция берет свой исток в ницшевском перспективизме, в то время как последний обусловлен событием «смерти Бога», утратой доверия к «метанарративам», т. е. кризисом европейской метафизики.

1. К. Хаусхофер и Ф. Ницше: границы жизненных форм и воля к власти

Границы могут быть установлены Богом, природой и человеком. Первый тип границ относится к области религиозного предания и является предметом теологии и метафизической онтологии. Уже в Ветхом Завете мы можем найти понимание события установления границ в качестве божественного творения: «Меня ли вы не боитесь, говорит Господь, предо Мною ли не трепещете? Я положил песок границею морю, вечным пределом, которого не перейдет; и хотя волны его устремляются, но превозмочь не могут; хотя они бушуют, но переступить его не могут. А у народа сего сердце буйное и мятежное; они отступили и пошли» (Иеремия 5:22–23). Бог устанавливает границы сущего, Он же устанавливает границы моральных норм и законов. Тем самым границы приобретают сакральный характер. Однако кризис метафизической парадигмы привел сначала к секуляризации, а затем и к нигилистическому ниспровержению священных границ. Установленные Богом границы стали исчезать либо терять свою значимость. В этой ситуации на передний план начинают выходить природные и человеческие границы, а философские исследования границ из сугубо метафизических трансформируются в постметафизические. Еще гегелевские лекции по философии истории сохраняли привязку к метафизической парадигме. Критика географического детерминизма у Гегеля имела своим основанием утверждение приоритета духа над природой: история есть проявление духа во времени, в то время как природные границы могут выступать в качестве сопутствующего либо препятствующего, но не определяющего фактора. Объявивший себя последователем Гете и Ницше О. Шпенглер осуществляет переориентацию философии истории с области духа в область «живой природы» и «органических форм»: «Культуры эти, живые существа высшего порядка, вырастают со своей возвышенной бесцельностью, подобно цветам в поле. Подобно растениям и животным, они принадлежат к живой природе Гёте, а не к мировой природе Ньютона. Во всемирной истории я вижу картину вечного образования и изменения, чудесного становления и умирания органических форм».[148] На смену философии духа приходит философия жизни.

В свете обозначенных событий и трансформаций в философском дискурсе К. Хаусхофер начинает трактовать границу как конститутивный момент существования жизненных форм (Lebensformen). Более того, сама граница утрачивает характер абстрактной линии, которая в лучшем случае может быть представлена графической чертой на карте, а в метафизической перспективе и вовсе не подлежит представлению, являясь умозрительным конструктом. Граница для Хаусхофера сама представляет собой особую жизненную форму, зону борьбы (Kampfzone): «Повсюду, где хотелось тщательно провести границу, мы обнаруживали не линии, а только зоны, пояс самостоятельной жизни, заполненный борьбой!».[149] Отказ от метафизических истолкований мира провоцирует поиск принципиально новых перспектив философского мышления. В качестве одной из таких перспектив выступает жизнь, толкуемая Ницше как воля к власти: «Где находил я живое, находил я и волю к власти».[150]«Wo ich Lebendiges fand, da fand ich Willen zur Macht».[151] Идеи К. Хаусхофера вполне вписываются в парадигму философствования, инициированную Ницше и Шпенглером. В этой связи особое внимание обращает на себя разграничение стареющей и отмирающей жизни и жизни наступающей, бьющей ключом: «Ведь разграничение есть требование природы; но его закостенелость враждебна жизни, признак старения жизненных форм, доказательство быстро проходящей и исчезающей, а не наступающей и бьющей ключом жизни. В своей завершающей фазе неподвижность означает смерть, отмирание, и из этого состояния в конце концов может снова забить фонтаном новое лишь после полного устранения прежних жизненных форм».[152] Введенное Ницше в пространство философского дискурса различие угасающей и возрастающей жизни (воли к власти) было усвоено Шпенглером для разграничения феноменов культуры и цивилизации. Для Шпенглера определяющим признаком культуры является становление, в то время как цивилизация характеризуется как «ставшее» и застывшее.

Следуя данному направлению, Хаусхофер выделяет границы «правильные», «естественные» и противоестественные. Последний тип связан с необходимостью означивания, семиозиса правовых идеалов, норм и законов, ставших враждебными жизни. Такие границы обусловлены стремлением подчинить живую жизнь мертвой «букве закона». Напротив, первый тип есть проявление сильной, бьющей через край жизни. Здесь Хаусхофер, как и Шпенглер, исходит из ницшевской оппозиции восходящей и нисходящей воли к власти. Если культура обнаруживает тенденцию к росту, то она стоит на стороне восходящей жизни, если же она характеризуется установкой на фиксацию того, что уже утратило свою жизненность, то она относится к жизни нисходящей. И в том, и в другом случае культура есть жизненная форма, вопрос лишь в том, о какой жизни идет речь: «Разумеется, трудно разрешаема [проблема] во всех тех случаях, когда застывшая форма, отжившая буква закона с его внутренним правом утратили свое значение по отношению к эволюционному или революционному натиску жизни и в конечном счете должны быть опрокинуты естественной силой».[153] Восходящая жизнь характеризуется «возобладанием чувства растущей силы», в то время как для нисходящей жизни характерно «стремление к безопасности из-за ощущения убывающей энергии».[154]

Противоречие между двумя формами жизни создает напряжение и конфронтацию там, «где недостаточно организованные, охваченные распадом жизненные формы пронизывались новой жизнью, причем, само собой разумеется, при плоскостном распространении жизни на некогда разделенной поверхности Земли всегда «древнее право где-то должно быть ликвидировано, а новое создано».[155] В качестве онтологического основания такого понимания взаимоотношений между границами различных жизненных форм может быть представлено ницшевское определение жизни как Selbst-Uberwindung (само-преодоления): «Смотри, – говорила она, – я то, что всегда должно преодолевать самое себя. Конечно, вы называете это волей к творению или стремлением к цели, к высшему, дальнему, более сложному: но все это единое и тайна. Лучше погибну я, чем отрекусь от этого единого; и поистине, где гибель и листопад, там, смотрите, жизнь жертвует собой – ради власти! Пусть буду я борьбой, и становлением, и целью, и противоречием целей; ах, кто угадывает мою волю, угадывает также, какими кривыми путями она должна идти. Что бы ни создавала я и как бы ни любила я это – скоро должна я стать противницей ему и моей любви: так хочет моя воля».[156]

Переориентация философского дискурса на трактовку исторического процесса как сосуществования множества гетерогенных жизненных форм приводит к постановке вопроса о характере взаимоотношения границ. Воля к власти предполагает как различного рода нарушения, отрицания границ, так и их установление и охрану. В свою очередь, и нарушение и установление границ могут быть проявлением как нисходящей, так и восходящей жизни.

2. Граница и трансгрессия: нигилизм

Разнообразные нарушения установленных границ в неклассической философии характеризуются с помощью концепта «трансгрессия». Философская и научная мысль второй половины XX столетия проявляет повышенное внимание к трансгрессивным феноменам существования. Так, Ю. М. Лотман осуществил тщательный анализ нарушения границ в семиотическом пространстве и в сфере художественных текстов.[157] Хаусхофер в своем исследовании эксплицирует различные виды нарушения географических и политических границ.

Прежде всего, не следует забывать, что термин «трансгрессия» был заимствован философским дискурсом из области геологической науки, где он обозначает нахождение моря на сушу. Хаусхофер подвергает анализу геополитическое значение данного феномена (не употребляя, правда, самого термина «трансгрессия»): «на стыке суши и моря, вдоль границы между ними возникает зона борьбы, а именно побережье. Следует строго различать между заманивающими в свои сети и привлекающими побережьями и побережьями как зонами обороны».[158] Выше мы показали, что уже в Ветхом Завете подвижная граница между морем и сушей служит материалом для символизации феноменов сакрального. Впоследствии пространственная антитеза суши и моря станет одной из центральных тем геополитических учений, получит свое концептуально-теоретическое оформление, к примеру, в исследованиях К. Шмитта.

Трансгрессия может быть также проявлением «своеволия жизни, оспаривающей постоянные границы», здесь и там разрушающей пограничную политику отдельных государств или групп. Стремление подчинить пространство жизненных форм «букве закона», искусственным и подчас насильственно установленным границам наталкивается на сопротивление жизни, не признающей противоестественных (противоречащих интересам жизни) разграничений.

Являясь не абстрактной линией, но ареной борьбы, граница становится областью всевозможных столкновений и боевых действий. Одни жизненные формы наступают на другие, старое и утратившее способность к росту вытесняется новым. Воля к власти проявляет себя как нарушение границ одних жизненных форм другими. Речь может идти о распространении жизни на еще не освоенные пространства, в область «анэйкумены»: «В этой констатации сразу обнаруживается масштаб проблемы противоречия между границей и анэйкуменой, значение признания того, что с быстро растущим оттеснением анэйкумены эйкуменой, с расширением пригодной для жизни земли и с увеличением плотности населения усиливается значение идеи о границе как плацдарме борьбы, как о непрерывно наступающем или отступающем замкнутом, но не сохраняющемся застывшим образовании! Пограничная борьба между жизненными формами на поверхности Земли становится при ее перенаселенности не мирной, а все более безжалостной, хотя и в более гладких формах».[159]Проблема состоит в том, что из перспективы одной жизненной формы в качестве анэйкумены может выступать пространство другой жизненной формы. Здесь Хаусхофер приближается к ницшевскому пониманию жизни как в основе своей несправедливому и неморальному процессу становления и борьбы (воли к власти).

Трансгрессия может представлять собой и откровенный нигилизм, не признающий или же разрушающий границу как таковую: «Поразмышляем также о тех – а их число растет в результате слишком резкого проведения линии, – кто не признает границ и кто разрушает их. Не признающий границ и ее разрушитель – два совершенно различных вида. Один ставит себя выше естественных границ, потому что они для него ничего не значат, а другой сознательно разрушает их, воспринимая такие рубежи как препятствие, а не защиту и органическое благодеяние».[160] Так Хаусхофер выделяет два различных типа нигилистов: космополита, не видящего границу, и врага границы, воспринимающего границу как подлежащее устранению зло и препятствие. Отказывающийся признавать границы космополит выступает сторонником всевозможных либеральных идеологических учений; устремлению к разрушению границы соответствуют фигуры революционера и анархиста.

В области философского дискурса нигилистическая установка по отношению к границам получает свое воплощение в философии трансгрессии. Концептуальные разработки и манифесты таких мыслителей, как Ж. Батай, П. Клоссовски, М. Фуко, Ж. Делёз и Ф. Гваттари, представляют собой не просто осмысление трансгрессивных феноменов существования, но осуществляют идеологизацию трансгрессии, когда нарушение и непризнание границ должно становиться жизненным credo. В этой связи И. В. Дёмин отмечает: «Преодоление границ, мыслимое как «освобождение», является одним из лейтмотивов либеральной и социалистической мысли: марксистской, экзистенциалистской, неофрейдистской, постструктуралистской, постмодернистской. Представители перечисленных философских направлений не задаются вопросом о том, почему вообще существуют границы, за счет чего они держатся, кем и ради чего они оберегаются? В леволиберальном философском и политическом дискурсе границы с самого начала мыслятся как нечто «злонамеренно» установленное кем-то, какой-то «репрессивной» властной инстанцией (Отцом, Богом, Языком, Идеологией). Граница есть нечто такое, что подавляет свободу индивида, и человек существует как человек лишь постольку, поскольку он нарушает границы».[161] У Хаусхофера мы можем найти указание на одну из возможных причин появления всевозможных врагов границы: слишком резкое проведение линии.[162] Насильственное, оторванное от реальных жизненных условий и противоестественное установление границ провоцирует встречное движение, которое К. Г. Юнг охарактеризовал с помощью понятия «энантиодромии». Не только в геополитической сфере, но и в пространстве философской мысли установление фиксированных и абстрактных границ вызывает энантиодромию: появляются нигилистические учения, утверждающие трансгрессию в качестве определяющего онтологического и экзистенциального горизонта. Превращение трансценденции из жизненного порыва к высшему и абсолютному единству в абстрактное и безжизненное, жизнеотрицающее утверждение потустороннего – вот что является онтологическим (и одновременно культурно-историческим) содержанием провозглашенной Ницше смерти Бога. За смертью Бога с фатальной неизбежностью следует длительный период восхождения нигилизма, результатом которого становится исчезновение абсолютных границ и абсолютная проницаемость всех еще существующих границ. Хаусхофер указывает на этот феномен в геополитической сфере: «Абсолютных границ больше нет ни на земле, ни на море, ни в ледяных пустынях полярных ландшафтов. Как раз в наше время взялись за раздел границ Арктики и Антарктики под нажимом англосаксов и Советского Союза. На планете больше нет «по man’s land» – «ничейной земли»».[163] Как писал Ницше: «Земля стала маленькой».[164] («Die Erde ist dann klein geworden»).

Однако и сам Ницше осознавал, что восхождение нигилизма не является исключительно отрицательным и разрушительным по своим последствиям. Появление в геополитике, философии и культуре всевозможных трансгрессивных феноменов в свою очередь должно будет вызвать новое встречное движение, направленное уже не на отрицание, но на установление и защиту границ.

3. Воля к самоограничению: на пути преодоления нигилизма

Наряду с фигурами врагов и разрушителей границы Хаусхофер выделяет фигуру творца и защитника границы. Трансгрессия уравновешивается противонаправленной тенденцией к созиданию и обереганию границ: «Однако грандиозный противоположный ритм перехода границы и сохранения границы, который наделяет историю Старого Света эффектным мотивом постоянства, вероятно, ведет свое происхождение из противоречия между нарушителем границ – скотоводом, кочевником или полукочевником – естественным сторонником права свободного выпаса, и оседлым пахарем – творцом малой границы, вспаханной межи, прочной ячейки».[165]

XX век и в геополитическом и в философском плане был иллюстрацией высказывания Фуко о том, что трансгрессии суждено стать основополагающим опытом нашей культуры.[166] Появление фигуры творца и защитника границ задает противоположное направление, указывающее на возможность нового поворота в философском мышлении: от трансгрессии к апологии границ.

В истории философии мы можем выделить три типа отношения к границам. Первый – метафизический – утверждает трансценденцию как выход за границы чувственно воспринимаемого, имманентного и восхождение к сверхчувственному, трансцендентному. Критика метафизики и установка на ее преодоление приводит к появлению второго типа, характеризующегося пафосом отрицания и нарушения границ, т. е. трансгрессией. Уже у Г. В. Ф. Гегеля выход за свои пределы (Hinausgehen iiber sich selbst) становится определяющим моментом в его диалектике. У Ф. Ницше самопреодоление (Selbst-Uberwindung) становится основным содержанием его учения о воле к власти и сверхчеловеке: «Der Mensch ist etwas, das uberwunden werden soil» («Человек есть нечто, что должно превзойти»). В форме учения о преодолении или отрицании границ трансгрессия станет лейтмотивом целого ряда направлений и концепций XX столетия. Третий тип, формирующийся в качестве оппозиции по отношению ко второму, представлен установкой на самоограничение, на полагание границ и их сохранение. Третий тип характеризуется «готовностью к самоопределению» (Selbstbestimmungsmundigkeit).[167]

Selbstbestimmungsmundigkeit представляет собой ответ ницшевскому Selbst-Uberwindung: утверждается не выход за свои собственные границы, не самопреодоление, но добровольное самоопределение и самоограничение. Бытию-вне-себя, становлению иным (гегелевское «Hinausgerissenwerden») противопоставляется стремление к бытию-в-себе, к обретению своих собственных границ и их осознанному полаганию. Хаусхофер говорит в этой связи о необходимости воспитания «осознанного чувства границы».[168] При этом речь не идет о замыкании в ограниченном пространстве и тотальной отгороженности от всего иного. Напротив, именно осознание собственных границ и их принятие выступает в качестве необходимого условия человеческого бытия и подлинной коммуникации. Граница одновременно разграничивает и соединяет. Признание собственных границ требует признания и границ другого, на основании чего и становится возможным полноценное взаимодействие с другим именно как с другим. Трансгрессия, в свою очередь, ведет к устранению границ между мной и другим, в результате чего о коммуникации уже не может быть и речи: нет, собственно говоря, того, с кем можно было бы коммуницировать. Непризнание границ нередко связано с агрессивной установкой на ассимиляцию или устранение другого. Подлинная коммуникация (будь то дружба или любовь) возможны только при условии сохранения другого в качестве другого, а себя в качестве себя, т. е. требуется осознанное полагание границ, а не их преодоление или нарушение. Оппозиция «друг – враг», которая, согласно К. Шмитту, составляет основу политического, также предполагает установление и сохранение границ между «своим» и «чужим».

Пафос трансгрессии оправдан в случае чрезмерно жесткого и противоестественного полагания границ. Кроме того, трансгрессия может рассматриваться как симптом разлагающейся и гибнущей жизненной формы, например, культуры. В этом смысле Ницше был прав, выступая с императивом «человек есть нечто, что должно превзойти». Данный императив вполне соответствует тому «настроению заката мира» (Weltuntergangsstimmung), которое все больше будет распространяться в Западной Европе после смерти Ницше. Из этой перспективы философ обращается с призывом: «Превзойдите этих господ сегодняшнего дня».[169](«Diese Herrn von Heute uberwindet mir»).

Хаусхофер формулирует другой императив: «Обладающий верным инстинктом народ должен так построить каждую мельчайшую ячейку, чтобы ее граница была способна однажды стать границей самой крупной жизненной формы».[170] В этой формулировке чувствуется полемическая отсылка к кантовскому императиву: поступай так, чтобы максима твоей воли могла стать основой всеобщего законодательства. Формулировка «самая крупная жизненная форма» есть геополитическая максима, долженствующая обладать значимостью для любых культурно-исторических форм. И вместе с тем геополитический императив Хаусхофера ориентирован уже не на всеобщее и универсальное, но на конкретно-единичное, на жизненную форму, существование и рост которой требует утверждения и охраны границ. Хаусхофер, подобно Н. Я. Данилевскому и О. Шпенглеру, утверждает многообразие жизненных форм, несводимых к какому-либо универсальному единству. И вместе с тем жизненным формам предписывается установка на достижение максимальной полноты жизненного пространства («Lebensraum») и его границ. В учении Н. Я. Данилевского данное противоречие представлено в еще более резкой форме: с одной стороны, утверждается многообразие культурно-исторических типов, а с другой – проводится идея универсальной и исключительной значимости славянского союза. На наш взгляд, истоки данного противоречия не следует искать в области идеологии. Противоречие это является конститутивным моментом самой философии жизни. Жизни, понимаемой как воля к власти, присуще имманентное стремление к достижению максимальной степени могущества. Концепция Хаусхофера, противопоставляющая «натиск жизни» «букве закона»,[171] как было показано нами выше, вполне вписывается в данное философское направление.

Вместе с тем Хаусхофер не признает насильственного захвата границ, «простого навязывания воли более сильного, которое география и история иногда подтверждают, а чаще отвергают».[172]Понимая вслед за Ницше границу как зону борьбы жизненных форм, Хаусхофер не разделяет трансгрессивный пафос автора учения о сверхчеловеке. В философском плане концептуальные разработки одного из основоположников геополитики ориентированы не на трансгрессию, не на ницшевское Selbst-Uberwindung, но на самоопределение (Selbstbestimmung), на утверждение и защиту границ. Таким образом, ницшеанскому пафосу выхода за пределы и преодоления границ может быть противопоставлен пафос утверждения границ, ограничения. Исследования Хаусхофера содержат установки, предвосхищающие данный возможный поворот к философии само-ограничивания. В этом заключается философская, универсальная (т. е., выходящая за рамки отдельной исторической эпохи и политической ситуации) значимость работ мыслителя.

Как явствует из проведенного исследования, историко-философский процесс в действительности не бывает представлен одной линией, но носит контрапунктный характер: одновременно развиваются сразу несколько «голосов», которые то пересекаются, то расходятся по разным направлениям. Соотношение учений Ницше и Хаусхофера может быть представлено в виде такого контрапункта, где точки схождения перемежаются точкам расхождения.

2.2. Власть и трансгрессия в постметафизической философии

За современным философским мышлением при всей его сложности и неоднородности достаточно прочно закрепилась характеристика «постметафизического». Под постметафизической философией может пониматься установка на преодоление метафизики. Как отмечает И. В. Дёмин, речь в данном случае идет о факте «дистанцирования от базовых презумпций метафизического мышления и метафизического способа философствования. Любая исследовательская стратегия в постметафизическом контексте представляет собой критику метафизики и попытку ее преодоления».[173] Однако возможен и другой подход к определению постметафизической философии. Данным терминологическим сочетанием может быть обозначена установка не на преодоление, но на переосмысление и реконструкцию метафизики. В данном случае речь уже идет не критике, но о метафизике самой метафизики. В постметафизической философии предметом становится не универсальное трансцендентное первоначало мироздания, но структура и внутренняя логика метафизического философствования. Осуществляется не отказ от метафизики как таковой, но и не возврат к прежним способам философского мышления, которые уже И. Кантом были отвергнуты как догматические и некритические. Метафизика теперь предстает не в качестве познания абсолютной истины бытия, но в качестве определенного и действенного способа конституирования самого мира и бытия в мире. В этом плане метафизика представляет собой уже не отвлеченные размышления о первоначалах, но практическое преобразование мира. Изменение метафизических конструкций означает изменение организации мира на различных уровнях: онтологическом, социальном, политическом.

Такое постметафизическое понимание метафизики приводит к постановке проблемы власти, после Ницше ставшей одной из основных тематических рубрик современной неклассической философии.[174] Философская мысль здесь уже направлена не на метафизику власти (в смысле поиска универсальных оснований феномена власти), но на раскрытие самой метафизики в качестве феномена власти. При таком подходе метафизика не рассматривается в качестве всего лишь орудия или средства власти, но сама по своей структуре представляет собой то, что делает возможным пространство и отношения власти. Этот значимый поворот в понимании метафизики и власти начинается уже в учении Ф. Ницше. Вопреки тезису М. Хайдеггера о ницшевской философии как «метафизике воли к власти», Ницше не разрабатывал метафизику власти, так же как не разрабатывал он метафизику вечного возращения или метафизику сверхчеловека. Ницше раскрыл саму метафизику в качестве воли к власти и показал, что в современности эта власть утрачивает свой созидающий, миропреобразующий потенциал, вырождаясь в нигилистическое отрицание ценности мира. Эта тенденция получит свою дальнейшую разработку в постницшеанской постметафизической философии власти, представленной такими разнородными по своему характеру авторами, как К. Шмитт, О. Шпенглер, X. Арендт, Т. Адорно, Э. и Ф. Юнгеры, Э. Канетти, М. Фуко, Ж. Бодрийяр, П. Бурдье и др.

Как было показано выше, если классическая, «догматическая» метафизика была метафизикой сущности, субстанции, то метафизика в постметафизической философии выступает в качестве учения о границе. Эта переориентация философского дискурса была заявлена уже в философии И. Канта: «Однако ограничение сферы опыта (die Begrenzung des Erfahrungsfeldes) чем-то в ином отношении неизвестным разуму есть все же познание, остающееся еще разуму в этом положении, – познание, посредством которого разум, не замыкаясь в чувственно воспринимаемом мире, но и не фантазируя за его пределами, ограничен так, как это свойственно представлению о границе, а именно ограничен отношением того, что лежит вне границы, к тому, что содержится внутри нее (wie es einer Kenntnis der Grenze zukommt, sich bloß auf das Verhältnis desjenigen, was außerhalb derselben liegt, zu dem, was innerhalb enthalten ist, einschränkt)».[175] Впоследствии К. Ясперс устранит из метафизики и остатки познания, еще сохранявшиеся в кантовской философии, оставив одно трансцендирование на границе. Соответственно, постметафизические концепции власти будут ориентироваться на феномен границы. В настоящем разделе исследования мы ставим задачу проанализировать постметафизические тенденции в неклассической философии власти на материале работ современного отечественного ученого И. А. Исаева. Обращение к данному автору мотивировано тем обстоятельством, что центральное место в его исследованиях занимает феномен границы в ее социально-политическом и метафизическом аспектах.

В отечественной философской мысли уже Н. Я. Данилевский обращал внимание на проблематичность выделения естественной, природной границы: «Где нет действительной границы, там можно выбирать их тысячу».[176] В качестве границы может избираться и какой-либо физический объект, однако он будет выступать лишь знаком границы иного рода, границы метафизической. В свою очередь, для Ю. М. Лотмана граница является семиотическим феноменом: «Граница семиосферы – область повышенной семиотической активности, в которой работают многочисленные механизмы «метафорического перевода», «перекачивающие» в обоих направлениях соответственно трансформированные тексты. Здесь усиленно генерируются новые тексты. Фактически здесь происходит та же работа, что и на границе разноустроенных частей монады и на любой другой границе внутри семиосферы. Прямым воплощением этого является повышенная культурная активность на границах великих империй (например, Римской) в периоды, когда внутренние культуропорождающие механизмы оказываются истощенными».[177] Затронутая Ю. М. Лотманом тема границ империй получает свою дальнейшую разработку в исследованиях И. А. Исаева, отмечающего: «Граница может быть адекватно оценена только как проблема метафизическая».[178] Как метафизический феномен граница осуществляет раскрытие и разграничение пространства существования. С помощью границы формируются оппозиции внутреннего и внешнего, своего и чужого, сакрального и профанного, наконец, трансцендентного и имманентного. Очерчивая сакральный центр, граница устанавливает пространство власти, нормы и порядка: «виртуальная граница правопорядка представляла собой замкнутую линию, которая, будучи развернутой вокруг гипотетического центра, превращалась в окружность с включенным внутрь нее сакральным пространством властвования, другими словами – сферу власти, ограниченную «петлей закона»».[179] В метафизической конструкции власти центр обладает не менее существенной значимостью, нежели граница. Центр – это точка, вносящая первичное различие в изначально недифференцированное пространство существования: «Центр космоса – это первичная точка пространства, в ходе эманации порождающая весь окружающий ее контекст или периферию, – и наиболее абстрактное понятие власти может быть сформулировано только с учетом этого пространственного соотношения – подобного центра».[180] Таким образом, метафизическая конструкция пространства власти описывается с помощью геометрических метафор центра и окружности (границы). К геометрическим аналогиям уже несколько столетий назад активно прибегал Николай Кузанский, характеризуя соотношение Бога и мира. В этой перспективе «знающего незнания», т. е. в области трансцендентного, центр и граница (окружность) оказываются тождественными: «Поскольку это максимальный круг, его диаметр тоже максимален, а раз многих максимумов не может быть, такой круг до того един, что его диаметр есть окружность. Но у бесконечного диаметра бесконечна и середина, середина же есть центр, значит, центр, диаметр и окружность у такого круга тождественны».[181]

Концепция Николая Кузанского является сугубо метафизической в том плане, что мыслитель исходит из полагания трансцендентной сущности, задающей, так сказать, сверху соотношения центра и границы. В постметафизических учениях схема и направление движения мысли будут иными, несмотря на кажущееся родство концептуально-понятийного аппарата. Постметафизическая мысль исходит не из предданного центра-сущности, но из границы, установка которой очерчивает специфическое пространство бытия. В этом выделенном пространстве в качестве его структурного элемента уже полагается центр, который наделяется характеристиками сакрального, метафизического начала. Это очень значимый и одновременно тонкий момент: постметафизика не является однозначным отрицанием сущности как таковой. Но постметафизическая философская мысль раскрывает конструктивный характер сущности, обнаруживает ее положенность и установленность, в то время как метафизика рассматривает сущность в качестве источника всякого бытия. Соответственно, если представители догматической метафизики были убеждены, что постигают и описывают предельные и универсальные основы мироздания, то мыслители постметафизической направленности занимаются исследованием метафизических конструкций, моделей организации пространств существования. В отличие от метафизики, в постметафизике учитывается принципиальная множественность и гетерогенность подобных пространств. А отсюда следует, что и метафизических моделей, конститутивных для данных пространств, также много. Постметафизика исходит, таким образом, из утверждения фундаментальной множественности вариантов метафизических моделей устройства мира. Одна-единственная метафизическая конструкция, претендующая на высказывание истины в последней инстанции, теперь становится невозможной. В пространстве философского дискурса утверждаются плюрализм и принцип дополнительности метафизических конструкций.

Так, в постметафизической философии предельная метафизическая перспектива, в которой конечное и ограниченное растворяются в бесконечном и безграничном, выступает в качестве модели организации сверхвластных пространств, к которым относятся империи. Империя устремлена в бесконечность, однако в области земного существования достичь непротиворечивого тождества ограниченного и безграничного не удается. Фактически империя всегда ограничена и имеет предел, за которым ее власть оказывается недействительной. Но внутренне присущая имперской идее устремленность к бесконечному порождает негативное отношение к тем границам, посредством которых сама империя обретает свое существование: «К тем пространственным, территориальным образованиям, которые стараются не замечать и игнорируют границу, относятся империи: имперский порыв в бесконечное пространство, их экспансионистский темперамент преодолевают все границы, чтобы достичь этой бесконечности. В этом их суть, и еще Гегель определял границу как точку, в которой «нечто переходит в свое иное и сливается со своей истинной сущностью»».[182] Эта установка на преодоление ограничений уравновешивается противонаправленной установкой на самоограничение: «С другой стороны, империя явно демонстрирует некую тенденцию к самоограничению, очерченности, противопоставляя себя окружающему заграничному пространству».[183]

Власть центра в пространстве империи получает некий противовес в том, что находится за границей очерченного пространства: «Мир, лежащий за границей, хаотичен, враждебен и опасен, он либо вовсе антиномичен и антинормативен, либо управляется законами, враждебными идеалам космоса и цивилизации, – это мир варварства. Всякий выход за пограничный предел – это очередное отвоевывание у хаоса части его неупорядоченной территории и придание ей упорядоченной, просветленной космической структуры».[184] В действительности эта находящаяся за пограничным пределом область внекультурного хаоса, этот мир варварства является миром другой культуры – со своим центром и со своими границами, на что указывал Ю. М. Лотман: «Очень часто на внеположенный мир интерполируются представления о «естественности» и до– или внесемиотичности, выработанные в недрах данной культуры как ее идеальная антиструктура».[185]Пространство империи нуждается в подобной антиструктуре и, по сути, само же ее и создает. Находящийся по ту сторону границ мир варварства выступает в качестве своего рода «меры силы», необходимой для осуществления власти, поскольку власть, согласно Ницше, проявляется в способности преодолевать сопротивления, а рост власти предполагает поиск или полагание более сильного противника.

В этом пункте можно не согласиться с тезисом И. А. Исаева, что империя по своему статусу принадлежит к тем пространственным образованиям, которые стараются не замечать и игнорировать границу.[186] На наш взгляд, лежащая в основе пространства империи метафизическая модель, проанализированная самим Исаевым, позволяет сделать другой вывод. А именно: империя ориентирована не столько на выход за пределы установленных границ, сколько на их максимальное расширение и распространение. Империя негативна по отношению к фактически установленным границам лишь постольку, поскольку они образуют предел роста и экспансии власти. Идея империи ориентирована на тотальное и потому не допускающее предела господство. Власть центра, олицетворяющего порядок, норму и закон, должна быть распространена на все пространство, в перспективе – продлена до бесконечности. Эта экспансивная, тоталитаристская направленность империи и служит источником негативности по отношению к существующим границам. Границы преодолеваются ввиду достижения большей власти, в перспективе подчинения еще существующего многообразия единству имперского центра. Отсюда и возникает парадокс имперской идеи: по своей сути империя консервативна, ориентирована на сохранение и охрану границ. Границы выступают высшей ценностью, поскольку служат надежной преградой и защитой от неорганизованной и хаотичной множественности. Однако властные притязания империи настолько значительны, что не допускают существования хаоса и многообразия даже за границами организованного и очерченного имперского пространства. И здесь империя приобретает трансгрессивное отношение к своим же собственным границам – вполне в духе гегелевского Aufhebung. Бесконечный горизонт раскрывается посредством снятия установленных границ, посредством диалектического отрицания конечных форм существования, на что справедливо указывает и сам И. А. Исаев: «Империя не знает пределов, ее границы как таковые отсутствуют, и она совершенно открыта вовне».[187] И далее: «Вечность и безграничность становятся координатами существования Империи».[188] На этом основании мы делаем вывод, что отношение к границам в пространстве имперской идеи может быть адекватно охарактеризовано как внутренняя трансгрессия (в исследовании Исаева данное терминологическое сочетание не употребляется): границы здесь преодолеваются в перспективе распространения власти на максимальное пространство. Границы, поглотившие заграничные области, уже перестают быть границами, центр теперь всюду, исчезают и периферийные и пограничные области, чье бытие еще создавало реально ощутимый противовес и угрозу власти центра. Но это только в идее и в идеале, в своем историческом существовании империя всегда сохраняет напряжение между устремленностью к бесконечности и фактической ограниченностью своей власти. «Чингисхан вел свои орды к месту захода солнца, где этот поход должен был закончиться, и его продвижение в этом направлении могла остановить только встречная сила, еще более значительная, а всяческие договоры и пакты являлись лишь выражением фактически сложившегося соотношения реальных сил».[189]

Как уже отмечалось выше, постметафизическая философия преодолевает установку догматической метафизики на утверждение одной-единственной универсальной онтологической модели мироздания. На основе исследований И. А. Исаева можно эксплицировать, как минимум, два типа метафизических конструкций границы. Первый тип в большей степени тяготеет к космологическому мировоззрению и полагает границу в качестве метафизической инстанции, преобразующей хаос в космос и охраняющей упорядоченный мир от вторжения антикосмических сил. Граница здесь выступает как условие осуществления пространства власти, приводящей неорганизованное и гетерогенное множество к единству и к подчинению законодательству центра. Граница в данном случае наделяется высшей, метафизической ценностью и подлежит охране, в то время как трансгрессия, осуществляющая всевозможные нарушения установленных границ, получает сугубо негативную оценку: «С точки зрения метафизики проблемы границы зло всегда есть нарушение границы, нарушение меры, и с космологической точки зрения, зло – это враждебное пространство, находящееся за пределами границ. Этическое зло, как и зло космологическое, это прежде всего преступление границ, выход за их пределы. Космологическое мировоззрение обнаруживает добро в самом космическом центре, в точке вечного возвращения, и чем ближе к границе и периферии и дальше от центра, тем сильнее нарастает опасность вторжения в космос хаотических сил, при этом сама граница – это мера и добро, она очерчивает защитный сакральный круг вокруг космического центра, но одновременно с этим она же – преддверие выхода за пределы космоса и место сосредоточения максимального зла».[190]

Рассмотренный выше сложный и противоречивый статус границы в империи представляет собой первый тип метафизической конструкции границы, доведенный до предела. Данное обстоятельство позволило И. А. Исаеву охарактеризовать империи как направленные на преодоление границы пространственные образования. Мы, напротив, полагаем, что в пространстве империи осуществляется по сути не трансгрессия собственных границ, но агрессия по отношению к тому, что находится за пределами этих границ. Империя стремится к нарушению чужих границ, к отрицанию бытия всего того, что не вписывается в круг очерчиваемого ею порядка. Война, агрессия, борьба и противостояние как формы воли к власти приобретают в постницшеанской философии статус внутреннего ядра самого феномена политического: «Само понятие врага предполагает лежащую в области реального эвентуальность борьбы, в свою очередь понимаемой как некая бытийственная изначальность: война следует из вражды, ибо эта последняя есть бытийственное отрицание чужого бытия, – тотальный нейтралитет, который в принципе мог бы устранить борьбу, но тем самым упразднил бы и самое политическое».[191] Здесь, конечно же, вспоминается отчасти романтический, отчасти иронический ницшеанский пафос борьбы: «Вы говорите, что правое дело освящает даже войну? Я же говорю вам: добрая война освящает всякую цель».[192] («Ihr sagt, die gute Sache sei es, die sogar den Krieg heilige? Ich sage euch: der gute Krieg ist es, der jede Sache heiligt»).[193]

Второй тип метафизической конструкции границы связан с христианством, преимущественно в его западном, католическом варианте и восходит своими корнями к неоплатонизму и учению А. Августина. Здесь граница разделяет уже не мир космоса и сферу хаоса, но онтологические области трансцендентного и имманентного, божественного и земного. За границей, которая теперь полагается в качестве абсолютного предела земного существования, находится уже не неоформленная множественность, но истинный сверхчувственный мир, по отношению к которому очерченный границами имманентный мир воспринимается как неполноценное и подлежащее преодолению бытие. Центр перемещается в трансцендентное. Соответственно, сверхчувственное наделяется властными полномочиями выстраивать иерархию существования по степени приближенности-удаленности по отношению к метафизическому центру. Трансформации подвергается и аксиологический статус границы. Теперь метафизическая граница не наделяется высшей ценностью и не подлежит охране. Напротив, граница имманентного мыслится как зло и недостаток, подлежащий устранению в эсхатологической перспективе: «Христианское мировоззрение противопоставило космологическому совершенно иное понимание границы; прежде столь опасное для космологического миропонимания представление о беспредельном и бесконечном, ранее бывшее синонимом зла и хаоса, в христианском понимании становится аналогом истинности, совершенства и добра. Истинная справедливость отныне может быть найдена только за пределами мира сего, да и сама абсолютная граница осуществится лишь на Страшном Суде. <…> Абсолютная граница есть бездна, и у нее не может быть ни геометрической, ни «юридической» линии. Соответственно изначальная ограниченность космоса и наличие границ вообще стали восприниматься как имманентное несовершенство и зло; граница теперь уже не ограда от вторжения враждебного «иного», а, напротив, преграда, зло, стоящее на пути к совершенству».[194]

Ницшевская критика христианства направлена преимущественно на данный тип метафизической конструкции. Транс-цендирующее устремление по ту сторону абсолютной границы приводит к нигилистическому нивелированию имманентного, земного бытия. Тем самым Ницше раскрывает в христианстве – точнее в той ветви христианства, которая была ему известна, – один из источников европейского нигилизма. На следующем этапе, согласно Ницше, произойдет отказ от самого трансцендентного, что с фатальной неизбежностью приведет к переходу нигилизма на качественно новую ступень: из метафизической устремленности к трансцендентному нигилизм превратится в трансгрессивное по существу отрицание границ имманентного. Исчезновение трансцендентного горизонта («смерть Бога») оставляет человеку только «стремление к абсолютному преодолению»,[195] трансцендирование сменяется трансгрессией – таким преодолением границ, которое уже не ориентировано по метафизической вертикали, но имеет сугубо горизонтальную направленность. Метафизическая конструкция, служившая источником организации пространства власти, теперь рушится, провоцируя серию кризисов власти: всевозможные революционные движения, восстания масс и прочие трансгрессивные феномены. На арену выходят «враги границы»: «Враги границы разнообразны по своему типу и статусу, ими движут разные идеи и побудительные мотивы. Отрицание границы как факта и как нормы может выражаться также по-разному в зависимости от того, кто, собственно говоря, только не желает ее признавать, а кто стремится ее разрушить, уничтожить вовсе».[196]

В постметафизической философии XX столетия феномен трансгрессии, нарушения, отрицания и преодоления границ, начинает занимать одно из центральных мест. Вместе с тем появляются и тенденции к восстановлению метафизической конструкции границы. В этой связи И.В. Дёмин обращает внимание на связь проблемы границы с различными стилями политического мышления. Так, установка на преодоление границ является конститутивной для либеральной мысли: «Трактовка человека как преступника, нарушителя границ, выдаваемая за идеологически нейтральную, не только имеет вполне определенные политико-идеологические импликации, она становится возможной лишь в контексте либерально-прогрессистской мысли с характерным для него пафосом «эмансипации»».[197] Напротив, определяющим моментом консерватизма выступает установка на защиту и сохранение границ: «Консерватора интересует не вопрос о том, как «преодолеть границы», «выйти за границы», «избежать ограничений», а вопрос о том, как удержать и сохранить границы… Человек в оптике консерватизма защитник границ».[198]Появление фигуры защитника границ на горизонте современной философской мысли в работах К. Хаусхофера и К. Шмитта вселяет надежду, что спровоцированный кризисом европейской метафизики период нигилизма и тотальной трансгрессивности подходит к своему завершению. В любом случае, как защитники, так и противники границы самим фактом своего существования указывают на значимость феномена границы. Здесь будет уместно реактуализировать гегелевский тезис, что отрицание границ является косвенным способом их утверждения, в то время как осознание границ уже предполагает их переход.[199]

Длительный период кризиса догматической метафизики привел к отказу от попыток определить универсальную сущность феномена власти. В контексте постметафизической философской мысли граница выступает в качестве необходимого условия конституирования различных пространств власти. Граница – не трансцендентная сущность, лежащая в основании всего, но феномен духовного и физического мира, играющий определяющую роль в организации властных структур. В настоящем исследовании мы попытались обосновать данный тезис на основе экспликации постметафизических тенденций в исследованиях И. А. Исаева.

2.3. Маргинальная футурология: идея нового средневековья

1. Философская фантастика Освальда Шпенглера

В нашем представлении смысл фантастики заключается в моделировании ситуаций и условий, позволяющих раскрыть те возможности человеческого бытия, которые в существующих условиях не могут быть реализованы.

В этой связи обращает на себя внимание теория исторических псевдоморфоз О. Шпенглера. Философ определяет данным терминологическим сочетанием те ситуации, в которых старая культура навязывает молодой культуре свои формы выражения. В данной ситуации возникает несоответствие между содержанием и формой, следствием которого является угнетение собственных возможностей молодой культуры. Вместо того, чтобы постепенно развивать свои формы выражения, адекватные ее внутреннему содержанию («душе»), культура тратит свою энергию в подражании чуждым формам. Одним из наиболее ярких примеров исторической псевдоморфозы являются петровские реформы и последующая культурная жизнь России. Тогда еще молодой российской культуре насильственным образом были привиты чуждые формы уже старой европейской («фаустовской») культуры. Подобные псевдоморфозы происходили и раньше в других культурных организмах. Однако уникальность современной ситуации заключается в том, что распространение форм одной культуры на другую не ограничивается одной страной. Европейские культурные формы поработили не только русскую, но и японскую, индийскую и арабскую культуры. Причиной и средством столь тотального захвата культурного пространства стала специфическая европейская техника.

Если следовать концептуальным разработкам Шпенглера, то необходимо признать, что нет никакой «техногенной цивилизации». Вместо этого имеет место глобальная псевдоморфоза планетарного масштаба. Европейская техника релевантна только европейкой культуре с ее фаустовской душой. Для всех остальных эта техника остается внутренне чуждой, несмотря на то, что внешне все они (японец, индус, араб, еврей и русский) ей подчиняются, признают ее власть и безраздельное господство.

В связи с этим в сноске к тексту последнего параграфа второго тома «Заката Европы» Шпенглер делает важное замечание прогностического характера: «Однако также и русский со страхом и ненавистью взирает на эту тиранию колес, проводов и рельсов, и если сегодня и в ближайшем будущем он с такой неизбежностью мирится, то когда-нибудь он сотрет все это из своей памяти и своего окружения и создаст вокруг себя совершенно другой мир, в котором не будет ничего из этой дьявольской техники».[200] В отношении «сегодня» и «ближайшего будущего» в целом все понятно: можно, конечно, спорить с правомерностью утверждения о страхе и ненависти по отношению к европейской технике, но смысл данного тезиса ясен. Что вызывает вопросы, так это «когда-нибудь», которое автор вскользь упоминает в сноске и не дает подробного разъяснения на этот счет. Как, каким образом можно стереть из памяти «все это» и создать вокруг себя «совершенно другой мир»? Шпенглер не отвечает на этот фундаментальный вопрос. Он только показывает, что гегемонии европейской техники и культуры не суждено продлиться вечно. Собственная душа русской культуры, погребенная под чужеродными наслоениями, должна будет пробудиться. Однако для такого пробуждения будет недостаточно преодолеть чуждые формы мировоззрения (что само по себе не так-то и просто), овладевшие умами «россиян». Дух европейской цивилизации проник не только в сознание, он впитался в саму материю нашей жизни. Европейская техника организует все физическое и социальное пространство нашего существования: ландшафт, быт, досуг, работа, производство, экономика и политика – все это завязано на современной технике и без нее фактически немыслимо. Сложно представить, что в какой-то момент (то самое шпенглеровское «когда-нибудь») мы просто возьмем и добровольно откажемся от всего этого.

Избавиться от тирании «колес, проводов и рельсов» можно только путем абсолютной трансгрессии. Требуется катастрофа, которая приведет к колоссальным разрушениям. Нужны взрывы и пожары такой силы, чтобы сделанные из прочного металла провода, рельсы и колеса были действительно стерты из окружения и из памяти. Это «стирание» должно будет произойти по всему миру. Техника должна исчезнуть так же, как некогда исчезли все динозавры. Часть населения при этом должна будет уцелеть – возможно, где-нибудь в лесах и горах, которые не будут подвергнуты бомбардировке, поскольку не являются стратегически значимыми объектами. Или в подземельях. Тогда в России появятся условия для создания совершенно другого мира. Русская культура будет отброшена назад к стадии только что преодоленного состояния варварства. Начнется период Нового Средневековья, о котором писал Н. Бердяев. А затем, спустя столетия, должно наступить Новое Возрождение, которое ознаменует момент высшего самосознания русской души.

«Закат Европы» издавался в то время, когда человечество еще не столкнулось с угрозой ядерной войны как с реальной возможностью. В 1930 году мыслитель уже умер. Шпенглер никогда не выступал в качестве пророка, он был философом, который работает с онтологическими возможностями, а не занимается предсказанием фактических событий. Как философ он показал, что современная ситуация культурного пространства представляет собой слишком сложный узел, завязавшийся в Европе. Как отмечает П. Слотердайк, «северо-западные европейцы – представляющие собой полнейшую противоположность грекам, которые любили блюсти границы, – должны быть по глубинной структуре психики своей помешанными на бесконечности психопатами, причем не в какой-то неглубокой оборонительной форме, а в форме наступательной, заставляющей устремляться все дальше и дальше. Во всем этом, наверное, есть несколько наблюдений, к которым следует отнестись серьезно. Ведь это правда, что в европейской культуре – вкупе с ее продолжением в культуре американской – налицо проблема инфинитизма, своего рода постоянная реакция неприятия конечности и принципиальная злость, которую вызывает стремление установить границы и пределы».[201]

Онтологический смысл этого фаустовского стремления к «постоянному превышению пределов и перманентному нарушению границ» есть трансгрессия. Ответом на экспансию подобного трансгрессивного способа существования на другие культуры может стать абсолютная трансгрессия. Так или иначе, получившая колоссальные масштабы псевдоморфоза создает онтологические предпосылки для возникновения возможности абсолютной трансгрессии. Появление такой возможности есть симптом, иммунная реакция, подобная повышению температуры тела до опасных для жизни пределов. Организм усиленно борется с чужеродными элементами, но в такой борьбе он может «сгореть» и сам. Примерно то же самое происходит и в современной культуре. Мы наблюдаем иммунную реакцию, следствием которой может стать гибель самих культур, этих организмов высшего порядка.

Война в классическом смысле представляет собой внутреннюю трансгрессию: нарушение границ частного и изолированного существования в целях поддержания бытия целого. Гегелевская диалектика здесь оказывается наиболее адекватным онтологическим учением. Ядерная война представляет собой трансгрессию абсолютную: возможность тотального отрицания всех установленных бытийно-смысловых определенностей существования. Трансгрессия в данном случае направлена уже не на единичное, но на всеобщее. Одним из возможных результатов подобной трансгрессии будет противоположное направленности гегелевской философии утверждение единичного в его максимальной оторванности от всеобщего. Будут высвобождаться части, осколки и фрагменты: отдельные выжившие индивиды, отдельные уцелевшие артефакты, чье бытие теперь не находится в сложной сети связей и отношений целостной системы. Потому что такой системы больше нет. Другой возможный вариант ядерного конфликта состоит в абсолютном отрицании наличного бытия и раскрытии чистого Ничто. Хотя подобная возможность является предельной, для онтологического исследования она также значима, поскольку онтология работает с возможностями. Предельные бытийные возможности, даже если они никогда не будут реализованы, входят в конфигурацию актуального наличного бытия – в качестве горизонта, который задает направленность актуального смыслообразования, определяет перспективы наличного бытия.

Катастрофы планетарного масштаба происходили на земле и раньше, до появления человека. Например, вымирание динозавров, которое могло стать результатом падения крупного метеорита. Подобное происшествие должно было привести к мощному взрыву, следствием которого стало бы воцарение на Земле мрака и холода. Однако в данном случае речь идет о фактическом единичном событии, которое до своего непосредственного наступления не оказывало совершенно никакого воздействия на характер наличного бытия. Возможность ядерной войны имеет кардинально другой онтологический статус – чистой потенциальности, которая определяет наше существование в данный момент. Раскрытие абсолютной трансгрессии как такой предельной возможности должно иметь вполне конкретные онтологические предпосылки в существовании самого человечества (в то время как падение метеорита не имело никаких предпосылок в существовании самих динозавров). Должны были произойти какие-то радикальные преобразования в проекте бытия человечества, чтобы само возникновение такой возможности стало возможным.

2. Апокалипсис «техногенной цивилизации» от Кира Булычева

В фантастической повести «Город без памяти» (1988–1989, цикл «Приключения Алисы») Кир Булычев моделирует ситуацию гибели высокоразвитой техногенной цивилизации. Действие разворачивается на планете Крина. В «Конце Атлантиды» (повести, продолжением которой является «Город без памяти») уровень технического прогресса Крины характеризуется следующим образом: «Три тысячи четыреста лет назад на Землю прилетела экспедиция с планеты Крина. Мудрая цивилизация той планеты уже давно вышла в космос и овладела секретом межзвездных полетов. Она посылала корабли во все концы галактики. Но эти экспедиции подчинялись строгому Закону: если жители какой-нибудь планеты еще не вышли в космос, если они не готовы к космическим контактам, изучение планеты должно проводиться в строжайшей тайне. Никто там не должен догадаться, что за ними ведется наблюдение. Иначе развитие планеты нарушится, и это может привести к печальным последствиям. Когда криняне прилетели к нам, на Земле лишь начала развиваться цивилизация. Первые государства создавались в Египте, на острове Крите, в Индии и Китае. А севернее, в лесах Европы, лишь маленькие поселки охотников и рыболовов возникали на берегах рек».[202]

Крина достигла пика своего научно-технического развития в те времена, когда на Земле лишь зарождалась цивилизация. В рамках концептуальных разработок О. Шпенглера это означает, что в образе Крины представлена культура, перешедшая в стадию цивилизации. Земля представляет собой молодую, зарождающуюся культуру, совсем недавно начавшую выходить из состояния варварства («пракультуры»). Если следовать Шпенглеру, то различия между разными типами культур настолько велико, что можно что вполне уместно вести речь о двух разных мирах или даже о двух планетах. Если бы не европейская псевдоморфоза, то примерно в таком соотношении находились бы культуры Руси и Европы.

Фабула «Города без памяти» начинается с отправки на Крину космического корабля с Земли. После потери связи с экипажем организуется спасательная экспедиция (в состав которой входят Алиса Селезнева, Пашка Гераскин, Ирия Гай и разумный космический корабль Гайдо). На подходе к цели герои обнаруживают, что на планете не осталось никаких следов высокотехнологичной цивилизации: «Это удивительно, – сказал наконец Гайдо. – Если бы я не знал, что представляет собой Крина, я бы решил, что мы летаем вокруг отсталой планеты. Экипажи, что двигаются по улицам, по-моему, запряжены лошадьми или какими-то похожими животными, дороги запущены, некоторые зарастают кустарником. Корабли… Я убежден, что корабли здесь парусные.

– Все ясно, – сказал начитанный Пашка. – Я и об этом читал в фантастическом романе. Они истратили все свое топливо, и им пришлось перейти на силу ветра и лошадей.

– Ты опять ошибся, Паша, – сказала Ирия Гай. – Ты же знаешь, что на Крине были атомные станции, гравитолеты, солнечные и световые двигатели…».[203]

Уровень цивилизации Крины по прибытии на нее действующих лиц оказывается соответствующим периоду европейского Средневековья. В «Конце Атлантиды» сообщается, что последняя смена ученых с Крины прибыла на Землю в 1818 году. Следующая смена должна была прибыть в 1823 году. Но этого не произошло, связь с планетой была потеряна. Действие повести происходит в 2088 году. Соответственно, катастрофа, ставшая причиной гибели крупной цивилизации, произошла примерно 265 лет назад. Скорее всего, в первое время после трагических событий уровень жизни на планете соответствовал первобытным условиям. С течением времени криняне достигли стадии средневекового феодализма.

Таким образом, в повести получила воплощение идея Нового Средневековья – идея достаточно популярная и широко распространенная в художественной литературе и кинематографе. Один из теоретиков данной идеи Умберто Эко отмечает: «Что же нам нужно, чтобы создать хорошие Средние века? Прежде всего, огромная мировая империя, которая разваливается, мощная интернациональная государственная власть, которая в свое время объединила часть мира с точки зрения языка, обычаев, идеологии, религии и технологии и которая в один прекрасный момент рушится из-за сложности собственной структуры. Рушится, потому что на границах наседают «варвары», которые необязательно необразованы, но которые несут новые обычаи и новое видение мира. <…> С крахом Великой империи (военным, гражданским, социальным и культурным одновременно) начинается период экономического кризиса и дефицита власти».[204]С позиции Эко, возникновение Нового Средневековья связано с гибелью мировой империи. При этом указываются две причины: внутренняя – сложность собственной структуры – и внешняя – нашествие варваров. Оба типа причинности взаимосвязаны. Происходит внутренняя и внешняя трансгрессия, нарушение границ изнутри и извне. Подобно тому, как внутреннее ослабление организма провоцирует проникновение в него внешних патогенных организмов.

Что же послужило непосредственной причиной гибели техногенной цивилизации на Крине? В «Конце Атлантиды» говорится о гибели многих планет от ядерного оружия: «Это бывает почти с каждой планетой: на ней скопилось много опасного оружия, скоро люди изобретут и атомную бомбу. Немало было в космосе цивилизаций, которые не смогли справиться с этой страшной опасностью и погибли».[205]

На Крине, однако, военной катастрофы не произошло. Их цивилизация находилась как раз в числе тех, кому удалось «успешно преодолеть этот рубеж – запретить оружие и перейти к мирной эпохе». По ходу развития сюжета «Города без памяти» выясняется, что причиной катастрофы стала всеобщая потеря памяти. О том, что вызвало такой глобальный катаклизм, станет ясно лишь в конце произведения. Пока важно прокомментировать сам характер события. Зоной поражения у Булычева становится не техника (как это было бы в случае с масштабным применением ядерного оружия, в результате чего вся техника была бы уничтожена), но само основание культуры: память. Память представляет собой саму сферу бытия культуры. Будучи сверхбиологической программой и в качестве таковой не подлежащей трансляции через биологические механизмы наследственности, культура может существовать только посредством памяти. Уничтожение памяти равнозначно потере всего, что было накоплено культурой за период своего существования. Это и произошло на Крине. Поскольку техника является продуктом высокоразвитой культуры, потеря памяти приводит к автоматическому устранению техники: «Люди бросили свои дела, остановились заводы, машины и поезда; самолеты, что летели в небе, упали и разбились, в столовых люди оставили недоеденные блюда, корабли теряли путь к гавани, и их выбрасывало на берег…».[206] У Булычева буквально реализуется предсказание Шпенглера, которое мы приведем здесь еще раз: «Однако также и русский со страхом и ненавистью взирает на эту тиранию колес, проводов и рельсов, и если сегодня и в ближайшем будущем он с такой неизбежностью мирится, то когда-нибудь он сотрет все это из своей памяти и своего окружения и создаст вокруг себя совершенно другой мир, в котором не будет ничего из этой дьявольской техники». Вот это и случилось на Крине: «тирания колес, проводов и рельсов» была в прямом смысле слова стерта из памяти. И жители планеты создали «совершенно другой мир», в котором действительно ничего не оказалось «из этой дьявольской техники».

Следует обратить внимание на социальную организацию этого нового мира. Во главе стоит Повелитель Радикулит Грозный. Ему служат «поклоны» – сословие дворян – и «вкушецы» – жреческое сословие. Как и положено в феодальном обществе, третье сословие образуют «простаки» – земледельцы, ремесленники и т. п. Поклоны и вкушецы являются представителями знати, господствующих сословий, простаки – представители сословий угнетаемых: «В лодках были поклоны, вкушецы и их слуги. И солдаты. Разные люди. А простаки работают. Землю пашут, сапоги тачают. Их можно бить. А поклонов и слуг бить нельзя».[207]Помимо поклонов, вкушецов, простаков, а также слуг и солдат в Новом Средневековье Кира Булычева существуют трансгрессивные группы людей – те, кто не интегрирован в сословную систему общества и находится на периферии социальной структуры, занимают в ней пограничное положение. Как трансгрессивные, пограничные феномены, эти группы находятся одновременно и в социальной системе и вне ее. Вне, так как у них нет закрепленного положения в обществе, нет правового статуса. Внутри, так как они тем не менее определенным образом входят в социальное пространство, занимая в нем положение маргиналов. В историческом Средневековье подобные трансгрессивные феномены были распространены достаточно широко: странники и бродяги, нищие, разбойники, юродивые. Функция трансгрессивных феноменов заключается в том, что они выявляют границы социального пространства и тем самым указывают на возможности иных конфигураций и организаций общественного устройства. В трансгрессивных феноменах социального пространства заключается возможность самопреодоления, трансформации общества.

В «Городе без памяти» трансгрессивные феномены представлены двумя группами: «бе-пе» и «помники». Пограничность обеих групп связана с их отношением к памяти и забвению. Всеобщая потеря памяти на планете произошла около 250 лет назад. Средняя продолжительность жизни кринян в условиях Нового Средневековья составляет 40–50 лет (до катастрофы она составляла более 300 лет). Отсюда следует, что с момента катастрофы уже сменилось несколько поколений и у населения начала формироваться новая память, содержанием которой выступает культура Нового Средневековья.

«Бе-пе» (беспамятными) называют тех, кто лишился памяти уже в этом новом мире. В лесах и в городе есть особые колодцы, попадание в которые приводит к полной потери памяти. Произойти это может двумя путями. Либо в результате несчастного случая, либо в результате наказания – «казни забвения». Ставшие беспамятными полностью утрачивают свою идентичность, теряют свое положение в обществе, дом и имущество и живут как бездомные бродяги и умалишенные. Впоследствии они могут вновь интегрироваться в социальную иерархию, стать простаками или даже мудрецами.

У Шпенглера есть понятие «феллахов», «посткультурных народов», составляющих население больших городов умирающей культуры. В отличие от варваров, являющихся пракультурными народами, феллахи – это наследники бывшей великой культуры, утратившие способность не только созидать культурные ценности, но и сохранять их. В культурном смысле, феллахи – это беспамятные, те, кто утратил память об идее, составлявшей основу, душу культуры.

Помники образуют противоположный полюс периферии социального пространства Нового Средневековья. Они живут за чертой города, за лесом, в Убежище – тайном городе, составляющем антитезу социальной структуре Города без памяти. Это шпионы, революционеры и ученые. Их отличительной чертой является установка на возвращение утраченной памяти.

Интересно, что беспамятные и помники – как трансгрессивные феномены социального пространства Нового Средневековья противоположного характера – в некоторых ситуациях сближаются. Если помники попадают в руки власть имущих, то их казнят – опускают в яму забвенья и превращают в «бе-пе». В свою очередь, помники, чтобы проникнуть во вражеский стан не вызывая подозрений, могут притворяться беспамятными.

Тем не менее, помники не сливаются с беспамятными. Трансгрессия, осуществляемая данными группами, разного характера. «Бе-пе» полностью утрачивают идентичность и в качестве таковых могут стать материалом как для вкушецов, так и для помников. Вкушецы организуют беспамятных в послушные массы. Помники пытаются их заново обучить, сделать из них представителей культуры другого типа. Сами помники стремятся обрести подлинную идентичность. Они хотят узнать истинный смысл слов и вещей, восстановить историю своей цивилизации.

Дело в том, что случившаяся несколько столетий назад всеобщая потеря памяти привела к серьезному сдвигу в семиотическом пространстве и к значительным изменениям в семиозисе. Значения слов и предметов были утрачены, притом что сами предметы и слова сохранились. Остались знаки, но не осталось значений. В связи с этим возникла необходимость повторного означивания. Данная ситуация не является исключительно продуктом логики фантастического сюжета Кира Булычева. Согласно У. Эко, подобные семиотические сдвиги представляют характерную черту Средневековья: «Средние века по-своему сохранили наследие прошлого, но не для того, чтобы, удобно устроившись в нем, погрузиться в зимнюю спячку, а чтобы постоянно заново переводить его и использовать, это был bricolage в гигантских масштабах на грани ностальгии, надежды и отчаяния».[208]

В повести Булычева представлены две модели семиозиса, которые условно могут быть названы сакральной и репрезентативной. Обе модели основаны на соответствующей концепции истины и знания. Сакральная модель исходит из представления, что мудрость заключается в незнании: «настоящая мудрость, – воскликнул Кошмар, – это ничего не знать, но обо всем судить! Да здравствует мудрое невежество!».[209] Несмотря на то, что сам автор повести относится к такому подходу с явной иронией, не должно игнорировать то обстоятельство, что это воззрение на природу знания уходит своими корнями как раз в средневековую, теологическую систему мысли. Николай Кузанский в своем знаменитом трактате «Об ученом незнании» указывает: «бесконечное, как таковое, ускользая от всякой соразмерности, остается неизвестным. <…> Если мы сможем достичь этого в полноте, то достигнем знающего незнания. Для самого пытливого человека не будет более совершенного постижения, чем явить высшую умудренность в собственном незнании, всякий окажется тем ученее, чем полнее увидит свое незнание».[210] Бесконечный Бог не подлежит репрезентации, возможно лишь символическое знание о нем. Отсюда и семиозис понимается не как выражение доступной репрезентации истины, но как сакральный акт именования. Право давать имена в Ветхом Завете было даровано первому человеку как образу и подобию Бога. В «Городе без памяти» таким правом обладают мудрецы: «Наш счастливый мир незыблем, потому что не меняется. И к нам, к мудрецам, идут, потому что мы единственные, кто знает то, чего не знает никто. Поэтому нас уважают и ценят, мы придумываем все названия, а нам за это дают красивые дома и одежды».[211]

Конфликт между сакральной и репрезентативной моделью прослеживается в следующем диалоге:

«О славный, грозный Таракан! – кричал он. – О великое хвостатое крылатое существо, поклон ты наш!

– Почему его зовут тараканом? – спросила Алиса шепотом у Речки.

– Потому что это его герб, – ответила девушка. – Видишь, на парусе нарисован?

– Но это же павлин, – сказала Алиса.

– Таракан не такой, – вмешался Пашка. – Он маленький, черный или рыжий, он с усами, он бегает. Он – насекомое!

– Я-то знаю, – загадочно ответила девушка, – а другие не знают».[212]

Пашке и Алисе известна только репрезентативная модель, в которой имя обозначает истинное понятие о предмете. Истина здесь понимается как соответствие высказывания предмету. Но при таком подходе имя теряет свой сакральный характер и перестает служить иерархической организации власти, во главе которой находится повелитель, монарх как наместник и помазанник Бога. Имя, репрезентирующее объективную истину, не может служить для прославления, для внушения трепета и преклонения перед величием его носителя.

Сторонниками репрезентативной модели являются помники, активно противостоящие всей системе мироустройства Нового Средневековья. И мудрецы и вкушецы чувствуют, что модель семиозиса, которую стремятся утвердить помники, несет угрозу их иерархическому и авторитарному социальному пространству: «А если мы научимся читать, то станем самыми обыкновенными помниками и нас придется лишить памяти».[213]

Репрезентативная модель обосновывается одним из лидеров движения помников – профессором Хрустом: «Мы стараемся разгадать, что это могло значить, как это употреблялось нашими предками. Иногда случаются замечательные открытия, которые сразу на несколько лет вперед двигают нашу цивилизацию. Как рассказывают, наш первый учитель, глядя на сломанные карманные часы, изобрел колесо».[214] Хруст – это будущий Коперник, герой Нового времени, пионер техногенного мира. Он не дает имена, а как настоящий ученый старается разгадать, отыскать истинное значение. И как для настоящего изобретателя, истина для него имеет практико-прагматический характер, она связана с употреблением предмета в этом, земном, совсем не божественном мире.

Повесть заканчивается победой команды Алисы Селезневой и помников. «Темным векам» на Крине приходит конец, верх одерживают представители рационалистической, технократической цивилизации. Однако настораживает то обстоятельство, что причиной катастрофы целой планеты была сама же наука.

Как выясняется к концу произведения, один гениальный ученый изобрел не новый вид оружия массового уничтожения, но нечто более сложное – поле забвения: «Но среди жителей Крины был один ученый, гениальный, но наивный ум, который решил, что все несчастья людей проистекают оттого, что они слишком многое помнят. Они помнят все обиды и потери, все разочарования и беды. Видно, он сам пережил когда-то тяжелую утрату или оскорбление, но документы об этом молчат. В то время он работал над изучением поля, открытого им, – поля, которое стирало у живых существ память. Это поле было всепроникающим и опасным. Но наш гений не думал об опасности. Ему в этом поле виделось всеобщее лекарство от всех бед человечества. Он утверждал, что если человек забудет обо всем, то, начав жизнь сначала, он будет счастлив. Беда его заключалась в том, что он решил за всех людей, что им нужно для счастья. Он полагал, что сам отсидится в подземном убежище, а потом выйдет наружу и научит людей добру. Но поле, выпущенное им, окутало всю планету и проникло во все подземелья. Память потеряли все без исключения. В том числе и сам изобретатель. Вот и вся история».[215] Проект всеобщего счастья, основанный на тенденции к забвению прошлого, к стиранию исторической памяти, имел место в истории не один раз. Ближайшим ко времени написания «Города без памяти» является проект СССР. К моменту выхода повести в печати этот проект уже переживал свои последние времена. Если в первых повестях (с 1965 года, когда до распада Советского Союза было еще далеко) Булычев рисует счастливое коммунистическое будущее, в котором отменены деньги и тяжелый физический труд побежден научно-техническим прогрессом, то в «Городе без памяти» автор уже более критичен к подобным утопическим проектам. Вместе с тем и мистические, декадентские мотивы идеализации Средних веков не становятся ему близки (чем Булычев выгодно отличается, например, от автора «Теллурии»). Идея Нового Средневековья для создателя Алисы также неприемлема (по крайней мере, в данный период творчества; в более поздних книгах об Алисе ситуация будет уже не столь прозрачной).

2.4. Пограничные феномены культуры и человеческого бытия

В определенном ключе фантастика обнаруживает некоторое сходство с философией, которая также актуализирует в сфере мысли различные, в том числе пограничные возможности бытия человека.

Можно выделить четыре варианта моделирования возможного будущего человечества в области фантастической литературы и философской футурологии. Указанные варианты могут также пересекаться и взаимодействовать друг с другом, образуя смешанные и переходные типы.

1) Технократический утопизм. Данный вариант восходит к просвещенческой идее прогресса. Развитие науки и техники приводит к светлому будущему, в котором физический труд заменен робототехникой, побеждены все болезни, полностью устранены голод и нужда, искоренены преступность и социальная несправедливость. Человечество вступило в новую эру межгалактических коммуникаций, установило сотрудничество с цивилизациями отдаленных галактик.

2) Трансгуманизм. Идеи трансгуманизма могут быть представлены в качестве особого варианта технократического утопизма. Принципиальная разница состоит в том, что в последнем человек при всех колоссальных масштабах технического прогресса сохраняет свои основные антропологические характеристики. Человек остается константой, но помещается в новые условия существования. Напротив, в трансгуманизме существенным трансформациям подвергается сам человек, раздвигаются и преобразуются границы его физиологии и когнитивной сферы: «В трансгуманизме акцент переносится с изменения и «покорения» «внешней» природы на трансформацию природы самого человека».[216]

3) Постгуманизм. В данном варианте прогнозируется полное исчезновение человека и замена его другими биологическими или техническими формами существования. Человечество со всей его культурой и историей рассматривается в качестве почвы или удобрения для существ совершенно иного вида. Само человечество – временный феномен, обреченный исчезнуть. Постгуманизм представляет собой радикализованный, доведенный до крайних пределов трансгуманизм.

4) Регрессизм. В данном варианте идея прогресса заменяется идеей тотальной деградации, а будущее представляет собой возвращение к отдаленному прошлому, к пройденным ступеням культуры. С уровня высокоразвитой цивилизации человечество отбрасывается к первобытному или феодальному строю. И начинает все сначала. В целом это пессимистическая, антипрогрессистская и антиутопическая модель будущего, не разделяющая оптимизм первого варианта. Со вторым и третьим вариантом данную модель объединяет то обстоятельство, что человек также подводится здесь к предельным границам своего существования в качестве человека.

Можно было бы выделить и пятый вариант, предполагающий стагнацию, консервацию достигнутого уровня, не допускающую ни дальнейшего развития, ни регресса. Однако данный вариант по своему содержанию не может представлять особого интереса для футурологии и фантастики.

Мы сосредоточим внимание на четвертом варианте. В сфере философии идея культурного регресса разрабатывалась представителями циклической модели исторического процесса, а также сторонниками идеи Нового Средневековья. В фантастической литературе тотальный регресс в качестве модели возможного будущего представлен, в частности, в творчестве Кира Булычева. Следует отметить, что для данного автора вариант регрессизма в целом не характерен. Пессимистический взгляд на будущее человеческой цивилизации Булычеву не свойствен, он выступает в качестве сторонника технократического утопизма. Модель регресса и деградации писатель апробирует только в качестве крайней возможности, причем полная реализация этой возможности пресекается восстановлением высокого уровня цивилизационного развития. Тем самым у Булычева достигается некоторая дистанцированность от предмета, позволяющая взглянуть на идею регресса как бы со стороны, в перспективе иного варианта будущего человечества.

Пессимистический вариант будущего цивилизации разрабатывается Булычевым в повести «Город без памяти» (1988–1989, цикл «Приключения Алисы») и в романе «Поселок» (1988, первая часть «Перевал» была написана еще в 1980 году). В «Городе без памяти» герои возвращают домой космическую экспедицию, потерявшую на Земле связь со своей планетой. На момент отправки экспедиции на планете был достигнут высочайший уровень цивилизационного развития. Однако по возвращении герои обнаруживают культуру, соответствующую средневековому периоду развития человечества. Причиной такого колоссального регресса стала тотальная потеря памяти среди населения планеты.

В «Поселке» ситуация несколько иная, однако и здесь тема культурной памяти является доминирующей. Исследовательский космический корабль терпит крушение на неизвестной планете. Уцелевшие люди спускаются в лес и разбивают поселок, представляющий, по-видимому, единственный участок культуры на этой планете. Регресс оказывается неизбежен: прибыв из цивилизации, способной совершать галактические экспедиции, люди вынуждены поддерживать свое существование в условиях практически первобытной культуры. Будучи поставлены на грань выживания в агрессивной природной среде, герои сталкиваются с проблемой сохранения культурной памяти и недопущения полной деградации. Задача кажется почти невыполнимой: «– Варианты различны, но человек неизбежно деградирует… степень деградации…

Старик взглянул на Олега, тот кивнул. Он знал это слово.

– Степень деградации зависит от уровня, которого человек достиг к моменту изоляции, и от его характера. Но мы не можем ставить исторический эксперимент на одной сложившейся особи. Мы говорим о социуме. Может ли группа людей в условиях изоляции удержаться на уровне культуры, в каковой находилась в момент отчуждения?

– Может, – ответил Олег. – Это мы.

– Не может, – возразил старик. – Но для младенца достаточно пяти лет, для группы, даже если она не вымрет, потребуется два-три поколения. Для племени – несколько поколений… Для народа, может быть, века. Но процесс необратим. Он проверен историей. Возьмем австралийских аборигенов…».[217]

Поселок представлен именно небольшой группой людей, и новое поколение (тех, кто на момент крушения находился в младенческом возрасте, и тех, кто родился уже в поселке) обнаруживает тенденцию к полной утрате культурного наследия своих отцов: «– Нам грозит забывание. Уже сейчас носителей хотя бы крох человеческой мудрости, знаний становится все меньше. Одни гибнут, умирают, другие слишком поглощены борьбой за выживание… И вот появляется новое поколение, вы с Марьяной еще переходный этап. Вы как бы звено, соединяющее нас с нашим будущим. Каким оно будет, ты представляешь себе?

– Мы не боимся леса. Мы знаем грибы и деревья, мы можем охотиться в степи…

– Я боюсь будущего, в котором господствует новый тип человека – Дик-охотник. Он для меня символ отступления, символ поражения человека в борьбе с природой».[218]

Так выглядит проблема с точки зрения Старого (самого старшего обитателя поселка). Вживление в природу ставит человека на границу человеческого бытия как такового, на границу, за которой начинается утрата человеческого облика и переход в животное состояние. Пределом регресса является возобновление в будущем дочеловеческого прошлого. Об этом незадолго до гибели размышляет Томас (еще один представитель старшего поколения): «это крайняя степень невезения, словно рок, притаившийся в скалах, не хочет отпускать нас к человечеству, словно лес хочет превратить нас в своих детей, в шакалов на двух ногах, он согласен терпеть наш поселок, но только как свое собственное продолжение, а не как отрицание».[219] Сохранение культурной памяти является основным мотивом организации экспедиции к перевалу, к погибшему в горах космическому кораблю: «Нам нужна помощь. Помощь остального человечества. И потому я настаиваю, чтобы твой сын шел за перевал. Мы еще помним. И наш долг – не обрывать нить».[220]

Однако в «Поселке» существует и другая перспектива, которую старшие могут лишь отчасти понимать: «Томас поглядел на ребят. Почему они не чувствуют, что на камнях спать жестко и холодно? Это естественные дикари, глядящие на него, старика, с вежливым снисхождением аборигенов. Как бы ни пугал их Борис, они с каждым годом все лучше вживаются в этот мир мокрого леса и серых облаков. А Борис прав и не прав. Он прав, что переход в дикость неизбежен. Томас видит его и в собственной дочери, и в других малышах. Но, очевидно, это и есть единственный выход, единственная возможность спастись. А перевал – тот символ, в который уже никто не верит, но от которого трудно отказаться».[221] Эта точка зрения преобладает в сознании молодого поколения, которое никогда не видело (или не помнит) перевала и корабля и для которых существование этих объектов известно только из рассказов старших.

Так в романе задаются два уровня смыслового наполнения художественных образов. Первый – культурно-исторический или аллегорический, на котором поселок, перевал и находящийся там корабль получают статус обладающих действительным существованием объектов: культурного и природного топоса и артефакта. Этот уровень отсылает читателя к проблематике «Робинзона Крузо» и его всевозможных вариаций. В частности, уместно будет провести параллель с романом У. Голдинга «Повелитель мух» (1954), повествующим об оказавшейся на необитаемом острове группе детей. В группе происходит разделение на два лагеря: одни стремятся сохранить цивилизованный образ жизни и ищут пути к освобождению, другие принимают дикарский образ жизни. Дикари достаточно быстро одерживают верх над сторонниками культуры, дети начинают убивать себе подобных и вести охоту друг на друга. Роман показывает, насколько непрочно укоренены в человеческом сознании результаты воздействия цивилизации и как быстро человек способен утратить культурную память. В отличие от молодого поколения «Поселка», дети из «Повелителя мух» успели получить начальное воспитание и образование в цивилизованном мире. Устранения контроля со стороны взрослых оказалось достаточным, чтобы культурная память в весьма короткий промежуток времени утратила всякую значимость. У Булычева молодежь изначально воспитывалась за пределами цивилизованного мира, но с ними находятся старшие, которые еще образуют некий барьер на пути к полному одичанию.

Согласно О. Шпенглеру, потеря культурной памяти, прогрессирующая культурно-историческая амнезия является неизбежным и закономерным финальным этапом в жизни любой культуры. Пранароды, варвары, становясь носителями высокой идеи, образуют культурный народ, нацию. Исчерпанность культуросозидающего потенциала приводит к угасанию национального духа, на смену нациям приходят посткультурные народы, «феллахи». Это наследники умирающей культуры, которые сами уже не способны к созиданию, не способны к глубокой и полной смысла культурной жизни. Памятники былого величия становятся им все более чуждыми и непонятными, и в конце концов наступает полное забвение. Н. Я. Данилевский определял такую ситуацию как переход в состояние этнографического материала. Нечто подобное, только в обрамлении фантастического сюжета, представлено в «Поселке» К. Булычева. Молодое поколение, вырастающее на удаленной от цивилизации планете, неизбежно превращается в «феллахов» – вопреки стараниям старших передать им культурное наследие. Для молодежи умение стрелять из арбалета оказывается более значимым и актуальным, нежели книжная культура. В поселке нет не только книг, но даже бумаги. Творческие наклонности начинают выражаться во все более примитивных формах, соответствующих «заре цивилизации»: «-Дик уже ощущает себя аборигеном этих мест. Он бросил ходить ко мне пять лет назад. Я не уверен, помнит ли он азбуку.

– Зачем? – спросила мать. – Книг все равно нету. И письма писать некуда. И некому.

– Дик много песен знает, – вступил Олег. – И сам сочиняет. – Олегу стало немного стыдно, что ему приятно ощущать недоброжелательство старика к Дику, и потому он решил Дика защитить.

– Не в песнях дело. Песня – заря цивилизации. А для малышей Дик – кумир. Дик – охотник! А для вас, бабы, он пример. «Посмотри на Дика. Вот хороший мальчик!» А для девочек он рыцарь. Ты не обращала внимания, какими глазами на него глядит Марьяшка?».[222]

Таков культурно-исторический пласт романа. Поселок – это аллегория гибнущей цивилизации и «посткультурного» будущего грядущих поколений «феллахов». «Робинзон Крузо» воспроизводил культурный путь человечества по восходящей линии. В «Поселке» показан путь деградации. Дефо подвергается скептическому переосмыслению: «Попался бы мне Даниель Дефо. Жалкий враль».[223]

Второй смысловой пласт романа – символический. Если для старшего поколения перевал – действительный факт, то для молодых – это предание. Для Олега, Дика, Марьяны и Казика космический корабль не обладает реальностью чувственно-воспринимаемого объекта, у них нет эмпирического представления о предметах такого рода. В их сознании – это некий трансцендентный объект, выходящий за пределы всякого возможного опыта: «Подобного противоречия старшие не понимали – ведь для них за повестью о том, как грянула катастрофа, как пришел холод и тьма, за рассказом о пустых коридорах, в которых постепенно гаснет свет и куда прорываются снаружи сухие снежинки, – за всем этим скрывались зримые образы коридоров и ламп, молчание вспомогательных двигателей и щелканье счетчиков радиации. Для слушателей – Олега и его сверстников – в рассказе понятны были лишь снежинки, а коридоры ассоциировались с чащей леса или темной пещерой – ведь воображение питается лишь тем, что видено и слышано».[224] Здесь мы уже выходим за пределы тематического круга робинзонады и оказываемся в области мифов и легенд, в сфере сакрального. Перевал становится сакральным символом, границей, отделяющей имманентный, земной мир от трансцендентного, божественного. Путь к перевалу – это путь богоискательства, это поиск чаши Святого Грааля. Даже когда корабль был найден, когда из трансцендентного объекта он стал предметом чувственного восприятия, эта символическая составляющая образа сохраняет доминирующее значение в сознании молодого поколения: «Дик, Олег и Марьяна спускались в котловину, к кораблю, он рос, был материален и громаден, но оставался легендой, чашей Грааля, и никто из них не удивился бы, если бы при прикосновении он рассыпался в прах. Они возвращались к дому своих отцов, который пугал тем, что перешел в эту холодную котловину из снов и легенд, рассказанных при тусклом светильнике в хижине, когда за щелью окна, затянутого рыбьей кожей, рычит снежная метель».[225]

Корабль – это врата в другой мир, мир неизвестный и недоступный и одновременно родной, являющийся утраченным домом, страной прародителей, потерянным раем: «Сергеев не понимал, что для Олега проблемы земные не подкреплялись пока зрительными образами, предыдущим опытом – Земля оставалась пока краем обетованным».[226] На пути к этому метафизическому центру герои переживают настоящую драму богоискательства, трагедию неверия и богооставленности: «Наступило отчаяние, потому что перевал был абстракцией, в которую невозможно поверить, как невозможно представить себе звездное небо, если его не видел и знаешь лишь по рассказам».[227] Здесь уже более уместно провести параллель не с «Робизоном Крузо», а с «Замком» Ф. Кафки, повествующем о доходящих до отчаяния и исступления метафизических поисках, которые приводят к полному краху самого здания метафизики. Герои не находят того, чего искали, не потому, что доступ к трансцендентной истине для них закрыт, но потому, что такой истины нет. Трансцендентность оказывается формой, скрывающей отсутствие. И герой всеми силами пытается пробиться к тому, чего нет.

Для Олега встреча с кораблем приобрела еще и дополнительный смысл встречи с самим собой. Здесь актуализируются мифические и фольклорные мотивы: «Сам этот сюжет похода оформлен как испытание веры в заветы отцов (в содержание обучения, которое ведёт Старый в школе) через самопожертвование старшего поколения (смерть Томаса), проход через изменённые состояния сознания, через потерю себя (укус Олега снежной блохой: «…Страшно потерять себя… Вот сейчас это я, а скоро меня не будет») и завершается победой веры и духа».[228] Этот момент заставляет нас также вспомнить юнгианскую теорию коллективного бессознательного, где Грааль соответствует архетипу Самости. Физическая реальность корабля, ставшая доступной после длительного и опасного пути, ценой риска и жертв, не устраняет психического (архетипического) содержания, наполняющего этот образ.

К. Г. Юнг посвятил специальное исследование НЛО, в котором данный феномен трактуется как проявление содержания бессознательного: «Из примеров сновидений и из различных рисунков следует, что для проявления своего содержания бессознательное пользуется фантастическими элементами, сопоставимыми с феноменами НЛО».[229] Причем Юнг указывает на сакральный смысл этого содержания: «После тщательного исследования сновидения, как и картины, обнаруживают смысл, который вполне можно характеризовать как Богоявление».[230] Одновременно допускается возможность сочетания психических проекций с реальным существованием НЛО: «Теперь я должен к этому прибавить, что даже если НЛО физически реальны, то из-за этого соответствующие психические проекции являются, собственно говоря, не причиной, а поводом. Мифические утверждения подобного рода, и вместе с НЛО и без них, существовали всегда. Психическая ситуация человечества, с одной стороны, и феномен НЛО в качестве физической реальности с другой, не находятся в явной каузальной связи друг с другом, а, видимо, совпадают в результате осмысления. Их смысловая связь складывается, во-первых, благодаря проекции и, во-вторых, благодаря согласующемуся с проецируемым смыслом круглых и цилиндрических форм, с незапамятных времен изображающих единство противоположностей».[231] Подобный синхронистический феномен, предполагающий совпадение двух явления физической и психической реальности, описывается и в «Поселке» в сцене обнаружения героями космического корабля. Символический пласт обладал слишком большой значимостью, чтобы физическая реальность объекта могла сразу привести к его разрушению.

Разрушение символического уровня будет осуществлено во второй части романа – «За перевалом». Космический корабль утверждается в сознании героев в качестве реального физического объекта, цель перестает быть эфемерной, а поход к кораблю уже не напоминает кафкианский роман: «Олег с Сергеевым шли налегке, шли быстро и, главное, шли иначе. Изменилось их отношение к дороге. В прошлом году это было путешествие почти невероятное, на которое можно было решиться лишь от отчаяния. Смерть Томаса была естественной платой за достижение несбыточной цели, и сам «Полюс» казался таинственным, далеким воспоминанием, реальность которого была сомнительна. Сейчас они шли по трудной дороге к определенной цели с конкретными намерениями».[232] Обитатели поселка совместными усилиями строят воздушный шар, Олег изучает радиотехнику, чтобы починить связь на корабле. Противостоящий природе мир культуры, мир науки и техники становится действительностью, метафизические и сакральные мотивы рассеиваются. Олег одерживает верх над Диком, инженер побеждает охотника, перспектива деградации утрачивает свою пугающую реальность.

В уме Олега формируется и утверждается новая идея, выражающая уверенность в прогрессе человеческого разума и цивилизации. Это идея русского космизма: «Ведь может так быть, что за двадцать лет в Галактике уже столько всего изменилось, что люди перестали умирать. Если у людей много места, чтобы жить, – ведь столько свободных планет, – то всем хватит места. Природа, а это он учил еще на уроках Старого, рассчитала жизнь человека как защиту от гибели вида. В каждом биологическом виде действует один и тот же закон – продолжительность жизни одного существа должна быть такой, чтобы он успел дать потомство и по возможности помочь ему выжить. Рыбы, которые мечут икру, могут погибнуть сразу, потому что икринок очень много. Уже млекопитающим важно выкормить детенышей и, может, даже несколько приплодов выкормить, чтобы вид увеличивался. И люди когда-то жили лет по двадцать, по тридцать. А потом они начали обманывать природу, вот тогда человек и стал цивилизованным. Потом человек избавился от многих болезней и теперь живет до ста лет. Виду не нужно, чтобы человек жил до ста лет, а он живет. Значит, в этом есть какой-то смысл? Старый, когда Олег начал ему как-то развивать эту самую идею, сказал, что Олег – стихийный детерминист. Олег не стал спорить. Он уже твердо решил, что прав. Прав в том, что человек живет сто лет не случайно – так надо Природе. Она хочет заселить человеком Галактику, все те планеты, где нет своей собственной разумной жизни. А для этого нужно много миллиардов людей. И старые люди нужны, потому что они владеют опытом и мудростью. И они нужны на новых планетах, может, больше, чем на Земле. Без Старого и Томаса деревня давно бы умерла или стала дикой. Может быть, люди откроют вечную молодость. И бессмертие. Но это будет означать, что им предстоит совершить еще один прыжок – в другие галактики».[233]

Именно эта идея определяет завершение романа. Прибывшая на планету исследовательская экспедиция спасает жителей поселка. Культурная деградация предотвращена, научно-технический прогресс торжествует. Аналогичный финал и в «Городе без памяти»: ученые находят способ излечения планеты от всеобщей амнезии, и все снова возвращается на свои места. Разум побеждает не только смерть отдельных индивидов, но и преодолевает перспективу культурного регресса. Технократический утопизм одерживает полную победу.

Вместе с тем обращение к модели регресса позволило Булычеву раскрыть некоторые пограничные феномены человеческого бытия и культуры. И в «Городе без памяти» и в «Поселке» автор не доводит этот вариант до завершения, останавливается на границе, за которой человеческая культура переживает полное крушение. Трансгуманизм и особенно постгуманизм моделируют возможное бытие за границами человеческой реальности. Перспектива регресса подводит человека к границам культурного существования с противоположной стороны: она высвечивает горизонты не пост-, но докультурного и дочеловеческого бытия. Тем самым раскрывается и утверждается значимость самих границ для культуры и человеческого бытия.

Глава 3

Поэтика маргинальности

3.1. Поэтика трансгрессии: Гоголь, Белый и Ницше

Свою статью о Гоголе 1909 года Андрей Белый завершает такой формулировкой: «Быть может, Ницше и Гоголь – величайшие стилисты всего европейского искусства, если под стилем разуметь не слог только, а отражение в форме жизненного ритма души».[234] И в своем фундаментальном исследовании, увидевшем свет в 1934 году, Белый отмечает: «Только у Фридриха Ницше ритм прозы звучит с гоголевскою силой».[235] Данный момент заслуживает внимания исследователя. Ни Тургенев, ни Толстой, ни Достоевский не получили у Белого столь высокой оценки, как Ницше, удостоившийся титула едва ли не единственного наследника мастера русской словесности: «После Гоголя ни русская, ни мировая проза долго не знала таких звуков; они вырвались позднее… из прозы Ницше».[236] Дело не только в звуках. Стиль для Белого есть «форма жизненного ритма души». Соответственно, стилистическая общность указывает на родственность внутреннего мира, на общие тенденции в мышлении и мировосприятии. Отсюда следует, что в русской культуре вовсе не соперничавшие за звание «русского Ницше» Л. Шестов, В. В. Розанов или Н. А. Бердяев обнаруживают наибольшую близость воззрениям немецкого философа. Подлинным соратником Ницше, согласно Белому, следует признать Гоголя. Точнее, Ницше следует считать истинным последователем Гоголя. Ключ к этому внутреннему родству лежит не в провозглашаемых идеях, вошедших в учебники по истории литературы и философии, но в поэтике прозы Гоголя и Ницше. Именно анализ поэтики позволит вскрыть тот глубинный жизненный ритм души, который, по Белому, объединяет Гоголя и Ницше больше, чем кого бы то ни было.

Сам Ницше не знал, да и не мог знать об этом родстве. В «По ту сторону добра и зла» философ упоминает Гоголя в одном ряду с Байроном, Мюссе, По, Леопарди и Клейстом. Все эти поэты уличаются в «фабрикации фальшивых монет»: «Эти великие поэты, например эти Байроны, Мюссе, По, Леопарди, Клейсты, Гоголи, – если взять их такими, каковы они на самом деле, какими они, пожалуй, должны быть, – люди минуты, экзальтированные, чувственные, ребячливые, легкомысленные и взбалмошные в недоверии и в доверии; с душами, в которых обыкновенно надо скрывать какой-нибудь изъян; часто мстящие своими произведениями за внутреннюю загаженность, часто ищущие своими взлетами забвения от слишком верной памяти».[237] Для того чтобы оценить Гоголя по достоинству, чтобы правильно понять его место и значение в русской и мировой культуре, у Ницше не было средств – знания русского языка. Поэтому достаточно редкие высказывания Ницше о Гоголе в настоящем исследовании в счет не идут. Предметом нашего анализа является рецепция наследия Гоголя и Ницше в работах А. Белого.

Для начала укажем, что общего в содержательном плане находил Белый у обоих величайших стилистов. В творчестве Гоголя Белый видит предвосхищение новой души: «далекое прошлое человечества (зверье) и далекое будущее (ангельство) видел Гоголь в настоящем. Но настоящее разложилось в Гоголе. Он – еще не святой, уже не человек. Провидец будущего и прошлого зарисовал настоящее, но вложил в него какую-то нам неведомую душу. И настоящее стало прообразом чего-то…».[238] Формула гоголевского миросозерцания: «еще не, уже не». Гоголь для Белого экстатичен, он устремлен по ту сторону настоящего, человеческая душа видится и зарисовывается им в состоянии перехода, «мирового экстаза». Человек дан в этом движении над пропастью между дочеловеческой и сверхчеловеческой душой: «Но подходим мы не к школе – к душе Гоголя; а страдания, муки, восторги этой души на таких вершинах человеческого (или уже сверхчеловеческого) пути, что кощунственно вершины эти мерить нашим аршином; и аршином ли измерять высоту заоблачных высот и трясину бездонных болот?».[239] Здесь Белый прочитывает Гоголя в образах и символах ницшевского «Заратустры»: «Человек – это канат, закрепленный между зверьем и сверхчеловеком, – канат над пропастью».[240] («Der Mensch ist ein Seil, geknupft zwischen Tier und Ubermensch, – ein Seil uber einem Abgrunde»).[241] И значение Ницше, по Белому, характеризуется предощущением «стиля новой души», в образе сверхчеловека рисует он «прообраз предела»: «этим пределом является новая разновидность человеческого рода». «Бренную душу у нас вырывает Ницше для того, чтобы мы превратили ее в колыбель будущего».[242]

Такова, в общих чертах, тенденция прозы как Гоголя, так и Ницше в истолковании Белого. Теперь необходимо показать, как эта философская тенденция обнаруживает себя непосредственно в словесной ткани произведений Гоголя. Филологическое по методу и материалу исследование «Мастерство Гоголя» богато философскими импликациями, раскрытию которых посвящен данный параграф.

го обстоятельства. Истоки стилистических расхождений следует искать в противостоянии двух древних философских школ. Пушкин – элеец, Гоголь – гераклитианец: «Пушкин элеец, замыкающий бытие произведения в круг;… в разбитии форм, в размыкании круга бытия одного произведения Гоголь – гераклитианец, охваченный огненным вихрем, в котором таки сгорел и он».[243] Так вопрос о стиле прозы оказывается для Белого проблемой онтологического характера. В основе различных способов организации художественного текста лежат различные способы понимания бытия. В прозе Пушкина и Гоголя возобновляется спор школы Парменида и Гераклита. Элеаты постулировали замкнутый, самотождественный характер бытия, Гераклит размыкает этот круг, утверждая вечное становление, подвижность и текучесть любых форм, их перманентный переход друг в друга. Этими двумя противоположными способами понимания бытия объясняется специфика поэтики пушкинской и гоголевской прозы. Онтология Парменида и Гераклита получает свое выражение в образной ткани произведений Пушкина и Гоголя: «Образы Пушкина даны в положительной степени; они – устойчивы; Гоголь – текучий переход к сравнительной, превосходной и даже супер-превосходной степеням… Образы даны как бы в парообразном состоянии: в меняющей, подобно облаку, очертания гиперболической напученности, переходящей в бесформенность, в безобразность просто, отчего вместо образа – итог, учет: риторическая сентенция (в последней творческой фазе)».[244] Именно различием онтологических установок объясняется устойчивость и пластичность образов Пушкина и текучесть, трансгрессивность образов Гоголя.

Противоположность онтологических установок Парменида и Гераклита является основным мотивом ницшевской критики метафизики. Ницше, как и Гоголь, выступает в качестве сторонника Гераклита и противника элеатов: «Видимый нами мир знает лишь становление и исчезновение, но не знает пребывания».[245]И в «Заратустре» утверждается формула Гераклита «Все течет»: «О братья мои, разве теперь не все течет в потоке!».[246] («О meine Bruder, ist jetzt nicht Alles im Flusse!»).[247]

Гераклитизм как Гоголя, так и Ницше обусловливает сугубо музыкальный характер прозы обоих. Белый постоянно подчеркивает напевность, ритмичность, контрапунктность стиля Гоголя, особенно в первой фазе творчества. В «Вечерах на хуторе близ Диканьки» дух музыки доминирует над фабулой и над тенденцией: «Страницы «Страшной мести» можно перекладывать в короткие строчки, внимая паузам и пульсации ритма; пульсация создает струение образов, подобное пляске серебряных месячных змей (вместо месяца); струение дробит образы, их вытягивая в условные линии, завитые риторикой и гонимые пульсом; они – в становлении; они – не готовы».[248] Преобладающее значение ритма в гоголевской прозе – один из центральных пунктов, позволяющих Белому провести параллель между прозой Гоголя и Ницше: «Только у Фридриха Ницше ритм прозы звучит с гоголевскою силой: «Einen goldenen Kahn sah ich blinken… emen sinkenden, trinkenden, wieder winkenden goldenen Schaukel-Ka/m» (mken-inkenden-mkenden, wieder winkenden) и т. д. Ритм усилен составом звуков, но… как у Гоголя, который до Ницше, – гремит, шепчет и заливается звуками».[249] Белый приводит цитату из «Also sprach Zarathustra» (Das andere Tanzlied) – наиболее музыкального из всех произведений Ницше. К. А. Свасьян отмечает по этому поводу следующее: «В целом едва ли было бы преувеличением сказать, что эта книга должна и может быть не просто прочитана, а исполнена в прочтении, на манер музыкального произведения».[250] Для стиля «Так говорил Заратустра» характерна установка на преодоление границ словесного языка и музыки. В произведении перед читателем предстает «язык, осуществляемый как непрерывная attaca subito на собственные границы – в сущности, границы, отделяющие его от царства музыки; здесь в чудовищном максимуме пороговых ситуаций, и перестает слово подчиняться канонам лингвистической прагматики, имитируя правила контрапунктической оркестровки и преображая фонетику в оркестровое звучание».[251] Но, согласно Белому, эта установка на преодоление границ между языком и музыкой уже до Ницше определяла стилистику гоголевских «Вечеров»: Гоголь «сломал в прозе «прозу»», он «за полстолетия до Верлена предугадал: литература, начавшись с песни, ею и кончится».[252]

Такое тяготение к музыке имеет под собой не только литературные, но и философские мотивы. Стиль, ориентированный на преодоление границ музыки и литературы, представляет собой выражение гераклитовского способа понимания бытия. В первом периоде своего творчества Ницше характеризовал такую онтологию с помощью термина «дионисийское начало». В «Рождении трагедии из духа музыки» проводится идея, что именно музыка есть сфера непосредственного выражения дионисийского, которое должно быть уравновешено аполлоновским началом. Здесь Ницше находится под влиянием идей А. Шопенгауэра и Р. Вагнера с его установкой на синтез музыки и слова. В дионисийском начале бытие раскрывается как вечное становление, которое не знает завершения. Впоследствии М. М. Бахтин в своем исследовании народно-смеховой культуры будет использовать термин «неготовость бытия». В пространстве литературы формой выражения этой «неготовости» становится гротеск: «Подлинный гротеск менее всего статичен: он именно стремится захватить в своих образах само становление, рост, вечную незавершенность, неготовость бытия».[253] Гротеск и гиперболизм Гоголя служат средством выражения этой же «неготовость бытия», а в «Вечерах» ее дополнительно передает ритм: «в «Страшной мести» Гоголь нашел удивительную форму для передачи читателю неготовости в нем сюжетной тенденции, как бы приглашая его искать вместе, и для этого заражая его внятно слышимым ритмом, в котором таится она».[254] Так Гоголь оказывается символистом до символизма. В сфере художественной прозы он достигает того, что стремился воплотить Вагнер на оперной сцене и к чему пытался прийти Ницше в «Рождении трагедии из духа музыки».

Гераклитовский мир – «это море бушующих сил и их потоков», «раскаленное, дикое, противоречащее самому себе».[255] Стиль прозы, имманентный такому пониманию бытия, должен быть взрывным, вихреобразным. Все эти характеристики Белый с избытком находит в творчестве Гоголя. Так, фраза гераклитианца Гоголя представляет собой взрыв: «У Гоголя фраза взорвана, разметанная осколками придаточных предложений, подчиненных главному, соподчиненных между собой; нарушено равновесие между существительным, прилагательным, глаголом».[256] Работая со словом, Гоголь часто «оставляет лишь корень существительного, образуя вокруг него вихрь приставок и окончаний».[257] Характерный для Гоголя способ употребления глаголов выражает установку на раскрытие универсальной подвижности и текучести предметного мира: «Гоголь глаголами срывает с места предметы, обычно пребывающие в неподвижности».[258] Последователь Гераклита не признает статики, не признает застывшего и неподвижного бытия элеатов; для него все течет. Нарушение границ предметного мира и пространства возведено у Гоголя в принцип организации художественного текста. На эту особенность указывает Ю. М. Лотман: «Понятие границы и отграниченного пространства вводится лишь затем, чтобы его нарушить и сделать переход не просто движением, а освобождением, актом воли. <…> Одновременно происходит разрушение собственности, вещей, жилища (которые выступают здесь как синонимы и образуют архисему с признаком пространственной отгороженности и зафиксированности) и переход к движению («садилось на коня»)».[259] Стиль гоголевской прозы трансгрессивен, поскольку ориентирован на нарушение границ. У Гоголя трансгрессия выступает одновременно в качестве основного принципа пространственной организации сюжета и в качестве содержания идейного пласта.

Стиль Ницше во многих принципиальных аспектах обнаруживает близость к стилистике гоголевской прозы. Тексты Ницше также обладают мощным взрывным потенциалом, способным вызывать вихрь и нарушение равновесия в сфере языка, мысли и представления: «Насильственное перемешивание тончайших лингвистических несовместимостей порождало прозу, которая в своих лучших проявлениях была искрящейся и взрывоопасной и в то же время служила средством освобождения человеческого сознания».[260]

Таким образом, поэтика Гоголя и Ницше представляет собой тончайший инструмент, настроенный на выражение средствами языка гераклитовского мироощущения.

2. Бытие как фикция: Гоголь и Ницше

Последователь Гераклита не признает замкнутое, самотождественное бытие элеатов. Для него оно – фикция. Основополагающий пункт ницшевской критики метафизики состоит в раскрытии понятия бытия Парменида как фикции: «Признаки, которыми наделили «истинное Бытие» вещей, суть признаки не-бытия, признаки, указывающие на ничто. «Истинный мир» построили из противоречия действительному миру – вот на самом деле кажущийся мир, поскольку он является лишь морально-оптическим обманом».[261] («Die Kennzeichen, welche man dem «wahren Sein» der Dinge gegeben hat, sind die Kennzeichen des Nicht-Seins, des Nichts, – man hat die «wahre Welt» aus dem Widerspruch zur wirklichen Welt aufgebaut: eine scheinbare Welt in der Tat, insofern sie blofi eine moralisch-optische Tauschung ist»).[262]Если бытие элеатов (das wahre Sein) лишь указывающая на ничто (Nicht-Sein) фикция, то что же представляет собой «действительный мир» (die wirkliche Welt)? Этому понятию должен был бы соответствовать гераклитовский поток вечного становления. Однако это не тот мир, в котором мог бы жить человек, такая «действительность» для него губительна. Для своего существования человек нуждается в той самой морально-оптической иллюзии (moralisch-optische Tauschung). Круг замыкается. Бытие элеатов признается фикцией, но фикцией полезной и необходимой. Так Ницше приходит к эстетическому оправданию бытия. В исследовательской литературе данный подход получил название «артистической метафизики».[263]

В исследовании Белого наиболее сложные и богатые философскими импликациями страницы посвящены фигуре фикции у Гоголя. Хрестоматийным примером такой фигуры является характеристика Чичикова из первого тома «Мертвых душ»: «не слишком толст, не слишком тонок». Согласно Белому, здесь имеет место «ограничение крайностей (преумаления и превознесения) без указания степени ограничения».[264] Это и есть фигура фикции: «Фигура неопределенности под формой позитивного знания того, что есть предмет неузнания, – тоже повторный ход; называю его фигурой фикции; он создает фикцию отрицательной реальности; опровержением двух гипербол без данного между ними предмета гипербол; фигура фикции – третий тип замаскированной гиперболы».[265] Данное определение заслуживает внимания не только с литературоведческой, но и с философской точки зрения. Что представляет собой «предмет неузнания»? И что представляет собой форма позитивного знания о таком «предмете»? Белый прошел период увлечения системой И. Канта и учением Г. Когена. Несколько упрощая базовые положения кантианства, можно сказать, что предмет неузнания – это трансцендентная, недоступная опыту сфера «вещей в себе». В строгом смысле, эта сфера не может являться предметом познания. Формой позитивного знания выступают категории рассудка. Знание является позитивным в том случае, если эти категории прилагаются к предмету возможного опыта. Позитивное знание предмета неузнания – это мыслительный ход, на который Кант наложил запрет в «Критике чистого разума», незаконное применение категорий к тому, что не является предметом возможного опыта.

Но Белый не кантианец, Канта и Когена оставил он в прошлом (в личном, биографическом, и в историческом, культурном). Следует обратить внимание, что компонентами фигуры фикции являются преумаление и преувеличение. Фигура строится на движении их взаимоперехода и двойной нейтрализации. Принципиальное значение имеет то обстоятельство, что оба направления у Гоголя не ограничены: писатель не ставит границ ни преумалению, ни преувеличению. В итоге каждый ход доводится до своего крайнего предела. Для преувеличения таким пределом является категория «все» (у Гоголя это часто употребляемая формула «все, что ни есть»). Для преумаления – это ничто. Конкретный предмет (вполне соответствующий понятию предмета в кантовском смысле; предмет, данный в опыте), например, нос, гиперболически преувеличивается, раздувается до «всего». Такое расширение границ предметной сферы переносит читателя из мира повседневности на космический уровень существования. Однако затем происходит умаление: расширенная до бытия как такового предметность сжимается к крайним пределам, «все» переходит в «ничто». Вспомним, например, сцену с делением листа бумаги из «Мертвых душ» – разделив лист до минимальных размеров, Плюшкин думает, нельзя ли разделить его еще – меньше меньшего. Но меньше меньшего – это уже ничто, отсутствие предмета.

Так бытие предметного мира приводится у Гоголя к нейтрализации посредством постоянного перехода границ предметной сферы (трансгрессии) по направлению к предельным категориям «все» и «ничто»: «Между «все» и «ничто» бег ограничительных, уступительных, разделительных штампов; «все» – гипербола утверждения; «ничто» – гипербола отрицания; в третьей фазе часты стереотипы – ограничения «ничто» категорией «все»-, и обратно: «несколько», «ничто», «в некотором роде»; они дают фикцию равновесия между гиперболическими тенденциями положительного и отрицательного рельефа».[266] Было бы поспешным и ошибочным, хотя и соблазнительным решение увидеть здесь гегелевскую диалектику, а Гоголя и Белого записать в ряды гегельянцев. Оперирование категориями «все» и «ничто» в их взаимном переходе на первый взгляд как будто взято из первых страниц «Науки логики»: бытие-ничто-становление (Sein-Nichts-Werden). Но Гегель в результате диалектического движения мысли через «все» и «ничто» приходит к позитивному и определенному бытию. Напротив, у Гоголя это движение не разрешается ни в какой положительный синтез. Результатом становится утверждение неопределенности, фикции: «суть ее: в показываемом нет ничего, кроме неопределенного ограничения двух категорий: «все» и «ничто»; предмет охарактеризован отстоянием одной стороны от «все», другой – от «ничто»; отстояние «от» – не характеристика, а пародия на нее; предмет – пустое и общее место, на котором нарисована «фикция»: не больше единицы, не меньше ноля; подан весь ряд дробей от ноля к единице частицами «ни» и «не»: он – не «то» и не «се»; «то» – некоторое отстояние от «все»; «се» – от «ничто»».[267] У Гегеля диалектическим синтезом бытия и ничто выступает «нечто». У Гоголя вместо синтеза дана нейтрализация: не «то», не «се», не «все» и не «ничто».

Философский смысл фигуры фикции у Гоголя следует искать не в учениях Канта или Гегеля, но в ницшевской критике метафизики: «Признаки, которыми наделили «истинное Бытие» вещей, суть признаки не-бытия, признаки, указывающие на ничто».[268] У Ницше бытие (Sein) оказывается ничто (Nicht-Sein) не в гегелевском смысле, а в смысле фикции. У Гоголя гиперболизм заканчивается «возведением бесконечности в бесконечную степень, равную бесконечности, или дедукцией абстракций (лягушку дуют, а она не лопается)».[269]

Вместе с тем гиперболизм Гоголя имеет и позитивное значение. Не во всех случаях гипербола сопряжена с фикцией. Гиперболические сравнения не всегда производят впечатление раздувания лягушки до размеров бесконечности. Иногда гиперболы становятся аффирмативными. Происходит размыкание границ предметности по направлению к целому без последующей нейтрализации. В ряде произведений встречаются сравнения, «размыкающие круг признаков одного предмета в признаки ряда предметов; когда этот ряд – целое, сравнения – гиперболичны; появляется космический фон предмета».[270] Границы отдельного предмета размыкаются в ряд, пределом которого является бесконечность. У Ницше подобный ход представлен в идее вечного возвращения. В черновиках 1982–1983 годов есть следующая запись: «Нужно хотеть исчезнуть, чтобы снова возникнуть – перейти из одного дня в другой. Превращение через тысячи душ – вот что должно быть твоей жизнью, твоей судьбой. И в конце концов – снова пожелать пройти все это».[271] В оригинале у Ницше написано не «все это», но «diese ganze Reihe» – весь этот ряд. Ницше пытается придать онтологический статус тому, что у Гоголя было художественным приемом. Гиперболическое сравнение становится новым принципом осмысления бытия и новым способом придания ценности. Единичному предмету, индивиду предписывается стремление к исчезновению. Но это исчезновение предполагает не нигилистическое мироотрицание и погружение в ничто, но размыкание собственных границ в ряд, уходящий в бесконечность. Ницше здесь гиперболичен: утверждается превращение через тысячи душ (в оригинале, правда, было: «dutch hundert Seelen» – через сотни душ, но дело здесь не в числовой конкретике). Но и этого для Ницше мало: он требует не просто пройти ряд превращений через тысячи душ, но – пожелать весь этот ряд снова («diese ganze Reihe noch einmal wollen!»), бесконечное число раз. Бесконечность у Ницше возводится в бесконечную степень. Предмет ширится до размеров мирового целого, взятого в бесконечном круговороте повторений. Онтология смыкается с космологией, приобретает черты мифа. Подобный прием неоднократно встречается и у русского писателя: «Таковы ширящие сравнения Гоголя; они часто – мифы; в них гиперболизм телескопичен».[272] Сравнения Гоголя трансгрессивны, они нарушают замкнутость предмета в собственных границах, выводят его из горизонта самотождественности и сопрягают с рядом (предел которого – в бесконечности): «В сравнениях от предмета к предмету протягивается ряд нитей; предмет оплетается тканью пересечений; мир сравнений – организм».[273]

Таковы особенности поэтики гоголевской прозы в онтологической перспективе исследования. Стиль прозы Гоголя разворачивает определенный способ понимания бытия мира. Онтологию, которая утверждается в произведениях писателя, можно охарактеризовать как трансгрессивную. Бытие здесь понимается как перманентное становление, переход пределов и нарушение установленных границ. Такое понимание бытия Гоголь раскрывает не с помощью философских конструкций, но через движение стиля. Заслуга исследования стиля гоголевской прозы с этой точки зрения принадлежит А. Белому. В соответствии с тенденциями в культуре и литературоведении послереволюционной России книга Белого получила полный пакет обвинений в формализме и пренебрежении материалистической диалектикой.[274]Сейчас уже можно сказать, что в своем исследовании Белый во многом ориентировался на Ницше. Причем он опирался не на популярный набор штампов вульгарного ницшеанства о сверхчеловеке и воле к власти, но на особенности стиля философской прозы Ницше. В этой сфере Гоголь опережает и предвосхищает многое из того, что впоследствии станет визитной карточкой одного из мастеров немецкой словесности.

В настоящей части исследования мы обосновывали тезис, что выявленное А. Белым стилистическое родство прозы Гоголя и Ницше имеет под собой общность онтологических воззрений. Философия Гоголя и Ницше укоренена не в отвлеченных рассуждениях, которые оказываются по преимуществу лишь риторикой. Подлинная их философия имманентна стилю, который – в деталях, в мелочах, в оттенках. На это указывает Белый: «Мой пробег по деталям – лишь демонстрация опыта чтения; его задание – показать, как надо читать, чтобы извлечь оттенки; «Мертвые души» – оттеночны; вне оттенка – лишь голый каркас рассуждений Гоголя о сюжете своем».[275] Оттеночен и стиль Ницше, по его собственным словам, «желающий от вещей доброй доли зыбкости и стирающий противоположности, потому что предпочитает оттенки, тени, послеполуденные блики и безбрежные моря».[276] Такой стиль трансгрессивен и предполагает понимание бытия как трансгрессии. В отношении Ницше, как и в отношении Гоголя, от читателя требуется навык извлечения философских смыслов из особенностей поэтики.

3.2. Поэтика трансгрессии в литературоведении: Ю. М. Лотман

Филология и философия не отделены друг от друга непроходимыми границами. После связанного с кризисом классической европейской метафизики лингвистического поворота значимость теоретического и методологического потенциала филологии начинает приобретать значительно более высокую оценку в философском дискурсе. В XX столетии философия активно взаимодействует не только с лингвистикой, но и с литературоведением, в ряде случаев вступая в исконное пространство последнего: в сферу художественного текста. В частности, одна из наиболее знаковых философских работ прошлого века – «Логика смысла» Ж. Делеза – целиком построена на материале анализа сказок Л. Кэрролла. В то же время литературоведение начинает приобретать явно выраженную философскую ориентированность: работы М. М. Бахтина дают в этом плане достаточно яркий пример. Другим не менее ярким свидетельством взаимопроникновения философии и литературоведения может служить наследие Ю. М. Лотмана. Выступая в качестве исследователя художественных текстов и культуры в целом, Лотман не просто применял концептуальные разработки К. Леви-Стросса, Р. Барта и отчасти М. Фуко. Проявленная в его работах оригинальность и самобытность мысли позволяет утверждать, что Лотману принадлежит значимое место в становлении и развитии неклассической парадигмы философской мысли. Этот тезис носит принципиальный характер и нуждается в специальном изучении и обосновании. Проблема состоит в том, что, в отличие от исследований Бахтина, работы Лотмана не были в достаточной степени восприняты на Западе в своем философском аспекте. Как отмечает по этому поводу Н. С. Автономова: «Переводы лотмановских работ на Западе были доступны прежде всего славистам, и потому не находили (во всяком случае, во Франции и США) должного резонанса. Этим Лотман отличался от Бахтина, который своими текстами, казалось, всегда попадал в резонанс, даже если это случалось в силу какого-то исторического и кулуарного перекоса восприятия».[277]

Современная неклассическая философия возникает из кризиса метафизической парадигмы и характеризуется поиском неметафизических способов философствования. Одним из вариантов постметафизической организации философского дискурса становится парадигма трансгрессии. Данная парадигма распространяется не только на философию, но проникает и в литературоведение. Роль М. М. Бахтина в становлении этой парадигмы в целом учтена европейскими исследователями. Роль Ю. М. Лотмана – нет. Вместе с тем вклад последнего не менее значителен и существенен. Хотя сам Лотман не использовал термин «трансгрессия», проблема границы и способов ее нарушения (то есть, трансгрессии) получает в его книгах и статьях столь тщательную разработку и занимает столь существенное место, что можно говорить о Лотмане как об исследователе именно трансгрессивных феноменов в литературе и культуре. Причем это исследование обладает как литературоведческой, так и философской значимостью.

1. Трансгрессия как особенность поэтики и художественного мировоззрения А. С. Пушкина

М. М. Бахтин раскрыл несводимую к единству множественность и гетерогенность в качестве основной черты поэтики романов Ф. М. Достоевского. Ю. М. Лотман сделал аналогичное открытие на материале поэтики произведений А. С. Пушкина. Уже в первом русском романе, согласно Лотману, мы не обнаруживаем единой и подчиняющей себе все содержание произведения авторской позиции. Вместо этого в «Евгении Онегине» мы можем наблюдать трансгрессию позиции автора как носителя высшего сознания. В пушкинском романе в стихах отсутствует единая и универсальная точка зрения, подобно тому, как отсутствует универсальная система отсчета в неклассической физике: «Да и сама авторская оценка дается как целый хор корригирующих друг друга, а иногда взаимоотрицающих голосов. Гибкая структура онегинской строфы позволяет такое разнообразие интонаций, что в конце концов позиция автора раскрывается не какой-либо одной сентенцией, а всей системой пересечения смысловых напряжений».[278]

С. А. Кибальник подверг выделенный Лотманом принцип противоречий критике в качестве «структуралистского мифа».[279]Однако для целей нашего исследования вопрос, действительно ли в пушкинском тексте присутствуют неснятые противоречия, не столь значим. Для нас значимо то обстоятельство, что Лотман эти противоречия видит и фиксирует в качестве основного момента поэтики «Евгения Онегина». Мотивы такого прочтения не могут быть исчерпывающе объяснены давлением структуралистской методологии. Кризис метафизической парадигмы поставил под сомнение онтологический статус картезианского субъекта как носителя единой и универсальной истины.[280] В философии, в литературоведении, в культуре в целом начинаются поиски новых концептуальных горизонтов, позволяющих раскрывать множественный и гетерогенный характер существования, который не может быть подчинен какому-либо высшему единству.

Диалектика не обеспечивает адекватное решение данной задачи, поскольку сводит противоречивые стороны действительности к моментам движения идеи, духа или материи. Новая парадигма зарождается в философии жизни.

Стоящий у истоков данного процесса Ф. Ницше мыслит уже не метафизически и не диалектически. Основу его философствования составляет тот самый принцип неснятых противоречий, о котором применительно к творчеству Достоевского говорил Бахтин. Данная особенность ницшевского мышления была детально проанализирована К. Ясперсом. Последний показал, что у Ницше практически нет ни одного положения, которому не соответствовало бы утверждение противоположной точки зрения. Ницше противоречит сам себе и эти противоречия не снимает, но, напротив, сознательно умножает, доводит их до предела. Тем самым ему удается уклониться от построения выражающей единую точку зрения системы и раскрыть бесконечно противоречивый и многогранный, перспективный характер жизни. «Позитивное Ницше понимает не в обретающей плоскую определенность имманентности, а, скорее, в бесконечном горизонте, в неопределенной безграничности».[281]

В своем прочтении пушкинского романа в стихах Лотман руководствуется аналогичной установкой: «За таким построением текста лежало представление о принципиальной невместимости жизни в литературу, о неисчерпаемости возможностей и бесконечной вариативности действительности».[282] Лотман не просто использует популярную в его время методологию структурализма, но становится в эпицентр процесса смены культурных и философских парадигм.

Остается, конечно, вопрос, не совершается ли при таком подходе насилие над русской классикой. На наш взгляд, «насилие» совершается не по отношению к русской классике, но по отношению к установившемуся и ставшему общепринятым способу ее прочтения. Пушкин в своем творческом становлении очень быстро освоил и оставил позади классицизм и романтизм. Дальше, согласно распространенному взгляду, следует реализм как установка на раскрытие детерминированности характеров средой (социальной, политической и т. п.). Такая позиция соответствует классическому детерминизму в физике, а в философии выражается в хрестоматийном марксистском тезисе, что сознание определяется общественным бытием. Реализм в литературе требует также существования единого универсального сознания, способного отразить социальную действительность в качестве целостного феномена. В основании такого подхода лежит метафизическая схема, полагающая существование единого бытия и/ или единого сознания. Бахтин определяет подобную установку как принцип монологизма. Отсюда следует, что если лотмановское прочтение Пушкина может быть подвергнуто критике в качестве тенденциозного, то и прочтение Г. А. Гуковского следует оценивать по аналогичным критериям – как тенденциозное не в меньшей степени. Просто речь здесь идет о принципиально различных тенденциях, соответствующих разным культурно-философским парадигмам. Классическая физика не является более истинной по сравнению с квантово-релятивистской. Также и интерпретация Пушкина в канонах реализма не может претендовать на привилегированный статус по отношению к структуралистской. Реализм представляет собой такой же «миф», а точнее, продукт определенной парадигмы мышления. К тому же, такие сложные и многоаспектные понятия, как «реальность», «действительность», «жизнь», допускают весьма широкий спектр определений. Если для Гуковского это социальная среда, то для Лотмана – это подвижная, открытая и многозначная структура, трансгрессивная по своей природе.

Лотман сам дает достаточно ясные указания по поводу философского содержания своего подхода к наследию Пушкина и к русской классике в целом. Принцип монологизма основан на метафизическом постулате о существовании вечной и универсальной истины: «В искусстве XVIII в., традиционно определяемом как классицизм, этот единый фокус выводился за пределы личности автора и совмещался с понятием истины, от лица которой и говорил художественный текст. Художественной точкой зрения становилось отношение истины к изображаемому миру. Фиксированность и однозначность этих отношений, их радиальное схождение к единому центру соответствовали представлению о вечности, единстве и неподвижности истины».[283] Парадигма, утверждающая истину или субъекта в качестве метафизического центра, оспаривается парадигмой, полагающей множество рассеянных центров или отсутствие центра как такового: «Однако возможна и такая структура текста, при которой художественные точки зрения не фокусируются в едином центре, а конструируют некое рассеянное пятно-субъект, состоящее из различных центров, отношения между которыми создают дополнительные художественные смыслы».[284]

Видение мира как соотношения рассеянных и множественных центров соответствует уже не столько структуралистскому, сколько постструктуралистскому направлению в философии и литературоведении. Именно здесь концепт трансгрессии приобретает определяющую значимость – подобную той, какая в метафизике принадлежала трансценденции, а в диалектике – диалектическому (то есть, подлежащему снятию) противоречию.

Лотман уделяет много внимания анализу феноменов нарушения границы в художественных текстах. Исследования, посвященные наследию А. С. Пушкина, не являются исключениями в этом плане. Так, отмечается феномен нарушения синтаксических и метрических границ в «Евгении Онегине». Чтобы данное нарушение приобрело значимость и было зафиксировано вниманием читателя, необходимы предварительное установление и артикуляция самих границ: «Таким образом, соотношение между нарушениями и соблюдениями ритмической границы таково, чтобы она постоянно сохранялась в сознании читателя (следовательно, чтобы нарушение ее было значимым). И одновременно требуется, чтобы читатель чувствовал, что подобные нарушения происходят достаточно часто, что, следовательно, они не могут быть случайными и, очевидно, ему предлагается не какая-то одна поэтическая структура, а отношение двух структур – утверждающей некие закономерности и их разрушающей. Причем именно отношение (одна структура на фоне другой) является носителем значения».[285] Данный фрагмент в целом выдержан в рамках структуралистского подхода: значимость трактуется как результат различительных оппозиций. Однако выделение в качестве существенного момента феномена нарушения границ смещает акценты в сторону постструктурализма. Трансгрессия в постструктуралистской философии выступает именно в качестве функции, отношения, в то время как метафизическая парадигма была ориентирована преимущественно на субстанции и сущности.

Привести многообразное и разнородное к единому – задача метафизики. Вскрыть в едином множественное и гетерогенное – задача постметафизической культурно-философской парадигмы, к которой принадлежит и Ю. М. Лотман. Если исходить из метафизической парадигмы, то в Пушкине можно увидеть певца всепроникающей гармонии. Исследователь постметафизической ориентации, напротив, будет раскрывать в произведениях русского классика сугубо трансгрессивные феномены – «трагические разрывы, глубинные контрасты».[286]

В пушкинском наследии особенно богатым материалом для исследования трансгрессивных феноменов являются «маленькие трагедии». Согласно Лотману, одним из центральных мотивов «Каменного гостя», «Моцарта и Сальери», «Пира во время чумы», а также «Скупого рыцаря» является «гибельный пир». Связь пиршественных образов со смертью была выделена М. М. Бахтиным в качестве одного из элементов карнавального мировоззрения. По Лотману, смысл «гибельного пира» состоит в нарушении запретов: «При этом во всех случаях пир имеет не только зловещий, но и извращенный характер: он кощунствен и нарушает какие-то коренные запреты, которые должны оставаться для человека нерушимыми».[287] Нарушение коренных, не долженствующих быть нарушенными запретов – это трансгрессия в том смысле, в котором писал о ней Ж. Батай. Коренные запреты являются выражением высших, сакральных и метафизических границ, которыми определяются пространство культуры и сфера человеческого бытия. Однако внутренняя безграничность, незавершенность и неопределенность человеческого бытия приводят к тому, что человек оказывается способен нарушать самые высшие запреты, преступать непреступаемые границы, достигать последних рубежей и пределов. Человек характеризуется как способностью полагать высшие границы (трансценденция), так и способностью их преступать (трансгрессия). При этом значение трансгрессии не сводится только к деструкции высшего и сакрального. Парадоксальным образом трансгрессия может служить и путем к утверждению высших ценностей. Так, с одной стороны, Лотман пишет: «Мир «маленьких трагедий» – мир сдвинутый, находящийся на изломе». Но с другой стороны, «именно разрушение нормы создает образ необходимой, хотя и нереализованной, нормы».[288] В другой своей работе и на основе анализа другого материала Лотман заметит: «В этом отношении петербургские анекдоты о кощунственных выходках против памятника Петру!<…>, как всякое кощунство, есть форма богопочитания».[289] Эту мысль – кощунство как богопочитание – мы встретим у Бахтина в его исследовании народно-смеховой культуры средневековья и Ренессанса. Мы находим эту мысль и у Ницше в описании «Праздника осла» из «Так говорил Заратустра». В этом же произведении немецкий философ скажет: «Fluch ist auch ein Segen» – «проклятие есть тоже благословение».

Если норма представляет собой абсолютно ненарушимую границу, то она превращается в абстрактную догму, в отвлеченный принцип – в каменную статую. Человек в этом случае просто лишен свободы, лишен выбора, следовательно, его подчинение норме лишено нравственной ценности. Человек поступает нравственно только тогда, когда соблюдение нормы не является результатом принуждения и отсутствия выбора. Для этого нормы должны быть в принципе нарушимыми – человек должен брать на себя задачу проверки моральных ценностей на прочность, он должен осуществлять трансгрессию установленных границ. Трансгрессия позволяет высветить открытый и подвижный характер границ и обнаружить нравственную свободу человека оставаться в пределах этих границ по своему выбору. В этом смысле пушкинский Дон Гуан – трансгрессивный персонаж, функция которого заключается в нарушении норм и преступании границ: «Дон Гуан – гений, рвущийся нарушать нормы, разрушать любые пределы именно потому, что они пределы».[290]

Таковы философские аспекты предложенного Лотманом подхода к прочтению наследия Пушкина. Дополнительные характеристики феномена нарушения границ в художественном тексте могут быть эксплицированы на материале лотмановского анализа творчества Н. В. Гоголя.

2. Трансгрессия в художественной прозе Н. В. Гоголя

Анализируя специфику художественного пространства произведений Гоголя, Лотман уделяет особое внимание феномену границы. В «Старосветских помещиках» и «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» пространственные границы приобретают фиксированный и непреодолимый характер. Граница здесь отделяет внутренний мир от внешнего, пространство своего – от чужого. Границы могут умножаться, образуя своеобразные защитные пояса: «Жилище старосветских помещиков – особый мир с кольцеобразной топографией, причем каждое из колец – это особый пояс границы, которая чем ближе к центру, тем недоступнее для внешнего мира».[291] Как показывает Лотман, внешний мир – это не продолжение внутреннего, но иной мир, основная характеристик которого – отсутствие границ, безграничность. Безграничность внушает страх и делает переход границ нежелательным и недопустимым. Нарушение границ, отделяющих внутренний мир от внешнего, возможно только в одном модусе: в качестве катастрофы, гибели и разрушения. Таким образом, трансгрессия здесь получает сугубо негативную оценку, она выносится вовне, ее стараются всячески избежать. Однако трансгрессия как нарушение границ есть не что иное, как событие в художественном тексте. Отрицание трансгрессии равнозначно отрицанию событий. Отсюда возникает такая черта произведений Гоголя, как бессобытийность – «невозможность совершения событий».[292]

Событие связано с категориями времени и становления. Именно эти категории подлежат элиминации в «Старосветских помещиках». Лотман говорит в этой связи о принципе ахронности: «Все действия отнесены не к прошедшему и не настоящему времени, а представляют собой многократное повторение одного и того же».[293] Внутренний мир старосветских помещиков в своей замкнутости, отграниченности и недоступности времени и становлению подобен бытию Парменида. Вычленение из потока становления вневременного, вечного и неизменного является основной чертой метафизики. Такова судьба античной и европейской метафизики: поиск вечных и универсальных основ мироздания привел к резкому отграничению мира субстанций от мира становления. В философии Нового времени эта метафизическая конструкция была подвергнута критике в учении Г. В. Ф. Гегеля. Гегель показал, что внутреннее и внешнее, ограниченное и безграничное в действительности не отделены друг от друга, но характеризуются способностью к взаимопереходу. Гоголь, пользуясь не отвлеченными философскими категориями, но бытовыми образами, раскрывает бесперспективность установки на полагание жестких и фиксированных границ, отделяющих внутреннее от внешнего. Мир, замкнутый в непреодолимые границы, является иллюзорным и фиктивным. Подлинная жизнь проходит где-то там, за пределами искусственно сконституированных границ.

В «Миргороде» статус трансгрессии существенно меняется. Здесь именно нарушение границ становится главным сюжетообразующим компонентом. В «Тарасе Бульбе» выход в подлинную, безграничную и становящуюся жизнь осуществляется посредством уничтожения границ – пространственных, правовых, политических. «Понятие границы и отграниченного пространства вводится лишь затем, чтобы его нарушить и сделать переход не просто движением, а освобождением, актом воли. <…> Одновременно происходит разрушение собственности, вещей, жилища (которые выступают здесь как синонимы и образуют архисему с признаком пространственной отгороженности и зафиксированности) и переход к движению («садилось на коня»)».[294]Таким образом, в «Тарасе Бульбе» трансгрессия выступает одновременно в качестве основного принципа пространственной организации сюжета и в качестве содержания идейного пласта повести. Безграничность пространства не просто утверждается как некая данность, но дана как результат движения, трансгрессивного акта отрицания установленных границ: «Безграничность пространства строится так: намечаются некие границы, которые тотчас отменяются возможностью их преодоления. Пространство неуклонно расширяется. Так, все походы запорожцев – это выход пространства за свои пределы».[295]

В «Вии» трансгрессия также выступает в качестве основного сюжетоорганизующего компонента. Однако меняется смысл данного феномена. Если в «Тарасе Бульбе» трансгрессия представлена как выход к действительной, не укладывающейся в искусственные границы и эти границы не признающей жизни, то в «Вии» трансгрессия приобретает значение смерти и связанного с ней мира инфернальных сил. Вызвано это тем, что здесь трансгрессия достигает максимальных пределов и скоростей, которые оказываются несоизмеримы с существованием человека. Мир «Вия» – «это мир не зафиксированный, движущийся, в котором все может перейти во все».[296] Переход всего во все – это формула для абсолютной трансгрессии. Такая трансгрессия, подобная гераклитовскому потоку или анаксагорову хаосу, оказывается столь же неприемлемой для жизни, как и замкнутость в непреодолимых границах: «Пространственный облик двух миров формирует особые нормы присущего им существования. И те и другие, при всей их противоположности, нечеловечны и влекут к гибели: один мир убивает человека своей закостенелостью, другой – своей бескрайностью и текучестью. В космическом мире «Вия» человек не может существовать потому, что здесь сняты все пограничные столбы и все качества амбивалентны. Так, синонимичны смерть, жизнь и любовь».[297]

Сопоставление смыслового наполнения трансгрессии в «Тарасе Бульбе» и «Вии» позволяет выявить амбивалентный характер данного феномена. Трансгрессия может выступать как в качестве утверждения, освобождения жизни, так и в качестве ее отрицания, уничтожения. Различие здесь заключается в степени интенсивности трансгрессивного движения. Нарушение некоторых искусственно сконституированных границ может способствовать достижению чувства полноты и свободы жизни. Но нарушение фундаментальных границ, составляющих основу человеческого бытия, приводит к переходу жизни в свою противоположность. Здесь трансгрессия выступает уже не как выход в наполненную многообразными возможностями безграничность, но как падение в бездну: «Беспредельное расширение пространства, превращаясь из области простора и свободы в бездонность, невозможную для жизни, получает в творчестве Гоголя (что заметил еще А. Белый) устойчивое пространственное изображение: бездна, провал».[298]

В «Мертвых душах» трансгрессия приобретает еще одну существенную характеристику: она связывается с образом дороги и пути. В результате этого сочетания возникает феномен направленной трансгрессии. Согласно Лотману, «Тарас Бульба не имеет своего пути – внутреннего становления, выражаемого в категориях пространства».[299] Трансгрессия здесь не направленная, границы нарушаются ради самого события нарушения границ и утверждения безграничности жизни как таковой. Направленная трансгрессия, напротив, осуществляет нарушение установленных границ в ходе движения к некой (пусть и не всегда четко определенной) цели. Герой не замыкается в границах, но проходит через них, потому что он еще не достиг своих собственных пределов, но находится в процессе становления, роста, поиска самого себя. Хотя Чичиков и не имеет никаких высоких целей, но, в отличие от других персонажей «Мертвых душ», он еще не остановился. Отсутствие фиксированной пространственной локализации означает одновременно и отсутствие внутренней завершенности и однозначной определенности: «Он еще не застыл, и автор надеется временное и эгоистическое движение превратить в непрерывное и органичное».[300]

Таким образом, можно сделать вывод, что в прозе Гоголя трансгрессия одновременно является как основой поэтики, так и выражает основное содержание художественного мировоззрения писателя, которое по своему характеру родственно философии жизни. Таким представляется художественный мир Гоголя в интерпретации Лотмана.

3. Границы семиосферы и трансгрессия

Семиосфера представляет собой сложное единство и взаимодействие двух разнонаправленных тенденций: тенденции к унификации и интеграции, с одной стороны, и тенденции к дифференциации, с другой стороны. В пространственной структуре семиосферы обе тенденции локализуются в таких областях, как центр и периферия. В центре устанавливается семиотическое единообразие и фиксированная определенность. Здесь конституируется смысловая и знаковая самотождественность предметов, формируются идентичности, устанавливаются нормы и законы. Однако центральная область семиосферы утрачивает способность к движению, генерации новых смыслов и значений: «В результате в центре культурного пространства участки семиосферы, поднимаясь до уровня самоописания, приобретают жестко организованный характер и одновременно достигают саморегулировки. Но одновременно они теряют динамичность и, исчерпав резерв неопределенности, становятся негибкими и неспособными к развитию».[301] Резерв неопределенности и семиотическая динамичность сохраняются на периферийных участках семиосферы. Удаленность от центра и близость к границам порождает семиотическое многообразие, открытость и текучесть смыслов и значений. Связано это с тем, что именно границы являются в структуре семиосферы «наиболее «горячими» точками семиообразовательных процессов».[302]

Граница семиосферы представляет собой сугубо трансгрессивный феномен: отделяя внешнее от внутреннего, чужое от своего, она одновременно выступает условием взаимопроникновения данных областей. Лотман отмечает: «Пересеченность семиотического пространства многочисленными границами создает для каждого движущегося в нем сообщения ситуацию многократных переводов и трансформаций, сопровождающихся генерированием новой информации, которое приобретает лавинообразный характер».[303] Таким образом, трансгрессия представляет собой неотъемлемый компонент семиосферы, обусловленный самой ее структурной организацией (центр-периферия-граница) и обеспечивающий подвижность и открытость ее структур.

Схема «центр-периферия-граница» является упрощенной моделью. В действительности семиосфера включает в себя множество подвижных центров, борющихся и взаимодействующих друг с другом, а разнообразные границы не только отделяют свое от чужого, но и пересекают внутреннее пространство семиосферы в различных направлениях. Это означает, что трансгрессия пронизывает все уровни семиосферы: «В разных аспектах одни и те же центры семиосферы могут быть одновременно и активно действующими, и «принимающими», одни и те же пространства семиосферы могут в одних отношениях быть центрами, в других – периферией, влечения провоцируют отталкивания, заимствования – самобытность. Пространство культуры – семиосфера – не есть нечто действующее по предначертанным и элементарно вычислимым путям. Оно кипит как Солнце, и, как на Солнце, в нем очаги возбуждения меняются местами, активность вспыхивает то в неведомых глубинах, то на поверхности и иррадиирует энергию в относительно спокойные сферы».[304]

Это трансгрессивное представление семиосферы обнаруживает разительное и значимое сходство с предложенным Ницше видением мира как воли к власти: «это море бушующих сил и их потоков, вечно меняющееся, вечно возвращающееся, возвращающееся через огромное число лет приливом и отливом своих образов, перетекающее из самого простого в самое многообразное, из самого спокойного, застывшего, холодного – в самое раскаленное, дикое, противоречащее самому себе, а потом снова возвращающееся от полноты к простоте, от игры противоречий к наслаждению гармонией, утверждающее себя в этом подобии своих путей и лет, благословляющее себя как то, что должно вечно возвращаться, как становление, не ведающее насыщения, пресыщения, усталости».[305]

И дионисийская философия Ницше и семиотика Лотмана представляют собой порождение той культурно-философской парадигмы, которая сформировалась в качестве ответа на кризис метафизики. Мы попытались показать, что Лотману принадлежит значимое место в формировании и разработке данной парадигмы, что Лотман является не только литературоведом и семиотиком, но и крупным философом XX столетия. Его концептуальные разработки характеризуются установкой на преодоление границ между внутренним и внешним, между субъектом и объектом[306]. Данное обстоятельство позволяет сделать вывод, что философские взгляды Лотмана не ограничиваются рамками одного структуралистского направления.

4. Граница, запрет и трансгрессия

В качестве философского концепта трансгрессия начинает употребляться в работах Ж. Батая. Данный концепт связывается французским автором с феноменами границы и запрета: трансгрессия есть нарушение установленных границ, снятие запретов. Все названные феномены – границы, запрета и нарушения – не только присутствуют в теоретических исследованиях Ю. М. Лотмана, но и выступают в качестве ключевых моментов его концептуальных разработок.

Прежде всего, граница составляет один из конститутивных элементов текста, наряду со структурностью и выраженностью. Граница обусловливает внутреннее членение текста, создавая в нем иерархически организованное пространство со своим центром, периферией и пограничными областями, организуя внутри текста оппозиции верха и низа, своего и чужого, внутреннего и внешнего. Граница отделяет текст как целостный и самостоятельный феномен от остального знакового пространства, получающего статус «нетекста» или другого текста. Установление различного рода границ выступает в качестве основного и необходимого условия возникновения и существования текста. Без внутренних и внешних границ текст невозможен.

Лотман, однако, не остается в рамках исключительно литературоведческих вопросов теории художественного текста, но поднимается до уровня философских обобщений. Художественный текст, как и всякое произведение искусства, «представляет собой конечную модель бесконечного мира», является «отображением бесконечного в конечном».[307] В этом плане функция языка художественного текста оказывается идентичной функции языка философского текста. Как отмечает К. Ясперс, «выражение философски всеохватывающего уразумения должно впадать в противоречия, ибо оно хочет в конечных формах высказать бесконечное».[308] Согласно Лотману, «моделируя безграничный объект (действительность) средствами конечного текста, произведение искусства своим пространством заменяет не часть (вернее, не только часть) изображаемой жизни, но и всю эту жизнь в ее совокупности. Каждый отдельный текст одновременно моделирует и некоторый частный и универсальный объект».[309] На основе этой установки в тексте возникает фундаментальное противоречие, репрезентирующее базовые онтологические оппозиции части и целого, единичного и всеобщего, индивидуального и универсального, конечного и бесконечного, ограниченного и безграничного. Тенденция к замкнутости, отграниченности в пространстве художественного текста дополняется тенденцией к универсальности и, соответственно, безграничности. Возникающее противоречие создает напряжение, необходимое для того, чтобы текст мог обрести эстетическую и/или философскую значимость. Без этого напряжения разнонаправленных установок текст в качестве художественного произведения неосуществим. Наличия одних границ, выделяющих и структурирующих текст, недостаточно: текст в этом случае окажется просто замкнутой на себе моделью определенной части мира. Он будет конечным выражением конечного, ограниченной репрезентацией ограниченного. Но и без предварительной установки всех необходимых границ текст, как уже говорилось выше, также не может существовать. Не существует возможности создать бесконечную модель бесконечного, само понятие таковой модели есть contradictio in adjecto. Текст может имитировать отсутствие границ, но границы все равно будут составлять конститутивный момент его существования. Сам человек является конечным и ограниченным по своему способу бытия, поэтому восхождение к бесконечному для него возможно только посредством конечных, предварительно ограниченных форм. Непосредственный выход в беспредельное означал бы для человека устранение всех границ собственного бытия, т. е. гибель, прекращение существования.

Тенденция к установлению границ в тексте поддерживается полаганием запретов на нарушение этих границ. Функция запрета состоит в придании границам значимости, в их выявлении и выделении. Границы без запрета на их преступание являются слабыми, вследствие чего их возможность служить источником образования структуры и смысла значительно снижается. Лотман выделяет в пространстве художественных текстов абсолютные и факультативные запреты.[310] К абсолютным относятся такие запреты, нарушение которых в данном тексте невозможно, так как оно приведет к разрушению самого текста. Такой текст уже перестанет восприниматься в качестве текста и, следовательно, не сможет стать конечной моделью бесконечного. К факультативным относятся такие запреты, «нарушения которых столь обычны, что не могут создать активного содержательного эффекта».[311] Нарушение этих запретов фактически не обладает значимостью, соответственно, не играет в тексте какой-либо существенной роли. Порождающую функцию способны выполнять запреты, занимающие промежуточную позицию между абсолютными и факультативными: «Нарушение этих сильных для данной системы семантических оппозиций будет, с одной стороны, возможно, а с другой – необычно, странно».[312]

Запреты этого типа выполняют в тексте особую функцию: они делают значимым нарушение установленных границ. Так в пространство художественного текста включается еще один конститутивный элемент: трансгрессия. Текст как модель универсума строится на основе полагания границ и их преодоления, утверждения нормы и ее последующего нарушения, установки запретов и их трансгрессии. Только таким способом конечное получает возможность выражать бесконечное. Бесконечное само по себе не подлежит позитивному выражению, оно не может быть заключено ни в какие границы. Текст, в свою очередь, не может выстраиваться без установления границ и полагания пределов. Это противоречие снимается (но никогда не устраняется полностью) посредством трансгрессии. Лотман подтверждает свои концептуальные выводы анализом обширного текстового материала. Так, он показывает, что установка нормы и ее нарушение пронизывает все уровни поэтического текста, в том числе его ритмическую организацию: «Ритмическое построение стихотворения представляет собой сложное соотнесение упорядоченностей и их нарушений. Причем сами эти нарушения – упорядоченности, но лишь другого типа».[313] Ритмическая последовательность, утверждаемая в качестве нормы, формирует у читателя «инерцию ожидания», на фоне которой отклонение от нормы воспринимается как значимое нарушение. Так поэтический текст разворачивает ««игру» упорядоченностей и их нарушений».[314] Одним из примеров этой игры выступает в поэзии «закон третьей четверти». Суть этого закона состоит в том, что в четверостишии, как правило, «первые две четверти устанавливают некоторую структурную инерцию, третья ее нарушает, а четвертая восстанавливает исходное построение, сохраняя, однако, память и об его деформациях».[315]

Трансгрессивные феномены в пространстве художественного текста не только нарушают определенные нормы, но и косвенным образом способствуют утверждению этих норм: «анормативное, внесистемное как художественный факт существует лишь на фоне некоторой нормы и в отношении к ней. Там, где нет правил, не может быть и нарушения правил».[316] Для создания эстетического эффекта норма требует трансгрессии, но и трансгрессия, в свою очередь, требует нормы. Не только нарушения становятся значимыми на фоне правил, но и сами правила обретают большую значимость на фоне нарушений. Так, в пределе, кощунство может оказаться формой богопочитания.[317] От этой мысли ведут многочисленные нити к Ф. Ницше, к М. М. Бахтину.

Трансгрессия в пространстве художественного текста получает статус события: «Событием в тексте является перемещение персонажа через границу семантического поля».[318] Событие – это «значимое уклонение от нормы (…поскольку выполнение нормы «событием» не является)».[319] «Событие – всегда нарушение некоторого запрета, факт, который имел место, хотя не должен был его иметь».[320] Из приведенных определений видно, что событие есть трансгрессивный феномен по существу. Событие это и есть трансгрессия.

В европейской философии XX столетия событие станет одним из базовых концептов фундаментальной онтологии М. Хайдеггера и логики смысла Ж. Делёза. Для Хайдеггера событие (das Ereignis) есть «просвет», разомкнутость бытия, присутствие бытия (ist da). Событие есть «онтологическое различие»: обнаружение бытия в сущем как того, что само не является сущим. Это означает, что ключевым моментом в событии как онтологическом феномене является различие. Эта тема получит дальнейшее развитие в работах Ж. Деррида и Ж. Делёза. Для Делёза событие будет означать рождение смысла как «позитивной дизъюнкции»: «Вместо исключения некоторых предикатов вещи ради тождества ее понятия, каждая «вещь» раскрывается навстречу бесконечным предикатам, через которые она проходит в то самое время, как утрачивает свой центр, то есть свою тождественность в качестве понятия или я [moi]».[321]

Предложенная Лотманом концепция события вписывается в контекст тех преобразований философского дискурса, которые происходили в XX столетии. Трактуя событие как «пересечение… запрещающей границы», «переход через семантический рубеж»,[322] Лотман осуществляет значимый для становления неклассической философской парадигмы переход от онтологии субстанций к онтологии функций. Художественный текст не субстанционален, он функционален, поскольку утверждает не заданные, готовые сущности, но события и функции: «Поэтому в поэтическом тексте, по сути дела, невозможно выделить слово как отдельную семантическую единицу. Каждая отдельная в нехудожественном языке семантическая единица в поэтическом языке выступает лишь как функтив сложной семантической функции».[323] В пространстве поэтического текста слова в качестве обладающей самостоятельным бытием единицы не существует. Подобно тому, как в квантовой теории элементарная частица представляет собой не статичный самотождественный объект, но «функцию вероятности»,[324] элементы художественного текста обладают бытием исключительно в качестве функции: «Поэтому ни одна из частей поэтического текста не может быть понята вне определения ее функции. Сама по себе она просто не существует».[325] Переход от субстанций к функциям осуществляется в работах М. М. Бахтина, в частности, в его трактовке феномена карнавала: «Карнавал торжествует самую смену, самый процесс сменяемости, а не то, что именно сменяется. Карнавал, так сказать, функционален, а не субстанционален».[326]

Выступая в качестве функции, любой элемент художественного текста получает свой смысл посредством пересечения семантических полей. Данный феномен близок дизъюнктивному синтезу, о котором говорил в «Логике смысла» Ж. Делёз. Пересечение семантических полей и есть событие как трансгрессивный феномен. Границы того или иного элемента (будь то слово или фонема) нарушаются, образуются новые, не существующие вне данного контекста смысловые связи и значения: «возникнет значение, невозможное вне этого сопоставления и единственно выражающее сложность авторской мысли».[327] Это трансгрессивное взаимопересечение и взаимоналожение семантических полей приводит к образованию архисемы – «семантическому ядру, возникающему на пересечении полей значений каждой из основных семантических единиц».[328] Так посредством трансгрессии образуется «смысловая структура особой сложности, необходимая для выражения особо сложного содержания», собственно, поэтический текст.[329] Особо сложное содержание, для которого требуется столь сложно организованная структура, как поэтический текст, это – бесконечность, мир, как неисчерпаемый универсум.

Таким образом, на основании исследований Ю. М. Лотмана можно сделать вывод, что трансгрессия является универсальным и необходимым компонентом художественного текста как такового. Трансгрессия здесь не является простой помехой или шумом, увеличивающим энтропию структуры. Напротив, трансгрессия выполняет в художественном тексте структурообразующую и смыслопорождающую функции: «Художественный текст, снимая запреты, существующие на определенных уровнях (грамматическом, семантическом, стилистическом, интонационном и т. д.), на постановку рядом тех или иных сегментов текста, активизирует структурную функцию тех элементов, совпадение которых – необходимое условие для сочетаемости тех же сегментов в нехудожественном тексте».[330]

5. Перспективизм, полифония и философия жизни

Трансгрессивное пересечение различных семантических полей в художественном тексте может принимать форму пересечения различных точек зрения. Тем самым в тексте как модели мироздания утверждается перспективный и полифоничный характер бытия. В истории философии перспективизм связывается в первую очередь с именами Г. В. Лейбница и Ф. Ницше, а исследователем полифонии является М. М. Бахтин. Ю. М. Лотман утверждает перспективизм в качестве основополагающего момента художественного текста, претендующего на построение усложненного образа мира: «действительность – это взаимопересечение различных точек зрения, позволяющее выйти за пределы ограниченности каждой из них. Носителем значения становится не какой-либо стилистический пласт, а пересечение многих контрастных стилей (точек зрения), дающее некое «объективное» (надстилевое) значение».[331]

При этом следует учитывать, что и в качестве философской позиции и в качестве структурообразующего компонента художественного текста перспективизм не однороден. Существуют, как минимум, два типа перспективизма, выражающих две принципиально различные онтологии и столь же принципиально различные подходы к художественно-эстетическому моделированию мироздания. Первый тип является метафизическим. Суть его в том, что все многообразие точек зрения на мир фокусируется в единой универсальной точке зрения («метаперспективе»), сводится к общему знаменателю, к единому онтологическому основанию. К этому типу относится перспективизм монадологии Г. В. Лейбница. Философ поясняет свою мысль с помощью образа города, обозреваемого с различных позиций: «И как один и тот же город, если смотреть на него с разных сторон, кажется совершенно иным и как бы перспективно умноженным, таким же точно образом вследствие бесконечного множества простых субстанций существует как бы столько же различных универсумов, которые, однако, суть только перспективы одного и того же соответственно различным точкам зрения каждой монады».[332]Каким бы различным ни представлялся город в тех или иных перспективах, он все равно один, его существование носит объективный характер. В конце концов, для Лейбница существует верховная монада (Бог), в которой все эти различные перспективы сходятся как в едином центре. В художественной литературе этому типу перспективизма соответствует «монологический роман»: «все полнозначные авторские осмысления рано или поздно соберутся к одному речевому центру и к одному сознанию, все акценты – к одному голосу».[333] М. М. Бахтин приводит в качестве примера романа монологического типа произведения Л. Н. Толстого. Ю. М. Лотман выявляет данный тип организации точек зрения в «Герое нашего времени»: «Автор дает некую множественность субъективных точек зрения, которые, взаимопроектируясь, раскрывают свое общее содержание – действительность».[334] Объективная действительность выступает здесь в качестве инварианта, вычленяемого из ряда субъективных точек зрения. Различные точки зрения описывают с разных сторон один и тот же, обладающий самостоятельным онтологическим статусом мир. Таков метафизический перспективизм в философии и художественной литературе.

Второй тип перспективизма – постметафизический – в философии получает выражение в учении Ф. Ницше. Множественность точек зрения «ценности»[335] не описывает уже никакой объективной реальности и не сводится ни к какому универсальному субъекту. Текст исчез под интерпретацией – «… der Text unter der Interpretation verschwand».[336] Причина исчезновения текста (мира) коренится для Ницше в исчезновении универсального субъекта, т. е. в событии смерти Бога. Ницше выстраивает в своей философии принципиально иную, постметафизическую модель мира, в которой множественность и гетерогенность утверждаются сами по себе. Исчезновение высшего метафизического центра приводит к утверждению сугубо трансгрессивного характера существования. В художественной литературе такая трансгрессивная модель мира получает выражение в творчестве Ф. М. Достоевского, в созданном им жанре полифонического романа. Ю. М. Лотман характеризует данный тип организации точек зрения следующим образом: «многократные перекодировки утверждают отсутствие объективной действительности. Реальность, которая распадается на множество интерпретаций в такой системе, – мнимая. С точки зрения автора, действительность – лишь знак, содержанием которого являются бесконечные интерпретации».[337]

Разграничение двух различных типов организации точек зрения соответствует классическому и неклассическому пониманию феномена истины. Первый тип в пространстве русской литературы получил свое выражение в классицизме и романтизме. Все многообразные точки зрения в данном случае сходятся в едином центре – абсолютной и вечной истине. В литературе классицизма этот центр представлен непосредственно: «Фиксированность и однозначность этих отношений, их радиальное схождение к единому центру соответствовали представлению о вечности, единстве и неподвижности истины. Будучи единой и неизменной, истина была одновременно иерархичной, в разной мере открывающейся разному сознанию. Этому соответствовала иерархия художественных точек зрения, лежащая в основе жанровых законов».[338] В романтизме в качестве такого центра выступает мыслящий субъект (автор, лирический герой) как носитель абсолютной истины. Подобная трактовка истины является метафизической и в истории философии соответствует эссенциализму (или догматической метафизике по Канту) и трансцендентальной философии. Истина в данном случае мыслится в перспективе трансценденции.

Второй тип утверждается в неклассической философии. Для него характерно определение истины как сугубо трансгрессивного феномена: «Однако возможна и такая структура текста, при которой художественные точки зрения не фокусируются в едином центре, а конструируют некий рассеянный субъект, состоящий из различных центров, отношения между которыми создают дополнительные художественные смыслы».[339] В такой структуре истина понимается не как единый и универсальный центр, но как пересечение множества перспектив: «Истина, с авторской позиции, возникает как некоторый надтекстовый конструкт – пересечение всех точек зрения».[340] Вследствие отсутствия единого центра, который позволял бы снять противоречия, в литературе постметафизического периода утверждается борьба разных точек зрения. Поскольку теперь нет возможности выделить приоритетную точку зрения, каждая начинает претендовать на утверждение собственной значимости и на право быть доминирующим способом толкования бытия и мира. В терминологии ницшевской философии речь здесь идет о воле к власти. В концепции Э. Лакло и Ш. Муфф данная ситуация борьбы различных дискурсов будет определяться как антагонизм.[341][342] Борьба может разрешиться утверждением гегемонии одной из перспектив. Либо утверждению будет подлежать сама множественность точек зрения, а их неразрешимые столкновения и пересечения будут образовывать сложную полифоничную ткань художественного текста: «Так возникла та сложная «многоголосная» структура точек зрения, которая составляет основу современного художественного повествования».4 Базовыми характеристиками повествования такого типа будут увеличение сложности и непредсказуемости и, как следствие, рост информативности текста.

Такой тип организации художественного текста ориентирован уже не на метафизическую Идею, но на живую Жизнь. В философии жизни, начиная с Ницше, основными характеристиками Жизни выступают многообразие и вариативность, подвижность и открытость, переступание установленных пределов. Именно такой представлена жизнь в «Так говорил Заратустра»: «Смотри, – говорила она, – я то, что всегда должно преодолевать самое себя. Конечно, вы называете это волей к рождению или стремлением к цели, к высшему, дальнему, более сложному: но все это единое и тайна. Лучше погибну я, чем отрекусь от этого единого; и поистине, где гибель и листопад, там, смотрите, жизнь жертвует собой – ради власти! Пусть буду я борьбой, и становлением, и целью, и противоречием целей; ах, кто угадывает мою волю, угадывает также, какими кривыми путями она должна идти! Что бы ни создавала я и как бы ни любила я это – скоро должна я стать противницей ему и моей любви: так хочет моя воля».[343] Жизнь здесь описана как трансгрессивный феномен по существу. Утверждение этого «многоликого протеизма жизни» Лотман видел не только в «современном повествовании», но и в поэзии А. С. Пушкина, в «Евгении Онегине», в драматических произведениях.

Утверждение бесконечных интерпретаций вместо единой универсальной точки зрения или субстанции приводит к раскрытию игрового аспекта существования и открывает пути творческого отношения к миру. Как отмечает И. Т. Войцкая: «Антииерархический и антитрансценденталистский импульс в искусстве принес с собой пафос всеобщего порождения и безграничного творчества».[344] Анализируя стихотворение Н. А. Заболоцкого, Лотман пишет: «Творчество освобождает мир от рабства предопределенности и создает свободу возможностей, казавшихся невероятными».[345] Иными словами, творчество делает возможным невозможное. Но это и есть определение трансгрессии. Так, А. А. Грицанов дает следующую трактовку данному феномену: «Трансгрессия – концепт философии постмодернизма, фиксирующий феномен преодоления непроходимой границы, и прежде всего барьера между возможным и невозможным».[346] Если творчество понимается как создание того, что в определенной перспективе ценностей и существования казалось невозможным, то отсюда следует, что творчество есть трансгрессивный феномен по существу. Преодолевая установленные границы, творчество раскрывает новые пути существования и смыслообразования.

Таким образом, завершая данную часть исследования, можно сделать вывод, что концептуальные разработки Ю. М. Лотмана имеют фундаментальное значение не только для литературоведения, но и для философии. Лотман принадлежит к тому кругу мыслителей, в творчестве которых осуществляется становление новой парадигмы философской мысли – онтологии трансгрессии.

3.3. Поэтика трансгрессии в художественной прозе: М.Горький

«Жизнь Клима Самгина» – как итоговое, самое масштабное, сложное и многогранное произведение М. Горького – всегда будет сохранять свою актуальность для литературоведческого и философского исследования. Подобно «Евгению Онегину», эта книга не может получить окончательного и исчерпывающего прочтения, но требует новых и новых подходов, раскрывающих дополнительные грани и аспекты ее идейно-образного содержания. Доминировавшее в советском литературоведении восприятие книги сквозь призму воззрений Маркса, Энгельса и Ленина в последнее время сменяется ориентацией на поиски иных концептуальных горизонтов. В свете данной тенденции в повести[347] раскрывают, например, идею гибели страны не в результате классовых противоречий, но от избытка ее культурной силы: «В последнем своем произведении Горький как мыслитель старался доказать, что «сорок лет» перед революцией были годами деградации царской России. Но как поэт и художник он показал нам обратное: избыточность жизни того времени. Если взять всё вместе: размах русского купечества, количество церквей и монастырей, обилие философских и художественных школ, течений и направлений от марксизма до ницшеанства и от реализма до символизма, взрыв артистической деятельности (Московский Художественный театр, Шаляпин, балет Дягилева, «Мир искусства»), то окажется, что «Клим Самгин» является романом о гибели страны, которая не справилась с избытком собственной мощи».[348]

В предлагаемом разделе исследования мы ставим задачу экспликации ницшеанских мотивов «Жизни Клима Самгина». Учение Ф. Ницше, послужившее истоком неклассического типа философской мысли, позволяет сформировать новый концептуальный горизонт прочтения повести Горького. При этом цель нашего исследования вовсе не заключается в том, чтобы представить Горького ницшеанцем в пику советской традиции, видевшей в писателе преимущественно марксиста-лениниста. Ницшеанские мотивы составляют лишь один аспект сложной и многоаспектной системы художественно-философских воззрений позднего Горького. Тем не менее, этот аспект требует тщательного исследования. В литературе о Горьком укрепилось представление, согласно которому писатель в ранний, романтический период своего творчества прошел через увлечение идеями Ницше, а впоследствии изменил свое отношение к немецкому философу на критическое.[349] Не оспаривая справедливость данного тезиса, мы ставим своей задачей доказать, что философские воззрения Ницше сохраняют свое значительное влияние на идейно-образную организацию произведений Горького и в поздний период его творчества. Разумеется, отношение писателя к взглядам философа стало со временем более сложным и дифференцированным. Но о полном освобождении от влияния идей Ницше говорить не приходится.

1. Мир как хаос

В «Жизни Клима Самгина» представлена не только широкая панорама социальной действительности предреволюционной эпохи России, но и развернута своеобразная онтологическая картина мироздания. От первой до последней части в произведении утверждается представление о мире как хаосе. Скептически относящийся к построениям метафизического толка Клим Самгин уже в молодые годы получает опыт хаотического устройства мироздания: «Слушая, как рычит, приближаясь, гром, Клим задумался о чем-то беспредметном, что не укладывалось ни в слова, ни в образы. Он ощущал себя в потоке неуловимого, – в потоке, который медленно проходил сквозь него, но как будто струился и вне мозга, в глухом реве грома, в стуке редких, крупных капель дождя по крыше, в пьесе Грига, которую играл Макаров».[350] Бытие мира переживается здесь как беспредметный, не поддающийся выражению в представлении («не укладывалось ни в слова, ни в образы») «поток неуловимого». В древние времена Гераклит сформулировал свой тезис о мире как становлении: «Все течет». Однако в греческой, а впоследствии и европейской метафизике восторжествовали противоположные представления, восходящие к учению элеатов о бытии как высшем тождестве и пребывании. Лишь в период кризиса европейской философии и культуры Ницше вновь обратится к гераклитовскому потоку: «О братья мои, разве теперь не все течет в потоке?» («Oh meine Bruder, ist jetzt nicht Alles im Flusse?»)[351]

Образы рассматриваемого фрагмента повести Горького – рев грома, стук дождевых капель – заставляют вспомнить стихотворение Ф. Тютчева «О чем ты воешь, ветр ночной?», повествующем о беспредельной бездне древнего хаоса. В начале четвертой части «Жизни Клима Самгина» это стихотворение придет на память герою и будет процитировано: «Эти слова напоминали тревожный вопрос Тютчева: «О чем ты воешь, ветр ночной?» – и его мольбу:

О, страшных песен сих не пой

Про древний хаос…».[352]

К пейзажной зарисовке у Горького добавляется пьеса Грига (в исполнении Макарова), которая в тон разыгравшейся буре вызывает у Самгина переживание мирового хаоса. Это – дионисийское переживание музыки, прочувствованное молодым Ницше и получившее выражение в его юношеском сочинении «Рождение трагедии из духа музыки». Уже в зрелые годы Ницше даст своему опыту четкую и лаконичную формулировку: «мир вовсе не организм, но хаос» («die Welt durchaus kein Organism ist, sondern das Chaos»).[353]

Ощущение беспредметности, невыразимости и текучести мира у Клима Самгина сразу же переходит в рефлексию своего собственного внутреннего состояния: «Это не было похоже на тоску, недавно пережитую им, это было сновидное, тревожное ощущение падения в некую бездонность и мимо своих обычных мыслей, навстречу какой-то новой, враждебной им. Свои мысли были где-то в нем, но тоже бессловесные и бессильные, как тени».[354] И далее, на следующей странице: «и снова он стал прислушиваться, как сквозь него течет опустошающее, бесформенное».[355]Здесь описывается фундаментальное событие: актуализируется архетип, который в дальнейшем будет определять весь характер восприятия, переживания и осмысления главным героем самого себя и мира. Отныне и до последних страниц повести Клим Самгин будет вновь и вновь возвращаться к этому опыту, искать новые формы для его выражения. Снова и снова будет он «прислушиваться, как сквозь него течет опустошающее, бесформенное». Сцены, описывающие революционные события, станут для героя лишь внешней формой этого опыта течения опустошающего и бесформенного. В разные минуты своей жизни Клим Самгин будет то отдаваться этим ощущения и мыслям, пытаясь ими обосновать оригинальность и уникальность своей личности, то будет мучительно искать пути преодоления, оформления этого хаоса.

Переживание хаотичности мира и самого себя у Самгина впоследствии начнет уточняться, конкретизироваться. Почти сразу после рассмотренного нами события образ хаоса приобретет новую коннотацию. Хаос – это не просто бесформенное и беспредельное. Хаос есть неоформленное, не приведенное к единству многообразие: «Клим Самгин не впервые представил, как в него извне механически вторгается множество острых, равноценных мыслей. Они – противоречивы, и необходимо отделить от них те, которые наиболее удобны ему. Но, когда он пробовал привести в порядок все, что слышал и читал, создать круг мнений, который служил бы ему щитом против насилия умников и в то же время с достаточной яркостью подчеркивал бы его личность, – это ему не удавалось. Он чувствовал, что в нем кружится медленный вихрь различных мнений, идей, теорий, но этот вихрь только расслабляет его, ничего не давая, не всасываясь в душу, в разум. Иногда его уже страшило это ощущение самого себя как пустоты, в которой непрерывно кипят слова и мысли, – кипят, но не согревают».[356] Гераклитовский поток сменяется здесь вихрем Анаксагора. Согласно Анаксагору, вихревое движение есть проявление творческого, созидающего начала, суть которого заключается как раз в приведении разрозненной множественности к единству и тождеству. У Клима Самгина, однако, этот вихрь не созидает в конечном итоге ничего. Горький предсказал в образе своего героя грядущую «ситуацию постмодерна»: «вихрь различных мнений, идей, теорий», делающий человека и культуру творчески бесплодными, страдающими от неспособности хотя бы усвоить избыток разнородного материала. Здесь дан весь спектр ницшевских тем нигилизма и декадентства, вызванных пресыщением и утратой творческой, преобразующий хаос силы. Хаос есть необходимое условие созидания: «нужно еще носить в себе хаос, чтобы родить танцующую звезду» («man muss noch Chaos in sich haben, um einen tanzenden Stern gebaren zu konnen»).[357] Но для акта созидания требуются силы, способные организовать хаос. Если этих сил нет, хаос приобретает подавляющий, деструктивный характер. Творческая бесплодность Самгина обнаруживается в его попытке успокоить себя: «Я напрасно волнуюсь. В сущности – все очень просто: еще не наступил мой час верить. Я еще не встретил идей, «химически сродных» мне».[358] Герой лишь ожидает встречи с самим собой, со своей идеей, вместо того, чтобы творческим актом создавать самого себя и свою идею.

Образы разорванного, разнородного и неорганизованного существования будут преследовать Самгина в ночных кошмарах. В третьей части Горький описывает сон, в котором герой вступает в борьбу со своим двойником: «Самгин высоко поднял его и швырнул прочь, на землю, – он разбился на куски, и тотчас вокруг Самгина размножились десятки фигур, совершенно подобных ему; они окружили его, стремительно побежали вместе с ним, и хотя все были невесомы, проницаемы, как тени, но страшно теснили его, толкали, сбивая с дороги, гнали вперед, – их становилось все больше, все они были горячие, и Самгин задыхался в их безмолвной, бесшумной толпе. Он отбрасывал их от себя, мял, разрывал руками, люди лопались в его руках, как мыльные пузыри; на секунду Самгин видел себя победителем, а в следующую – двойники его бесчисленно увеличивались, снова окружали его и гнали по пространству, лишенному теней, к дымчатому небу».[359] Умножение двойников, копий означает утрату сущности: копии уничтожают платоновский эйдос, переводя существование в план симулякров (еще один концепт, выражающий «ситуацию постмодерна»).

В четвертой части Клим Самгин найдет художественный аналог своего самого сокровенного опыта – в Берлине он увидит картину Босха: «Произвол художника разорвал, разъединил знакомое существующее на части и комически дерзко связал эти части в невозможное, уродливое. Самгин постоял пред картиной минуты три и вдруг почувствовал, что она внушает желание повторить работу художника, – снова разбить его фигуры на части и снова соединить их, но уже так, как захотел бы он, Самгин».[360]Посещение музея происходит сразу после воспоминания стихов Тютчева о хаосе. Поэтический код дополняется живописным, усиливая основной онтологический мотив произведения Горького. Босх становится для героя матрицей, посредством которой он будет в дальнейшем осуществлять свое восприятие мира и людей. Так, например: «Большинство людей – только части целого, как на картинах Иеронима Босха. Обломки мира, разрушенного фантазией художника», – подумал Самгин и вздохнул, чувствуя, что нашел нечто, чем объяснялось его отношение к людям».[361]

Образ людей-обломков представлен у Ницше в «Так говорил Заратустра»: «Поистине, друзья мои, я брожу среди людей, как среди обломков и кусков людей! (wie unter den Bruchstiicken und GliedmaCen von Menschen!) Для меня ужасное зрелище – видеть человека раскромсанным и разбросанным (zertrummert und zerstreuet), как будто на поле кровопролитного боя и бойни. И если переносится мой взор от настоящего к прошлому, всюду находит он то же самое: обломки, куски людей и ужасные случайности (Bruchstiicke und Gliedmafien und grause Zufalle) – и ни одного человека!».[362] В свою очередь, этот образ восходит к древнему архетипу разъятого на части тела, подробный анализ которого на материале культуры средневековья и Ренессанса был осуществлен М. М. Бахтиным. Разорванное на части тело является символом будущего творческого воссоединения, источником творческой силы. Так это было у Ницше: «Я брожу среди людей, как среди обломков будущего, – того будущего, что вижу я. И в том все мое творчество и стремление, чтобы творить и соединять воедино то, что является обломком, и загадкой, и ужасной случайностью».[363] Эта идея была представлена уже у Анаксагора, у Эмпедокла. В учении древних мыслителей отделенные друг от друга части соединяются силой Духа (Анаксагор) или Любви (Эмпедокл).

У самого Горького есть небольшой рассказ под заглавием «О вреде философии», в котором он описывает неудачный опыт знакомства с древними философскими учениями. Одаренный богатой фантазией герой рассказа оказался на грани безумия: «Я видел нечто неописуемо страшное: внутри огромной, бездонной чаши, опрокинутой набок, носятся уши, глаза, ладони рук с растопыренными пальцами, катятся головы без лиц, идут человечьи ноги, каждая отдельно от другой, прыгает нечто неуклюжее и волосатое, напоминая медведя, шевелятся корни деревьев, точно огромные пауки, а ветви и листья живут отдельно от них; летают разноцветные крылья, и немо смотрят на меня безглазые морды огромных быков, а круглые глаза их испуганно прыгают над ними; вот бежит окрыленная нога верблюда, а вслед за нею стремительно несется рогатая голова совы, – вся видимая мною внутренность чаши заполнена вихревым движением отдельных членов, частей, кусков, иногда соединенных друг с другом иронически безобразно».[364] Описание обнаруживает явное родство с эпизодом встречи Самгина с картиной Босха. Тот же опыт переживания и визуального изображения хаотического состояния мироздания. В рассказе «О вреде философии» результат этого опыта – такой же, как и в «Жизни Клима Самгина», то есть нулевой. Ничего не получилось, из первородного хаоса ничего не родилось, ничего не создалось. Остается лишь само состояние бессильного поиска смысла, напрасного ожидания идеи, побеждающей хаос своим высшим единством: «Самгин стоял не двигаясь, ожидая, что вот сейчас родится какая-то необыкновенная, новая и чистая его мысль, неведомая никому, явится и насытит его ощущением власти над хаосом».[365]

Переведенный из онтологического в социально-культурный план образ хаоса получает воплощение в пространстве России: «Все разрушается, все! Клим Иванович замечательно правильно указал, что Русь – глиняный горшок, в котором кипят, но не могут свариться разнообразные, несоединимые…».[366] Проблема Клима Самгина – неспособность получить власть над хаосом многообразных «мнений, идей, теорий» – оказывается и центральной проблемой России, не справляющейся с хаосом разнородных начал самой себе: «Население нашей страны включает 57 народностей, совершенно и ничем не связанных: поляки не понимают грузин, украинцы – башкир, киргизов, татары – мордву и так далее, и так далее. Нет ни одного государства, которое в такой степени нуждалось бы в культурной центральной власти, в наличии благожелательной, энергичной интеллектуальной силы…».[367]Ницше обнаруживал аналогичную ситуацию у древних греков: «Они никогда не жили в гордой изоляции; их «образование», напротив, в течение долгого времени представляло собой хаотическое нагромождение чужеземных, семитских, вавилонских, лидийских, египетских форм и понятий, а религия их изображала настоящую битву богов всего Востока».[368] Каким образом грекам удалось выйти победителями из этой ситуации? Ницше дает ответ: «Греки постепенно научились организовывать хаос».[369]

2. Мир как текст

У Анаксагора хаотическое состояние мироздания преодолевается творческой активностью Духа или Разума (vovc;). В философии Ницше организация хаоса есть высочайшее проявление воли к власти (Wille zur Macht). У Горького в «Жизни Клима Самгина» также есть начало, противодействующее хаосу мировой бессмыслицы, начало, стремящееся придать хаосу определенную форму, заключить безмерный поток разнородного и несоединимого в некие границы. Это организующее начало многократно именуется в повести как «система фраз» – это текст или дискурс (как «текст, взятый в событийном аспекте», «речь, погруженная в жизнь»).[370]

«Жизнь Клима Самгина» организована по принципу полифонического романа. В книге представлен подлинный полифонизм точек зрения, обилие борющихся, пересекающихся и наслаивающихся друг на друга голосов или «систем фраз». Высказывания и мировоззренческие позиции многочисленных персонажей дополняются позициями известных философов, писателей и политических деятелей. Горькому действительно удалось создать «хронику духовной жизни России с 80-х годов до 1918 года».[371]

На первый взгляд, в «Жизни Клима Самгина» у всей этой грандиозной системы перебивающих друг друга голосов есть центр. Это голос самого Клима Самгина. Однако при более детальном рассмотрении становится ясно, что центр этот отсутствующий. У заглавного героя книги своей «системы фраз» нет. Самгин выступает не столько как полноценный участник диалога, сколько как сторонний наблюдатель, занимающий по отношению ко всему позицию «вненаходимости». Образ Клима Самгина – не центр, а скорее «черная дыра», нейтрализующая и разлагающая любые конфигурации смысла, будь их авторами великие философы Европы, интеллигенты предреволюционной России или деревенские мужики. Единственный персонаж, оказавшийся не по зубам Климу Самгину, обнаруживший внутреннюю устойчивость по отношению к его всеразъедающему скепсису, – это Марина Зотова. Но она достаточно быстро погибает. Если бы Горький сохранил жизнь Марине, то ему пришлось бы развить линию «Самгин-Зотова» до своего логического завершения, т. е. до победы Марины. А это неизбежно привело бы к перерождению Самгина, что, очевидно, в планы писателя не входило.

Уже в первой части книги Самгин ощущает жизнь как насилие со стороны чужих мыслей и высказываний, как борьбу за «гегемонию» дискурса: «Слишком много людей, которые стремятся навязать другим свои выдумки, домыслы и в этом полагают цель своей жизни».[372] Продвигаясь в этом направлении, Клим Самгин делает философское заключение о сущности человека: «Человек – это система фраз, не более того».[373] Человек здесь выступает одновременно и как субъект высказывания и как его продукт. Человек создает тексты, «системы фраз», одновременно создавая самого себя. У всякой «системы фраз» есть две основные функции. Во-первых, это производство различий, конституирование субъекта: «Ясно, что все эти пошлости необходимы людям лишь для того, чтоб каждый мог отличить себя от других. В сущности – это мошенничество».[374] Субъект, самость оказываются здесь лишь фикцией – мысль, неоднократно высказываемая Ницше, а позднее ставшая визитной карточкой «постмодернистской» философии под рубрикой «смерти субъекта».

Вторая функция «системы фраз» – это производство иллюзии, делающей жизнь пригодной для существования. Мир как хаос, как несводимый к единому знаменателю поток гетерогенной множественности для существования непригоден. Человек гибнет в таком мире, даже если этот мир – подлинная действительность, истина. На хаотический поток событий должна быть наброшена «сетка слов», которая организует хаос в пространство текста, установит границы смысла: «да, эти люди отгородили себя от действительности почти непроницаемой сеткой слов и обладают завидной способностью смотреть через ужас реальных фактов в какой-то иной ужас, может быть, только воображаемый ими, выдуманный для того, чтоб удобнее жить».[375] В третьей части «сетка слов» начинает мыслиться героем как клетка: «Затем он неожиданно подумал, что каждый из людей в вагоне, в поезде, в мире замкнут в клетку хозяйственных, в сущности – животных интересов; каждому из них сквозь прутья клетки мир виден правильно разлинованным, и, когда какая-нибудь сила извне погнет линии прутьев, – мир воспринимается искаженным. И отсюда драма».[376]

Клетка заключает, ограничивает, сужает горизонты. Таковы, согласно Самгину, все люди. Свое преимущество, свою оригинальность он усматривает в том, что является неограниченным, не замкнут ни в какую «систему фраз», сохраняет свои горизонты открытыми: «Марина, конечно, тоже в клетке, – торопливо подумал он. – Тоже ограничена. А я – не ограничен…».[377] «Поэтому я – чужой среди людей, которые включают себя в партии, группы, – вообще – включают, заключают…».[378] Пафос открытых горизонтов – основной пафос философии Ницше. Вот как немецкий философ характеризует свою философскую позицию: «Испытывая глубокое недоверие к теоретико-познавательным догмам, я любил выглядывать то из того, то из другого окна, остерегаясь, однако, прочно обосноваться в каком-нибудь из них».[379] Фундаментальную задачу своей мысли Ницше видит в «стремлении не замыкать свой кругозор, проявлять некую умную осторожность перед лицом различных убеждений».[380] Но такова же и позиция Клима Самгина. На этом основании можно высказать предположение, что в образе Клима Самгина, помимо всего прочего, представлена пародия на Ницше.

Вместе с тем свобода от «сетки слов» для Клима Самгина есть только пафос, только красивая поза, позволяющая видеть себя в более-менее привлекательном ракурсе. На протяжении всех четырех частей Самгин напряженно ищет свою собственную «систему фраз». И не находит. Подобно Евгению Онегину, Самгин – читатель и несостоявшийся писатель. Не будучи в состоянии произвести свои мысли, он много и внимательно читает: «Чтение художественной литературы было его насущной потребностью, равной привычке курить табак. Книги обогащали его лексикой, он умел ценить ловкость и звучность словосочетаний, любовался разнообразием словесных одежд одной и той же мысли у разных авторов, и особенно ему нравилось находить общее в людях, казалось бы, несоединимых».[381] В результате память Самгина стала похожа на лабиринт Борхеса, мышление героя носит глубоко интертекстуальный характер. Читая Миропольского, Самгин вспоминает Л. Андреева. Андреев вызывает в памяти фразу Гончарова, Гончаров влечет за собой Тютчева, Тютчев – снова Гончарова. Затем следуют друг за другом Байрон, Шелли, Эдгар По, Мюссе, Бодлер, Сологуб, Шопенгауэр, Достоевский и Л. Толстой, Мережковский, Владимир Соловьев и Розанов. Завершает ряд отсылок Чехов.[382] Итогом чрезмерной начитанности становится постмодернистская идея «смерти автора»: «Да и мысли твои – не твои. Найди, назови хоть одну, которая была бы твоя, никем до тебя не выражена?».[383]

Примечательно, что в кругу писателей, прочитанных Самгиным, оказывается и сам Горький, представленный как автор «наивного утверждения», что «человек живет для лучшего» и «звучит гордо».[384] Но Горький еще и автор самого Клима Самгина, и читателю это хорошо известно. Круг замыкается. Самгин читал Горького, Горький написал Клима Самгина… Действительность и литература, мир и текст начинают переходить друг в друга, меняться местами, границы между ними становятся зыбкими и неустойчивыми. Согласно Ю. М. Лотману, эффект стирания границ между литературой и действительностью был достигнут Пушкиным в «Евгении Онегине»: «Только текст, одновременно подчиняющийся перекрестным и взаимоналоженным, взаимоотрицающим и конфликтно противопоставленным законам организации, которые одновременно на каком-то высшем уровне раскрывали свое структурное единство и тождественность, мог восприниматься как непостроенный вообще, как «болтовня»».[385]

Эффект трансгрессии литературы и жизни, книги и действительности приводит к ницшевской идее вечного возвращения: «Это я слышал или читал», – подумал Самгин, и его ударила скука: этот день, зной, поля, дорога, лошади, кучер и все, все вокруг он многократно видел, все это сотни раз изображено литераторами, живописцами. В стороне от дороги дымился огромный стог сена, серый пепел сыпался с него, на секунду вспыхивали, судорожно извиваясь, золотисто-красненькие червячки, отовсюду из черно-серого холма выбивались курчавые, синие струйки дыма, а над стогом дым стоял беловатым облаком.

«Все – было, все – сказано». И всегда будет жить на земле человек, которому тяжело и скучно среди бесконечных повторений одного и того же. Мысль о трагической позиции этого человека заключала в себе столько же печали, сколько гордости».[386]Таков парадокс Клима Самгина: представляя себя свободным от какой бы то ни было «системы фраз», герой оказывается обречен на повторение и бесконечное повторное переживание чужих «систем фраз». У Пушкина Татьяна после знакомства с библиотекой Онегина начинает видеть в герое лишь пародию на литературных персонажей:

Что ж он? Ужели подражанье,

Ничтожный призрак, иль еще

Москвич в Гарольдовом плаще,

Чужих причуд истолкованье,

Слов модных полный лексикон?..

Уж не пародия ли он?

Подобно Евгению Онегину, Клим Самгин одновременно и пародия на целую галерею «лишних людей» в русской литературе (в том числе и на самого Евгения Онегина), и – человек исторической действительности, свидетель судьбоносных событий истории России, читавший книги самого Горького… В одном аспекте Самгин – только литературный персонаж Горького, в другом – современник писателя, дающий критические и иронические оценки его литературного творчества. Создается впечатление, что эта постоянная игра границами литературы и действительности, игра, приводящая к стиранию самих границ, и есть главное содержание повести (романа). Данное обстоятельство позволяет выдвинуть предположение, что основным литературным прототипом «Жизни Клима Самгина» послужил пушкинский роман в стихах. Как и в «Евгении Онегине», здесь представлены и «энциклопедия русской жизни», и выявленный Ю. М. Лотманом принцип противоречий, такое же обилие литературных отсылок, большое число реальных, исторических лиц, взаимодействующих с вымышленными персонажами. И такой же тип героя:

С его безнравственной душой,

Себялюбивой и сухой,

Мечтанью преданной безмерно,

С его озлобленным умом,

Кипящим в действии пустом.

Горький написал своего «Евгения Онегина», свою «историю пустой души».

Подобно Онегину, Клим Самгин «хотел писать». В четвертом томе повести герой думает над книгой о насилии мысли над жизнью (вполне ницшеанская тема!), которая, впрочем, так и остается ненаписанной: «Тут Самгин вспомнил о мире, изображенном на картинах Иеронима Босха, а затем подумал, что Федор Сологуб – превосходный поэт, но – «пленный мыслитель», – он позволил овладеть собой одной идее – идее ничтожества и бессмысленности жизни.

«Этот плен мысли ограничивает его дарование, заставляет повторяться, делает его стихи слишком разумными, логически скучными. Запишу эту мою оценку. И – надо сравнить «Бесов» Достоевского с «Мелким бесом». Мне пора писать книгу. Я озаглавлю ее «Жизнь и мысль». Книга о насилии мысли над жизнью никем еще не написана, – книга о свободе жизни».

Но тут Самгин нахмурился, вспомнив, что Иван Карамазов советовал: «Жизнь надо любить прежде логики».

«Попробуем еще раз напомнить, что человек имеет право жить для себя, а не для будущего, как поучают Чеховы и прочие эпигоны литературы, – решил он, переходя в кабинет. – Еще Герцен, в сороковых годах, смеялся над позитивистами, которые считают жизнь ступенью для будущего. Чехов, с его обещанием прекрасной жизни через двести, триста лет, развенчанный Горький с наивным утверждением, что «человек живет для лучшего» и «звучит гордо», – все это проповедники тривиального позитивизма Огюста Конта. Эта теория доросла до марксизма, своей еще более уродливой крайности…».

Самгин вздрогнул, ему показалось, что рядом с ним стоит кто-то. Но это был он сам, отраженный в холодной плоскости зеркала. На него сосредоточенно смотрели расплывшиеся, благодаря стеклам очков, глаза мыслителя. Он прищурил их, глаза стали нормальнее. Сняв очки и протирая их, он снова подумал о людях, которые обещают создать «мир на земле и в человецех благоволение», затем, кстати, вспомнил, что кто-то – Ницше? – назвал человечество «многоглавой гидрой пошлости», сел к столу и начал записывать свои мысли».[387]

Характеристика человечества как многоглавой гидры пошлости принадлежит не Ницше, но самому Горькому. Однако в «Жизни Клима Самгина» герой ошибочно приписывает это высказывание Ницше… Так Горький то ли иронизирует над своим ницшеанством, то ли его подчеркивает. Освободить жизнь от насилия мысли Самгин хочет посредством создания очередной системы фраз – книги. Выйти за пределы оппозиции текста и жизни ему так и не удается.

3. Замена трансценденции и ее несостоятельность

К. Ясперс охарактеризовал философское учение Ницше как несостоятельную замену трансценденции. Фундаментальный промах Ницше, по Ясперсу, заключается в том, что он пытался найти бесконечное в конечном, заменить трансцендентное имманентным. Подобные установки можно обнаружить и у Горького в связи с его идеями «богостроительства». Здесь та же направленность на замену трансценденции имманентным. Тран-сценденция предполагает экзистенциальную направленность на потустороннее, сверхчувственное, божественное. Отказ от трансценденции приводит к абсолютизации и обожествлению чистой имманентности, посюсторонности. Существование в этом случае лишается трансцендентного измерения, а утраченная глубина заменяется суррогатами. В «Жизни Клима Самгина» подвергается разоблачению и эта идея «богостроительства».

В философии Ницше утрата трансцендентного измерения существования получила выражение в формуле «Бог мертв». Идея смерти Бога является центральной и в повести Горького: «Главное, голубчик мой, в том, что бога – нет! – бормотал поручик, закурив папиросу, тщательно, как бы удовлетворяя давнюю привычку, почесывая то грудь, то такие же мохнатые ноги. – Понимаете – нет бога. Не по Вольтеру или по этому… как его? Ну – черт с ним! Я говорю: бога нет не по логике, не вследствие каких-то доказательств, а – по-настоящему нет, по ощущению, физически, физиологически и – как там еще? Одним словом… В детстве у меня сложилось эдакое крепкое верование: в Нижнем Новгороде знаменитый монумент Минину-Пожарскому. Один – в Москве, другой, лучший, в Нижнем. Приехал я туда в кадетский корпус учиться, а памятника-то – нет! Был? И не было никогда… Вот так и бог».[388] Важно, что у Горького речь идет не об атеизме как отсутствии веры, но о событии утраты веры и о переживании этого события. Вера была и определяла весь уклад жизни, цели и смысл существования. А сейчас она исчезает – примерно так же, как у Ницше это описано в разделе «Безумный человек» «Веселой науки».

Из этого пункта возникают идеи «богостроительства»: «Дай ответ послушать, Григорий Иваныч! – мягко попросил Осип. – Так как же, кто будет человек в пределе жизни своей?

– Хозяин своей силы, – не сразу ответил Самгин и с удовольствием убедился, что этот ответ очень смутил философа, а лысого обрадовал.[389] Обратим внимание на постановку вопроса: спрашивается о человеке в пределе жизни, т. е. в рамках сугубо земного существования, исключая какое бы то ни было трансцендентное измерение. Самгин дает ответ, который удовлетворил бы как ницшеанцев, так и марксистов: человек – хозяин своей силы. Если нет Бога, если нет никакого другого бытия, кроме земного, тогда человек действительно получает свободу к неограниченному использованию своих сил. Но в пространстве художественного текста значение имеет не фраза сама по себе, но и тот, кто ее произносит. Хрестоматийную фразу «человек – это звучит гордо» произносит спившийся обитатель ночлежки. А определение человека как хозяина своей силы высказывает декадент и нигилист Клим Самгин. Сам Самгин меньше всего похож на хозяина своей силы. У Онегина, Печорина, Рудина и Ставрогина был запас не находящей приложения жизненной силы. У Самгина уже нет никакой силы. Созидать, преобразовывать хаос он неспособен.

Итоговой оценкой образа Клима Самгина можно считать следующее высказывание: «Меня очень серьезно занимают люди, которые искали-искали свободы духа и вот будто – нашли, а свободой-™ оказалась бесцельность, надмирная пустота какая-то. Пустота, и – нет в ней никакой иной точки опоры для человека, кроме его вымысла».[390] Бесцельность и пустота – такова вся жизнь Самгина. И вместе с тем опыт Самгина не является исключительно негативным. Есть в его жизненном пути и нечто позитивное и утверждающее. Но это утверждение осуществляется через тотальное отрицание. В земном существовании Клим Самгин не может найти ничего, что удовлетворило бы его жажду смысла: «Суть в том, что я не могу найти в жизни точку, которая притягивала бы меня всего целиком».[391] Герой видит ограниченность любых партийных программ, философских идей, верований, ничто не выдерживает проверки сомнением, все оказывается частичным и половинчатым. Сквозь эту неудовлетворенность, сквозь это упорное нежелание быть ограниченным проступает скрытая тоска по абсолютному смыслу. На этот парадокс указывал князь Е. Н. Трубецкой: «Когда мы раскрываем до конца эту интуицию мировой бессмыслицы, нас поражает в ней странная, парадоксальная черта. – Она свидетельствует о чем-то, что пребывает вне ее, по ту сторону бессмыслицы; о чем-то, что в нее не вовлекается и ею не уносится».[392] Так же и у Горького: по ту сторону тотальной бессмыслицы – абсолютный смысл. В бессознательной ориентации на этот абсолютный смысл усматривал скрытую религиозность Горького Д. С. Мережковский: «религия и есть абсолютный предел, исполнение, завершение сознания, абсолютное соединение всех частей сознания в единое целое. Вот почему Горький ищет религиозного сознания – может быть, пока еще бессознательно».[393] Сказанное о Горьком в данном случае приложимо и к Климу Самгину. В «Жизни Клима Самгина» достигается негативное утверждение Абсолютного.

3.4. Маргинальность и трансгрессия в музыкальном искусстве: А. Берг

«…muss man am Schicksal der Musik wie an einer offnen Wunde leiden»

F. Nietzsche[394]

Кризис европейской метафизики и цивилизации имеет своим последствием смещение и маргинализацию основных концептуально-понятийных ориентиров мышления. Сама мысль приобретает статус маргинального феномена, она становится чем-то непристойным, пограничным, ускользающим и двусмысленным.[395] Начинают стираться границы между истиной и заблуждением, конститутивная для метафизики оппозиция истинного и ложного (кажущегося) становится все более проблематичной. Фридрих Ницше активно разрабатывает учение, согласно которому истина – по сути лишь род иллюзии, видимости, воли к заблуждению. Истина – это женщина («die Wahrheit ein Weib ist»).[396]Истина подвергается феминизации, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Данное обстоятельство можно обнаружить не только в сфере философской мысли, но и в области искусства. Одним из наиболее характерных примеров здесь является опера Альбана Берга «Лулу».

1. Сюжетный план

Композитор работал над своей второй по счету оперой в последние годы жизни (с 1929 по 1935). Произведение так и осталось незаконченным и, подобно «Реквиему» Моцарта, было дописано уже другим автором, впервые увидев свет лишь в 1963 году, спустя почти 30 лет после смерти Берга. Сюжет оперы сравнительно прост и незатейлив: «Героиня оперы Лулу, молоденькая жена престарелого врача, доводит одного за другим своих мужей до смерти. Ее арестовывают, но подруга вызволяет ее из тюрьмы. Лулу попадает в Лондон, где сама становится жертвой своего любовника».[397] Вполне очевидна параллель с сюжетом «Кармен» Ж. Бизе – оперой, которой так усиленно и демонстративно восхищался Ф. Ницше, пытаясь представить ее в качестве антитезы музыкальным драмам Р. Вагнера.[398]

Чем же оказалась «Кармен» столь привлекательной для Ницше, некогда страстного поклонника и друга Вагнера, а теперь его идейного и эстетического противника? Помимо всего прочего, философ находит в творении Бизе более соответствующее духу его философии понимание любви: «Не любовь «высшей девы»! Не Сента– и сенти-ментальность! Но любовь как фатум, как фатальность, циничная, невинная, жестокая – и именно в этом природная! Любовь, которая в средствах своих – война, а по сути – смертельная ненависть полов!».[399] Ницше из последних сил пытается противостоять духу своего времени. Бравурные заявления из «Заратустры»: «Идешь к женщине – бери с собой плётку», «Счастье мужчины – я хочу, счастье женщины – он хочет», «Только мужчина освобождает в женщине женщину» – представляют собой, по сути, отчаянные попытки создать некий противовес набирающему силу движению женской эмансипации. Сам Ницше, как известно, вовсе не был покорителем и властелином женщин, но, напротив, всячески от них пострадал.[400] На сохранившейся фотографии плетку держит как раз женщина, Лу Саломе, в то время как сразу двое мужчин, Ницше и Пауль Рэ, покорно впряглись в повозку…[401]

И вот в предисловии к «По ту сторону добра и зла» философ пишет: «Предположим, что истина есть женщина, – как? разве не обоснованно подозрение, что все философы, поскольку они были догматиками, плохо понимали женщин? что ужасающая серьезность и неуклюжая назойливость, с которой они до сих пор имели обыкновение относиться к истине, были неловким и непристойным средством для того, чтобы пленить именно женщину. Да она и не дала себя пленить – и всякого рода догматика стоит нынче с печальным и унылым видом. Если только она вообще еще стоит! Ибо есть насмешники, утверждающие, что она пала, что вся догматика распростерта на земле, даже более того, – что она находится при последнем издыхании. Говоря серьезно, есть довольно прочные основания для надежды, что всякое догматизирование в философии, какой бы торжественный вид оно ни принимало, как бы ни старалось казаться чем-то последним и окончательным, было всего лишь благородным ребячеством и только зачином; и, быть может, недалеко то время, когда снова поймут, чего, собственно, уже хватило бы, чтобы послужить фундаментом для таких величественных и безусловных философских построек, какие возводились до сих пор догматиками, – какое-нибудь народное суеверие из незапамятных времен (например, суеверие души, которое еще и сейчас не перестало бесчинствовать, приняв вид суеверных понятий «субъект» и Я), быть может, какая-нибудь игра слов, какой-нибудь грамматический соблазн или смелое обобщение очень узких, очень личных, очень человечески-слишком человеческих фактов».[402] Данный пассаж направлен против догматической философии, т. е. против метафизики. Вся метафизическая философия высмеивается и разоблачается Ницше в качестве неудачных попыток философов-мужчин добиться расположения истины-женщины. Но ведь и сам Ницше, отказавшийся от всякого догматизирования в философии, не добился женщины… Вместо того, чтобы продемонстрировать более эффективные средства, нежели те, которыми до сих пор пользовались неудачники-философы, Ницше, подобно отвергнутому любовнику (каковым он и был в жизни), посылает к чёрту саму истину: «На Севере – шепну стыдливо – // Любил каргу я, дрянь на диво, // Карга та «истиной» звалась…».[403]

Итак, истина – женщина. В немецком языке женщина – Frau. У Ницше используется другое слово – Weib, имеющее довольно-таки грубую стилистическую окраску: русским эквивалентом является «баба». Истина – не просто женщина – дама с вуалью, блоковская незнакомка… Нет, истина – это баба. И вот, спустя несколько десятилетий после эпатажного заявления Ницше, в Прологе «Лулу» слушателям обещают показать первообраз Weib: «Die Urgestalt des Weibes zu verstauchen». В Прологе женщина представлена рядом животных образов: она уподобляется то тигру, то медведю, то обезьяне, то крокодилу. Но более всех сущность, die Urgestalt, женщины выражает змея. В Библии женщина, соблазненная змеем, губит мужчину, подговаривая его съесть плод от дерева познания. В опере Берга сама женщина представляется в виде змеи (в тексте либретто на сцене в этот момент появляется Лулу в костюме змеи).

Практически сразу в Первом акте вводится тема истины. Медицинский советник, застав свою молодую жену с Художником, умирает от сердечного приступа. Художник решает сам жениться на Лулу и задает ей серию вопросов. Первый вопрос: «Kannst du die Wahrheit sagen?» («Можешь ли ты сказать истину?»). Учитывая ситуацию, вопрос выглядит весьма странно: об истине спрашивают обнаженную женщину, насмехающуюся над только что погибшим мужчиной… Последующие вопросы разворачивают метафизическую направленность диалога: «Glaubst du an einen Schopfer?» («Веришь ли ты в Создателя?»); «Hast du denn keine Seele?» («Разве у тебя нет души?»). Художник стремится приписать женщине ряд метафизических характеристик: Истина, Бог, Душа. Но Лулу ускользает от всех этих попыток – на все метафизические вопросы она дает один и тот же ответ: «Ich weifi es nicht!» («Я не знаю!»). Первое же столкновение Мужчины и Женщины заканчивается двойным поражением Мужчины: один гибнет физически, другой оказывается побежден в диалоге: ориентированный на вечные ценности мужской Логос демонстрирует свое полное бессилие перед женской позицией по ту сторону добра и зла. По ходу развития сюжета оперы Художник будет вынужден покончить с собой. Характерно, что свою жену он будет называть ветхозаветным именем Eva (Ева). Узнав от доктора Шёна, что его Ева (Лулу) совсем не та, за кого он ее принимает, Художник убивает себя. Европейский романтизм, поставивший Женщину на пьедестал добродетели, любви и красоты, приходит к самоуничтожению, узнав, что истина Женщины – в грубой, животной сексуальности. Психоанализ разоблачает и уничтожает романтическое искусство.

В «Так говорил Заратустра» мы находим диалог Мужчины (Заратустры) и Женщины (Жизни), очень близкий по смыслу и содержанию рассмотренному выше диалогу из оперы Берга: «В твои глаза заглянул я недавно, о жизнь! И мне показалось, что я погружаюсь в непостижимое. Но ты вытащила меня золотою удочкой; насмешливо смеялась ты, когда я называл тебя непостижимой. «Так говорят все рыбы, – отвечала ты, – чего не постигают они, то и непостижимо. Но я лишь изменчива и дика, и во всем женщина, притом не добродетельная: Хотя я зовусь у вас, мужчин, «глубокой» или «верной», «вечной», «таинственной». Но вы, мужчины, всегда одаряете нас собственными добродетелями – ах, вы, добродетельные!»».[404] Здесь, как и в «Лулу», представлено аналогичное столкновение двух парадигм. Парадигма Мужчины – это метафизическое учение об Истине, наделяющее Женщину собственными добродетелями: глубиной, верностью, вечностью, тайной («die Tiefe» heiße oder «die Treue», «die Ewige», die «Geheimnisvolle»).[405] Парадигма Женщины – это становление, изменчивость, ускользание, трансгрессия: «Aber veranderlich bin ich nur und wild und in allem ein Weib, und kein tugendhaftes».[406] Эта самохарактеристика Жизни в полной мере подходит и к Лулу: она тоже «лишь изменчива и дика, и во всем женщина (und in allem ein Weib), притом не добродетельная (und kein tugendhaftes)».

Изменчивая, дикая и недобродетельная Лулу не вмещается в мужскую парадигму, где царят Логос и Закон. По этой причине Лулу разрушает в первую очередь институт брака, подчиняющий животную, стихийную сексуальность нормам Закона и Религии. Что говорит о браке Гегель? Брак есть «свободное согласие лиц, причем согласие на то, чтобы составить одно лицо, отказаться в этом единстве от своей природной и единичной личности».[407]Брак есть отрицание, снятие природной единичности и утверждение нравственного Единства. Закон должен «охранять право нравственности от случайного желания».[408] Но Лулу как Женщина утверждает как раз природную единичность и случайность желания. По этой причине брак с этой женщиной оканчивается смертью для Медицинского советника, затем для Художника, а затем и для доктора Шёна. Доктор Шён выступает в опере в качестве воплощения мужского начала, утверждающего Закон и Рациональность. Он выдал Лулу замуж сперва за Медицинского советника, потом за Художника, после чего женится на ней сам. Трижды, таким образом, он пытается включить Лулу в парадигму Нравственности и Закона. И трижды он терпит неудачу, в конце концов, погибает сам. Осознав бесплодность всех своих стараний, Шён дает Лулу в руки револьвер и требует, чтобы она убила себя. Но Лулу стреляет в него. Доктор Шён оказывается, таким образом, в ситуации абсолютного поражения: от Лулу, которую он привел в свой дом, гибнет его собственная жена, затем погибают друг за другом оба ее мужа, затем он сам, а под конец гибнет и его единственный сын, Альва. Мужское, воплощающее Власть, Закон и Мораль, демонстрирует свое полное бессилие перед Женским, воплощающим Жизнь и Становление.

В Третьем акте происходит значимый перелом в направлении развития сюжетной линии. Используется следующий прием: исполнители партий Медицинского советника, Художника и доктора Шёна (уже, так сказать, сошедшие со сцены в связи с гибелью их персонажей) неожиданно вновь выходят на сцену, но уже в образах клиентов Лулу – Профессора, Негра и Джека Потрошителя. Теперь уже Лулу становится жертвой. Мужчины, состоявшие с ней в браке и погибшие от нее, теперь возвращаются в другом статусе и мстят ей. Законные мужья были обречены на смерть, поскольку стремились подчинить Нравственности и Закону то, что по способу своего бытия ускользает от власти данной парадигмы: Жизнь-Женщину. Однако клиенты уличной проститутки обретают над ней полное господство, поскольку сами стоят по ту сторону Морали и Закона. Доктор Шён не решился убить Лулу, поскольку это противоречило Закону. В результате он гибнет сам: Лулу преступает Закон не задумываясь, поскольку она сама – воплощенная трансгрессия, нарушение запретов является ее сущностью. Джек Потрошитель не повторяет ошибки своего предшественника. Он сам находится вне Закона: юридического, морального, божественного… В Потрошителе Лулу впервые чувствует силу, превосходящую ее собственную. Это сила Смерти, которой Лулу подчиняется.[409] После поражения Закона Жизнь в опере побеждается Смертью. Интересно, что перед сценой гибели Лулу графиня Гершвиц сообщает о своем намерении ехать в Германию и изучать юриспруденцию, чтобы бороться за права женщин («Ich kehre nach Deutschland zuriick. Ich lasse mich immatrikulieren. Ich mufi fur Frauenrechte kampfen, Jurisprudenz studieren»). Но ее планам не суждено сбыться: Потрошитель, зарезавший Лулу, мимоходом убивает и влюбленную в нее графиню. Власть Смерти кладет конец всяким феминистическим попыткам женщины присвоить себе сугубо мужской Закон и мужскую Рациональность.

Не следует забывать, что опера писалась в годы судьбоносных для Европы, а впоследствии и для всего мира событий. Проект Просвещения потерпел поражение, величественные философские системы Канта и Гегеля, оказавшись несостоятельными, уступили место философии жизни. Мужское было побеждено Женским. Но Женщина, в свою очередь, охотнее всего подчиняется силе. И Европа, пережившая кризис рационализма, преклоняется перед новой силой, которая впоследствии поставит ее на край гибели.[410]

2. Музыкальный план

До сих пор мы рассматривали только сюжетную сторону произведения. Однако в опере преобладающая смысловая нагрузка лежит в музыкальном плане. Музыка не является здесь лишь фоном сюжета, напротив, сюжет выступает в качестве комментария к музыке. На сюжетном уровне в опере представлена ситуация утраты и отсутствия трансцендентного измерения существования. Все персонажи – одномерные, плоские фигуры, лишенные внутреннего содержания и какого-либо заднего плана. Музыкальный уровень богаче и сложнее.[411]

Композитор Альфред Шнитке, испытавший влияние А. Берга, указывает на контраст между сюжетным и музыкальным планом в «Лулу»: «В Лулу потрясает одна особенность: сценический, событийный уровень – падает. Из «средней» среды он вдруг «обваливается», и третий акт вообще происходит на помойке, с проституткой и черт знает с чем. Но музыкальный уровень – вырастает. Третий акт – черт знает какие события – и божественная музыка. И вот это – убедительнее всего. А если бы Берг растратился на мелочные сюжеты, он все бы загубил».[412]

Философское осмысление такого соотношения сюжета и музыки может быть дано в рамках ницшевского учения об аполлоническом и дионисийском началах. К опере Берга вполне подходит следующая характеристика: «Аполлоническими являются судьбы и характеры отдельных фигур, их речи и действия, их конфликты и конкуренция. Звучащая же подоснова – это дионисийское. В нем, правда, тоже есть свои различия – вагнеровская техника лейтмотива внятно подчеркивает их, но все различия то и дело погружаются в звучащее море. Дионисийский гул музыки отменяет маски характеров в пользу симпатического чувства всеобщего и единого».[413] В «Лулу» это растворение масок и характеров в звучащем море проявляется в полной мере. Персонажи, во время речитативов производящие впечатление марионеток и фриков, пробуждаются от своего неподлинного существования в момент собственной гибели. Дионисийский поток музыки выходит на передний план, поглощая и растворяя индивидуальность героев. Голос сливается с музыкой, превращается в музыкальный инструмент и вместе с оркестром погружается в первородную стихию бытия: «Как при всяком диссонансе, на сцене возникает напряжение противоречия, герои отдельными голосами выделяются из хора, затевают свою диссонантную игру, чтобы затем снова исчезнуть в унисоне хора. Диссонантный индивид не может продержаться долго, и когда он гибнет, он возвращается в лоно музыки, хор снова принимает его в себя. Персонажи и их поступки поднимаются из музыки, как острова посреди моря. Хор и его музыка остаются вездесущими».[414]

При таком подходе музыкальный план наделяется особой символической значимостью: музыка выражает не выразимое, но нуждающееся в выражении – трансцендентную первооснову мироздания, единство бытия. В этом аспекте усматривал метафизическое значение музыки А. Шопенгауэр, а вслед за ним и Ницше периода «Рождения трагедии».

Однако Ницше не всегда оставался верен данному подходу. Уже в период «Человеческого, слишком человеческого» он обращается к совершенно другому пониманию музыки. А именно, философ отмечает: «Музыка как таковая никогда ни глубока, ни полна значимости, она не говорит ни о «воле», ни о «вещи самой по себе»».[415] Р. Сафрански дает следующий комментарий к этому фрагменту: «Только философски образованный и, может быть, избалованный интеллект вкладывает в нее так называемое более глубокое значение. Мы лишь «подозреваем», что из музыки говорит чудовищное. Но на самом деле из нее говорит история символов, слуховых привычек, техник, проекций, чувств и недоразумений. Музыка – это «просто шум», который только через детские воспоминания, образные ассоциации, телесные ощущения постепенно нагружается смыслом».[416]

Итак, противоположный метафизическому подход утверждает, что музыка сама по себе не выражает никаких глубин бытия, она не проникает в первооснову мироздания, она вообще не обладает смыслом. Наделение смыслом, в том числе символическим и метафизическим, представляет собой особенность и потребность человека, привычку, вырабатывавшуюся на протяжении длительного периода культурной жизни человечества. Сам по себе музыкальный поток не может быть охарактеризован и как дионисийский, поскольку такая характеристика уже есть результат интерпретации, толкования, вкладывания готовых смыслов.

Ницше как будто предвидел то, что произойдет с европейской музыкой в XX столетии. Он предчувствовал, что в ближайшем будущем музыке суждено утратить свой содержательный метафизический пласт. Музыка станет демонстративно нерепрезентативной: она не будет выражать ничего, кроме самой себя и собственного движения. Означаемое исчезает и заменяется многочисленными комбинациями и перекомбинациями означающих – так и будет в атональной музыке, основателем и ярким представителем которой выступит А. Шенберг.

Используя выражение М. М. Бахтина, можно отметить, что полифония примиренных голосов сменяется полифонией голосов борющихся и внутренне расколотых.[417] Провозглашенная Ницше смерть Бога означает падение этой метаперспективы или утрату доверия к метанарративам (выступающую основной характеристикой «ситуации постмодерна» по Ж.-Ф. Лиотару). Что остается в данной ситуации? Остается многообразие перспектив и точек зрения, не приводимое более ни к какому универсальному единству. Множество простых и сложных монад, малых миров, связь которых распалась. Ницшевский перспективизм воли к власти, не допускающий существования ничего иного, никакого истинного мира, кроме бесконечного многообразия перспективных точек зрения. Мир как текст, исчезнувший под толкованием.

Это падение символического, метафизического и смыслового плана в музыке хорошо просматривается и в опере «Лулу». В Третьем акте используется такой прием: четыре голоса одновременно поют каждый свою арию. В отличие от баховского контрапункта, здесь уже не наблюдается никакой гармонии между голосами, на передний план выступает принципиальная рассогласованность, беспорядок, несводимый ни к какому порядку. В дальнейшем у А. Шнитке в рамках одного произведения будут встречаться темы и приемы самых различных эпох и стилей, сочетаться низкое и высокое, банальное и серьезное, классическое и авангардное – и все это без какого-либо примиряющего смысла.

Ницше, когда, выступая против тирании истины («Gegen die Tyrannei des Wahren»), писал: «Окажись мы даже настолько безумны, чтобы считать истинными все свои мнения, нам все же не пришлось бы по нраву, если бы кроме них не существовали никакие другие: не могу представить себе, зачем желать безраздельного владычества и всемогущества истины (Allmacht der Wahrheit zu wiinschen ware); мне было бы довольно, если б у нее была великая сила. Но она должна уметь сражаться, иметь противников, и надо уметь иногда отдыхать от нее в неистине (und man muss sich von ihr im Unwahren ab und zu erholen konnen) – иначе она станет для нас скучной, вялой и пресной, да и нас самих сделает такими же».[418] Следуя в направлении данных размышлений Ницше, можно сказать, что именно музыка дает возможность отдыхать от Истины в Неистине (im Unwahren). Музыка, освобожденная от напластований метафизических интерпретаций, выводит нас за пределы оппозиции истины-неистины.

Берг, однако, не решился до конца осуществить этот отказ. Музыка «Лулу» оказывается еще во многом «слишком человеческой»: «Додекафоническая техника в «Лулу» – наряду со средствами совершенно иного происхождения, такими, как лейтмотивы и применение больших инструментальных форм, – способствует обеспечению связности музыкальной структуры. И применяется додекафоническая система не столько исходя из ее собственных задатков, сколько как некое предохранительное устройство. Всю оперу «Лулу» можно вообразить и при отказе от виртуозных двенадцатитоновых манипуляций, и ничего существенного при этом не изменится. Триумф композитора заключается в том, что вместе со всем остальным он способен еще и на это; но Берг не учитывает, что критический импульс двенадцатитоновой техники, в действительности, исключает все остальное. Слабость Берга – в неумении от чего-либо отказываться, тогда как вся мощь новой музыки представляет собой отказ».[419] Позднее в этом направлении будет двигаться А. Шнитке, у которого «неумение от чего-либо отказаться» станет основополагающим конструктивным принципом организации музыкального произведения – полистилистикой.

Заключение

Смерть философии: на краю мысли (полемический очерк)

XX столетие в истории европейской философии отмечено всевозможными «поворотами»: лингвистический поворот, исторический поворот, коммуникативный поворот, пространственный поворот…[420] XX век – эпоха глобальных поворотов. Но XX век – это еще и эпоха всевозможных смертей. На излете XIX столетия Ницше провозгласил смерть Бога. За этим событием последовали смерть автора, смерть субъекта. И наконец – смерть философии, дополнившая коллекцию постмодернистских некрофильских трендов: «Умерла ли философия вчера, после Гегеля, Маркса, Ницше или Хайдеггера – так что ей еще только предстоит направиться к смыслу своей смерти, – или же она всегда только тем и жила, что чувствовала свое приближение к смерти…».[421] Уже в начале прошлого века Освальд Шпенглер дает, пожалуй, одну из наиболее пессимистических оценок состояния современной философии: «Очевидно утрачено понимание конечного смысла философской деятельности. Ее смешивают с проповедью, агитацией, фельетоном или специальной наукой. Перспективу птичьего полета заменили перспективой лягушки. Речь идет о деле величайшей серьезности: возможно ли вообще сегодня или завтра существование настоящей философии? В противном случае было бы благоразумнее стать плантатором или инженером, чем-нибудь настоящим и подлинным, вместо того, чтобы пережевывать затасканные темы, под предлогом «новейшего подъема философского мышления», и лучше построить мотор для летательного аппарата, чем новую и столь же излишнюю теорию апперцепции. Действительно, жалкое содержание жизни, посвященной тому, чтобы еще лишний раз и немножко по-иному, чем это делала сотня предшественников, формулировать понятие воли и психофизического параллелизма. Допускаю, что это может быть «профессией», но это отнюдь не философия. О том, что не охватывает и не изменяет всей жизни эпохи вплоть до ее сокровенных глубин, лучше было бы не говорить. И то, что вчера было возможно, сегодня является по меньшей мере ненужным».[422] Причину столь безнадежного состояния философской мысли в современную эпоху Шпенглер усматривает в неотвратимых закономерностях истории культуры: «Век чисто экспансивной деятельности, лишенный высшей художественной и метафизической продуктивности – скажем короче – век иррелигиозности, что вполне покрывается понятием об укладе жизни мирового города, – есть эпоха упадка. Несомненно. Но не мы выбрали это время. Мы не властны изменить того положения, что родились людьми начинающейся зимы полной цивилизации, а не на солнечных высотах зрелой культуры времени Фидия или Моцарта. Все сводится к тому, чтобы уяснить себе это положение, эту судьбу, и понять, что, как бы мы ни обманывали себя относительно действительного состояния вещей, мы не можем перешагнуть через него. Кто не сознает этого, не имеет места среди своего поколения. Он останется глупцом, шарлатаном или педантом».[423] Фридрих Ницше предвидел грядущее вырождение всех форм европейской культуры, Шпенглер уже констатирует факт: «Целый мир уже отделяет время Ницше, когда еще витало последнее дыхание романтики, от современности, окончательно порвавшей со всякой романтикой».[424] Западная философская мысль вступила в ту самую пору упадка и разложения, которой некогда завершалась философия античности: «Систематическая философия получила свое завершение в исходе XVIII столетия. Кант заключил ее крайние возможности в величественные и – для западноевропейского духа – во многих случаях окончательные формы. Вслед за ней следовала, подобно тому, как это было после Платона и Аристотеля, специфически городская, не спекулятивная, а практическая, иррелигиозная, этико-общественная философия».[425]

Со времени пессимистических констатаций и прогнозов Шпенглера прошло уже сто лет. За этот период философия из стадии агонии, сопровождающейся предсмертными судорогами, перешла в стадию клинической смерти. Пульс не прощупывается, последние следы мозговой активности угасают… Однако философия в состоянии клинической смерти – весьма интересный и поучительный объект для научных наблюдений. Зафиксируем основные признаки этого современного состояния философской мысли. Нужно успеть сделать это именно сейчас – ибо совсем скоро начнется разложение мертвого организма…

1. Атомизация философского дискурса

Это один из самых ярких и достоверных признаков – утрата единства, распад на составные элементы, обособление отдельных частей… Основной чертой философии является монументальная целостность, сочетающаяся с широтой и полнотой умственного горизонта. Философия занимается осмыслением мира в целом, во всей полноте и в единстве проявлений его бытия. Только это соответствует исконному смыслу и содержанию философии. Философ по своему определению не может быть разработчиком какой-либо отдельной, частной области бытия, какого-либо региона сущего. Онтология как учение о бытии мира в целом всегда составляет ядро философского дискурса. Из этого фундамента вырастают все разделы учения: о праве и государстве, о религии и искусстве и т. п. Достаточно вспомнить хотя бы наследие Гегеля, включающее детально разработанные учения о религии, искусстве, праве, истории, природе, сознании и логике. И все эти разделы выступают в качестве проявления целостной онтологии. И вот выдающимся философом XX века объявляют Томаса Куна, за всю свою жизнь разработавшего одну теорию научных революций… Попробуем представить Томаса Куна на фоне такого титана, как Гегель… Но, возможно, Гегель – слишком большой масштаб для сравнения. Не всем же быть подобным Гегелю. Хорошо, возьмем Ницше. И здесь сопоставление окажется не в пользу Томаса Куна. Прежде всего, для учения Ницше характерна оригинальная, тщательно разработанная онтология.[426] Недаром осмыслению и интерпретации наследия Ницше посвящены объемные и фундаментальные труды таких фигур, как М. Хайдеггер, К. Ясперс, Ф. Юнгер. Более того, сама философия названных авторов немыслима без учета рецепции учения Ницше. Кто из великих мыслителей писал о Томасе Куне? На кого он оказал существенное влияние? Именовать Куна философом можно только при условии полного забвения того, что такое философия.

Но это болезнь всей современной философии: едва ли не каждый нынешний «философ» – специалист в каком-нибудь отдельном разделе, а то и в какой-нибудь отдельной теме… Кто-то занимается социальной философией, кто-то философией науки, кто-то – техники… Каждый выполняет муравьиную работу, каждый все больше становится похож на того персонажа из «Так говорил Заратустра», который познает мозг пиявки… Прав Шпенглер: перспективу птичьего полета заменили перспективой лягушки… Кантов и Гегелей в современной философии не видно. Уже К. Ясперс на фоне великих философов прошлого видел себя гномом, а Хайдеггер – смотрителем картинных галерей…[427]Это Ясперс и Хайдеггер… Необходимо называть явления своими именами. Вебер, Шюц, Бурдье – социологи, Кун, Лакатос – методологи, Фуко – социолог и историк идей, Барт – семиотик. Это значимые фигуры в своих областях. Но называть их философами можно только в силу глобального недоразумения. Философ исчез как тип, как вид. Философ, специализирующийся на отдельной области, на отдельной теме, философ-специалист – это оксюморон, сапоги всмятку.

2. Стирание границ между философией и философскими научными исследованиями

Другой значимый признак утраты понимания смысла философии – смешение, а точнее – подмена философии научными исследованиями в области философии. Сегодня различие между этими двумя видами интеллектуальной и культурной деятельности практически стерто. И стерто оно в пользу гегемонии научного дискурса, полностью вытеснившего философию в ее исконном значении. Философия подменяется научными исследованиями. Особенно ревностно данную установку воплощают представители так называемой «аналитической философии». Но не следует забывать, что «аналитическая философия» представляет собой продукт позитивизма, и, следовательно, кризиса философской мысли. Позитивизм во всех своих ответвлениях есть сознательный отказ от философии, от ее языка и проблематики в пользу эмансипированной науки. Позитивизм есть заболевание философии, и заболевание это смертельно…

В действительности, философия относится к научным исследованиям так же, как тексты художественной литературы к литературоведению. К чести последнего следует отметить, что в этой сфере различие сохранено, границы не нарушены. Поэт или прозаик – автор художественных текстов. Никто, находясь в здравом уме, не станет называть литературоведа писателем. Литературовед – ученый, исследователь художественных текстов и истории литературного процесса. Один человек может совмещать эти ипостаси (как Ю. Тынянов, например), но это не приводит к их смешению. Аналогичное разграничение должно было быть установлено и в философии. Философ – создатель философских текстов. Тот, кто занимается научным исследованием философских текстов и историко-философского процесса, – не философ. Почему-то именно здесь русский язык изменил своему богатству и проявил крайнюю скудость. И тех и других, и создателя философских текстов и исследователя, в силу какого-то недоразумения именуют одним словом: философ. Даже выдают дипломы философа… (Попробуем представить дипломированного поэта…). Но причину следует искать глубже: понимание того, что такое вообще философия, сегодня полностью утрачено и подменено ложным толкованием. «Аналитическая философия», невзирая на свой младенческий возраст, уверенно диктует всем и вся, что должно называть сегодня философией… Но исследования в области лингвистики и искусственного интеллекта не имеют никакого отношения к философии. Это самостоятельная область научных исследований, и философией она именоваться не должна. Как мы уже отмечали выше, философия и специализация на отдельных областях – вещи несовместимые.

3. Утрата трансцендентного измерения

В этом пункте мы затрагиваем самый очаг патологического процесса в сфере философской мысли. За остановкой сердца должна последовать и гибель мозга. За «смертью Бога» должна последовать и смерть философии. Современная философия (или то, что сейчас называют философией последователи Витгенштейна и Фуко) полностью утратила перспективу sub specie aeterni. Нынешние «философы» все больше становятся похожи на газетных писак в своей маниакальной погоне за актуально-злободневным и сенсационным. Точка зрения вечности последовательно изгоняется из философской мысли. Оно и понято: с вечностью значительно сложнее получить грантовую поддержку, например… Но дело не только в этом. И величайшие философы (собственно, философы) не пренебрегали осмыслением насущных проблем современности. Однако и актуальные вопросы современной жизни они рассматривали с точки зрения вечности. Так было у Платона, так было у Гегеля, так было даже у Ницше. Но нынешние газетно-журнальные «философы» увязли в актуальности, не просветленной вечностью. Вместо поиска вечных смыслов – сбор фактов… Вот она, перспектива лягушки вместо перспективы орла! Впрочем, нельзя никого винить в происходящем… Мы не виноваты, что живем именно в такое время… «Посмотрите же на этих лишних людей! Они крадут произведения изобретателей и сокровища мудрецов: культурой называют они свою кражу – и все обращается у них в болезнь и беду!».[428]

4. Маргинализация философского дискурса

В сложившейся ситуации философия в ее исходном и собственном смысле все больше перемещается с центра интеллектуальной и культурной жизни на периферию. Центр начинают занимать квазифилософские образования: аналитическая философия, социальная философия, философия науки и т. п. Все эти разношерстные направления объединяет общая тенденция: стремление создать философию без метафизики, философию, подчиненную научному дискурсу. Представителей всех этих течений следовало бы называть не философами, а интеллектуалами. То обстоятельство, что в американской традиции термин «философия» приобрел чрезвычайно широкое и максимально удаленное от исконного значение, есть в действительности следствие незаконной операции подмены смысла. Связано это с тем, что в определенный момент центр и периферия начали меняться местами. Побочная партия становится главной. Обратимся к истории философской мысли. Вспомним, с чего начиналось философствование в античности, что было истоком философских поисков. Мощный импульс умозрения в философии Парменида и Гераклита получает свою филигранную разработку в величественных учениях Платона и Аристотеля. Метафизическая линия составляет центр, главную линию античной мысли. Антиметафизические тенденции в учениях скептиков и софистов – это побочная партия, движение, направленное против изначального умозрительного посыла философии. Эта линия вторична и послужила она преимущественно усилению метафизики: в противостоянии софистическому движению греческая умозрительная философия достигла своего высшего расцвета, своей максимальной силы. Разложение и гибель античного мира характеризуются выдвижением побочных направлений на передний план.

Аналогичная ситуация наблюдается и в средневековой мысли. Метафизическая, спекулятивная линия здесь получает однозначный и не вызывающий сомнения перевес. Напротив, воплощающий антиметафизические тенденции номинализм исследователи связывают с кризисом и разложением средневековой мысли: «Подобно софистам, сократическим школам и эллинистическим течениям, расцвет средневековой номиналистической философии был связан с глобальными духовными и социальными потрясениями. Выступая как теологическое учение, призванное ограничить притязания разума во имя веры, номинализм в действительности способствовал упадку средневековой философии и христианской религии. В широком плане результатом номинализма стало завершение христианства и его постепенная замена возрожденными разновидностями иудаизма. Ярко выраженный номиналистический характер постмодернизма указывает на то, что он скрыто опирается на схожие с позднесредневековой теологией принципы».[429]

И в Новое время высшие образцы философской мысли представлены метафизической линией: от Декарта, Спинозы, Лейбница до Канта, Фихте, Шеллинга и Гегеля. На фоне этих титанов европейской философии Бэкон, Юм, Локк – побочная партия, периферия философского дискурса эпохи Нового времени.

Однако после смерти Гегеля ситуация в западной философии начинает коренным образом трансформироваться. Главная и побочная линии меняются местами. Антиметафизические по своему пафосу позитивизм и материализм становятся магистральными направлениями мысли. Философия новейшего времени получает устойчивую характеристику «постметафизической».[430] Метафизическая философия, философия в своем первоначальном, исконном смысле, оттесняется на периферию, становится маргинальным феноменом. В этой ситуации кризиса европейской метафизики происходит событие пробуждения русской философской мысли. Характерно в этом плане заглавие одного из первых философских опусов В. С. Соловьева: «Кризис западной философии (против позитивистов)». Свое метафизическое учение Соловьев выстраивает в качестве ответа на засилье позитивизма в западной философии. Метафизика здесь уже не первичный импульс мысли, как это было в античности, но продукт реакции. В древности было иначе: скептицизм и софистика выступали в качестве реакции на первичный умозрительный импульс учений Парменида и Гераклита и привели лишь к усилению метафизического направления. В русской философии метафизическая линия изначально вторична. И просуществовала эта реакционная метафизика сравнительно недолго и, что особенно характерно, преимущественно в эмигрантской среде, где она, в конце концов, и задохнулась. Позитивизм и материализм восторжествовали и в русской (советской) философии.

Конечно, и во второй половине XX столетия в западной философии можно при желании отыскать отдельные примеры метафизических учений. Но их надо именно отыскивать, на них нужно специально указывать. На переднем плане, у всех на слуху, как раз представители антиметафизической философии: Витгенштейн, Фуко, Гваттари, Ваттимо. Философ-метафизик в пространстве современной мысли неизбежно становится маргиналом – подобно тому, как в Европе маргиналами становятся люди, создающие традиционную семью. Напротив, всевозможные «меньшинства», некогда представлявшие маргинальные пласты культуры, теперь уверенно шествуют помпезными парадами по центральным улицам европейских столиц. Утрата метафизического измерения в философии и легализация однополых браков – это взаимообусловленные явления.

5. Трансформации философского дискурса: феномен поворота

Нужно отдавать отчет в подлинном смысле, скрывающемся за термином «поворот». Философия никуда не поворачивается: на какую бы предметную область она ни была бы направлена, она всегда обращена к вечности. Феномен поворота – прямое следствие и ярчайшее свидетельство кризиса метафизики. Человек, утративший ориентир в пространстве, начинает поворачиваться в разные стороны, чтобы отыскать направление. Нечто подобное происходит и в современной философии. Поворот – явный признак того, что философская мысль сбилась с пути. Потеря трансцендентного измерения приводит к такому явлению, которое К. Ясперс характеризует как «замену трансценденции и ее несостоятельность».[431] Любая попытка найти вечное в конечном заведомо несостоятельна. Поворот есть не что иное, как такая попытка замены трансценденции. Бога пытаются заменить человеком (антропологический поворот). В. А. Конев отмечает: «В 1916 году русский философ С. Л. Франк публикует свою книгу «Душа человека. Опыт введения в философскую психологию», в которой отмечает отсутствие какого-либо определенного и признанного учения «о сущности человеческой души и о месте человека и его духовной жизни в общей системе сущего», «об отношении души к иным областям бытия». Таким учением, по его мнению, должна стать философская психология, которую он трактует как философскую антропологию. Эти утверждения предвосхищали идеи доклада «Положение человека в космосе», опубликованного в 1928 году М. Шел ером, признанного основателя философской антропологии, который раскрывает специфику философского взгляда на человека и на его место в системе бытия. А годом раньше доклада Шелера выходит трактат М. Хайдеггера «Бытие и время», который говорит не просто о человеке, а об онтологическом принципе его существования».[432] И далее ставится характерный вопрос: «Чем вызван этот антропологический бум? Чем вызвано это постоянное обращение к человеческому фактору жизни? Разве философия не занималась человеком, как отмечал Кант, и тогда, когда она искала ответы на вопрос «Что я могу знать?», «Что я должен делать?», «На что я могу надеяться?».[433] Да, человек всегда входил в сферу философских поисков, но его осмысление было укоренено в исконной сфере вопросов о бытии и познании. Хайдеггер и Франк еще пытаются сохранить, а точнее, возобновить, реанимировать эту укорененность постановки вопроса о человеке в бытии. Но в целом антропологический поворот осуществляет разрыв с метафизической традицией. Человек последовательно ставится на место трансценденции и, в конце концов, вытесняет последнюю.

Аналогичные тенденции проявляются в «лингвистическом повороте». Одна из основных характеристик лингвистического поворота состоит в переходе от категориально-понятийного аппарата метафизической философии к категориально-понятийному аппарату лингвистики. Тем самым осуществляется переориентация философских поисков с проблем бытия и сознания на проблемы языка, в котором и посредством которого получают свое выражение проблемы бытия и сознания. Язык начинает выступать в качестве приоритетной области онтологических исследований. Это происходит в концептуальных разработках Л. Витгенштейна, Р. Барта, М. Фуко, Ж. Деррида и их последователей. И метафизическая философия обращалась к проблеме языка. Однако здесь язык трактовался как сфера обнаружения и проявления бытия, т. е. осуществлялся переход от конечного (языка) к бесконечному (бытию). В лингвистическом повороте язык фактически замещает собой бытие. В деконструкции Деррида бытие представляет собой трансцендентальное означаемое, которое оказывается лишь означающим, возведенным в привилегированное положение. Вся онтология сводится к игре и комбинаторике означающих. Знак перестает быть сферой репрезентации бытия, он замещает и вытесняет бытие. У таких авторов, как Л. Витгенштейн и Р. Карнап, вся проблематика философии начинает сводиться к проблематике использования языка. Категории онтологии и метафизики объявляются бессмысленными «псевдопонятиями». Вспомним хрестоматийные положения «Логико-философского трактата» Витгенштейна: «Большинство предложений и вопросов, высказанных по поводу философских проблем, не ложны, а бессмысленны. Поэтому мы вообще не можем отвечать на такого рода вопросы, мы можем только установить их бессмысленность. Большинство вопросов и предложений философов вытекает из того, что мы не понимаем логики нашего языка. (Они относятся к такого рода вопросам, как: является ли добро более или менее тождественным, чем красота?) И не удивительно, что самые глубочайшие проблемы на самом деле не есть проблемы. Вся философия есть «критика языка»».[434]

Приведенных примеров достаточно, чтобы понять, что феномен «поворота» является вовсе не проявлением устремленности философии к новым горизонтам, но очевидным свидетельством ее вырождения и гибели.

Библиография

1. ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА ПО ТЕМЕ ПРОЕКТА

Фаритов В.Т. «Истина – женщина»: ницшеанские мотивы оперы А. Берга «Лулу» И Вестник Самарской гуманитарной академии. Серия «Философия. Филология». – 2019. – № 2 (26). – С. 3–13.

Фаритов В.Т. Маргинальные феномены человеческого бытия: метафизика разврата И Международный журнал исследований культуры. – 2020. -№ 1 (38).-С. 154–165.

Фаритов В.Т. Ницше и христианство: апофатическая философия в свете кризиса европейской метафизики И Вестник Самарского государственного технического университета. Серия «Философия». – 2020. – № 2 (5). – С. 85–98.

Фаритов В.Т. Пограничные феномены культуры и человеческого бытия в творчестве Кира Булычева И Пятые Лемовские чтения: сб. материалов Международной научной конференции памяти Станислава Лема ⁄ отв. ред. А.Ю. Нестеров. – Самара: Самарская гуманитарная академия, 2020. – С. 112–119.

Фаритов В.Т. Кризис парадигмы сознания: маргинализация философского дискурса в западноевропейской философии (Ницше против Картезия) И Сознание как феномен бытия человека и общества: сборник научных трудов VII Всероссийской конференции с международным участием (Россия, г. Ульяновск, 23–24 апреля 2020 г.). – Ульяновск: УлГТУ, 2020. – С. 61–75.

Балаклеец Н.А., Фаритов В.Т. Феномен границы в контексте европейской постметафизической философии: К. Хаусхофер и Ф. Ницше И Вестник Томского государственного университета. – 2020. – № 459. – С. 61–67.

Фаритов В.Т. Психиатрический дискурс и границы социогуманитарного знания И Вестник Самарского государственного технического университета. Серия: Философия. – 2021. – № 3 (8). – С. 58–66.

Фаритов В.Т. От Гегеля к Канту: философские поиски И. Ильина в свете кризиса европейской метафизики U Mixtura verborum 2019–2020: пограничное время: сборник научных статей ⁄ ред. С.А. Лишаев. – Самара: Самарама, 2021. – С. 27–45.

Фаритов В.Т. Семиотика пьянства в контексте постметафизических преобразований современной философии И Человек. – 2021. – Т. 32. – С. 152–166.

Фаритов В.Т. Поэтика трансгрессии: Н.В. Гоголь, А. Белый, Ф. Ницше И Вестник Томского государственного университета. Филология. – 2021. – № 71. – С. 282–293. DOI 10.17223/19986645/71/17.

Фаритов В.Т. Аскетизм и юродство в философии Ф. Ницше И Вестник Томского государственного университета. – 2021. – № 466. – С. 64–70. DOI: 10.17223/15617793/466/7

2. СОЧИНЕНИЯ Ф. НИЦШЕ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2012.-416 с.

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Том 1/2: Несвоевременные размышления. Из наследия 1872–1873 гг. ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 480 с.

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 2: Человеческое, слишком человеческое ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2011. – 672 с.

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2014. – 640 с.

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – 432 с.

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. Случай «Вагнер» ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2012. – 480 с.

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2009. – 408 с.

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 7: Черновики и наброски 1868–1873 гг. ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – 720 с.

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 8: Черновики и наброски 1874–1879 гг. ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2008. – 704 с.

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 7: Черновики и наброски 1868–1873 гг. ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – 720 с.

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 9: Черновики и наброски 1880–1882 гг. ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2013. – 656 с.

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 10: Черновики и наброски 1882–1884 гг. ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2010. – 640 с.

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 11: Черновики и наброски 1884–1885 гг. ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2012. – 688 с.

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 12: Черновики и наброски 1885–1887 гг. ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2005. – 560 с.

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 13: Черновики и наброски 1887–1889 гг. ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2006. – 688 с.

Ницше Ф. Воля к власти. Опыт переоценки ценностей (черновики и наброски из наследия Фридриха Ницше 1883–1888 годов в редакции Элизабет Фёрстер-Ницше и Петера Гаста) ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2016.– 824 с.

Ницше Ф. Письма ⁄ Сост. И.А. Эбаноидзе. – М.: Культурная революция, 2007. – 400 с.

Ницше Ф. Юный Ницше: Автобиографические материалы. Избранные письма. Из ранних работ. 1856–1868 ⁄ Сост. В.М. Бакусев. – М.: Культурная революция, 2014. – 304 с.

Ницше Ф. Сочинения. В двух томах: Т. 1 ⁄ Ф. Ницше. – М: «РИПОЛ КЛАССИК», 1998. – 832 с.

Ницше Ф. Сочинения. В двух томах: Т. 2 ⁄ Ф. Ницше. – М: «РИПОЛ КЛАССИК», 1998. – 864 с.

Ницше Ф. Сочинения. Философская проза. Стихотворения ⁄ Ф. Ницше. – Калининград: Янтарный сказ, 2002. – 456 с.

3. СОЧИНЕНИЯ Ф. НИЦШЕ НА НЕМЕЦКОМ ЯЗЫКЕ

Nietzsche F. Gesammelte Werke I F. Nietzsche. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012.-972 S.

Nietzsche F. Die fröhliche Wissenschaft I F. Nietzsche. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – 320 S.

Nietzsche F. Jenseits von Gut und Böse I F. Nietzsche. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2006. – 384 S.

Nietzsche Source – Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe (eKGWB) [Электронный ресурс]: Nietzsche Source. URL: www.nietzschesource. org.

4. ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ РАБОТ О ФИЛОСОФИИ И ЖИЗНИ Ф. НИЦШЕ

Аппель Ф. Ницше против демократии ⁄ Ф. Аппель. – СПб.: Наука, 2016. -287 с.

Бакусев В.М. Лестница в бездну: Ницше и европейская психическая матрица ⁄ В.М. Бакусев. – М.: Культурная революция, 2012. – 296 с.

Батай Ж. О Ницше. Воля к шансу ⁄ Ж. Батай. – М.: Культурная революция. – 2010. – 336 с.

Бонецкая Н.К. Апофеоз творчества (Н. Бердяев и Ф. Ницше) И Вопросы философии. – 2009. – № 4. – С. 85–106.

Балеви Д. Фридрих Ницше ⁄ Д. Галеви, Е. Трубецкой. – Эксмо, 2003. -480 с.

ГранъеЖ. Ницше ⁄ Ж. Гранье. – М.: ACT: Астрель, 2005. – 158 с.

Губин В.Д. Сверхчеловек и опыт трансцендентного И Философия, общество, культура: сб. науч, статей, посвященный 70-летию профессора В.А. Конева. – Самара: Самарский университет, 2007. – С. 99–110.

Гусейнов А.А. Философия как этика (опыт интерпретации Ницше) И Фридрих Ницше и философия в России. Сборник статей. – СПб.: Изд-во РХГИ, 1999. С. 159–179.

Данто А. Ницше как философ ⁄ А. Данто. – М.: Идея-пресс, Дом интеллектуальной книги, 2000. – 280 с.

Делёз Ж. Ницше ⁄ Ж. Делёз. – СПб.: Axioma, 2001. – 184 с.

Делёз Ж. Ницше и философия ⁄ Ж. Делёз. – М.: Ад Маргинем, 2003. -392 с.

Жеребин А.И. Загадка великого разрыва. К антропологии декаданса в книге Ницше «Человеческое, слишком человеческое» И Вопросы философии. -2015.-№ 2.-С. 162–168.

Жигалкин С. Метафизика вечного возвращения ⁄ С. Жигалкин. – М.: Культурная революция, 2011. – 256 с.

Кауфман В. Ницше: философ, психолог, антихристианин ⁄ В. Кауфман. – СПб.: Владимир Даль, 2016. – 655 с.

КлагесЛ. Психологические достижения Ницше ⁄ Л. Клагес. – М.: Культурная революция, 2016. – 250 с.

Левит К. Ницшевская философия вечного возвращения того же ⁄ К. Левит. – М.: Культурная революция, 2016. – 336 с.

Левит К. От Гегеля к Ницше. Революционный перелом в мышлении XIX века ⁄ К. Левит. – СПб.: Владимир Даль, 2005. – 672 с.

Марков Б.В. Человек, государство и Бог в философии Ницше ⁄ Б.В. Марков. – СПб.: Владимир Даль, 2005. – 788 с.

Ницше: pro et contra I Ю.В. Синеокая. – СПб.: РХГИ, 2001. – 1076 с.

Подорога В. Выражение и смысл. Ландшафтные миры философии: Сёрен Киркегор, Фридрих Ницше, Мартин Хайдеггер, Марсель Пруст, Франц Кафка ⁄ В. Подорога. – М.: Ad Marginem, 1995. – 427 с.

Подорога В.А. Феноменология тела ⁄ В.А. Подорога. – М.: Ad Marginem, 1995. – 340 с.

Подорога В.А. Событие: Бог мертв. Фуко и Ницше [Электронный ресурс]: Фридрих Ницше – 6000 футов над уровнем человека. URL: http://www. nietzsche.ru/look/xxc/ontologie/vpodoroga/

Сафрански Р. Ницше: биография его мысли ⁄ Р. Сафрански. – М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2016. – 456 с.

Свасьян К.А. Фридрих Ницше: мученик познания ⁄ Ф. Ницше И Сочинения. В двух томах: T. 1. – М: «РИПОЛ КЛАССИК», 1998. – С. 5–45.

Синеокая Ю.В. Восприятие идей Ницше в России: основные этапы, тенденции, значение ⁄ Ю.В. Синеокая (ред.) И Фридрих Ницше и философия в России: Сборник статей. – СПб.: Русский Христианский гуманитарный институт, 1999. – С. 7–34.

Слотердайк П. Мыслитель на сцене. Материализм Ницше ⁄ П. Слотер-дайк И Ницше Ф. Рождение трагедии. – М.: Ad Marginem, 2001. – С. 547–724.

Хайдеггер М. Ницше. Т. 1. ⁄ М. Хайдеггер. – СПб.: Владимир Даль, 2006. -604 с.

Хайдеггер М. Ницше. Т. 2. ⁄ М. Хайдеггер. – СПб.: Владимир Даль, 2007. -440 с.

Холлингдейл Р.Дж. Фридрих Ницше. Трагедия неприкаянной души ⁄ Р.Дж. Холлингдейл. – М.: Центрполиграф, 2004. – 383 с.

Цендровский О.Ю. Система философии Ницше И Философия и культура. – 2015. – № 7 (91). – С. 997–1007. DOI: 10.7256/1999-2793.2015.7.12000

Юнгер Ф. Ницше ⁄ Ф. Юнгер. – М.: Праксис, 2001. – 256 с.

Штейнер Р. Фридрих Ницше: Борец против своего времени ⁄ Р. Штейнер. – М.: Новалис, 2010. – 224 с.

Ясперс К. Ницше: Введение в понимание его философствования ⁄ К. Ясперс. – СПб.: Владимир Даль, 2004. – 630 с.

Ясперс К. Ницше и христианство ⁄ К. Ясперс. – М.: «Медиум», 1994. -123 с.

5. РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Августин Аврелий Блаженный. О Троице ⁄ Августин Аврелий Блаженный. – М.: РИПОЛ-Классик, 2018. – 429 с.

Автономова Н.С. Открытая структура: Якобсон – Бахтин – Лотман – Гаспаров ⁄ Н.С. Автономова. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2009. – 503 с.

Агамбен Дж. Оставшееся время: Комментарий к Посланию к Римлянам ⁄ Дж. Агамбен. – М.: Новое литературное обозрение, 2018. – 224 с.

Аппель Ф. Ницше против демократии ⁄ Ф. Аппель. – СПб.: Наука, 2016. – 287 с.

Балаклеец Н.А. Война, политика и субъект: философия военной деятельности Карла Клаузевица И Философская мысль. – 2017. – № 2. – С. 55–70. DOI: 10.7256/2409-8728.2017.2.18715

Балаклеец Н.А. Пространство, тело и власть в концепции А. Лефевра И Диагностика современности: глобальные вызовы – индивидуальные ответы. Сборник материалов Всероссийской научной конференции с международным участием. Отв. ред. Ю.А. Разинов. – Самара: Самарская гуманитарная академия, 2018.-С. 129–138.

Балаклеец Н.А. Социальное пространство как условие формирования российской идентичности: специальность 09.00.11 «Социальная философия»: диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук. – М.: МПГУ, 2010. – 141 с.

Балаклеец Н.А. Субъект и власть: эссенциализм и пути его преодоления в современной политической философии И Философия и культура. – 2016. -№ 10. – С. 1419–1429. DOI: 10.7256/2454-0757.2016.10.17301

Басинский П.В. Горький ⁄ П.В. Басинский. – М.: Молодая гвардия, 2006. -451 с.

Басинский П.В. Горький: Страсти по Максиму ⁄ П.В. Басинский. – М.: ACT, 2018.– 540 с.

Батай Ж. Проклятая часть. Сакральная социология ⁄ Ж. Батай. – М.: Ладомир, 2006. – 742 с.

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса ⁄ М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – 640 с.

Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского ⁄ М.М. Бахтин. – М.: Советская Россия, 1979. – 320 с.

Белый А. Мастерство Гоголя. Исследование ⁄ А. Белый. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2011. – 416 с.

Белый А. Собрание сочинений. Арабески. Книга статей. Луг зеленый. Книга статей ⁄ А. Белый. – М.: Республика, Дмитрий Сечин, 2012. – 590 с.

Бердяев Н.А. Русская идея. Миросозерцание Достоевского ⁄ Н.А. Бердяев. – М.: Издательство «Э», 2016. – 512 с.

Бердяев Н.А. Смысл истории. Новое средневековье ⁄ Н.А. Бердяев. – М.: Канон+, 2002. – 448 с.

Бердяев Н.А. Смысл творчества ⁄ Н.А. Бердяев И Философия свободы. Смысл творчества. – М.: Правда, 1989. – С. 254–581.

Беседы с Альфредом Шнитке. – М.: Классика XXI, 2003. – 320 с.

Блаженный Августин. Исповедь ⁄ Августин Блаженный. – Минск: Издательство Белорусского Экзархата, 2006. – 336 с.

Булгаков С. Утешитель. О Богочеловечестве. Часть II ⁄ протоиерей С. Булгаков. – Paris: YMCA Press, 1936. – 445 с.

Булгаков С.Н. Свет Невечерний ⁄ С.Н. Булгаков. – СПб.: Издательство Олега Абышко; Пальмира, 2017.-631 с.

Васильченко А.В. Сумрачный гений III Рейха. Карл Хаусхофер. Человек, стоявший за Гитлером ⁄ А.В. Васильченко. – М.: Вече, 2013. – 304 с.

Витгенштейн 71. Логико-философский трактат И Философские работы. Часть 1 ⁄ Л. Витгенштейн. – М.: Гнозис, 1994. – С. 1–75.

Вышеславцев Б.П. Этика преображенного Эроса ⁄ Б.П. Вышеславцев. – М.: Республика, 1994. – 368 с.

Гегель Г.В.Ф. Лекции по философии истории ⁄ Г.В.Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 1993. – 480 с.

Гегель Г.В.Ф. Наука логики ⁄ Г.В.Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2005. – 780 с.

Гегель Г.В.Ф. Философия права ⁄ Г.В.Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1990. – 524 с.

Гейзенберг В. Физика и философия ⁄ В. Гейзенберг. – М.: Издательство иностранной литературы, 1963. – 204 с.

Глухов А.А. Перехлест волны. Политическая логика Платона и постницшеанское преодоление платонизма ⁄ А.А. Глухов. – М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2014. – 584 с.

Гуковский Г.А. Пушкин и проблемы реалистического стиля ⁄ Г.А. Гуковский. – М.: Гос. издат. худ. лит., 1957. – 416 с.

Данилевский Н.Я. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому / Н.Я. Данилевский. – М.: Академический проект, 2015. – 602 с.

Данто А. Ницше как философ ⁄ А. Данто. – М.: Идея-пресс, Дом интеллектуальной книги, 2000. – 280 с.

Делёз Ж. Логика смысла ⁄ Ж. Делёз. – М.: Академический проект, 2011. -472 с.

Дёмин И.В. Метафизика и постметафизическое мышление в зеркале историософии ⁄ И.В. Дёмин. – Самара: Самарская гуманитарная академия, 2016.-238 с.

Дёмин И.В. Русский космизм в перспективе трансгуманизма ⁄ И.В. Дёмин. – Самара: Издательство «Глагол», 2014. – 208 с.

Дёмин И.В. Семиотика истории и герменевтика исторического опыта. – Самара: Самарская гуманитарная академия, 2017. – 273 с.

Деррида Ж. Письмо и различие ⁄ Ж. Деррида. – М.: Академический проект, 2000. – 495 с.

Достоевский Ф.М. Дневник. Статьи. Записные книжки: В 3 т. Т. 3. 1877–1881 гг. ⁄ Ф.М. Достоевский. – М.: Захаров, 2005. – 576 с.

Духовный опыт старца Иосифа Исихаста. – Сергиев Посад: СТСЛ, 2016. – 208 с.

Зернов Н.М. Сергий Радонежский – устроитель Руси ⁄ Н.М. Зернов. – СПб.: Русский Миръ, 2010. – 310 с.

Златоуст Иоанн, святитель. Толкование на Евангелие от Матфея. В двух книгах. Книга первая ⁄ Святитель Иоанн Златоуст, архиепископ Константинопольский. – М.: Сибирская Благозвонница, 2016. – 734 с.

Иванов В.И. Ницше и Дионис И Ницше: pro et contra I Сост. Ю.В. Синеокая. – СПб.: РХГИ, 2001. – С. 794–805.

Игнатий (Брянчанинов), святитель. Солнце на закате: Избранное о Православии, спасении и последних временах ⁄ святитель Игнатий (Брянчанинов). – М.: Церковно-историческое общество, 2017. – 590 с.

Иоанн Златоуст. Полное собрание сочинений. В 12 т. Том X ⁄ Святитель Иоанн Златоуст. – М.: Эксмо, 2017. – 936 с.

Исаев И.А. Топос и номос: пространства правопорядков ⁄ И.А. Исаев. – М.: Норма, 2007. – 416 с.

История частной жизни: под общей ред. Ф. Арьеса и Ж. Дюби. Т. 1: От Римской империи до начала второго тысячелетия. – М.: Новое литературное обозрение, 2017. – 800 с.

Кант И. Основы метафизики нравственности ⁄ И. Кант. – М.: «Мысль», 1999. – 1472 с.

Ковалевский И. Юродство о Христе и Христа ради юродивые ⁄ И. Ковалевский. – М.: Книговек, 2013. – 224 с.

Колесников И.Д. Пайдейя Ницше и античность И Философия в условиях социокультурного многообразия: от экспертного знания до мировоззренческих ориентиров. – Саратов: ИЦ «Наука», 2017. – С. 217–223.

Конев В.А. Смыслы культуры ⁄ В.А. Конев. – Самара: Самарский университет, 2016. – 276 с.

Кузанский Н. Об ученом незнании ⁄ Н. Кузанский. – М.: Академический проект, 2011. – 159 с.

Лейбниц Г.В. Сочинения в четырех томах: Т.1. ⁄ Г.В. Лейбниц. – М.: Мысль, 1982. – 636 с.

Лихачев Д.С. Смех в Древней Руси ⁄ Д.С. Лихачев, А.М. Панченко, Н.В. Понырко. – Л.: Наука, 1984. – 295 с.

Лосский В.Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догматическое богословие ⁄ В.Н. Лосский. – М.: Академический проект, Парадигма, 2015. – 543 с.

Лотман Ю.М. В школе поэтического слова: Пушкин, Лермонтов, Гоголь ⁄ Ю.М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2015. – 416 с.

Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров ⁄ Ю.М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2014.-416 с.

Лотман Ю.М. Культура как субъект и сама-себе объект ⁄ Ю.М. Лотман И Избранные статьи: В 3 т. – Т. 3. – Таллинн: Александра, 1993. – С. 368–376.

Лотман Ю.М. Семиосфера ⁄ Ю.М. Лотман. – С.-Петербург: «Искус – ство-СПБ», 2000. – 704 с.

Лотман Ю.М. Структура художественного текста. Анализ поэтического текста ⁄ Ю.М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2016. – 704 с.

Максим Горький: pro et contra. – СПб.: РХГА, 1997. – 880 с.

Малкина С.М. Постметафизические конфигурации онтологии ⁄ С.М. Малкина. – Саратов: Издательство Саратовского университета, 2015. -268 с.

Манн Ю. «Сквозь магический кристалл…» ⁄ А. Белый И Мастерство Гоголя. – М.: Книжный клуб Книговек, 2011. – С. 5–12.

Микешина Л.А. Современная эпистемология гуманитарного знания: междисциплинарные синтезы ⁄ Л.А. Микешина. – М.: Политическая энциклопедия, 2016. – 463 с.

Нестеров А.Ю. Фиаско за перевалом И Четвертые Лемовские чтения: сб. материалов Всероссийской научной конференции с международным участием памяти Станислава Лема ⁄ отв. ред. А.Ю. Нестеров. – Самара: Самар, гуманит. акад., 2018.-С. 91–99.

Новейший философский словарь. Постмодернизм ⁄ Главный научный редактор и составитель А.А. Грицанов. – Минск: Современный литератор, 2007.– 816 с.

Павленко А.Н. Возможность техники ⁄ А.Н. Павленко. – СПб.: Алетейя, 2010.-224 с.

Разинов Ю.А. Метафизика кривых троп: очерки об экзистенциальной природе истины и заблуждения ⁄ Ю.А. Разинов. – Самара: Самарский университет, 2011. – 308 с.

Сафрански Р. Ницше: биография его мысли ⁄ Р. Сафрански. – М.: Дело, 2016. – 456 с.

Слотердайк П. Солнце и смерть: диалогические исследования // П. Слотер дайк, Г.-Ю. Хайнрихе. – СПб.: Издательство Ивана Димбаха, 2015. – 608 с.

Соболев Д. Лотман и структурализм: опыт невозвращения ⁄ Д. Соболев И Вопросы литературы. – 2008. – № 3. – С. 5–51.

Соловьев В.С. Философские начала цельного знания ⁄ В.С. Соловьев. – Минск: Харвест, 1999. – 912 с.

Степанов И.В. Введение в философию войны ⁄ И.В. Степанов. – Самара: Инсома-Пресс, 2014. – 206 с.

Тамарченко Н.Д. «Эстетика словесного творчества» М.М. Бахтина и русская философско-филологическая традиция ⁄ Н.Д. Тамарченко. – М.: Издательство Кулагиной, 2011. – 400 с.

Танатография Эроса: Жорж Батай и французская мысль XX века. – СПб.: Мифрил, 1994. – VI + 346 с.

Трубецкой Е.Н. Смысл жизни ⁄ С.Н. Трубецкой, Е.Н. Трубецкой И Избранное. – М.: Российская политическая энциклопедия, 2010. – 736 с.

Труды по знаковым системам VI. Сборник научных статей в честь Михаила Михайловича Бахтина ⁄ Ответственный редактор Ю.М. Лотман. – Тарту: Тартуский государственный университет, 1973. – 572 с.

Тынянов Ю.Н. Проблема стихотворного языка ⁄ Ю.Н. Тынянов. – М.: КомКнига, 2007. – 184 с.

Тюпа В.И. Дискурсные формации. Очерки по компаративной риторике ⁄ В.И. Тюпа. – М.: Языки славянской культуры, 2010. – 320 с.

Филиппович А.В., Семенов В.Н. Против позитивизма И Новейший философский словарь. Постмодернизм. – Мн.: Современный литератор, 2007. – 816 с.

Фридрих Ницше и русская религиозная философия: Переводы, исследования, эссе философов «серебряного века»: в 2 т. Т. 1. ⁄ Сост. И. Войцкая. – Мн. – М.: Алкиона – Присцельс, 1996. – 352 с.

Фуко М. О трансгрессии И Танатография Эроса: Жорж Батай и французская мысль XX века. – СПб.: Мифрил, 1994. – С. 111–133.

Хайдеггер М. Бытие и время ⁄ М. Хайдеггер. – Харьков: «Фолио», 2003. -503 с.

Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления ⁄ М. Хайдеггер. – М.: Республика, 1993. – 447 с.

Хайдеггер М. Переписка 1920–1963 ⁄ М. Хайдеггер, К. Ясперс. – М.: Ad Marginem, 2001. – 416 с.

Хаусхофер К. Границы в их географическом и политическом значении И Классика геополитики, XX век. – М.: ACT, 2003. – С. 227–599.

Шелковников А.Ю. Философия семиотики ⁄ А.Ю. Шелковников. – М.: АПКиППРО, 2006. – 172 с.

Шмитт К. Номос земли в праве народов jus publicum europaeum I К. Шмитт. – СПб.: Владимир Даль, 2008. – 670 с.

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Т. 2 ⁄ А. Шопенгауэр. – Минск: ООО «Попурри», 1998. – 832 с.

Шпенглер О. Закат Европы ⁄ О. Шпенглер. – Минск: Харвест, М.: ACT, 2000.– 1376 с.

Эко У. Средние века уже начались [Электронный ресурс]: Электронная библиотека RoyalLib.com URL: https://royallib.com/read/eko_umberto/srednie_ veka_uge_nachalis.html#O

Юнг К.Г. Божественный ребенок ⁄ К.Г. Юнг. – М.: Олимп, ACT, 1997. -400 с.

Юнг К.Г. Один современный миф. О вещах, наблюдаемых в небе ⁄ К.Г. Юнг. – М.: Наука, 1993. – 192 с.

Юнг К.Г. Психологические типы ⁄ К.Г. Юнг. – М.: Олимп; ACT, 1998. -720 с.

ЯннарасХ. Хайдеггер и Ареопагит, или об отсутствии и непознаваемости Бога ⁄ X. Яннарас. – М.: Директ-Медиа, 2014. – 121 с.

Ясперс К. Всемирная история философии ⁄ К. Ясперс. – СПб.: Наука, 2000. -272 с.

Ясперс К. Ницше: Введение в понимание его философствования ⁄ К. Ясперс. – СПб.: Владимир Даль, 2004. – 630 с.

Примечания

1

Ницше Ф. Черновики и наброски 1885–1887 гг. ⁄ Ф. Ницше И Полное собрание сочинений: В 13 томах. T. 12. – М.: Культурная революция, 2005. – С. 418–419.

2

Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое. В двух томах ⁄ Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 2: Человеческое, слишком человеческое. – М.: Культурная революция, 2011. – С. 289.

3

Ницше Ф. Черновики и наброски 1885–1887 гг. ⁄ Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 12. – М.: Культурная революция, 2005. – С. 387.

4

Там же. С. 419.

5

Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое. В двух томах ⁄ Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 2: Человеческое, слишком человеческое. – М.: Культурная революция, 2011. – С. 214.

6

Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2014. – С. 187–206.

7

Юнгер Э. Уход в лес ⁄ Э. Юнгер [Электронный ресурс] URL: http://coollib.com/b/242302/read (дата обращения: 28.06.2019)

8

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 48.

9

Ницше Ф. Ессе homo. Как становятся собою ⁄ Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 201.

10

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 48.

11

См. Балаклеец Н. А. Гештальт партизана как трансгрессивный феномен: к политико-философской теории партизана Карла Шмитта ⁄ Н. А. Балаклеец // Политика и общество. – 2015. – № 7. – С. 943–951. DOI: 10.7256/1812-8696.2015.7.15740

12

Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса ⁄ М. М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – 640 с.

13

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 42.

14

Там же. С. 142.

15

Там же. С. 317.

16

Nietzsche F. Gesammelte Werke ⁄ F. Nietzsche. – Koln: Anaconda Verlag GmbH, 2012.-S. 430.

17

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 235.

18

Там же. С. 42.

19

Там же.

20

Там же. С. 134.

21

Там же. С. 133.

22

Там же. С. 135.

23

Там же. С. 261.

24

Там же. С. 135.

25

Там же. С. 249.

26

Там же. С. 86.

27

Там же. С. 14.

28

Ницше Ф. Веселая наука («1а gaya scienza») ⁄ Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 581.

29

Бердяев Н. А. Русская идея. Миросозерцание Достоевского ⁄ Н. А. Бердяев. – М.: Издательство «Э», 2016. – С. 141.

30

Фаритов В. Т. Этика нигилизма: жажда небытия // Вестник Самарской гуманитарной академии. Серия «Философия. Филология». – 2018. – № 1 (23). -С. 21–34.

31

Великий покаянный канон. Творение святого Андрея Критского, читаемый в понедельник, вторник, среду. С прибавлением жития преподобной Марии Египетской. – М.: Сибирская Благозвонница, 2016. – С. 209–211.

32

История частной жизни: под общей ред. Ф. Арьеса и Ж. Дюби. Т. 1: От Римской империи до начала второго тысячелетия. – М.: Новое литературное обозрение, 2017.-С. 340–341.

33

Там же. С. 348–349.

34

Августин Аврелий Блаженный. О Троице ⁄ Августин Аврелий Блаженный. – М.: РИПОЛ-Классик, 2018. – С. 308.

35

Там же. С. 242.

36

Блаженный Августин. Исповедь ⁄ Августин Блаженный. – Минск: Издательство Белорусского Экзархата, 2006. – С. 28.

37

Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2014.-С. 311.

38

Бердяев Н. А. Смысл творчества ⁄ Н. А. Бердяев // Философия свободы. Смысл творчества. – М.: Правда, 1989. – С. 429.

39

Там же. С. 429–430.

40

Там же. С. 430.

41

Там же.

42

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 194.

43

Nietzsche F. Gesammelte Werke ⁄ F. Nietzsche. – Koln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 504.

44

Булгаков С. Утешитель. О Богочеловечестве. Часть II ⁄ протоиерей С. Булгаков. – Paris: YMCA Press, 1936. – С. 369.

45

Булгаков С. Н. Свет Невечерний ⁄ С. Н. Булгаков. – СПб.: Издательство Олега Абышко; Пальмира, 2017. – С. 469.

46

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. T. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 43.

47

Nietzsche F. Gesammelte Werke ⁄ F. Nietzsche. – Koln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 390.

48

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 44.

49

Nietzsche F. Gesammelte Werke ⁄ F. Nietzsche. – Koln: Anaconda Verlag GmbH, 2012.-S. 391.

50

Златоуст Иоанн, святитель. Толкование на Евангелие от Матфея. В двух книгах. Книга первая ⁄ Святитель Иоанн Златоуст, архиепископ Константинопольский. – М.: Сибирская Благозвонница, 2016. – С. 526.

51

Там же. С. 338.

52

Сафрански Р. Ницше: биография его мысли ⁄ Р. Сафрански. – М.: Издательский дом «Дело», 2016. – С. 302–303.

53

Вышеславцев Б. П. Этика преображенного Эроса ⁄ Б. П. Вышеславцев. – М.: Республика, 1994. – С. ПО.

54

Там же. С. 111.

55

Яннарас X. Хайдеггер и Ареопагит, или об отсутствии и непознаваемости Бога ⁄ X. Яннарас. – М.: Директ-Медиа, 2014. – С. 58.

56

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. T. 2 ⁄ А. Шопенгауэр. – Минск: ООО «Попурри», 1998. – С. 503.

57

Лосский Н. О. Достоевский и его христианское миропонимание // Ценность и бытие ⁄ Н. О. Лосский. – Харьков: Фолио, М.: ACT, 2000. – С. 537.

58

Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского ⁄ М. М. Бахтин. – М.: Советская Россия», 1979. – С. 195.

59

Там же. С. 206.

60

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Том четвертый ⁄ В. Даль. – СПб.: Гостиный двор, М: Кузнецкий мост, 1882. – С. 17.

61

Бердяев Н. А. Русская идея. Миросозерцание Достоевского ⁄ Н. А. Бердяев. – М.: Издательство «Э», 2016. – С. 413–414.

62

Лосский Н. О. Достоевский и его христианское миропонимание // Ценность и бытие ⁄ Н. О. Лосский. – Харьков: Фолио, М.: ACT, 2000. – С. 742.

63

Там же.

64

Достоевский Ф. М. Бесы ⁄ Ф. М. Достоевский. – М.: ACT, Хаьков: Фолио, 1998. – С. 234–235.

65

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. T. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 45.

66

Достоевский Ф.М. Бесы ⁄ Ф.М. Достоевский. – М.: ACT, Хаьков: Фолио, 1998. – С. 602.

67

Бердяев Н. А. Русская идея. Миросозерцание Достоевского ⁄ Н. А. Бердяев. – М.: Издательство «Э», 2016. – С. 414–415.

68

Бердяев Н. А. Опыт эсхатологической метафизики ⁄ Н. А. Бердяев. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2013. – С. 37.

69

Достоевский Ф. М. Бесы ⁄ Ф. М. Достоевский. – М.: ACT, Хаьков: Фолио, 1998.-С. 351.

70

Там же. С. 480.

71

Там же. С. 471.

72

Там же. С. 247.

73

Там же. С. 266.

74

Бердяев Н. А. Русская идея. Миросозерцание Достоевского ⁄ Н. А. Бердяев. – М.: Издательство «Э», 2016. – С. 416.

75

Богданов Н. Н. Патография Николая Ставрогина // Вопросы литературы. -2009. – № 1.-С. 110–116.

76

Достоевский Ф. М. Бесы ⁄ Ф. М. Достоевский. – М.: ACT, Хаьков: Фолио, 1998. – С. 48.

77

Там же. С. 47.

78

Там же. С. 43.

79

Там же. С. 43.

80

Гегель Г. В. Ф. Философия права ⁄ Г. Ф. В. Гегель. – М.: Мысль, 1990. – С. 89.

81

Там же. С. 70.

82

Делёз Ж. Ницше и философия ⁄ Ж. Делёз. – М.: Ад Маргинем, 2003. – С. 299.

83

Достоевский Ф. М. Бесы ⁄ Ф. М. Достоевский. – М.: ACT, Хаьков: Фолио, 1998. – С. 229.

84

Там же. С. 232.

85

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 121.

86

Достоевский Ф. М. Бесы ⁄ Ф. М. Достоевский. – М.: ACT, Хаьков: Фолио, 1998. – С. 234.

87

Там же. С. 551.

88

Делёз Ж. Ницше и философия ⁄ Ж. Делёз. – М.: Ад Маргинем, 2003. – С. 300.

89

Алътицер Т. Смерть Бога. Евангелие христианского атеизма ⁄ Т. Альтицер. – М.: Канон+, 2010. – 224 с.

90

Достоевский Ф. М. Бесы ⁄ Ф. М. Достоевский. – М.: ACT, Хаьков: Фолио, 1998. – С. 380.

91

Там же. С. 382.

92

Там же. С. 597.

93

Там же. С. 599.

94

Лотман Ю. М. В школе поэтического слова: Пушкин, Лермонтов, Гоголь ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2015. – С. 361.

95

Там же.

96

Там же. С. 362.

97

Там же. С. 155.

98

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса ⁄ М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 109.

99

Там же. С. 18–19.

100

Там же. С. 31–32.

101

Фаритов В. Т. Элементы народно-смеховой культуры в «Так говорил Заратустра» Ф. Ницше (Ницше и Бахтин) // Litera. – 2016. – № 3. – С. 60–74. DOI: 10.7256/2409-8698.2016.3.19305.

102

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 207.

103

Nietzsche F. Gesammelte Werke ⁄ F. Nietzsche. – Koln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 903.

104

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 9: Черновики и наброски 1880–1882 гг. ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 317.

105

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 52.

106

Nietzsche F. Gesammelte Werke / F. Nietzsche. – Köln: Anaconda Verlag GmbH, 2012.-S. 43.

107

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 9: Черновики и наброски 1880–1882 гг. ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 558.

108

Иванов В. И. Ницше и Дионис // Ницше: pro et contra ⁄ Сост. Ю. В. Синеокая. – СПб.: РХГИ, 2001. – С. 803.

109

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. T. 11: Черновики и наброски 1884–1885 гг. ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 292.

110

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. T. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 188.

111

Там же. С. 276.

112

Nietzsche F. Gesammelte Werke IF. Nietzsche. – Koln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 965.

113

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. Случай «Вагнер» ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 296.

114

Там же. С. 327–328.

115

Там же. С. 340.

116

Колесников И. Д. Пайдейя Ницше и античность ⁄ И. Д. Колесников // Философия в условиях социокультурного многообразия: от экспертного знания до мировоззренческих ориентиров. – Саратов: ИЦ «Наука», 2017. – С. 217–223.

117

Клагес Л. Психологические достижения Ницше ⁄ Л. Клагес. – М.: Культурная революция, 2016. – С. 84.

118

Там же. С. 209.

119

Духовный опыт старца Иосифа Исихаста. – Сергиев Посад: СТСЛ, 2016. -С. 40.

120

Игнатий (Брянчанинов), святитель. Солнце на закате: Избранное о Православии, спасении и последних временах ⁄ святитель Игнатий (Брянчанинов). -М.: Церковно-историческое общество, 2017. – С. 214.

121

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 14.

122

Клагес Л. Психологические достижения Ницше ⁄ Л. Клагес. – М.: Культурная революция, 2016. – С. 215.

123

Зернов Н. М. Сергий Радонежский – устроитель Руси ⁄ Н. М. Зернов. – СПб.: Русский Миръ, 2010. – С. 161–162.

124

Лосский В. Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догматическое богословие ⁄ В. Н. Лосский. – М.: Академический проект, Парадигма,

2015. -С. 19.

125

Сафрански Р. Ницше: биография его мысли ⁄ Р. Сафрански. – М.: Дело, 2016. – С. 364.

126

Ницше Ф. Черновики и наброски 1882–1884 гг. // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 10 ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2010. – С. 499.

127

Лихачев Д. С. Смех в Древней Руси ⁄ Д. С. Лихачев, А. М. Панченко, Н. В. Понырко. – Л.: Наука, 1984. – С. 92.

128

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. T. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 263.

129

Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского ⁄ М. М. Бахтин. – М.: Советская Россия, 1979. – С. 262.

130

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 439.

131

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса ⁄ М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 201.

132

Лихачев Д. С. Смех в Древней Руси ⁄ Д. С. Лихачев, А. М. Панченко, Н. В. Понырко. – Л.: Наука, 1984. – С. 83.

133

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса ⁄ М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 58.

134

Лотман Ю. М. В школе поэтического слова: Пушкин, Лермонтов, Гоголь ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2015. – С. 159.

135

Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2014.-С. 311.

136

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 13: Черновики и наброски 1887–1889 гг. ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2006. – С. 431.

137

Юрков С. Е. Под знаком гротеска: антиповедение в русской культуре (XI-начало XX вв.) ⁄ С. Е. Юрков. – СПб.: Летний сад, 2003. – С. 53.

138

Ницше Ф. Черновики и наброски 1882–1884 гг. // Полное собрание сочинений: В 13 томах. T. 10 ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2010. – С. 9.

139

Ницше Ф. Философская проза. Стихотворения ⁄ Ф. Ницше. – Минск: Попурри, 2000. – С. 531.

140

Ницше Ф. Сочинения. В двух томах: Т. 1 ⁄ Ф. Ницше. – М.: «РИПОЛ КЛАССИК», 1998. – С. 13.

141

Иоанн Златоуст. Полное собрание сочинений. В 12 т. Том X ⁄ Святитель Иоанн Златоуст. – М.: Эксмо, 2017. – С. 40.

142

Ясперс К. Ницше и христианство ⁄ К. Ясперс. – М.: «Медиум», 1994. – 123 с.

143

Агамбен Дж. Оставшееся время: Комментарий к Посланию к Римлянам ⁄ Дж. Агамбен. – М.: Новое литературное обозрение, 2018. – С. 146.

144

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2014. – 640 с.

145

Юрков С. Е. Под знаком гротеска: антиповедение в русской культуре (XI-начало XX вв.) ⁄ С. Е. Юрков. – СПб.: Летний сад, 2003. – С. 55.

146

Ковалевский И. Юродство о Христе и Христа ради юродивые ⁄ И. Ковалевский. – М.: Книговек, 2013. – С. 61.

147

Исаев И. А. Топос и номос: пространства правопорядков ⁄ И. А. Исаев. – М.: Норма, 2007.-С. 163.

148

Шпенглер О. Закат Европы ⁄ О. Шпенглер. – Минск: Харвест, М.: ACT, 2000. – С. 32.

149

Хаусхофер К. Границы в их географическом и политическом значении ⁄ К. Хаусхофер // Классика геополитики, XX век. – М.: ACT, 2003. – С. 245.

150

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007.-С. 119.

151

Nietzsche F. Gesammelte Werke IF. Nietzsche. – Koln: Anaconda Verlag GmbH, 2012.-S. 447.

152

Хаусхофер К. Границы в их географическом и политическом значении ⁄ К. Хаусхофер // Классика геополитики, XX век. – М.: ACT, 2003. – С. 252–253.

153

Там же. С. 264.

154

Там же. С. 443–444.

155

Там же. С. 468.

156

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007.-С. 119–120.

157

Фаритов В.Т. Феномены границы и трансгрессии в исследованиях Ю.М. Лотмана: онтологические основания семиотической философии ⁄ В.Т. Фаритов // Вестник Томского государственного университета. – 2018. – № 434. – С. 77–82. DOI: 10.17223/15617793/434/9

158

Хаусхофер К. Границы в их географическом и политическом значении // Классика геополитики, XX век. – М.: ACT, 2003. – С. 295.

159

Там же. С. 276.

160

Там же. С. 265.

161

Дёмин И. В. Семиотика истории и герменевтика исторического опыта ⁄ И. В. Дёмин. – Самара: Самарская гуманитарная академия, 2017. – С. 242.

162

Хаусхофер К. Границы в их географическом и политическом значении ⁄ К. Хаусхофер // Классика геополитики, XX век. – М.: ACT, 2003. – С. 265.

163

Там же. С. 276.

164

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 18.

165

Хаусхофер К. Границы в их географическом и политическом значении ⁄ К. Хаусхофер // Классика геополитики, XX век. – М.: ACT, 2003. – С. 405–406.

166

Танатография Эроса: Жорж Батай и французская мысль XX века. – СПб.: Мифрил, 1994. – С. 112–113.

167

Хаусхофер К. Границы в их географическом и политическом значении ⁄ К. Хаусхофер // Классика геополитики, XX век. – М.: ACT, 2003. – С. 260.

168

Там же. С. 339.

169

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. T. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 289.

170

Хаусхофер К. Границы в их географическом и политическом значении ⁄ К. Хаусхофер // Классика геополитики, XX век. – М.: ACT, 2003. – С. 362.

171

Там же. С. 252.

172

Там же. С. 260.

173

Дёмин И. В. Метафизика и постметафизическое мышление в зеркале историософии ⁄ И. В. Дёмин. – Самара: Самарская гуманитарная академия, 2016. – С. 5.

174

Балаклеец Н. А. Субъект и власть: эссенциализм и пути его преодоления в современной политической философии ⁄ Н.А. Балаклеец // Философия и культура. – 2016. – № 10. – С. 1419–1429. DOI: 10.7256/2454-0757.2016.10.17301

175

Кант И. Основы метафизики нравственности ⁄ И. Кант. – М.: «Мысль», 1999. -С. 121; Kant I. Prolegomena zu einer jeden kiinftigen Metaphysik, die als Wissenschaft wird auftreten konnen / I. Kant. – Leipzig: Verlag von Felix Meiner, 1920. – S. 134.

176

Данилевский H. Я. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому ⁄ Н. Я. Данилевский. – М.: Академический проект, 2015. – С. 100.

177

Лотман Ю. М. Семиосфера ⁄ Ю. М. Лотман. – С.-Петербург: «Искусство-СПБ», 2000. – С. 647.

178

Исаев И. А. Топос и номос: пространства правопорядков ⁄ И. А. Исаев. – М.: Норма, 2007.-С. 163.

179

Там же. С. 151.

180

Там же. С. 119.

181

Кузанский Н. Об ученом незнании ⁄ Н. Кузанский. – М.: Академический проект, 2011. – С. 143.

182

Исаев И. А. Топос и номос: пространства правопорядков ⁄ И. А. Исаев. – М.: Норма, 2007. – С. 164.

183

Там же. С. 165.

184

Там же.

185

Лотман Ю. М. Семиосфера ⁄ Ю. М. Лотман. – С.-Петербург: «Искусство-СПБ», 2000. – С. 646.

186

Исаев И. А. Топос и номос: пространства правопорядков ⁄ И. А. Исаев. – М.: Норма, 2007.-С. 164.

187

Там же. С. 18.

188

Там же. С. 19.

189

Там же. С. 16.

190

Там же. С. 183.

191

Там же. С. 308.

192

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. T. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 48.

193

Nietzsche F. Gesammelte Werke ⁄ F. Nietzsche. – Koln: Anaconda Verlag GmbH, 2012.-S. 359.

194

Исаев И. А. Топос и номос: пространства правопорядков ⁄ И. А. Исаев. – М.: Норма, 2007.-С. 170–171.

195

Там же. С. 170.

196

Там же. С. 162.

197

Дёмин И. В. Семиотика истории и герменевтика исторического опыта ⁄ И. В. Дёмин. – Самара: Самарская гуманитарная академия, 2017. – С. 242.

198

Там же.

199

Гегель Г. В. Ф. Наука логики ⁄ Г. В. Ф. Гегель. – СПб.: Наука, 2005. – С. 116.

200

Шпенглер О. Закат Европы ⁄ О. Шпенглер. – Минск: Харвест, М.: ACT, 2000. – С. 1335.

201

Слотердайк П. Солнце и смерть: диалогические исследования ⁄ П. Слотердайк, Г.-Ю. Хайнрихе. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2015. – С. 336–337.

202

Булычев К. Приключения Алисы. В 6-ти книгах. Книга шестая. Конец Атлантиды ⁄ К. Булычев. – М.: Культура, 1992. – С. 72.

203

Там же. С. 124.

204

Эко У. Средние века уже начались [Электронный ресурс]: Электронная библиотека RoyalLib.com. URL: https://royallib.com/read/eko_umberto/srednie_veka_ uge_nachalis.html#O

205

Булычев К. Приключения Алисы. В 6-ти книгах. Книга шестая. Конец Атлантиды ⁄ К. Булычев. – М.: Культура, 1992. – С. 73.

206

Там же. С. 296.

207

Там же. С. 158.

208

Эко У. Средние века уже начались [Электронный ресурс]: Электронная библиотека RoyalLib.com. URL: https://royallib.com/read/eko_umberto/srednie_veka_ uge_nachalis.html#O

209

Булычев К. Приключения Алисы. В 6-ти книгах. Книга шестая. Конец Атлантиды ⁄ К. Булычев. – М.: Культура, 1992. – С. 285.

210

Кузанский Н. Об ученом незнании ⁄ Н. Кузанский. – М.: Академический Проект, 2011. – С. 10–11.

211

Булычев К Приключения Алисы. В 6-ти книгах. Книга шестая. Конец Атлантиды ⁄ К. Булычев. – М.: Культура, 1992. – С. 285.

212

Там же. С. 150.

213

Там же. С. 286.

214

Там же. С. 311.

215

Там же. С. 340.

216

Дёмин И. В. Русский космизм в перспективе трансгуманизма ⁄ И.В. Дёмин. – Самара: Издательство «Глагол», 2014. – С. 7.

217

Булычев К. Посёлок ⁄ К. Булычев. – М.: Издательский дом Мещерякова, 2017.-С. 25.

218

Там же. С. 28.

219

Там же. С. 73.

220

Там же. С. 27.

221

Там же. С. 44.

222

Там же. С. 28.

223

Там же. С. 17.

224

Там же. С. 83.

225

Там же. С. 83.

226

Там же. С. 268.

227

Там же. С. 79.

228

Нестеров А. Ю. Фиаско за перевалом // Четвертые Лемовские чтения: сб. материалов Всероссийской научной конференции с международным участием памяти Станислава Лема ⁄ отв. ред. А. Ю. Нестеров. – Самара: Самар, туманит, акад., 2018. – С. 94.

229

Юнг К. Г. Один современный миф. О вещах, наблюдаемых в небе ⁄ К. Г. Юнг. – М.: Наука, 1993. – С. 142.

230

Там же.

231

Булычев К. Посёлок ⁄ К. Булычев. – М.: Издательский дом Мещерякова, 2017.-С. 152–157.

232

Там же. С. 265–266.

233

Там же. С. 179–180.

234

Белый А. Собрание сочинений. Арабески. Книга статей. Луг зеленый. Книга статей ⁄ А. Белый. – М.: Республика, Дмитрий Сечин, 2012. – С. 431.

235

Белый А. Мастерство Гоголя. Исследование ⁄ А. Белый. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2011. – С. 295.

236

Там же.

237

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. T. 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. Случай «Вагнер» ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 208.

238

Белый А. Собрание сочинений. Арабески. Книга статей. Луг зеленый. Книга статей ⁄ А. Белый. – М.: Республика, Дмитрий Сечин, 2012. – С. 431.

239

Бытие как становление: Гоголь и Гераклит

240

Выявляя стилистические различия прозы Пушкина и Гоголя, Белый сразу же дает указание на философский смысл данно-

241

1 Там же.

2 Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007.-С. 15.

242

3 Nietzsche F. Also sprach Zarathustra I F. Nietzsche. – Koln: Anaconda Verlag GmbH, 2005. – S. 9.

4 Ницше: pro et contra I Сост. Ю. В. Синеокая. – СПб.: РХГИ, 2001. – С. 883, 881.

243

Белый А. Мастерство Гоголя. Исследование ⁄ А. Белый. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2011. – С. 22.

244

Там же. С. 26.

245

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 1/1: Рождение трагедии. Из наследия 1869–1873 годов ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 326.

246

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 206.

247

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra I F. Nietzsche. – Koln: Anaconda Verlag GmbH, 2005.-S. 154.

248

Белый А. Мастерство Гоголя. Исследование ⁄ А. Белый. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2011. – С. 106.

249

Там же. С. 295.

250

Свасъян КА. Примечания ⁄ Ф. Ницше // Сочинения. В двух томах: Т. 2. – М.: «РИПОЛ КЛАССИК», 1998. – С. 785.

251

Там же. С. 786.

252

Белый А. Мастерство Гоголя. Исследование ⁄ А. Белый. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2011. – С. 295.

253

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса ⁄ М. Бахтин. – М.: Эксмо, 2015. – С. 75.

254

Белый А. Мастерство Гоголя. Исследование ⁄ А. Белый. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2011. – С. 106–107.

255

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 11: Черновики и наброски 1884–1885 гг. ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 549.

256

Белый А. Мастерство Гоголя. Исследование ⁄ А. Белый. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2011. – С. 24.

257

Там же. С. 280.

258

Там же. С. 263.

259

Лотман Ю. М. В школе поэтического слова: Пушкин, Лермонтов, Гоголь ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2015. – С. 327.

260

Данто А. Ницше как философ ⁄ А. Данто. – М.: Идея-пресс, Дом интеллектуальной книги, 2000. – С. 14.

261

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 32.

262

Nietzsche F. Gesammelte Werke IF. Nietzsche. – Koln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 756.

263

Wohlfahrt G. Artisten-Metaphysik // Nietzscheforschung. Bd. 8. I Hrsg. R. Reschke. – Berlin, Boston: De Gruyter, 2001. – S. 35–37.

264

Белый А. Мастерство Гоголя. Исследование ⁄ А. Белый. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2011. – С. 331.

265

Там же. С. 331–332.

266

Там же. С. 331.

267

Там же. С. П2-113.

268

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 32.

269

Белый А. Мастерство Гоголя. Исследование ⁄ А. Белый. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2011. – С. 334.

270

Там же. С. 350.

271

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 10: Черновики и наброски 1882–1884 гг. ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2010. – С. 181.

272

Белый А. Мастерство Гоголя. Исследование ⁄ А. Белый. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2011. – С. 351.

273

Там же. С. 348.

274

Манн Ю. «Сквозь магический кристалл…» ⁄ А. Белый // Мастерство Гоголя. – М.: Книжный клуб Книговек, 2011. – С. 5.

275

Белый А. Мастерство Гоголя. Исследование ⁄ А. Белый. – М.: Книжный Клуб Книговек, 2011. – С. 141.

276

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. T. 12: Черновики и наброски 1885–1887 гг. ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2005. – С. 131.

277

Автономова Н. С. Открытая структура: Якобсон – Бахтин – Лотман – Гаспаров ⁄ Н. С. Автономова. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2009. – С. 355.

278

Лотман Ю. М. В школе поэтического слова: Пушкин, Лермонтов, Гоголь ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2015. – С. 23.

279

Кибальник С. А. «Евгений Онегин» или «Евгений Лотман», или миф о «поэтике противоречий» в пушкинском романе ⁄ С. А. Кибальник // Культура и текст. -2011.-№ 12.-С. 161–182.

280

Балаклеец Н. А. Субъект и власть: эссенциализм и пути его преодоления в современной политической философии ⁄ Н. А. Балаклеец // Философия и культура. – 2016. – № 10. – С. 1419–1429. DOI: 10.7256/1999-2793.2016.10.17301

281

Ясперс К. Ницше. Введение в понимание его философствования ⁄ К. Ясперс. – СПб.: Владимир Даль, 2004. – С. 584.

282

Лотман Ю. М. В школе поэтического слова: Пушкин, Лермонтов, Гоголь ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2015. – С. 23.

283

Там же. С. 69.

284

Там же.

285

Там же. С. 84–85.

286

Там же. С. 126.

287

Там же. С. 155.

288

Там же. С. 159.

289

Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2014.-С. 311.

290

Лотман Ю. М. В школе поэтического слова: Пушкин, Лермонтов, Гоголь ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2015. – С. 164.

291

Там же. С. 316.

292

Там же. С. 319.

293

Там же.

294

Там же. С. 327.

295

Там же. С. 328.

296

Там же. С. 331.

297

Там же.

298

Там же. С. 333.

299

Там же. С. 337.

300

Там же. С. 344.

301

Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2014.-С. 191.

302

Там же. С. 196.

303

Там же. 201.

304

Там же. С. 218.

305

Ницше Ф. Черновики и наброски 1884–1885 гг. ⁄ Ф. Ницше // Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 11. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 549.

306

Лотман Ю. М. Культура как субъект и сама-себе объект ⁄ Ю. М. Лотман // Избранные статьи: В 3 т. – T. 3. – Таллинн: Александра, 1993. – С. 368–376.

307

Лотман Ю. М. Структура художественного текста. Анализ поэтического текста ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2016. – С. 265.

308

Ясперс К. Всемирная история философии ⁄ К. Ясперс. – СПб.: Наука, 2000. -С. 202.

309

Лотман Ю. М. Структура художественного текста. Анализ поэтического текста ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2016. – С. 267.

310

Там же. С. 247–248.

311

Там же. С. 247.

312

Там же.

313

Там же. С. 437.

314

Там же. С. 438.

315

Там же. С. 440.

316

Там же. С. 525.

317

Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2014.-С. 311.

318

Лотман Ю. М. Структура художественного текста. Анализ поэтического текста ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2016. – С. 291.

319

Там же. С. 292.

320

Там же. С. 294.

321

Делёз Ж. Логика смысла ⁄ Делёз Ж. – М.: Академический проект, 2011. – С. 229.

322

Лотман Ю. М. Структура художественного текста. Анализ поэтического текста ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2016. – С. 296, 297.

323

Там же. С. 213.

324

Гейзенберг В. Физика и философия ⁄ В. Гейзенберг. – М.: Издательство иностранной литературы, 1963. – С. 102.

325

Лотман Ю. М. Структура художественного текста. Анализ поэтического текста ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2016. – С. 171.

326

Вахтин М. Проблема поэтики Достоевского ⁄ М. Бахтин. – М.: «Советская Россия», 1979. – С. 144.

327

Лотман Ю. М. Структура художественного текста. Анализ поэтического текста ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2016. – С. 188.

328

Там же. С. 193.

329

Там же. С. 177.

330

Там же. С. 118.

331

Там же. С. 60–61.

332

Лейбниц Г. В. Сочинения в четырех томах: Т. 1. ⁄ Г. В. Лейбниц. – М.: Мысль, 1982. – С. 422–423.

333

Вахтин М. Проблема поэтики Достоевского ⁄ М. Бахтин. – М.: «Советская Россия», 1979. – С. 237.

334

Лотман Ю. М. Структура художественного текста. Анализ поэтического текста ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2016. – С. 56.

335

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 13: Черновики и наброски 1887–1889 гг. ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2006. – С. 34.

336

Nietzsche F. Jenseits von Gut und Bose I F. Nietzsche. – Koln: Anaconda Verlag GmbH, 2006. – S. 50.

337

Лотман Ю. М. Структура художественного текста. Анализ поэтического текста ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2016. – С. 56.

338

Там же. С. 329.

339

Там же. С. 329–330.

340

Там же. С. 335–336.

341

Laclau Е. Hegemony and Socialist Strategy. Towards a Radical Democratic Politics / E. Laclau, Ch. Mouffe. – London: Verso, 2001. – xix+198 p.

342

Лотман Ю. M. Структура художественного текста. Анализ поэтического текста ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2016. – С. 344.

343

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007.-С. 119–120.

344

Фридрих Ницше и русская религиозная философия: Переводы, исследования, эссе философов «серебряного века»: в 2 т. Т. 1. ⁄ Сост. И. Войцкая. – Мн. – М.: Алкиона – Присцельс, 1996. – С. 321.

345

Лотман Ю. М. Структура художественного текста. Анализ поэтического текста ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2016. – С. 690.

346

Новейший философский словарь. Постмодернизм ⁄ Главный научный редактор и составитель А. А. Грицанов. – Минск: Современный литератор, 2007. -С. 665.

347

Горький свои романы называл повестями. В исследовательской литературе «Жизнь Клима Самгина» определяется как роман.

348

Басинский П. В. Горький ⁄ П. В. Басинский. – М.: Молодая гвардия, 2006. -С. 69.

349

Басинский П. В. Горький: Страсти по Максиму ⁄ П. В. Басинский. – М.: ACT, 2018. – 540 с.

350

Горький М. Полное собрание сочинений. Художественная проза в двадцати пяти томах. Том двадцать первый. «Жизнь Клима Самгина» ⁄ М. Горький. – М.: Наука, 1974. – С. 324.

351

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. T. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 206.; Nietzsche F. Gesammelte Werke ⁄ F. Nietzsche. – Koln: Anaconda Verlag GmbH, 2012.-S. 514.

352

Горький M. Полное собрание сочинений. Художественная проза в двадцати пяти томах. Том двадцать четвертый. «Жизнь Клима Самгина» ⁄ М. Горький. – М.: Наука, 1975.-С. 11.

353

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 13: Черновики и наброски 1887–1889 гг. ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2006. – С. 35.

354

Горький М. Полное собрание сочинений. Художественная проза в двадцати пяти томах. Том двадцать первый. «Жизнь Клима Самгина» ⁄ М. Горький. – М.: Наука, 1974. – С. 324.

355

Там же. С. 325.

356

Там же. С. 327.

357

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 17.; Nietzsche F. Gesammelte Werke I F. Nietzsche. – Koln: Anaconda Verlag GmbH, 2012. – S. 370.

358

Горький M. Полное собрание сочинений. Художественная проза в двадцати пяти томах. Том двадцать первый. «Жизнь Клима Самгина» ⁄ М. Горький. – М.: Наука, 1974. – С. 327.

359

Горький М. Полное собрание сочинений. Художественная проза в двадцати пяти томах. Том двадцать третий. «Жизнь Клима Самгина» ⁄ М. Горький. – М.: Наука, 1975.-С. 139–140.

360

Горький М. Полное собрание сочинений. Художественная проза в двадцати пяти томах. Том двадцать четвертый. «Жизнь Клима Самгина» ⁄ М. Горький. – М.: Наука, 1975. – С. 13.

361

Там же. С. 20.

362

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007. – С. 145; Nietzsche F. Gesammelte Werke ⁄ F. Nietzsche. – Koln: Anaconda Verlag GmbH, 2012.-S. 467.

363

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007.-С. 145–146.

364

Горький М. Полное собрание сочинений. Художественные произведения в двадцати пяти томах. Том шестнадцатый ⁄ М. Горький. – М.: Наука, 1973. – С. 201.

365

Горький М. Полное собрание сочинений. Художественная проза в двадцати пяти томах. Том двадцать четвертый. «Жизнь Клима Самгина» ⁄ М. Горький. – М.: Наука, 1975. – С. 169.

366

Там же. С. 496.

367

Там же. С. 495.

368

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Том 1/2: Несвоевременные размышления. Из наследия 1872–1873 гг. ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 171.

369

Там же.

370

Языкознание. Большой энциклопедический словарь ⁄ гл. ред. В. Н. Ярцева. – М.: Большая Российская энциклопедия, 1998. – С. 136–137.

371

Горький М. Полное собрание сочинений. Художественная проза в двадцати пяти томах. Том двадцать четвертый. «Жизнь Клима Самгина» ⁄ М. Горький. – М.: Наука, 1975. – С. 583.

372

Горький М. Полное собрание сочинений. Художественная проза в двадцати пяти томах. Том двадцать первый. «Жизнь Клима Самгина» ⁄ М. Горький. – М.: Наука, 1974. – С. 302–303.

373

Там же. С. 410.

374

Там же.

375

Горький М. Полное собрание сочинений. Художественная проза в двадцати пяти томах. Том двадцать второй. «Жизнь Клима Самгина» ⁄ М. Горький. – М.: Наука, 1974. – С. 577.

376

Горький М. Полное собрание сочинений. Художественная проза в двадцати пяти томах. Том двадцать третий. «Жизнь Клима Самгина» ⁄ М. Горький. – М.: Наука, 1975.-С. 212–213.

377

Там же. С. 213.

378

Там же. С. 217.

379

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 12: Черновики и наброски 1885–1887 гг./ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2005. – С. 130.

380

Там же.

381

Горький М. Полное собрание сочинений. Художественная проза в двадцати пяти томах. Том двадцать четвертый. «Жизнь Клима Самгина» ⁄ М. Горький. – М.: Наука, 1975. – С. 10.

382

Там же. С. 10–11.

383

Горький М. Полное собрание сочинений. Художественная проза в двадцати пяти томах. Том двадцать третий. «Жизнь Клима Самгина» ⁄ М. Горький. – М.: Наука, 1975. – С. 167.

384

Горький М. Полное собрание сочинений. Художественная проза в двадцати пяти томах. Том двадцать четвертый. «Жизнь Клима Самгина» ⁄ М. Горький. – М.: Наука, 1975. – С. 165.

385

Лотман Ю. М. В школе поэтического слова: Пушкин, Лермонтов, Гоголь ⁄ Ю. М. Лотман. – СПб.: Азбука, 2015. – С. 103.

386

Горький М. Полное собрание сочинений. Художественная проза в двадцати пяти томах. Том двадцать третий. «Жизнь Клима Самгина» ⁄ М. Горький. – М.: Наука, 1975. – С. 271.

387

Горький М. Полное собрание сочинений. Художественная проза в двадцати пяти томах. Том двадцать четвертый. «Жизнь Клима Самгина» ⁄ М. Горький. – М.: Наука, 1975.-С. 165–166.

388

Горький М. Полное собрание сочинений. Художественная проза в двадцати пяти томах. Том двадцать четвертый. «Жизнь Клима Самгина» ⁄ М. Горький. – М.: Наука, 1975.-С. 465.

389

Там же. С. 437–438.

390

Горький М. Полное собрание сочинений. Художественная проза в двадцати пяти томах. Том двадцать третий. «Жизнь Клима Самгина» ⁄ М. Горький. – М.: Наука, 1975. – С. 177.

391

Там же. С. 166.

392

Трубецкой Е. Н. Смысл жизни ⁄ С. Н. Трубецкой, Е. Н. Трубецкой // Избранное. – М.: Российская политическая энциклопедия, 2010. – С. 337.

393

Максим Горький: pro et contra ⁄ СПб.: РХГА, 1997. – 880 с.

394

«…надо страдать от судеб музыки как от открытой раны» (Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 6: Сумерки идолов. Антихрист. Ессе homo. Дионисовы дифирамбы. Ницше contra Вагнер ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2009. – С. 269).

395

См. Разинов Ю. А. Метафизика кривых троп: очерки об экзистенциальной природе истины и заблуждения ⁄ Ю. А. Разинов. – Самара: Самарский университет, 2011.– 308 с.

396

Nietzsche F. Jenseits von Gut und Bose I F. Nietzsche. – Koln: Anaconda Verlag GmbH, 2006. – S. 9.

397

Комарова И. И. Музыканты и композиторы ⁄ И. И. Комарова. – М.: РИПОЛ КЛАССИК, 2001.-С. 47.

398

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. T. 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. Случай «Вагнер» ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 385, 387–393.

399

Там же. С. 389.

400

Ницше Ф. Письма ⁄ Сост. И. А. Эбаноидзе. – М.: Культурная революция, 2007. – 400 с.

401

Там же. С. 188.

402

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 5: По ту сторону добра и зла. К генеалогии морали. Случай «Вагнер» ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2012. – С. 9.

403

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 587.

404

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. T. 4: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2007.-С. 112–113.

405

Nietzsche F. Gesammelte Werke IF. Nietzsche. – Koln: Anaconda Verlag GmbH, 2012.-S. 442.

406

Ibid.

407

Вегель Г. В. Ф. Философия права ⁄ Г.В.Ф. Гегель. – М.: Мысль, 1990. – С. 210.

408

Там же. С. 213.

409

Т. Адорно отмечает следующее: «Если принять двенадцатитоновый аккорд, обозначающий смерть Лулу, за интеграл дополнительной гармонии, то можно сказать, что аллегорический гений Берга выразился в головокружительной исторической перспективе: подобно тому как Лулу в мире, где нет ничего, кроме видимости, ничего так не жаждет, как собственного убийства, и в конце концов находит его в упомянутом созвучии, так и любая гармония отречения от счастья – а двенадцатитоновая музыка неотделима от диссонанса – жаждет собственного смертельного аккорда как шифра свершения. Смертельного оттого, что в нем застывает, не разрешаясь, всякая динамика. Закон дополнительной гармонии уже имеет в виду конец музыкального ощущения времени, как было декларировано в распаде времени согласно крайностям экспрессионизма» (Адорно Т. Философия новой музыки ⁄ Т. Адорно. – М.: Логос, 2001. – С. 150).

410

См.: Юнг К. Г. Божественный ребенок ⁄ К. Г. Юнг. – М.: Олимп, ACT, 1997. -С. 60-248. См. также: «Одновременно гиперромантичная и авангардная, размеренная и жестокая, наполненная сочувствием и антигуманная, «Лулу» воплощает невероятные противоречия центральноевропейской культуры накануне катастрофического прихода Гитлера к власти» (Росс Алекс. Дальше – шум. Слушая XX век. [Электронный ресурс] URL: https://biography.wikireading.ru/136225).

411

Музыковеды отмечают следующее: «Лейттематическая организация «Лулу» довольно близка тому, что наблюдалось в «Воццеке». Однако здесь каждый персонаж имеет не только свой лейттематический комплекс, но и свою серию. Все эти серии тем или иным способом выводятся из основной серии (Urreihe) оперы. «Протянув нити интонационной общности между сериями, имеющими тематическое значение и закрепленными за определенными персонажами драмы, композитор как бы связал судьбы этих персонажей единой фатальной цепью», – отмечает отечественный исследователь творчества Берга Д. Воробьев» (История зарубежной музыки. [Электронный ресурс] URL: https://www.classic-music.ru/6zml22.html).

412

Беседы с Альфредом Шнитке. – М.: Классика XXI, 2003. – С. 162.

413

Сафрански Р. Ницше: биография его мысли ⁄ Р. Сафрански. – М.: Дело, 2016.-С. 114.

414

Там же. С. 64.

415

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 2: Человеческое, слишком человеческое ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2011. – С. 160.

416

Сафрански Р. Ницше: биография его мысли ⁄ Р. Сафрански. – М.: Дело, 2016.-С. 241.

417

Бахтин М. Проблема поэтики Достоевского ⁄ М. Бахтин. – М.: «Советская Россия», 1979. – С. 291.

418

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 томах. Т. 3: Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука ⁄ Ф. Ницше. – М.: Культурная революция, 2014. – С. 274.

419

Адорно Т. Философия новой музыки ⁄ T. Адорно. – М.: Логос, 2001. – С. 188.

420

Микешина Л. А. Современная эпистемология гуманитарного знания: междисциплинарные синтезы ⁄ Л. А. Микешина. – Москва: Политическая энциклопедия, 2016. – 463 с.; Балаклеец Н. А. Пространство, тело и власть в концепции

А. Лефевра // Диагностика современности: глобальные вызовы – индивидуальные ответы. Сборник материалов Всероссийской научной конференции с международным участием. Отв. ред. Ю. А. Разинов. 2018. – С. 129–138.

421

Деррида Ж. Письмо и различие ⁄ Ж. Деррида. – М.: Академический проект, 2000. – С. 124.

422

Шпенглер О. Закат Европы ⁄ О. Шпенглер. – Минск: Харвест, М.: ACT, 2000. – С. 65–66.

423

Там же. С. 67.

424

Там же.

425

Там же. С. 68.

426

Фаритов В. Т. Онтология трансгрессии: Г. В. Ф. Гегель и Ф. Ницше у истоков новой философской парадигмы (из истории метафизических учений) ⁄ В. T. Фаритов. – СПб.: Алетейя, 2017. – 442 с.

427

Хайдеггер М. Переписка 1920–1963 ⁄ М. Хайдеггер. К. Ясперс. – М.: Ad Marginem, 2001. – 416 с.

428

Ницше Ф. Сочинения. В двух томах: T. 2 ⁄ Ф. Ницше. – М.: «РИПОЛ КЛАССИК», 1998. – С. 36.

429

Филиппович А. В., Семенов В. Н. Против позитивизма // Новейший философский словарь. Постмодернизм. – Минск: Современный литератор, 2007. – С. 797.

430

Глухов А. А. Перехлест волны. Политическая логика Платона и постницшеанское преодоление платонизма ⁄ А. А. Глухов. – М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2014. – 584 с.; Дёмин И. В. Метафизика и постметафизическое мышление в зеркале историософии ⁄ И. В. Дёмин. – Самара: Самарская гуманитарная академия, 2016. – 238 с.; Малкина С. М. Постметафизические конфигурации онтологии ⁄ С. М. Малкина. – Саратов: Издательство Саратовского университета, 2015.-268 с.

431

Ясперс К. Ницше: Введение в понимание его философствования ⁄ К. Ясперс. – СПб.: Владимир Даль, 2004. – С. 568.

432

Конев В. А. Смыслы культуры ⁄ В. А. Конев. – Самара: Самарский университет, 2016. – С. 7.

433

Там же. С. 8.

434

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат ⁄ Л. Витгенштейн // Философские работы. Часть 1. – М.: Гнозис, 1994. – С. 1–75.

Content

Вячеслав Фаритов
Ницшеанские размышления

Введение Маргинальные стратегии существования в учении Фридриха Ницше

Глава 1 Антропология маргинальности

1.1. Разврат как маргинальный феномен человеческого бытия

1.2. Трансгрессивные феномены в романе Ф. М. Достоевского «Бесы»: семиотика разврата

1.3. Пьянство как маргинальный феномен человеческого бытия

An Hafis Frage eins Wassertrinkers

К Хафизу Вопрос пьющего воду

1.4. Аскетизм и юродство как маргинальные стратегии бытия и мышления

Глава 2 Социология маргинальности

2.1. Феномен границы в контексте европейской постметафизической философии

2.2. Власть и трансгрессия в постметафизической философии

2.3. Маргинальная футурология: идея нового средневековья

2.4. Пограничные феномены культуры и человеческого бытия

Глава 3 Поэтика маргинальности

3.1. Поэтика трансгрессии: Гоголь, Белый и Ницше

3.2. Поэтика трансгрессии в литературоведении: Ю. М. Лотман

3.3. Поэтика трансгрессии в художественной прозе: М.Горький

3.4. Маргинальность и трансгрессия в музыкальном искусстве: А. Берг

Заключение Смерть философии: на краю мысли (полемический очерк)

Библиография

Примечания