Рудольф Итс

ЦВЕТОК ЛОТОСА

РАССКАЗЫ ЭТНОГРАФА

*

Обложка и титул художника

Ю. Владимирова

Иллюстрации художника

Л. Катаева

М., Географгиз, 1962

ПРЕДИСЛОВИЕ

Помнится, в детстве читал я фантастический рассказ: в комнате вдруг заговорили стены. Они перестали быть немыми, потому что гениальный изобретатель нашел способ воспроизвести человеческие голоса, когда-то звучавшие здесь. И стены поведали миру о том, чему они были свидетелями — о ссорах и примирениях, о дружбе и вражде, о любви и ненависти.

Вряд ли в самом деле возможно такое. Но заставить вещи говорить все-таки можно. И вещи могут рассказать не только о близком, но и об очень далеком. И не о беседах между жителями какой-нибудь квартиры, а о гораздо более важном и значительном — о жизни и труде людей.

Такою силой обладает историческая наука, в особенности если ей помогает одна важная ее отрасль — этнография. В русском языке существует слово, довольно точно передающее смысл этого чужеземного словосочетания: народоведение.

Книжка, которую вы держите в руках, — рассказы советского ученого-этнографа. В них как бы оживают предметы, которые уже много лет хранятся в одном из самых замечательных музеев нашей страны — петровской Кунсткамере в Ленинграде: ложка из Мамонтова бивня; буддийская книга — восемь тонких пластин зеленого нефрита; заостренный и обожженный кусочек дерева— амулет из далекой Африки; плащ из птичьих перьев — изделие Гавайских островов. И за каждой вещью — мастерство народа, ее создавшего, и слезы и стоны людей, а порою и целых народов, память о которых берегут эти драгоценные свидетели.

Для того чтобы ожили и заговорили вещи, нужны знания ученого и воображение художника. Рассказы ленинградского этнографа — его первый опыт, и этот опыт, кажется, удался. Несмотря на то что это рассказы о прошлом, и в большинстве случаев даже о далеком прошлом, они современны, потому что учат уважать простых людей и понимать разнообразие народов, населяющих нашу планету.

Они учат также тому, что нет рас высших и низших, нет народов, рожденных быть рабами или господами, властителями или подчиненными. Народы равны, хотя между ними есть и большие и малые. Мы должны ценить их труд и борьбу, их вклад в мировую культуру и их мужественную веру в лучшее будущее для себя и для своих детей.

Рассказы не только поучительны, но и очень занимательны. Они помогают ярче представить себе, как работают этнографы и зачем они это делают, кому и для чего нужны знания, добываемые ими с немалым трудом и искусством.

Живой, ничем не заглушимый интерес к жизни народов — как своего, так и других народов мира — характерная и очень примечательная черта русской культуры. В книге есть коротенькая повесть о том, как попали в Петербург узорные сани, которые и теперь хранятся в Кунсткамере. На них прибыли камчадалы — муж и жена, — срочно выписанные только для того, чтобы потешить неумную и жестокую царицу Анну Иоанновну. Это очень печальная история, и она свидетельствует о том, что человеческая жизнь, в особенности жизнь «инородца», царями ценилась дешево.

Но невольно вспоминаешь при этом, что столица российского государства командировала на Камчатку не только царских холопов, но и таких талантливых людей, как Степан Крашенинников, выдающийся русский путешественник и этнограф.

Книгу Крашенинникова «Описание земли Камчатки» знал и внимательно изучал А. С. Пушкин. Сохранился набросок его статьи о Камчатке. Пушкин писал в ней о русских людях, пересекших всю Сибирь и достигнувших Ледовитого моря:

«Явились смельчаки, сквозь неимоверные препятствия и опасности устремившиеся посреди враждебных и диких племен… и бесстрашно селились между ими в своих жалких острожках».

Статья, начатая в год смерти поэта, осталась незаконченной. Но отрывок говорит о том, что Пушкин хотел писать о мужестве людей, сделавших Камчатку русской землей и положивших начало ее хозяйственному освоению.

Мужество и способность к подвигу восхищают нас в трудах Пржевальского, Козлова, Арсеньева — тех русских исследователей, что вносили вклад в изучение природы и народов Азии. В. К. Арсеньев не только путешествовал — он создал своего удивительного Дереу, незабываемый образ представителя малого народа, нанайца, в котором русский писатель и путешественник нашел друга, знатока тайги и человека высокой души. П. К. Козлов не только раскопал мертвый город Хара-Хото, но и сохранил для человечества памятники тангутской письменности — бесценное богатство культуры давно исчезнувшего государства.

Если бы мы попытались отметить на глобусе все точки, где побывали русские путешественники с благородной миссией исследователей народных нравов и быта, — таких точек оказалось бы немало. И среди этих исследователей бывали и такие люди, гуманисты и друзья человечества, как Миклухо-Маклай.

Интерес к жизни других народов, в том числе и народов, веками находившихся в колониальном угнетении, в бедности и невежестве, глубоко понятен сердцу советского человека. Мы знаем, что народы Африки, Азии, Америки, народы всех континентов способны рождать героев, не жалеющих жизни для того, чтобы показать своим соотечественникам путь к лучшему будущему, независимому, гордому и достойному человека. Современники Патриса Лумумбы, мы понимаем, что свобода угнетенных народов добывается в героической борьбе, ценою подвига их лучших сынов.

«Разрушить последние остатки колониальной системы империализма, оградить освобождающиеся народы от покушений колониальных держав, помочь этим народам в осуществлении их освободительных идеалов — в этом видят свой долг народы социалистических стран, коммунисты и прогрессивные люди всего мира» (Н. С. Хрущев. За новые победы мирового коммунистического движения. «Коммунист», 1961 г., № 1).

Работа ученых-этнографов приобретает большое значение в наши дни, когда народы Азии, Африки, Латинской Америки выходят на путь независимости и стремятся глубже узнать свое прошлое, тем самым еще выше» поднимая уровень своего национального самосознания.

Поэтому, мне кажется, советский читатель с интересом встретит эту книжку молодого писателя, советского этнографа Р. Ф. Итса. Хотелось бы, чтобы его опыт послужил добрым примером, вызвал приток новых интересных книг о людях и народах земного шара.

Этнография — наука развивающаяся, число объектов, изучаемых ею, растет. Изменяются и методы работы, они обогащаются достижениями современной техники, дающей в руки исследователей более совершенный научный аппарат.

Долгие годы зарубежные ученые считали невозможным прочесть иероглифические письмена древних обитателей Центральной Америки — народа майя. Советский ученый Ю. В. Кнорозов нашел ключ к этим иероглифам. Свою невероятную по сложности задачу он мог решить потому, что опирался на весь опыт советской науки, вооруженной методом исторического материализма. А ныне ему на помощь пришла электроника. «Умная» машина поможет ученому окончательно расшифровать письменность майя, проникнуть в их древнюю культуру.

Давно умолкнули навек звуки исчезнувшего языка Сн-ся, исследованием которого занимался четверть века назад профессор Н. А. Невский. Он изучал этот язык по тангутским рукописям и книгам, вывезенным из Хара-Хото П. К. Козловым.

Ныне эти работы продолжает в Ленинграде Е. И. Кычанов. Большое количество рукописей и книг предстоит разобрать молодому ученому. И кто знает, что нового мы узнаем из них об исчезнувшем народе и его государстве? И голоса далекого прошлого вдруг зазвучат для нас.

Может быть, для многих молодых читателей рассказы, вошедшие в эту книжку, окажутся лишь первой ступенькой в большой и светлый дом науки.

И. Иноземцев

ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ

Старик отложил самодельный рубанок, которым тесал доски для лодки, и взял предложенную папиросу. Не спеша он размял ее длинными пальцами жилистой руки и прежде чем закурить сказал:

— Ты бы поторопился, парень, а то дождь пойдет и, может, буран будет. Видишь, над Людским камнем туман-морог поднимается?

Я всматривался вдаль и видел лишь ровную, как стол, вершину горы. Снеговая шапка ее блестела в лучах незаходящего солнца.

Заполярное озеро, на берегу которого мы вели беседу, было спокойно. Прямо перед нами остров, а вон там, за небольшой, в двенадцать километров, излучиной, северный берег. В низине среди березняка и листвениц стоят четыре островерхих чума из жердей, крытых берестой. В них летом живут кеты — охотники и рыбаки, сородичи моего собеседника, древний и очень малочисленный народ Сибири. На сотни километров вдоль Енисея и его притоков раскинулись редкие кетские селения и колхозы. Всего кетов тысяча человек.

Бесписьменный народ, кеты не имеют древних летописей. Деяния их предков затерялись в веках прошлого, история их загадочна, и происхождение этого народа уже более столетия для ученых неразрешимая проблема.

Говорят, что на том острове, где сейчас от легкого прилива трещит и ломается последняя узкая кромка льда, в старых соснах люди находят железные наконечники стрел. Когда-то по берегам этого огромного озера жили эвенки. Лет сорок назад от их чумов дым поднимался и стелился над водой густым туманом. Так много их было. Теперь здесь живут только кеты.

Интересный и немного таинственный народ. Я внимательно разглядывал старика и откровенно любовался им. Он был немногословен. Сказав о погоде, он сел, бросил папиросу и достал трубку. Казалось, его ничуть не интересует беседа, которую мы оба ведем уже два часа. Только в углах губ еле заметная усмешка, в слегка прищуренных глазах — лукавство. Мол, что тебе еще нужно, парень? Все время я только и делал, что спрашивал его о чем-нибудь, а он не торопясь рассказывал.

Пока старик раскуривал трубку, я думал, о чем его лучше спросить: о приметах, по которым он узнает наступление ненастья, или же о странном названии горы? Было три часа ночи. В полярный день ночью, когда спадет июльская жара и легкий ветерок разгонит мириады комаров, начинается трудовая жизнь.

— Откуда такое название у горы?

Старик повернулся ко мне:

— Это эвенки так назвали. Ведь здесь их места. О Людском камне я тебе ничего сказать не могу. Спроси других. А вот ты слышал о тэлло?

Старик усмехнулся и опять сидел такой же, как всегда — нарочито безразличный. Я слышал о тэлло — сказочном чудовище здешних мест. Все говорили о нем как о реальном существе. Порой казалось, что это правда, и неловко было возражать, а рассказчик ждал ответа. Скажи, что это сказка, — обидишь, докажи, что это вымысел, — не можешь. Слишком мало знаешь о тэлло! Я ответил:

— Однажды говорили, но ссылались на тебя, старик.

Старик пользовался непререкаемым авторитетом в поселке, и мои слова принял как должное.

— Я тэлло не видел, врать не буду, но его видел мой старинный друг эвенок, — тут старик назвал фамилию человека, которого мы встречали в нашей поездке. — Ты, наверное, уже знаешь, парень, что тэлло не рыба, а живет в воде, у него из головы два огромных зуба торчат. Когда мороз ударит, замерзнет вода, то торчат зубы эти надо льдом. Тэлло зимует в воде. Однажды, этак зим двадцать пять назад, пошел эвенок в лес сушняку нарубить. Веревку взял, топор взял, идет. Вышел к озеру. На озере наст крепкий, без лыж, без оленя идти можно. Привязал он оленей на берегу, чтобы они следом не пошли, а сам прямки на тот берег, сушняк посмотреть. Шел, шел, да кик провалится под лед. Летит как будто в яму и вдруг о что-то мягкое ударился. Вверху маленькое отверстие, небо видно, а как туда выбраться, не знает. Посмотрел, куда упал, и видит: лежит он на черной спине тэлло. Страшно стало. Боится эвенок пошелохнуться, но тэлло спит и не чует ничего. Видит, впереди сажени через две торчат из головы зубы. Два зуба. Огромные…

Старик развязал кисет, набил трубку, а сам смотрит на меня исподлобья. Каков, мол, его рассказ? Я слушаю внимательно, а сам думаю: «Вот тебе и живой Змей-Горыныч». Старик серьезен, сдается, он не раз это рассказывал и больше всего боится недоверчивой улыбки. Поправив рукой длинные, прямые, с густой сединой волосы, старик продолжал:

— Думал эвенок, как теперь живым остаться, и придумал. Тихо пополз он к голове тэлло. Поползет маленько, остановится — спит тэлло, не чует. Вот и дополз. В руках у эвенка была веревка и топор, с которыми он по дрова пошел. Взял он веревку, привязал крепко за один зуб, другой конец на руку накрутил. Поднял топор да как ударит тэлло между зубов. Проснулось оно, вскочило и, сокрушая лед, вихрем вылетело наружу. Зуб, к которому был привязан конец веревки, сломался, и эвенок далеко улетел от толчка. В руке у него остался топор и веревка с куском зуба. Тэлло раскидало лед на озере, вода появилась, и оно исчезло в глубине. Эвенок очнулся на берегу, сел на оленей и скорей домой. В то время я возле его чума аргиш — оленью стоянку — делал. Видал, какой он приехал, и все от него слыхал.

Старик немного помолчал и потом добавил:

— Ну, что ты скажешь об этом, парень, есть тэлло или как?

Он смотрел мне прямо в глаза, и я понял, что лукавить нельзя, но вместо ответа мне на память вдруг отчетливо пришла фраза из ученых трудов антропологов: «Физическим обликом кеты отличаются от своих древних монголоидных соседей и больше всего напоминают североамериканских индейцев». Сидящий передо мной высокого роста, сухопарый, с длинным лицом и орлиным носом старик, попыхивавший трубкой, напоминал именно индейца. Недоставало только головного убора из перьев и томагавка. Сходство было особенно правдоподобным, когда старик пел старинные народные песни. Голос то взлетал легкой птицей вверх, то стелился по земле глухими раскатами. В пении было все — и сила духа, и страх, и жалоба, и надежда, и радость. Прочь уходило обычное, оставались далекие небеса, горы, необозримый простор тайги и пламя гигантского костра, вздымающегося к солнцу. Я слышал, как он пел…

Я посмотрел на старика. Он ждал ответа, а я думал о найденном сходстве и невольно улыбнулся.

— И ты не веришь, смеешься!

Старик резко встал и направился в свой дом. Я ничего не успел сказать и растерялся, не зная, как поступить дальше. Вдруг подул резкий ветер, по небу поползли тучи, предсказание старика стало сбываться. Надо было спешить, ведь я должен был перегнать для рыбаков лодку, которую изготовил этот девяностолетний старик. Я был уверен, что он обиделся.

Дверь дома распахнулась. Хозяин вышел и, подойдя вплотную ко мне, протянул старинную кетскую ложку. Она была не обычная, не деревянная, а костяная. Старик сунул мне ее в руку и сердито сказал:

— Торопись, парень, уже ветер пал.

Он легонько подтолкнул меня к лодке, я собрался было отчалить от берега, как вспомнил про ложку, которую крепко сжимал в руке.

— Зачем ты мне отдал ее?

Я подошел к старику, он усмехнулся и проговорил:

— Ты ведь не веришь в тэлло. Я, когда услышал слова эвенка, тоже не поверил, я смеялся над ним. Когда я покидал его стойбище, он подошел ко мне и протянул толстый круглый кусок кости, но такой кости я никогда не видел. «Ты не веришь мне, — сказал эвенок, — вот возьми — это кусок зуба тэлло». Долгими зимними ночами, когда только и остается, что слушать да рассказывать сказки, я делал из того куска ложку. Ты не веришь в тэлло, возьми ее себе, такой кости нет ни у сохатого, ни у оленя, ни у медведя. Это тэлло. Возьми ее и ступай скорей, скоро волны поднимутся.

Старик повернулся и собрался было уходить, но когда я, внимательно рассмотрев подарок, вскрикнул, он остановился.

— Ведь это же клык мамонта, старик. Это мамонт!

— Называй его как хочешь, по-нашему это тэлло.

Старик зашагал по тропинке к дому, а я оттолкнул лодку и налег на весла.

Небо чернело, вот-вот разразится гроза, а мне было весело. Положив весла, подгоняемый попутным ветром, я разглядывал ложку. Неправда ли смешно? Сколько за последние годы умных людей на основе одних лишь досужих размышлений и вымыслов будоражат неискушенных поисками загадочных существ. Нередко даже отправляют экспедиции на поимку йети. У меня в руках обработанная кость, но ведь никто не примет всерьез призыв отправиться на Енисей искать живых мамонтов. Смешно и немного обидно, что мудрый старик верит в реальность тэлло.

Дети ведь тоже верят сказкам. Лишь потом, когда становятся взрослыми, они с грустью расстаются с богатырями и волшебниками.

Через несколько месяцев я встретил эвенка, он показал мне место, где нашел клык мамонта, и смеясь рассказал, как выдумал всю историю, повторив сказку, слышанную еще от деда.

Солнце скрылось за тучей, и я налег на весла.

*

Напротив Адмиралтейства, на другом берегу Невы, стоит большое трехэтажное здание. Фасадом оно обращено к реке. В центре его башня, над куполом сверкает золотом переплетение из шести широких обручей. Внутри обручей золотой глобус. Это старинный астрономический прибор — армилярная сфера.

В круглом зале третьего этажа и в башне находится мемориальный музей Михаила Васильевича Ломоносова. В остальной части здания и в пристройке к правому крылу расположен Музей антропологии и этнографии Академии наук СССР. Здесь же размещены кабинеты Ленинградского отделения Института этнографии Академии наук СССР.

В просторных и светлых залах — шкафы и витрины. Уже в вестибюле музея мы попадаем в мир далеких стран, где жили и живут народы иных культур, иного быта.

Музей хранит единственную в мире коллекцию голов*' ных уборов американских алеутов и одежду из замши индейцев племени атабаски; в витринах размещено редкое собрание предметов, созданных руками вымерших или уничтоженных индейцев Южной Америки — огнеземельцев и ботокуда; древних африканских народов азанде и мангбетту; изделия из бронзы и кости сожженного колонизаторами африканского города Бенина. Во втором этаже мы попадаем в мир загадочного «говорящего дерева» — «ронго-ронго», памятников письменности острова Пасхи; видим творения Человека с Гавайских островов и из долины Хуанхэ, с берегов Ганга и из солнечной Индонезии. Перед нами раскрывается жизнь всех обитаемых континентов Земли.

Русские ученые, путешественники, друзья нашей страны два с половиной века пополняли богатства музея, и он по праву считается сейчас одним из самых крупных этнографических собраний мира.

Не только ленинградцы, но многие приезжие называют музей Кунсткамерой. Это название, которое в переводе означает «Палата редкостей», дал Петр Первый коллекциям диковинных вещей, положившим основание шести академическим учреждениям нашей страны, в том числе и Музею антропологии и этнографии.

Петербургская Кунсткамера была всего на десять лет моложе города, заложенного на берегах Невы.

Однажды Петр Первый приехал на стрелку Преображенского— Васильевского острова. На этом пустынном еще берегу его внимание привлекла сосна. Несколько толстых ветвей, причудливо переплетенные, вросли в ствол, изогнулись и образовали деревянные полукольца.

— О! Дерево-монстр, дерево-чудище! — воскликнул Петр и добавил:

— Так быть на сем месте новой Кунсткамере.

Отпиленный ствол сосны с полукольцом, сохраненный в память об этом событии, и по сей день можно видеть в музее. Он стоит на приметном месте в галерее третьего этажа, где хранятся самые первые коллекции Кунсткамеры.

*

История соснового ствола мне была известна, но с тех пор, как там, на Енисее, я сначала услышал рассказ, а затем стал обладателем ложки из бивня мамонта, мной овладела мысль, нельзя ли дать возможность вещам самим заговорить о себе, нельзя ли открыть новый, еще неизвестный мне мир среди столь привычных собраний музея. Многие годы день ото дня мои товарищи воссоздают историю далеких народов по этим вещественным памятникам. Древние стены Кунсткамеры хранят коллекции, которые сегодня служат делу дружбы и мира.

Я вновь проходил по залам, всматривался в шкафы и витрины, и молчавший предмет коллекций обрастал сюжетом, становился стержнем удивительного рассказа о его мастере и о народе, среди которого жил и творил этот мастер.

Из прошлого приходили люди, события становились явью, появлялись неведомые страны. В стенах Кунсткамеры незримо присутствовал немного непонятный и таинственный мир. Стоило отправиться по книжным полкам, архивам и летописям в путешествие с единственной целью и надеждой найти и открыть его.

ГОТТОРПСКИЙ ГЛОБУС

Несколько дней прохожих мучило любопытство: зачем это на пятом этаже башни Кунсткамеры рабочие ломают стенку между окнами? «Как только разрешает охрана памятников?!» — думали некоторые, сокрушенно качая головой и опасливо обходя здание.

Была весна 1950 года. Всюду красили фасады, а здесь на башне старинного музея разобрали стену, укрепили блоки. Это уже стало совсем непонятно, неужели теперь подвесят люльку и будут заделывать проем? Недоумения рассеялись очень скоро. Когда к Кунсткамере подкатила пятитонка с огромным, более трех метров в диаметре, шаром, среди толпы любопытных нашлись и такие, которые могли все объяснить.

— Эй, поберегись! — гулко раздалось сверху.

Стоявшие внизу видели, как шар медленно дополз до проема, затем был втянут внутрь башни. Несколько больших кусков штукатурки упали на панель. Сухонький старичок удовлетворенно потер руки и громко произнес:

— Ну, слава богу, Готторпский глобус на месте.

— Какой вы сказали? Готторпский? А вы не ошибаетесь?

Старичок обиженно скривил губы.

— Я, молодой человек, люблю и знаю историю Питера, а этот глобус — та же история города.

— Вы не обижайтесь, но сейчас вы ошиблись, дело в том…

Молодой человек собирался что-то сказать, но в толпе на него зашикали. Его позвали, он махнул рукой и пошел к Кунсткамере. Старичок, обиженно пожав плечами, не захотел ничего рассказывать любопытным и медленно зашагал прочь. Толпа стала расходиться, так и не зная, что за шар вознесли на башню…

Ветер с Балтики гнал свинцовые тучи. Густой утренний туман рассеивался, но крупные хлопья мокрого снега застилали простор. Тепинген — город-крепость Шлезвиг-Голштинского герцогства — выглядел мрачно. Дома на узких улицах стояли с наглухо закрытыми ставнями. Редкий прохожий пробежит и скроется в подворотне. Тишина. Слышатся лишь шаги патрулей и лязг оружия. Все, кто были способны двигаться, уже много дней находились на крепостной стене, защищая свой город от осаждавших шведов. Тишина, томительное ожидание стояли над городом. Враг готовился к новому штурму.

Притаился обычно шумный Готторпский замок. Гнетущая настороженность взрослых передалась и малолетнему герцогу. Он оставил игры и слонялся по замку. На улице слякоть, и ему не разрешили даже выходить во двор замка. Замок стоял на небольшом квадратном островке. Через глубокий ров перекидывались мосты, которые сейчас были подняты. Вокруг рва росли высокие деревья. Герцог вздрогнул, когда со стороны города послышался нарастающий шум, подобный морскому приливу. Шведы снова пошли на штурм.

Шум битвы прекратился так же неожиданно, как и начался. Стало опять тихо, а затем до замка долетело раскатистое а-а… Герцог пытался залезть на подоконник, чтобы разглядеть, что делается в городе. Опекун, который неотступно следил за герцогом, подскочил к нему и снял на пол. Малолетний повелитель хотел было расплакаться, но знакомый шум механизмов, опускающих мост, заставил его насторожиться. Теперь уже и опекун подошел к окну. К замку быстро приближался всадник. Через несколько минут он уже вбежал в залу и, забыв об этикете, радостно воскликнул:

— Ваше высочество! Русские! Шведы бегут!

На исходе 1713 года русские войска подошли к Тенингену. Они спешили на помощь осажденным датчанам.

Когда защитники города готовились встретить новый штурм шведов, над холмами далеко за крепостной стеной раскатисто прогремело многоголосое ура.

С развернутым знаменем лавиной катились русские полки. Враг заметался и побежал. Горожане радостно и удивленно озирались по сторонам. Бой уходил все дальше и дальше. Многомесячная осада кончилась.

Еще на чуть припорошенной снегом земле оставались неубранными трупы, а город уже приобретал праздничный вид. Открылись крепостные ворота, распахнулись двери домов, окна. Повсюду зажигались яркие светильники. Будто посветлело еще недавно сумрачное небо.

На площади перед Готторпским замком трещали и и хлопали вспышки праздничного фейерверка. Опекун малолетнего герцога принимал в замке русского царя и его офицеров. За богато уставленным яствами столом было произнесено много тостов во славу русского оружия и самого знатного гостя — Петра Первого. Зная о страсти Петра к разным диковинным вещам, опекун предложил осмотреть коллекции замка. Петр быстро поднялся из-за стола, бросил салфетку и обнял хозяина:

— Вот это хорошо, мы прослышаны о ваших богатствах.

По галереям и узким переходам все устремились за хозяином. В большой зале нижнего этажа были и золотые сабли, и кубки, осыпанные драгоценностями, и часы С водяным механизмом, и вырезанные из кости какие-то причудливые заморские животные.

Внимание Петра привлек огромный глобус, диаметром 3,11 метра. Петр остановился и стал внимательно разглядывать его. Снаружи глобус был оклеен бумагой. На ней нарисованы контуры и очертания земли. Внутри шар представлял собой небесный купол багряного цвета С медными звездами. Петр похлопал рукой по шару и медленно произнес:

— Изрядно же.

Опекун улыбнулся:

— Ваше величество, это самая большая драгоценность нашего замка, его сработал еще в 1644 году наш голштинский мастер Андрей Буш. Пройдемте внутрь шара.

Опекун открыл небольшую дверь с герцогским гер-бом и первым вошел внутрь.

В полумраке можно было различить круглый столик, через центр которого проходила ось шара, а вокруг столика скамейка на 10–12 человек. На нем — маленький медный глобус с выгравированными изображениями материков. Петр сел на скамейку.

Зажгли светильники. Над головой и под ногами заблестели звезды багряного неба. Опекун подал знак. Небо стало вращаться, повторяя движение истинной небесной сферы.

Изумленный царь воскликнул:

— Как это сделано? Кто движет сие чудо?

За пределами зала, в нише, был проем. Вода с силой ударяла из трубы по валу с лопастями, который вращался и поворачивал шар вокруг оси.

Петр долго рассматривал и глобус и его хитроумный механизм, а потом задумчиво проговорил:

— Вот мне бы такой в столицу.

Через несколько дней русские войска покидали Тепинген. Их провожали все жители. Только малолетний герцог лежал в постели — он все-таки простудился: за хлопотами с высокими гостями опекун забыл о нем.

Петр покидал замок, сопровождаемый опекуном и многочисленной свитой герцога. Петру подвели коня. Опекун отделился от свиты и подошел к российскому царю.

— Ваше величество, наш герцог в знак вечной благодарности за спасение города просит принять подарок. — Опекун показал рукой на ворота замка, которые в эту минуту раскрылись, и Петр увидел огромный шар, так восхитивший его, и улыбнулся.

— Знатный подарок, спасибо!

Петр вскочил на коня.

Сняв шапку, он поклонился всем провожавшим и поскакал к войскам.

Четыре года голштинский подарок был в пути. От Тепингена до Ревеля (так раньше назывался город Таллин) его везли морем. В Ревеле глобус погрузили на огромные сани. Сотня крепостных впряглась в сани и потащила их в Петербург, обходя овраги, болота и леса. Там, где лес нельзя было обогнуть, прорубались просеки.

Дорогой подарок Петр намеревался поместить в одной из башен новой Кунсткамеры, но как ни долго был в пути глобус, его привезли в столицу раньше, чем началось строительство здания. Временно «готторпское чудо» поставили в бывшем слоновнике — зверовом дворе, что находился тогда у Летнего сада. Затем сколотили специальный балаган и открыли в него доступ.

В июле 1726 года двадцать пять плотников соорудили мостки и опоры, щиты и ящики для глобуса и его механизмов. К балагану свезли тысячу сто самых толстых досок, восемьдесят бревен, пятнадцать пудов железа, сто саженей толстого каната и разные блоки. К берегу Невы пригнали три грузовых судна и три большие шлюпки. Их скрепили досками и бревнами. Получилась баржа невиданных еще размеров.

Сто мужиков перетащили глобус из балагана и погрузили на баржу. Команда налегла на весла, и баржа медленно направилась к противоположному берегу, где строилось здание Кунсткамеры. Когда глобус подняли и установили на площадке третьего этажа башни, строители стали возводить стены и надстраивать башню.

Казалось, что чудесный шар замурован в Кунсткамере навечно.

*

Прошло всего три десятилетия.

При президенте Российской академии наук графе Разумовском всеми делами ведала Канцелярия Академии и ее управитель Иоганн Шумахер. Этот льстивый старик с заостренным лисьим лицом пользовался благорасположением императорского двора.

Михайло Ломоносов, так же как и его друзья и коллеги — Паллас, Рихман, Нартов, Миллер относились к Шумахеру с открытой неприязнью.

Появление Шумахера в Кунсткамере обычно вызывало раздражение работавших в ней.

Однажды он решил разместить в Кунсткамере свою Канцелярию и наведался в механическую мастерскую наиболее ненавистного ему Нартова.

— Однако же надлежит тебе перебраться вниз, здесь будут рисовальные палаты.

Нартов язвительно ответил:

— Однако же надлежит знать, что там не только инструменталий, но и мастеровые разместиться не могут!

Шумахер покраснел от злости.

— Вот и возьмешь их в камеры рядом. Они хотя и невелики, но мужикам будут впору. На месте палат Канцелярия будет!

Нартов что-то еще хотел сказать в ответ, но Шумахер уже удалился.

Перемещение по настоянию Шумахера механической мастерской и вселение Канцелярии создали тесноту во всех помещениях. Мастеровых поселили на жительство в самой Кунсткамере. Был декабрь 1747 года. В жилых камерах стали топить печи. Возможно, что их неисправность и послужила причиной последующих событий.

5 декабря караулы сменились как обычно в два часа пополуночи. За вьюжный день намело сугробы. Часовой Евсей третий час ходил вдоль Кунсткамеры. Прохожих не видно.

Евсей отошел от здания к берегу Невы. Здесь под его охраной находился открытый купеческий склад. Обходя груду прикрытых холстинами тюков с товарами, завезенными в конце навигации, караульный вступил на невский лед.

Лед был причудливо изломан в торосах. Кромка излома чем-то напоминала ощетинившийся штыками строй. Евсей залюбовался ею. Ему показалось, что на остроконечных гранях льдинок играют лучи зари. «Красиво», — подумал караульный. Часовой поднял глаза к небу. Светало, но небо еще ночное, темное. Удивленно он вновь взглянул на льдинки. В них на самом деле играли красноватые отблески. Он оглянулся и быстро побежал к Кунсткамере.

Из-под крыши с шумом вырывались длинные языки пламени. Огонь играл в окнах третьего и четвертого этажей башни. Зарево полыхнуло в левом крыле.

Выстрелы часового подняли на ноги ближние караулы. Через несколько минут солдаты гарнизонного и лейб-гвардейского пехотных полков оцепили здание.

К месту пожара приехали Нартов и Ломоносов.

Объятые пламенем, полыхали все три верхних этажа башни. Огонь уничтожал деревянные переборки стен, угрожал «императорскому кабинету», хранившему станки Петра и восковую фигуру первого российского императора.

Нартов с солдатами бросился в огонь. Они уже многое успели вынести на улицу, когда горящий готторпский глобус, подобно огромному огненному шару, проламывая пол, рухнул в нижний этаж. Спасти коллекции из галереи левого крыла было невозможно. Люди отчаялись.

Огромная фигура Ломоносова с черным от гари лицом возникла над суетившейся толпой.

— Не ахать надобно, а спасать вещи нижних этажей, где нет пламени.

Следом за Ломоносовым люди бросились в здание и стали выносить шкафы, станки. Распахнули окна. Прямо в сугробы полетели книги, костюмы разных народов, чучела, приборы, монстры и идолы.

Пожар затихал, когда появился Шумахер. Бледный от страха, он ходил вокруг разбросанных на снегу вещей и беспомощно разводил руками.

— Ну что, управитель, доволен своими распоряжениями? — гневно бросил Ломоносов. — Ты вселил людей, ты наибольше повинен в случившемся.

Шумахер не слушал или не слышал его. Его мысли сейчас занимало одно, как скрыть от двора, сената, публики истинный ущерб, причиненный пожаром. Он оглянулся на здание. Ветер медленно разгонял дым. Из серо-белой пелены отчетливо вставало обгорелое здание с рухнувшей башней и уничтоженными верхними этажами крыльев. Шумахер вскочил в карету и не крикнул, как всегда, отрывисто, а прошептал:

— Скорей к графу!

Граф только что кончил утренний туалет и был не в духе. Меньше всего он был расположен принимать кого-либо, а тем более Шумахера, докучавшего просьбами о своих многочисленных родственниках. Разумовский хотел было сказать лакею, что он никого принимать не будет, как вбежал сам Шумахер.

— Ваша светлость, беда, сгорела Кунсткамера!

Граф от неожиданности уронил флакон, который держал в руке, и резко схватил рухнувшего на колени управителя за плечо:

— Как сгорела, мерзавец?

Шумахер понял, что хватил через край, и уже более спокойным голосом проговорил:

— Ваша светлость, не совсем, чуть башню поврем лило да крылья, но все вещи драгоценные спасены. Пожар был не сильный, ваша светлость.

Разумовский облегченно вздохнул и присел на стул.

— Ну и напугал же ты меня. Да что ты валяешься, сядь и расскажи толком.

Шумахер решил теперь ничего не скрывать и все выложил и про вещи с галереи и про глобус. Граф нахмурился. Выслушав управителя, помолчал, а затем решительно отчеканил:

— Собирайся, едем во дворец, там все и расскажем.

— Ваша светлость, зачем беспокоить двор? Пойдут всякие пересуды; ваши завистники все против вас обернут. По мне так лучше, чтобы Академия сообщила в «Ведомостях» о пожаре, и тем пресекла кривотолки, но сообщить не все, а пока пострадавшее привести в порядок.

Шумахер говорил вкрадчиво и заискивающе. Граф гневно посмотрел на него.

— Что-то ты, управитель, обо мне заботишься, ты что ли и глобус новый сделаешь, али как?

Шумахер радостно подхватил:

— Ваша светлость, и глобус сделаем, не беспокойтесь об этом.

Разумовский сидел нахмурившись, затем усмехнулся:

— Ну, уговорил, смотри же у меня, ежели сенат комиссию учредит, не подведи, сам знаешь, что тогда, а сейчас ступай. А во дворец я все же съезжу.

Шумахер обрадованно вскочил, но, услышав последние слова, вновь побледнел:

— Ваша светлость, вы во дворце не говорите обо всем, — Разумовский исподлобья взглянул на управителя:

— Я тебе сказал пошел прочь!

Заседание Академии состоялось. 8 декабря 1747 года в «Санкт-Петербургских ведомостях» появилось официальное сообщение о пожаре. Сообщение было составлено Шумахером. В нем между прочим говорилось: «…драгоценные и художественные вещи, машины, модели и инструменты, так и… анатомические препараты, и находившиеся в Кунсткамере звери, птицы, рыбы и прочие натуральные вещи, а также печатные и рукописные книги из библиотеки — все благополучно вынесено и спасено. Итак, главнейшая утрата состоит токмо в некоторых астрономических инструментах и часах, которые на обсерватории сгорели, в повреждении большого Готторпского глобуса, который малым иждивением в прежнее и гораздо исправнейшее состояние привести можно, и в некоторых китайских вещах, платьях, идолах и подобных курьезностях сибирских народов, которые в тех местах легко опять собраны быть могут…»

Когда же через несколько дней в «Ведомостях» по-явилась новая статья Шумахера, граф Разумовский вызвал управителя.

— Ты что же, братец, новый глобус уже соорудил?

— Никак нет, ваша светлость.

Шумахер невольно вздрогнул, когда граф, шагавший по комнате, резко остановился перед ним и сунул ему в нос свернутую газету.

— А что же ты пишешь, что намедни знатный иностранец видел в целости глобус. Ты врешь, управитель?

Шумахер молчал, ожидая, что же будет дальше. Граф отошел к столу и, опустившись в кресло, продолжал:

— Так вот, управитель, ужо за все твои фокусы ты ответишь перец сенатом, который и назначил специальную комиссию. Что с лица спал?

Шумахер на самом деле побледнел, уж этого он никак не ожидал.

— Ваша светлость, помогите. Ежели кто из Академии будет в комиссии, то пусть Тауберт.

Граф ничего не ответил, а Иоганн Шумахер осторожно вышел из кабинета.

Вскоре сенат утвердил комиссию, во главе которой поставили Тауберта.

— Тауберта главой? Зятя Шумахера, его имения, дел и чуть ли не Академии наследника? — возмущался Михайло Ломоносов.

— Да они вкупе с Шумахером будут утверждать, что большой глобус цел, хотя в целости от него ничего не осталось, кроме железных обручей да двери, лежащей внизу в погребе!

Так оно и случилось. Пока Тауберт от лица комиссии уверял власти, что никаких серьезных потерь нет, Шумахер и Канцелярия искали мастера, способного создать новый глобус.

Предложил было свои услуги английский морской инженер Скотт. Он долго рассматривал железные обручи — все, что осталось от прежнего глобуса, и заявил:

— Так вы хотите, чтобы я сделал новый глобус? Нет, увольте! — и добавил:

— Вам не найти такого мастера.

Инженер Скотт ошибся. За дело взялся русский мастер Тирютин, и скоро новый глобус можно было показывать посетителям. Этот глобус не подняли на отстроенную башню, а установили в глобусной палатке, сооруженной за Кунсткамерой на пустыре, называвшемся Коллежским лугом.

Новый глобус был таких же размеров, как и Готторпский. Внутри его также прикрепленными к оси стояли стол и скамейка. Чтобы привести в движение глобус, надо было нажать на рукоятку, соединенную с зубчатым колесом. Колесо вращало ось. Обручи из желтой меди, опоясывавшие шар, изображали меридианы и горизонт. Во внутренней части было лазурное небо с позолоченными гвоздиками-звездами и живописными рисунками Большой и Малой Медведицы, Рака и Козерога, Весов и Дракона, символизирующими созвездия полночного небесного свода. Прежний глобус был из листовой меди, оклеенной бумагой, свой же Тирютин обил медными листами, поверх которых наложил дерево и наклеил клеенку. Рисовальщики нанесли на клеенку очертания материков, показав все вновь открытые острова и страны.

В 1752 году глобус мастера Тирютина с любопытством рассматривали пришедшие в палатку. И хотя на глобусе все надписи были по-русски, а не по-немецки, как на голштинском, академическое начальство не забывало, показывая глобус знатным посетителям, сказать:

— Вот это знаменитый Готторпский глобус, чудом уцелевший при пожаре!

*

Шли годы, десятилетия, столетия, и лишь немногие знали, что перед ними не Готторпский глобус, а глобус, сделанный Тирютнным. Прошло двести лет, и в Ленинграде вышла книга, где впервые было названо имя русского мастера.

Бывает ведь так, что история примечательной вещи не заканчивается, когда сама вещь закончена, сделана. В 1829 году разрушилась глобусная палатка, и шар Тирютина перевезли в помещение Академического «Музеума». В 1901 году его доставили в Царское Село и поместили в один из залов Адмиралтейства. Здесь «чудо Тирютина» хранилось после Великой Октябрьской Социалистической революции и в дни Великой Отечественной войны.

В 1944 году советские войска освободили город Пушкин. Адмиралтейство превратилось в руины, а глобуса или его остатков нигде не было.

Окончилась война. После долгих поисков глобус нашли в немецком городе Любеке. И вот, подобно тому, как более двухсот лет назад его предшественника, глобус Тирютина погрузили на корабль. В 1949 году его привезли в Архангельск, а оттуда на специальной железнодорожной платформе в Ленинград. Это путешествие было в сотни раз быстрее, чем то, которое в свое время проделал на санях подарок голштинского герцога.

В весеннее ленинградское утро на блоках на пятый этаж башни Кунсткамеры — на два этажа выше местонахождения «готторпского чуда», — рабочие подняли Большой Академический глобус, реликвию нашей страны, созданную Тирютиным. Сухонький старичок, страстно влюбленный в свой город, ошибся, но сделал он это по неведению.

*

Сегодня, когда поворачивается этот огромный шар, сидящие внутри видят движение небесной сферы, перед стоящими снаружи вращается Земля с почти забытыми старинными названиями и белыми пятнами неизвестных создателям глобуса материков и стран, рек и озер. Двести лет назад люди многого не знали о своей планете. И может быть, глядя на этот глобус, многие исследователи обретали решимость к открытию новых стран, познанию иных племен и народов.

САНИ ИЗ ЛЕДЯНОГО ДОМА

Терентий Шадрин оперся на пику и сделал еще шаг по рыхлому, не успевшему растаять снегу. Вот он и на вершине сопки Шивелуч.

Короткая камчатская весна шла следом. Пришлось бросить лыжи: они были ни к чему. Даже ночами больше не было наста. Весна спешила снести снежные бугры и открыть солнцу замороженную землю. Шадрин торопился. Опасно человеку весной оказаться одному в тайге, вдали от жилья. За несколько часов плотная корка снежной равнины превратится в рыхлый ноздреватый серый покров, под метровой толщей которого скрываются потоки стремящихся на волю весенних ручьев. Ни идти, ни ползти человек не может, кричи не кричи — никто не отзовется в почуявшей весну тайге.

Терентий знал это и торопился к вершине сопки. Здесь по проталинам можно легко идти дальше.

Наконец он вступил на сухую прошлогоднюю траву. Положив ружье, пику, Терентий снял малахай и полушубок. Дышалось легко, радостно. Расходились угрюмые морщинки в углах рта. Ему не терпелось идти дальше, но он подавлял это желание. На память приходило прошлое, оставшееся на той, пройденной уже, дороге, которую сейчас пересекали веселые ручьи.

Терентий сел, закурил. Прежде чем идти дальше, он должен собраться с мыслями, когда он спустится по другую сторону сопки, для него начнется новая жизнь. Он хотел думать о будущем, но в памяти вставали картины прошлого.

Ему еще нет и тридцати, а сколько пережито? Скажи Терентию, что уже 1711 год, он бы очень удивился. Неужели так давно он покинул родину? И там, наверное, сейчас весна. Родина! Какая она? Терентий не помнил. Он редко вспоминал о своей архангельщине, да и стоило ли. Родители померли разом, когда ему не было и девяти лет. Два года бедовал он у соседей, а затем хозяин послал его на прииск. Не по годам рослого Терентия ставили на тяжелую работу. Плетка подрядчика часто прохаживалась по его спине, а он только упрямо сжимал губы. Может быть, суждено ему было погибнуть на руднике, но в тринадцать лет он пустился в бега. Долго скитался по губернии, затем добрался до Приуралья, перебивался случайным хлебом, летом ночевал в поле или в лесу, наступившей зимой перебрался к одному сердобольному корчмарю.

Однажды, отламывая полкраюхи хлеба своему приемышу, старый корчмарь проворчал:

— Пристал бы ты что ли к казакам, Терентий. В беглых долго не проживешь, а на Камчатке, слышь, всем вольная будет.

Терентий, жадно откусывая хлеб, посмотрел на старика, задумался и сказал:

— Дядь, а что это за Камчатка, что там казаки делать должны?

— Камчатка — это новая царева область. Она за Сибирью, а казаки известно что делают: у тамошних народов ясак собирают, это дань значит. Берут ее для царевой казны шкурами зверей разных.

Старик пододвинул Терентию жбан кваса, вздохнул и продолжал:

— Ты бы, Тереша, подался в казаки, все-таки царева служба, одежду дадут, пить-есть что будет. А земли там сказывают не хуже наших. Бунтуют тамошние народы, не хотят ясак платить, вот и нужны царю казаки. А бунтуют они зря! Коль царев человек, то царю платить должен. Я плачу полтинами, крестьянин хлебом, ну а те шкурками. Так что иди в казаки, Терентий.

За окном выла вьюга, Терентий долго не спал. Он-то знал, какова служба у царя да у барина. Но ему опротивело прятаться от людей.

Вскоре Терентий простился с корчмарем и ушел с казацкой партией на Камчатку.

Два народа жили тогда на Камчатке: коряки и иттельмены, или камчадалы, как называли их казаки. Селились они по долинам рек, особенно много жилищ было по реке Камчатке. Казаки же обитали в Большерецком, Нижне-Камчатском и Верхне-Камчатском острогах. По нескольку раз в год атаман отправлял казаков по стойбищам исконных обитателей собирать ясак. Не раз замечал Терентий, что для царевой казны атаман оставлял едва ли треть собранного, и роптал на атаманово лихоимство.

Чем дольше нес Терентий цареву службу, тем чаще ссорился с сотоварищами, которые присваивали себе большую долю ясака. А когда приходилось чуть ли не пятый раз кряду заходить в одно и то же жилище коряка, ему становилось совестно. Если никого из дружков не было близко, он переступал с ноги на ногу и, не глядя в лицо испуганным хозяевам, уходил прочь. Чем же были казаки лучше разбойников, которых он встречал во время скитаний по своей губернии? Скоро Терентий перессорился со всем острогом и ушел на охрану монастыря…

Терентий долго курил, сидя на теплой и влажной земле сопки. Подобно легким облакам, бегущим по небу и не закрывающим солнца, в памяти проходили картины трудно забываемого прошлого. Захотелось лечь и смотреть на далекое небо. Терентий поднял голову, но застонав, схватился за шею: широкий синеватый шрам шел по телу чуть выше воротника сорочки. Терентий поморщился:

— Проклятые колодки…

Колодки, обыкновенные деревянные колодки, которые надевают на преступников.

Все началось с того дня, как попы приказали ему быть при крещении старейшины камчадальского рода — тойона Тигеля. Терентий давно заметил, что попы, как и атаманы, охочи до наживы и в свой черед тоже собирают с населения ясак.

Терентий с двумя казаками и батюшкой прибыл в стойбище Тигеля на реку Еловку, что течет за сопкой Шивелуч. Как будто все было готово к обряду, а батюшка не начинал и суетился, что-то толкуя толмачу., Рядом с толмачом стоял спокойный невысокий тойон Тигель. День был летний, пасмурный, надо было скорей проводить обряд, а то мог ударить дождь. Терентий услышал, что поп говорит о каких-то шкурках, о плате за крещение, и кровь хлынула ему в лицо. Он быстро подошел к попу и оттащил его в сторону.

— Батюшка, святой обряд надобно проводить без корысти, — сказал Терентий. Поп зло посмотрел на казака, но, увидя гневное лицо Терентия, растерялся. Тигель видел все, все понял и слегка улыбнулся. Может быть, первый раз на Камчатке за обряд крещения поп не получил ничего.

Через несколько дней по доносу попа Терентия схватили, увезли в острог, надели колодки. Он знал, что на Камчатке разбирать вину не будут, а просто повесят. Но видно ему было суждено умереть своей смертью. Когда за стенами сарая раздалась стрельба, послышались крики и распахнулась дверь, он понял, что казацкая вольница снова взбунтовалась против атамана. Бунтовщики сняли со всех осужденных колодки, и Терентий оказался на свободе.

Еще в ожидании казни, он подвел черту всему, чем жил раньше, и, получив свободу, решил навсегда покинуть острог и цареву службу. Он, как это сделали многие до него, пошел к камчадалам. Стоит только спуститься с сопки, и он в стойбище тойона Тигеля. Там должна начаться новая жизнь. Терентий приподнялся и задумчиво произнес вслух:

— Один выход — идти к камчадалам.

Он быстро зашагал навстречу неведомому. Через несколько часов перед ним раскинулась обширная равнина. Пусть сейчас, ранней весной, она выглядела сумрачной, он помнил ее такой, какой она была летом.

Река Еловка, которая текла меж двух самых больших рек полуострова, Тигили и Камчатки, здесь делала крутой поворот и перекатывалась через пороги. Русло реки раздваивалось, огибая островок. По берегам рос ольховник и березняк. На островке и в пойме травы за короткое лето вырастали густыми и сочными, выше человеческого роста. Много съедобных кореньев собирали камчадалы по берегам реки. Кореньями пополняли запасы на долгую зиму. Летом, когда косяки рыб шли на нерест вдоль Еловки, обычный улов бывал столь богатым, что его хватало надолго и он сполна вознаграждал за перенесенные тяготы зимой.

Терентий смотрел с сопки на равнину, видел ее богатства и уже представлял себе, как будет жить с сородичами Тигеля. Он посеет хлеб, заведет скот, а зимой здесь на сопке будет бить соболя, куницу, а то и медведя.

Он посмотрел вдаль и увидел пар, поднимающийся над Озерными горячими ключами. Камчадалы считают эти ключи жилищами духов. В зимний день над ними клубится пар. Если кто близко подойдет к ним, на того падет гнев богов. Но Терентий не боится камчадальских духов и обязательно искупается в этих ключах.

С тревогой о будущем, с беспокойными думами, он начал спускаться в долину.

*

Тойон Тигель спал на тюленьей шкуре. Брат его сидел тут же и смотрел на ленивые языки пламени костра. Слабый свет еле освещал их двоих, и во мраке пропадали прокопченные стены, нары и многочисленные обитатели этого зимнего жилища камчадалов.

Полуземлянка имела прямоугольную форму. Вкопанные в центре четыре столба поддерживали потолочный настил. Строители забрали стены из бревен с жердями, а вдоль них устроили нары. Так делали все камчадалы. Окон не было. В потолке оставалось четырехугольное отверстие, через которое проникали в землянку по лестнице и куда выходил дым. В одной из стен всегда устраивали на случай опасности запасной выход, но им пользовались только женщины и дети. Снаружи полуземлянку засыпали землей, и получалось подобие кургана. Тойоны были богаче других соплеменников. В землянке тойона жило пять семей, в других больше. Зимой входное отверстие оставалось совсем маленьким: снег заносил его, и дым от костра ел глаза.

Снег сходил быстро, и теперь скоро род тойона Тигеля перейдет в балаганы. Каждая семья имела балаган— летнее жилище: девять столбов длиной в 4–5 метров вкапывали в землю по три в ряд на одинаковом расстоянии один от другого. Столбы на высоте двух метров от земли связывали перекладинами и на них настилали пол из жердей и тонких бревен. Над настилом сооружали островерхий шатер, переплетали его ветвями и покрывали травой. Двери делали с двух сторон, одну против другой. Поднимались в балаган по таким же лестницам, по каким спускались вниз в зимнее жилище. Пока люди жили в полуземлянках, балаганы служили им кладовыми.

По правде говоря, Тигель собирался начать переселение завтра. Думы беспокоили его и во сне, он заворочался. В эту минуту любимый черный пес тойона вскочил на ноги, повел носом, и, неистово лая, выскочил прочь из землянки. Вослед залаяли другие собаки. Тигель проснулся, сел, прислушался. Со двора доносился резкий хриплый лай пса. Узкие глаза тойона широко раскрылись, он с тревогой сказал брату:

— Поди посмотри. Собака на человека лает. Чужой идет.

Брат Тигеля ловко взобрался по лестнице и осторожно выглянул наружу. Через секунду он шептал тойону, чтобы никто другой не слышал:

— Казак идет, с ружьем идет, плохо будет, тойон.

Тойон вскочил и сам полез вверх. Вот он выглянул наружу и в идущем к стойбищу узнал знакомого. Человек шел с трудом по вязкой непросохшей земле, а ему навстречу с хриплым лаем неслись собаки. Резкий окрик тойона заставил черного пса остановиться и нехотя повернуть обратно, за ним повернула и вся свора.

— Рус идет, хороший рус идет. Чай ставить надо. Тойон слез с лестницы и подбросил в огонь ветки,

*

Первое лето и зиму Терентий Шадрин прожил с семьей Тигеля. Больше всего он подружился с его братом. Хороший и смелый охотник, брат Тигеля, с детским восхищением следил за всем необычным для него, что делал на берегах Еловки русский. Терентий вместе с братом Тигеля ходил к Озерным ключам. Он выкупался в обжигающей воде и, когда вылез наружу, нигде не нашел своего спутника. Брат Тигеля с перепуганным лицом бежал сообщить роду о гибели русского.

Духи не тронули Терентия. Он вернулся в стойбище невредимым, и камчадалы, считая его могущественным человеком, охотно стали учиться обращению с огнестрельным оружием, помогать сеять хлеб и сажать репу. И первым помощником среди своих сородичей всегда был брат Тигеля.

Он помог Терентию на второй год, после его прихода к Тигелю, поставить избу и баню. Они стали большими друзьями, но однажды чуть было крепко не повздорили.

Решив навсегда осесть в этих краях, Терентий женился. У него родился сын. Скоро молодой отец пожалел, что на береговых пастбищах Еловки нет молочного скота. Правда, в острогах скот можно приобрести, но за двух коров надо отдать сорок соболей или одну чернобурую лису. Терентий проводил недели на охоте у сопки. Однако удачи не было. Брату Тигеля повезло больше. Когда они повстречались в лесу, тот показал Терентию свою добычу — пять соболей и пепельно-черную лисицу.

Напрасно Терентий несколько дней уговаривал своего друга отдать лису, тот смеялся и предлагал взять соболей, а сам любовно разглядывал редкую шкурку. Терентий обиделся и два дня не разговаривал с удачливым охотником.

Как-то вечером тойон зашел к казаку и рассказал о камчадальском обычае. Рассказывал как будто к слову, случайно, а сам улыбался:

— Человек не может не идти в гости, когда его зовут. Не придешь — обидишь, смертельного врага наживешь. С тех пор как я свет увидел, у нас так было: хозяин зовет в гости, не хочет, чтобы его жадным кликали топит жарко, кормит гостя сытно. Ест гость, потом обливается, а хозяин знай ему еду подает да огонь подкладывает. Не может гость есть, пить больше, не может в такой жаре сидеть и сказать ничего не может. Скажет «жарко» — обидит хозяина, откажется есть — опять обидит. Вот гость мучается и просит пощады, обещает хозяину выкуп дать, тот его и отпускает. Так деды и отцы наши делали и мы так делаем. Если в гости зовут — идти надо, не идти нельзя.

Тойон ушел, а Терентий побежал дрова рубить да печь в бане топить. Жена наварила рыбы, съедобные коренья сараны приготовила. Позвал Терентий Тигелева брата в гости.

Гостю показалось, что в бане не жарко. Плеснул Терентий воду на раскаленные камни, сам вышел в предбанник. Гость сидит в жаре и пару, от обильной пищи мучается, но терпит. Терентий знай подносит ему рыбу, сарану да воду льет на камни. Взмолился охотник, попросил пощады и согласился отдать лису хозяину.

Из Верхне-Камчатского острога привел Терентий корову и бычка. Дружба их с братом Тигеля еще крепче стала. Если кто, желая подшутить, спрашивал охотника, как, мол, он погостил у русского, тот вскидывал голову и весело отвечал:

— Э! Никогда у нас так не угощают, как у руса!

Почти двадцать лет Терентий прожил на земле рода Тигеля. Последние три года сильнее стали бесчинствовать атаманы. Косились некоторые камчадальские тойоны на Терентия и других казаков, покинувших острог, как будто они виноваты в лиходействах царевых слуг.

Бывало Терентий вместе с камчадальскими парнями ружьями разгонял казачьи отряды. И все же что-то камчадалы скрывали от него. Терентий чувствовал это по тем настороженным взглядам, которые бросали на него приезжавшие к Тигелю гости из других родов, по тому, как упорно отмалчивался на все вопросы его друг — брат Тигеля.

Приближалась весна 1731 года. В стойбищах было голодно. Прошедшую зиму приходили казаки за ясаком, и где не собрали его, взяли сушеную рыбу, зерно.

Снова появились у Тигеля таинственные гости от соседнего еловского тойона Федора Харчина. Богаче других тойонов был Харчин, много сородичей работало на него. Думал он быть повелителем всех родов, но другие тойоны и казаки мешали ему. Посланцы Харчина сторонились Терентия, а он, не получая ответа на свои вопросы, решил сам съездить к соседям и с утра запряг собак в сани.

Сани Терентия только затейливым русским орнаментом на копыльях и кузове отличались от обычных камчадальских саней. Они имели те же три главные части: полозья наподобие лыж с крутым загибом, две пары копыльев и кузов. Копылья, вырезанные из березовых корней, напоминали пологие дуги, кузов — корзину с высоким передком и задком. Верхний загиб полозьев был украшен продольными и поперечными темно-коричневыми и желтыми нерпичьими ремнями. Подобное плетение создавало шашечный орнамент. Такому плетению Терентия научил брат Тигеля, помогавший мастерить сани. Сбруя саней была обшита бархатом и украшена цветной вышивкой.

Ромашки с зелеными листьями, примостившиеся на кузове, и смешные петушки на копыльях Терентий нанес яркими красками, и сразу обычные камчадальские сани стали непохожими на другие. Еще издали заметив их, камчадалы непременно говорили: «Вот едут сани Терентия».

Под стать саням был и оштол — тормозная палка с изогнутым наконечником. Обычно оштолы имели железный набалдашник, а набалдашник Терентия был оправлен в железо с серебряной инкрустацией и увешан колокольчиками. Этот оштол подарил казаку Тигель. Колокольчики были приделаны и к средней части палки. Когда Терентий резко тормозил и с помощью оштола поворачивал сани, колокольчики переливчато звенели.

Только Терентий отъехал, как в землянку Тигеля прибежали сообщить об этом. Время было тревожное, и Тигель пошел в дом к Терентию.

— Куда поехал хозяин? — обратился он к жене казака.

Та ничего не знала. Тигель подумал и спросил снова:

— Как запрягали собак?

— Веером, одна к другой, — ответила жена Терентия.

— Он поехал не на охоту, — решил Тигель и вышел из дому.

На собаках охотились недалеко, где не было холмов и крутых подъемов. Запрягали их цугом — ведущий шел первым, а четыре других попарно за ним. Когда ехали в холмистые места, то запрягали веером. Собаки сами выбирали по склону путь, и ездок, помогая им, мог надеяться достичь вершины холма.

«Терентий покинул род и уехал к холмам, где жили другие русские. Скоро об этом будут знать все, что же я скажу гостю от Федора Харчина?» — думал Тигель, возвращаясь к своей землянке. Ведь только что он убеждал посланца, что Терентий, так же как и камчадалы, ненавидит атаманов и вместе с ними пойдет по призыву Харчина. Как быть сейчас? Тойон намеренно замедлил шаги, оглянулся на уходящий к холмам след широких полозьев саней Терентия и старался вспомнить все, что передавал гость от Харчина.

Царский приказчик-управитель Камчатки — в конце июля отправляется на боте «Гавриил» в Охотск. С ним уйдут многие казаки, на Камчатке их останется не более шести десятков. Уход «Гавриила» будет сигналом. Камчадалы род за родом на лодках подойдут к истоку реки Камчатки и, как бот отчалит, нападут на остроги. Тойон Харчин звал камчадалов на бой со всеми русскими.

«Смел Федор Харчин, — думал Тигель, — смел, но молод. Зря не доверяет он казакам, ушедшим из острогов. Не знает он их жизни. Вместе с ними надобно идти на атаманов».

Тигель верил Терентию и решил ждать его возвращения.

Через три дня Терентий вернулся. Он молчал, молчали и его соседи, все ждали развязки.

20 июля 1731 года бот «Гавриил» дождался ветра и вышел в море. Камчадалы, поднятые Федором Харчиным, устремились вверх по реке Камчатке. Вместе с родом Тигеля, вместе с камчадалами пошел и Терентий.

Запылали остроги, церкви, казачьи дворы. Через несколько дней бунт превратился в большое восстание, охватившее всю центральную часть полуострова. Вооруженные ружьями и казацкими пиками, восставшие одерживали верх.

Нижне-Камчатский острог пал и стал центром восстания. Федор Харчин объявил себя управителем Камчатки и приказал всем тойонам с воинами съезжаться к нему. Он задумал большой поход на север.

Еще не успели гонцы с приказом нового управителя покинуть острог, как под его стенами оказались казаки с «Гавриила». Застигнутый бурей в море, бот вернулся к Камчатке.

Федор Харчин поднялся на стену острога и крикнул казакам:

— Зачем вы пришли? Здесь, на Камчатке, я управитель. Я сам буду собирать ясак, вы, казаки, уходите!

В ответ прогремел оружейный залп.

Федору важно было выждать, когда подойдет подкрепление. Того же ждали казаки, пославшие гонца на бот за пушками. Пушки прибыли раньше, и началась осада. Казаки расстреливали ядрами камчадалов, вооруженных только пиками и ружьями. Было ясно, что защитники долго не выдержат.

Накануне ночью Терентий с двумя своими русскими товарищами пробрался в осажденный острог и сейчас находился перед пороховым складом.

Языки пламени охватили все строения острога, огонь подползал к складу. Харчин вместе с уцелевшими в этом аду воинами сражался за каждый дом. Терентий, воспользовавшись небольшой передышкой в бое, вбежал в дом и через мгновение выскочил с чьим-то женским платьем.

— Ну, управитель, теперь все кончено, беги, — перед Федором стоял Терентий и протягивал ему женское платье.

— Беги, Федор, к Тигелю на Еловку. Надень это и ступай в пролом.

В пролом, образованный в стене разорвавшимся ядром, выбегали плененные камчадалами жены казаков. Харчин удивленно смотрел на Терентия.

— Беги сейчас же, я подожгу склад.

Федор взглянул на поле битвы и, накинув женское платье, побежал к пролому. Только он успел скрыться в нем, как сильный грохот потряс землю и крепость со всем бывшим в ней богатством превратилась в пепел.

Бои продолжались по селениям. Присланные на подмогу казаки шли от селения к селению, расстреливая сражающихся, обезоруживая побежденных.

Дольше всех продолжал борьбу род Тигеля. Федор Харчин собрал было новое войско, но его заманили в ловушку и схватили. Войско, оставшееся без предводителя, распалось.

Терентий очнулся через неделю. Взрывом порохового склада ему опалило лицо, выжгло брови, страшные волдыри покрывали тело. Несколько дней он был между жизнью и смертью. На поле битвы его подобрала камчадальская семья. В минуты прояснения сознания Терентий видел склонившееся над собой лицо красивой камчадальской девочки. Затем вновь наступало забытье.

Начиналась зима. Терентий настолько поправился, что смог покинуть свое прибежище и отправиться домой. Прощаясь с хозяевами, он никак не думал, что скоро возвратится обратно.

Своего родного места Терентий не узнал. Вместо стойбища Тигеля были головешки. Дома, в котором он жил, тоже не было. Стояла одинокая банька, из трубы которой шел дым. Кругом ни души. Шатаясь, Терентий подошел к бане, потянул дверь. Крик радости вырвался из груди. Перед ним были жена и сын.

Тигель со своим родом бежал в верховье Еловки, а когда исход восстания стал очевидным, он убил детей, жен, покончил с собой, не желая попасть живым в руки казаков. Брат Тигеля погиб вместе с Харчиным. Казаки сожгли стойбище рода, сожгли и дом Терентия, но семью его не тронули. Никто из камчадалов не сказал, что Терентий был на их стороне.

Некогда обжитое место стало пустынным и мрачным.

Терентий погрузил оставшиеся пожитки на свои знаменитые сани, посадил жену, сел сам. Сын встал на лыжи, и они направились в стойбище, где вылечили Терентия.

*

Прошло еще восемь лет. Терентий вновь отстроился. Сын вырос, стал красивым двадцатилетним юношей. Его широкоскулое лицо напоминало о монгольской крови матери, от отца он унаследовал высокий рост и физическую силу. Вместе с ним выросла и та девочка, которая помогала ухаживать за раненым Терентием.

Восемь лет дети росли вместе и были неразлучны. По камчадальскому обычаю родители не вмешиваются в дела молодых, но оба — Терентий и отец девочки хотели, чтобы дружба детей стала прочной. Они обрадовались, когда сын Терентия — Семен — ушел в дом к будущему тестю, чтобы, как это принято, некоторое время отработать в семье невесты и получить согласие ее семьи на брак. После этого Семен со своей невестой Дуней должны были месяц прожить в доме Терентия, и наконец у родителей Дуни отпраздновать свадьбу.

В ночь накануне свадьбы вблизи стойбища появились казачьи отряды. Они не остановились у дома Терентия, а проехали дальше, к дому тойона.

С тойоном этого рода у Терентия сложились плохие отношения. Причиной тому были знаменитые сани.

В первые же дни, когда Терентий приехал на новое место, тойон предложил ему полуземлянку в обмен на сани. Терентий отказал. Тойон не на шутку разобиделся и перестал бывать у Терентия. Терентий тоже не заходил к нему. Шли годы. Казалось, тойон перестал интересоваться санями, но когда Терентий проезжал на них, тойон провожал его недружелюбным взглядом.

Прибывший казачий отряд заночевал у тойона.

Утром Семен вместе с отцом, матерью и Дуней поехал на санях к дому тестя, на другую сторону реки. Их встречала толпа гостей. Женщины пели то веселые, то грустные песни. Выступивший вперед шаман произнес заклинание, поворожил над головой сухой рыбы и отдал ее старухе, стоявшей рядом. Друзья и родственники Терентия смеясь подбежали к молодой. Они надели на нее хоньбу — длинную теплую одежду вроде халата, а поверх еще четыре меховых куртки — кухлянки. Дуня, радостная и торжественная, стояла, широко разведя руки, и не могла шагу ступить без посторонней помощи. Ее подхватили, усадили в нарту, и все поехали вдоль берега к полуземлянке.

Из жилища встречать Дуню вышел ее младший двоюродный брат. Он помог ей слезть с саней и повел ее по холму полуземлянки к входному отверстию. Старуха с рыбьей головой в руках обогнала их и первой сошла по лестнице. Она положила голову рыбы на пол. Подбежавшие парни и девушки обвязали молодую ремнями и спустили вниз. Становясь на пол, Дуня с силой наступила на рыбью голову. Затем все спускались по лестнице и старались также наступить на эту голову. Когда гости собрались внутри жилища, старуха подскочила к рыбьей голове и, что-то шепча, яростно затопала по пей, а потом подняла ее и бросила в костер.

Рыбья голова, кухлянки, которые сняли только внутри жилья, спуск молодой на ремнях — все это, по поверьям камчадалов, должно было предохранить невесту от злых духов и обеспечить счастье будущей семье. Терентий не верил этому, но ни он сам, ни его сын не нарушали традиций ставшего им родным народа.

Обряд закончился. В костер подбросили веток, он разгорелся. Полуземлянка стала быстро нагреваться. Гости рассаживались поудобнее, чтобы приступить к свадебному пиршеству. По традиции в этот день угощение в доме тестя готовил молодой муж.

В самый разгар веселья громкий лай собак нарушил пир. По лестнице спускался казачий сотник. Следом за ним шел тойон и казаки.

Было ясно, что пришли они не на свадьбу. Хозяин поднялся и подошел к сотнику:

— Я исправно плачу ясак, тойон подтвердит. У нас свадьба. Садись, гостем будешь.

Сотник окинул глазами всех сидящих и остановил свой взгляд на изуродованном шрамами лице Терентия.

— Я пришел за ним, он изменник и должен умереть!

— Нет! Он мой гость, он здесь мой гость!

Сотник положил руку на шашку, а казаки обступили споривших. Терентий смело подошел к ним:

— Ты пришел за мной? Но в чем моя вина?

Терентий и не предполагал, что тойон донес на него.

— Дело давнее, но ты-то, Шадрин, знаешь! Пришел царский указ: в каждом селении казнить одного русского и двух камчадалов, виновных в большом бунте. Из всех русских ты наибольше повинен.

Терентий горько усмехнулся:

— Что же, сотник, когда вешали друга Федора Харчина после всех, он сказал: «Жаль, что мне придется висеть последним!» Я готов, но уйдем отсюда, не мешай людям в их маленькой радости.

Терентий направился к лестнице. В эту минуту угрюмо молчавший Семен остановил его:

— Стой, отец, я сейчас!

Занесенный с ловкостью истого охотника нож выпал из руки Семена, перехваченной сильной рукой отца. Сотник, перепугавшись, отскочил от Терентия, схватился за шашку, но, видя, что опасность миновала, успокоился.

— Ты не спеши, Терентий! Управитель приказал передать, ежели твой сын со своей женой отправятся добровольно в столицу, тебе будет дарована жизнь.

Еще в 1700 году Атласов сделал попытку вывезти с Камчатки в столицу одного местного жителя. Камчадал не перенес перемены климата, трудного и долгого пути и умер. Через девять лет новая попытка окончилась также трагически. В 1722 году царский двор прислал предписание послать нескольких камчадалов в Москву, но никто из них не доехал до места. О всех попытках этих знали в камчадальских стойбищах и пуще смерти боялись такой поездки. Сейчас весной 1739 года Иркутская Канцелярия решила снова повторить попытку, не удавшуюся прежним правителям. Управителю Камчатки было дано приказание отобрать молодые камчадальские пары и отправить их в Петербург.

Услышав слова сотника, Терентий побледнел:

— Слушай, сотник, я довольно уже пожил. Моя жизнь немного стоит, чтобы за нее отдавать две молодые жизни. Пойдем отсюда!

Семен горячо перебил отца:

— Нет, отец! Постой! Нас ведь не будут казнить, нас просто повезут в столицу.

Сотник одобряюще кивнул, но Терентий хмуро проговорил:

— Сын, ты не знаешь, что такое этот путь. Никто еще из жителей Камчатки не доезжал даже до Томска.

— Но ведь в моих жилах течет твоя кровь!

— В твоих моя, а в жилах твоей Дуни?

Семен умолк и взглянул на сетчатую перегородку, 'где сидели женщины. Он ждал. Его тесть, думая о чем-то своем, ни к кому не обращаясь, быстро заговорил по-камчадальски. За перегородкой кто-то всхлипнул, затем плач утих и голос Дуни произнес короткую фразу. Сотник ничего не понял. Терентий ласково, но горько улыбнулся, Семен радостно смотрел на отца.

— Дуня сказала: «Я поеду со своим мужем!»

*

В декабре 1739 года, на десятом году царствования вздорной и жестокой императрицы Анны Иоанновны, в Петербурге наступили сильные морозы, каких давно не бывало. Даже спирт, выставленный в стеклянной банке за окно на ночь, замерзал. Нева и ее притоки были прочно скованы льдом.

В такую стужу прибавилось хлопот у любимца императрицы временщика Бирона. В числе прочих занятий он должен был увеселять свою благодетельницу. С его легкой руки русский двор был наполнен шутами и шутихами, которыми нередко становились дворяне, навлекшие неудовольствие Бирона или «повелительницы всея Руси».

В один из дней декабря Бирон вошел в приемную, где его ожидали приближенные. Изобразив на своем лице страдание, Бирон воскликнул:

— Я несчастнейший человек! Здесь в России множество людей не столь помышляют о заслугах моих, сколь питают ко мне ненависть и неблагодарность, Я же верою служу России и матушке нашей императрице и не Щажу живота своего на их благо. Однако вот уже несколько дней матушка-императрица ничем не развлекается, а я не могу примыслить способа развеять грусть на ее челе. Кто в моих помыслах мне поможет?

Картинно всплеснув руками, Бирон направился к выходу, но тут вкрадчивый голос одного из приближенных остановил его:

Мне сообщили, что перед Голштинским замком искусные мастера изо льда соорудили двух львов в два раза больше натуральной величины. Что если, пользуясь случившейся стужей, соорудить на Неве против крепости Петра и Павла ледяной дом, сделать ледяные пушки и устроить празднество на потеху и радость матушки-государыни?

Бирон подозвал к себе говорившего, что-то шепнул ему и быстро пошел в покои императрицы.

На другой день во дворце знали о новой затее Бирона, и к концу дня было составлено два императорских указа.

В первом приказывалось в самое короткое время соорудить на Неве между Дворцом и Адмиралтейством Ледяной дом в несколько комнат, всю обстановку в которых сделать изо льда.

Во втором Кунсткамере было приказано сделать зарисовки и эскизы с предметов и костюмов разных народов России, чьи коллекции были собраны в музее, и передать в ведение церемониймейстера двора различные костюмы, музыкальные инструменты, орудия и утварь, главным образом сибирских народов.

27 декабря вышел третий указ. Губернаторам всех национальных окраин России предписывалось к 6 февраля 1740 года доставить в Петербург по одной молодой паре от всех нерусских национальностей в их»«туземной одежде, на туземном транспорте» для придворного маскарада— «шествия народов России», которое должно быть в день «потешной свадьбы».

Пусть кто-то другой предложил устроить Ледяной дом, но справить «потешную свадьбу» шута князя Голицина и шутихи Бужениновой придумал сам Бирон. «Новобрачные» отправятся на ночь в этот дом, а по пути их будут сопровождать молодые пары разных народов России и пусть тогда иностранцы видят, как богат и велик двор Анны Иоанновны, — так решили во дворце императрицы, готовясь к необычной потехе.

Из Москвы и Подмосковья, из всех предместий Петербурга сгоняли мастеров на строительство Ледяного дома. Во все концы империи самая спешная почта развозила указ о срочной отправке молодых пар.

Где-то около Урала Семена с Дуней повстречал курьер, везущий указ о «потешной свадьбе», и провожатые, узнав в чем дело, заторопились.

В конце концов сани почтовой тройки подъехали к Москве. Закутавшись в тулупы, в них сидели Семен и Дуня двое камчадалов, вынесших долгий и тяжелый путь. Двое других, ехавших с ними, были похоронены вскоре после Иркутска. В узлах сохранилась праздничная одежда Семена и его жены да тут же поперек розвальней стояли знаменитые сани Терентия. Тойон, предавший гостя своих сородичей, так и не получил заветных сапой.

Отдых в Москве был коротким. Кони понесли камчадалов на север, в Петербург. Надо было торопиться. Приближался день, из-за которого со всех концов России сгоняли людей.

Зима все так же свирепствовала. К исходу третьего февраля Ледяной дом был сооружен.

Сложенный из ровных больших кусков прозрачного льда, стоял он на ледовой площадке Невы. Солнце отражалось в нем и играло на гранях стен.

Дом был длиной в семнадцать, шириной в пять и высотой в шесть метров. По фасаду в нишах стояли ледяные копии шести греческих богинь. Статуи меньшего размера стояли на крыше. Верхняя часть дома была выложена плитками льда, подкрашенного в зеленый цвет. Дом окружала ажурная ледяная изгородь, а за ней причудливые деревья с тонкими хрустальными листьями. Над входом стояли две небольшие остроконечные башни с часами, механизм которых виднелся сквозь прозрачные стенки. Слева от дома в натуральную величину стоял ледяной слон с седоком, одетым в персидский костюм. Слон выбрасывал вверх струи воды, а крепостной, спрятанный внутри него, подражал крику животного. В доме все было сделано изо льда: кровать с балдахином, столы, стулья, посуда, стаканы, рюмки, зеркала, различные кушанья. Даже дрова и свечи были ледяные. Облитые нефтью они горели ярким пламенем.

Ночью, когда вспыхивали огни внутри дома и когда поставленные у ворот два ледяных дельфина выбрасывали огненные фонтаны зажженной нефти, все сооружение производило фантастическое впечатление. Было удивительно и необычно, что шесть трехфунтовых ледяных пушек и две ледяные мортиры стреляли настоящими ядрами. Море огня и света пробивалось сквозь ледяные стены.

И никто не задумывался, сколько труда вложили в это неповторимое и бессмысленное сооружение талантливые руки русских мастеровых. Это они заставили стрелять ледяные пушки, ходить часы, играть всеми красками глыбы льда.

Когда Семен увидел этот дом, он спросил:

— Зачем это? Солнце весны растопит лед, и все пропадет. Зачем?

6 февраля около трехсот гостей съехались к дому церемониймейстера двора князя Волынского. Отсюда начиналось шествие потешного поезда «новобрачных». Шута и шутиху посадили в железной клетке на слона. Слон выступал впереди. За ним на санях, запряженных оленями, собаками, быками, козлами, свиньями, и верхом на верблюдах попарно ехали калмыки, башкиры, остяки, якуты, камчадалы, финны, ряженые дворцовые шуты и шутихи.

Семен с Дуней ехали на своих санях, запряженных собаками. Они проезжали мимо дворца. Императрица, опершись на руку Бирона, вместе со всеми заливалась смехом. Гневно блеснул взгляд Семена. Он помнил слова отца быть осторожным и только ждал, чтобы эта пытка скорее кончилась.

Поезд от дворца направился по главным улицам мимо особняков знати и прибыл на манеж Бирона. После пиршества и танцев все поехали к Ледяному дому. Шута и шутиху, под пушечную пальбу, отвели в спальню и оставили на ночь, поставив часовых, чтобы они не сбежали.

«Великая потеха» закончилась. Семен и Дуня смогли отдохнуть на людской стороне дворца. На другой день их переодели в русские платья, так как придворные забрали себе «на память» не только те костюмы, сани, утварь и упряжь, которые привезли с собой посланцы разных окраин, но и то, что было взято в Кунсткамере, вернув музею лишь небольшую часть его коллекций. Кто-то взял и знаменитые сани Терентия — камчадальские сани с русским орнаментом на кузове и копыльях.

Семен и Дуня не долго были в числе дворцовых слуг. Вскоре после смерти Анны Иоанновны и свержения Бирона они уехали на родину. Семена взяли помощником переводчика Второй камчатской экспедиции Петербургской академии наук.

Через много месяцев Семен и Дуня снова были дома. Все так же стоял дом Шадриных на самом краю стойбища, но уже много дней не горел в нем очаг.

Похоронив жену, Терентий не дождался сына.

Отец Дуни положил руку на плечо Семена, по щекам которого катились тяжелые редкие слезы.

— Твой отец был очень хорошим человеком, хорошим русским человеком. Он любил сопку Шивелуч и Еловку. Мы увезли его туда и похоронили по-русски… На самой вершине поставили крест. Он был хороший, он ждал тебя, он знал, что ты вернешься. Ты его и наш сын, ты тоже будешь хорошим.

Больше он ничего не мог сказать и только беспрерывно раскуривал трубку.

На вершине Шивелуч ветер зимой наметал снега, а летом шевелил травы на одинокой могиле того русского, который жил вместе с камчадалами и любил этот парод. Через столетия он завещал будущей освобожденной России эту дружбу.

*

У саней Терентия было много владельцев. В семидесятых годах XVIII века во главе Русской академии паук стояла княгиня Дашкова. От нее в Кунсткамеру вместе с другими предметами поступили в дар старинные камчадальские сани с мотивами русского орнамента на копыльях и кузове, сани Терентия. Тогда в специальной книге было записано, что это сани из «Ледяного дома»…

В фондах музея эти сани стоят в ряду других саней камчадалов и коряков, эвенков и кетов, народов, населяющих бескрайние просторы Севера нашей Родины. Они отличаются от других русскими ромашками и петушками, нанесенными рукою их мастера.

ЦВЕТОК ЛОТОСА

В других залах погасли огни, а мы все стояли у раскрытого шкафа «Буддийский культ» китайского отдела музея. Мой спутник, китайский профессор Ма Су-цзян, внимательно разглядывал редкую буддийскую книгу. В ней было всего восемь листов, необычных листов. Каждый лист — тонкая пластинка зеленого нефрита с выгравированным изображением одной из восьми буддийских святынь. Восемь святынь — восемь листов, оправленных в парчу и картон. На первом листе священный цветок — лотос. В природе лотос имеет нежно розовый цвет, но на всем буддийском Востоке его считают белым цветком.

Ма Су-цзян впервые приехал в нашу страну, и только сегодня я встретился с ним, хотя уже много лет мы вели переписку. Зная, что он один из старейших этнографов народного Китая, я всегда представлял его человеком степенным, убеленным сединой. Он оказался необычайно молодым на вид, невысокого роста, очень подвижным, с черными как смоль волосами и живыми глазами. Он много ездил по южным районам своей страны и до сих пор принимает участие во всех экспедициях в Тибет и Сычуань.

Когда мы осмотрели весь музей, он попросил разрешения открыть этот шкаф и достать буддийскую книгу. Его внимание не привлекали древние нефритовые вазы или редкий военный наряд императора, он задумчиво переворачивал страницы книги. Беседа наша прервалась, я силился понять, что могло заинтересовать китайского гостя, и внимательно смотрел то на него, то на книгу. Древние китайские мудрецы говорили: «Видеть, чтобы видеть, не значит видеть и знать» — и я спросил Ма Су-цзяна, почему его так заинтересовала эта книга.

Он бережно закрыл ее и, отдавая мне, сказал:

— Странно, я всегда думал, что эта книга существует только в одном экземпляре. Странно. О, простите, мой друг, вы же ничего не знаете, если вы свободны, пойдемте ко мне.

Я охотно согласился, и мы продолжили нашу беседу в небольшом номере ленинградской «Астории».

Ма Су-цзян усадил меня в кресло, достал из чемодана папку и протянул мне. В ней лежало несколько цветных фотографий. На всех был изображен один и тот же горный пейзаж, тропинка, большой камень около нее с какой-то тибетской надписью. Хозяин, пододвигая чашку душистого зеленого чая, сказал:

— Посмотрите на этот снимок, я сделал его давно на пути в Лхасу, в предгорьях Тибета, у Счастливой реки.

Я пристально всматривался в фотографию. Свет настольной лампы ярко освещал снимок, и запечатленный пейзаж оживал передо мной. Осень. Солнце, пройдя половину своего пути, рассыпало лучи на поблекшие травы и согревало чистый прозрачный воздух. У горного ручья стояла молитвенная мельница — бронзовый барабан с выгравированным текстом молитв, — которую тибетцы называют хурде. Поверни, путник, ручку, барабан сделает оборот — молитва прочитана. Вьется тропинка, а рядом с ней стоит отполированная тысячелетней работой воды и ветра скала. Солнечный луч освещал тибетские письмена, старательно высеченные на камне. Под скалой груда набросанных камней. Тропинка в трех-пяти местах от нее прерывалась узким и, видимо, глубоким ущельем. На той стороне ущелья она круто спускалась вниз. Несколько досок и бревно у самого края свидетельствовали о том, что здесь когда-то был мостик.

Я вернул фотографию и спросил, что написано на скале, надеясь, что Ма Су-цзян расскажет мне и об этом пейзаже и о буддийской книге, так заинтересовавшей его в музее.

Ма Су-цзян отпил несколько глотков чаю, уселся поудобнее и начал рассказывать. Мы расстались на рассвете.

*

— Вы спросили у меня, что значат эти надписи, я отвечу. Вы их можете увидеть и в Монголии и в Тибете — во всех местах, где были ламы и люди, исповедующие ламаизм. Это мистическая формула: «Ом, мани падмэ-хум», что значит: «О ты, сокровище на лотосе». Эта надпись — обращение к Будде. Я знаю, вы, мой друг, наверное, хотите знать и другое: почему я так пристально разглядывал книгу, где я видел такую же? Потерпите. Я расскажу, расскажу вам все, что знаю сам. Я расскажу вам об одном эпизоде из тяжелого прошлого Тибета.

Почти четверть века назад в тех местах, что вы видели на снимке, только тропинки служили путем для паломников, шедших в Лхасу из разных концов Тибета. Обычно к осени все тропы заполняли яки и мулы. Скотоводы перегоняли стада с севера на юг. Но в тот день, когда я доехал до этой скалы, копыта моего коня уже скользили по обледенелым камням, а сам я утолял жажду растопленным снегом. Редко, раз в тридцать дней, я встречал прохожих.

Мой путь лежал в Лхасу, и я уже был близок к цели. Вдруг мой конь осадил назад и тревожно заржал. С шумом, резко рассекая воздух могучими крыльями, над головой пролетела огромная птица и опустилась на скалу. Я не успел разглядеть ее, так как мое внимание привлек человек, сидевший скорчившись на краю обрыва у разрушенного мостика. Он сидел вполоборота ко мне. Я видел посиневшее лицо с орлиным носом и длинные черные волосы, ниспадающие на спину. Обхватив жилистыми руками голову, тибетец покачивался из стороны в сторону и чуть слышно что-то шептал. Он не обратил на меня никакого внимания.

На нем была овчинная нагольная шуба, подпоясанная так, что вокруг верхней части тела образовалось нечто вроде большого мешка. Шуба во многих местах была залатана. Войлочная широкополая шляпа с высокой тульей валялась у ног. Темно-коричневые суконные сапоги с подошвами из сыромятной кожи были сильно поношены. За поясом у него торчала связка ключей, нож и обломок сабли.

Я подъехал ближе и, не слезая с коня, тронул человека кнутовищем. Он перестал качаться и перевел на меня взгляд. Казалось, он ничего не видел. Черные глаза не выразили сначала ничего, затем в них появился страх.

Тибетец вскочил и с криком «амбань» бросился прочь. Его крик вспугнул птицу, она взлетела и закружилась над нами.

Тибетец принял меня за гоминьдановского чиновника и, наверное, убежал бы далеко, если бы не обледенелые камни. Он поскользнулся и упал. Я догнал его.

Моих объяснений человек не слушал. Я поднял его, он дрожал и отворачивал от меня лицо.

Мы подошли к скале. Птица слетела с вершины и теперь сидела совсем рядом. Наконец я сумел разглядеть ее. Это был снежный гриф. Он не боялся людей, так как никто в Тибете не преследует эту птицу.

Вспомнив о повадках грифа, я содрогнулся и, переждав, когда человек успокоится, спросил его по-тибетски, не случилось ли с ним несчастье, не задела ли беда кого-нибудь близких, не погиб ли кто. Тибетец внимательно посмотрел на меня и в свою очередь задал вопрос:

— Ты разве геген-перерожденец, в которого переселяются души умерших? Откуда ты знаешь о моем горе?

— Нет, я не геген, — сказал я ему, — но я вижу здесь грифа.

Тибетец поднял камень и с трудом бросил его в птицу:

— Кыш, спутник несчастья, я еще не сейчас умру, подожди, уже скоро.

— Зачем ты говоришь о смерти, разве ты знаешь, когда она придет? Ты болен, я помогу тебе.

Тибетец тяжело вздохнул и закашлялся. Полы его шубы отвернулись, открыв исхудавшее голое тело.

— Слушай, китаец, ты умный человек, ты знаешь про птиц. Я тоже кое-что знаю. Давно, очень давно, когда еще мои волосы были не так жестки от горной пыли, я научился в монастыре письму. Но затем я стал пасти скот своего настоятеля и часто уходил на зимние пастбища, а в монастырь пошел мой первый сын. Ты хороший человек, но не предлагай мне помощи, когда внутри все жжет и нет спасения. Мне уже раз обещали помочь, помочь моему сыну, — тибетец заплакал и закашлялся вновь. — Я знаю, что сегодня умру, — продолжал он, — я не геген из Гумбума, я знаю точно.

Тибетец замолчал.

Я слышал старинную историю о гегенах из Гумбума. Однажды, когда в монастырях Гумбума произошли беспорядки, виновные — восемь гегенов — предстали перед судьей, присланным императором из Пекина. Судья обратился к ним:

— Вы, гегены, все знаете, что было, что есть и даже что будет! Скажите мне, когда вы должны умереть.

Перепуганные гегены ответили:

— Завтра!

— Нет, сегодня! — воскликнул посланец императора и велел тотчас отрубить им головы.

Тибетец сильно кашлянул и поднес ко рту горсть снега.

Я достал из вьючного мешка легкую металлическую чашку, несколько кусков аргала — сушеного помета яков, чтобы развести огонь, и мешочек с продуктами. У меня с собой были необходимые припасы кочевого тибетца: плитка коричневого чая, цзамба — поджаренная ячменная мука и немного сушеного сыра — чура. Однако воду вскипятить на слабом огне не удалось, и пришлось пить ее теплой с растолченным чаем, сыром и цзамбой.

Я предложил тибетцу отведать приготовленной пищи. Он посмотрел на меня и покачал головой:

— У меня нет своей чашки, а тибетец никогда не будет пить из чужой, таков обычай.

Аргал стал сильно дымить. Мой собеседник, часто кашляя, рассказал свою историю. Он уже не боялся меня, ведь я предложил ему пищу.

За много лет до года «дерева-дракона», то есть до 1904 года, из Сычуани, где жили его разорившиеся родители, он попал в одно кочевье в Тибете. Родители продали его за двух яков и одного барана. Мальчик оказался в трудолюбивой бездетной семье. С ним обращались как с родным.

Каждое лето вся семья со стадами своего бокба — хозяина откочевывала в горы. К зиме все снова спускались в долину. Жилищем им служила легкая палатка. Ее делали из черной, сотканной из шерсти яка, материи. Палатка была невысокой, почти квадратной, с чуть покатой крышей. Дневной свет и лучи солнца проникали через широкое отверстие в крыше, туда же уходил зимой дым очага. В палатке не было ничего, что могло быть подстилкой для ночлега. Пронизывающий ветер срывал с колышков полог и врывался в жилье, обжигая спящих на холодном земляном полу.

Было бедно и всегда темно от дыма и копоти в жилище новых родителей мальчика.

В глубине палатки на небольшом возвышении стояли два вырезанных из дерева смеющихся толстых человечка— ламаистские идолы. Таких веселых и толстых людей мальчик никогда не видел.

Однажды весной мальчика отвели в монастырь, и с тех пор он больше не видел своей новой семьи. После одного очень тяжелого перегона стад через хребет Тангла родители не вернулись назад.

Мальчик думал, что в монастыре он станет служителем бога, а он стал черным монахом. Его, как и многих других, не научив толком читать и писать, выгоняли с раннего утра на монастырские поля. Скоро его отправили на дальнее пастбище пасти скот.

Через пять лет он уже не вспоминал о монашеской жизни и, нарушив все обеты, женился. Его жена родила сначала одного, а затем и второго сына. Очень скоро она умерла. Тогда в их палатке не было ни цзамбы, ни сыру, ни чаю: перед самыми родами приехали посланцы от монастыря и забрали за долги все, что было дома. А жене так нужно было подкрепить свои силы.

«Подрос старший сын Нангам, — продолжал рассказывать тибетец, — и настоятель потребовал, чтобы я отдал его в монахи. Он обещал освободить меня от податей, если я отдам сына и несколько мер ячьего подшерстка, самого мягкого и самого тонкого. Сына взяли, но где набрать такой шерсти! Мы обязаны были платить налог. Если бы можно было освободиться на год от податей, мы с младшим Энчи не стали бы жить у хозяина — настоятеля монастыря. Я мечтал об этом, и мои мысли передались старшему сыну. Не знаю, что он думал тогда, но вот что случилось на другой год в третий день первой луны».

Тибетец помолчал, а затем продолжал:

«Сопровождая настоятеля монастыря, Нангам попал в Лхасу в день, когда туда для подготовки великого праздника мёнлама — «великих благопожеланий» — съехались высокие духовные лица. Взяв Энчи, я решил с толпой паломников тоже отправиться в Лхасу. Добрались мы уже к вечеру. Много-много людей с разных сторон шло к горе Марбори, к дворцу далай-ламы.

Мы шли вместе с толпой и оказались впереди, перед самой стеной Красного дворца. На обращенной к восходу стороне здания, с крыши к земле была протянута толстая веревка. Мне она представилась бесконечной. Все смотрели вверх. На крыше дворца трое людей, казавшихся снизу маленькими, что-то надевали на себя.

Зазвучали трубы, все замолкло, и только громкий голос прозвучал над площадью:

— Кто спустится вниз, получит освобождение от податей на год! — и снова наступила тишина.

Вот первый человек на крыше подошел к веревке, лег на нее животом и поехал вниз головой. Толпа замерла. Смельчак благополучно спустился, поднялся на ноги и подошел к служителю. Тот дал ему табличку с разрешением далай-ламы не платить налогов в течение целого года. Затем съехал второй.

Когда появился третий, толпа уже не замирала в ожидании, и многие завидовали смельчакам. Третий показался мне знакомым. Он спустился уже до половины веревки и стремительно несся дальше. Была близка земля, близка и спасительная табличка. Вдруг канат ослабел, человек закачался и, сорвавшись, рухнул на каменные плиты. Смотревшие в ужасе отпрянули назад, а я с Энчи стоял, словно оцепенев. Потом я кинулся к телу и упал на колени:

— Нангам, сын мой!..

А над нами уже кружились грифы и ягнятники. Так я потерял первого сына, — закончил тибетец, и на его бледном лице слегка задрожали веки, — а второго сына и все, что у меня было, я потерял сегодня».

Покинув Лхасу, тибетец с младшим сыном Энчи решил найти настоятеля своего монастыря и получить освобождение от податей, ведь старший сын-то погиб. По монастырь был пуст. Страшная болезнь — черная оспа — выгнала монахов из келий. На земле валялось много трупов. Здесь, в монастыре, откуда тибетец ушел ни с чем, заразился оспой Энчи. Лекарств не было, и отец пошел к прорицателю.

Прорицатель сидел на базарной площади и вертел молитвенное колесо. Отец нес Энчи, лицо которого покрывали черные оспенные корки. Он остановился перед прорицателем.

— Человек, — сказал прорицатель, — твой сын болен страшной болезнью, его не пустят в твое стойбище, в общую палатку и изгонят из селения. Я тебе скажу, что надо сделать. Найди белого яка, возьми его с собой и вместе с сыном иди в Лхасу. Там есть много дворцов и много лам. Там есть медицинский дацан, что стоит на вершине хребта Дракона-Чжагбори. На задней стене этого дома выложены из зеленых, красных и желтых драгоценных камней изображения Будды и его перевоплощений. Там есть великий Ютоггонбо. Сведи ему белого яка, и он, может быть, спасет твоего сына. Но ты вряд ли найдешь яка, который был бы, как лотос Будды, белым, и твой сын умрет.

Тибетец нашел белого цзо, помесь яка с коровой, в соседнем кочевье. Он отдал все, что у него было. Он уже много дней не ел цзамбу и почти не спал, согревая дыханием сына. Он нес его обратно в Лхасу.

«Я знал, — рассказывал тибетец, — что за ущельем дорога пойдет вниз, и я увижу желтые золотые шапки Потала — дворца далай-ламы. Я погнал яка через ущелье, как делал это и раньше, привязав ему за рога веревку, чтобы самому перескочить, когда он перепрыгнет на другую сторону. Но як сорвался и повис над пропастью, зацепившись головой за один край расщелины и упершись задними ногами в другой. Вытащить его было невозможно, и я решил перейти по яку. Взял сына на руки и шагнул вперед. Только моя нога наступила на яка, как он потерял опору и стал падать. Я отклонился назад и от неожиданности выпустил сына из своих ослабевших рук. Энчи успел схватиться за рога яка, и оба они скрылись в глубине ущелья, сын и белый як».

Тибетец страдальчески посмотрел на меня, вынул из-за пазухи небольшую книгу в парчовом переплете, медленно провел по ней рукой и протянул мне:

— Возьми книгу. Я нашел ее в монастыре, покинутом монахами, когда хотел за смерть сына, первого сына, Нангама, получить освобождение от налогов. Я взял эту книгу, священную книгу монастыря. Энчи заболел страшной болезнью в том монастыре. Я думал, она поможет Энчи — моему второму сыну. Мой второй сын там, на белом яке.

Тибетец с трудом поднялся и подошел к обрыву.

— Они там. А грифы уже кружат.

Скоро он умолк навсегда.

Я посмотрел на книгу. В ней было восемь страниц, восемь тонких пластинок зеленого нефрита с изображением буддийских реликвий. На первой странице был вырезан цветок лотоса.

Я похоронил тибетца не по обычаю его народа, так как не мог отдать тело на съедение грифам. Долго я долбил промерзшую землю и вырыл ему под скалой у тропинки могилу, а сверху насыпал камней. Он лежит под надписью о лотосе, цветке нежно белом, как его белый як, в котором он видел спасение сына. Книгу я увез с собою. До сих пор она напоминает мне о судьбе тибетца и его детей.

Я никогда раньше не видел другой такой книги и не знал, что неизвестный мастер сделал их две или, может быть, больше.

Через несколько лет я был у могилы и сделал снимки, вы видели их.

*

Ма Су-цзян окончил свой рассказ, а я сидел, боясь нарушить наступившую тишину, и смотрел на старые снимки.

Чем пристальней я всматривался в них, тем отчетливее становились другие виденные мною новые картины далекого края, где стоят величественные горы, где люди нового Китая побеждают в борьбе с долгим холодом, долгими ночами и тяжелым прошлым. Я ясно вижу, как по новой автостраде мчатся машины, освещая фарами километровые столбы, скалы и путников, переезжающих верхом мост через Счастливую реку и направляющихся в Лхасу.

ПЛАЩ ИЗ ПТИЧЬИХ ПЕРЬЕВ

Если плыть из Австралии в западное полушарие, держа курс на север, то между Новым и Старым Светом корабль встретится с крайним северным архипелагом Полинезии — Гавайскими островами.

Корабли кругосветной английской экспедиции «Резолюшн» под командованием капитана Кука и «Дискавери» под командованием капитана Кларка подходили к этим островам, о существовании которых Европа еще не знала.

*

Ветер, налетавший порывами, ослабел. Еще немного, и оба больших судна, шедших под английским флагом, вынуждены будут задрейфовать.

— Капитан, капитан! — неистово донеслось из наблюдательной бочки, — разрази меня гром, я вижу землю.

Матрос кричал, вытянувшись во весь рост, и показывал руками на северо-северо-восток, прямо по курсу корабля.

— Тебе померещилось, Дик, здесь нет земли. Я не вижу ее!

— Капитан, вы не туда смотрите! — кричал сверху матрос.

Джемс Кук резко повернулся и, подняв подзорную трубу, посмотрел вперед.

— Земля, на самом деле земля, а на картах здесь пустой океан, — задумчиво произнес Кук и крикнул матросу:

— Дик, высматривай бухту!

— Есть, сэр, — донеслось сверху.

Пользуясь каждым порывом ветра, оба хорошо вооруженных корабля медленно подходили к неведомой земле.

Восемь больших островов вытянулись в океане цепочкой с севера на юг. Перед путешественниками предстал самый южный и самый большой остров архипелага — Гавайи. Над ним возвышались снежные вершины вулканов Мауна-Лоа и Мауна-Кеа. Даже палящее солнце тропиков не может растопить их снеговые шапки. Чем ближе к подножию гор, тем гуще тропический лес. Пышная растительность ярким ковром покрывала восточные равнины. На западе, где дожди выпадали реже, ее было меньше.

Берега острова то крутые, то отлогие. Во многих местах буруны предупреждали о коралловых рифах. Только напротив небольшого селения удалось найти удобную гавань.

— Капитан! — донеслось сверху, — я вижу бухту. Но, окати меня волной, если я не вижу и людей, они прыгают в лодки, капитан. Если это не людоеды, я не прочь с ними встретиться. Они выглядят вполне прилично.

Корабли входили в гавань, и уже простым глазом можно было различить далекие строения и людей, появившихся на берегу.

— А они на самом деле красивы, эти люди, — Кук обратился к офицерам. — Господа! Мы открываем новую землю. Возможны любые неожиданности, прошу всех быть на своих местах.

Убрали паруса, и корабли, готовые к бою, стали на якоря. Уже много месяцев экспедиция Кука бороздит моря и океаны. Позади необитаемые берега и населенные страны, и всякий раз тревога охватывает команду, когда на горизонте встает неведомая земля. В такие минуты Кук старался сохранить хладнокровие: «Что теперь ждет меня на этой земле, — думал капитан, — что это за люди, что мне сулит встреча с ними?»

Вблизи можно было разобрать, что открытая земля— большой населенный остров, а слева от него сквозь легкую дымку марева полуденного зноя угадывались другие острова, уходящие на север.

Навстречу кораблям спешили на лодках обитатели острова.

*

В те времена жители восьми островов находились в постоянной вражде друг с другом. Соседи нападали на соседей, захватывали добычу, уводили в свои селения военнопленных и превращали их в рабов. Главными враждующими силами были остров Гавайи и остров Оаху, славившиеся плодородием своих земель. Войны длились десятилетиями. На островах складывались государства.

Каждый остров имел своего верховного правителя — владетеля всех земель, всех лесов и вод, омывающих обрывистые, с голыми скалами, и отлогие, с пышной растительностью, берега.

Самых богатых и знатных жителей острова называли алиями. Когда умирал правитель, каждый из алиев старался захватить власть и шел войной на своего соперника. Войны между островами, войны на своем острове— сколько они уносили жизней! Больше всех страдали свободные крестьяне, ремесленники и арендаторы. В случае поражения их предводителя им всегда грозила участь стать рабами, а что может быть ужаснее для человека, чем потеря свободы и права быть человеком? Сохранить жизнь раба или нет — это было во власти алиев.

О, как многим распоряжались, как многим владели алии! Даже желтые попугайчики оо и красные попугаи ииви, беспрестанно порхающие в густых сандаловых лесах, принадлежали им.

Островные государства имели свои неписаные законы, толковать которые могли только алии и жрецы. Сильная каста жрецов своим могуществом могла равняться с алиями. Она зорко охраняла свои интересы и интересы верховного правителя острова. Власть его была безгранична.

«Табу! Табу!» — священное и неприкосновенное, «табу»— «запрет». Табу было на горы и леса, на пещеры и капища, где жрецы совершали таинство — жертвоприношения.

Наследник правителя тоже был табу. Простого смертного, посмевшего взглянуть на наследника днем, умерщвляли мгновенно. Первая рыба, пойманная в океане была табу. Ее отправляли в дар правителю. Первые плоды с новых деревьев — табу, они шли на стол правителя. Длинные плащи мамо из перьев оо и ииви — тоже табу. Их мог носить только правитель. И никто из его ближайших помощников, даже самые знатные из алиев, не смели иметь длинный плащ, они носили накидку или короткий плащ — ахуула.

Никто не смел нарушить табу. Жрецы знали много легенд и страшных историй о нарушивших табу, пугали ими людей. Напевая эти легенды во время церемоний, жрецы день ото дня внушали соплеменникам повиновение правителям, богам и духам.

Но жил на острове один алий, который откровенно смеялся над бессмысленными табу и сочиненными жрецами легендами. Мужественный человек, сильный и знатный алий, богатство которого почти равнялось богатству самого правителя, внушал страх владыке острова. Алия звали Камеамеа.

В двадцать лет Камеамеа стал во главе своей оханы — общины. Такого еще не бывало на острове. Все братья и сестры, их жены и мужья, дети и племянники подчинялись ему, а он один, только он один, отвечал перед государем — правителем. Владения Камеамеа больше моку — округа, на которые делился остров. Земли его оханы, разбросанные в пригориых и прибрежных районах, были удобны и плодородны. На полях, устроенных террасами по горным склонам, густо росли основные культуры острова — таро и ямс. В засушливое время года воды горных потоков, перекрытых шлюзами, раз в неделю орошали поля. Когда вода стояла на полях-террасах, они казались бассейнами, бортики которых выложены из камня.

Дома Камеамеа — обычные прямоугольные жилища из жердей и травы с двускатной крышей, покрытой ветками и листьями. У Камеамеа было несколько домов: один для него самого, другой для женщин, третий для ремесленников и рабов. Один небольшой дом был для идолов. В нем хранилось очень старое деревянное изваяние великого бога Лоно. Главный жрец острова боялся покровительства этого бога Камеамеа и старался не замечать насмешки алия над табу.

Ремесленники и рабы Камеамеа были искусными мастерами. Они выделывали украшенные орнаментом посудины — колебасы из тыквы-горлянки, полировали зеркала из кусков вулканической лавы и делали для рабов-земледельцев простейшее орудие — заостренную палку, которой возделывали землю. Такие красивые колебасы и зеркала не умели делать даже рабы правителя.

Ремесленники и рабы Камеамеа сплели из крошечных перьев тропических птиц наряд алия — главы оханы — шлем с высоким гребнем и короткий плащ. Когда хозяин надевал наряд, его стройная фигура с гордо поднятой головой приобретала величественную осанку. На ярко-красном плаще симметрично расположились узоры из желтых перьев, похожие на лезвия старинных секир. Широкая желтая кайма украшала низ плаща, и легкая желтая опушка шла по гребню красного шлема.

Но не этим богатствам завидовал правитель, не они вызывали его ярость. Владыку приводило в бешенство то, что у Камеамеа птицеловов-охотников за редкими попугаями было больше, чем у него; что во время войны, когда алии должны были приходить со своим войском, Камеамеа выставлял самый большой отряд воинов; что до сих пор ненавистный алий, хотя он живет уже не менее сорока лунных лет, устраивает «испытание смертью», которое он, владыка, не может запретить или повторить. Сам верховный жрец благословляет этот обряд, это испытание, и владыка острова вынужден присутствовать на нем.

Раз в год алии и свободные крестьяне из всех моку сходятся к отлогому берегу, усеянному мелкой галькой-Камеамеа идет вдоль берега, а несколько воинов бросают в него копья. Пружиня мускулистым телом, ловко отворачиваясь от летящего оружия, алий идет вперед, приседает, прыгает и ловит руками пущенные в него копья.

Все восхищаются смелостью и ловкостью алия, но никто не решается повторить это испытание. Никто! Слава о Камеамеа идет по островам, а правителю остается утешать себя мыслью, что никогда Камеамеа не наденет плащ мамо.

Гордый алий думал иначе. Очень давно он прикачал своим рабам сделать для него плащ мамо, длинный плащ табу. Делать его могли лишь старики. Тех, кто начинал плести основу, уже не было в живых, и теперь другие мастера продолжали труд, не зная, закончат ли они его. К основе, представляющей сеть из волокон растения олона, необходимо привязывать одно за другим крошечное перышко. Чтобы сделать короткий плащ, надо потратить годы, а на длинный плащ, плащ верховных владый острова, — десятилетия. На плащ мамо шли перья почти двух тысяч попугайчиков, и Камеамеа обложил все подчиненные оханы данью пером.

Этот алий, наверное, действительно не боялся богов, если задумал при жизни правителя стать владыкой острова и только ли одного острова? Даже Коа, любимый племянник, надежный помощник в его делах, не знал, как далеко идут помыслы Камеамеа.

*

Еще утром, заметив две быстро приближающиеся к острову точки в открытом океане, Камеамеа отправил Коа на берег, дал ему нескольких воинов и приказал разузнать о пришельцах.

Прошло много времени, солнце спешило к закату, а Коа не возвращался. Алий нервничал. Гавань была скрыта от дома Камеамеа горным склоном. Рабы, выстроившись цепочкой, передавали хозяину, что видно стоящему на гребне. Хозяин был недоволен. Получаемые сообщения не разъясняли, почему там кричали «Лоно!» и что это за громовой удар, раздавшийся из-за горы. «Неужели, — думал алий, — самому надо идти на берег? Нет!»

Он стал ждать возвращения Коа.

*

— Сэр, посмотрите, как они ловко управляются со своими корытами, — сказал Дик, не отходивший от Дука с тех пор, как корабли стали на якоря. На флагман перебрался с «Дискавери» Кларк, здоровье которого последние дни становилось хуже, и он редко выходил на палубу. Матрос показывал на легкие лодки островитян, стремившиеся к кораблю.

Лодки были длинные. У большинства из них к борту прикреплен балансир, который придавал устойчивость этим неуклюжим на первый взгляд суденышкам. Выдолбленные из целого ствола дерева, заостренного с двух сторон, они легко и быстро скользили по волнам. Все одеяние островитян составляла неширокая повязка вокруг бедер да браслеты из ракушек на руках и ногах.

— Капитан Кларк, — Кук обратился к своему гостю, — не напоминают ли они воинственных римлян. Посмотрите на шлемы тех двух. Может быть, мы на том свете и нам уготована встреча с Цезарем, а это его воины, которых жгли на медленном огне и кожа их стала красной.

Кук усмехнулся и передал подзорную трубу Кларку. На носу двух лодок стояли рослые мужчины в высоких наподобие кирас легионеров красно-желтых шлемах и такого же цвета накидках на широких плечах. Островитяне подплывали молча. Только вода всплескивала под ударами весел.

Кларк болезненно улыбнулся и передал трубу Кингу — помощнику Кука.

— Сэр, — отрывисто произнес Кинг, — вы не обратили внимания на топоры и дротики, которые сжимают безмолвные посланцы сатаны?

Кук поднес трубу к глазам. Да, он видит оружие. Спокойные, мужественные лица островитян не выражают ни страха, ни ненависти. Они спокойны, удивительно спокойны.

— Не беспокойтесь, сэр, — Дик повернулся к Кингу, — нам они не грозят преисподней. Пусть мне не встречать попутного ветра, если я не прав. Здешние туземцы, видно, миролюбивый народ, во всяком случае на нас они нападать не хотят, но они любопытны, дьявольски любопытны.

— Дик прав, — Кларк медленно пошел в каюту, а Кинг презрительно повел плечами. Он не мог понять, почему капитан Кук позволяет Дику при офицерах высказывать свои суждения. «Конечно, он полезный матрос, он знает много языков, обучен лучше других, но все же…» Флотилия лодок разделилась и стала обходить корабль. Кинг резко повернулся к Куку:

— Не кажется ли вам, сэр, что это уж слишком. Туземцы обходят нас, а так как это не привидения, не стоит ли пугнуть их?

Кук не ответил, мозг лихорадочно работал: «Чего они хотят?». Матросы с затаенным страхом наблюдали, как лодки окружали корабль, — чего они хотят?

Было удивительно тихо, так тихо, что становилось жутко. Лодки не пытались пристать к борту. На расстоянии проходило безмолвное знакомство.

Вдруг одна лодка подошла к якорному канату, островитянин, удивленно качая головой, потрогал канат рукой и стал старательно его пилить каким-то инструментом. Канат не поддавался, островитянин потянул его и, отчаявшись понять, что это за штука, отплыл назад.

Кук нервно сжал подзорную трубу, так что побелели кончики пальцев. Кинг приблизился к капитану:

— Я считал бы уместным, сэр, дать команду зарядить пушки.

— Отдайте приказ. — Кук подошел к самому борту. Лодки теснее окружили корабль. Островитяне, показывая на Кука, громко закричали «Лоно!» и пали ниц.

Вот они поднялись, и теперь над океаном зазвучала какая-то удивительно мелодичная громкая песня, похожая не то на воинственный марш, не то на гимн.

— Окати меня волной, — старался перекричать певцов Дик, — если это не гимн в вашу честь, капитан! Мне знакомы некоторые слова, я слышал их на юге, у земли каменных чудищ. Это вам они кричали Лоно! Что вы хотите делать, капитан?

Но Кук не слышал матроса, он повернулся к Кингу и приказал бомбардирам открыть огонь, взяв прицел дальше лодок.

— Я только попугаю их, — решил Кук.

Раздался выстрел, дым на мгновение закрыл океан, остров и лодки.

— Сейчас разбегутся! — воскликнул Кинг и поднес подзорную трубу.

Через минуту он подал ее Куку.

— Посмотрите сами, сэр, я ничего не понимаю.

Лодки стояли на месте, а сидящие в них громко и радостно кричали уже знакомое короткое слово — Лоно!

Кук был недоволен собой. Нервы не выдержали! Он приказал разрядить орудия и быстро ушел в каюту.

К вечеру лодки возвратились к берегу, и Кук вызвал к себе всех офицеров.

— Господа, — Кук подошел к карте, лежавшей на столе и ткнул пальцем в точку севернее Камчатки, — мы идем сюда, к проливу Беринга. У нас мало времени, и мы не можем задерживаться здесь, у этих неизвестных островов, как бы благословенны они ни были. Нам предстоит трудный путь, мы можем больше нигде не встретить людей, пресной воды и пищи. Как бы ни было неудачно первое знакомство с островитянами, только здесь мы можем пополнить запасы пресной воды и провианта.

— На этих островах, сэр? — язвительно заметил Кинг.

— Да, на этих островах, сэр, которые так напугали вас, — Кук раздраженно посмотрел на своего помощника. — Именно здесь, господа, на этих островах. Черт возьми, они никак еще не названы. Я предлагаю назвать их Сандвичевыми островами, в честь сэра лорда адмиралтейства Британии Сандвича. Господа офицеры не возражают? — Кук посмотрел на собравшихся, те сосредоточенно разглядывали карту и кивком головы выразили свое согласие. — Итак, господа, завтра с утра приготовьте бусы, гребешки, иглы, кольца для обмена с туземцами. Если они не пришлют своих послов на борт, я сам с Диком и кем-либо из вас, господа, сойду на берег.

В опрокинутой чаше ночного тропического неба ярко горели звезды, а на берегу в жилищах не гасли светильники, и до рассвета люди толковали о событиях прошедшего дня. Один Камеамеа еще ничего толком не знал, но он умел ждать. Он терпеливо ждал Коа.

Вздремнув на миг, Камеамеа очнулся от легкого шороха. Открыл глаза. В почтительной позе Коа стоял перед алием, а слова так и вертелись на кончике языка.

Камеамеа улыбнулся:

— Ты, видно, был и в доме правителя и у верховного владыки духов? Рассказывай, я долго жду тебя.

— Да, повелитель, я был у толстого Торреобоя (тут Камеамеа усмехнулся: никто на острове так не называл вслух правителя, но в доме алия люди становились смелее) и великого владыки духов, я подходил к большим лодкам, которых раньше не встречал в океане, и видел на них людей с белой кожей, такой, какая была у великого Лоно. Они из толстого черного бревна пустили в океан огонь, и все наши люди кричали «Лоно!». О Лоно говорили у толстого Торреобоя и у верховного жреца. «Завтра день Лоно! Завтра Лоно вернется к нам. Он прибыл на двух больших лодках и с ним вся его семья — охана!» — так сказал великий владыка духов, а потом запел легенду, которую повелитель сам знает, легенду о Лоно. Я все сказал, повелитель, но я ничего не понимаю. Я видел на лодках людей с белой кожей, разве они боги?

Коа замолчал и выжидающе посмотрел на Камеамеа, а тот сидел с закрытыми глазами и думал. Он, конечно, знает легенду о Лоно, ее часто рассказывал отец.

Лоно был сильный и мужественный воин. Храбрый охотник и хороший рыболов. Он одним из первых поселился на этом острове. Его охана всего имела вдоволь. Повсюду почитали его как вождя и преклонялись перед ним, как перед божеством солнца. У него была белая кожа.

Однажды жена Лоно нарушила табу. Она выпила при нем сок кокосового ореха, а обычай запрещал женщине есть с мужчиной в одном доме. В гневе Лоно убил ее. Мучимый раскаянием, он предался глубокой скорби и лишился рассудка. Он хотел найти утешение в смерти, объехал все острова, вызывая желающих на борьбу и кулачный бой, но никто не мог одолеть его. Лоно был бессмертным. Тогда он покинул на лодке остров и сказал, что не вернется, пока не заслужит прощения богов.

С тех пор прошло много сотен лет. Каждый год в день, когда Лоно покинул остров, происходят кулачные бои. В этот же день устраивает «испытание смертью» Камеамеа.

Камеамеа знал, что Коа ждет ответа, и прямо посмотрел в глаза племяннику:

— Завтра день Лоно. Завтра эти люди или боги придут на берег. Ты, Коа, не боишься людей и не будешь страшиться богов, ты пойдешь к ним, все будешь видеть, все запоминать. Завтра четырнадцать воинов вызвались бросать в меня копья, ты приведешь белокожих на берег. Если они боги, они поймут наш язык. Камеамеа будет ловить копья в честь бессмертного Лоно. Ты можешь сказать им. Ты не боишься, Коа?

— Нет, повелитель, я не боюсь!

Юноша покинул дом хозяина. Над Мауна-Лоа вставало солнце, и утро будило залив и селение Каракакуе.

Наступил день Лоно.

Коа вместе с двумя военачальниками и несколькими воинами направился в лодке навстречу богам. С затаенным чувством страха и любопытства они пристали к борту корабля. Все трое были одеты в праздничный наряд алиев. С корабля бросили веревочную лестницу, и Коа решительно полез по ней. Наверху, на палубе, он очутился лицом к лицу с белокожим богом и, склонившись ниц, пробормотал приветствия. Он был уверен, что бог поймет его язык. Ведь Лоно жил на этих островах.

— Дик, вы что-нибудь понимаете? — Кук обратился к своему любимцу.

— Что-то понимаю, сэр, мне сдается, разрази меня гром, простите, сэр, что он бормочет приветствие какому-то богу Лоно. Я попробую спросить его.

Дик быстро заговорил на наречии туземцев южных островов. Пока матрос переводил, Коа выпрямился и с любопытством смотрел на белокожего. «Он не понял нашего языка, а этот бородатый белокожий говорит так, как не говорят на наших островах, но его слова можно понять. Бог Лоно не понял своего языка, значит…» — Коа испугался своей догадки и сказал:

— Владыка острова и мой повелитель просят белокожего прибыть на остров на праздник в его честь, в честь бога Лоно.

Дик с трудом понял слова островитянина, перевел их и добавил от себя:

— Сэр, насколько я понял, они вас приняли за бога и приглашают на праздник в вашу честь.

Офицеры, стоявшие вокруг, дружно рассмеялись, а капитан Кларк заметил:

— Что же, сэр, поскольку вы их бог, вам будет легче уладить все дела и не стоит разуверять их.

Коа вслушивался в речь чужестранцев и ничего не мог понять, он подошел к борту и, прежде чем спуститься в лодку, еще раз сделал поклон белокожему и показал на остров. Островитянин приглашал Кука с собой.

Вскоре от корабля отвалила лодка, на которой приехали послы, и отплыл бот капитана. Кук с Диком и двумя офицерами направились на берег. Лодка островитян перегоняла тяжелый бот, и Коа приходилось останавливать своих гребцов: к берегу надлежало пристать вместе.

А на берегу залива Каракакуе собирались толпы островитян, одетых в праздничные наряды в честь дня Лоно. Алии были в коротких плащах из перьев и шлемах. На женщинах, кроме набедренных повязок, были накидки из тонкой тапы, приготовленные не как обычно— из простого древесного луба, а из его наиболее тонких и мягких волокон. У мужчин и женщин на руках и ногах были браслеты из кабаньих клыков, раковин, на шее — ожерелья из птичьих перьев.

Народу собралось много, и только возвышение, где обычно восседал владыка острова, пустовало. Правитель с верховным жрецом не пришли на «испытание смертью», они ждали встречи с живым Лоно.

Камеамеа подошел к краю берега, повернулся лицом к четырнадцати воинам, поднявшим копья. Он снял накидку, шлем и остался в одной набедренной повязке. Прозвучала сигнальная раковина — и испытание началось. Камеамеа прыгал в сторону от копья, летевшего прямо на него или, изловчившись, хватал его руками. Смотревшие замирали от восхищения.

Вот уже пролетело двенадцать копий, осталось два, как над толпой пронеслось: «Лоно!» — и люди склонились к земле.

Камеамеа обернулся. Две лодки пристали к берегу. Из одной вышел Коа, из другой, широкой и короткой, человек с белым лицом, длинными волосами, в темной одежде. За ним выпрыгнули еще трое. Они производили странное впечатление. Алий хотел было, как и все, склониться к земле, но, поймав взгляд Коа, смело посмотрел на пришельцев. Они шли к нему.

— Повелитель, он не понял нашего языка, его имя Кук, он сказал, что никогда не видел такого храброго воина, как вы, — Коа спешил передать новость алию так, чтобы никто другой не слышал.

«Кук, не Лоно!» — подумал Камеамеа и вслух добавил:

— На всех островах нет воина, который может поразить меня копьем, я поймаю копье! Так мог делать только Лоно.

Алий выразительно посмотрел на Кука, ожидая, какое впечатление произведут его слова, но белокожий смотрел по сторонам. «Да, он не понимает нашего языка». Воспользовавшись минутой, пока бородатый переводил его слова, Камеамеа шепнул племяннику:

— Никто не должен знать, что знаем мы. Позови белокожего ко мне на пир и не обращай внимания на поступки людей. Ты понял меня, Коа?

Юноша кивнул и передал приглашение Дику. Камеамеа впереди прибывших пошел в глубь острова. Все бывшие на берегу следовали за ними в отдалении, повторяя: «Лоно! Лоно!»…

Они пришли на широкую площадь маленького поселения. По знаку Камеамеа рабы расстелили циновки, принесли много разной зелени, пригнали свиней. Хозяин знаками объяснил, что это дар Куку. Толпа восхищенно кричала. Кук поблагодарил и сел на циновку. Жареная и вяленая рыба, острые кушанья, сок кокосовых орехов — все подавалось гостям, а на площадке происходили танцы в честь Лоно. Воинов, одетых в панцири, сплетенные из прутьев, сменяли грациозные женщины. Выстроившись по четыре в ряд, они в такт музыки плавно повторяли движения волн. Звучали флейты, били барабаны.

Поздно вечером Кук с офицерами вернулся на корабль, и только тогда Дик, вспоминая речи во время пиршества, сообразил, что гостили они не у владыки острова.

На следующий день, окруженный толпой, Кук пришел к верховному правителю острова Торреобоя. Коа был здесь, так как никто не мог лучше понимать язык, на котором говорил бородатый спутник белокожего. Правитель позволил своим подданным привозить на корабли продукты и просил Лоно (Кук уже привык к этому новому имени) во время посещения острова бывать только у него. Куку было совершенно все равно, и он согласился.

Неделю английская экспедиция получала свиней, овощи, кокосовые орехи в обмен на безделушки, но скоро Коа по распоряжению своего хозяина, стал вести обмен только на железные и медные изделия.

Камеамеа имел четыре копья с железными наконечниками. Откуда они появились на острове, неизвестно, но он знал, что этот звенящий камень делает оружие прочным и смертоносным. Ему скоро понадобится много оружия.

В начале февраля 1779 года корабли приготовились к отплытию. Кук сошел на берег и вместе с Торреобоя прибыл в святилище великого жреца. Земля была устлана тканями и циновками. Возвышались горы ямса, таро и орехов. Немного поодаль сгрудилось стадо свиней, в тени лежали большие звенья бамбука, наполненные водой горных родников. Верховный владыка и верховный жрец отдавали эти богатства в дар людям Лоно, а самого Лоно просили не покидать остров.

Коа быстро передавал взволнованную речь жреца, так что Дик с трудом успевал переводить ее.

— Ты не понял, Дик, зачем я им нужен?

Матрос угрюмо замотал головой, до чего трудно понимать их речь.

Кук поднялся и сказал Дику:

— Скажи им, что я скоро вернусь на этот остров!

— Сэр, не надо этого делать, зачем вам возвращаться сюда?

— Передай, Дик. Нельзя обижать таких радушных хозяев. Может быть, нам все же придется вернуться, кто его знает.

Английские корабли подняли паруса и начали выходить из гавани. Толпа на берегу разразилась громким криком, похожим на плач. Лоно опять покидает свою страну!

Вслед за уходившими кораблями устремились лодки. С двух передали подарки от верховного жреца и Камеамеа.

Камеамеа так и не был на кораблях. Коа передавал ему все, что видел и слышал. Гордый алий ждал, когда чужестранцы уйдут. Они могут помешать в его борьбе с правителем, если окажут помощь Торреобоя, с которым завязали дружбу.

Теперь, когда он пожелал белокожим хорошей воды и ветра, наступал его час…

…Ночью разыгралась буря. Ветер рвал паруса, волны перекатывались через палубу. На третий день сильным порывом ветра на флагмане сломало грот-мачту. Надо было переждать бурю и починить оснастку. Кук отдал приказ вернуться в залив Каракакуе.

Никто из гавайцев не удивился возвращению кораблей. Одни считали, что сами небеса повелели Лоно не покидать своей страны. Другие видели разрушения, причиненные бурей, и понимали, что корабли вернулись для ремонта.

Как только океан затих, Камеамеа надел свой прекрасный короткий плащ из птичьих перьев и отправился на корабль. Он хотел сам посмотреть, надолго ли задержатся корабли.

Камеамеа подплывал в сопровождении десяти лодок. Каждой командовал один из приближенных алиев в праздничном наряде. Двое рабов держали над Камеамеа опахала кахили — длинные, украшенные резными узорами палки, на концах которых черные перья петуха и красные перья попугаев образовывали подобие цилиндра. Такие же кахили держали рабы и над предводителями других лодок.

На борт корабля поднялись только Камеамеа и Коа, сопровождавшие их остались в лодках. Навстречу знатному гостю вышел сам Кук.

Гавайский вождь что-то произнес, Коа хотел было повторить, но не увидел рядом с Куком бородатого и смущенно улыбнулся.

— Дика ко мне! — крикнул капитан.

Пока Дика искали, Камеамеа, чтобы рассеять смущение, спокойно снял шлем, короткий плащ и протянул их Куку. Английский капитан уже знал цену такому подарку и, отстегнув кортик, протянул его гавайцу. Камеамеа с достоинством принял ответный дар, вынул клинок, слегка согнул и видимо, довольный прочностью оружия, сунул его в ножны.

В это время запыхавшийся Дик предстал перед капитаном.

— Где вы пропадали, Дик? Переведите нашему гостю, что я рад новой встрече с ним, спросите, что он хочет.

После того как Коа повторил ответ хозяина, Дик перевел.

— Сэр, этот вождь благодарит за хорошие слова и просит разрешить посмотреть большую лодку, как он называет наш корабль. Если разрешите, я покажу ему, сэр.

— Хорошо, Дик, показывайте.

Камеамеа, Коа и Дик долго бродили по кораблю. Вождь заглядывал всюду, трогал пушки, ружья, смотрел, как чинят мачту. Кук предложил алию заночевать, и тот, подойдя к борту, что-то крикнул ожидавшим его в лодках. Лодочная флотилия ушла к берегу.

С рассветом все одиннадцать лодок качались на волнах у борта корабля, и Камеамеа с Коа покинули своих гостеприимных хозяев. Вождь разузнал, что большие лодки долго не задержатся, этого, видно, не хотел и сам Кук-Лоно. Алий возвращался на берег в одной набедренной повязке, крепко сжимая в руках подаренный кортик.

Подарок Кука вызвал у всех приближенных Торреобоя чувство восхищения и зависти. Особенно завидовал давний недруг Камеамеа алий Парея. Он был одним из первых, посетивших корабли, но ему не сделали такого подарка. Честолюбивый Парея послал на корабли своего раба. Раб должен был что-нибудь украсть. Оказавшись на борту «Дискавери», раб подкрался к камбузу, схватил большие железные щипцы, бросился с ними в воду и быстро достиг берега. Кинг, заменявший больного Кларка, послал погоню. Дик, стоявший на борту корабля Кука, не понимал, что происходит на берегу.

— Капитан, разрешите мне съехать на берег, что-то неладное затеяли наши матросы, отсюда я ничего не могу понять.

Кук и сам был обеспокоен. Наутро корабли должны выходить в море, и любое происшествие было нежелательно. Он отпустил Дика, но тот не успел пристать к берегу, как с бота, быстро идущего навстречу, взволнованный матрос крикнул:

— Поворачивай обратно, Дик, эти туземцы чуть не убили нас. Пошел обратно!

В судовом журнале появилась запись:

«13 февраля 1779 года. Сегодня один туземец попытался украсть щипцы на камбузе «Дискавери». Посланная погоня столкнулась на берегу с возбужденной толпой островитян. Они вернули матросам щипцы, но не пожелали выдать похитителя. Матросы попытались силой овладеть им и бросились на толпу. Кто-то выстрелил, и тогда вооруженные туземцы подняли на них копья. Они не бросали их, а так с поднятыми копьями стали наступать на матросов. Матросы побежали, вскочили в бот и поехали к кораблям. Вдогонку им летел угрожающий гул толпы, что кричали туземцы, неизвестно. Наверное, лучше всего скорее покидать этот остров».

Наступила ночь. На берегу было тревожно. Повсюду слышался плач. Перекликались взволнованные голоса женщин, они предупреждали воинов не начинать ссоры. От селения к селению полз слух, пущенный Парея, что белокожие хотят захватить гавайцев и на кораблях принести в жертву. Люди в ужасе склонялись перед деревянным изображением Лоно, умоляя пощадить их, защитить от живого бога.

С рассветом корабли готовились покинуть гавань. Боясь упустить случай, Парея приказал своему воину Нуа овладеть большим ботом, привязанным к якорной цепи «Резолюшн». Пользуясь ночной мглой, воин бесшумно подплыл к борту, отвязал его и угнал к берегу. Бот вытащили и спрятали в лесной чаще.

Пропажу обнаружили только к моменту отплытия. Вчерашняя стычка была у всех в памяти, и Кук вместе с Диком и восемью офицерами и матросами отправился на берег. Перед спуском в шлюпку Кук, хотевший было послать на «Дискавери» за Кингом, передумал и зашел в каюту к Кларку.

— Обещайте мне, сэр, что не примените оружия, если даже со мной что-либо случится!

Кларк с готовностью кивнул.

Кук вышел на берег. Островитяне, завидя его, останавливались и склоняли головы. Дик спрашивал всех, но никто не знал, где бот. Разгневанный Кук вошел в дом правителя. Он решил так: отвезти правителя на корабль и держать заложником, пока не отыщут бот. Но Дика Кук попросил передать Торреобоя приглашение прибыть на корабль. Правитель с трудом понимал, что говорит Дик, Коа не было здесь.

Верховный правитель, не зная толком, что от него хочет Лоно, пошел за ним следом, сопровождаемый родными.

В толпе, которая следовала за правителем и богом, люди повторяли слух о жертвоприношениях на больших лодках белокожих.

Вот все подошли к лодкам и только тут сопровождающие поняли, что их правителя хотят увезти. Жена схватила за руку Торреобоя и заголосила. Раздались выкрики в толпе. Толпа быстро росла. Гавайцы окружали Кука, потрясая дротиками и пиками. Даже живые боги не могут приносить в жертву верховного правителя — высшее табу!

Кук терял хладнокровие и, не понимая, что происходит, крикнул Дику:

— Чего они галдят!

— Я ничего толком не могу разобрать, сэр. Жена вопит, что мы не можем везти правителя на корабль. Не лучше ли нам отступиться, сэр, они начинают угрожать.

— Дик, передай правителю, чтобы он следовал за мною и приказал своим уйти прочь. Я увезу его на корабль, чего бы мне это ни стоило!

Правитель отказался следовать дальше. Толпа не понимала, что говорит Кук, но чувствовала его недовольство и, решив поддержать своего владыку, гневно зарокотала. Гул толпы становился грознее. Воины переместились вперед, и в Кука, в Лоно, полетели камни. Дик, передавая ружье капитану, успел крикнуть;

— Теперь, сэр, поздно, теперь надо драться!

Матросы и офицеры завязали драку. Их оттеснили, смяли. Кук услышал не то предсмертный крик, не то стон своего любимца и сжал ружье. Он один остался среди разъяренной толпы. Он еще может спастись, если прорвется к лодкам. Он смело пошел на толпу, передние нерешительно отступили, но задние наседали и кольцо сжималось. Кук поднял ружье и выстрелил.

В воздухе просвистело копье. Кук зашатался, вскрикнул и упал. Он сделал попытку подняться и упал вновь.

Капитан английского флота Джемс Кук, названный богом Лоно, был мертв. Увидев поверженного бога, толпа в ужасе отпрянула. Смельчаки, слышавшие стон и видевшие кровь, бормотали, что белокожий не был богом. Им не дали договорить. Для большинства Кук-Лоно — бог, которого они убили.

Мгновение, и на берегу ни осталось ни гавайцев, ни тела Кука. Быстро, как только они могли, гавайцы унесли тело в капище верховного жреца, чтобы там предать его погребению, как подобает божеству.

Когда с кораблей спустили лодки с вооруженными матросами, на берегу никого не было. Гнаться в глубь леса было бесполезно, и матросы вернулись на корабль. Все окончилось слишком быстро.

Корабли подняли флаг капитана Кларка и отошли из залива, взяв курс на главное селение острова.

Что хочет делать капитан Кларк? Разве он забыл обещание, данное Куку?

Корабли навели пушки на легкие строения и сделали несколько залпов. Селение запылало. Донеслись крики детей и женщин.

Кларк метался в бреду в каюте и с трудом различал команду, которую от его имени отдавал Кинг. Корабль дернулся, и гром выстрелов заставил капитана вскочить. Цепляясь за косяк, он распахнул дверь и крикнул:

— Прекратить стрельбу! Кинга ко мне!

С кораблей, уходивших на север, еще долго можно было видеть зарево над островом.

В селениях, подожженных огнем пушек, никто не гасил пожаров, люди в страхе бежали к святилищу верховного жреца и неистово взывали к небесам.

Во дворе перед капищем сидели алии-управители, великий владыка острова и великий владыка духов. От них люди, напуганные громом орудий, ждали решения. В отдалении стояли воины, опершись на пики. Такие сборы на островах бывали только перед большими сражениями. Владыка острова молчал. Верховный жрец встал со своего места:

— Мы свершили тяжкое преступление — убили великого бога Лоно. Небеса не простят нам, они жаждут отмщения, жаждут жертвы, великой жертвы человека. Так сказал я, которого вы называете владыкой духов!

Жрец медленно опустился на возвышение. Торреобоя молчал, молчали алии-управители. Молчали долго.

В круг собравшихся вышел Камеамеа. Таким его еще никогда не видели люди, глаза его блестели, наполненные гневом. Он медленно обвел присутствующих презрительным взором, алии отворачивали лица.

— Вы молчите! Слушайте, что я скажу, — Камеамеа лихорадочно подбирал слова, он знал, что наступил момент, великий момент, сейчас или никогда, — великий владыка духов прав. Небеса жаждут мщения, они ждут жертвы, той жертвы, которую хотел совершить живой Лоно.

Камеамеа перевел дыхание, кинул взгляд назад. Его воины незаметно подошли ближе. Верховный жрец поторопил алия:

— Говори дальше, могущественный и храбрый из алиев, говори!

— Небеса ждут твоей жертвы, владыка острова, твоей смерти, Торреобоя! — Камеамеа резко повернулся к правителю и указал в его сторону рукой, сжимающей подаренный кортик.

Несколько секунд царило оцепенение, потом гул торжества и гнева прорвал тишину.

Первым опомнился правитель и с ловкостью, несвойственной его обрюзгшему телу, выхватил у стоящего воина копье и метнул его в Камеамеа.

— Ты умрешь прежде всего, собака!

Гордый алий легко поймал копье и хотел было направить его обратно, но верховный жрец стал между ними. Алии-управители вскочили, готовые броситься на человека, посмевшего посягнуть на высшее табу. Но только сейчас они заметили, что воины плотным полукольцом окружили своего вождя и рядом с ним встал самый меткий копьеметальщик на островах — Коа. Толпа, пришедшая на собрание, безмолвствовала: шел спор между алиями — простые смертные должны молчать.

Верховный жрец приблизился к Камеамеа и тихо, сдерживая ярость, сказал:

— Уйди, могущественный алий, не оскверняй напрасно пролитой кровью святыни богов. Знай, боги не простят тебе твоих слов и даже мыслей.

— Я уйду, великий владыка духов, но не будет спокойствия на островах, пока не успокоится дух Лоно, пока не получит он предназначенной небом жертвы. Я уйду, но Торреобоя должен умереть, и я сделаю это!

Алий махнул рукой и через строй его воинов прошел раб, неся новый длинный плащ мамо. Этого не ожидал даже Коа. Камеамеа скинул ахуула и надел плащ мамо.

Никто не шевельнулся, чтобы наказать богохульника, никто не поразил его копьем, все ждали кары богов.

Но боги молчали, и вновь прозвучал голос смелого алия: «Я уйду, по Торреобоя умрет, я сделаю это!»

Час Камеамеа пробил. Он начал междоусобную борьбу. Его войска от победы к победе шли по селениям острова, и скоро власть над Гавайями перешла в руки Камеамеа. Но планы его шли еще дальше. Он видел мощь чужеземцев, идущих по океану на больших лодках, видел их смертоносный огонь из железных палок и хотел противопоставить им единую силу всех островов, способную делать и такие лодки и такое оружие. Камеамеа Первый, как он стал называть себя позже, начал большую войну за объединение. Он торопился, так как понимал, что корабли, покинувшие остров, могли вернуться. Дорога была уже известна.

*

В начале лета 1780 года корабли экспедиции Кука под командой Кларка взяли курс к Камчатке. Попытка пробиться сквозь льды у южного конца Берингова пролива окончилась неудачей. В трюмах осталось немного соленой свинины и ничтожное количество пресной воды. Появившаяся на горизонте земля вызвала радость. Но ее берега были неприветливы.

Река Авача прорезала стену скал и вливалась в Авачинскую губу — затейливую гавань-ковш. Губу от ветров укрывали сопки, они сходились у Петропавловских ворот и как будто замыкали бухту. Стенки ворот образовывали отвесные семьи утесов, вырастающие прямо из воды. На склонах сопок и на берегу бухты росли одинокие большие деревья, редкий кустарник и густая высокая трава.

На прибрежной полосе стояло восемь деревянных строений. В них размещалась пограничная стража — сорок казаков под командой сержанта. Это было юго-восточное побережье Камчатки, самой дальней точки континентальной части Русской империи.

Находившаяся на отшибе малонаселенная Петропавловская гавань впервые видела корабли под британским флагом.

По приказу капитана Кларка офицер с матросами на боте отъехал к берегу. Русские казаки, несшие охрану, ожидали нападения и приготовились к защите. Офицер поспешил знаками предупредить о своих мирных намерениях.

В Большерецк к главному командиру Камчатки майору Бэму был послан нарочный с известием о прибытии двух хорошо вооруженных английских кораблей. Бэм решил вести переговоры.

Русская делегация прибыла на корабль. Англичане оказали ей самый сердечный прием и просили помощи продовольствием. Бэм приказал отправить 250 пудов ржаной муки и 20 голов рогатого скота.

Капитан Кларк не знал, чем отблагодарить русских за столь щедрый дар. Он пригласил Бэма на корабль, а когда командир Камчатки покидал его, прол ремел двадцать один пушечный залп-салют наций. С корабля несли подарки английских мореплавателей — коллекцию гавайских предметов.

На прощальном обеде Кларк сказал:

— Я не нахожу слов, чтобы выразить свою благодарность вашему превосходительству и всем русским за щедрую помощь! Я прошу принять от нас в подарок коллекцию, собранную на Сандвичевых островах, где трагически оборвалась жизнь капитана Кука. Вы понимаете, как нам дороги эти предметы, но мы передаем их вам в знак признательности за помощь его экспедиции!

Время неумолимо летело вперед. С Камчатки в Якутск, из Якутска по санному пути на Тобольск и далее через Москву в Петербург отправили гавайскую коллекцию Кука. В ней был короткий плащ и шлем Камеамеа.

Через всю Россию пропутешествовали плащ ахуула и шлем Камеамеа, найдя постоянное прибежище на стрелке Васильевского острова в Кунсткамере Петербургской академии наук.

*

Камеамеа добился своей цели. Он создал единое государство всех Гавайских островов. Гавайцы учились строить большие корабли, воины узнали огнестрельное оружие. Он стремился поднять национальную культуру своего народа и встать вровень со странами цивилизованного мира. Незаурядный человек, Камеамеа завещал своим преемникам вести борьбу за независимость государства. Борьба была успешной, пока архипелаг лежал в стороне от путей колонизаторов, которые делили мир.

С середины XIX века США захватили острова. Иностранцы отняли земли, принадлежавшие исконным обитателям, обрекли гавайцев на гибель от голода и эпидемических болезней, от беспрерывного рабского труда на плантациях.

Когда корабли Кука прибыли к островам, на них жило более трехсот тысяч человек. К 1947 году оставалось уже немногим более десяти тысяч гавайцев.

Теперь, как и прежде, если плыть из Австралии в западное полушарие, держа курс на север, то между Новым и Старым Светом корабль встретится с крайним северным архипелагом— Гавайскими островами. Но теперь у них другое имя — сорок девятый штат США. Как и прежде, высятся снежные вершины Мауна-Лоа и Мауна-Кеа; как и прежде, можно услышать быструю певучую гавайскую речь, но только в музеях Гонолулу, Лондона и Ленинграда можно увидеть образцы самобытной культуры современников и потомков Камеамеа.

АМУЛЕТ ПОСЛА

Не правда ли, это случается не со многими. Лишь людям редкой «удачи» приходится читать некролог о собственной смерти.

Василий Васильевич Юнкер дважды побывал в Африке, прожил там в общей сложности десять лет, исследовал истоки Нила. Он разгадал многие географические загадки «черного» материка, но не причислял себя к удачливым людям.

Четыре года от него не. было известий, друзья и родные успели похоронить и оплакать путешественника, «безжалостно умерщвленного дикими бушменами», как сообщала в большом некрологе одна из иностранных газет.

Закутанный в теплый плед, Юнкер сидел у окна и нервно листал старые издания, красочно расписывавшие его «трагическую гибель». Перевернув последнюю страницу, он отшвырнул газеты и посмотрел в окно на петербургскую улицу. Шел мелкий весенний дождик. Юнкер зябко поежился. Голова начинала тихо и нудно гудеть. Румянец быстро сходил со щек. Лицо с пышными посеребренными сединой бакенбардами и окладистой бородой покрылось восковой желтизной.

Всего два дня как он снова в Петербурге. Речи, радостные восклицания близких и знакомых, теплые встречи, а его не покидает тоска. Неодолимо влечет к недавно покинутому континенту.

Юнкер откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Сейчас начнется приступ. Руки беспомощно повисли, но мозг продолжает работать.

Как во сне он видит небольшую возвышенность, свой экспедиционный лагерь. Далекая ружейная пальба привлекает его внимание. Он направляет подзорную трубу на горное африканское селение. Отдельные дымки слились в большое облако дыма, встающего над хижинами. Очень скоро огонь охватил все строения. Деревня была расположена на склоне ярусами, и огонь постепенно поднимался все выше и выше, дымной полосой отмечая путь грабителей и поджигателей — газве. Газве — некоторые кочевые арабские племена, шейхи которых, подкупленные английскими колонизаторами, послушно выполняли волю белых хозяев, нападая на многоязычное чернокожее население Африки, на своих соплеменников.

Видения приходят снова и снова. Тело уже бессильно, но в разгоряченном мозгу продолжается жизнь. Мысли бессвязны, память словно назло выхватывает из своих тайников только самое болезненное, жестоко отягощая страдания.

И снова дым. Слабый стелющийся дым. Небольшие деревья саванн, обугленные от пожара. Пепелище и выжженная окрест трава на месте бывшего селения. Что это, неужели опять газве, опять та горная деревня. Нет! Вон хижины погорельцев, десятки голодных и измученных непосильной работой людей. Это все, что осталось от еще недавно цветущей области независимого племени азанде, племени вождя Мбио. Вождь Мбио…

Мозг делает лихорадочные усилия, но тщетно… Видение исчезает. Наступает долго забытье…

Очнувшись, Василий Васильевич недоуменно огляделся вокруг, как бы спрашивая как он сюда попал. Он вспомнил, что о чем-то очень важном думал перед приступом и, напряг память. Конечно, о Мбио, о несбывшейся мечте попасть в его независимую страну. Мечте, не осуществленной до конца.

Он позвонил.

Вошел слуга.

— Воды и мою сумку, — слабым голосом попросил Юнкер.

Приняв хинин, он раскрыл холщовую экспедиционную сумку, долго рылся в ней и достал кусочек дерева. Короткий сучок, заостренный и обожженный с одного конца.

— Ты помнишь, что это такое? — спросил Юнкер слугу.

— Да, барин. Это амулет посла Мбио.

Да, это был амулет посла вождя Мбио, единственная вещь, которую Юнкер привез из Африки от независимых азанде.

Желание попасть в независимую страну Мбио пришло не сразу. Когда он в 1875 году впервые высадился в африканском порту Александрия, то стремился проникнуть в глубь материка во имя одной цели — исследовать неизвестные еще географам водоразделы Нила и Конго.

В то время англичане и французы, захватив Египет и Судан, натравливая послушных шейхов и их присных на африканцев и одно африканское племя на другое, устремлялись к тропикам.

Чем дальше к югу шел Юнкер, тем чаще он видел, как горели селения непокорных, как гибли в огне произведения искусства человека, имевшего черную кожу.

Территория, по которой шел путь Юнкера, была тогда населена народами азанде и мангбетту и считалась под властью правительства Египта, но не все племена азанде подчинялись ей. Были вожди, которые находились на службе правительства, были племена, лишь формально признавшие его власть, но жившие по своим законам, и была одна независимая область под самыми тропиками, у горы Бангези — область вождя Мбио.

Желание побывать у Мбио все больше и больше овладевало путешественником, и однажды он сказал об этом своему проводнику, вождю племени азанде, Рингио, состоявшему на правительственной службе.

Рингио удивленно посмотрел на Юнкера.

— Господин хочет ехать к горе Бангези?

— Нет, Рингио, я хочу побывать в области вождя Мбио.

— Господин хочет ехать к горе Бангези? — вновь повторил Рингио и склонился над разостланной на столе картой.

— Видите, господин, это Бангези. Здесь, — Рингио показал на юг и на север от горы, — ничейная земля, никто из моего племени не решается ступить сюда, за ней область Мбио. Если господин хочет идти к Бангези, я пойду с ним.

Чем больше Юнкера пугали опасностями такого похода, тем настойчивее он хотел совершить его.

«К горе Бангези, в области азанде и мангбетту, к их культуре и их жизни, а может быть и к Мбио», — с такими мыслями Юнкер собирался в путь.

В назначенный день Рингио пришел с воинами. Это были настоящие азанде! Рослые, сильные, с причудливыми прическами и мужественными красивыми лицами. Руки воинов сжимали копья и сплетенные из тростника щиты. К щиту у каждого воина были привязаны один или два метательных ножа гангата. От центрального лезвия ножа отходили остро заточенные металлические клинки-отростки, напоминая лепестки раскрывающейся лилии. Бросишь такой нож — он вращается и уж каким-нибудь лепестком поражает цель. Щиты изнутри и снаружи украшены черным рисунком, сделанным обугленным тростником. Рисунок изображал крест, а вокруг него квадраты.

Вожди, подчиненные Рингио и пришедшие со своими воинами, украшали свои щиты шкурами леопарда, а гангата гравировкой.

У некоторых воинов, кроме набедренной повязки, на плечи были накинуты шкуры антилопы, дикой кошки или красивой обезьяны гвереца. На голову надета маленькая соломенная шляпа, украшенная петушиными перьями и прикрепленная к прическе костяной шпилькой.

Юнкер залюбовался их одеянием, их лицами. Воины были способны постоять за себя.

А каковы же непокорные азанде?

Сопровождаемая воинами, экспедиция Юнкера направилась к югу. Через три дня, как говорил Рингио, она должна дойти до селения вождя Анзеа, а от него, после отдыха, через два дня можно достичь горы Бан-гези. Через два дня — это в обычное время, но сейчас, когда там идет постоянная война, путь мог быть слишком долгим.

Юнкер был близок к своей цели, к исполнению своего желания, когда понял, что у него нет времени для встречи с Мбио. Лихорадка мучила его постоянно, а дела торопили обратно в Петербург, и он стал готовиться к возвращению на Родину. В обширной хижине, предоставленной белому господину вождем Анзеа, укладывали снаряжение экспедиции. Василий Васильевич, устроившись поудобнее, делал последние записки в дневнике. Вошел Рингио, остановился перед Юнкером, ожидая, когда тот обратит на него внимание. Юнкер поднял голову.

— Господин, к Анзеа пришли послы Мбио.

«Вот это удача! Счастливый случай установить связи на будущее! Ведь я еще вернусь в Африку! Надо пригласить послов и передать подарки для их вождя», — мелькнула мысль.

Он посмотрел на Рингио.

— Ты пригласил их ко мне?

— Нет, господин, — воскликнул Рингио, — они не придут! Мбио считает меня своим врагом.

— Я прошу пригласить этих людей. Скажи им, что я хочу их видеть, я обещаю им свою защиту, — настойчиво проговорил Юнкер.

— Им будет передано, господин!

Рингио вышел из хижины.

Послы приняли приглашение.

В назначенный день Юнкер собрал всех вождей и вожаков каравана. Достал из ящиков вещи, предназначенные в дар Мбио: спички, свечи, зеркала, ткани — все, что осталось к концу путешествия.

Послов пригласили в хижину. Их было шестеро. Они встали полукругом против хозяев. На их лицах нет и тени робости, смущения. Они не подобострастны или заискивающи. Все шесть как наподбор рослые, молодые, с налитыми мускулами.

Рингио поднялся, чтобы переводить. Вперед вышел юноша с накинутой на плечи шкурой леопарда. Он был, видимо, старшим. Его открытое лицо с мягкими и правильными чертами было обезображено большим шрамом, идущим от широкой нижней губы к шее. Когда он заговорил, страстно и темпераментно, шрам больше не уродовал лицо, а только подчеркивал его мужественность.

Посол говорил о своих опасениях, которые беспокоили его, когда он шел в этот дом. О том, как он молил духа, спрятанного в амулете, что висит у него на шее, защитить его. Независимые азанде знают, что белые нарочно сеют вражду между племенами, что белые хотят уничтожить их свободу с помощью вождей, продавшихся абу-туркам. Послы пришли в дом белого, и страх прошел, они прониклись доверием, он, посланец Мбио, срывает, как ненужный теперь, свой амулет.

Посол рванул веревочку и отбросил в сторону небольшой кусок дерева, висевший на шее.

Юнкер поднял амулет, повертел его в руках и решил оставить на память. Не думал он тогда, что этот кусочек дерева будет единственной памятью о несбывшемся желании побывать у Мбио.

Посол кончил говорить. Юнкер пригласил его сесть и задал, обязательные при таких церемониях, вопросы о пути, каким шло посольство, о здоровье близких и родных.

По просьбе своего белого хозяина, Рингио устроил угощение для всех пришедших. В больших деревянных чашах было подано кушанье, которое юноша со шрамом на лице делил ловко и грациозно поровну между своими людьми, накладывая варево на листья, заменявшие тарелки.

Окончив пир, люди Мбио запели песни, в которых славили могущество вождя независимых азанде. Юнкер еще раз пожалел, что он не может уйти вместе с послами Мбио в заманчивую, почти сказочную страну его мечтаний. Но он твердо верил, что вернелся. Передавая подарки для Мбио, Юнкер просил посла рассказать о его дружеских чувствах к вождю. Посол встал, приложил руку к сердцу и решительно сказал:

— Я— Гумба, клянусь, что Мбио узнает правду! Мой вождь будет знать, что белый господин, который пришел к вождю Анзеа с Рингио не враг, а друг панде и Мбио. Мой вождь будет ждать белого в своей стране.

И вот через год Юнкер снова в Африке. Недели, месяцы, годы он ходит вблизи горы Бангези и не может попасть к Мбио. Дважды его послы пересекали ничейную землю, но вождь независимых азанде не принял их. Мбио не пускал его в свою страну. Но как же клятва посла? Как же обещание того юноши с рассеченной губой?

Чем сильнее было желание, чем больше звала его мечта, тем меньше оставалось у Юнкера возможностей осуществить ее. Правительственные войска Египта и враждебные племена готовились сокрушить независимую область. Вот они пересекли ничейную полосу и началась многомесячная война.

1881 год. Постаревший, но все такой же стройный Рингио однажды утром зашел к Юнкеру.

— Господин теперь может ехать в страну Мбио. — Рингио горько усмехнулся и тихо добавил — Его воины не выдержали. Вождь с сыновьями попал в плен и убит. Больше нет независимых азанде. Господин может ехать в страну Мбио, теперь его никто не задержит.

Обманутый в мечтах и надеждах, Юнкер ехал по пепелищу некогда цветущей области, и ему хотелось плакать от бессилия помочь этим несчастным людям. Почему он не прибыл сюда раньше, почему не пустил его Мбио?

Юнкер видел свободу, уничтоженную руками европейских колонизаторов, и гнев переполнял его душу. Он осмотрелся вокруг и тяжело вздохнул.

— Что же стало с тобой, юный Гумба — посланец гордого вождя? Почему ты не сдержал своей клятвы?

*

Пять дней, как воины принесли в селение тело отца Гумбы. Пять дней и ночей Гумба скрывается в редких зарослях острой, как нож, травы на ничейной земле, чтобы отомстить врагам. Глаза устали от напряжения, рука занемела, постоянно сжимая гангата. Никого он не видит из своего селения, только мать приходит вечерами к реке, отделяющей ничейную полосу от области Мбио, и тихо свистит. Гумба переправляется на утлой лодке и торопливо берет еду. Он спешит обратно, он боится пропустить врага. Ночью приходит тяжелый сон. Жаркие лучи утреннего солнца будят юношу. Все начинается сначала.

Он ждет врагов и не обращает внимания на слова матери, которая вот уже два вечера видит свежие следы когтей леопарда на берегу. Ему ли, сыну своего отца, ставшему теперь одним из многих вождей независимой страны Мбио, бояться зверей.

Вдали гора Бангези, прямо перед ним почти плоская саванна с редким колючим кустарником. Тут трудно пройти незамеченным.

Здесь ничья земля, за ней страна Ндорумы, вождя азанде, продавшегося абу-туркам — правительственным чиновникам и ставшего вечным врагом Мбио. Это люди Ндорумы убили отца Гумбы, и Гумба ждет их, он должен отомстить.

Редкие птицы пролетают здесь, как будто они тоже боятся этих неприглядных пустынных мест. А дома растут высокие пальмы, зеленеют травы. С тоской Гумба прислушался к птичьему пению. Откуда оно? Трель оборвалась и вдали послышался шорох сухой травы. Дождался. Они ползут. Ну, ближе, ближе, еще ближе… Все тело напрягается, сейчас он поднимется и бросит смертоносный нож. Гумба вскакивает. От неожиданности воин, ползший первым, приподнялся и со сдавленным стоном упал: острый клинок гангата вонзился в его грудь. Победным кличем Гумба оглашает наступившую тишину и быстро бежит к реке. Воины Ндорумы, бросив умирающего, бегут за юношей. Но куда им угнаться! Гумба бежит, как страус, высоко поднимая ноги, израненные травой. Бежит к реке. Погоня близко, но Гумба уже в лодке, он отталкивается шестом и в тот момент, когда враги показываются у реки, выскакивает на противоположный берег. Сюда враги не поплывут: здесь страна Мбио.

Гумба стоит на берегу и смеется, смеется над врагом. Сколько их? Десять. Десять против одного. Гумба смеется и резко приседает. Сильно пущенный нож гангата пролетает над головой и застревает в дереве.

Отец отомщен, и Гумбе хочется петь победную песню этой реке, дереву, солнцу. Он смотрит на тот берег. Воины Ндорумы уже исчезли в кустах.

Вдруг треск сучков заставил его насторожиться, он оглянулся. В семи шагах от него блеснули зеленые глаза леопарда. Зверь приготовился к прыжку, Гумба потянулся к поясу, но нож там, в груди врага. Он быстро перевел глаза на дерево, в стволе которого еще качается гангата. Успеет он или нет? Гумба присел и резко подпрыгнул. Раздался треск. Перелетая через сучья, зверь бросился на человека. Юноша с силой дернул нож и в ту минуту, когда повернулся к неожиданному врагу, почувствовал острый удар лапы в подбородок. Рука с ножом с силой опустилась на голову леопарда, и оба скатились к воде.

Старый бинзе — главный прорицатель племени Мбио три дня лечил травами и настоями раненого воина. Рана затянулась, и только багровый шрам остался на подбородке.

На четвертый день Гумба мог уйти к себе домой, но в это время загремел большой боевой барабан вождя. Маленькие барабаны местных вождей повторили удары, передавая сигналы по всей области о сборе большого совета у Мбио. Гумба от бинзе пошел на совет, куда уже спешили его воины.

Когда-то, уходя от войск белых, вождь Ндорума нашел прибежище у Мбио, но быстро покинул его. Мбио не прогонял ни Ндоруму, ни тех, кто пришли вслед за ним на землю его племени, спасаясь от войск абу-турков. Мбио не хотел оказать помощь Ндоруме своими воинами, он считал ее тогда бесполезной, ему важно было защитить свою область от нападения тех же врагов.

Гневно укорял его Ндорума и на предложение Мбио, остаться у него навсегда другом и помощником, ответил отказом.

Ндорума покинул прибежище, уводя своих жен и небольшую горстку людей, оставшихся верными ему. Большая часть беженцев не ушла с ним. Разгневанный Ндорума покорился власти правительства Египта и затаил вечную злобу на своего южного соседа. Понимал ли Ндорума, что вражда двух племен на руку общим врагам азанде — тем белым и газве, которые хотят отнять у африканцев свободу, сделать людей рабами? Этого никто точно не знал.

В день ухода Ндорумы на собрании вождей в мбанге — большой хижине Мбио — раздавались голоса осуждения. С тех пор недовольные часто предлагали направить послов к обиженному вождю.

Главный прорицатель бинзе знал, что кое-кто из вождей не прочь встретиться с Ндорумой, установить с ним дружбу и прекратить на ничейной полосе кровопролитие. Вот и отец Гумбы, один из уважаемых вождей, пал жертвой непрекращавшейся вражды. А сколько еще падет воинов, кто знает? Тогда бинзе предложил собрать большой совет и совершить обряд куриного оракула — пусть он предскажет, следует или нет посылать послов.

Долго бинзе уговаривал Мбио дать сигнал для сбора совета. Вождь слушал прорицателя и, когда тот кончил, сказал:

— Послушай, бинзе, ты мудр, у меня нет от тебя тайн. Не я начал вражду, не я посылал своих воинов подкарауливать и убивать соплеменников. Ндорума не захотел дружбы и начал войну против своих сородичей. Он помогает абу-туркам, которые хотят уничтожить нашу свободу. Из всех азанде только мы свободны. Я вождь, я должен думать о свободе своих людей, а ты посмотри — вокруг абу-турки, белые и предавшие своих сородичей азанде. Я не знаю, откуда ждать удара, я давно хочу сам послать мудрых посланцев, пусть они разузнают, что делается у горы Бангези, зачем идет хитрый Рингио с белым? Кто он? Друг или враг? Вот о чем думаю я, а не о послах к Ндоруме. Мне очень нужно выиграть время, чтобы все знать. Ты мудр, бинзе. Пусть куриный оракул даст мне отсрочку. Если будет так, то пусть решают боги. Ты обещаешь мне, бинзе?

Прорицатель направился к выходу и, прежде чем покинуть жилище, сказал вождю:

— Я понял тебя, Мбио, пусть решат боги!

Мбанга — совет — проходил под широким двускатным соломенным навесом, покоящемся на боковых и центральных столбах, это помещение тоже называется мбанга, На мбанге присутствовали только лишь мужчины.

Мбио восседал на маленькой круглой табуретке. Остальные вожди и воины, оставив свои копья и щиты у входа прислоненными к специальной изгороди, сидели на земляном полу на корточках или небольших квадратных циновках.

Гумба пришел одним из последних, сбросил с плеч шкуру леопарда и сел недалеко от вождя.

Когда все были в сборе, Мбио встал и, выступив вперед, начал речь. Он говорил о вражде, возникшей между племенами, о белых и абу-турках, стремящихся покорить азанде, о том, что некоторые вожди ищут примирения с Ндорумой. Говорил Мбио, и все слушали молча и внимательно.

— Я долго ждал, но мне надо было бы ждать еще. Нетерпение вождей и старейшин заставило меня сегодня собрать мбангу. Пусть сейчас все молчат. Пусть теперь боги решат наш спор!

Мбио сел на свое место. Воины отодвинулись друг от друга, образовав круг.

Под удары маленького барабана — тамтама, приплясывая, в круг вошел бинзе. На его шляпе красовался огромный султан из петушиных перьев, шея, пояс, грудь, щиколотки ног — все увешано целебными корнями, деревяшками, костями и ракушками, с шумом ударявшимися друг о друга.

Бинзе начал танец медленно, то и дело наклоняясь к земле, как бы прислушиваясь. Затем танец стал стремительным. Прорицатель быстро жестикулировал и прыгал. Резко остановившись, он напомнил вождям, что предстоит куриный оракул. Боги сами решат, посылать или нет послов. Если курица умрет — значит, не посылать, если будет жить — боги дали свое согласие и воины пойдут к Ндоруме.

Бинзе закружился снова. Когда он остановился, его помощник бросил на середину курицу, привязанную к палке.

Напряжение возрастало. Все понимали важность момента.

Бинзе схватил приготовленную смесь ядовитой гравы бенге и, прежде чем вылить ее в рот жертвы, бросил испытующий взгляд на Мбио. Вождь сохранял спокойствие.

Бинзе раскрыл клюв, влил бенге и снова закрыл клюв. Курица продолжала биться на привязи!

Сторонники перемирия приподнялись со своих мест, а Гумба до боли прикусил губу. Он-то никак не хотел мира с Ндорумой. Бинзе, готовый пойти по селению с мертвой курицей и возвещать об исходе оракула, казалось, стоял в растерянности. А Мбио был спокоен.

Но что это? Курица встрепенулась, заметавшись, потащила было немного палку и упала замертво. Бинзе поднял ее.

Мбио чуть заметно улыбнулся и встал. Было ясно, раз курица не умерла мгновенно и не осталась жить, решение богов не было высказано. Вождь произнес:

— Боги не вынесли решения! Может быть, в этом виновато бенге?

— Да, бенге, — перебил его бинзе, — у нас нет молодых побегов травы, которая растет на берегах Ассы и в землях Анзеа, и боги прогневались на нас.

— Слышали? — продолжал Мбио. — У нас нет травы для бенге. Пошлем двенадцать нош слонового клыка к Анзеа и получим у него траву с берегов реки, текущей по его земле. Что скажут вожди и воины?

Мбио снова сел. Теперь он слушал внимательно. Первым говорил Гумба, потом другие. Вожди и воины поддержали Мбио, и он получил нужную ему отсрочку.

Мбанга приняла решение направить послов к Анзеа. Предводителем послов выбрали Гумбу.

К Анзеа посланцы Мбио ходили часто. С этим племенем обычно велись торговые сделки, и люди Мбио могли без опаски приходить в селения. Но сейчас вождь и бинзе боялись за послов. По слухам, к Анзеа шел белый с Рищио. Именно они и их цели беспокоили независимого вождя азанде.

На утро после совета, Мбио сам вышел проводить посланцев. Он подозвал к себе Гумбу.

— Вождь Гумба, к Анзеа идет белый с вождем Рингио. Ты должен все узнать о нем; если нужно, ты сам придешь к белому. Я знаю, ты не побоишься, но будь осторожен в пути. Я буду ждать твоего возвращения. А сейчас ступайте к бинзе, он ждет вас!

Гумба поклонился вождю, и послы направились к хижине прорицателя. Тот стоял перед входом в парадном облачении — таком, как на курином оракуле.

Воины остановились перед ним, положили на землю оружие и сели. Бинзе ударил в барабан, тихо запел, закружился в танце и, упав на колени, приник ухом к земле. Прорицатель встал и ушел в свое жилище. Воины поднялись.

— Вождь Гумба, подойди ко мне, — позвал бинзе, выходя из хижины, в руках у прорицателя были тонкие веревочки с привязанными деревянными амулетами.

Гумба подошел к нему. Бинзе встал на цыпочки и повесил на шею воина амулет — кусочек заостренного и обожженного на одном конце дерева.

— Храбрый Гумба, ты идешь с воинами в опасный путь. Я говорил с богами, они будут защищать тебя в дороге и при встречах. Они уничтожат врагов, как огонь уничтожает деревья. Береги этот амулет, в нем сила и помощь богов!

Бинзе повесил амулеты на шею воинам Гумбы.

По ничейной земле, с востока на запад, с предосторожностями, держа наготове ножи гангата и копья, вел отряд воинов и носильщиков Гумба.

Они пришли в страну Анзеа. Они отдали двенадцать нош слонового клыка и получили траву бенге. Воины торопили Гумбу домой, но он еще не хотел уходить.

Люди разное говорили о белом, пришедшем с Рингио, и Гумба решил расспросить Анзеа.

— Послушай, вождь Анзеа, люди говорят, что белый, которому ты дал приют и оказываешь гостеприимство, желает побывать в нашей стране. Скажи мне, правда это?

Анзеа. посмотрел на молодого вождя и задумчиво проговорил:

— Люди говорят правду. Рингио говорил, что белый господин хотел побывать в стране Мбио, но с тех пор прошло много дней, и белый собирает свой караван. Куда он хочет идти, я не знаю. А почему ты, храбрый воин своего отца, сам не спросишь белого, он ведь принимает вождей азанде?

На самом деле, как просто узнать истину! Недаром Мбио говорил: «Если нужно, ты сам придешь к белому». Конечно, он пойдет к нему. Гумба думал, что ответить, и молил духов защитить его при будущей встрече с белым.

— Ты знаешь, вождь Анзеа, что с белым Рингио — враг моего вождя. Я не могу сам идти к белому, если он не позовет меня. Посоветуй, что делать, ты старше и мудрее меня, Анзеа.

— Хорошо, вождь Гумба, я скажу Рингио, что ко мне пришли послы Мбио. Пусть он передаст своему белому хозяину, я думаю, что белый позовет вас, — сказал Анзеа.

Только пять верных воинов знали, почему медлит Гумба, почему он не идет домой, получив траву бенге. Ночами, когда каждый думал, что другие спят, они осторожно трогали амулеты, они были уверены, что боги поддержат их, и страх перед неизвестностью проходил.

Белый захотел видеть послов Мбио, и пятеро воинов вместе с молодым вождем Гумбой пришли на встречу. Белый господин принял их как равный равного, как друг друга. И когда Гумба сорвал ненужный больше амулет, воины хвалили своего вождя. Гумба сделал правильно, боги сослужили свою службу. Воины слышали клятву и вслед за вождем повторяли ее про себя, они тоже клялись сказать Мбио, что белый — друг азанде.

С травой для бенге, с подарками для Мбио от белого, с радостными вестями шел в обратный путь отряд Гумбы. Идти было легко, оставив тяжелый груз слоновых клыков и томившие душу тревоги.

Вновь отряд шел по ничейной земле. Уже оставалось два дневных перехода, и они дома, на родной земле.

В ночь перед последним днем отряд разбил лагерь. Ничто не тревожило воинов и, кроме одного часового, все спали спокойным сном. Среди ночи Гумбу разбудил бодрствующий воин:

— Вождь, наш лагерь заметили люди Ндорумы, они лежат за тем небольшим холмом, — говоривший показал на еле заметный в ночи бугорок.

Сон пропал, Гумба напряженно вслушивался, но ни единый шорох не нарушал тишины. Видно, враг ждал рассвета.

Утром воинственный крик огласил долину и внезапно смолк. Раздалась далекая пальба, и Гумба, еще ничего не видя, понял, что произошло более страшное и пеожи данное, чем нападение воинов Ндорумы, — к его лагерю приближались газве. Бежать было поздно. Проснувшиеся носильщики бросились врассыпную, но пули настигали их. Никто не нашел спасения.

Воины Гумбы сошлись около него. Что они могли сделать с копьями и щитами против ружей газве? Но никто не дрогнул, когда с гиканьем и криком враг подошел ближе. Засвистели гангата, воины Гумбы принимали бой. Нет, враг не хотел подходить вплотную, он залег и стал расстреливать горстку храбрецов. Пули пробивали тростниковые щиты и воины падали у ног своего вождя. Оставшись один, Гумба с высоко поднятым копьем пошел на врагов. Он шел, а пули свистели вокруг. Сильный удар в грудь. Вождь зашатался и упал навзничь.

Крики газве постепенно стали удаляться. Забрав все, что вез караван, грабители спешили восвояси.

Гумба на миг очнулся, и смотря на полуденное солнце, подумал, что он не сдержал своей клятвы и Мбио так ничего и не узнает о белом.

К вечеру мать нашла тело сына. Она знала, куда он ушел, она ждала его и слышала ружейные выстрелы в саваннах. Кто отомстит за сына? Кто скажет ей, что эта круглая ранка на груди не сделана людьми того белого, к которому шел ее сын?

Ни мать, ни Мбио не узнают, что белый, который шел к Бангези с Рингио, — друг азанде, друг Мбио. Юный Гумба не сдержал клятвы, данной белому другу и тот никогда не узнает, почему так случилось.

Туча закрыла луну, и в наступившей темноте слышался плач одинокой женщины.

*

Прошли десятилетия. Всего в нескольких сотнях километров на запад от прежней области Мбио возникло первое независимое государство Экваториальной Африки— Гана. Началось пробуждение свободолюбивых сил черного континента, создание национальных государств и республик. Прежняя независимая область Мбио стала частью республики Конго. Потомки азанде получили свободу. А в старинном доме на берегу Невы как память хранится кусочек дерева, внешне мало примечательный, под которым небольшая подпись:

«Амулет посла. Этот амулет носил посол вождя Мбио, пришедший к русскому путешественнику В. В. Юнкеру в 1871 году. Получив уверенность в хорошем приеме, посол отбросил амулет, как ненужную вещь. Его поднял В. Юнкер и привез в дар музею».

ТРАГЕДИЯ ОГНЕННОЙ ЗЕМЛИ

Письмо состояло из нескольких десятков небольших листов, мелко исписанных по-испански. Находка письма среди коллекций, полученных еще в 1912 году, была событием. Хотя письмо ничего не добавило к опубликованным в свое время общим описаниям огнеземельцев, однако оно рассказывало такие подробности, которые вряд ли кто мог знать. Письмо не имело прямого обращения. Оно начиналось так:

«Есть события, о которых я не могу молчать. Сейчас пользуюсь случаем, чтобы сказать, во весь голос о страшном зле, которое творится на многочисленных островах архипелага Терра дель Фуего. Мир должен знать об этом.

В 1882 году в лондонской газете[1] я прочитал следующую заметку: «Наблюдается начало широкой коло-низании самого большого из островов архипелага Терра дель Фуего. Кроме золота, найденного в долине Рио-Гранде, считается возможным развивать скотоводство не только на побережье залива Сан-Себастьян, но и во всей северной части острова. Этот план освоения острова может привлечь колонистов Старого Света, которым предоставляется широкое поле для проявления мужества и обогащения, поскольку другой стороной плана является необходимость истребить огнеземельцев. За убитого огнеземельца власти будут платить фунт стерлингов, и в четыре раза больше за его голову заплатит некое антропологическое общество в Англии!»

Я ужаснулся и еще раз перечитал заметку, не веря своим глазам. Неужели, думал я, после известной всему миру и осужденной трагедии тасманийцев, когда английские завоеватели уничтожили все многочисленное население острова Тасмания, в наш век возможны такие циничные призывы к уничтожению целого народа. Я не поверил сообщению газеты и в резкой форме написал редактору, что он должен опубликовать опровержение. Прошло несколько недель, прежде чем я получил ответ. Редактор сообщал, что нет нужды опровергать события на Терра дель Фуего, так как это правда.

Вскоре я получил пересланные мне копии сообщений из Аргентины и Чили, подтверждающие самые страшные предположения. Я был молод и только что окончил медицинский факультет. Мое призвание было спасать людей. Я писал статьи протеста во все газеты, но меня осмеивали и не печатали. Целью моей жизни стало попасть на Огненную Землю. Вскоре представился случай, и по предложению одного патера, близкого друга моей семьи, я выехал на Огненную Землю врачом христианской миссии.

Вот уже почти тридцать лет я живу здесь. Я стал свидетелем многих трагических событий, которые надорвали мне душу. Я обращаюсь с призывом спасти целый народ. Иногда мне кажется, что уже поздно, но я не теряю надежды. Я, как ни страшно в этом сознаться, не верю в божью милость. Бог не спасет огнеземельцев, которых уничтожают люди, их могут спасти только люди.

Не верьте тем, кто скажут, что жители Терра дель Фуего полуживотные. Нет, и еще раз нет! Они люди, такие же, как и мы, но со своей жизнью, своим бытом и культурой!

Природа не проявила к ним щедрости. Она оголила скалы, создала почву, непригодную для посевов, отняла у человека тепло солнечных лучей. Казалось, было сделано все, чтобы здесь погиб человек, но он выжил, и не только выжил. Вдали от цивилизованных путей, в борьбе с суровой природой человек был лишен стимулов к прогрессу, и он остался с примитивными орудиями. Но разве виноват в этом человек, и разве не достоин он восхищения в своем стремлении и упорстве наперекор всем стихиям.

Я прибыл на Огненную Землю. В мои обязанности входило оказывать медицинскую помощь как колонистам, так и огнеземельцам. Бывая часто и подолгу во многих поселениях огнеземельцев, я наблюдал их жизнь, научился их языку и даже завел друзей.

На архипелаге тогда жило три племени — она населяли самый большой остров — Огненную Землю, алакалуф — расселялись в западной части архипелага, на островах южной части жили ямана.

Еще в середине прошлого века во всех трех племенах было 12 тысяч человек, но уже к 1880 году их оставалось немногим более 8 тысяч. Сейчас, когда я пишу эти записки, идет десятый год нового столетия, с 1880 года прошло тридцать лет — меньше одного поколения, а огнеземельцев осталось менее двух тысяч. Никто не может поручиться за то, что смерть остановится в своей страшной жатве. «Что будет дальше с нами?»— совсем недавно задал мне вопрос мой друг из племени она, Куанип. Я ничего не мог ему ответить. Он в свои двадцать восемь лет видел все, что творилось вокруг, и я не мог лгать.

Его жизнь день за днем — картины печали и горя.

Расскажу все по порядку.

Из всех частей архипелага остров Огненная Земля самый привлекательный. В центральной части и на севере можно встретить ровные безлесные низменности с прекрасными пастбищами. Длинношерстные и длинноногие бурые гуанако, похожие на овец, паслись здесь. Охота на них давала средства к пропитанию. Но гуанако все же не так много, и каждый род она имел свою охотничью территорию. Охотиться на территории соседа было самым большим преступлением.

На острове Огненная Земля, в долине Рио-Гранде, населенной прежде она, и родился мой друг.

Если идти на юг или на запад, можно достичь большой воды, которая плещется, ударяясь о высеченные из черного гранита утесы, венчающие берега острова. Всюду, куда хватал взор, видны покрытые скалами острова или просто скалы, выступающие из морской пучины. Постоянные ветры согнули кроны деревьев. Их ветви вытягивались по направлению ветра и такими оставались навсегда. Даже в безветренную погоду кажется, что дует сильный ураган. Смотришь на изуродованные кроны, и чудится скрип ветвей. Величественные ледники спускаются с горных кряжей, еще больше оттеняя своей белизной черный гранит скал. Редкая птица находит здесь себе приют. Ветер, и еще раз ветер — вот кто второй владыка островов после гор. От ветра кустарники переплелись в такие сложные клубки, что там, где они плотно облепили участок пологого берега, можно идти по ним, как по дороге из пружин.

Однажды, когда я задержался, возвращаясь от мыса Горн к миссии близ Пунта-Аренас, уже поздно вечером, наше судно сделало вынужденную остановку у одного из островов, защищенного скалами. Ночная мгла спустилась мгновенно. Только что солнце еще шло к закату… и вдруг мрак. Ветер усиливался, волны поднимались, и судно стало подбрасывать, как щепку. Хорошо стоять в надежной бухте и наблюдать бушующую стихию. Видишь, во что может превратиться только слегка волновавшаяся поверхность проливов, и понимаешь, почему, несмотря на открытие Магелланова пролива почти четыреста лет назад, редкий корабль рискнет воспользоваться им.

Ночь всегда поглощает тусклые краски и настраивает на торжественный лад. Я не видел серой растительности и угрюмого спокойствия скал, кругом был мрак, над которым только небо, унизанное вечными светляками. Я долго всматривался в него, оно было особенным здесь, на краю земли. Увидев два четких туманных пятна близ Млечного Пути на фоне южного неба, я вспомнил и названия звездных систем — Магеллановы облака. Они на самом деле похожи на легкие облака, повисшие в небе, сквозь которые проникает свет дальних звезд. Я опустил голову. Но что это такое?

Прямо передо мной на скале противоположного острова мерцал огонь, дальше еще один. Я взял бинокль и стал смотреть во все стороны. Огни и огни. Они были дрожащими, еле заметными на трех-четырех островах или вдоль самого берега или на отлогих склонах невысоких гор. Один огонек стал двигаться, то пропадая, то вновь возникая у противоположного берега. Затем он остановился и замер. Я уже хотел обратиться к капитану за объяснением, как вспомнил о кострах, которые видел у она и у их южных соседей — ямана. Постоянные костры горели у входа в жилище огнеземельцев или в самом жилище, согревая их и зимой и летом, если можно говорить о лете в этих местах, где климат круглый год почти не меняется, оставаясь влажным и холодным.

Добыча огня для огнеземельцев не представляет трудности. Они дальше других народов ушли в примитивной добыче огня. Огонь добывали не трением — его высекали; кремень и огниво повсюду встречаются в этих местах, а в качестве трута используется мох или пух птицы. И все же ни одна семья никогда не гасила костра, если останавливалась в каком-то месте хотя бы на один или несколько дней.

Такие костры, точнее дым от них, увидел Магеллан, подходя к земле. Тогда было больше жилищ у огнеземельцев, больше было их самих, больше горело костров и казалось, дым и огонь рассыпались очагами по земле острова. Эту землю он назвал Землей Дымов, а позже ее переименовали в Терра дель Фуего — Огненную Землю.

Блуждающему огню я тоже нашел объяснение.

Из всех скудных земных богатств Огненной Земли лучшее — пастбища с гуанако — достались племенам она; двум их соседям — алакалуф и ямана — природа оставила лишь океан. Его голубые поля стали основным источником их существования. Она были охотниками за гуанако и собирателями кореньев на земле, и колонисты нередко называли их «пешими индейцами». Алакалуф и ямана были охотниками на море. Они охотились на тюленей, выдр, ловили рыбу, собирали моллюсков, и пришельцы называли их «лодочными индейцами».

Это название более чем справедливо. Чтобы охотиться на море, надо иметь лодку. Орудия примитивные. Много не добудешь. Остров не перейдешь с одного конца до другого через скалы. Поэтому огнеземельцы, после ночного отдыха на земле, с раннего утра до позднего вечера бороздили океан вдоль скал в поисках того места на отлогом берегу, где в прилив вода выбрасывает на камни раковины моллюсков, а то вдруг и тушу кита.

Так проходили в поисках пищи на воде сутки, месяцы и годы, большая часть жизни.

Огонь вечно сопровождал охотников в их тяжелом пути. Он горел в центре лодки на специальном ложе, сделанном из земли и камней.

Для ямана лодка самое большое богатство. Чтобы построить ее, надо потратить много труда, а в этих водах утлая ладья, сделанная из коры деревьев, могла служить самое большое полгода.

Лодки строили длиной 4–6 метров и около метра ширины. Для постройки такой лодки надо найти в лесах на горных склонах подходящие по величине деревья. Двое или трое мужчин снимали кору с дерева костяными скреблами, а чтобы она не переломилась, связывали ее ремнями. Если кора сломается, все надо начинать сначала. Приготавливали нужные куски коры, сшивали два, а то и три вместе. Какое надо иметь терпение и умение, чтобы так сшить лодку! Огнеземельцы брали вместо нитей китовый ус или тонкие прутья, вставляли их в проделанные костяным шилом отверстия. Нужно, чтобы отверстие было не больше толщины нити, и при старании это всегда получалось. Сшили куски коры — и лодка готова. Вся семья с детьми садилась в нее и начинала бороздить волны вдоль берегов.

Я смотрел в ту ночь на мерцающий огонь и страшился волн, которые могли опрокинуть ладью. Огонь замер. Наверное, все обошлось благополучно.

Тогда же я с некоторой симпатией подумал о колонистах. Они принесли с собой на эти острова железные орудия и показали огнеземельцам, как нужно делать долбленки — лодки, выдолбленные из ствола дерева, более прочные, чем их старинные лодки из коры. И это сделали колонисты — палачи тех же индейцев!

Однако я обещал быть последовательным.

Охотничья территория рода, в котором родился мой друг из племени она, проходила в 20–40 км на север от левого берега Рио-Гранде. Жилище его семьи находилось тогда вблизи большого камня, стоявшего на восточной границе рода, западной границей были истоки реки. Сейчас здесь одна из ферм наследников колониста Джулио Поппера.

Мой друг Куанип родился в тот год, когда охота на гуанако была особенно успешной. Его отец, Нана — глава рода, после раздела шкур, получил в свою долю шесть штук. Можно было сшить одежду на зиму и покрыть шкурами конусообразную хижину, где жила его семья вместе с семьей старшего брата отца. Гуанако давали все необходимое племени. Мясо их шло в пищу. Шкуры, сшитые или просто наброшенные на одно плечо мехом наружу и подпоясанные, служили верхней одеждой. Из шкур шили меховые шапки в виде колпаков и кожаные сандалии. Две-три шкуры, сложенные вместе, зимой шли на покрытие хижины, которую летом от дождя покрывали листьями или ветвями.

Неугасимый очаг горел посредине хижины и разделял ее на две половины, предназначенные каждой семье. Мать Куанипа — вторая жена Нана, по возвращении домой с собранными кореньями часто уходила отдыхать к большому межевому камню, что стоял рядом с их хижиной. Он имел одну скошенную книзу сторону, так что получался навес от дождя.

Все кругом завидовали удаче Нана, у которого каменные наконечники стрел самые острые из редкого для этих мест патагонского камня, а глаз меток и рука тверда. И место для жилища им выбрано удачно. По кругу росли четыре деревца, кроны их срезали, добавили несколько жердей — и получилось удобное жилище. Главным украшением в хижине был лук Нана.

Нана был смелый охотник и, хотя он был молод, его уважали.

Мало семей жило в этой охотничьей местности. Но мальчики были здоровы и скоро могли стать юношами (их уже брали на охоту), девочки помогали матерям собирать хворост, съедобные коренья, выделывать шкуры. Все могло быть хорошо, но гуанако стало меньше, и нередко суровый закон охотников нарушали пришельцы из других родов, охотившиеся на чужих землях. Такая охота вела к вражде. Нана не хотел этих столкновений. Нужна ли война его народу, когда самым страшным врагом становился голод?

Что делать, если уйдут гуанако? Об этом говорили все охотники в начале сезона. «Надо объединяться, — думал Нана, — менять территории, идти на север, куда могли уйти гуанако, охотиться всем родом, если не двумя сразу, и делить поровну. Не разрешать охотиться в одиночку». Пожалуй, Нана был прав. Голод мог довести людей до отчаяния, и надо было что-то делать, чтобы спасти их. Постоянная тревога запала в его глубоких черных глазах.

Суровый и мужественный охотник, Нана был ласковым и мягким человеком. Последнее время он часто исполнял женскую работу за жену. Ведь она должна была скоро родить. У него еще не было сыновей, и он ждал сына. Жена уходила отдыхать к большому камню. Там у большого камня и родился сын Нана. Радостный отец посмотрел на малыша и воскликнул:

— Помните, люди, легенду о Куанипе, герое нашего народа? Его матерью была Красная гора, а отцом мыс Кааль. Когда он впервые пришел на землю, его спросили: «Кто ты? Кто породил тебя?» — и он ответил: «Я сын камня!» — Нана улыбнулся. — Мой сын родился под большим камнем. Пусть он зовется Куанипом — сыном камня.

Когда Куанипу пошел шестой год, дома день ото дня становилось голоднее. Отец ходил хмурым и, отправляясь со всеми мужчинами на охоту, пропадал неделями. Во всех хижинах женщины испуганно переговаривались. Ведь обойти всю территорию можно за два дня, но отсутствовать неделю? «А что если они начали охотиться на чужих землях?» — с ужасом думали оставшиеся дома и со страхом и нетерпением ждали возвращения охотников. Когда мужчины возвращались со скудной добычей, женщины внимательно прислушивались: нет ли погони? Но все было тихо. Проходило два, три дня. Кончались запасы, и мужчины, почти не сказавшие ни слова за эти дни, уходили вновь.

В таком напряжении проходили месяцы и, хотя Куанип мало что понимал, общая тревога передавалась и ему. Он знал, что дома есть нечего, и бродил далеко от жилья в поисках съедобных растений. Затем мать сплела ему из трав силки. Он ставил их, надеясь поймать хотя бы какую-нибудь птицу.

Однажды двое охотников не вернулось вместе со всеми. Горе охватило все жилища. Люди ждали, что скажет Нана, и тот поведал обо всем.

Он и старшие охотники уже много дней замечали, что гуанако стало меньше в этих краях. Они решили пойти на север, к тем местам, с которых гуанако приходят на их территорию. Они шли несколько дней, но не обнаружили даже следов животных. На исходе пятого дня они увидели широкое пастбище. Вдали какие-то огромные квадратные хижины и пасущиеся в траве белые гуанако. Да, да, белые гуанако! Нана решил, что им померещилось. Но вот белые гуанако, переходя по траве, приблизились к ним. Нана огляделся. Уже больше десяти лет он не был в этой долине, где никто не имел права охотиться, за исключением особенных случаев, когда охотились мужчины всего племени. Он не узнал долины, и только деревья, камни и скалы напоминали ему, что он не ошибся. Один охотник не выдержал и выстрелил. Стрела сразила белого гуанако, остальные остановились и повернули назад. Тут только охотники увидели людей, совсем непохожих на она, в их руках были палки. Один наклонился над убитой гуанако, поднял стрелу и поднял свою палку. То же сделали другие. Раздался гром, и огонь вылетел из их рук. Охотник, стоявший в кустах рядом с Нана, упал. Его обжег огонь, шкура его накидки задымилась. Нана наклонился над ним, текла кровь. Ему стало жутко, но он не растерялся и спустил тетиву. Он убил человека с белым лицом и палкой:

— Я был прав. Это земля нашего племени. Никто не может охотиться на ней, если не охотится все племя. Они убежали к своим хижинам, но скоро появились снова, их было много. Они что-то кричали и выбрасывали в нас огонь. От нас ушел еще один. Мы побежали обратно, они сидели на каких-то высоких голых гуанако и мчались за нами. Наступила ночь, и мы вернулись. — Нана отдернул свою шкуру и вынул свернутую шкуру овцы, — Вот белая гуанако!)

Все с каким-то ужасом смотрели то на шкуру, то на Нана. Им изредка попадались гуанако с белой шерстью, и тогда эта шерсть шла на шапку шамана. Но говорят, там белых гуанако много. Нана расправил шкуру и задумчиво произнес:

— Эти белые гуанако не похожи на наших, их пригнали люди, пришедшие на землю племени. Они выгнали с пастбища наших гуанако. Надо известить все роды.

Вероятно, уже тогда Нана ощутил особую тревогу за свой народ. Гуанако, за которыми они охотились, исчезли с этих пастбищ, охотиться на белых гуанако — значит воевать с пришельцами, но у них огненные палки. Он стал думать о необходимости быть осторожным и поискал глазами сына, которого еще не видел, вернувшись с охоты.

— Куанип! — позвал Нана, но никто не ответил.

Поднялась жена и с дрожью в голосе сказала, что Куанип с утра пошел проверять силки и не вернулся. Уже наступила ночь, и над Млечным Путем висели недвижные Магеллановы облака.

Примерно в то же время с фермы Джулио Поппера в миссию прискакал гонец. Хозяин фермы просил срочную медицинскую помощь.

Я еще новичок в здешних местах, но уже многое слышал о Поппере. Он прибыл на остров более пяти лет назад. Откупив у аргентинского правительства обширные участки пастбищ, которые не принадлежали правительству, а были собственностью племени она, он завел овцеводческую ферму.

По слухам, доходившим в миссию, Поппер расширил свои владения, сгоняя огнеземельцев, уничтожая их, как «воров его стада», так он объяснял властям. Он держал на содержании целый отряд карабинеров. За пять лет они успели не только разогнать, но и уничтожить многие стада гуанако, находившие приют зимой в долине.

Карабинеры постоянно сопровождали пастухов с отарами, имея приказ хозяина стрелять в каждого туземца без предупреждения.

Когда патер предложил мне поехать к нему, я быстро собрался, не думая тогда о слухах, помня лишь одно, что там больные.

Ферма находилась сравнительно близко от миссии.

Через несколько часов я вместе с сопровождающим приехал на ферму. Угрюмое двухэтажное бревенчатое здание располагалось за высоким забором. От него отходили разные подсобные пристройки. В толстом заборе были прорезаны отверстия наподобие бойниц. Двор меня поразил сходством с военным лагерем. По нему расхаживали вооруженные люди, в противоположных углах горели костры, ружья стояли в козлах.

Сопровождающий провел меня наверх, в комнату, где я увидел человека, лежащего в постели. Грудь его была небрежно забинтована. Навстречу мне поднялся высокий с пышными усами черноволосый мужчина. Римский нос выдавал в нем итальянца, в то же время в нем чувствовалась какая то примесь германских черт… Голосом, привыкшим отдавать команду, он произнес:

— Доктор, Джулио Поппер, будем знакомы! Мой брат ранен стрелой туземца. Прошло три дня, рана гноится. Мы беспокоимся, не отравлены ли стрелы?

Я не подал ему руки, кивнул головой и начал осмотр. Как я и думал, отравления не было, просто грязная тряпка, служившая бинтом, способствовала загноению раны. Окончив перевязку, я с усмешкой задал вопрос хозяину:

— Господин Поппер, почему у вас такая военная охрана?

Хозяин оживился.

— А как же, доктор! Мы живем как на вулкане. Туземцы каждый день готовы напасть на нас. Вот и третьего дня. Мои люди пасли овец, а они открыли по ним стрельбу из луков. Недаром я дал приказ моим парням стрелять без предупреждения. Вы человек новый, но что ни говорите, а правительство правильно поступает, разрешая отстрел этих туземцев!

Да, я не ошибся, он так и употребил этот термин охотников «отстрел». Меня передернуло.

— А вы знаете, что у этого народа, кроме луков и стрел, которые они редко пускают в ход в битвах между собой, нет никакого другого оружия. Ни ямана, ни алакалуф не изобрели его. Им оно не нужно. У них есть только охотничьи предметы!.

— Тем лучше! — Джулио обратился к брату: — Я тебе говорил, какие дикари эти туземцы! Тем лучше для нас.

Он самодовольно улыбнулся. Я тут же хотел сказать что-то резкое, но крик, донесшийся со двора, со стороны сарая, отвлек меня.

— Что это?

— Не волнуйтесь, доктор! Там умирает чернокожий от тифа. Джулио встал, вероятно, рассчитывая пригласить меня к столу, который накрывали в соседней комнате. Но я уже бежал по лестнице вниз. Я врач. К сожалению, я уже был не нужен. Его крик был последним криком.

Наступила ночь, и мне пришлось остаться здесь. Я плохо спал. Мне не верилось, что индейцы напали сами. Они никогда этого не делали. Вероятно, они пошли охотиться. Что же им делать, если гуанако разогнаны, а есть нечего. Они стреляли овец, думая, что это гуанако, не спрашивая у их хозяев, хорошо это или нет, ведь никто не спросил индейцев, когда их земли продавали или отдавали колонистам.

Утром я встал с желанием высказать все, что я думал, хозяину фермы. Но мне пришлось сказать больше. Я вошел в комнату в момент разговора хозяина с братом.

— Доброе утро, доктор! Рассудите нас с братом, — сказал Джулио. — Он утверждает, что прежде чем человек, зараженный сыпным тифом, сможет заразить других, пройдет пять дней, а я говорю неделя.

Ни о чем не догадываясь, я спросил:

— А в чем дело?

— Да очень просто, доктор! Мой брат тоже немного медик, он ветеринар. Нам в день его ранения пришла медицинская идея. — Джулио засмеялся. — А мои храбрые карабинеры осуществили ее. Они поскакали по направлению к Рио-Гранде, вблизи какого-то туземного селения поймали дикаренка лет шести. Помните, я говорил вам вчера о больном чернокожем? Так мой брат устроил заражение дикаренка тифом, и мы отпустили его. Он придет в свое селение, там его отец, мать, братья, сестры обрадуются: нашелся! А через неделю они трупы! И пуль не надо, и место освободилось.

— Ловко придумано, доктор? А? Но что с вами?

Вероятно, я побледнел, но не от слабости, а от гнева. Искрой мелькнула мысль выхватить кольт и размозжить ему голову. Но дальше что? Его подручные убьют меня. Здесь его власть, а кто спасет индейцев от тифа, если их еще можно спасти? Я стиснул кулаки и сказал почти шепотом:

— Я слушал вас и не мог понять, кто вы, господин Поппер? Я не мог понять, кто вы — маньяк или бандит? Вы и то и другое, но главное — вы подлец! Я сожалею, что не могу сейчас пустить пулю вам в лоб. У меня нет времени, я должен бороться с посеянным вами злом!

Вы думаете, что Поппер набросился на меня с кулаками? Отнюдь нет. Он, правда, чуть-чуть изменился в лице, но его рот скривила улыбка:

— Без сентиментальностей, доктор! Я не буду обижаться на ваши эпитеты, они не изменят меня. Я делаю свое дело, и церемониться здесь нечего! Для меня одна моя тонкорунная овца дороже всего полуживотного населения, которое живет- еще на этом острове. Надеюсь, скоро здесь их не останется, и вы бессильны помешать нам. До скорой встречи!

Он поднялся и предупредительно открыл дверь передо мной. У выхода наши глаза встретились.

— Мы еще встретимся с вами, господин Поппер! — вызывающе бросил я и спустился вниз.

Моя лошадь стояла оседланной, я вскочил на нее и выехал за ворота фермы.

В какую сторону ушел зараженный мальчик, мне никто не сказал. Я знал только одно, что он из долины Рио-Гранде. Надо было спешить туда, ведь упущено четыре дня. И я спешил. В некоторых поселениях индейцы встречали меня приветливо, в некоторых — с опаской. Я заметил, что какие-то люди почти одновременно со мной уходили из одного селения в другое, что-то передавая. Позже я узнал, что они передавали предупреждение Нана. Но мальчика я нигде пока не встретил.

Прошла неделя-другая в поисках. Когда я наконец увидел впереди большой черный камень и около него островерхие хижины, меня удивила призрачная тишина в селении. Сердце сжалось. Вскоре я понял, что опоздал.

Здесь, в селении Нана, жило почти 30 человек, из них только один Нана казался здоровым. Это произошло потому, что он неделю ходил в поисках пищи и пришел домой уже тогда, когда вернувшийся сын метался в жару. Он не подходил к нему и стал ночь проводить в раздумье у камня. Куанип бредил, и страшное подозрение родилось в уме Нана: «Пришельцы послали смерть на селение!»

Погасли костры уже в четырех хижинах, остались еще три, и среди них одна его, где умирала жена, дочери и метался в агонии сын.

Да, Куанип оказался тем зараженным мальчиком, которого искал я. По селению бегали собаки, голодные, воющие над трупами. Картина поистине ужасная.

Я сделал все, что мог. Не помню, сколько дней или недель, мотаясь между миссией и хижиной Нана, я боролся за жизнь Куанипа. Когда он стал поправляться, я смог отдохнуть. Почему поправился Куанип? Для меня до сих пор осталось загадкой.

Вскоре я уехал, строго-настрого наказав Нана сжечь не только трупы, как это в обычаях огнеземельцев, но и все вещи, принадлежавшие им.

Через неделю мне удалось вновь приехать к большому камню. Нана выполнил все как надо. Я заглянул в его хижину, она была пуста, но тлеющие головешки показывали, что хозяева только что ушли. Я проскакал вперед от камня по течению. Никого! Повернул лошадь назад, и скоро мне представилась незабываемая картина.

Огибая кусты, впереди по тропе шел Нана. Шкура, наброшенная на левое плечо, была длинной и доходила до щиколоток. Правое плечо и руки оголены. Левая рука придерживала оба конца шкуры и крепко сжимала знаменитый лук и стрелы. На нем белая меховая шапка и большие сандалии с белым верхом. Он шел не спеша. За ним шел Куанип, одетый как и его отец в шкуру, только наброшенную на оба плеча. Он обеими руками придерживал концы шкуры, но также сжимал в левой ручонке маленький лук и стрелы. Голова его была открыта, он шел босиком. Он еще, конечно, слаб после болезни, но раз его отец покинул прежнее жилье, значит так было нужно. Я сошел с коня. Нана увидел меня и, не дожидаясь вопроса, сказал:

— Мы ушли за реку к большой воде, на юг. Мы будем стрелять только своих гуанако. Но пусть все знают, что эта земля наша! Я оставил хижину, и я могу вернуться!

Он снова зашагал вперед. Куанип посмотрел на меня и улыбнулся приветливо. Они долго еще были видны, пока их не скрыли кустарники.

К западу от побережья залива Сан-Себастьян вдоль невысоких холмов пролегал один из оживленных путей передвижения одного рода она к другому. Здесь, в одной из лощин, они собирались на общеродовые праздники и чаще всего сооружали большие ритуальные хижины, в которых юноши проходили обряд посвящения. Под наблюдением старейшин и шаманов юноши посвящались в законы племени и рода, учились охотничьим приемам, состязаниям, слушали рассказы о легендарных героях. Когда юноша, исполнивший все требования обряда, покидал хижину, его считали уже взрослым.

Дорогой мимо этих холмов нередко пользовался и я в своих поездках по восточному побережью острова.

Уже стояла осень. Из многих селений юноши и их отцы шли по дороге к месту празднеств. Я обогнал отдельные группы и приближался к холму, называемому на языке она «Шорт» — что означает «дух белого камня». На холме на самом деле лежало несколько белых камней, которым поклонялись. Вдруг раздался залп. Дымок взвился над холмом. Идущие впереди с криком ужаса упали на землю. Моя лошадь вздыбилась. Пока я соображал в чем дело, снова раздались выстрелы. «За что? — мелькнуло в голове, — ведь здесь нет еще ферм, она не охотятся на овец — белых гуанако?» Я пришпорил коня и взлетел на холм, где была устроена засада. Мое появление ошеломило бандитов, притаившихся за камнями. Некоторые повскакали с мест, но начальник резко окликнул их удивительно знакомым голосом:

— Приготовились, пли!

— Стойте, Джулио Поппер! Вот мы и встретились! — успел выкрикнуть я, прежде чем прогремел новый выстрел.

— А, это вы, доктор? Проезжайте своей дорогой, не мешайте моим парням целиться!

Поппер подскочил ко мне и схватил лошадь под уздцы.

— Остановитесь, негодяй! В чем провинились эти люди? — крикнул я Джулио.

Он, как и в прошлый раз, скривил губы:

— Это не ваше дело, вы не помешаете мне! Убирайтесь к черту, пока у меня есть терпение!

— Поберегитесь, Поппер!

Я задыхался от гнева и вынул кольт.

— Я не дам отпущения грехов. Или вы сейчас же со своей сворой покинете этот холм, или… — я угрожающе поднял оружие.

— Доктор, я вам уже сказал, убирайтесь и не пугайте меня! Ну, ребята, пли!

Я выстрелил. Увидев только, как упал Джулио, я пришпорил коня и понесся с холма в долину. Пули, пущенные мне вслед, не достигли цели…

Прошло двенадцать лет, прежде чем я покинул застенки тюрьмы в Буэнос-Айресе и с помощью патера смог вернуться опять на Огненную Землю. Чего же я добился? Место Поппера занял другой. За двенадцать лет он и ему подобные успели сделать многое. Я проезжал по старым местам — вдоль берега залива, в долине реки — и не встречал островерхих хижин она. Говорили, что они еще есть где-то на юге.

Алакалуф и ямана вымирали от туберкулеза, который пришел на их острова вместе с одеждой из бумажной ткани, навязанной огнеземельцам миссионерами. Это платье никогда не просыхало, и индейцы были вечно простуженными.

Покончив с она, захватив их земли, колонисты стали проникать на острова и там также загремели залпы. Еще не начинался последний акт трагедии, но все было близко к тому.

Вскоре после новогодних торжеств, которыми в миссии отметили наступление нового века, я отправился в островной мир к ямана. Моим стремлением стало собирать предметы культуры и быта огнеземельцев, чтобы спасти в будущем хоть память о них.

Когда я прибыл на один из южных островов, уже подходило к концу время ловли выдры, шкурки которой шли на изготовление одежды. Выдру ловили при помощи собак. Подъехав незаметно к высунувшемуся из воды зверьку, огнеземелец бросал в него копье, и если зверь был только ранен, в воду бросали собаку, которая настигала раненое животное. Копье, употреблявшееся на охоте за выдрой, за рыбой или птицей, делалось из более легких пород дерева, чем гарпуны, с помощью которых охотились на тюленей. Наконечник копья, сделанный, как и гарпун, из костей тюленя или кита, имел зубцы только с одной стороны, а гарпун с двух сторон.

Охота на выдру окончилась, и наступила пора поисков лежбищ тюленей или мест, богатых моллюсками.

Жилище у ямана временное. Ведь, на самом деле, нельзя рассчитывать на долгий и достаточный сбор раковин в одном месте или удачную рыбную ловлю. Более или менее продолжительными остановки делали только в районе гнездовья бакланов, которые ютились в крутых береговых скалах.

Бакланов ловили ночью. Индеец обвязывался тюленьими ремнями и, поддерживаемый товарищами, переходил с камня на камень, полз по утесу. Достигнув гнезда, он хватал птицу, прокусывал ей голову и затем собирал яйца. Такое предприятие можно осуществить только в сравнительно тихую погоду, в противном случае ветер помешал бы смельчаку. Во время подобных промысловых остановок ямана сооружали хижину, похожую на стог сена, покрывая остов, сделанный из жердей, шкурами тюленя. Шкуры были такие тяжелые, что ямана, отправляясь снова в путь по проливам, разделяли их на два-три куска и погружали на отдельные лодки.

Я прибыл на один остров, когда к нему от соседних островов устремились флотилии лодок. Это было необычно. В одном районе из-за скудных запасов пищи редко промышляло сразу две или три лодки, а тут устремлялось к острову несколько десятков.

Я поспешил туда, куда, огибая береговой выступ, спешили ямана. Правда, я шел берегом и, чтобы обогнуть мыс, мне нужно было подняться вверх. С вершины я увидел всю флотилию лодок. Они сгрудились у берега, а охотники сошли на него и сейчас окружали какую-то огромную черную сигарообразную массу. На первый взгляд индейцев было больше двухсот человек.

Испытывая желание узнать, в чем дело, я стал спускаться и чем ближе, тем отчетливее мог разглядеть, что эта масса — кит, которого выбросило море на берег.

Ямана, как и другие племена, не делали запасов. Чтобы столь большое количество мяса и жира не испортилось и не пропало зря, семья, нашедшая тушу мертвого кита на берегу, извещала другие семьи. Собиралось человек двести; они проводили здесь несколько дней, пока не съедали все. Такие дни обильной пищи превращались в своеобразные праздники. Видно, и сейчас ямана собирались на свое пиршество.

Я приблизился к ним и в толпе мужчин, разделывающих тушу, обратил внимание на молодого человека, выделявшегося своим высоким ростом среди низкорослых ямана. Ноги его были хорошо развиты. У ямана в результате их длительного пребывания в лодке ноги остаются недоразвитыми и уродуют все тело; особенно это заметно у женщин, у которых от постоянной работы веслами хорошо развиты только руки и верхняя часть тела.

Молодой человек повернул ко мне свое лицо. Я громко вскрикнул «Нана!», так велико было мое изумление при виде знакомых черт, сохраненных памятью за двенадцать лет тюрьмы. Молодой человек, пристально глядя на меня, приблизился. Что-то вспоминая, он наморщил лоб и тихо сказал:

— Не произносите его имени, он ушел от нас.

— Но кто ты, кто родил тебя? — задал я ему обычный вопрос, который задают индейцы при встрече с незнакомцем.

— Я Куанип, сын камня, — ответил молодой человек, и улыбка, почти такая, как в детстве, когда я видел его последний раз, прошла по его лицу.

Встреча оказалась столь же неожиданна и радостна для меня, сколь и грустна. Спасаясь от преследований колонистов, он и его отец ушли на эти острова. Отец научил его делать лодки, ведь Нана был великим вождем. Когда Куанип остался один и стал взрослым, он женился на женщине ямана. Сделал свою лодку и уже несколько лет живет с этим народом, приютившим его. В память о прошлом у него остался только лук отца, но он его не пускал в дело. Тюлени неповоротливые животные, они не гуанако, и их незачем стрелять из луков. Узнав, что я собираюсь долго пробыть здесь, Куанип пригласил меня на охоту за тюленями, которая должна состояться после того, как они покончат с китом.

Потом я не раз видел, как охотятся на тюленей с лодки, когда животное подманивали к ней похлопыванием весла, а ранив гарпуном, вытаскивали тушу на берег. Во время облавной охоты на берегу ямана незаметно подкрадывались к тюленям, отделяли часть животных от стада, и затем глушили их дубинками или убивали копьями.

Тюлени, киты, дельфины, моллюски и крабы, морские ежи и звезды — источник питания ямана и алакалуф — водились в океане. Лодки бороздили океан вдоль берегов. Океан поистине богат пищей, но чтобы ее достать, нужны люди. Где они?

Завезенные на острова европейцами болезни, строительство промышленных баз по отбою китов и тюленей, истребление ямана и алакалуф вслед за она сокращало число тех, кого веками питал океан. С горечью Куанип говорил мне, что те ямана, которых я видел в первый день новой встречи у туши кита — это почти все население племени.

Что предпринять, чтобы спасти оставшихся в живых огнеземельцев? Я знаю, мой патер предложил создать зоны островов, куда не смел бы заходить европеец, оградив их колючей проволокой, предоставив ямана жить так, как они жили раньше. Но чем отличается такой заповедник от зверинца? Людей нельзя сажать в клетки зоосада, им надо помочь, дать им возможность сказать свое слово о самих себе, а они могут сказать его.

Я смотрю на сделанные их руками гарпуны и стрелы, лук Нана, подаренный мне Куанипом, плетеные корзины и силки, даже на простые витые раковины, служившие им сосудами, и меня восхищает не только талант их рук, по и ум.

Когда я видел, как индеец, вооруженный костяным гарпуном, на утлой лодчонке из коры подъезжал к массивной туше тюленя и бросал в него гарпун, меня восхищало это зрелище. Этот человек казался детенышем перед морским животным, но он побеждал, он был сильнее. В его руках были орудия, созданные человеком.

Трагедия Огненной Земли еще не пришла к своему концу. Я тридцать лет боролся и оказался бессилен остановить злую волю людей. Сейчас меня утешает только то, что предметы огнеземельцев, хранящиеся в музеях Буэнос-Айреса, Берлина, Лондона, Петербурга и некоторых других городов, сохранят память об этом народе и его культуре, о которых я написал только правду…»

*

Чуть посеревшая от времени изогнутая в лук ветвь, связанная тетивой из тюленьих сухожилий — таким хранится в музее лук Нана. Я бережно вынимаю его из витрины, где он лежал вместе с небольшой коллекцией, представляющей все стороны деятельности и жизни обитателей Терра дель Фуего.

Я смотрю на лук, на нем уже время оставило легкие трещины, точно морщины на лице человека. Мне очень хочется, чтобы все знали правду событий и фактов, которые произошли на Огненной Земле много лет назад. Нет! Такого письма не было, но дела и люди, о которых я рассказал, были, были в письмах и книгах, отчетах и заметках исследователей страны, где давно погасли костры ее древних обитателей. Я ничего не добавил от себя, я только свел воедино все факты тех лет. Мне казалось, что так я должен был и имел право сделать.

Коллекция Кунсткамеры сохраняет память об этом народе, который после завезенной в 1920 году эпидемии оспы исчезал с лица земли. Из многотысячного населения Огненной Земли осталось несколько человек. Они не любят вспоминать о кровавых годах прошлого, суровая жизнь приучила их к молчанию, но они ничего не забыли. Когда посмотришь в их полные глубокой печали глаза, кажется, что они спрашивают: «А знает ли мир о нас?»

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Уничтоженные самобытные культуры, истребленные народы — таков путь колонизаторов во всех частях света. Особенно бесчинствовали они на островах великих океанов, в Африке и в обеих Америках. Колонизаторы направляли удар не только против сравнительно небольших народов, как огнеземельцы или жители Гавайских островов, но и против миллионных племен Северной и Южной Америки.

Действуя иными методами, чем на Огненной Земле, захватчики уничтожали национальную культуру крупнейшего народа Чили — арауканов, превращая в колонии империалистов новые и новые земли.

Настало другое время, о котором мечтали лучшие люди нашей планеты, ради которого они шли на бой, жертвуя своей жизнью.

С новым веком, веком коммунизма, идущим по странам Земли, сильнее стали люди, которые ничего не хотят ни забывать, ни прощать, которые ведут священную борьбу за мир и-свет, против войны и мрака.

*

По залам музея, стоящего на берегу Невы, ходил высокий смуглый человек. Его суровое жесткое лицо с крупным орлиным носом, большими глазами и гладко зачесанными назад черными волосами было очень знакомым, особенно когда он подносил трубку ко рту. Он был тем, чье имя в его стране с ненавистью повторяли правители и с любовью произносили трудящиеся. Объявленный вне закона, скрывающийся от полицейских ищеек, он не стал вечным изгнанником. Наперекор всем суровым постановлениям он шел по своей стране, оберегаемый ее трудовым народом, находил приют в каждой убогой хижине горняка, рыбака, дровосека или крестьянина. Его имя открывало их двери в любое время.

Он смотрел на музейные собрания, и показалось, что на его глазах навернулись слезы, когда он немного дольше задержался у коллекции вещей арауканов Чили. А потом, уходя, он склонился над чистым листом книги почетных посетителей и размашистым почерком написал:

«Прекрасный музей! Почувствовал особое волнение при виде вещей арауканов — уничтожаемой и преследуемой расы. Вещей, сбереженных и сохраненных для советской науки.

Приношу сердечный привет и почтение.

Пабло Неруда.

29.12.54 г.»

Примечания

1

Автор письма, вероятно, имеет в виду заметку, опубликованную в английской газете «Дейли ньюс» 3 марта 1882 года.

Content

Рудольф Итс
ЦВЕТОК ЛОТОСА
РАССКАЗЫ ЭТНОГРАФА

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ

ГОТТОРПСКИЙ ГЛОБУС

САНИ ИЗ ЛЕДЯНОГО ДОМА

ЦВЕТОК ЛОТОСА

ПЛАЩ ИЗ ПТИЧЬИХ ПЕРЬЕВ

АМУЛЕТ ПОСЛА

ТРАГЕДИЯ ОГНЕННОЙ ЗЕМЛИ

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Примечания