В. Н. Наседкин

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ

СКИТАНИЙ

ПО ЗЕМНОМУ ШАРУ

*

Художник Е. КАПУСТИН

М., Географгиз, 1963

ОБ АВТОРЕ И ЕГО СТРАНСТВИЯХ

Необычно сложилась жизнь Владимира Николаевича Наседкина, автора этой книги Родился он в 1884 году, в семье бывших крепостных крестьян. Его детство и юношеские годы проходили на окраине г. Харькова. Друзьями Володи Наседкина были рабочие вагонных мастерских, печатники, учащиеся..

Народы царской России ненавидели самодержавный строй. Передовая молодежь весь огонь своих сердец отдавала священной борьбе за освобождение трудящихся от эксплуатации, от власти капиталистов. Молодые революционеры втайне собирались, делились мыслями о будущем трудовой России, читали и распространяли нелегальную литературу.

Еще до первой русской революции девятнадцатилетний Владимир Наседкин начал работать в подпольной типографии, стал членом боевой дружины РСДРП. Отбывая службу в пехотном полку в г. Проскурове, он связывается с военной революционной организацией и ведет пропаганду среди солдат. Наседкину грозят репрессии, он скрывается и работает в подпольной типографии в Одессе. В 1907 году его арестовывают, военно-окружной суд приговаривает молодого революционера к ссылке на поселение в Восточную Сибирь. Так начинаются его пятнадцатилетние скитания по земному шару.

На месте ссылки он пробыл лишь 20 минут. Наседкин бежит. Бодайбо, Иркутск, Владивосток, Хабаровск — всюду и всегда над ним висит опасность быть схваченным полицией, жандармами, а тогда неминуема каторга. Друзья советуют Наседкину эмигрировать в Японию. Он пробирается в Николаевск-на-Амуре. Сюда часто приходят японские суда, на одном из них ему помогают уехать.

Денег у него очень немного — только то, что удалось сберечь за полтора года работы на рыбных промыслах и лесозаготовках. Но Наседкин не собирается бездельничать, он намерен трудиться и в Японии!

За рубежом Наседкин получил жестокий урок: никакой постоянной работы нет, деньги тают, жить в незнакомой стране очень тяжело. Остается продолжать скитания…

Нет необходимости пересказывать правдивое повествование автора об его плаваниях южным морям, через Тихий океан и Атлантику, о пережитом в Японии и Китае, на дорогах и горных тропинках Австралии, Южной Америки, ряда европейских стран.

В. Н. Наседкин совершил кругосветное путешествие не ради каких-либо исследований и не в качестве туриста. Тяжелая нужда и голод гнали обездоленного человека. Тоска по родине не покидала его. Трудолюбивый, весьма скромный в своих потребностях, он брался за любую работу. Изготовлял в мраморной мастерской умывальники и тумбочки, а хозяин заставлял продавать их на улицах. Был обыкновенным кули и развозил хлеб на тележке по Шанхаю. Землекоп и грузчик на строительстве железных дорог. Повар в столовой. Матрос на паруснике, возившем уголь из Австралии в Чили. Невзгоды заставили Наседкина продавать лубочные картинки в чилийских деревнях, но в первый же день он бросил это занятие, не желая обманывать доверчивых и простодушных бедняков.

Он грузил дрова на речной пароход в Колумбии, заболел желтой лихорадкой и очутился в колонии для прокаженных. Поступил матросом на пароход, доставлявший бананы из бассейна Карибского моря в Англию. Нанялся чернорабочим на кондитерскую фабрику, был истопником в гостинице. Приводил в порядок дом в Белграде, заброшенный в годы первой мировой войны. Строил лагерь для студентов армян и осиротевших детей. Пилил и колол дрова, стирал белье. За кусок хлеба служил в зажиточной южноамериканской семье…

Но никакие лишения и мытарства не могли сломить человеческое достоинство Наседкина. Почти три года провел он в тюрьмах и лагерях Франции, твердо отклоняя требования поступить в иностранный легион.

Через тюремные стены пробивались вести о России. Царское самодержавие свергнуто… Произошло великое событие — Октябрьская социалистическая революция!.. Еще сильнее потянуло на родину, но попасть туда удалось лишь спустя пять лет.

Тысячи километров прошел пешком Владимир Николаевич по разным странам и континентам. Не раз он тайком или с помощью матросов и кочегаров проникал на морские суда без билета, «зайцем», перебирался из одного порта в другой. Сколько ночей провел он под открытым небом, сбежав из кишащих насекомыми «убежищ» для бездомных!

Вдали от родной земли Владимир Николаевич часто встречал соотечественников. Это были безработные моряки или безземельные русские, украинские, белорусские, польские, литовские крестьяне, поддавшиеся уговорам вербовщиков, которые сулили райскую жизнь за океаном, а обрекли на бродяжничество — и нищету.

Большой радостью была для Владимира Николаевича встреча в Китае с известным большевиком-подпольщиком, любимцем харьковских рабочих Артемом (Сергеевым). Они вместе жили и трудились в Шанхае, а оттуда переехали в Австралию, где Артем, работая докером и строителем, стал организатором рабочих-эмигрантов из царской России.

В самые тяжкие дни на помощь Наседкину приходили такие же, как он, обездоленные люди. Бедняки принимали его под свой кров, делились скудной трапезой, давали пищу на дорогу, спасали жизнь человеку из далекой России. Кто же эти простые люди? Корейцы-рабочие. Матросы и кочегары. Негры-грузчики. Гостеприимные индейцы, метисы и мулаты в деревнях и поселках Южной Америки. Австралийские пастухи. Испанские акробаты. Погонщики ослов. Болгарские чернорабочие…

Вернувшись в 1921 году на родину, Наседкин узнал, что все его близкие умерли. Владимир Николаевич остался одиноким, бобылем. Но он увидел, как народ, вдохновленный Владимиром Ильичем Лениным, Коммунистической партией, строит новую жизнь, восстанавливает хозяйство страны, разрушенное в годы мировой и гражданской войн. Он сказал себе: я не одинок, весь трудовой народ — моя семья, все строители социализма — мои близкие!

В. Н. Наседкин начал работать на производстве, а в свободное время писал воспоминания о виденном и испытанном. Книга «Пятнадцать лет скитаний по земному шару» была впервые издана в Москве в 1932 году тиражом 5000 экземпляров. Годом позже вышло второе издание — тоже небольшим тиражом. Эти книги сохранились в немногих библиотеках.

Автор давно уже перешел на заслуженную пенсию и живет в родном Харькове. В 1961–1962 гг. он доработал свою книгу. Надо полагать, что читатели, в частности молодое поколение, с интересом встретят новое издание воспоминаний Владимира Николаевича Наседкина о его скитаниях, начавшихся больше полвека назад.

ЮНЫЕ ГОДЫ

ДЕТСТВО мое протекало в тихой и будничной обстановке на окраине Харькова — в Песках. Окраина эта мало отличалась от типичного украинского села. Домики, крытые соломой, с крохотными оконцами, в которых кое-где проглядывали ярко-красные цветы герани и сережки фуксий; дворики были огорожены плетнями, на кольях торчали горшки. Большинство обитателей Песков были пришлые бедняки, порвавшие связь с деревней и занимавшиеся каким-нибудь ремеслом. Рядом с нашим двором, за изгородью, тянулся большой фруктовый сад, а дальше вилась речушка, заросшая осокой.

Целые дни я проводил на лугу и речке. Еще с вечера запасался куском хлеба, выпрашивал у матери немного пшена и уходил ночевать в сарай либо в беседку. На рассвете появлялись мои приятели, и мы шли удить рыбу. Облюбовали островок, и там в выкопанной яме хранили горшки и ложки.

В нашей компании каждый был неплохим пловцом, как мы говорили — «нырком»; ныряя, мы извлекали руками раков из нор. Наловив окуней, язей, щук, разжигали костер и варили уху, раков.

Однажды, проходя мимо богатой дачи, мы увидели толстого барина, который пытался удочкой поймать лягушку. Мы бросились в пруд, кишевший лягушками, и быстро выловили руками десятка два… Барин — богач француз Бургуньон — предложил нам поставлять лягушек к его столу и обещал платить за каждую по три копейки. Мы согласились, и с той поры наше существование на какое-то время было обеспечено.

Мои родители, бывшие крепостные крестьяне, не раз вспоминали причуды господ. Отец был музыкантом, играл на старинном инструменте — фаготе. Его барин любил устраивать пышные балы с музыкой и держал у себя иностранца дирижера, который подбирал для оркестра мальчиков из крепостных. Так стал музыкантом и мой отец. Обзаведясь семьей, он переехал в город, где зимою играл в драматическом театре, а в летнее время путешествовал по России, выступая в театрах разных городов.

Моя мать всю жизнь оставалась неграмотной, но очень часто посещала театр, где играл в оркестре отец, и увлекалась драматическим искусством. «Эх, обидно, что я неграмотная, а то пошла бы на сцену», — не раз говорила она. Соседи в летние вечера упрашивали ее: «Ну, Васильевна, разыграй-ка нам опять Отелло…» И мать с увлечением «изображала» ревнивого мавра, злодея Яго и прекрасную Дездемону…

Мать очень хотела, чтобы ее дети учились; она берегла каждую копейку, кусок хлеба. Помнится, какое праздничное настроение бывало у нас, когда мать варила студень; вот она приносит большой горшок и сейчас начнет оделять нас кусочками «холодца»…

Мне было семь лет, когда меня отвели в приходскую школу. Грамоте и пению нас обучал здоровенный и страшный на вид дядя, которого за глаза называли Рыжим. На уроках пения он появлялся с дребезжащей скрипкой и смычком, которым лупил школьников по головам. Рыжий избивал детей за дело и без дела, с особенным удовольствием нанося удары ладонью по затылку; ему нравилось вызвать малыша и стукнуть его так, чтобы тот лбом ударился о классную доску…

Мать часто просила читать вслух книги, взятые в библиотеке. За чтением проходили многие вечера, и кругозор мой расширялся.

Под влиянием книг и пьес, которые мать видела в театре, она увлеклась «сочинительством» и диктовала мне повесть, вернее — быль: «История несчастной крепостной девушки». Мать рассказывала о свирепой барыне, у которой она пробыла до семнадцати лет. Помещица беспощадно избивала крепостных девушек, подвергала их пыткам. «Стоило только зевнуть в ее присутствии— и сейчас же наказание, а ведь отдыхать нам позволяли не более трех-четырех часов в сутки», — диктовала мне мать. Рассказы о замученных и похороненных в погребах жертвах барского насилия оставили в моей душе глубокий след.

По воскресным дням к нам часто приходил мой дядя, около тридцати лет работавший в вагонных мастерских, а с ним двое-трое его товарищей. Один из них был замечательным рассказчиком и декламатором. Стихи о тяжкой доле трудового люда вызывали слезы у слушателей.

Однажды, во время грозной харьковской забастовки 1900 года, в наш дом прибежала жена дяди и сказала, что его вместе с другими рабочими отправили в тюрьму. Мать тотчас же ушла с ней, а мне велела сидеть дома. Но я не вытерпел и побежал с приятелями к тюрьме.

Улица была запружена народом. Женщины столпились у тюремных ворот, взволнованно кричали. Стража отгоняла их. Появились казаки, врезались в толпу и разогнали ее нагайками.

Рабочие продолжали бастовать, требовали освобождения арестованных.

Вскоре после выхода из тюрьмы дядя пришел к нам вместе с товарищем. Я услышал, как дядя тихо говорил: «Да он и есть наш первый враг — Николка-то, ведь царь главный помещик!..» Отец остановил его: «Тише, Володя услышит!» А я подумал: «Напрасно боишься меня, папаша».

Жизнь многому учила, воспитывала.

Мать моя была религиозной и хотела таким же вырастить меня. Но книги, которые я жадно читал, отвратили меня от религии. Одну из них — о жизни Джордано Бруно — я перечитал несколько раз. Итальянский мыслитель и ученый Бруно доказывал, что мир бесконечен и все в нем происходит по естественным физическим законам. Никаких чудес на свете нет!.. Джордано Бруно был сожжен «святейшей» инквизицией.

Я восхищался ученым, который, стоя на зажженном костре, отворачивался от поднесенного к его лицу распятия. «Отрекись от своего учения, и ты будешь спасен!» — твердил монах. Но Бруно не отрекся!

Другой моей любимой книгой был роман «Овод» Э. Войнич. Поразительное мужество и стойкость героя служили примером в нашем дружеском кружке, состоявшем, из молодых рабочих и студентов. Мы часто собирались у рабочего Николая Погозия; туда приходили товарищи из вагонных мастерских.

Я стремился к практической революционной работе, и меня познакомили с братьями Зайденберг и двумя курсистками. У них была революционная литература и ленинская газета «Искра».

Вместе с моим другом Леонидом Ильиным я получал нелегальную литературу, газеты, листовки, а товарищи распространяли их среди железнодорожников в вагонных мастерских.

Леонид Ильин, по профессии наборщик, взялся оборудовать подпольную типографию. На маленьком станке мы печатали взятые из «Искры» воззвания к рабочим и революционные песни.

Работали ночами, при тусклом свете керосиновой лампы. Только один человек, под кличкой Захар, имел доступ к нам. Он носил «спецодежду», под которой удобно было подвязывать отпечатанные нами листки. Все это происходило в 1904 году; многие из воззваний были направлены против русско-японской войны.

Как-то в конце января 1905 года Захар сообщил, что за ним ведется слежка и, хотя ему удалось сбить шпиков, работу надо приостановить. Мы перевезли типографию в сохранное место. Не прошло и недели, как начались обыски, но полиция ничего у нас не обнаружила.

Восстание на броненосце «Потемкин» вызвало у рабочих исключительный подъем. Захар предложил выпустить несколько тысяч листовок о восстании. Под видом дачников мы сняли на короткое время комнату в окрестностях Харькова у полуслепой старушки. Доставили все необходимое для выпуска листовок. Успешно закончив печатание, мы вернулись в город.

НАЧАЛО ПУТИ

В ОКТЯБРЕ 1905 года в Харькове вспыхнула всеобщая забастовка. По улицам потекли народные массы. На рабочих окраинах жандармы и полицейские не рисковали появляться в форме. Рабочие вооружались.

Начались волнения среди войск. 23 ноября произошла огромная демонстрация харьковских рабочих и революционно настроенных солдат Старобельского полка и других частей гарнизона. Солдаты присоединились к тысячам рабочих, которых возглавлял большевик Артем [1].

Проносится громкое «ура». Рабочие поднимают на руки своего любимца Артема. Он обращается к демонстрантам с речью, зажигающей сердца.

— Да здравствует вооруженное восстание! Долой самодержавие, долой палачей!..

Тысячи людей приближаются к площади. Сюда царский генерал Нечаев стянул своих офицеров, сотни драгун и казаков, пулеметную команду, недавно прибывший в Харьков Охотский полк. Генерал растерян: ему вручили список солдатских требований… Артем обращается к солдатам Охотского полка с призывом, и вот — пулеметы убраны, драгуны и казаки расступились… Рабочие и солдаты движутся дальше с развевающимися красными знаменами, поют:

Смело, товарищи, в ногу,

Духом окрепнем в борьбе,

В царство свободы дорогу

Грудью проложим себе…

В этот незабываемый день мы, молодые революционеры, восторгались Артемом. Я и не думал, что через несколько лет встречусь с этим замечательным человеком за многие тысячи километров от Харькова, в Китае…

После демонстрации 23 ноября харьковские рабочие были настроены особенно по-боевому. Снова забастовали железнодорожники. На 12 декабря штаб назначил выступление, к нему должны были присоединиться солдаты гарнизона.

Накануне вечером наша дружина вместе с другими отрядами двинулась к месту назначения — на один из заводов. Ожидали появления солдат, но их не было. Несколько человек пошли на разведку. По пути встретили солдата, пробирающегося к заводу. Он сказал, что казармы оцеплены, солдаты обезоружены; очевидно, какой-то предатель выдал план выступления.

Завод окружили казаки, была стянута артиллерия. Нам дали пятнадцать минут на размышление: если не сдадимся, начнется бомбардировка. Мы заняли боевые позиции. Раздался орудийный залп, другой, третий… Многие наши товарищи погибли в этом бою. Около ста сорока человек было арестовано и отправлено в тюрьму.

— Пока армия не будет с нами, нам не победить, — говорили старшие товарищи.

Я решил добровольно вступить в армию, чтобы вести среди солдат революционную работу. Меня отправили в город Проскуров, в 46-й Днепровский пехотный полк. Там я связался с военной революционной организацией, распространял литературу, беседовал по душам с солдатами, при любом удобном случае вел пропаганду.

Беспросветно тяжела и унизительна была солдатская жизнь в царской казарме: безобразная ругань, мордобитие, слежка, доносы, пресмыкательство перед начальством.

Наш взводный всячески старался выслужиться. У одного, из новобранцев он обнаружил нелегальную книжку. Угрозы и запугивания подействовали на молодого солдата: он признался взводному, что книжку ему дал Наседкин.

Во время занятий к нам подошел фельдфебель. Взводный стал что-то полушепотом говорить ему и указал на меня. Фельдфебель громко сказал: «Ишь ты, сволочь какая попала к нам, я из него в два счета выбью крамольный дух!».

Меня заставляли бесконечно бегать с винтовкой в полной амуниции, колоть чучело, вне очереди чистить уборную. Однажды, после практической стрельбы, фельдфебель выругал меня и ударил. Я вспылил и бросился на обидчика. Ни один солдат не стал на защиту начальства. Взводный вырвал фельдфебеля из моих рук, а меня отправили к ротному.

— Так вот что ты за птица! — вскричал он. — Бунтовать?! Я уже слышал о тебе. Ты думаешь отделаться дисциплинарным батальоном? Мы тебе покажем!..

Но ротный был человек нерешительный; боясь служебных неприятностей, он оставил меня под «домашним арестом».

На другой день я встретился с вольноопределяющимся — членом революционной организации.

— Мы все сделаем для твоего спасения, все тебе сочувствуют, деньги уже собраны, — сказал он. — Тебе нужно бежать немедленно, завтра уже будет поздно… Следуй за мной на расстоянии…

Я не стал мешкать и вскоре очутился за казарменным двором. Быстро вышел на дорогу и зашагал к городу, не теряя из виду своего вожатого. Наконец он вошел в полуразрушенный дом; там для меня была спрятана одежда. Я быстро переоделся, надвинул кепку на лоб, взял узелок с солдатским обмундированием. Вольноопределяющийся торопил меня. Мы пришли на станцию. Я едва успел взять билет. Обменявшись благодарным взглядом со своим товарищем, вошел в вагон. Поезд двинулся. Он шел в Одессу.

Так начались мои скитания.

Проскуровский товарищ дал мне «явку» — адрес, по которому я должен был зайти в Одессе и спросить Катю. Но я ее не застал; она находилась в другом городе, работала там в подпольной типографии. Меня радушно приняли ее братья. Первое время я скрывался, ночуя в различных местах, пока не раздобыл паспорт на имя Григория Загорулько и не устроился работать на пробочную фабрику.

В Одессе полицейские участки в то время охранялись казачьими отрядами. Обыски и облавы производились каждую ночь. Тюрьмы были переполнены.

После двухмесячной работы на фабрике я получил через Катю, вернувшуюся в Одессу, предложение работать в подпольной типографии. Переодевшись и приняв вид «приличных» обывателей, мы сняли квартиру и записались по паспорту Смирновых.

Благополучно перевезли типографию и поместили ее в специально оборудованном буфете. Квартира находилась в нижнем этаже, шум во время работы типографского станка не мог быть услышан. Работали ночами; бывало, по несколько суток подряд не спали. Литературу выносили традиционным способом — подвязывая ее к животу и спине; так же приносили и бумагу.

Шесть месяцев шла беспрерывная работа. Но вдруг мы получили тревожную весть: наши товарищи арестованы; возможно, полиция напала на след типографии. Мы сейчас же уложили станок, шрифты и другое оборудование в большую корзину и отвезли на хранение заведующей детской лечебницей Наталье Алексеевне Александровой. Встревоженная Наталья Алексеевна сказала, что, по ее мнению, за больницей следят, обыска не миновать. Но я возразил, что сейчас лишь 11 часов дня, а обыск возможен только ночью, и предложил закопать нашу типографию под углем в сарае. Но как только служащий больницы Андрюша Дадие понес станок в сарай, ворвались жандармы и шпики. Весь квартал был окружен.

Озлобленные жандармы хотели покончить со мной; от побоев я потерял сознание.

Кроме Александровой, Дадие и меня, были арестованы двое знакомых Натальи Алексеевны и ее сын — гимназист. Жандармы захватили типографию, литературу, паспортные бланки, печати организации РСДРП.

В ОДЕССКОЙ ТЮРЬМЕ

В ОДЕССКОЙ тюрьме я сидел вместе с Андрюшей Дадие. Невдалеке помещались приговоренные к смертной казни, к бессрочной и долгосрочной каторге. Минуты прощания с товарищами, идущими на казнь, остались в памяти на всю жизнь… Палачи брали смертников поздней ночью. В тишине раздавались голоса: «Прощайте, товарищи!..»

Заключенные колотили в стены, по нарам, решеткам. Охрана открывала стрельбу по окнам, врывалась в камеры, избивала людей прикладами, бросала в карцер.

На моих глазах охранник убил 20-летнего Петю Шефера. Он был приговорен сначала к смертной казни, но ее заменили бессрочной каторгой. Однажды, когда смертников и бессрочников выводили на прогулку, возле моей камеры послышались громкие голоса. Я прильнул к «глазку» и увидел Петю Шефера и курносого, с длинным чубом надзирателя Серона, который держал в руке револьвер.

— Ты пойдешь? — угрожающе крикнул Серон.

— Нет! — откинув голову назад, сказал Петя.

— Стрелять буду!

— Стреляй!..

Серон выстрелил в упор… Какое-то мгновение юноша, закованный в кандалы, стоял не шелохнувшись, только рот открыл, как бы собираясь набрать воздуха. Но вот его голова опустилась, и Петя упал навзничь, раскинув руки.

Потом мы узнали, что за несколько минут до убийства Серон ударил Петю связкой ключей, а юноша оттолкнул его. Тогда палач потащил Петю в карцер…

Серон за убийство получил от начальства награду — три рубля.

Еще одно воспоминание об узниках одесской тюрьмы тех дней живо и сейчас, спустя много лет. Как-то, выходя на прогулку, мы увидели необычное зрелище: два десятка стражников с револьверами и шашками наголо конвоировали человека в черном костюме; пиджак у него был расстегнут, под рубахой косовороткой выпячивалась широкая грудь. Он оброс густой курчавой бородой. Невозмутимо спокойный, ясный взор и сжатые губы говорили о его железной воле и непреклонной решимости.

В тишине послышался шепот: «Это Матюшенко, Матюшенко!..» Да, это был один из активнейших участников восстания на броненосце «Потемкин». Когда группа матросов ждала на своем корабле смертельного залпа, раздался голос Матюшенко: «Довольно терпеть, товарищи! Долой палачей!»

После высадки восставших потемкинцев в Румынии, Матюшенко скитался по Франции, Англии, Америке, а потом вернулся на родину и примкнул к подпольной организации «Альбатрос». Туда проникли провокаторы, и Матюшенко стал их жертвой…

Военно-окружной суд начал рассматривать дело нашей группы. Дадие и я от защитников отказались. Мы заявили, что типография — наша, что я привез ее к Дадие на хранение. Но выгородить Н. А. Александрову нам не удалось: у нее нашли листовки. Обвинитель говорил, что мы стремились к вооруженному ниспровержению существующего строя. «Мир хижинам, война и смерть чертогам!», «На штурм дворцов!» — призывали наши листовки.

Нас приговорили к ссылке, лишили прав.

Переодетые в арестантские костюмы, закованные в ручные кандалы, февральской ночью 1907 года мы вышли из ворот тюрьмы и двинулись по дороге, чуть не до колен проваливаясь в липкую грязь. Слышался лязг кандалов, удары прикладов, стоны избиваемых. Вокруг — стража с дымными факелами в руках. Было тяжко, но я с радостью покидал одесскую тюрьму и пытался мысленно представить свое будущее в далекой сибирской тайге.

Осужденных пригнали на пристань и загнали в трюм парохода, который шел в Николаев. Отсюда начался тяжелый, нескончаемый этапный путь: издевательства конвоиров, особенно начальства, частые обыски, вовремя которых нас заставляли раздеваться догола, мерзостная грязь, клопы и вши на этапных пунктах.

Весной мы прибыли в пересыльную тюрьму Александровского централа, где попали в новый барак — пока еще без насекомых… Как-то вечером произошел массовый побег заключенных из Александровского централа. Мы услышали беспорядочные ружейные выстрелы. Прибежала свора надзирателей; грозя оружием и осыпая бранью, они заперли нас в бараке.

Через несколько дней мы узнали о том, что произошло. Большая группа осужденных пожизненно и на долгие сроки каторги решила добыть свободу либо умереть. Они обезоружили стражу и вырвались, но уйти удалось немногим; некоторых беглецов убили, других снова бросили в тюрьму.

В конце мая мы снова двинулись в путь к месту ссылки. Обычно шли пешком, кое-где тряслись на бурятских двуколках. На всех остановках нас встречали товарищи — ссыльные. От селения Жигалово мы плыли по Лене на барже. Стояли тихие, светлые летние ночи, и мы, очарованные красотой реки, часто пели хором.

Поселенцев стали высаживать. Наша группа сошла с баржи в Киренске. Отсюда вверх по реке Киренге нас везли в утлых лодках-«душегубках»; потом мы пробирались верхом на лошадях через тайгу.

Наконец наша партия — шестнадцать человек — прибыла в Мартыновку, куда меня сослали.

Это таежное село с видневшимися вдали белоснежными вершинами гор поныне сохранилось в моей памяти, хотя пробыл я там лишь минут двадцать.

ПОБЕГ ИЗ ССЫЛКИ

ВСЕХ прибывших загнали в большую избу. Но за нами не следили, и я вышел осмотреться. За мной двинулись два товарища — «фельдшер» и латыш Ян. Вечерело. Кругом расстилался громадный, непроходимый лес, виднелась вершина горы, покрытая снегом. Было очень тихо. Вблизи журчала быстрая речка. Меня потянуло к берегу. «Фельдшер», словно угадав мои мысли, быстро проговорил: «Давай, убежим!».

У реки молодой якут конопатил ветхий челн. Мы выменяли его на арестантский бушлат, спустили на воду, уселись. Один из нас взялся за весло, двое — за черпак и, подхваченные бурным потоком, мы понеслись к Киренску.

Когда показался этот городок, высадились на берегу и спрятали челн в зарослях. Нас никто не заметил. «Фельдшер» отправился на разведку. Вскоре мы очутились в просторном помещении вместе с двумя товарищами, бежавшими из других селений.

Киренские ссыльные оказали нам самое радушное гостеприимство. Они раздобыли старые паспорта, мы смыли записи в них кислотой и марганцовкой и снова заполнили.

Три дня нас готовили в дальнейший путь: ссыльные достали большую лодку, собрали немного денег и подыскали старенькую одежду, в которой мы могли сойти за приисковых рабочих.

Часа в четыре утра мы сели в лодку и поплыли вниз по Лене, к Витиму, держась середины реки. Было тепло. Наши лица были покрыты сетками, защищающими от гнуса. В Витиме мы отдохнули, подкормились. Витимские товарищи устроили нас на пароход до Бодайбо, где мои спутники остались работать на приисках Сибирякова, а я задумал пробраться в Иркутск. Бодайбинская организация раздобыла для меня паспорт на имя Ивана Кузнецова. Пароход доставил меня в Жигалово, а дальше пришлось идти пешком до железной дороги — примерно километров триста. Как поется в старой песне, «Шел я и ночь и средь белого дня», но, вернее, бежал. Заходить в села опасался; прикорнешь немного под стогом — и снова в путь.

Добравшись до Ангары, попросил паромщика перевезти через реку; денег у меня не было, и паромщик удовольствовался малостью — взял мою гребенку.

Вот послышался свисток паровоза: железнодорожная линия! Голодный, усталый, с окровавленными ногами, я забрался в порожний товарный вагон и тотчас заснул. Проснулся после полудня. Открыл дверь вагона и выпрыгнул. У встречного подростка узнал, что это Иркутск. В тот же день я нашел родственников моего товарища по адресу, полученному в Киренске; как всегда, я не записал адрес, а держал его в памяти.

Пробыв в Иркутске около недели, поехал в Читу, а затем пешком и на плотах по Шилке добрался до Сретенска, где поступил кочегаром на пароход «Коммерсант»; он шел в Благовещенск.

Как я удивился, встретив в этом городе знакомую Н. А. Александровой — Ольгу Емельяновну! Она была арестована в Одессе по нашему делу, но за отсутствием улик освобождена. Ее муж, инженер, получил перевод на Дальний Восток. Ольга Емельяновна рассказала, что мой товарищ Андрюша Дадие находится во Владивостоке. Супруги помогли мне деньгами и посоветовали пробираться в Японию. Я отправился к берегам Тихого океана.

Встретить во Владивостоке Андрюшу Дадие не представляло труда: у него не было денег, он пребывал на улице… Первое время мы с ним ночевали в корейских шаландах. Мне удалось вступить в артель грузчиков.

В одной из бухт мы грузили на шаланды разные строительные материалы. Работа была случайная, платили за нее гроши. Множество безработных китайцев готовы были трудиться за любую плату. Андрюше посчастливилось: он получил работу в мастерской некоего Демидова, который взял большой заказ на мраморные умывальники от немецкого магазина. Через несколько дней Андрюша пристроил в мастерскую и меня в качестве полировщика.

Мы поселились в мастерской. В этом сарае с железной печью посредине работали шесть мраморщиков и четыре столяра; все кормились артельно, главным образом рыбой. У нас исчезла забота о пристанище от зимних ветров и стужи, но, на беду, в холодные февральские дни работы не стало.

Один из товарищей предложил мне отправиться на другую сторону Амурского залива, где у него была своя хата.

— Дрова у меня есть, а теперь самый сезон ловли наваги, мы с тобой проживем там до весны, — сказал он.

Но пробыл я у него недолго и однажды ранним утром отправился обратно во Владивосток. Я рассчитывал засветло перейти по льду залива — на пути местами образовались большие проталины, лед был ненадежный.

Стоял тихий и солнечный мартовский день, но к вечеру, когда я добрался до железной дороги, небо покрылось тучами, а ветер подул с такой силой, что с трудом удавалось держаться на ногах. Ветер крепчал, достигая силы урагана. Потом повалил снег, одежда обледенела. Не раз порывы ветра бросали меня на землю, но я поднимался и продолжал путь. Вдруг во мраке мелькнул свет. Это была сторожка. Окоченелыми руками я постучал в дверь.

— Кто там? — послышался голос.

Я стал умолять, чтобы меня впустили.

— Уходи, а не то застрелю, как собаку! — крикнул сторож и погасил свет.

Видимо, отчаяние придало мне силы; спотыкаясь и падая, я снова брел по линии. Опять появился слабый свет, он проникал из оконца небольшого барака. Постучался, но не получил ответа. Собрав остатки сил, я начал ломиться в дверь, и кто-то отодвинул засов. На меня пахнуло теплом. Посредине барака стояла большая жаровня, вокруг нее сидели корейцы и курили длинные трубки.

Увидев мое жалкое состояние, они с таким братским участием отнеслись ко мне, что я был растроган. С меня сняли мокрую одежду, одели в солдатскую шинель, посадили ближе к огню, дали чаю, накормили и уложили спать на нарах. В этом бараке помещались путевые ремонтные рабочие.

Когда я встал, снова был солнечный весенний день, и пережитое накануне казалось сном.

Во Владивостоке я пришел в мраморную мастерскую. Заказов не было, но осталось много мраморных кружков, и хозяин решил изготовлять небольшие тумбочки для цветов; мраморщики и столяры должны были сами продавать их.

Первое время можно было кое-как прокормиться, но сбывать тумбочки становилось все труднее; мы знали, что хозяин не даст авансом ни рубля, ни копейки.

Как-то я задержался с тумбочками на улице до позднего времени. Полицейский придрался ко мне и спровадил в участок. Я назвался Иваном Кузнецовым и сказал, что тумбочки принадлежат хозяину Демидову. До утра просидел в участке, а потом полицейский отвел меня в мастерскую, где «удостоверили мою личность».

В тот день у Андрюши Дадие была работа, мне же нечего было делать в мастерской, и я пошел в библиотеку. Вскоре туда прибежал возбужденный Андрей и жестами подозвал меня.

— Тебя ищут! — сказал он. — Околодочный надзиратель и двое городовых появились, как только ты ушел. Я незаметно выбрался из мастерской. Вот тебе пять рублей, и пока что — прощай.

Он назначил место нашей встречи и сказал, что придет туда сам или пришлет через верного человека «подходящий» паспорт.

Но с тех пор я Андрюши Дадие не видел и ничего не знаю о его судьбе. В условленное место пришел незнакомый молодой человек и принес мне паспорт на имя Ивана Жукова.

Покинув Владивосток, я двинулся к Никольск-Уссурийску вдоль железной дороги, обходя станции. Весна была в полном разгаре, цвела черемуха. Проспав у костра первую ночь, я немного успокоился. Решил пробраться в Хабаровск, а оттуда с помощью товарищей через Николаевск-на-Амуре эмигрировать в Японию.

Большую часть пути до Хабаровска прошел пешком. Люди мне встречались гостеприимные, приветливые; среди них было много переселенцев с Украины, хорошо обжившихся в новых местах.

Однажды ночью я увидел группу людей с фонарями. Звякнули затворы берданок.

— Стой, ни с места! Руки вверх!

Меня обыскали, повели. Но все кончилось хорошо. Я сказал, что работал матросом и пробираюсь в Хабаровск, чтобы поступить на амурский пароход. Паспорт мой не вызвал подозрений. Оказалось, что эти люди разыскивают каких-то бандитов.

В Хабаровске я пришел в больницу к товарищу Марусе, а она устроила меня у своих друзей Корпусовых— детей сахалинского каторжанина.

Царское правительство во время японской войны зверски расправилось со старыми каторжанами; многие из них были перестреляны и заколоты штыками. Оставшиеся в живых дети сахалинцев глубоко ненавидели царское самодержавие, всегда рады были помочь беглецам.

Узнав, что я намерен эмигрировать в Японию, Корпусов направил меня в Николаевск-на-Амуре к своему товарищу Хассеру.

В Николаевске при выходе на пристань проверяли паспорта. «Как фамилия?» — спросил меня полицейский. «Куз…» — начал я, но тут же переспросил: «Фамилия?.. Жуков!» Он уловил эту запинку: «Отойди в сторону, поговорим после». Меня с другими задержанными отправили в участок. Там я объяснил, что паспорт выдан в Кузнецке, а потому, мол, я не понял сразу вопроса.

То, что я около года носил фамилию Кузнецова и по привычке чуть не назвался им, едва не погубило меня. Паспорт остался в участке, мне велели прийти за ним на другой день.

Очень осторожно, наблюдая, не следят ли за мной, я пошел на квартиру Хассера. Рассказал, что меня направил Корпусов; не умолчал и о своей оплошности на пристани.

— Ничего, все устроим, — успокоил меня Хассер. — Завтра же я отправлю вас на рыбалку…

Заведующий рыбным участком познакомил меня с обязанностями: я должен был отпускать продукты рабочим и принимать по счету рыбу.

Прожил я в низовьях Амура полтора года, побывал на многих больших промыслах, увидел, какие рыбные богатства таит этот край. Кета и горбуша массами идет из океана метать икру в пресные воды Амура. Здесь и ловили рыбу самым хищническим способом, а методы ее приготовления были варварскими. Обычно рыбу распластывали и сушили на солнце. Другой способ, японский, был не лучше: рыбу солили на разостланных рогожах; клали ряд, засыпали японской горькой солью, потом — новый ряд, и так далее; возникало нечто вроде пирамиды.

К сезону ловли появлялось множество японских шхун. Немного просоленную рыбу грузили прямо в трюм. Производили засолку и в бочках, но горькая соль портила качество. Часть улова отправляли вверх по Амуру.

Зиму я провел в дремучем лесу, работая на заготовках леса вместе с корейцами. Не раз приходилось спать прямо на снегу. Я с нетерпением ожидал весны, чтобы эмигрировать в Японию. Друзья содействовали мне, но пришлось еще один сезон поработать на промысле.

Заведующий рыбным участком сговорился с японцем Симадой, и тот обещал устроить мой выезд. Учитель Любимов отдал мне свой паспорт и сказал на прощание: «Вам он может очень пригодиться, у меня же его никто не спрашивает, а если появится в нем надобность, я заявлю о его пропаже».

Осенью, горячо распростившись с друзьями, я сел в лодку. Коренной приамурский житель — гиляк — доставил меня на борт парохода «Киефу-мару».

Впервые расставался я с родиной и, конечно, не предполагал, что снова вернусь в Россию лишь через многие-многие годы, побывав в таких странах, о которых я лишь слышал на уроках географии.

СРЕДИ ЯПОНЦЕВ

НА БОРТУ «Киефу-мару» я очутился в большой общей каюте вместе с японскими купцами. Трюмы парохода были загружены рыбой, а палуба битком набита японскими рабочими, кули; в своих халатиках они страдали от холода, многие болели цингой. Одна у них была радость: скоро они увидят близких, привезут им свой скудный заработок, доставшийся ценой тяжелейшего труда и лишений.

Некоторые из попутчиков немного говорили по-русски. Японские купцы были со мной вежливы, показывали всякие безделушки, альбомы, но все же я чувствовал какую-то натянутость. На палубе, с рабочими, было несравнимо проще и легче, хотя объяснялись мы преимущественно жестами. Одно угнетало — изнуренный вид большинства японских рабочих. За время сравнительно короткого перехода до Японии трое из них умерли. Их тела повезли на родину. Среди пассажиров сделали сбор на похороны, я дал пять рублей; после этого японцы, помещавшиеся в каюте, стали относиться ко мне дружелюбнее, теплее.

Я быстро научился есть палочками их пищу; рис, морскую капусту, всевозможные ракушки, обильно залитые соевым соусом; попробовал и рисовую водку.

Мы плыли Охотским морем, обогнули Сахалин и через пролив Лаперуза вошли в Японское море. Пароход отдал якорь в прекрасной бухте Хакодате.

Один из пассажиров предложил мне обменять русские деньги на японские иены. Я согласился и поблагодарил, а потом узнал, что «любезный» попутчик на этой операции обманул меня.

До Нагасаки я ехал по узкоколейной дороге. Поезд мчался по зигзагообразной линии, часто скрываясь в туннелях, извиваясь змейкой вблизи морских берегов.

Множество новых впечатлений, быстрая езда, постоянно меняющиеся виды — все это радовало меня. Словно свалилась стопудовая ноша, исчезли угнетенность, настороженность, боязнь, что при первом же неверном шаге тебя схватят, подвергнут издевательствам и побоям, сошлют на каторгу. Вспомнились страдания, муки голода, все испытанное в скитаниях по тайге; бывало, силы покидали меня, одежда превращалась в лохмотья, босые, израненные ноги отказывались идти, но теперь это в прошлом…

Я устроился в самом дешевом вагоне вместе с крестьянами, которые везли в ближайшие города овощи и фрукты. Попутчики то и дело менялись; все они с любопытством глядели на меня, допытывались: кто я, куда еду? Но как расскажешь о себе знаками?! В ответ я показывал на видневшуюся через окно луну. Соседи, видимо, решили, что я свалился с луны; это им очень понравилось, они шутили, смеялись. Все угощали меня, доставая из плетеных корзинок груши и яблоки.

В Нагасаки меня ждало разочарование: русская колония почти вся разъехалась. Первую ночь я провел в гостинице; пришлось уплатить пять иен за комнату, а это было мне не по карману. В гостинице служил русский парень, которого звали Санькой. Раньше он работал кочегаром на пароходе, но сбежал оттуда. Санька уже несколько месяцев жил в Нагасаки. По его совету я перебрался в дешевую гостиницу.

— Если у тебя есть деньги, береги их, — сказал он. — Без денег ты отсюда никуда не выберешься. Заработать здесь невозможно. Я служу в гостинице только за кусок хлеба, денег у меня нет ни копейки. Одна надежда— выбраться в Шанхай, где, может быть, найдется работа.

Я охотно дал Саньке десять иен, и он с первым же пароходом, где у него были знакомые матросы, уехал в Шанхай. Я остался в Нагасаки.

Одиночество меня не пугало, настроение было отличное. Погода стояла прекрасная, и я проводил много времени на пристани, следя за рыбацкими лодками. Рыбаки вылавливали в море креветок, морскую капусту, моллюсков. Все это было дополнением к главному продукту питания японцев — рису.

Наблюдал я и за погрузкой угля в баржи. Около полусотни грузчиков, большей частью женщины, работали дружно. Одни насыпали лопатами уголь в круглые корзинки, сплетенные из рисовой соломы; на трапе, ведущем к барже, стояли в ряд другие грузчики и в такт заунывной песне перебрасывали из рук в руки эти корзинки; уголь непрерывно сыпался в баржу. Рабочая сила была так дешева, что хозяева считали излишним тратить средства хотя бы на простейшую механизацию.

С интересом я осматривал этот большой портовый город. Чистота на улицах была образцовая. Японцы и японки носили своеобразные халаты — кимоно; на ногах у них были деревянные сандалии, прикрепленные ремешками. Волосы у мужчин коротко острижены; у большинства прохожих головы обнажены, у немногих были соломенные шляпы. Привлекали внимание причудливые прически японок.

Добравшись до окраины города, я стал подниматься на возвышенность, изрезанную-до самой вершины площадками— террасами, где копошились маленькие человечки; мне показалось, что дети затеяли там какую-то веселую игру. Ио нет — взрослые мускулистые люди непрестанно таскали на коромыслах большие ведра с водой и поливали свои крохотные земельные участки, отвоеванные у гор. Вся работа производилась вручную; лишь один раз я заметил буйвола, который крутил колесо, подающее воду наверх.

В Нагасаки почти не было мясных лавок; мясом питались немногие — зажиточные люди. Остальные были рады, когда могли купить рису.

После этой длительной прогулки я вернулся в гостиницу и познакомился с соседом-башмачником. Изготовление деревянных сандалий давало очень маленький заработок, и он занимался всякой случайной работой, встречал и провожал иностранные пароходы. У него были словари на многих языках. Со мной он говорил по-русски, отчаянно коверкая слова. Он жаждал заработать хотя бы немного и давал мне всякие советы. Семья его сильно нуждалась. Я купил рису и условился, что питаться мы будем совместно.

Мой новый знакомый взял несколько зерен, попробовал их и пришел в восторг; «Это корейский сорт — самый лучший!» Он позвал свою жену. Женщина, увидев рис, радостно улыбнулась и погладила мешок. С этого дня я стал питаться рисом и рыбой (вроде сардины), жарить которую научил меня башмачник.

Я подружился с этой семьей, ко мне часто заходил их мальчик лет пяти и звонким голосом здоровался. Получив от меня скромное угощение, он вежливо благодарил и прощался, но вскоре снова появлялся в моей комнате. Это был мой маленький учитель японского языка.

До полуночи в городе шла торговля. Улицы заполнялись народом. Рикши на ручных тележках или на велосипедах с небольшими ящиками перевозили грузы.

Вечерами я часто задерживался на большой площади. Небо было усеяно яркими звездами. Запахи мимоз, магнолий и каких-то неведомых мне растений распространялись в эти часы с особой силой. По всем направлениям двигались странные силуэты, освещаемые разноцветными огоньками: у каждого прохожего в руках был маленький фонарик из цветной бумаги. Слышались то резкие и пронзительные, то грустные и протяжные звуки, похожие на свирель, — это пожилые люди подавали сигналы, чтобы им уступали дорогу.

В один из вечеров я вместе с другими обитателями гостиницы решил пойти в театр. Хозяйка посоветовала нам в складчину занять ложу; это обошлось очень недорого. Театр был заполнен шумной толпой, но занавес поднялся, и все смолкло. На сцене двигались воины-самураи в старинных доспехах, держали они себя необычайно гордо и напыщенно. Главный герой сделал «харакири» — мечом распорол себе живот. В игре актера было столько горделивого презрения к смерти, что зрители повскакивали с мест, поднялся невообразимый шум, раздались крики одобрения, овации. Потом на сцене появился комический персонаж в клетчатом костюме — американец или европеец. В зале смеялись, а я подумал, что в Японии и театр поддерживает шовинистский дух.

Я помнил, что, уезжая из Николаевска, обещал учителю Любимову написать о школьном воспитании в Японии. Останавливаясь возле школ, я смотрел на резвящихся ребят. В садах и дворах при школах они занимались спортом: упражнялись на турнике, кольцах, играли с мячом. Детвора ежедневно совершала прогулки, шествуя парами с национальными флажками в руках.

Санька-кочегар, а позднее сосед-башмачник предупреждали меня, что не следует приближаться к солдатским казармам или военным складам. Но как-то я, задумавшись, брел по улице и услышал строгий оклик. Поднял голову и увидел солдата, стоявшего около большого серого здания и грозившего мне винтовкой. Конечно, я поспешил удалиться.

Все чаще тревожила меня мысль: что же делать дальше? Многое из того, что вначале восхищало, теперь казалось обыденным. Раздражали полчища комиссионеров, суливших все блага жизни за пару иен. Деньги быстро таяли, а работы все нет и нет. Оставалось только последовать примеру Саньки и двинуться в Шанхай.

В Нагасаки с русского парохода «Муравьев» сбежало трое матросов, веселых и смелых ребят. Мы сговорились всей компанией плыть в Китай.

Мы дождались русского парохода «Рязань», на шлюпке вчетвером подъехали к нему и поднялись на борт. В команде знали о нашем намерении и посоветовали до отхода спрятаться. Вечером, за час до отплытия, я укрылся между досками, сваленными возле спасательных шлюпок. Время тянулось медленно, лежать было неудобно. Но вот началась обычная перед отчаливанием суета. Капитан подал команду, лязгнули цепи. Подняли якорь. «Полный ход!» — донеслось до меня.

Я продолжал лежать, боясь шевельнуться. Слышу — кто-то остановился рядом и поднял доску. Она выскользнула из рук и упала на мою голову. Я вскрикнул, и боцман повел «зайца» на капитанский мостик. Посыпался град ругательств, капитан неистовствовал, топал ногами. Машину застопорили. Вдали виднелся огонек японской шлюпки. С парохода кричали в рупор, чтобы она подошла, но шлюпка удалялась. «Рязань» пошла по курсу.

Рассвирепевший капитан приказал запереть меня в уборной. Боцман повиновался. Вскоре дверь открылась. У порога стоял вахтенный матрос; он пришел меня проведать, принес папиросы и спички, добродушно посмеялся над моим заточением.

В эту ночь я, конечно, не спал, но прошла она быстро. Утром дверь опять открыли, я увидел капитана, двух его помощников, группу матросов и кочегаров. Принесли чашку кофе и хлеба, но я отказался есть.

— Почему не ешь? — спросил капитан.

— Вы же сами кричали — «Заморю голодом!», а теперь говорите — «Почему не ешь?»

— Чего ты ломаешься?

— Я не ломаюсь, но в уборной есть не стану.

Капитан буркнул:

— Ну, выходи!

Взяв у одного из кочегаров мыло и полотенце, я умылся и позавтракал. Капитан с любопытством глядел на меня, приказал снова запереть, но тут же передумал:

— Тебя отведут в каюту, но не шуми! — сказал он.

В каюте уже находился один «заяц» — матрос Степа из тройки, с которой я сговорился плыть в Шанхай. Степу нашли в спасательной шлюпке и ночь он провел тоже в уборной. Остальные двое не сумели спрятаться и остались в Нагасаки.

ШАНХАЙСКИЕ ВСТРЕЧИ

ПОСЛЕ прибытия «Рязани» в Шанхай меня и Степу «сдали» торговому агенту русского пароходства. Он быстро шел по многолюдным улицам города, и мы, глазея по сторонам, едва не потеряли его из виду.

— Давай свернем в сторону, — предложил я Степе.

— Что ты! А куда мы пойдем?..

Агент привел нас в русское консульство.

— Что делать с вами? — уныло сказал консул. — Идите куда хотите. Языки вы знаете какие-нибудь?

— Мы отстали в Нагасаки от своего парохода, там остались наши бумаги и вещи, а языков, кроме русского, не знаем, — ответил Степа.

Консул предупредил, что с первым же русским пароходом отправит нас во Владивосток, а пока мы будем жить в «морском доме». Через неделю Степа предложил снова зайти к консулу, но встреча с этим представителем царской администрации меня не привлекала. Мой товарищ уехал в Ханькоу, и я остался в одиночестве на улицах Шанхая.

Мне привелось увидеть, до чего довели империалисты китайский народ, я был свидетелем потрясающих сцен… Вот по широкой улице медленно движется странная упряжка: к громадному фургону прикованы железными цепями — по четыре человека в ряду — двадцать китайских кули, исхудалых до того, что они кажутся скелетами, обтянутыми пергаментом. С невероятными усилиями, глядя себе под ноги, они тащат камни для мощения улиц. Сбоку шествуют английские полисмены. Никто из европейцев не обращает на эту процессию никакого внимания — видимо, это заурядное явление…

К зданиям банков, концессионных контор и торговых фирм, к роскошным особнякам подъезжали рикши с иностранцами в колясках. Босоногий труженик не смел взглянуть в лицо своего седока и ждал, опустив голову, пока тот вылезет из коляски. Пассажир швырял на мостовую мелкую монету, а рикша, подобрав ее, пугливо озирался и спешил убраться подальше.

В этом китайском городе были целые районы, захваченные империалистами: английскими, французскими, японскими, американскими… Как свора собак, они бешено грызлись между собой за жирные куски, добытые путем массового ограбления китайского народа. В этой части Шанхая, названной империалистами «международной», находились их концессионные конторы — кровососные банки на теле трудящихся Китая. Здесь были скверы, у входа в которые висели надписи: «Китайцам не входить, собак не вводить»…

В морском доме я видел людей многих национальностей; большая часть их жила за счет разных «христианских миссий», которые подкармливали моряков. Это делалось не только для усиления религиозного духа; каким бы ни было их действительное положение, требовалось, чтобы они по своему внешнему виду казались китайцам «высшей расой».

А в районах Шанхая, населенных китайцами, перед глазами открывалась бездна нищеты, невероятная скученность, болезни, огромная смертность.

Хищники, привлеченные в Китай жаждой легкого обогащения, вместе с прогнившей местной аристократией и феодалами довели народ до ужасающего состояния. Шанхай они сделали своей штаб-квартирой. Для устрашения народа здесь и в других портах стояли иностранные военные корабли. Подгулявшие моряки, развалившись в колясках, держа рикшу за косу, а то и подхлестывая его тростью, проезжали по улицам. Видеть это было невыносимо.

В Шанхае я оказался совершенно беспомощным, о получении работы и думать не приходилось. Ночи проводил без сна, днем едва волочил ноги. Большую радость я испытал, встретив на улице Саню-кочегара, своего нагасакского знакомого. Положение его тоже было не блестящее, но он жил на квартире вместе с несколькими русскими.

— Я бы взял тебя к нам, да ведь и меня там держат лишь за то, что я работаю поваром и уборщиком, — сказал Саня. — У меня есть немного денег, и я с охотой верну тебе хотя бы часть того, что ты дал мне в Нагасаки… Подожди, быть может, мне еще удастся устроить тебя в нашей квартире…

На деньги, отданные Саней, я смог некоторое время кормиться в самых дешевых харчевнях. Но скоро пришел день, когда деньги кончились, а главное, — я не видел никакого выхода. Проведя ночь в лодке, я голодный плелся по городу.

На углу, возле английского магазина, стоял человек в серой кепке, рубашке косоворотке и недорогом черном пальто. Он был среднего роста, крепкого сложения; умное и доброе лицо выражало внутреннюю силу, на вид ему было лет 26–27. Человек перелистывал карманный словарь. «Русский!» — решил я. Меня потянуло к нему. О, радость! — это был товарищ Артем, любимец харьковских рабочих, вожак революционных выступлений.

Так я встретился с дорогим земляком. В этот день он прибыл в Шанхай. Я рассказал ему все, что знал о городе, поделился своими невзгодами.

— Ничего, теперь ты отдохнешь, выспишься, — улыбнулся Артем. — Я снял комнату и заплатил за неделю вперед, а в кармане еще остался целый доллар…

Невдалеке находилась пекарня, где работали два русских парня. Мы пошли туда. Один из рабочих, черноволосый, с суровым взглядом, назвался Щербаковым; он производил впечатление человека огромной физической силы. Другой, с голубыми кроткими глазами, просил именовать его Евгением.

Артем им понравился. Все мы понимали, что нужны друг другу; в одиночку трудно бороться за существование в далекой, незнакомой стране.

Пришел хозяин пекарни, тоже русский. Артем спросил: можно ли получить у него работу?

— Никакой работы я вам дать не могу, — сказал хозяин. — Ведь вы же не захотите возить хлеб по городу!

Но Артем сразу согласился.

— Имейте в виду, — предупредил хозяин, — вставать надо в четыре часа утра, считать хлеб, укладывать его в тележку и развозить.

— Дело привычное, таскали и санки с углем, — усмехнулся Артем.

— Ну, если согласны, вас надо покормить, а завтра приступайте к работе.

Щербаков вскипятил чайник, Евгений принес сухарей. За чаем мы почувствовали себя дружной семьей. Даже замкнутый Щербаков разговорился и поведал о своем приключении: он забрался на пароходе в угольную яму и поехал на Филиппинские острова, откуда его доставили обратно в Шанхай. Артем рассказал много интересного о жизни русских эмигрантов в Париже. Все с увлечением слушали его занимательные рассказы. Мы наметили план: пробраться в Америку или Австралию, а пока — поддерживать друг друга.

Вечером Артем отвел меня к себе. В мрачной комнате стояла большая кровать со старым пружинным матрасом. Улегшись на нее, мы крепко уснули.

Было еще темно, когда Артем вскочил и разбудил меня. Мы вышли на пустынную улицу. В пекарне напились чаю и принялись за работу. Пересчитав и погрузив хлеб, Артем впрягся в тележку, а я подталкивал ее сзади. На улице китайцы останавливались, с удивлением разглядывая невиданное зрелище: европейцы работают как кули!.. Мы подкатывали тележку к дому, Артем стучал в дверь — выходили хозяева и забирали свежий хлеб. К одиннадцати часам мы вернулись в пекарню с пустой тележкой.

Оставив меня в пекарне, Артем ушел в порт. Вернулся он часа через два и сказал хозяину, что на прибывший русский пароход «Полтава» нужно срочно доставить хлеб. Я отвез несколько мешков с хлебом и пообедал в кубрике с кочегарами.

На широкой улице, где разъезжали на рикшах иностранцы, находились клубы различных миссионерских христианских обществ. Все они были ярко освещены, у открытых дверей стояли привратники, зазывавшие европейцев и американцев. Эти клубы вызывали у меня отвращение. На словах там проповедовали милосердие, а на деле помогали колонизаторам, империалистам.

Однажды, проходя мимо одного из таких клубов, Артем и я услыхали любезное приглашение войти. Артем остановился и сказал: «Зайдем!» Я был поражен: этот стойкий революционер решил пойти в миссию? Может быть, ему просто любопытно взглянуть?.. Он взял одну из книжек, вручаемых посетителям, мне сунул другую. За органом сидела молодая мисс, она начала играть, а собравшиеся запели по книжке что-то «божественное». Артем пробрался вперед и стал слушать. На кафедре появился проповедник. Мой товарищ смотрел на него, не спуская глаз, и внимательно следил за каждым словом. Я был в недоумении. Но выйдя оттуда, Артем сказал: «Знания необходимы в нашей борьбе, и мы должны учиться даже у своих противников. Нам нужно изучить английский язык, а это неплохой способ овладеть им».

Мы переселились в пекарню и спали в небольшой конурке вместе с Евгением и Щербаковым. Развозка хлеба и доставка его на пароходы дала нам возможность кормиться и даже немного откладывать на черный день.

Вскоре я снова встретил на улице Саню-кочегара.

— Придется мне опять жить на улице, — сказал он. — В нашей просторной квартире осталось только двое — я да Сашка-колбасник, а платить десять долларов в месяц мы не в состоянии.

Осмотрев Санину квартиру, мы с Артемом в тот же день переехали туда. Артем привел еще четырех моряков: Семена, финна Ларсена и двух латышей. В квартире была плита с большим котлом, где варилась пища на всех. Саня был за повара, Сашка-колбасник приносил кости, жилы и обрезки, Евгений и Щербаков доставляли хлеб, остальные тоже старались для общего благополучия. Положение в организованной Артемом коммуне улучшалось. К нам приходили моряки — беглецы с пароходов; появлялось много интересных людей.

Артем сдружился с матросами и кочегарами, знакомил их с городом, водил в музеи, помогал делать покупки, связался с китайцами через шлюпочника Ли, который постоянно бывал у нас и немного говорил по-русски. Артем подарил ему непромокаемый костюм, оставленный кем-то из моряков. Ли был очень рад подарку: стояла дождливая шанхайская зима, а он жил в шлюпке, которая заменяла ему дом.

Артем уже свободно читал газеты на английском языке. Одна из них выступила со статьей против русских, которые «подрывают престиж европейцев». Автор писал, что надо выселить русских: ведь они работают «наравне с китайскими кули». Артем посмеялся и продолжал развозить хлеб.

Вся коммуна дружно работала, собирая средства на дальнюю дорогу в Австралию, куда мы решили уехать.

В нашей коммуне часто устраивались вечера и собрания. После утомительной работы приятны были часы досуга. Мы рассказывали эпизоды из своей жизни, пели хором.

Чтобы обеспечить всех членов коммуны работой, Артем передал налаженную доставку хлеба на пароходы в другие руки, а сам устроился приказчиком во французский магазин, в котором ему приходилось работать с семи часов утра до девяти вечера…

Более полугода прожили мы в Китае, пока не собрали денег на дорогу. Пять членов коммуны купили билеты до австралийского порта Брисбен. К нам присоединился еще один земляк — Ермоленко. Все сбережения целиком ушли на оплату проезда. И вот шестеро русских — Артем, Щербаков, Саня-кочегар, Ермоленко, Саша-колбасник и я — поднялись на борт английского парохода, идущего к берегам пятого континента, в Австралию.

НА ПЯТОМ КОНТИНЕНТЕ

НАС ОТВЕЛИ в большую каюту, где уже было двое пассажиров — английских рабочих. На открытой палубе, около люка, разместилось человек сорок статных, красивых индусов, едущих на остров Гонконг[2].

Каюты первого и второго классов занимали, главным образом, миссионеры, которые рыскали по островам, стараясь обратить туземцев в христианство, служили интересам колонизаторов.

В нашей каюте много коек осталось незанятыми. В центре находился стол, окруженный прикрепленными к палубе стульями. Китайский юноша — бой принес тарелку с маслом, хлеб, молоко и чай. Попутчики — англичане, взглянув на масло, поморщились; один из них сказал: «Годится для изготовления свечей». Мы со смехом и шутками налегли на это масло, а Щербаков заметил: «Теперь не время привередничать!»

Путешествие от Шанхая до Брисбена продолжалось около трех недель. Пароход заходил в японский порт Кобе, потом в Модзи, а оттуда двинулся к Гонконгу.

Целый день пассажиры проводили на палубе, и только удары гонга возвращали нас в каюту — к завтраку, обеду и ужину; аппетит у всех был отличный. Вечером, при заходе солнца, когда громадный огненный шар опускался в бездонную изумрудную синеву океана, все люди и предметы становились пламенеющими. В эти часы индусы в белых одеждах и чалмах усаживались в кружок и пели хором песни своей родины.

Ночью полная луна освещала серебристым светом потемневший океан, поблескивавший разноцветными фосфорическими огоньками. Можно было часами стоять у борта, любуясь их переливами.

Пароход вошел в бухту острова Гонконг и бросил якорь. Открылся красивый вид города, расположенного полукругом. В бухте стояло немало военных и торговых судов. К нашему пароходу со всех сторон подъезжали китайские джонки, наполненные фруктами.

Во время стоянки мы совершили экскурсию в город. Горы защищают его от ветра. Климат здесь нежный, мягкий. По склонам сбегают кристальные ручьи, на террасах высятся дворцы и виллы.

Взбираясь наверх, мы встречали их владельцев — роскошно одетых мужчин и женщин, которых китайские кули несли на носилках.

Остров Гонконг расположен недалеко от крупного китайского портового города Кантона[3], который находится в устье большой реки. Англичане захватили Гонконг и сделали его своей базой.

От Гонконга пароход пошел Южно-Китайским морем к острову Борнео[4]. Пассажиры не покидали палубу. Появились акулы, они мчались за пароходом, обгоняли его. Часто из воды выпрыгивали летающие рыбы, парили в воздухе и возвращались в родную стихию.

Мы приближались к экватору, становилось все жарче, духота не давала спать. Капитан распорядился протянуть на нижней палубе большой брезент и накачать в него воду. Мы купались там и долго не покидали этот своеобразный бассейн.

Показались гористые очертания острова Борнео. Между ним и островом Целебес[5] наш пароход пересек экватор. Вскоре земля снова исчезла; вокруг — безбрежная синева окедна. А спустя два дня взоры всех были устремлены на полоску земли, она становилась все отчетливее. На отлогий золотистый берег набегали синие волны с белыми гребнями. Виднелись кокосовые пальмы, маленькие круглые хижины. Это был остров Тимор, где обосновались голландские колонизаторы.

Наш пароход бросил якорь. Местные жители начали разгрузку. Они работали под надзором белого надсмотрщика, разгуливавшего с увесистой палкой. На пристани стоял толстый голландец в белом костюме и пробковом шлеме; несколько слуг держали над его головой огромный шелковый зонт.

Мы сошли на берег. Невиданные раньше хижины, кокосовые пальмы, милая детвора, жующая стебли сахарного тростника, незнакомая тропическая обстановка — все это было нам в диковинку. Подобрав несколько кокосовых орехов, мы попытались разбить их, но это оказалось нелегко. Силач Щербаков первый справился с орехом, а у него заимствовали «опыт» остальные, и вскоре все пили прекрасный сок.

Незаметно мы забрались довольно далеко, но вдруг донесся гудок парохода. Все опрометью бросились назад. Как только мы поднялись на борт, был убран трап.

Пароход пошел к берегам Австралии. Уже несколько суток мы находились в южном полушарии и ночами не видели на небе тех звезд, к которым привыкли с детства: не было Большой Медведицы, Полярной звезды, но зато отчетливо выделялось созвездие Южного Креста. Мы вспоминали о смелых людях, которые в прошлые века плавали в этих далеких морях на жалких деревянных судах.

Показались северные берега Австралии. Пароход остановился в порту Дарвин. Виднелись серые постройки, магазины, здания скотобойни; среди кокосовых пальм было разбросано несколько коттеджей, крытых красной черепицей.

Стояла изнуряющая жара. Мы приуныли: как будем жить в этом пекле?.. В порту Дарвин пароход принял фрукты. Стоили они дешево, но наши карманы были пусты. Впрочем, на другой день к обеду мы получили душистые ананасы и бананы.

До Брисбена предстоял еще длинный путь; надо было пройти через опасное место — Торресов пролив с его многочисленными островками. Приближаясь к проливу, пароход уменьшил скорость. Капитан вглядывался в даль через подзорную трубу.

Торресов пролив достаточно широк, он расположен между крайним севером Австралийского материка — мысом Йорк и южным побережьем острова Новая Гвинея. Но на рифах пролива много судов потерпело крушение. Здесь издавна добывали жемчуг.

В этих местах периодически разражаются сильнейшие ливни. Но чаще голубое небо безоблачно, все вокруг блестит и сияет на солнце. Коралловые острова Торресова пролива необычайно красивы. Отлогие берега кажутся золотисто-оранжевыми, скалы самых причудливых форм и прибрежные камни густо покрыты водорослями разных цветов и оттенков. К одному из таких коралловых островов, под названием Острова Четверга, мы подошли.

От Острова Четверга пароход двинулся к югу, вдоль восточного берега Австралии. Жара уменьшилась, становилось все свежее и приятнее.

Наступил вечер, когда нам сказали, что завтра пароход будет в Брисбене. Рано утром мы увидели вдали несколько океанских пароходов и очертания большого города. Пароход подошел к пристани, где стояла толпа встречающих. С легким багажом мы вскоре высадились на австралийской земле.

Было это в конце июня 1911 года.

Ранее нам представлялось, что и в Брисбене увидим пальмы и хижины, однако там тянулись большие улицы, на пристани слышалась английская речь, загорелые грузчики перевозили тюк и ящики на ручных тележках, по набережной двигались подводы, запряженные лошадьми. Брисбен мало отличался от типичного портового города Англии.

На берегу мы несколько растерялись: чем нам жить в этой далекой и чужой стране, что будем делать без денег?..

Вдруг рядом прозвучала русская речь:

— Посмотри, Иванов, да это же наши ребята приехали…

Так мы познакомились с Ивановым и Коротковым, моим земляком с Украины.

— Не родственник ли вы Павлуши Короткова? — спросил я, услышав знакомую фамилию и вспомнив, что Павел Коротков был арестован и заключен в Одесскую тюрьму…

— Павлуша — это мой питомец, сын родного брата. После смерти отца он жил у меня.

Лицо немолодого человека погрустнело, он со вздохом добавил:

— Павлушу моего повесили проклятые палачи… А вы разве его знали?

Я ответил, что с Павлом в последние дни его жизни встречался в одесской тюрьме; он до конца сохранял бодрость и смело пошел на казнь…

Нашу беседу прервал Иванов:

— Вы, ребята, я вижу, народ артельный, свой брат— пролетариат, и беспокоиться, что у вас нет ни гроша, нечего! Недаром говорят: «Была бы шея, а хомут найдется». Работу вам мы подыщем. Правда, сейчас в этой части Австралии, в Квинсленде, бастуют все сельскохозяйственные рабочие. Здесь на фермах и плантациях неограниченный рабочий день. Вот они и объявили забастовку, требуя десятичасового дня и прибавки к поденной плате… Получить работу трудновато, но ничего — устроим! А пока вы имеете право несколько дней прожить в «иммигрантском доме» — мой товарищ проводит вас.

Иванов простился, пообещав завтра навестить нас, а мы вместе с Коротковым пошли в иммигрантский дом.

Устроившись, мы вышли прогуляться на улицы Брисбена.

Нам все казалось новым и интересным в этой стране, въехать куда было гораздо легче, чем выбраться из нее. Выезд требовал больших расходов; стремясь заселить страну, правительство субсидировало пароходные компании, и въездные билеты стоили дешево, а за проезд обратно из Австралии надо было заплатить в несколько раз больше.

По главной улице проезжали легковые автомобили и грузовики, лошади попадались редко. Проносились переполненные трамваи. Прохожие мужчины были одеты скромно: в шерстяные безрукавки, рабочие брюки, башмаки, окованные гвоздями, кепи или широкополые шляпы. Просто одевались и женщины.

Мы прибыли в разгар австралийской зимы, но люди ходили по улицам с обнаженными руками — в Брисбене было тепло.

Коротков предупредил нас, что мы должны быть внимательны и осторожны, если не хотим нарваться на неприятность или штраф. Всюду надписи с указанием, какой стороны держаться, где переходить улицу, и полисмены строго следят за движением, штрафуют тех, кто не соблюдает правил.

Задержаться среди движущегося людского потока было невозможно. Лишь около пивных баров и киосков с прохладительными напитками толпился народ. В скверах сидели на лавочках плохо одетые люди со скучающим видом.

— Кто они? — спросил Артем у Короткова.

— Безработные.

— А много их?

— Хватает! И в городах и на дорогах всей Австралии. Их называют тут «собственниками солнца», потому что их единственное благо — возможность греться целые дни на солнце. А большую часть ночи они бродят по улицам, боясь присесть и задремать. Если полисмен обнаружит хотя бы в этом же сквере спящего, то бедняге обеспечено от одного до шести месяцев тяжелых принудительных работ.

— Выходит, дела наши плохи, — печально сказал Саня.

— Поймите, друзья, что для молодого и сильного работы в Австралии много, — ответил Коротков. — Но на таких работах люди быстро изнашиваются, а тогда им — грош цена, и помощи ждать неоткуда… Сколько я встречал тут людей моложе сорока лет, но уже инвалидов!

Затем наш товарищ рассказал, что большинству рабочих здесь — члены союзов, но есть и много неорганизованных, которых предприниматели используют в качестве штрейкбрехеров. Их называют презрительно «скэб», это буквально значит — «болячка». Никто из организованных рабочие не станет спать под одной крышей со скэбом, питаться вместе с ним…

Коротков пригласил нас к себе. Жил он на гористой окраине города в маленьком домике. Внизу протекала речушка, около нее виднелся крохотный огород. Семья у него была большая, они едва сводили концы с концами.

— В Брисбене страшно дорога капуста, — рассказывал Коротков. — Маленькая головка стоит шиллинг, на эти деньги можно купить полдюжины больших ананасов. Вот я и пытаюсь разводить капусту. Ребята только и Знают, что поливают огород, таская воду из речки, а головки выросли не больше кедровой шишки! Земля здесь какая-то особенная… Живем мы тем, что с утра до вечера утюжим костюмы, а жена еще стирает белье, но сейчас и этой работы нет. Здесь можно хорошо заработать только на строительстве дорог. Я бы охотно поехал, но куда потянешься со всей семьей? Вот и сидим в этой норе.

На другой день Артем разговорился с обитателями иммигрантского дома — ирландцами и шотландцами. Они с возмущением рассказывали, что заведующий домом хотел послать их на резку сахарного тростника, — туда, где проходит забастовка. Артем пошел к заведующему.

— Я уже наметил для вас работу, могу всех отправить, хоть сегодня, в Бандаберг, — сказал тот. — Резать сахарный тростник — сладкая работа, будете довольны, — добавил он, улыбаясь.

Артем помрачнел и твердо возразил:

— Хотя мы очень нуждаемся в работе, но скэбами не были и никогда не будем! И на срыв забастовки не пойдем!..

Иванов, узнав о предложении заведующего, пошел к нему и крепко отчитал за то, что, пользуясь тяжелым положением вновь прибывших русских, он Хотел сделать их скэбами.

— Ни один из них не останется ни минуты в вашем негостеприимном доме, — сказал Иванов, — Мы их устроим на работу через союз.

Он взял к себе четверых из нашей группы, а Артем и я пошли к Короткову.

Наутро Щербаков и Саша-колбасник устроились на работу: один — слесарем на завод, другой — на колбасную фабрику. Потом Артем и Саня-кочегар уехали на стройку в Уорик, за 100 километров от Брисбена, а Ермоленко и я — в Талвуд. Меня огорчала разлука с Артемом, но он надеялся найти в Уорике работу еще для одного-двух человек; тогда мы снова будем вместе.

СКИТАНИЯ ПО АВСТРАЛИИ

ДАВНО еще переселенцы привозили в Австралию животных, птиц, растения. Но скитаясь по дорогам этого континента, я встречал также представителей животного и растительного мира, которых в Европе можно увидеть лишь в зоологических и ботанических садах.

Меня заинтересовали кенгуру — сумчатые животные: на животе у них есть «сумки», в которых они носят детенышей. В случае опасности кенгуру мчатся гигантскими прыжками с такой быстротой, что всадник не может их догнать. Разновидностей кенгуру в Австралии много. Как-то в пути я увидел несколько крупных кенгуру, которые тотчас умчались, делая огромные скачки.

Австралийские птицы радуют глаз своим красивым оперением. Особенно многочисленны попугаи — от мелких, величиной с маленького воробья, до крупных — какаду. Сколько раз, лежа под деревом, слышал я их веселую болтовню! Австралийские страусы — эму — меньше африканских. Они очень доверчивы и не боятся человека. Не раз эму подходили вплотную к нашим палаткам. Люди не делают им зла и не охотятся на них; мясо эму жестко, оперение не представляет ценности. Видел я казуаров, напоминающих крупных индюков, и очень много черных лебедей — Австралия их родина. Замечательно оперение птицы лиры. Но, пожалуй, наиболее интересна птица «смеющийся Джек». Взобравшись на вершину дерева, она выводит такие рулады, завершающиеся хохотом, что, бывало, мы останавливали работу и начинали с ней «перекличку». Это полезная птица, она уничтожает мелких ядовитых змей — випер.

Работая в лесу на прокладке дороги, мы увидели виперу. Мои товарищи, давно живущие в Австралии, тотчас отступили. «Что вы испугались такого червяка?»— сказал я. Кто-то предложил мне: «А протяни ей палец…» Но как только я двинулся, товарищи оттащили меня назад: «Ты смеешься, говоришь — червяк, а не знаешь, что его укус смертелен!» Они палками убили гадину.

Очень интересны «переходные» виды животных: например, утконос; тело у него покрыто шерстью, а строением клюва и лап он напоминает утку. Мясо утконосов вкусное, я неоднократно им лакомился. Птица киви лишена крыльев и как бы покрыта шерстью.

В лесах я встречал огромных ящериц «игуанов»; размерами они не уступают среднему крокодилу, но вполне безопасны. Попадались и крупные черепахи — на земле и в воде. Хищных зверей я не видел, исключая динго, потомство одичавших собак.

Австралийские леса — это множество эвкалиптов, достигающих огромных размеров.

С животным и растительным миром мне пришлось ознакомиться и в скитаниях по стране, и при осмотре городских музеев.

Меня прежде всего интересовали жизнь и быт народов и племен, населявших Австралию, Новую Зеландию, Тасманию. Ужасная участь коренного населения — аборигенов— вызывала ненависть к колонизаторам.

В музеях я видел утварь, лодки — каноэ, украшения, бумеранги, копья, модели хижин прежних хозяев этих земель. И рядом — документы, рассказывающие, что колонизаторам предоставлялось право не только грабить коренных жителей, но травить их собаками, уничтожать любыми средствами. Один из документов удостоверяет, что Тасмания — целая страна! — была «куплена» за пару бочек спирта, несколько одеял и побрякушек; «договор» был скреплен значками вождей местных племен.

А если люди не хотели продавать землю «по-хорошему»? Тогда колонизаторы убивали непокорных. Оставшиеся в живых бежали в глубь страны; если они не погибали от голода и болезней, их рано или поздно настигали пули и плети колонизаторов. Я видел в музее бюст с надписью: «Последний из дикарей некогда многочисленного племени, населявшего Тасманию». В Тасмании все коренное население было истреблено, вымерло. Лишь несколько уцелевших стариков поселили в «музее» бухты Лаперуза; там они жили в палатках, их подкармливали. Это были последние аборигены.

Но в Новой Зеландии колонизаторы встретили упорное сопротивление местного населения — маори. С копьями и стрелами они упорно сражались; однако исход их борьбы был предрешен…

В Австралии колонизаторы нашли залежи угля, меди, железа, других ископаемых; начали добычу золота. Капиталисты наживались за счет труда переселенцев из разных стран.

В скитаниях по Австралии первым моим этапом был Талвуд. Ермоленко и я ехали туда из Брисбена по узкоколейной железной дороге. Она петляла в глубоких выемках, очень часто скрывалась в туннелях. Поезд пересек горную местность и помчался по обширной долине.

До Талвуда было двести километров. Вечером мы прибыли туда и увидели большой палаточный городок. У ярких костров расположились группы рабочих. В подвешенных над огнем котелках и жестяных банках готовился ужин. Я подошел к первому костру и с грехом пополам заговорил по-английски. Рабочие направили нас к начальству. «Босс» выдал лопаты и велел утром выйти на работу.

Чувствовал я себя плохо, меня лихорадило. В Австралии многие приезжие первое время хворают из-за резкой перемены климата. Все. же я пересилил себя и утром вместе с Ермоленко пошел на работу.

Босс привел нас к вагону и приказал наполнить его балластом. Он предупредил, что свое дело мы должны закончить до обеда. Но беда была в том, что балласт находился по другую сторону вагона; кроме того, приходилось высоко подкидывать лопату. Как мы ни старались, но сделать в срок работу не смогли. По записке босса получили в конторе первый заработок.

Ермоленко раскис и упрекал себя за то, что уехал из Брисбена, где ему предлагали работать в столовой, правда, за ничтожную плату. Заработанных нами денег хватало лишь на один билет до Брисбена. Мы поделили запас продуктов, а свою долю заработка я отдал Ермоленко, решившему вернуться в Брисбен.

Среди рабочих я встретил одного русского. Он пригласил меня в палатку и выслушал мой невеселый рассказ. По поводу моего недомогания он сказал:

— Ты не беспокойся, это бывает почти со всеми: такой тут климат, да и работа тяжелая. А через недельку втянешься и будешь чувствовать себя отлично. И я первое время мучился, не раз получал расчет… Тут все время жмешь как проклятый; пообедаешь, а потом снова — точно машина… А лопаты громадные…

Рано утром я двинулся в Уорик, к Артему. За весь день мне не попалось ни одного человека. По сторонам бродили эму, лениво пощипывая траву и не обращая никакого внимания на одинокого путника.

Настала холодная ночь. Было уже часа два, но я опасался спать на траве и продолжал идти. Впереди показался огонек. У костра сидел пастух и собирался кипятить в небольшом котелке чай. Он пригласил меня, достал из сумки хлеб, мясо, сыр и попросил принести воды, указав место, где ее набрать.

Рассветало. Невдалеке я увидел стадо коров, стоявших в луже, другие ходили вблизи. Я вернулся с пустым котелком и сказал, что вода грязная. Пастух рассмеялся: «Если другой воды нет, то и эта хороша. Конечно, пить ее сырой вредно, надо кипятить». Я наполнил котелок, подвесил его над костром. Пастух насыпал одновременно чай и сахар. Я с большим аппетитом позавтракал. Пастух добродушно улыбался, дал мне на дорогу несколько сигарет и показал путь к Уорику.

Дорога шла через эвкалиптовый лес. И снова, как накануне, кругом ни души, никаких признаков человеческого жилья. Поздним вечером сильно захотелось спать. Я свернул в лес, ощупью набрал сухой травы и веток, разложил костер. Возле просеки валялись срубленные деревья. Положив два чурбана в огонь, я лег и крепко уснул.

Разбудило меня солнце. Я вышел на просеку и двинулся дальше. Было жарко, мучила жажда, во рту пересохло. Меня охватило беспокойство: неужели так и не встречу людей, не найду воды?.. Наконец я вышел из леса на прекрасную равнину.

По обеим сторонам дороги тянулись ряды колючей проволоки, за которой паслись огромные стада овец и рогатого скота. Послышался лай собак. Завидев меня, быки с ревом бросились к проволоке. Пришлось отойти подальше, но разъяренные животные еще долго бесновались за оградой.

Мне попалось несколько кактусов со зрелыми красными плодами. Сорвав их и очистив от колючей кожуры, я жадно стал жевать сочную мякоть, освежил рот и зашагал веселее.

Только под вечер, голодный и усталый, я набрел на жилье и постучал в дверь. Вышел здоровый и широкоплечий пожилой человек. Взглянув на меня, он спросил: «Вы голодны?» Я слегка покачнулся, и старик, обхватив меня сильной рукой, проводил в чистую комнату.

Это был дом зажиточного фермера-скотовода. На столе лежало мясо, ветчина, масло, сыр, хлеб. Мне налили чаю с молоком, накормили. Собралась вся семья: хозяин, его жена, трое взрослых сыновей и дочь. На стенах висели картины; одна из них изображала английских солдат во времена Крымской войны. В шкафах и на полках было много книг — произведения Шекспира, Диккенса, Байрона, Теннисона. Семья фермера была удивлена, что русский прохожий, слабо объясняющийся по-английски, знаком с этими классиками.

На другой день один из сыновей фермера отвез меня на лошади к железной дороге. Оттуда было километров пятнадцать до Уорика, где меня ждала встреча с Артемом.

Лишь немного больше недели прошло, как мы расстались с Артемом, но за это короткое время он сильно загорел, окреп, к нему вернулось обычное жизнерадостное настроение.

— А я только что собирался писать, чтобы ты приехал, — сказал Артем. — Босс Томсон очень ценит русских рабочих и возьмет тебя в свой отряд.

Томсон выдал мне новую лопату. По совету Артема я наточил ее и на другой день беспрерывно нагружал вагонетки. Работать было куда удобнее, чем в Талвуде, и я не отставал от других.

После первой получки я приобрел палатку и установил ее рядом с палаткой Артема. Чтобы поставить ее, много времени не требовалось. В землю вбивали два кола; сверху их соединяли перекладиной, через которую перебрасывалась палатка; внизу ее укрепляли колышками. Койку устраивали из двух мешков, в виде «раскладушки». Столом служил ящик, к которому прибивались ножки. Жестянки из-под керосина использовались как умывальник. Из посуды покупали только сковородку, эмалированную кружку, тарелку, ложку и котелок для чая. Вот и все «хозяйство» австралийского землекопа…

Около входа в палатку вбивали два коротких кола; между ними протягивали проволоку с крючьями, на которых подвешивали банки и котелки, чтобы приготовить обед и чай. Несколько сот человек в течение получаса могли собрать свои пожитки и за такое же короткое время расположиться лагерем на новом месте.

Получив заработок, я решил отпраздновать новоселье. Купил в лавочке мясо, сыр, колбасу, завернул их в бумагу и оставил на столе.

Возвращаясь с работы, я представлял себе, как буду угощать друзей. Но, войдя в палатку, остолбенел: она кишела муравьями, больше половины продуктов было съедено. Побежал к Артему. Он сидел у стола, на тарелке лежал кусок мяса. Здесь муравьев не было.

— Пойдем ко мне, — возбужденно сказал я, — увидишь, какой набег совершили муравьи. Не иначе, как моя палатка стоит на муравейнике!

Артем расхохотался:

— Я забыл предупредить тебя, что ножки стола надо поставить в банки с водой — только так можно спасти продукты от муравьев, а их в Австралии мириады.

Действительно, они уничтожали все съедобное, если имели к нему доступ. А то, что случайно оставалось, уже не было пригодно из-за неприятного запаха. Мне рассказывали, что в некоторых глухих местах Австралии муравьи представляют опасность для людей и животных.

Саня-кочегар проклинал непривычные условия австралийской природы. Однообразная работа не нравилась ему, он собирался уехать.

Бригады Томсона, состоявшие из четырехсот русских, шотландцев и ирландцев, считались лучшими на строительстве этой железной дороги. Мы взрывали породу, рубили деревья, корчевали пни, острыми кайлами разрыхляли сухую землю, грузили вагонетки, рыли выемки, делали насыпи, прокладывали путь.

Вначале Артем работал лопатой и превзошел всех, кроме Длинного Дика из Канады. Большого Тома — так прозвали Артема — и Длинного Дика знали все. Дик любил пиво и по праздникам выпивал вместе с Томсоном двадцатилитровый бочонок. Они хотели втянуть в свою компанию и Артема, но тот пива не пил.

У Томсона была величавая фигура старого рабочего. Его руки с сильными мускулами внушали уважение, он немало потрудился на самых тяжелых работах.

Как-то в день отдыха за кружкой пива Томсон сказал Дику:

— Вот уже сорок лет, как я работаю, но мало встречал людей, кто умел бы лучше меня работать лопатой, ломом, топором. Никто не мог в былые времена быстрее меня повалить эвкалипт или нагрузить вагонетку. Тебя я полюбил за силу, ловкость, умение работать, ты напоминаешь мою молодость. Я думал, что не встречу работника лучшего, чем ты, но появился Том, и я теперь часто подолгу смотрю, как он работает… Знаешь, Дик, тебе не угнаться за ним!

— В работе я редко кому уступал в Канаде, не уступлю и в Австралии, — с гордостью ответил Дик.

— А если я готов держать с тобою пари на бочонок пива, что Том тебя обгонит?

— Согласен!

Весь лагерь узнал о предстоящем состязании: кто быстрее наполнит вагонетку землей — Длинный Дик или Большой Том.

Артем усиленно тренировался. Товарищи дружески подшучивали над соперниками.

— Смотри, Дик, основательно подготовься и не подкачай, заранее припаси несколько бочонков пива. Мы видели, что Том купил себе большой котел для чая…

Состязание назначили на воскресенье. Со всех соседних участков съехались сотни людей.

По сигналу Дик и Артем начали работать. Отовсюду слышались поощряющие возгласы. Ирландцы и шотландцы верили в непобедимость Дика и с замиранием сердца следили за ним. Он вонзал лопату в кучу балласта, мгновенно сбрасывал в вагонетку и тотчас приподнимал новую груду. С не меньшим напряжением все смотрели, как ловко Артем подхватывал лопатой балласт. На его обнаженной груди и сильных руках играли мускулы. Казалось, приемы обоих соперников настолько совершенны, что ни один из них не сможет превзойти другого. Но вот Дик начал сдавать в этой бешеной гонке, а взмахи лопаты Артема все убыстрялись, его вагонетка наполнена уже почти до краев…

— Скорей!.. Скорей!.. Нажимай, Дик!.. — кричали канадцы.

Обливаясь потом, он продолжал бросать землю. Но было поздно: еще несколько взмахов, и вагонетка Артема полна до верха!

Шумными возгласами собравшиеся приветствовали победителя. Дик стоял смущенный, виновато озираясь и утирая струившийся с лица пот.

Вскоре Артем стал бурильщиком; скважины в то время бурили вручную, с помощью молотка и лома. Потом его перевели в запальщики. Эта работа требовала большой точности, аккуратности, смелости и выдержки. Артем закладывал в отверстия динамит и взрывал его.

Поражение Дика огорчило его сторонников. Чтобы взять «реванш», они затеяли новые состязания: группа ирландцев начала испытывать силу русских на канате — кто кого перетянет. В этой борьбе ирландцы постоянно оказывались победителями, и Артем, участник состязаний, признал, что не помогают даже тренировки.

Однажды у костра Артем читал газету, в которой высмеивались попытки русских победить. «Ладно, цыплят по осени считают», — проговорил он.

Каждый день после работы, захватив немного еды, Артем исчезал и возвращался в палатку после полуночи. Он обегал все лагеря за десять-пятнадцать километров и подобрал сильных парней для очередного состязания. И вот команда из двадцати пяти русских одержала победу! Сколько ни пытались потом ирландцы вернуть первенство, им это не удавалось.

Артем был инициатором культурно-просветительной работы в бригадах Томсона, организовал кружки — хоровой, музыкальный, по изучению английского языка. У костра устраивались собрания, все рабочие сплотились в дружную семью.

Миновала австралийская зима. Солнце пригревало все сильнее. Земляные работы закончились, мы занялись прокладкой пути, переезжать приходилось все чаще и чаще.

Наступил декабрь — самый жаркий месяц в Австралии. Перед Новым годом на всех дорожных стройках работы приостановились. Мы отправились в Брисбен, где была целая улица, заселенная русскими. В этот город к Новому году из многих мест съезжались земляки.

В Брисбене Артем потащил меня в магазин:

— Выбирай себе костюм, довольно ходить в безрукавках!

Купили костюмы, белье, ботинки. Вместе с товарищами снова осмотрели город, побывали в музее, в зоологическом саду.

Артем не терял времени и объединил всех русских в Союз рабочих-эмигрантов, организовал кассы взаимопомощи — на случай стачки. Мы встретились с земляками, приехавшими из центра сахарной промышленности — Бандаберга, с угольных шахт Ньюкасла, медных рудников Нового Южного Уэльса, с золотых приисков и других районов. Среди прибывших нашлось немало хороших певцов, танцоров, музыкантов. С помощью Союза рабочих Австралии сняли помещение для устройства вечера.

Огромный зал был переполнен, а у входа толпилось множество людей, желавших попасть на вечер. Актеры-любители хорошо поставили «Женитьбу» Гоголя. Даже не знавшие русского языка зрители дружно хохотали. Потом играли русские гармонисты, их сменил оркестр балалаечников. На сцену вышли танцоры, исполнившие русские и украинские пляски. Музыка и танцы захватили австралийцев, громом аплодисментов они наградили исполнителей. А под конец выступил хор. Понеслись слова песни: «Сижу за решеткой в темнице сырой»… Как только послышалось мелодичное, грустное пение, зал замер. В песне чувствовалась тоска по воле, и всем слушателям передалась эта тоска великого народа, закованного в цепи… А дальше — словно вихрь ворвался в зал и зазвучал клич, зовущий к победной борьбе:

Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов!..

Все новые и новые голоса присоединялись к хору:

…С Интернационалом

Воспрянет род людской!..

Для нас это был незабываемый вечер, а буржуазные газеты подняли крик о «русских нигилистах», несущих опасность Австралии. В доме Степанова, где мы остановились, все внимательно слушали, как Артем читал статью. В ней вскользь упоминалось о прекрасном русском искусстве, но автор тут же подчеркивал, что во всех русских лицах есть что-то… монгольское. Это был явный намек на то, что в Австралии нежелательно пребывание русских иммигрантов; в то время местные расисты вели острую кампанию против переселения людей из Азии — китайцев, индусов и других.

Австралийская рабочая газета восторженно писала о русском вечере.

Наступил новый, 1912 год. Артем устроился грузчиком на пристани, а я поступил в кооперативную столовую; платили там мало, но другой работы не было. Жил я вместе с Артемом, который все свободные часы отдавал общественным делам; домой он возвращался поздно. Заложив прочный фундамент Союза русских рабочих, Артем решил объехать весь Квинсленд и организовать ячейки на местах.

В правление Союза посыпались заявления о приеме в члены, поступали средства на издание русской рабочей газеты. На наш адрес прибывала литература, мы рассылали ее во все уголки Квинсленда.

Забастовка брисбенских трамвайщиков показала силу солидарности русских рабочих. Австралийские власти надеялись сорвать забастовку и пытались привлечь к работе русских, но в их среде не нашлось ни одного предателя. Во время забастовки австралийские рабочие-пикетчики пропускали на свои собрания русских. Артем в стачечном комитете играл видную роль, он был инициатором мощной демонстрации в поддержку трамвайщиков. Полиции не удалось разогнать демонстрантов. Рабочие одержали победу. Имя Большого Тома стало очень популярным.

Вскоре произошло событие, всколыхнувшее всю русскую колонию. В Австралию пришла весть о зверской расправе с рабочими на Лене. А позднее, в мае 1912 года, когда в Брисбен приехало несколько десятков русских рабочих, не желавших оставаться на залитых кровью приисках, мы узнали потрясающие подробности этого злодейства.

Встречать товарищей из Сибири вышла чуть ли не вся русская колония во главе с Артемом и представители австралийских рабочих. На многолюдном собрании некоторые из нашей колонии высказывались за немедленное возвращение в Россию и организацию террора против палачей русских рабочих. Артем резко возразил:

— Ленские расстрелы ярко показали, что палачи трудового народа не только в России, но и в Лондоне, в Париже, в Нью-Йорке. Многие из присутствующих видели в здешнем музее модель самого большого золотого самородка в мире, найденного в Сибири, на Лене, и отправленного на монетный двор в Лондон! Разве не мировые хищники требовали и требуют самой жестокой расправы с русскими рабочими?! Террором мы ничего не добьемся. Нам необходима сплоченная организация, своя газета, которая правдиво освещала бы события. Такая газета проникнет ко всем товарищам, разбросанным по Австралии. Нам нужна связь с рабочими Европы и Соединенных Штатов Америки, самое дружное сотрудничество с рабочими Австралии…

После речи Артема один из участников собрания спросил у соседей: «Кто это говорил?»

Тогда Осман, парень огромного роста, работавший с Артемом в Уорике молотобойцем, ударил себя кулаком в грудь и горячо воскликнул: «Да как же ты его не знаешь? Это же наш верный и дорогой товарищ, и я работал вместе с ним!»

Русская колония собрала средства для детей, осиротевших после кровавой расправы на Лене. Люди тянулись к революционной работе.

Стала выходить газета на русском языке — «Австралийское эхо». Артем весь отдался революционной деятельности; он работал среди русских и помогал австралийским товарищам. Большой Том был инициатором и организатором борьбы за свободу слова.

Скоро нам пришлось расстаться. Работа в столовой мне не нравилась, и я уехал на станцию Нананго, и там временно устроился ремонтным рабочим. А потом переехал в Бандаберг, где жило много русских.

Меня интересовали плантации, расположенные в этом районе. Вся сахарная промышленность Австралии находилась в руках монополистов, составлявших акционерную компанию. В северной части Квинсленда огромные территории были заняты сахарным тростником. Они напоминали наши кукурузные поля, но стебли тростника толще и повыше. Убирать его было тяжело. Стебель подрезали у самого корня, очищали от листьев и складывали пачками.

Рабочий день здесь только считали десятичасовым; в действительности люди выходили на плантации с рассветом, а возвращались в темноте. Платили мне не больше чем в брисбенской столовой. После тяжкого труда я торопился скорее поесть и тотчас валился на койку.

Плантационные рабочие-австралийцы относились ко мне дружественно, но некоторые иногда проявляли высокомерие. Бывало, это приводило к перепалке. Проявления шовинизма цсегда вызывали у меня отвращение, но в рабочей среде они совершенно нетерпимы.

Непривычный труд на плантациях выматывал все мои силы. Я перебрался на строительство и опять занялся погрузкой балласта. Теперь эта работа не казалась мне тяжелой.

После четырехмесячного отсутствия я снова вернулся в Брисбен. Со свернутой палаткой на спине пошел к дому Степанова. Вдруг я услышал позади знакомый голос Артема:

— Здорово! Наконец-то появился! Идем ко мне.

Он возвращался с пристани после работы. Подошли к небольшому домику. Дверь открыла красивая смуглолицая женщина.

— Познакомься с моей женой, ее зовут Мина, — сказал Артем.

Мы пообедали втроем. Мне было грустно. Видимо, уловив мое настроение, Мина запела приятным, сильным голосом: «Дом, дом, милый дом! Нет места лучше, чем родной дом…»

Тоскливое чувство не покидало меня. Непривычно было видеть Артема в семейной обстановке. Я так стремился в Брисбен, чтобы поделиться с ним, найти понимание, получить совет. Уже несколько недель мною владела одна мысль — покинуть Австралию, жить в которой становилось все невыносимее. С небывалой силой тянуло меня на родину, в Россию. Перед глазами стояли широкие равнины, покрытые снежной пеленой, родные березы…

И вот я опять с Артемом, любимым товарищем, который всегда призывал к борьбе. Теперь он женат, примет австралийское подданство, быть может, станет квинслендским фермером и уже не вернется в Донбасс, к шахтерам, с которыми был так тесно связан?..

Спустя много лет я вспомнил эти сомнения и последнюю ночь, проведенную под одной кровлей с Артемом. Нет, я не имел права разувериться в этом светлом человеке, всегда и всюду преданном делу трудящихся! Как только пришли вести о свержении царского самодержавия, он покинул Австралию и вернулся в Россию. До последнего дыхания большевик Артем боролся за счастье трудового народа, за Советскую власть, за коммунизм.

СИДНЕЙ — МЕЛЬБУРН — НЬЮКАСЛ

ДА, Я ПОЗНАЛ томительное чувство тоски по родине. Но до возвращения домой прошли годы странствий, мытарств, приключений.

Простившись с Артемом и Миной, я на последние деньги купил билет и уехал пароходом в Сидней, на юго-восток Австралии.

Этот город отличался чистотой, широкими и ровными улицами; нижние этажи многих зданий были отделаны красивым австралийским мрамором.

Сиднейский ботанический сад, в котором собраны растения из многих стран, тянулся на несколько километров. Со скалистого берега открывался чудесный вид на бухту, где стояли огромные океанские пароходы и бессчетное множество парусников.

В Сиднее шло строительство. Каменщики и плотники зарабатывали больше других. В городе и окрестностях было немало заводов: металлообрабатывающих, меднолитейных, стекольных, мыловаренных, кирпичных; там находились огромные скотобойни с холодильниками, откуда замороженное мясо грузили на пароходы-рефрижераторы. Невдалеке от Сиднея добывали медь.

С семи часов утра улицы заполнялись рабочими и работницами, спешащими на заводы, фабрики, в мастерские. Пробегали трамваи и автобусы. После восьми часов движение сокращалось — шли служащие контор и магазинов. С десяти часов улицы становились малолюдны, но к обеду снова появлялся народ. Ближе к вечеру, когда люди возвращались с работы, на улицах шла бойкая торговля фруктами, прохладительными напитками. Заполнялись бары. Но если посетитель был хотя немного пьян, ему не давали ничего хмельного; нарушение этого правила каралось штрафом или тюремным заключением.

После одиннадцати часов вечера жизнь в городе замирала. На улицах оставались только бездомные. Они имели «право» бродить всю ночь; если же человека находили спящим под открытым небом или, например, в подъезде, судья приговаривал его к принудительным работам на срок до одного года.

В Сиднее жило много немцев и итальянцев, русских было мало. Возле пристани я встретил греков; двое или трое из них открыли харчевни, в которых бедный люд за небольшую плату мог получить рыбу или крабов. В сиднейской бухте ловили крупных крабов, морских раков-лангустов, добывали массу устриц.

Целые дни я проводил в музее, библиотеке, картинной галерее и не заметил как остался без единого гроша. Пришлось расстаться со своим жилищем.

Всю ночь я блуждал по улицам, а с утра, томимый голодом, крутился возле ящиков для отбросов, надеясь найти остатки пищи. Можно было посидеть на скамейке, но стоило только закрыть глаза, как из-под земли вырастала грозная фигура полисмена, который толчком дубинки возвращал тебя из мира грез на грешную землю.

Все мои старания найти постоянную работу были напрасны. Иногда я немного подрабатывал — на окраске пароходов, погрузке ящиков.

В этом прекрасном на вид городе среди тысяч безработных я часто встречал людей тридцати пяти — сорока лет, выглядевших инвалидами, и при этом мне вспоминались рассказы Короткова в Брисбене.

Некоторые бездомные ютились среди скал в глубине ботанического сада. Взяв несколько старых газет, я. тоже забрался туда и приготовил себе ложе, но не успел еще уснуть, как почувствовал сильный удар. «Попался!» — мелькнула мысль. Рядом стояли два полисмена. Меня и еще двух бездомных отправили в тюрьму и посадили в одиночные камеры.

Рано утром послышался резкий звонок, в камеру вошел верзила-надзиратель. Толчком он поднял меня и приказал вынести в коридор одеяло и грубую подушку. После этого мне дали миску застывшей кукурузной похлебки.

В тот же день меня судили. Я показал членский союзный билет и объяснил, что не смог найти работу, а за жилье нечем было платить. Судья, предупредив, что если меня снова найдут спящим на улице, то я буду строго наказан, велел отпустить.

Забрав свою палатку, хранившуюся у рабочего стекольного завода, я двинулся пешком на юг — по направлению к Мельбурну.

Дорога шла через заселенную местность. Пейзажи были такие же, как в Квинсленде. Пастбища в этой части страны — Новом Южном Уэльсе — превосходны. Кое-где попадались кукурузные и пшеничные поля. В лесистых местах по дорогам тянулись вереницы волов; запряженные по три-четыре пары, они тащили срубленные стволы эвкалиптов.

По пути я думал: вряд ли есть еще другая страна, где такое множество людей передвигается пешком. Но в то время я очень мало знал об Америке…

На дорогах Австралии мне встречались маленькие группы старателей, искавших золото. Потерпев неудачу, они нагружали осликов своим скарбом и перекочевывали на новое место. Специалисты по стрижке овец брели с одной фермы на другую; механизированная стрижка тогда применялась редко.

Молодой, здоровый и сильный человек мог получить работу на стройках железнодорожных линий, на золотых приисках, медных рудниках.

Я путешествовал с батраками, искавшими работу на фермах, со строителями железных дорог. Почти каждый путник нес свернутую палатку, одеяло, котелок и небольшую сумку с провизией.

В Австралии установился обычай гостеприимно относиться к путникам. На некоторых фермах были помещения, где они могли поесть, переночевать, запастись пищей на дорогу.

— Ты думаешь, это делается из любви к человеку? — сказал мне попутчик-батрак. — Нет, вовсе не то! Богатые скотоводы боятся, что голодный человек из злобы может причинить им большой вред. Гостеприимство для фермеров-богачей это своего рода страховка…

Одной из отрицательных сторон австралийского быта было пьянство. Многие за один вечер пропивали весь заработок. На одной станции у бара собралась большая толпа. В центре ее стоял пьяный гуляка. Он поднимал свой стакан, важно швырял деньги, а вся орава пила за здоровье «щедрого парня Гарри»… Когда он проспался, карманы его были пусты, и «щедрый Гарри» присоединился к группе безработных пешеходов. Я видел и таких людей, которые скитались по стране из любви к приключениям; об этом типе бродяг немало рассказали австралийские писатели.

Несколько дней я шел, ночуя на фермах или в лесу, под эвкалиптом. Пройдя больше половины пути до Мельбурна, устроился на работу по разгрузке камня. Дело было нелегкое, но я хотел заработать побольше, чтобы не нуждаться в Мельбурне, а затем вернуться в Сидней; скитальческая жизнь надоела мне.

Свою палатку я установил на берегу небольшой реки, почти совсем высыхавшей летом. После работы раскладывал костер, умывался, быстро готовил себе пищу и читал книги, которые брал у товарищей.

В палатку часто заползали змеи, но это меня не тревожило— они были не ядовитые. Небольшие удавы питались кроликами, которые во множестве водились в этой местности. Маленькие зверьки выползали из нор, не боясь человека.

Работал я вместе со славными шотландскими и ирландскими парнями. Шотландцы — веселые люди, любят танцы, песни. Ирландцы казались мне грубоватыми, сдержанными, но очень честными и правдивыми.

В шутку шотландцы назвали меня Питером Ирландцем. Я поддержал их и, узнав названия двух-трех улиц Дублина, главного города Ирландии, начал говорить, будто родился там.

Мне рассказывали о борьбе ирландского народа за независимость своей страны. Жизнь вынуждала ирландцев покидать родину и массами эмигрировать в Австралию, Канаду, США.

Через четыре месяца работа кончилась, но мне не хотелось уезжать из этой красивой местности. Как раз в то время рядом с моей палаткой появились еще две, в них поселилось пятеро охотников за кроликами. Эти грызуны наносили большой вред, уничтожая посевы. Власти платили за каждую кроличью шкурку. Содрав ее, охотники оставляли тушки на месте.

Спустя неделю мои временные соседи-охотники ушли. Запах от неубранных тушек был ужасный, а оставшиеся в норках голодные детеныши невыносимо пищали…

Сложив свою палатку, я пошел на станцию и взял билет до Мельбурна.

Этот город оказался гораздо меньше Сиднея. В Мельбурне находились правительственные учреждения, учебные заведения, музеи. В отличной картинной галерее я увидел большое полотно, посвященное исследователям глубинных районов Австралии Бёрку и Уиллису, пересекшим страну с юга на север. Художник изобразил их изможденными, в лохмотьях, у громадного эвкалипта, на котором было вырезано только одно слово — «Копайте!»— и указана дата. Под деревом обнаружили их дневники. Исследователи умерли от голода.

Долгие часы проводил я в музейных залах. В минералогическом музее были собраны образцы редких ископаемых, модели золотых самородков, найденных в Австралии и в других частях света. Возле модели огромного золотого самородка была надпись, что его нашли в Сибири; именно о нем говорил Артем на собрании в Брисбене… Модели знакомили посетителей с крупнейшими алмазами и другими драгоценными камнями, со знаменитыми жемчужинами. Часто бывал я в мельбурнской библиотеке — одной из крупнейших в Австралии.

Однажды в мельбурнском порту появились два военных японских корабля. Желая подчеркнуть, что это дружеский визит, японцы предоставили свободный доступ на свои корабли. Пошел туда и я. Каково же было мое изумление, когда я обнаружил на орудиях надписи — «Путиловский завод»! Возможно, не только орудия, но и сами корабли были захвачены во время Цусимского сражения…

В Мельбурне при мне гастролировал русский балет. Билеты стоили баснословно дорого, но в городе только и говорили о прекрасном русском искусстве, о «непревзойденной Анне Павловой».

Мои сбережения почти иссякли, надо было найти работу. Мой владивостокский опыт полировщика по мрамору пригодился — я устроился в мастерскую на временную работу. Заказ был срочный, мы трудились по десять-двенадцать часов, а иногда и больше.

В поисках недорогого жилья я отправился на трамвае в рыбацкий поселок. Старая женщина предложила мне поселиться в домике ее внука, уехавшего на несколько месяцев в Шотландию. Сама она жила рядом, у самого моря. Ей было немного боязно одной, на краю поселка. За временную аренду она назначила небольшую плату, и я переехал туда, радуясь, что на какое-то время избавлен от нужды и бездомного существования.

Еще в Брисбене я начал с помощью Артема переводить на русский язык книгу о первых каторжанах, сосланных из Англии в Ботани-бей (бухта в Сиднее). Теперь я в немногие свободные часы продолжал перевод самостоятельно.

…Скованных по рукам и ногам заключенных везут в неведомую страну. Разыгралась сильная буря, паруснику грозит гибель. Воспользовавшись паникой, группа каторжан освобождается в трюме от кандалов и захватывает часть оружия. Но конвой побеждает. Судно продолжает путь, на его реях раскачиваются трупы повешенных вожаков… В Ботани-бей каторжан заставляют строить тюрьму. Ужасный режим вынуждает их бежать. Голод толкает на людоедство. Наконец из всех беглецов в живых остаются только двое, и между ними происходит бой. Победитель возвращается обратно в Ботани-бей…

Иногда я отрывался от перевода книги и ходил по берегу, наблюдая за рыбаками. Отбирая пойманную рыбу, они с руганью кидали в сторону попавшихся в сети небольших акул, которых лишь немногие употребляли в пищу. У побережья водилось множество этих хищников. Как-то рыбаки вытащили акулу весом килограммов на двадцать. Я принес часть ее домой, вырезал лучшие куски и стал поджаривать на сковородке. Вошла старушка хозяйка. «Вам нравится жаркое из акулы? Мне тоже», — сказала она. Мы вместе позавтракали. Потом я не раз питался этим блюдом.

Погода стояла тихая, океан был спокоен. Но вот подул ветер, волны докатывались почти до самого домика, начался длительный ливень.

Еще до этого я собирался расстаться с Мельбурном. Работа кончилась, ничто меня здесь не удерживало. Хозяйка уговаривала остаться до приезда ее внука, но я твердо решил уехать и поступил палубным матросом на пароход, идущий в Сидней.

На этот раз мне повезло: прибыв в Сидней, я сразу устроился полировщиком в мраморную мастерскую.

В один из воскресных дней отправился за город — на мыс Куджи, где мечтал поселиться.

Волны с гулом разбивались о скалы, образуя пенящийся, бурлящий водоворот. Справа тянулся прекрасный отлогий пляж, на золотистый песок набегали лазурные волны. Я спустился по скалам почти к самому берегу. Камни были покрыты густым темно-синим мхом, желтыми, оранжевыми и фиолетовыми водорослями.

Из расщелин низвергались водопады. Попадались гроты и пещеры, в которых журчали ручьи. В воде, заполнявшей углубления и впадины, виднелись тысячи моллюсков, раковин разных цветов и оттенков. Здесь же обосновались морские ежи с острыми иглами, за камнями прятались осьминоги, ползали крабы.

Метров за двести от мыса находился небольшой Остров акул.

По воскресеньям из Сиднея на пляж Куджи приезжали горожане. Купались только у самого берега; плакаты предупреждали: «Берегись акул»!

На мысе стоял дом с двумя башенками, он был огорожен высокой стеной, утыканной сверху битым стеклом. Там жила семья Тук. Хозяйка-вдова продавала прохладительные напитки, ей помогала восемнадцатилетняя дочь Бетти. Вдова сдала мне небольшую комнату, расположенную в одной из башенок.

У миссис Тук часто устраивались вечеринки. Почти ежедневно приходил молодой человек по имени Тедди, он ухаживал за Бетти.

Как-то их гости собрались на пикник, пригласили и меня. Вдова предложила мне столоваться у нее. Я стал своим человеком в этой семье.

Как заведенный, я работал в мастерской, а потом возвращался на мыс Куджи. Так проходили недели и месяцы. Все чаще мною овладевала тоска: воспоминания о России, о прошлом были и отрадны и мучительны. Я взбирался на уединенную скалу и долго смотрел на бушующий океан.

Однажды на скалу поднялась Бетти Тук. Она начала укорять меня в том, что я сторонюсь ее, и вдруг, обхватив мою шею, горячо заговорила:

— О, мой дорогой, я несчастна! Выслушайте меня, не уходите… Никто мне не нравится, а мать постоянно твердит, чтобы я вышла замуж за Тедди, потому что он хорошо зарабатывает, но я его не люблю!..

Она зарыдала. Мне стало жаль эту девушку с грустными серыми глазами. Я обещал, что больше не буду избегать ее общества. Взявшись за руки, мы пошли к дому.

Между нами завязалась хорошая дружба. Тедди все реже появлялся в доме Тук. Вечерами я помогал Бетти мыть посуду. При этом вдова и ее родственники лукаво подмигивали: мы, мол, знаем, кто жених Бетти… В Австралии существовало мнение: если молодой человек помогает девушке убирать посуду, значит он ее жених. Но я не считал это серьезным.

В один из воскресных дней, мучимый очередным приступом безысходной тоски, я покинул компанию, слушавшую граммофонные пластинки, и взобрался на свою излюбленную скалу. А затем бросился в волны и поплыл к Острову акул. Тело мое горело от ожогов медуз. Я держал направление к большому замшелому камню, который то обнажался, то скрывался под волной. Взобравшись на камень, я увидел у берега много людей, приветственно махавших мне руками. Боль в ступнях заставила скорее вернуться. Любопытные обыватели окружили меня, среди них была взволнованная Бетти; она увела меня домой.

В газете появилась заметка, что какой-то русский плавал на Остров акул с ножом в зубах — на случай нападения хищников.

Миссис Тук устроила вечер, пригласила всех родственников и неожиданно объявила меня женихом Бетти.

Один из родичей произнес речь:

— Счастлив должен быть человек, выбравшийся из такой варварской страны, как Россия, где люди живут в грязи, оборванные, питаясь только черным хлебом и кислой капустой.

Он обратился ко мне:

— В нашей среде вы будете с ужасом вспоминать о своей прошлой жизни. Сейчас же после свадьбы мы поможем вам стать австралийским гражданином…

Его слова я ощущал, как удары, больших усилий стоило мне сдержаться. После этого вечера я потерял сон. «Ты должен был вовремя остановить девушку, — говорил мне внутренний голос, — не дать ее мимолетному увлечению разрастись. Она тянулась к тебе, не желая выйти замуж за нелюбимого человека. Ты сочувствовал Бетти, а она все больше привязывалась, чувство ее крепло…»

Вспомнился такой эпизод. Китаец-огородник доставил семье Тук овощи. После его ухода Бетти воскликнула: «Ненавижу китайцев!» А я промолчал… Видимо, незаметно для себя я погряз среди самодовольных лавочников, в обывательском, мещанском болоте, потерял чутье…

С каких же это пор ее родня стала видеть во мне жениха?! Вдова Тук с ее торгашескими ухватками, все окружение этой семьи представились мне отталкивающими, а сама Бетти бесконечно чужой.

Решение созрело мгновенно — прочь отсюда! Перед рассветом я покинул этот дом. Свои вещи не взял, в кармане была только мелочь. Мне следовало получить недельный заработок в мастерской, но я туда не пошел. Любыми способами добраться до Франции, а оттуда с помощью русских революционеров-эмигрантов вернуться на родину — лишь об этом были мои мысли…

В Сиднее уже началось движение, открывались магазины, люди спешили на работу. Мне повстречался русский парень. Фамилия его была Кутузов. Под мышкой он нес гитару, в руке узелок. Он сказал, что идет пешком в Ньюкасл, где нетрудно поступить на пароход.

Мы купили хлеба, сыра и вышли на дорогу. Был конец июня — середина австралийской зимы, но погода стояла жаркая. Пройдя километров тридцать, мы расположились на ночлег у небольшого озера и разожгли костер.

Утром позавтракали, закурили. Кутузов рассказал, что пробыл в Австралии около двух лет, работая на угольных шахтах Ньюкасла.

— Не знаю, как остался жив, — говорил он. — Дня не проходило без несчастного случая. Работают там только иммигранты, они мрут как мухи. Хозяева не обращают никакого внимания на крепление кровли, им нужна только прибыль, а гибель людей их не беспокоит. В России я тоже работал шахтером около Владивостока. Говорили, будто в Австралии рабочему человеку жить хорошо, я и поверил, поступил матросом на пароход, добрался сюда. А на шахтах Ньюкасла только и думалось: сегодня за мной смерть придет или завтра? Уехал в Сидней, работы не нашел, деньги кончились…

Кутузов взял гитару и заиграл вальс «На сопках Маньчжурии». Потом начал петь о царской власти, погубившей в войне с Японией множество человеческих жизней. Были в этой песне слова: «…Что в царстве далеком, где вечно, всегда недород, правительство держит во мраке глубоком, в невежестве русский народ…»

Двинулись дальше, без денег и хлеба, а аппетит у нас был здоровый; Кутузов говорил, что съел бы целого барана.

— Если бы я умел так играть и петь, как ты, то сумел бы заработать, выступая перед фермерами, — шутливо сказал я спутнику.

Он ничего не ответил, глянул на меня и зашагал к домику, стоявшему невдалеке от дороги. Кутузов подошел к самой двери и запел. Вышла женщина.

— Уходите к дьяволу с вашей музыкой, у нас дети спят! — прошипела она.

Была холодная ночь, когда мы достигли небольшой железнодорожной станции. Здесь стояло несколько товарных вагонов с мешками цемента, накрытыми брезентом. Мы забрались в вагон, улеглись на мешках и прикрылись брезентом, но холод не давал заснуть. А из здания гостиницы возле станции слышались веселые голоса, смех.

Кутузов вскочил, схватил гитару:

— Подожди, я попытаю счастья.

Через несколько минут донеслись звуки гитары и топот танцующих. Вскоре мой спутник вернулся.

— Вставай! — радостно воскликнул он. — Есть деньги и на ночлег и на билеты до Ньюкасла!

Утром мы сели в поезд и через два часа были в Ньюкасле.

НА ПАРУСНИКЕ ЧЕРЕЗ ТИХИЙ ОКЕАН

В ПОРТУ стояло много парусников под германским, норвежским, датским и другими флагами. Большая часть их перевозила уголь к западным берегам Австралии.

По набережной портовая полиция вела несколько матросов. Они сбежали со своих судов, и теперь их водворяли обратно закованными.

— Я говорил тебе, что поступить здесь на судно — легкое дело, — сказал Кутузов. — Вот увидишь, не пройдет десяти-пятнадцати минут, как мы получим предложение.

Действительно, нас догнал незнакомец и пригласил зайти в кабачок. Это был агент, «поставлявший» матросов на парусники. Тренированным глазом он отыскивал моряка, оказавшегося «на мели», спаивал беднягу, вынуждал подписать договор и привозил к «покупателю». Этих агентов называли «каинами».

Унизительно сознавать, что тебя продают как невольника, но другого способа покинуть Австралию у нас не было. Агент взялся устроить Кутузова и меня на германский парусник, который шел в Южную Америку, в чилийский порт Вальпараисо, а оттуда с грузом селитры должен был направиться в Гамбург.

Ночь мы провели в харчевне, принадлежавшей тому же агенту, а утром он отвез нас на судно, зорко следя, чтобы мы не сбежали.

На судне нас встретил шкипер — старый морской волк, огромного роста, с гибким телом, обветренным лицом и ясными добрыми глазами. В команде было два его помощника, боцман, четырнадцать матросов, подросток-юнга, старик повар и стюард.

Мы получили деньги за два месяца, но половину их у нас удержали за матросское снаряжение (костюм, белье, сапоги, одеяло) и почти четверть агент взял себе в качестве комиссионных. На остальные деньги мы могли покупать в судовой лавочке табак, мыло, нитки и другие мелочи.

Не успели мы оглядеться, как боцман скомандовал: «Все на палубу!»

Судно готовили к отплытию. Вдоль всей палубы по обеим сторонам протянули канаты, чтобы держаться за них во время шторма. Плотно задраили люки, подняли якорь. Катер взял нас на буксир и вывел из бухты.

Была темная ночь. Завывал ветер. Слышалась подаваемая в рупор зычная команда шкипера. Разделившись на три группы, матросы ловко взбирались по веревочным лестницам — вантам на мачты и, двигаясь по протянутым под реями канатам, развязывали рифы, освобождали паруса.

Еще раньше, в Николаевске-на-Амуре, я знакомился с японскими шхунами и не раз взбирался на мачты. Теперь это пригодилось.

Кутузов оказался прекрасным матросом. Я всячески старался не отставать от него.

Матросы спустились на палубу и, дружно взявшись за шкоты, подтянули паруса.

На судне жила маленькая занятная собака. Она бегала от одного каната к другому и, ухватившись за него зубами, старательно помогала матросам тянуть.

Парусник, подгоняемый попутным ветром, быстро шел на восток. Давно уже скрылись берега Австралии. Нам предстояло пересечь Тихий океан. Это был самый длинный морской переход в моей жизни — тридцать три дня мы не видели земли.

У нас, в северном полушарии, стояло лето — лето 1914 года. Я не знал, как буду добираться из Южной Америки в Европу, не видел конца своим скитаниям. Мне было уже тридцать лет…

Плавание оказалось нелегким. Огромные волны перекатывались через палубу. Как-то волна ударила в дверь нашего кубрика, сорвала ее, и вода хлынула внутрь. В другой раз, когда мы подтягивали паруса, волна сбила нас с ног, но все удержались за канат. Я редко возвращался с вахты сухим. Уставал ужасно. Казалось, едва успеешь закрыть глаза и уснуть, как тебя уже снова будят: «Вставай, вставай!..»

Прошло пятнадцать дней. Все это время океан бушевал, мы работали не покладая рук. Одним из лучших матросов на паруснике был англичанин Альберт, склонный к уединению, молчаливый, с неподвижным и мрачным лицом. Говорили, что он служил на шхуне, затонувшей во время бури. Двадцать суток шлюпку, на которой оказался Альберт, носило в открытом океане; из всей команды шхуны уцелел лишь он один.

Однажды, когда на вахте стоял помощник шкипера, которого звали Пиратом, налетел шквал. Помощник не подал вовремя команду, раздался сильный треск, и на мачте повисли разорванные в клочья паруса. Вдруг я услышал злобный хохот Альберта. Обнажив свои большие зубы, он смеялся: «О, парусам конец, скоро будет конец и судну!»

На палубу выбежал шкипер. Мы знали, что он враждует с вахтенным помощником. Увидев разорванные паруса, шкипер с кулаками ринулся на Пирата. Волны налетели на них, помощник пытался сопротивляться, но шкипер сильно ударил его в висок и гаркнул: «Уберите эту падаль!» Матросы унесли Пирата в каюту. Затем раздалась команда капитана: «Убрать паруса!»

— Идем со мной, я покажу тебе, как надо работать, — сказал мне Альберт и стал быстро взбираться наверх.

Следуя за ним, я добрался до реи, где болтались обрывки паруса. Меня раскачивало с такой силой, что, казалось, я не смогу удержаться и вот-вот полечу вниз.

Два дня ушло на замену оборванных парусов новыми.

К исходу третьей недели океан утих, показалось солнце. Мы привели в порядок свои костюмы, вывесили их на просушку. Занялись починкой парусов, такелажа, чисткой палубы.

Трюмы парусника были загружены углем, а люки плотно закрыты. Внутри скопилось много газа, шкипер опасался пожара.

И вот началась у нас новая работа: осмотрели все шлюпки, положили туда сухари, банки с пресной водой, крючки для ловли акул.

Изредка судно сопровождали альбатросы, появлялись летающие рыбы. Однообразие плавания прискучило даже бывалым морякам, всем хотелось скорее очутиться на берегу. Южная Америка была уже близко.

На носу установили круглосуточную вахту. Впередсмотрящие сменялись каждые два часа.

На тридцать вторые сутки со дня выхода из Ньюкасла я во время ночной вахты закричал: «Свет! Свет!..» Прибежал боцман. Он засмеялся и сказал, что мне почудилось.

Но на рассвете все увидели вдали как бы густую дымку. Это были горы. Неприветливый вид их поразил меня: голые, пустынные, ни малейших признаков жизни.

Двигаясь вдоль берега, мы часто встречали парусники, а потом увидели несколько десятков судов, стоявших в двух милях от берега. Наше судно приблизилось к ним и бросило якорь. Нам сказали, что мы прибыли в Вальпараисо.

Попасть на берег мы не могли, до него было далеко, а чилийские шлюпки не появлялись — океан бушевал.

К утру утихло. Матросов поставили на выгрузку угля. Работали мы вручную, одни насыпали уголь в корзины, другие при помощи каната таскали их к шлюпкам.

Всю дорогу кормили нас отвратительно. Мяса мы почти не видели, питались картофелем и чечевицей; после нескольких недель изнурительного труда люди ослабли, и шестеро матросов — четверо англичан и двое нас, русских, — решили бежать при первой возможности. Проведав об этом, помощник шкипера пригрозил застрелить любого при попытке к бегству.

Кутузов с помощью Альберта, знавшего испанский язык, договорился со шлюпочником, вывозившим с парусника уголь, что отдаст свою гитару, если нам помогут бежать.

В назначенное время к носу судна подошла шлюпка, мы быстро спустили канат. Но сбежать успели Кутузов и Альберт, а я, увидев спешащего с револьвером помощника, которому юнга Ганс донес о побеге, дал знак, чтобы меня не ждали. Шлюпка с моими товарищами скрылась за соседним парусником. Помахав передо мной револьвером, Пират ушел.

Через два дня представился случай бежать и мне.

Разыгрался шторм, и большая баржа, груженная ящиками с пивом и вином, разбилась невдалеке от нашей стоянки. Ящики вместе с обломками носились по волнам, два из них прибило к нашему судну. Несмотря на большой риск, спустили шлюпку — началась «охота» за напитками и несколько ящиков удалось выловить.

На другой день почти все были пьяны, работа не ладилась. Нагрузив углем последнюю баржу, матросы бросились допивать остатки. Никем не замеченный, я прыгнул в баржу и спрятался. Чилийцы заметили меня, когда мы уже двигались к берегу. Они засмеялись и налили мне ковш красного вина. Я с наслаждением пил его и трепетал от радостного чувства свободы, охватившего меня.

Это была моя первая встреча с бедными чилийскими тружениками. Их речь я немного понимал, еще на паруснике познакомившись с обиходными испанскими словами.

У пристани я от всего сердца поблагодарил чилийцев и выпрыгнул на берег.

ПО ДОРОГАМ ЮЖНОЙ АМЕРИКИ

СТЕМНЕЛО, надвигалась ночь, похолодало. Где найти в незнакомом городе пристанище, если в карманах у тебя пусто? Вид у меня был неважный; за всю неделю я не мог как следует вымыться, лицо покрывала угольная пыль.

Медленно бредя вдоль берега, я встретил матроса норвежца и по-английски спросил его, где можно переночевать. Он показал на небольшое серое здание — «дом армии спасения».

Заведующий домом разрешил остаться, я лег на грязный соломенный матрас и мгновенно уснул… Мне приснилось, будто с меня сдирают кожу, и я вскочил. Все тело горело. Зажег спичку и вздрогнул от омерзения — на матрасе копошились мириады вшей. Я начал сбрасывать их с себя, потом выскочил в соседнюю, слабо освещенную комнату, где на полу и на скамьях тоже лежали моряки, но уже не смог уснуть и всю ночь промучился, сидя на краю скамьи.

Утром я нашел Кутузова и Альберта. Они были в несколько лучшем положении — Кутузов получил от шлюпочника небольшую доплату за гитару. Альберт привел нас в самую дешевую харчевню, сколоченную из старых досок. Толстая хозяйка с красивыми черными глазами встретила его как давнего знакомого и подала три большие чашки кофе, хлебцы и жареную рыбу.

Планы на будущее у нас оказались разные. Кутузову уже предложили поступить кочегаром на испанский пароход. Альберт задумал добраться к берегам Атлантики, в Буэнос-Айрес или Монтевидео, и устроиться на английское судно. Он звал и меня, но я решил отправиться в столицу Чили — Сантьяго, надеясь заработать там на дорогу в Европу.

Нам стало уже известно о начавшейся в Европе войне. Мысли о небывалой, мировой войне не оставляли меня. Я хорошо помнил русско-японскую войну, революцию 1905 года, чувствовал, что предстоят большие события…

Я расстался с товарищами и опять остался один. На теле у меня появились болячки от укусов насекомых, но спать приходилось все в том же доме армии спасения, где брали двадцать сантимов за ночевку. Здесь ютились моряки разных национальностей: норвежцы, голландцы, немцы, португальцы, англичане. Большинство их застряло в Вальпараисо из-за войны, нарушившей движение пароходов. Какая это была дружная семья! Моряки делились каждым куском хлеба, каждой щепоткой табаку. Но иногда возникали драки, например, между немцами и англичанами. Эти простые люди обвиняли свои народы в разжигании войны, не понимая, что организатором ее был мировой империализм.

Днем мы собирались близ набережной. «Приличная публика» обходила нашу компанию: вид у моряков был непривлекательный, слышалась громкая разноязычная речь, сопровождаемая воинственной жестикуляцией.

Матрос голландец дал мне две мелкие монеты. Я купил мыла, нашел большую банку и отправился к реке. Разложил костер и принялся за стирку. Прокипятил в мыльной воде свою одежду и сам хорошо вымылся. В дом армии спасения я не вернулся, а остался на берегу, в небольшой пещере, куда натаскал сухой травы. Однако спать было холодно.

Безуспешно пытался я найти работу. Из-за войны вывоз селитры сильно сократился. Война шла за многие тысячи километров от Южной Америки, но и сюда она принесла горе в семьи трудящихся. Часть безработных, вместе с семьями, жила в общественных лагерях, где два раза в день им давали вареную фасоль.

Германия была прежде главным покупателем селитры и оказывала большое влияние на правительство Чили. Армия этой страны носила германскую форму, была вооружена крупповскими пушками. Ходили слухи о том, что скоро начнется война между Чили и Перу из-за спорной пограничной области.

Так и не сумев найти работы, я забрался в товарный вагон и отправился в Сантьяго. Поездная бригада не только не высадила меня, но и пригласила к себе, угостила хлебом и сыром.

В Сантьяго было тогда больше полмиллиона жителей. Столица Чили раскинулась у подножия большой горы, покрытой снеговой шапкой. Широкие улицы утопали в зелени, за городом тянулся лес. В окрестностях находились небольшие заводы и угольные шахты.

Я очень обрадовался, встретив на улице русского паренька, который продавал дешевые лубочные картинки с изображением детских головок, кошечек и собачек с бантиками.

Он привел меня в мастерскую. Когда собрались другие разносчики, хозяин рассчитался с ними, а потом спросил меня:

— Ты грамотный?

Я кивнул.

— Можешь остаться. Степан покажет тебе, где и как продавать картины.

Работа эта мне не нравилась, но выбирать не приходилось. Поужинав, я улегся спать на рогожах.

Степан утром отобрал картины, часть их дал мне. Выйдя за город, мы стали взбираться по узкой дорожке на гору. По сторонам были разбросаны крохотные хижины, цветники и садики; с апельсиновых деревьев свисали плоды. Из хижин порой долетали звуки гитары. На склонах паслись козы, молодые козлята прыгали и резвились.

Вид оголенных берегов у Вальпараисо производил гнетущее впечатление, а Сантьяго и его окрестности были очень привлекательны.

В большом поселке, расположенном на плоскогорье, полунагая детвора закричала: «Куадрос! Куадрос!..» («Картины! Картины!..») Мы заходили в каждое жилище, и везде я видел почти одно и то же: женщины, старые и молодые, красивые и неприглядные, метиски и мулатки, с различными оттенками кожи, отрывались от корыт, в которых стирали белье, и распрямляли спину. Детски наивные улыбки появлялись на их лицах при виде наших картинок, восторженным восклицаниям не было конца, но потом женщины печально говорили: «Но тенго плата» — нет денег…

Тут Степан вытаскивал записную книжку, хозяйка ставила в ней значок, и картина оставлялась в долг на определенное время. Бывало, мужчины бросали на нас неприязненные взгляды, но, сравнив эти «блестящие произведения искусства» с висевшими на стене старыми и почерневшими, одобряли сделку.

Чуть ли не каждый день хозяин мастерской верхом на лошади объезжал селения и возвращался с сумкой, полной мелкой серебряной монеты.

Два раза я ходил со Степаном, а на третий день пошел один. Меня влекло к этим простым людям, таким открытым и бесхитростным. В первом же дворе меня окружила толпа женщин и детей. Они любовались картинами, хлопали меня по плечу, спрашивали: «Вы русский?». Но когда дело дошло до расчетов, я схватил картины и убежал. Хозяину сказал, что не смог ничего продать.

Пошел на станцию, ночь провел в товарном вагоне, а после полудня вернулся в Вальпараисо. Я сожалел, что не ушел вместе с Альбертом, и решил добраться до столицы соседней страны Аргентины — Буэнос-Айреса.

Возле пристани Вальпараисо собралась группа моряков. Маленький подвижной человек болтал с ними на нескольких языках. Со мной он заговорил по-русски и назвался Кузьмой. Подкинув на ладони серебряные монетки, Кузьма пригласил меня в матросский кабачок.

За чичей — фруктовым напитком — и дешевым вином он рассказал, что приехал из Аргентины, и ругал ее порядки:

— Там хорошо жить спекулянтам и жуликам, а рабочему человеку — могила: будешь работать и ходить без штанов!

Говорил он быстро, почти без пауз, потом немного задумался и вдруг предложил:

— Пойдем вместе, я тебя проведу, куда хочешь! Самое лучшее — пробираться на побережье Атлантики, к Панамскому каналу, оттуда дорога во все концы… А какой там гостеприимный народ, редко таких встретишь!..

Узнав, что у меня нет никаких документов, Кузьма вытащил толстый бумажник и извлек пачку удостоверений на английском, немецком, французском, испанском и других языках.

— Да, придется тебе достать какую-нибудь бумажку у русского консула, — сказал он, перелистав пачку. — Дело это куда проще, чем тебе кажется…

Как и я, Кузьма не имел намерения кормить вшей в доме армии спасения. Мы нашли пещеру и, накрывшись сухой травой, крепко уснули. А на другой день Кузьма нашел еще двух парней — финна и латыша, и мы вчетвером ввалились в помещение с вывеской «Русское консульство». Старичок консул сначала немного испугался; особенно его поразил вид финна, на лице которого сохранились следы боксерских ударов. Узнав, что нам нужно, консул напялил очки и обратился ко мне: «Как ваше имя и фамилия?» Я ответил: «Иван Ветров». Он написал на испанском языке справки для каждого из нас.

Запасшись документами с печатью, Кузьма и я ранним утром двинулись на север по шпалам тихоокеанской узкоколейной железной дороги, проходившей через район добычи селитры. Ни одного поезда мы не видели.

Океан, блистая ослепительной синевой, часто появлялся невдалеке и вдруг снова исчезал. Чем дальше на север, тем мрачнее и пустыннее становилась береговая равнина. На отрогах Кордильер кое-где лепились жалкие хижины, паслись козы, а дальше простиралась совершенно безлюдная местность. Горы поражали суровым, мрачным, но не лишенным красоты видом. Мелкие сухие растения, напоминавшие бессмертники, придавали склонам нежно-фиолетовый оттенок.

Четко раздавались звуки шагов по шпалам. Самочувствие у нас было великолепное. Кузьма оказался неутомимым ходоком, мы шли быстро.

Кузьма рисовал радужную картину прибытия в Панаму.

«Мы попадем в Колон, где нас будет поджидать пароход, идущий через Карибское море, — говорил он. — С моим удостоверением я сразу устроюсь машинистом, а тебя возьмут смазчиком, и — до свиданья, Америка, навсегда! Мы проберемся домой, в Россию… Когда-нибудь ты вспомнишь мои слова — эта война кончится революцией! Я ведь, брат, работал и на Путиловском заводе, и в Сормове, да надоело вечно скрываться от жандармов — и вот уехал в Америку. Помнится, до чего хлестко расписывали агенты-вербовщики американскую жизнь! А пожил я здесь недолго и убедился: свободы рабочему человеку и тут нет, ее надо завоевать. Увидишь — мы, русские люди, добудем свободу раньше, чем другие народы. Эх, люблю я Россию! А как будет хорошо, когда мы избавимся от паразитов и кровопийц!»

Подробно рассказывал Кузьма о страданиях переселенцев в Америке.

«Таких простаков, поверивших вербовщикам, было много. Добрался я через Польшу до Гамбурга и присоединился к партии эмигрантов. Вербовщик обещал доставить в Америку тех, кто даст письменное согласие работать на железнодорожном строительстве. Пятьсот австрийцев, поляков, украинцев, русских сели на пароход и сразу почувствовали всю прелесть набитого до отказа душного трюма. Вот тебе и свободная жизнь! Прибыли в Аргентину, и нас под охраной отправили в глубь страны — прокладывать дорогу в верховьях реки Параны. Мы были собственностью подрядчика, купившего нас. Никто не получал на руки ни гроша, расплачивались с нами бонами, на которые можно было покупать продукты только в лавке хозяина. Местность, где мы работали, была малярийная, много народу погибло там. Бывало, поешь бананов, напьешься воды, и начинает тебя трясти желтая лихорадка. Сильно страдали люди и от насекомых, которые прокусывают кожу и откладывают под ней личинки. Это вызывает сильный зуд, образуются язвы и раны, а иногда бывает заражение крови… Полгода пробыл я в этих адских условиях, мечтая о побеге. Изучив язык и узнав путь, по которому можно выбраться из этих дебрей, я бежал».

Побег удался, Кузьма очутился в Рио-де-Жанейро. В этом огромном бразильском порту он поступил на пароход, но вскоре переменил работу.

— Я ведь не моряк, меня тянуло к привычному делу, — объяснил Кузьма. — В Аргентине, куда я снова попал, устроился наконец работать на паровых молотилках. Там я встретился с группой матросов-потемкинцев и сдружился с ними. Испытали они не меньше моего… На чужбине мы говорили о своих дорогих местах. Был у ребят граммофон и русские пластинки. Мы часто собирались и слушали родные песни…

Кузьма с чувством запел сильным, приятным голосом:

Кончен, кончен дальний путь,

Эх, вижу край родимый!

Сладко будет отдохнуть

Нам с подружкой милой…

— Да, отдохнем когда-нибудь дома. Здесь мне все опостылело. Труд в Америке так низко ценится, что я переходил с места на место, искал лучшее… После Аргентины оказался в Уругвае, поступил в Монтевидео на пароход, шедший в Индию, оттуда вернулся обратно. Жил в Мексике, на Кубе. Всюду видел рабство забитых людей. Даст хозяин своему невольнику несколько пачек одурманивающих листьев, тот жует их и на время забывает о своей горькой доле…

Кузьме очень хотелось поделиться пережитым, он рассказывал все новые и новые эпизоды, говорил о борьбе мексиканских и кубинских крестьян с помещиками.

— Революционный дух этих народов никогда не заглохнет, а будет распространяться по всей Южной Америке, — сказал Кузьма.

Мы подошли к станции. Мой спутник быстро познакомился с ее начальником, который пригласил нас к себе, угостил отличным чилийским вином. Спать мы отправились далеко за полночь и проснулись поздно.

На пристани стояли рабочие-грузчики, все они отличались прекрасным телосложением; редко приходилось мне видеть людей с такими сильными мускулами. Здесь были люди с разными оттенками кожи: черные, оливковые, смуглые, бронзовые. Встречались китайцы, содержавшие чайные и харчевни.

Я заметил, что в каждом, даже маленьком, порту обязательно была немецкая контора, а против нее — английская. Англичане и немцы всегда отчаянно конкурировали, а война сделала их врагами.

Мы пришли в Антофагасту, один из самых больших портов по экспорту селитры; во время войны он почти совсем бездействовал. Поступить на пароход нам не удалось. Моряки, бродившие в порту, влачили жалкое существование. Узнав, зачем мы явились сюда, они назвали нас глупцами. Дальше к северу было только два маленьких порта, а за ними — мертвая пустыня. Кузьма приуныл, все его планы рушились.

Прожили мы в Антофагасте три дня. Я старался доказать, что мы должны двигаться вперед, а Кузьма утверждал, что идти через пустыню — значит обрекать себя на верную гибель. Он советовал мне вернуться.

Так мы и расстались: я направился дальше на север, а Кузьма с группой моряков поплелся обратно в Вальпараисо.

Пройдя от Антофагасты по берегу километров тридцать, я оказался в небольшом порту. Тут мне повезло: меня взяли на рыбацкое судно, шедшее в Икике — на север Чили. Но в Икике я застрял; хорошо еще, что удалось получить работу за кусок хлеба в испанской семье.

Оставался только один выход: через пустыню добраться до Арики — порта, расположенного на самом севере Чили. Говорили, будто там нетрудно попасть на пароход. Мне. объяснили, что до Арики нужно идти хорошим шагом дней семь. На полпути есть источник, бьющий из-под земли.

Хозяева всячески пугали меня, но я взял немного сухарей, наполнил водой несколько пустых бутылок, уложил их в мешок и на рассвете двинулся в путь.

Провожая меня, хозяйка твердила: «Очень страшная пустыня! Такая страшная!..»

Шел я быстро. Небо было безоблачно. Вокруг — пески и горы, никаких признаков жизни. На дороге попадались кости животных, высохшие, словно мумии, трупы ослов, лошадей, лам.

За весь день я не сделал ни одного привала. К вечеру выбрал место для ночлега, стал на колени и, разгребая песок, приготовил себе ложе. К изголовью придвинул сумку с хлебом и водой. Я так засыпал себя песком, что осталось открытым только лицо — ночи были очень прохладные, а песок, накаленный за день солнцем, согревал.

На другой день пошел еще быстрее. Нещадно палило солнце, во рту пересохло, и я часто прикладывался к бутылке с водой. Наступила вторая ночь. Воды осталось полбутылки. Несмотря на беспокойство, я крепко заснул, зарывшись в песок. Меня разбудили солнечные лучи. Я продолжал переход. Дорога спускалась все ниже и ниже. В ушах звенело напутствие старой испанки: «Когда пройдешь Гебрида Гранда, увидишь источник».

Жажда мучила нестерпимо. Язык превратился в какой-то неповоротливый обрубок, в висках стучало, покалывало сердце. В отчаянии я побежал… Рот у меня пересох, но я мог только смачивать его — в бутылке было две-три ложки драгоценной влаги.

Неожиданно вдали показался всадник, погонявший навьюченных мулов. Я бросился к нему, хотел окликнуть, но голос не повиновался мне.

Всадник заметил меня, обернулся и направил в мою сторону длинное дуло револьвера. Я поднял руки вверх, снова побежал к нему, но он еще более решительно навел на меня оружие и спокойно продолжал погонять своих животных. Я не отставал. Всаднику, видимо, это надоело. Он остановился и прицелился…

Силы покинули меня, я упал на песок, а когда поднял голову, всадник уже скрывался за горой. Человек, от которого я ждал помощи, исчез. Почему он грозил оружием?

Мне мерещился журчащий ручей, я как-будто видел воду, ощущал ее на губах… Поднялся, упал. Какая-то сила заставила меня встать. Я шел, падал и снова шел…

Показался колючий кустарник с мелкими зелеными листьями. Блеснул слабый луч надежды: на песке виднелся ясный след воды. Я упал на этот след и больше уже не мог подняться. Лежа стал разгребать песок руками, надеясь добраться до воды…

Запомнилось, что я почувствовал режущую боль в пальцах — это было мое последнее ощущение, все счеты с жизнью покончены, я погрузился в полный покой…

Но вот пробежала какая-то искра сознания. Движутся тени, капли воды падают на грудь и шею. Смутно слышны голоса. Открываю глаза, издаю крик… Хочу приподняться, но падаю. Вижу людей. Понимаю слова, произнесенные по-испански: «Эту ночь спи, а завтра в путь»…

Когда я окончательно пришел в себя, то увидел, что нахожусь в убежище, сложенном из камней. Рядом струился источник.

Мои спасители Базилио и Педро, погонщики ослов, засыпали меня вопросами: «Откуда ты? Кто ты?» Я ответил: «Русский моряк с парусного судна».

Погонщики метисы говорили, что нельзя путешествовать в пустыне, не зная местных условий.

— Не пойди Педро разыскивать одну из наших ослиц, ты бы, гринго[6], никогда больше не увидел своей Европы, — сказал мне старший погонщик Базилио.

Мы ночевали в убежище для проходивших здесь изредка небольших караванов. Они перевозили древесный уголь, получаемый при сжигании корней кустарников; угольщики, жители этой области Чили, вели полукочевой образ жизни.

Проспав несколько часов и напившись кофе, я продолжал путь вместе с Базилио и Педро. Нелегко было нагрузить на ослов мешки с углем; упрямые животные брыкались, не боясь ударов дубинки. Наконец мы их вывели на тропинку.

Дорога шла среди небольших гор. Мои спутники распевали заунывные песни. Заночевали под открытым небом, а вечером следующего дня показались огоньки Арики. Наши ослы повеселели, их уже не требовалось подгонять. Почти двое суток выносливые животные обходились без воды.

— Они у нас привычные, могут долго идти без воды, это не лошади! — говорили мои спутники.

Утром, поцеловав на прощание своих спасителей, я ушел.

Арика оказалась небольшим городком, расположенным в оазисе. Тропические растения и кустарники, усыпанные розовыми цветами, окружали маленькие чистые домики. Воздух был наполнен нежным, опьяняющим ароматом.

У причала не было ни одного парохода. Невдалеке нависли две огромных красивых скалы; казалось, вот-вот они упадут в море, тихое и гладкое, как зеркало. У самого берега, не боясь людей, плавали морские львы, подвижные и гибкие животные.

Под нависшей скалой стоял по колено в воде рыбак с зазубренной острогой в руках. Внезапно он с силой вонзал ее в воду, то и дело вытаскивая камбалу весом в шесть-восемь килограммов. Его товарищ укладывал добычу в корзину.

После всего пережитого мне хотелось отдохнуть в этом оазисе, но голод не давал покоя. Недалеко от берега маленькая группа чилийских пограничников собиралась обедать. Как вкусно пахло вареной фасолью и рыбой! Я подошел к солдатам и попросил накормить меня.

После обеда их командир предложил мне питаться вместе с солдатами. Потом, поглядев на мое лицо, заросшее бородой, он достал бритву, дал кусочек мыла и усадил перед зеркалом. Я побрился, вымылся и пошел отдохнуть на берег.

В Арике я пробыл неделю и собирался с окрепшими силами продолжать путь, но в это время прибыл английский пароход. Он шел в перуанский порт Кальяо.

В ПЕРУ, ЭКВАДОРЕ

И КОЛУМБИИ

ПАРОХОД должен был простоять в Арике два-три часа. Взобравшись на палубу, я спрятался в спасательной шлюпке, там было довольно уютно. Я обнаружил в ней изрядный запас продуктов и банки с пресной водой.

Вскоре пароход двинулся, а я уснул. Когда проснулся и выглянул из-под брезента, было уже темно.

Зная обычаи матросов, я был уверен, что они меня не выдадут, — только бы не попасться на глаза капитану или его помощникам.

Выбравшись из шлюпки, я быстро прошел к кочегарам. Вахта только что сменилась, и они собирались ужинать. Кочегары накормили меня и предложили скрываться у них, но я не хотел подводить хороших людей и снова забрался в шлюпку.

Через двое суток меня заметил помощник капитана и послал работать вместе с матросами, пообещав, что избавится от меня при первой же возможности. В порту Кальяо он сдержал свое слово.

Я ступил на землю Перу, радуясь, что еще на сотни миль приблизился к цели — и не пешком, а пароходом. Дальнейший путь к Карибскому морю не представлялся мне тяжелым.

В Кальяо я увидел индейцев в головных уборах из старинных серебряных монет и в одеждах с причудливыми узорами. Гордое и смелое выражение было на лицах людей, чьи предки некогда владели этими землями и создали богатую культуру.

Жадные испанские конкистадоры грабили и убивали индейцев, насиловали женщин, а для «спасения душ» наводнили эти страны католическими попами. С давних времен сохранилась такая легенда. Завоеватели схватили израненного индейского вождя и предложили ему принять христианство. «Если окрестишься, будешь в раю», — говорили ему. — «А где будут мои воины, вместе с которыми я сражался?» — спросил он. — «Конечно, в аду!» — «Ну, так и я хочу быть в аду», — ответил индеец.

Весь день я провел на берегу в компании голых негритят, с упоением жевавших сахарный тростник. На серебряные монетки, которые мне дали английские матросы, я купил бананы и манго. Торговки улыбались и перешептывались: «Этот человек — русский». Заночевал я на пристани.

На следующее утро перуанский пароход готовился к рейсу в эквадорский порт Гуаякиль. Я примостился на барже с углем и помогал грузить его на пароход. Потом обратился к механику с просьбой взять меня, обещая в пути работать. Оглядев меня, механик пошел к капитану. Тот дал согласие.

В пути я старательно работал и высадился в Эквадоре с несколькими мелкими монетами. Матросы дали мне старые, но крепкие брюки и куртку, я выстирал их и «принарядился».

Гуаякиль был первый большой портовый город, куда я попал после Вальпараисо. Здесь даже ходил трамвай, точнее — конка; пара грязных мулов тащила вагон.

В ботаническом саду были собраны многочисленные тропические растения; некоторым из них местные садовники придали оригинальные формы. На главных улицах соблюдалась чистота. Рослые полисмены носили самую различную форму — английскую, французскую, итальянскую, североамериканскую… Для полной коллекции не хватало только мундира российского городового. Оказалось, что эквадорские власти для удобства приезжих иностранцев формировали полицию из матросов разных наций и соответственно обмундировывали их. Один из горожан уговаривал меня:

— Что ты будешь здесь делать? Работать за двугривенный по восемнадцать часов в сутки? А на службе в полиции тебя обуют, оденут, дадут казенную пищу и подходящее жалование…

Нет, в качестве блюстителя порядков капиталистической страны меня не увидят!

Здесь, как и везде, жестоко эксплуатировали людей. Правда, одиноким рабочим голод не грозил; растительная пища и рыба стоили дешево. Но семейные жили трудно.

В городе было много костелов. На главных улицах прогуливалась местная и приезжая буржуазия, щеголяя нарядами.

Мое внимание привлекли надписи на зданиях: дом английского консула, дом французского консула, итальянского… В этом портовом городе небольшого государства я обнаружил консульства: румынское, бельгийское, сербское, болгарское, турецкое, шведское… Зачем они здесь? Выяснилось, что каждый крупный купец ради «почета» стремится быть консулом какой-либо страны.

В городе была кофейня, где подавали отличный кофе. Как-то из любопытства я зашел туда. Хозяин поглядел на мою простую, но чистую одежду. Услышав английскую речь, он сказал мне:

— Вы, вероятно, ирландец? Я могу направить вас к консулу.

Я отрицательно покачал головой. Тогда он стал перечислять одну за другой десятки наций.

— Но ведь вы не китаец и не японец! — воскликнул он. — Кто же вы такой?

— Черногорец, — ответил я шутливо.

— Как это у нас забыли про Черногорию, — серьезно сказал хозяин. — В городе есть все консульства, а черногорского нет…

Один из посетителей подошел ко мне, вручил визитную карточку и пригласил придти завтра к нему на обед.

— У меня двое детей-школьников, которые очень интересуются географией, вы расскажете им о своей стране, — сказал он.

Ночь я провел на большой барже вместе с неграми, страстными любителями музыки. Среди тропической природы она звучала особенно прекрасно. Иногда это были европейские мелодии, преображенные веселым, жизнерадостным и на редкость музыкальным негритянским народом.

Рано утром на окраине я увидел горы бобов какао. Одни рабочие деревянными лопатами разбрасывали их для просушки прямо на улице, другие собирали просушенные бобы и упаковывали для отправки в разные страны.

Под навесом группа женщин сортировала кофе. Прежде я не представлял себе, что эта работа требует такой тщательности. Женщины разбрасывали зернышки кофе на несколько груд — по сортам. Эквадорский кофе считался одним из лучших.

Видел я и кофейные плантации. Плоды кофе похожи на вишни, но растут не кучками, а расположены на ветке один против другого, очень густо. Если снять с кофейной «ягоды» ее красную кожуру, то обнажится белая сочная мякоть, внутри которой находится зерно, распадающееся на две половинки.

Познакомился я и с какаовым деревом. Его крупные плоды напоминают дыню. Внутри — белая мякоть с большими бобами в коричневой кожуре. Из пережаренных и размолотых бобов получается то, что у нас считается деликатесом, а в Эквадоре это «просто мука»…

Побродив по городу, я проголодался и пошел на «званый обед».

— Смотрите, — вот какие черногорцы! — представил меня хозяин своей семье.

После обеда принесли карту, и я показал маленькую Черногорию, а сам размышлял о дальнейшем пути к Карибскому морю…

Пароход «Джамайка» готовился к рейсу через Панамский канал на остров Ямайку. Я узнал, какие баржи пойдут к нему с грузом. Пароход стоял на рейде. Грузчики взяли меня на баржу и помогли забраться на борт. Я обшарил все закоулки, но спрятаться было негде.

На пароход спешно грузили с баржи тюки бобов какао. Передо мной неожиданно вырос капитан:

— А вы что здесь делаете?

Я попросил его дать мне возможность добраться до Панамы, чтобы поступить на один из европейских пароходов, — здесь нет работы. Но капитан упорно твердил:

— Отправляйтесь на берег, отправляйтесь на берег!

— Поймите, я не имею денег, чтобы заплатить за проезд до берега, — сказал я, но он резким толчком отбросил меня в баржу — прямо на тюки с бобами какао. Грузчики и матросы захохотали.

Я был взбешен. Скинув пиджак и обувь, прыгнул вниз головой в воду и устремился к берегу, борясь с сильным течением.

Послышались всплески весел, меня догнала шлюпка.

«Капитана!.. Капитана!..» — повторял шлюпочник и звал к себе. Я продолжал плыть, но шлюпка не отставала.

«А вдруг капитан изменил решение?» — подумал я и залез в шлюпку.

Мокрый поднялся я по трапу на палубу. Капитан сказал:

— Ты хороший парень! Я взял бы тебя на пароход, но не имею права…

Один из механиков принес для меня чистый костюм, кепку и ботинки. Кепка пошла по кругу, в нее клали мелкие деньги.

Катер доставил меня на берег.

Надежды выбраться из Гуаякиля пароходом не было. Остался один путь — пешком через дикие дебри Эквадора и Колумбии. Прежде всего надо было попасть в Кито, столицу Эквадора.

И вот — снова ночь на барже в обществе негров; они долго играли на банджо и пели, а утром я двинулся в путь.

Из Гуаякиля в сторону Кито тянулась на некоторое расстояние линия железной дороги. Почти сутки я ехал в товарном вагоне. Поездная бригада, узнав, что я направляюсь в Кито, удивлялась моей легкой одежде.

— Но ведь я же буду приближаться к самому экватору, — сказал я.

— Это верно, но мерзнуть ты будешь изрядно!

Железная дорога оборвалась. Я пошел пешком, все время поднимаясь вверх. Склоны были покрыты богатой растительностью; журчащие ручьи с кристально чистой водой сбегали с гор, низвергались шумные водопады. Чем выше, тем прекраснее становился пейзаж. Кое-где встречались убогие хижины, построенные из тростника и крытые корою. Огонь разводили внутри, дым выходил через отверстие в «крыше».

Я приближался к экватору, но все чувствительнее становилась прохлада, о которой меня предупреждали железнодорожники. «Вот так экватор!» — говорил я себе, дрожа от холода в суконной куртке и пиджаке. Вспомнилось, как мы изнывали от жары по дороге в Австралию, когда пересекали экватор.

Вокруг вздымались вершины, покрытые шапками вечного снега. Мой путь лежал к подножию действующего вулкана Котопаха высотой около шести тысяч метров.

Все реже встречалось человеческое жилье. Здесь обитали индейцы, они ютились в таких же хижинах, как и метисы. Одежду и утварь изготовляли сами, посуду делали из различных плодов. В каждой хижине стояла каменная чаша, в которой женщины ступой размалывали просушенные бобы какао, добавляли к ним сок сахарного тростника и из такого теста пекли большие лепешки — это была основная пища инков.

За все время этого перехода я не видел хлеба; вначале питался только картофелем, а потом одними «шоколадными лепешками».

Местные жители знали лишь несколько испанских слов, и я объяснялся знаками. Индейцы отличались большим гостеприимством, никто из них не отказывал мне в приюте и ночлеге. Когда я проходил мимо хижины, из нее обычно выходили люди и приглашали к себе.

Только один раз мне хотели отказать в ночлеге. Это произошло почти на самом экваторе, когда вторые сутки я шел, не встречая жилья. От гула мощных водопадов, питающих полноводные реки, содрогалась земля. Все было окутано туманом. Приближалась ночь, порывистый ветер усиливался и яростно дул то в лицо, то в спину. Блеснула яркая молния, раскат грома покатился по горам. Молнии начали сверкать непрерывно. Заметив какую-то нишу, я ринулся туда и неожиданно наткнулся на перегородку — там жили люди. При моем внезапном появлении раздался испуганный крик, и старая индианка, заслонив девушку лет семнадцати, повелительно указала мне на выход. Я подчинился, сознавая: если бы кто-нибудь из мужчин находился в хижине, мне бы оказали радушный прием.

Отошел на несколько шагов. «Сейчас хлынет ливень, — подумал я. — Где бы укрыться?» Вблизи послышались быстрые, легкие шаги. Молодая индианка схватила меня за рукав и повлекла в хижину. Старуха кое-как объяснила, что ее муж уехал в Кито, а она опасалась оставить незнакомого человека ночевать.

Мать принялась устраивать постель, время от времени бросая в мою сторону тревожные взгляды. После ужина старая женщина погасила светильник, уложила дочь в углу и загородила ее своим телом.

Утром старуху словно подменили: она смотрела на меня с материнской лаской, без умолку болтала, угощала всем, что было в хижине, а на прощание сунула в карманы лепешек. С любовью гладила она голову дочери… В моих ушах долго звучали ласковые слова сочувствия к суровой доле одинокого бездомного скитальца.

Невдалеке от столицы Эквадора я увидел постройки городского типа, богатые испанские фермы. На равнине паслись большие стада рогатого скота. У многих животных тело было покрыто шишкообразными опухолями; потом я узнал, что это последствия укусов насекомых, которые откладывают под кожей свои личинки.

Наконец я добрался до Кито, который местная буржуазия называла южноамериканским Парижем. На окраине тянулись казармы эквадорской наемной армии. Опираясь на эту силу, высшее офицерство часто совершало государственные перевороты.

Работали здесь главным образом индейцы и метисы, получавшие в переводе на русские деньги двадцать копеек в день.

Зная о пристрастии индейцев к украшениям, торговцы заполнили витрины лавок браслетами, бусами, зеркальцами, сережками.

Я не стал задерживаться в Кито, а продолжал идти на север, в соседнюю республику — Колумбию. Мой путь лежал через горы, среди гигантских скал и утесов, иногда проходил в глубоких ущельях. Часто я шел по узкой тропинке, где каждый неверный шаг грозил падением в пропасть. Другой опасностью были обвалы.

Много лет прошло с тех пор, но грозный гул огромных водопадов, мощных горных потоков, дивное зрелище великой и могучей природы не изгладились из памяти.

На тропах иногда встречались маленькие караваны навьюченных лошадок. Как-то я следовал за одним караваном. Внезапно сорвавшийся сверху обломок скалы раздробил голову лошади.

Дорога постепенно спускалась вниз, и передо мной открылась грандиозная панорама тропических зарослей. Я попал в область густого девственного леса.

Изредка встречались хижины, не похожие на те, что я видел раньше: построенные из тростника и банановых листьев, они были красивы. Вокруг хижин — зелень банановых пальм. Стена деревьев, обвитых лианами, преграждала путь; сквозь нее можно было пробраться только ползком, рискуя угодить в болото.

В маленьком поселке я впервые увидел местных свиней— пекари, длинноногих и очень худых.

Теперь, после картофеля и лепешек, я перешел на новую диету — банановую.

Это растение дает местным жителям пищу, одежду, материал для постройки жилья. Я познакомился с тремя сортами бананов — маленькими, средними и большими. Большие бананы, длиною сантиметров тридцать, называли платанас; их мелко крошили вместе с кожурой и варили вкусный суп. Бананы средней величины (их экспортировали в США и Европу) в Колумбии жарили и подавали как второе блюдо, иногда добавляя маленький кусочек жареной пекари. Самые маленькие бананы ели сырыми. За десять дней пути я побывал во многих хижинах, но везде видел одно и то же меню.

В низине чувствовалась тропическая жара. Сняв пиджак и куртку, я подвязал их вокруг талии и шел, размахивая руками, как вдруг на повороте столкнулся с группой индейцев, шедших гуськом. Быть может их поразил мой полунагой вид или неожиданная встреча, но индейцы бросились врассыпную и скрылись в густой чаще.

Около красивого озера я остановился на короткий отдых. У берега дымился костер, оставленный, вероятно, индейцами, которые мне встретились. Сидя у озера, я любовался крошечными птичками — колибри, их оперение было прекрасно.

Решил выкупаться, но только сбросил одежду, как над головой раздался шум и яростный визг. Стая маленьких длиннохвостых обезьян оскалила зубы, будто готовясь напасть. Они начали швырять в меня ветки и листья. Повадки этих животных мне не были известны, я схватил одежду и быстро ушел.

Приближаясь к столице Колумбии — Боготе, я все чаще встречал населенные места, кофейные и табачные плантации, но полей с зерновыми культурами не видел.

Везде меня принимали удивительно радушно, каждый звал к себе: «Хочешь обедать, отдохнуть? Иди сюда!..»

Здесь жили бедняки ремесленники. Некоторые всей семьей плели соломенные шляпы, и в таких домах на прощание мне дарили самое лучшее из своих изделий. Я от всего сердца благодарил, но шляп не брал. Эти бедняки нередко работали по восемнадцать часов в сутки и питались банановым супом; на их труде наживались скупщики, торговцы.

В некоторых семьях изготовляли сигары из прекрасного табака; от сигар я не отказывался, мои карманы были всегда набиты ими…

В пути не обошлось без происшествия. Однажды я прошел немалое расстояние, не встречая жилья, и вдруг услышал стук копыт. Из-за поворота вылетел всадник с револьвером. Я так привык к неожиданностям, что его подозрительный облик меня не испугал.

— Ты иностранец?.. Моряк?.. Видел ты кого-нибудь на дороге? — спросил он.

— Нет, я иду часа три, но никого не встретил.

Он пришпорил коня и быстро скрылся. Я дошел до селения и остановился возле крайней хижины. Несколько всадников подскакали к ней, двое были в жандармской форме. Они стали расспрашивать хозяина, арестовали его, а заодно и меня.

Нас доставили в окруженную высоким деревянным частоколом тюрьму, которая своим видом напоминала сибирский острог. На деревянном полу сидело около пятнадцати заключенных с закованными ногами. Человека, арестованного одновременно со мной, тоже заковали. Я закурил и поделился с заключенными сигарами. Неизвестность волновала меня.

Утром вызвали на допрос и начали допытываться — не видел ли я в пути всадника? Я ответил отрицательно, хотя, судя по описаниям жандарма, это был тот самый всадник с револьвером. Вскоре меня освободили.

Спускаясь с гор, я встречал людей, на теле которых были язвы и наросты. Недалеко от Боготы я остановился, почувствовав неприятный зуд и боль в пальце ноги. Возле изгороди дома я разулся и увидел на пальце шарообразную опухоль, не похожую на обычный нарыв. Из дома вышел человек и покачал головой. Он посоветовал немного надрезать опухоль. Достав карманный нож, я произвел себе операцию, из опухоли вывалился ком маленьких белых червячков. Незнакомец растер табачный лист и присыпал мою ранку. Так я избавился от последствий укуса вредного насекомого, о котором мне рассказывал Кузьма.

В Боготу я пришел, чувствуя себя вполне хорошо. На окраине города ко мне присоединилась ватага ребятишек, как и в других местах, полуголых. Вероятно, я чем-то заинтересовал их, моя «свита» увеличивалась.

Окруженный детворой, я дошел до базара и увидел негритянку с корытом, от которого шел ароматный пар. В корыте лежали вареные коровьи ноги. Это блюдо показалось мне прекраснейшим лакомством. Вспомнились далекие годы, когда мать вытаскивала из русской печи такие же разваренные ноги и готовила студень, а мы, дети, обгладывали кости и собирали их для игры в «бабки».

Искушение было сильно; я остановился и, купив ногу, быстро покончил с нею. Негритянка смеялась, обнажая белые зубы. Вокруг собрались любопытные, меня повели в редакцию газеты. Там пришлось ответить на множество вопросов и показать по карте свой путь. Мои слушатели удивились, что я остался жив после такого перехода. Они собрали для меня небольшую сумму, чтобы я мог продолжать путешествие к берегам Карибского моря.

Узнав, что в Боготе живет русский, по профессии фотограф, я разыскал его. Мой новый знакомый до эмиграции жил в Москве, но за долгие годы основательно позабыл родной язык. Жена его была испанка, в семье четверо детей. Зарабатывал он хорошо: местные жители— большие любители картин и портретов. Три дня я прожил у бывшего москвича и прекрасно отдохнул.

Он рассказал, что в Колумбии почти нет железных дорог, значительные территории покрыты девственным лесом, многие области совершенно не исследованы. Не один участник экспедиций в глубь Колумбии стал жертвой болезни. В бассейне Амазонки, на реке Магдалене и ее притоках свирепствовала желтая лихорадка. Другим ужасным бичом была проказа. Мне удалось упросить хозяина старого катера, стоявшего у причала, чтобы он доставил меня на пароход.

К БЕРЕГАМ КАРИБСКОГО МОРЯ

ОПЯТЬ я в пути, плыву на катере по одному из притоков реки Магдалены и, лежа на палубе, любуюсь тропическими зарослями. Стаи пеликанов с шумом лениво взлетают при нашем приближении и невдалеке снова садятся на воду. На песчаных отмелях застыли небольшие кайманы, аллигаторы.

Через сутки мы достигли реки Магдалены. Там я застал речной пароход, нагруженный тюками какао и мешками кофе, и попросил капитана взять меня, обязавшись помогать при погрузке дров на остановках. Капитан согласился.

Еще в день отъезда из Боготы мне нездоровилось, чувствовалась какая-то тяжесть в теле, аппетит окончательно пропал. На пароходе я крепился изо всех сил, носил дрова, но меня шатало. Матросы заметили, что мне плохо, уложили на мешки с кофе. Я был благодарен капитану — он дал мне возможность еще трое суток плыть по Магдалене и приказал кормить. Но я почти ничего не ел, глаза заволакивал туман, временами казалось, что смерть моя близка. Днем я часто терял сознание, ночами было легче, но мучила жажда. Я поднимался с мешков и долго пил воду из бака.

Пароход прибыл в Барранкилью. От пристани до города было около десяти километров, надо было пройти их пешком.

Вечером, когда приступы болезни прекратились, я, напрягая остатки сил и еле передвигая ноги, побрел. Порою хотелось упасть на землю и забыться, но я приказывал себе: «Иди, иди в Барранкилью!..»

Десять километров я одолевал всю ночь. В памяти остался только слабый рассвет и какие-то домики с мерцающими огоньками. Это было моим последним ощущением… Придя в сознание и открыв глаза, увидел склонившиеся надо мной лица старых женщин в белых чепцах с крестами на груди. Мне старались влить в рот какое-то снадобье. Я немного приподнялся и произнес по-испански: «Воды!» Послышались радостные восклицания, мне принесли тепловатый сладкий напиток. Я пытался встать, но снова повалился на кровать. Заботливые старушки не покидали меня, все время о чем-то перешептываясь.

Силы возвращались. На третий день я смог встать и узнал, что нахожусь… в колонии прокаженных, находившейся на попечении католических монахинь. Больных лечили здесь различными мазями и солнцем.

Как рассказывал один из этих несчастных, меня подобрали и, посчитав за неживого, привезли в мертвецкую, чтобы затем предать тело кремации (трупы погибших вблизи колонии находили нередко). Меня спасла настоятельница монастыря: осматривая мертвецкую, она по каким-то признакам установила, что я еще жив, и распорядилась унести в палату.

Первой моей мыслью было — бежать отсюда как можно скорее. И хотя я был еще очень слаб, но, ошеломленный видом изуродованных страшной болезнью людей, стал уговаривать настоятельницу, чтобы она разрешила мне уйти. Старушка наконец согласилась отпустить меня, предупредив, что отсюда до моря мне предстоит долгий и утомительный путь.

Провожая, старушка напомнила: «Не пейте сырой воды — она убьет вас!»

Чувствуя большую слабость, неуверенно шагая, я направился в сторону моря. Я шел и шел, напрягая свои силы. У меня уже стали заплетаться ноги, перед глазами все плыло, я готов был снова свалиться без сознания.

И вдруг вдали блеснули лазурные волны с белыми гребешками. Вот оно, Карибское море! Наконец-то передо мной открылась желанная дорога в Европу!.. Прочь слабость! — Жажда жизни придала мне силы, и вот я уже у самого берега с золотистым песком… Сняв разбитую обувь, я вошел в воду, и волны ласкали мои дрожавшие от усталости ноги, а прохладный бриз обвевал лицо.

Двигаясь вдоль побережья к востоку, я достиг железной дороги, где стоял поезд. Вагоны с гроздьями бананов подавались прямо на пристань, к пароходу. Между ними вагонами были проложены транспортеры. Негры-грузчики быстро и ловко клали бананы в гнезда транспортеров, и гроздья плыли на пароход, где их подхватывали и укладывали в трюмы.

Все это принадлежало американской фруктовой компании, она владела и железной дорогой.

Два раза в неделю за грузом прибывали пароходы: один — из Нью-Йорка, другой — из Ливерпуля. Этот банановый порт назывался Санта-Марта.

На пристани стояло несколько человек из команды парохода. Я подошел к ним и заговорил по-английски. Мой исхудалый вид поразил моряков, хотя они не раз бывали в этих местах, а некоторые перенесли желтую лихорадку. Матросы очень сочувственно выслушали рассказ о моих мытарствах, дали мне чайник, сумку с провизией и предупредили: «Пей только кипяченый чай и кофе, тогда скоро поправишься!»

Морской воздух оказался лучше всех лекарств. Несмотря на худобу, я чувствовал, как жизнь во мне пробуждается, вернулся и аппетит. Я познакомился с проживающими на берегу. Там было двое белых — толстый американский босс и француз, беглый каторжанин из Кайенны, а все остальные — негры, здоровые, работящие и веселые ребята, любители попеть и потанцевать. Жили они в деревянных шалашах, а в ясные ночи спали на морском берегу, зарывшись в нагретый солнцем песок, как это я делал во время перехода через пустыню.

Негры бежали с плантаций французской Гвианы, свободно владели французским языком и были обрадованы, когда я взялся обучить их английскому. В свободные часы мои новые друзья занимались рыболовством. Рыбы здесь водилось очень много, но ловили ее только для своего питания.

Прошел месяц, и здоровье окончательно вернулось ко мне.

Однажды, подходя к Санта-Марта, английский пароход с разгона врезался в пристань, послышался сильный треск. Помощник капитана вышел посмотреть, нет ли серьезных повреждений, и заметил меня.

— Что вы здесь делаете? — спросил он.

— Я потерял свое судно.

— Идите на палубу.

Я по трапу поднялся на пароход. Ко мне привели двух эстонцев-кочегаров и русского матроса. Узнав, что я русский, помощник капитана предложил мне поступить на пароход матросом. Я с радостью согласился.

Матрос рассказал, что русские войска заняли крепость Перемышль, войне не видно конца…

Было это в марте 1915 года.

В Южной Америке я пробыл семь с половиной месяцев и из них пять месяцев провел в пути.

Тепло расстался я со своими друзьями-неграми. В моей памяти навсегда сохранилось все, что я увидел и пережил в этой части света. Перед глазами вставали величественные картины природы, образы индейцев, метисов, негров, мулатов, — простых людей, которые делились последним куском, спасали мне жизнь, ободряли в тяжелые минуты.

В ТЮРЬМАХ И ЛАГЕРЯХ

ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ

МЫ ШЛИ с грузом бананов в английский порт Ливерпуль. Первое время плыть было одно удовольствие, мы только и знали, что мыли, чистили и красили пароход, но когда оказались в восточной части Атлантического океана, стало расти беспокойство — в любую минуту могли напасть немецкие подводные лодки. Ночью шли без света. Еще раз осмотрели шлюпки, пополнили их запасом пресной воды. Английский флаг заменили флагом США, тогда еще не вступивших в войну.

Всем чудились перископы подводных лодок. А я не мог надышаться чудным весенним воздухом Атлантики и с восторгом думал, что после многих лет скитаний в далеких странах возвращаюсь в знакомую мне обстановку.

На семнадцатые сутки мы прибыли в Ливерпуль. Англия! Отсюда, с Британских островов, давно уже протянулись щупальца во все части света, неся колониальное рабство сотням миллионов людей. А сейчас идет небывалая война за передел мира, за новые территории, рынки сырья и сбыта…

В день прибытия всех матросов иностранного происхождения отправили в полицейское управление для регистрации. Нас сфотографировали, сняли отпечатки пальцев и выдали паспорта. Я назвался подлинным именем.

Команда получила расчет — во время продолжительных стоянок пароходная компания не желала платить жалованье.

На другой день я выехал в Лондон. Вагоны были заполнены военными. Я разговорился с соседями. «Скоро ли кончится война?» — вот что волновало тогда всех.

Меня потрясло мнение собеседников: когда с Германией будет покончено, начнется война с Россией, потому что царь хочет овладеть Константинополем и проливами, а Англия их не уступит никому… Так говорили мне молодые офицеры союзной страны.

Я высадился налегке, без всякого багажа, и после просторов австралийского и южноамериканского материков попал в водоворот огромной столицы.

Каждый день санитарные поезда доставляли раненых, отравленных газами, слепых. Казалось, массовое безумие овладело миром.

Я поселился в Уайт-Чепеле у бедной русской вдовы, растившей шестерых детишек. Мой сосед, литовец, кондитер по профессии, узнав, что я ищу работу, устроил меня на кондитерскую фабрику.

Работать приходилось много, особенно в первое время. Я взялся за дело горячо, отвлекаясь от мучительных мыслей о войне. И все же воспоминания переносили меня в годы моей юности, во времена русско-японской войны, когда я вместе с товарищами печатал по ночам прокламации, призывавшие немедленно прекратить бойню на Дальнем Востоке, где гибли десятки тысяч людей. «При любом исходе войны, — говорилось в нашей листовке, — все издержки лягут тяжелым бременем на трудящихся, осиротеют дети, многие солдаты вернутся калеками…»

Теперь прислужники капитала — европейские социалисты — вопят о войне до победного конца! Ради обогащения кучки мерзавцев эти предатели требуют новых жертв, огромных лишений.

Я начал посещать русскую библиотеку, где можно было встретить и пожилых людей, и интеллигентную молодежь. Но мыслили мы разно. Обычно мои собеседники повторяли то, что писалось в русской газете, издававшейся в Лондоне: «Война до полной победы!» А тогда, мол, на земле наступит рай…

С особенной яростью капиталистическая пресса нападала на декларацию большевиков [7].

Я был одинок в этом огромном и шумном городе. В свободное время бродил по улицам, забирался в районы лондонских трущоб, рад был встрече с каким-нибудь бездомным матросом. Так прошли весна и лето.

Настроение в городе было подавленное. Немецкие подводные лодки топили пароходы. Однажды на улицы выбежали мальчишки-газетчики с криками: «Лузитания! Лузитания!» Немцы пустили ко дну крупный и быстроходный океанский пароход, погибло больше тысячи пассажиров.

Над английской столицей появились германские дирижабли-цеппелины, начались воздушные бомбежки. Возмущение лондонцев достигло крайних пределов; были разгромлены магазины, владельцы которых имели какие-либо отношения с немцами. В поисках шпионов власти придирались к иностранцам, некоторых отправляли в лагеря.

Я решил перебраться на континент. Французский консул дал мне визу на въезд.

Как только пароход пересек Ла-Манш и прибыл в Булонь, на судно явился французский офицер со стражей для проверки документов. Меня задержали и отправили на гауптвахту, где сидело несколько солдат-фронтовиков. Сразу же пахнуло средневековым застенком: в подвале с небольшим оконцем люди лежали на вонючей соломе; на цементном полу стоял глиняный кувшин, валялись корки хлеба.

Солдаты расспрашивали меня, я плохо их понимал. Они дали мне хлеба. Немного поев и выпив воды, я улегся и проспал до утра.

Меня вызвали на допрос. Я заявил, что не знаком с французским языком. Офицер послал за переводчиком-англичанином. Тот перевел мои объяснения: я — русский эмигрант, жил в Южной Америке (это было видно из паспорта) и приехал во Францию, чтобы работать здесь; для этого консул дал мне визу.

Офицер сказал, что я молод, здоров, могу быть хорошим солдатом и предложил добровольно вступить в специальный иностранный легион. Я отклонил предложение.

— Значит, вы отказываетесь?

— Конечно!

На другой день двое вооруженных солдат препроводили меня в Булонскую военную тюрьму. Мне дали мешок и велели набить его соломой. Затем ввели в большую полутемную камеру, где на холодном полу сидели и лежали человек пятьдесят. Пока я осматривался, один из арестованных захватил мой матрас и одеяло, а взамен оставил грязное тряпье. Вся злоба, накопившаяся у меня за эти два дня, вылилась на жулика. Я подскочил к нему и, крича по-английски, потребовал вернуть матрас и одеяло. Мой обидчик отвечал что-то по-французски. Я потянул матрас, он оттолкнул меня. Я бросился на него… Кто-то хотел разнять нас, но послышались голоса: «Не вмешивайтесь!» Сильным ударом я свалил противника, меня оттащили.

Больше половины заключенных были бельгийцы, они встали на мою сторону. Я получил «права гражданства».

Потекли серые, голодные дни. Единственной отрадой была ежедневная часовая прогулка на небольшом цементированном дворе. Там самые молодые иногда затевали игры, а люди постарше усаживались на корточки у высокой стены и грелись под солнцем. Стояла ясная погода, из-за ограды доносился ласковый шум моря.

Я не унывал, «ловил» новые французские слова и выражения, записывал их на клочках бумаги.

До этого мои представления о Франции складывались только по книгам. Я был знаком с ее историей, французскими философами-энциклопедистами, революцией 1789–1793 годов, с художественной литературой. В застенках царской России мы представляли себе Францию свободной страной. И вот — ужасная действительность!.. Заключенные, с которыми я прожил почти три месяца, многому меня научили.

В Булонской военной тюрьме находилась большая группа очень молодых французских солдат. Война оторвала их от родных, от мирного труда; они не выдержали ужасов фронта и бежали. У некоторых были явные признаки помешательства, но их считали симулянтами. Другая группа заключенных состояла из бельгийцев-фламандцев, крепких, красивых людей. В тюрьме содержались также старые солдаты «иностранного легиона». На лицах этих вояк сохранились следы сабельных ударов, полученных в схватках с народами французских колоний в Африке.

Как формировался иностранный легион? Это была наемная армия, состоявшая из личностей, которым нечего терять, — темных элементов разных национальностей и явных преступников, освобожденных из тюрем за «добровольное» вступление в легион. Его части расправлялись с населением колоний, проводили карательные операции в Алжире, Марокко, Тунисе…

Легионеры рассказывали о набегах на африканские деревни, об угоне взрослого населения в лагеря, о женщинах, детях и дряхлых стариках, обреченных на голодную смерть. Загнанных в лагеря африканцев насильно обучали военному делу, формировали из них «колониальные части» и посылали на фронт.

За побег из легиона бросали в тюрьму. Старые легионеры, сидевшие со мной, иногда впадали в отчаяние. У одного из них был ужасный вид — сабельный удар повредил глаз, лицо обезображено; он ни с кем не общался.

Через три месяца меня вызвали и снова предложили поступить в легион.

— Ты, русский, околеешь здесь, если будешь отказываться, — пригрозил мне начальник тюрьмы.

Он добавил, будто обо мне запрашивали русское посольство, которое ответило, что Наседкина необходимо «запрятать подальше».

Я опять отказался.

Меня и двух бельгийцев под конвоем отправили на станцию и посадили в арестантский вагон. Один из бельгийцев был старик, а другой, молодой человек, почти совсем глухой. Мы собрали деньги, конвоиры принесли нам хлеба, сыра и колбасы. После голодных дней в тюрьме, где заключенным давали лишь две-три ложки чечевицы и фасоли, мы с жадностью набросились на еду.

Молодой бельгиец вспомнил свою мать и жену, которые остались беспомощными. Он ненавидел войну. Старик надеялся, что его отпустят.

Ночью нас высадили в каком-то городке и повели на окраину к большому дому, огороженному высокой стеной. Дежурный офицер приказал отвести всех троих на самый верхний этаж.

При свете коптилки я увидел лежащих вповалку людей. Устроившись рядом с ними, мы заснули.

Нас поднял звонок. Все торопливо сбежали вниз, в столовую, где получили по кусочку хлеба и жидкий кофе.

Русский, по фамилии Верховский, принявший французское подданство, сказал, что мы находимся в здании бывшего монастыря недалеко от города Алансона.

Мое внимание привлекла надпись на стене: «Смерть коровам!» Верховский объяснил, что во Франции коровами называют охранников, жандармов, полицейских; это прозвище считалось оскорбительным. Затем я увидел новую надпись: «На лугу люди караулят коров, здесь коровы караулят людей».

Внутри старого монастыря заключенные были предоставлены самим себе. После Булонской тюрьмы я был рад и этому. Почти все мои соседи были французы.

Появился жирный капрал, за ним — двое солдат. Взгляд капрала упал на меня; сделав повелительный жест, он грубо выругался и заорал: «Эй, ты, русское дерьмо, иди на кухню чистить картошку!» Я не ответил и не двинулся с места. Многое перенес я в жизни, но к такому обращению не привык.

Капрал приблизился и презрительно произнес: «Что ж ты не идешь, дерьмо?»

У меня все помутилось в глазах, я крикнул: «Ты сам дерьмо, старая обезьяна! Не буду чистить картошку!»

Не в моей натуре было отказываться от работы, но поведение капрала возмутило меня, и я решил отстоять свое человеческое достоинство.

Взбешенный капрал завопил: «А, так ты не хочешь!» Он приказал солдатам отвести меня в подвал.

Я оказался в карцере. Было темно, свет едва проникал через маленькое отверстие в толстой стене. В углу я различил полусгнивший матрас и присел на него. Мысли у меня были самые мрачные. Попытался заснуть на сыром матрасе, но почувствовал, что по мне ползают насекомые — в соломе гнездились вши.

Всю ночь я не мог забыться. Холодная сырость окутала меня. Наконец забрезжил слабый свет. Послышались быстрые шаги по лестнице, кто-то отодвинул засов. Вошел сержант, в руке он держал две небольшие картофелины.

— Ну, грязное животное, ты не хочешь записаться в легион и не хочешь работать! — гаркнул он, бросил мне в лицо картофелины и сильно ударил ногой. — Издыхай в этом подвале!

Я подскочил к нему, повалил на землю и схватил за горло:

— Раньше, чем издохну, я убью тебя, грязная корова!

Вбежала охрана, на меня посыпались удары прикладов…

Я не различал времени суток. Тело мое горело от укусов вшей, правая нога распухла после сильного удара прикладом.

Только на третий день мне принесли горячую пищу, но я к ней не прикоснулся. Смутно помню, как меня несли в госпиталь, где я через неделю оправился, но нога болела еще долго.

Увидев меня, Верховский ужаснулся.

— Наседкин, да ведь ты совсем седой!

Он присел ко мне, участливо расспрашивал, успокаивал.

— Среди заключенных нет ни одного человека, который не возмущался бы гнусным поведением капрала и сержанта, всей этой оравы, — сказал Верховский. — Это продажные души, шкурники, которым только здесь и место. Когда-то, вероятно, и они были людьми, но милитаризм вытравил из них все человеческое… Я ненавижу всякий милитаризм, но самый опасный — это германский. Во Франции немало людей, которые помнят франко-прусскую войну 1870–1871 годов, участвовали в ней. Прошло менее полвека, и снова война — с тем же противником! Знаешь, Наседкин, что в 1914 году немцы были в тридцати километрах от Парижа? Их удалось остановить и отбросить еще на шестьдесят километров от столицы… К сожалению, люди еще мало задумываются о причинах войн… А такие изверги, как капрал и сержант, заняты только собой, у них одна забота — выслужиться перед начальством…

Долго мы беседовали в тот вечер. А вскоре, в феврале 1916 года, меня и семерых бельгийцев отправили в лагерь Пресинье, где я пробыл ровно два с половиной года.

Этот лагерь располагался тоже на территории древнего монастыря. По трем сторонам большого квадратного двора тянулось старинное здание; с четвертой стороны, за железной изгородью, был сад, обнесенный высокой каменной стеной. На дворе росли четыре дерева.

В лагере Пресинье содержалось больше тысячи заключенных, главным образом фламандцев, эльзасцев и люксембуржцев. Но было немало людей и других национальностей-арабов, болгар, сербов, цыган, около десяти русских, а также несколько французов, преступников-рецидивистов, которые после отбытия тюремного заключения отказались пойти в армию.

Лагерь усиленно охранялся. Со стороны сада тянулись ряды колючей проволоки. Ночами слышалась перекличка часовых.

Несмотря на пестрый национальный состав заключенных, между ними установилась прочная дружба, единство. За два с половиной года я не слышал ни об одном случае предательства или доноса. Начальство к нам заглядывало редко и задерживалось недолго. Нам разрешали получать все газеты, кроме «Юманите».

Общаясь в лагере Пресинье с людьми, накопившими большой жизненный опыт, хорошо образованными, я узнал много нового.

Война затягивалась. Капиталисты неслыханно наживались на крови и страданиях народов. Казалось, всякая живая, свободная мысль замерла. Но вот в лагерь проникли вести о восстании в Ирландии. В Дублине был открыт артиллерийский огонь, погибли люди. Может быть, пламя освободительного движения перекинется в другие страны? Нет, дьявольская воронка мировой войны поглощала все новые и новые жертвы…

Наша жизнь текла однообразно. Многие оборвались, износили обувь. В лагерь привезли большую партию деревянных башмаков и навязывали их всем (в них очень трудно было бежать), а вот рубашек и штанов нам не давали.

Некоторые из арестованных, получавшие посылки, делились с неимущими. Кормили нас отвратительно. Первое время по утрам давали нечто отдаленно напоминающее кофе и кусочек хлеба, в обед — картофель или фасоль, а потом стали кормить лишь один раз в день. Мы буквально голодали; несколько человек не выдержали и записались в иностранный легион.

Все лето я ходил без рубашки, босиком. Нога зажила. но шрам остался на всю жизнь. Я перестал бриться, оброс бородой, и кто-то в шутку назвал меня Жезу Кри[8] — «Христос». Эта кличка так и закрепилась за мной.

Единственной моей обязанностью была уборка камеры; тут пригодился опыт матроса — я основательно скоблил пол, чисто мыл окна.

Дважды в день я умывался холодной водой — прямо из-под крана; меня считали самым чистоплотным человеком.

Как-то приехало к нам начальство во главе с префектом. Начальник лагеря в почтительнейшей позе двигался на полшага позади.

Я стоял в стороне, под деревом, стараясь не попасть им на глаза. Упитанный, холеный префект и вся его блестящая свита вызывали у меня чувство ненависти.

Префект, слушая адъютанта, громко смеялся. Вдруг он приблизился ко мне и протянул серебряную монету:

— Возьми это, несчастный!

Я с гневом отбросил монету в сторону.

— Какая дикость! — вскрикнул префект, а охранники схватили меня и повалили на землю. Один из офицеров поднес к моему лицу дуло револьвера, но раздался голос префекта: «Оставьте его!»

Меня поволокли в карцер, но вскоре вернули в общую камеру. Заключенные радостно приветствовали меня, но я угрюмо молчал.

Незаметно подкралась осень, а за ней и бесснежная зима. Впрочем, снег однажды выпал, но в тот же день и растаял. Заключенные в своей старой, изодранной одежде страдали от холода. Камеры почти не отапливались: на день выдавали по одному полену дров, а вместо угля — яблочные выжимки. Начались болезни.

В поисках топлива мы наткнулись на замурованную комнату и пробили в стене проход. Там оказалось много книг религиозного содержания, в огромных кожаных переплетах, напечатанных на латинском и греческом языках. Всю зиму тайком мы отапливались ими. Было голодно, но тепло, и около печурки велись задушевные беседы.

Близился 1917 год, но надежды на освобождение все еще не было. Начались разговоры о побегах: куда и через какую границу лучше пробираться? Бывалые люди говорили, что бежать хотя и трудно, но возможно, самое опасное — пройти по дорогам Франции, где разъезжают на велосипедах жандармы. Все были готовы помочь тем, кто решит бежать.

Каждый день мы с нетерпением ждали газет — они приносили сенсационные новости: «Русские войска высаживаются на западе Франции»… «Английская армия, состоящая из индусов, вступает в Багдад»… «Америка готовит высадку в Европе»… Но о России газеты писали очень туманно. Правда, мы узнали об убийстве Распутина.

У нас в лагере повеяло весенним ветерком, люди выбирались из смрадных помещений на солнышко. У большинства заключенных был бледный, изнуренный вид.

И вдруг — неожиданная радость: в России — всенародное восстание, Николай II отрекся от престола, царское самодержавие пало!.. Потом — новые вести: из тюрем освобождены политические заключенные, многие эмигранты возвращаются в Россию…

А к нам в лагерь прибывали партии арестованных. Появилась большая группа греков и с ними русский монах из Афона.

В Париже начались массовые забастовки. В наш лагерь доставили группу заключенных, среди них было около десяти русских, принявших французское подданство. Один из прибывших, Городецкий, рассказал, что находился в тюрьме, где двое его русских товарищей лишились рассудка; теперь они безмолвствовали, словно лишились речи.

Очень тяжелое впечатление производил еще один русский: ему было только двадцать шесть лет, но он совершенно поседел, лицо покрылось морщинами, как у дряхлого старика. Два года он провел на каторге, откуда его отправили в наш лагерь.

В этой же тюрьме, по словам Городецкого, власти с комфортом, как в лучшей гостинице, содержали убийцу Жана Жореса — видного французского деятеля социалистического движения, противника милитаризма и войны.

Весть о свержении ненавистного царского строя подняла мой дух. Радовало общение с земляками. Городецкий оказался хорошим организатором: все русские сплотились в одну семью, к нам примкнул и «отец Григорий» из Афона.

— Ведь Григорий — монах-расстрига, — пояснил Городецкий, — он учинил бунт в монастыре, громил «святых отцов», которые только и думали о своих барышах, вынуждая младшую монастырскую братию работать на них…

Большинство вновь прибывших русских были перчаточники и портные, арестованные после забастовок в Париже. Родные и знакомые иногда присылали им деньги и посылки; все продукты они отдавали в общий фонд землячества.

Григорий оказался мастером на все руки. Он предложил вскладчину купить дешевый материал и взялся пошить рубашки, в первую очередь — для полунагих.

Жизнь в нашем лагере была омрачена трагическим происшествием. Темной ночью попытались бежать двое бельгийцев, но запутались в проволоке, охрана заметила их и открыла огонь. Один бельгиец был смертельно ранен, другой сильно оцарапан колючей проволокой.

Уже два года мы находились в заключении за то, что не хотели ради интересов империалистов убивать своих братьев, таких же рабочих и крестьян.

И вот, голодные и обездоленные, мы единогласно решили выразить свои чувства. Нашли кусок красной материи и сделали на нем надпись — «Мира и хлеба!». Вечером укрепили этот плакат на здании и вывесили красный флаг.

Утром раздались удары в набат, загудел монастырский колокол. Выбежали сержант и несколько солдат. Появился адъютант, за ним — вся охрана. Дрожащей рукой офицер сжимал револьвер и, указывая на плакат и красный флаг, визгливо кричал:

— Что это такое? Уберите сейчас же!..

В ответ раздались сотни голосов: «Убийцы! Палачи! Коровы!!!» Люди запели Интернационал.

Адъютант приказал стрелять. Прозвучали залпы. Офицер и охрана взбежали наверх, по пути избивая всех прикладами. Капрал снял красный флаг и плакат. Десять человек схватили, как зачинщиков, среди них было трое русских — Городецкий, Аршак и Луи.

Наше настроение упало. Бельгийцы и эльзасцы говорили, что в этой западне ничего сделать нельзя, что всех нас перебьют.

Мы старались облегчить участь товарищей, посаженных в карцер, и передавали им все, что могли. Луи ничего не ел, его вынесли из подвала на носилках, мы думали, что наш друг обречен. В госпитале Луи кормили сами заключенные, его удалось спасти.

Наш лагерь был уже набит сверх меры, а к нам прибывали все новые и новые партии. Однажды привезли двух бельгийцев. Они еще не были опознаны, но им грозил расстрел за дезертирство из армии. Мы решили им помочь. В строжайшей тайне составили новый план: бежать через чердак над столовой, которая ночью пустовала. Надо было заранее проломать стену. Беглецы должны были следить за часовым во дворе и, улучив момент, спрятаться за деревом, а потом перелезть через каменную ограду в наименее охраняемом месте.

Начать работу предстояло в крохотной комнате, в верхней части здания. Там помещался старый поляк, его надо было срочно переместить. Вскоре представился удобный случай. Разжигая свою печку, поляк положил на нее сырую плаху, комната наполнилась дымом. Аршак, наш староста, заявил, что старик едва не поджег здание, и потребовал перевести его в общее помещение. Комнатку занял я.

В первую же ночь стена была проломана, а затем подготовлено и все остальное для побега.

Около двух часов ночи бельгийцы прошмыгнули в комнату, где я лежал на койке, прикрывавшей дыру в стене. Безмолвно обменялся я горячими рукопожатиями с беглецами, и они скрылись в пробоине.

Затаив дыхание, с учащенно бьющимся сердцем, я лежал, прислушиваясь: не прервут ли тишину ночи сигналы тревоги, не побежит ли вооруженная стража вдогонку? Но все было тихо и лишь слышалась обычная перекличка: «Sentinelle, gardez-vous!» — «Часовой, будь начеку!»

И чем ближе к рассвету, тем прекраснее казались мне эти заунывные и мрачные оклики. А когда рассвело, меня, измученного бессонной ночью и тревогой, охватило невыразимое чувство счастья и покоя, и губы мои беззвучно повторяли: «Они спасены! Они спасены!»

Заделав дыру и придвинув к ней койку, я крепко заснул.

На другой день, встретив Городецкого и Аршака, я обменялся с ними радостными взглядами.

Первое время после побега жизнь в лагере шла буднично, но через два дня капрал спешно вызвал именно тех двух бельгийцев, которых уже и след простыл.

Побег привел в ярость администрацию — ведь она гордилась, что в лагере не было удачных побегов. Взбешенный адъютант послал сержанта с солдатами тщательно осмотреть все здание. Сержант зашел в мою комнату и, отодвинув койку, заметил следы пробоины; хотя она и была заделана, контуры ясно выделялись. Сразу стало понятно, откуда и как бежали бельгийцы.

Меня привели к адъютанту.

— А, так вот ты какой — тихий Христос! — вскричал адъютант. — Говори, куда они бежали?!

— Если бы я и знал, то никогда бы не сказал, но мне решительно ничего не известно.

— Скажешь! — прошипел офицер и приказал охране: — Бросьте его в подвал!

Сидеть в темном карцере было, конечно, тяжело. Силы мои таяли, хотя товарищи делали все, чтобы помочь мне. Их забота поддерживала меня.

Спустя неделю снова повели к начальству.

— У тебя было время подумать, и ты скажешь всё, что знаешь, — тогда тебя немедленно освободят. Иначе— сдохнешь в подвале!

Я не промолвил ни слова и опять очутился в этом страшном карцере… Чтобы сохранить здоровье, я занимался гимнастикой, массировал тело.

Прошло пятнадцать дней, меня еще раз вызвали. Адъютант, взглянув на мою согнутую фигуру, велел выпустить из подвала.

Чем было вызвано решение офицера, мне неизвестно. Вероятнее всего, причиной было ожидание нескольких комиссий по делам бельгийцев и русских.

Как только распахнулась дверь и я, поддерживаемый часовым, вошел во двор, заключенные окружили меня. Из окон приветливо махали руками.

Летом 1917 года мы с нетерпением ждали прибытия комиссии, которая вызволит нас из лагеря.

Французские буржуазные газеты превозносили до небес временное правительство в России и не жалели сладких слов о воинах «возрожденной русской армии».

А мы, русские люди, сидевшие в лагере, переживали особенно тяжелые дни. «Так вот во что вылилась наша долгожданная революция! — говорили мы. — Временное правительство защищает интересы своих и иностранных капиталистов!..»

Буржуазные газеты возвещали, что вернувшиеся в Россию старые политические эмигранты — эсеры и меньшевики — призывают продолжать войну до победного конца.

— Предатели! — с гневом говорил Городецкий. — Старые кабинетные социалисты! Куда они ведут измученный, несчастный народ?!

А война распространялась все шире. Уже несколько лет фабрики и заводы Соединенных Штатов выпускали вооружение для воюющих стран, а золото и другие ценности текли оттуда в кладовые американских банков. В Европе начинался голод. Во французских портах высаживались американские воинские части.

О нас, видимо, совсем забыли; всякие слухи о комиссиях прекратились.

Голод давал себя знать — в лагере резко увеличилась смертность. Администрация, доведя наш паек до минимума, решила использовать заключенных за самую ничтожную плату на работах для нужд армии. Все деда-лось исключительно для военных нужд; работы были сапожные, портняжные, ремонт военных бидонов, патронташей…

В лагере начались бурные споры: работать нам на войну или нет? Голод заставил многих согласиться; я был среди тех, кто отказался. Чтобы не умереть с голода, я стирал белье эльзасцам, получавшим посылки и деньги.

Иногда в лагере устраивались очень грубые игры, их затевали уголовники — апаши. Держались они развязно, почти все отлично боксировали.

Из Парижа привезли еще одного русского — Михайлова, он свободно говорил по-французски. Михайлов всегда старался уединиться, казался очень нервным. Его поместили в камеру, где находились апаши, и на него посыпались их насмешки. Как-то в солнечный осенний день, когда двор был полон заключенными, Михайлов забрался в уголок; своими тонкими, длинными пальцами он сжимал подбородок. Компания апашей начала его высмеивать. Один из них, силач Леон, глупо засмеялся: «А он давно уже не был у парикмахера!» Апаш выхватил спичку, поджег Михайлову бороду и тут же потушил. Михайлов съежился и странно вскрикнул. Леон снова зажег спичку и хотел повторить «опыт». Я схватил булыжник и подбежал к негодяю: «Оставь его в покое или я тебя уничтожу!». Леон побледнел и быстро ушел.

После этого эпизода заключенные устроили суд над Леоном. Ему единогласно вынесли порицание, указав, что никакие грубые шутки не допустимы по отношению к заключенным, не запятнавшим себя предательством.

Солнечная осень сменилась дождливыми, серыми днями с холодным ветром, пронизывающим до костей. Мы, русские, все чаще собирались, вели долгие беседы о событиях, старались уловить крупицы правды о нашей родине в сумбурных сообщениях буржуазных газет. Они продолжали восхвалять февральскую революцию, прославляли министров-капиталистов и заклинали русских солдат сражаться «до полной победы». В газете «Матэн» появлялись статейки, в которых большевикам приписывались самые дикие действия и намерения; лучших людей российского рабочего класса представляли темной, невежественной, разбушевавшейся чернью, обливали потоками гнусной клеветы.

Никогда еще не переживали мы так тяжко свою неволю, как в это время, но не муки голода и холода томили нас, а чувство оторванности от великой борьбы, развернувшейся в нашей стране.

Внезапно нам запретили получать газеты; видимо, произошло что-то грандиозное, весьма неблагоприятное для буржуазного мира. Мы старались раздобыть газету «Юманите» через работавшего на кухне Фреди, который ходил с охраной за провизией. Связаться с ним поручили нашему Луи.

Фреди удалось пронести в лагерь «Юманите», и Луи начал негромко, но внятно читать, что петроградские рабочие выступили против господствующих классов, а армия присоединилась к восставшим. Временное правительство низложено. Вся власть находится в руках Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Советская власть предлагает всем воюющим странам немедленно заключить мир без аннексий и контрибуций.

Буйная радость охватила нас, каждому хотелось поделиться своими мыслями и чувствами. Бельгиец Этьен обратился к нам:

— Товарищи! Русские рабочие, крестьяне, солдаты заявляют всему капиталистическому миру, что они не желают больше таскать из огня каштаны для буржуазии. Сознание пробудилось в солдатских массах. Они не только требуют прекращения мировой бойни, но и перешли к решительным действиям против разбойников, затеявших войну ради своего обогащения… Да здравствует Ленин! Да здравствует революция во всем мире!

Было далеко за полночь, но никто не думал о сне; до утра мы проговорили о величайших событиях…

Положение в лагере ухудшилось, и без того голодный паек снова урезали. «Юманите» нельзя было достать— часовые тщательно обыскивали Фреди, когда он возвращался с провизией. Охрана лагеря увеличилась. Капралы и сержанты грубо обращались с русскими. Солдаты, если вблизи не было начальства, сочувственно улыбались.

Пришла зима, все сидели в помещении; народу набивалось так много, что негде было повернуться.

Запас «святых книг» истощился, однако мы отыскивали топливо — это была общая забота. Некоторые приносили в карманах обрезки кожи, щепки и всякий мусор, пригодный для топки.

Лучше всех жилось эльзасцам; французы уже считали их своими подданными и предоставляли им разные льготы — например, разрешали получать в посылках музыкальные инструменты; так у нас появились мандолина и две скрипки.

Эльзасцы предложили вместе встретить новый, 1918 год. Начальство позволило устроить в столовой вечер, но потребовало, чтобы на нем не было политических речей и пения Интернационала.

На вечере первыми выступили бельгийский и эльзасский хоры. Затем на сцену вышло два десятка русских певцов. Высокий голос затянул:

Из-за острова на стрежень,

На простор речной волны…

Хор дружно подхватил:

Выплывают расписные

Стеньки Разина челны…

Раздались долгие аплодисменты. Когда утихло, хор запел на украинском языке: «Гей, закувала та сива зозуля»…

Один из эльзасцев заиграл на скрипке, но кто-то закричал: «Пусть сыграет Михайлов, попросим его!»

Он не стал отказываться и двинулся к сцене смелой, решительной походкой, такой необычной для него, и улыбался, словно что-то вспоминая… Как только смычок прикоснулся к скрипке, все замерли. Его игра поражала исключительной силой и какой-то странной, нечеловеческой тоской. Заключенные горячо благодарили Михайлова, просили повторить, но он уклонился.

И до этого и впоследствии мне довелось слышать хороших скрипачей, но никто не Оставил столь сильного впечатления, как Михайлов — в лагере Пресинье первого января 1918 года.

Снова потянулись серые, голодные дни. Приближалась весна, а надежды на освобождение не было. В результате длительного заключения люди теряли рассудок, некоторые часами ходили взад и вперед, бормоча что-то несвязное.

В мае приехала комиссия для бельгийцев. Она пробыла целый месяц, но в конечном счете выбрала несколько десятков людей, которых можно было послать па работы под надзором, одев их в арестантские двухцветные костюмы. «Неужели и нас постигнет такая участь?» — волновались люксембуржцы.

Но вот дошла очередь и до русских. Прибывшая комиссия состояла из французов — военных и двух гражданских лиц, среди них был один русский.

Адъютант отрекомендовал меня комиссии, как «загадочную личность», у которой нет документа, подтверждающего русское происхождение.

Это была наглая ложь; еще годом раньше я писал в Харьков матери и друзьям, чтобы мне выслали копию метрического свидетельства, и получил ответ, что копия выслана.

Комиссия решила освободить меня немедленно после… получения этого документа…

Я снова написал в Харьков.

Из русских освободили лишь пять человек.

Лето шло к концу, а мое положение оставалось неизменным. Внезапно меня вызвали к начальству: «Завтра вас отправят в город Шартр». Сердце мое сжалось: опять в неволю, хотя копию метрики они наверняка получили.

Товарищи помогли мне привести себя в порядок, подстригли волосы и бороду. Я надел чистую рубашку, на ногах у меня были башмаки, сшитые одним заключенным; завязал в узелок две рубашки, полученные от эльзасцев за стирку белья.

— Ну, Жезу Кри, теперь ты выглядишь женихом! — шутили заключенные.

Я горячо простился с Городецким, Аршаком и другими товарищами.

— Если попадешь к своим, не забудь про нас, расскажи, как мы здесь страдаем, — говорили они. — А мы едва ли выберемся отсюда живыми.

Пришел капрал:

— Не задерживайтесь, идите!

Заключенные размахивали руками и кричали в раскрытые окна: «Счастливого пути!»

За воротами лагеря открылся новый мир. Меня радовало все: и широкая дорога, и аллеи деревьев, и зеленые листочки… Сопровождающий жандарм ехал со мной в поезде до Шартра и был нем как рыба. К вечеру мы прибыли на место, ночь я провел в полицейском управлении. Утром в префектуре мне сказали, что я свободен, но должен работать у «патрона», хозяина, и не имею права удаляться дальше чем за тридцать километров от Шартра, а если я нарушу это обязательство, то буду водворен обратно в лагерь.

Патрон, которому принадлежала вся торговля углем в Шартре, привел меня к небольшому домику, где жила семья бельгийца-беженца, также работавшего у него. Женщины подняли крик, протестуя против моего вселения, но хозяин, не слушая их, показал маленькую полутемную кладовочку, где мне предстояло жить.

Я оказался на положении крепостного и за свой тяжелый труд получал плату, которой хватало лишь на самый дешевый обед; но после лагеря даже это приносило отраду.

Вместе со своим соседом-бельгийцем я ранним утром отправлялся на станцию, там мы весь день выгружали уголь из вагонов на подводы, перевозили к складу, где расфасовывали в мешки по десять-двадцать килограммов, а затем доставляли их заказчикам.

В то время Франция испытывала топливный голод, нас всюду приветливо встречали, давали несколько су или угощали стаканчиком вина.

Была осень. Возле поездов с углем на станции часто стояли открытые вагоны, наполненные яблоками. Взяв десяток или полтора, мы ели их во время коротких перерывов в работе. Мне они казались изумительными — ведь три года я не видел никаких фруктов.

Мой сосед-бельгиец был старый шахтер; он и его большая семья — жена, трое детей, престарелая мать и сестра — жила очень тяжело. Он не мог понять, почему его заставляют работать- за такую ничтожную плату.

Однажды, взбираясь в вагон, бельгиец поскользнулся, упал и сильно ударился головой. Из раны потекла кровь. Я разорвал рубаху, перевязал ему голову, принес воды и на подводе отправил домой.

После этого случая я стал другом его семьи. По утрам обычно слышался стук в мою дверь: «Сосед, идите, кофе уже готов!..»

Зайдя однажды к ним, я заметил, что бельгиец тихо сказал что-то жене. Она вынула из сундучка мягкий, белый шерстяной свитер и протянула его мне. Было и отрадно и досадно. Я начал отказываться, но сосед просил:

— Возьми, русский!.. Она мастерица, еще свяжет.

— Если вы будете настаивать, чтобы я взял свитер, мне придется сбежать отсюда…

Первое время я был обязан еженедельно являться в префектуру. Потом на меня перестали обращать внимание; видимо, решили, что я доволен своей судьбой. А я все время жил одной мечтой — как бы скорее попасть на родину.

В воскресенье, когда я проходил по вокзалу, кто-то положил руку мне на плечо. Я обернулся и узнал Городецкого, хотя внешне он очень изменился.

Городецкий рассказал, что в лагере был бунт и его сильно избила охрана. После этого он решил либо добыть свободу, либо умереть.

— Бежал я через столовую, — рассказывал мой товарищ. — Охрану снова увеличили, но я выбрал темную дождливую ночь. В саду чуть не столкнулся с часовыми.

Когда они разошлись, я залез на стену, а оттуда прыгнул в канаву, наполненную вонючей водой. Вероятно, в лагере не сразу обнаружили мое исчезновение… Теперь бы добраться до Парижа, а там я найду друзей.

Мы распрощались, он спешил на поезд, шедший в Париж.

Как-то на станции из прибывшего поезда начали выходить американские солдаты. Один из них громко спросил: «Ванька, а где мой чемодан?» Я повел с ними разговор на родном языке. Это были дети выходцев из России, родились они в Америке и по-русски говорили с большим акцентом.

Возле Шартрского собора я встретил группу русских солдат. У этих рослых людей был удрученный вид, обмундирование их износилось. Они возвращались с работы, неся в руках котелки. Я заговорил с земляками, они пригласили меня к себе:

— Судя по всему, вы рабочий человек. Приятно будет побеседовать с вами.

Я коротко рассказал о пережитом во Франции. Они слушали, едва сдерживая негодование.

Мы стали часто встречаться на окраине города, в дешевой столовой, но были осторожны, зная, что за нами могут следить. Большинство моих новых знакомых были не рядовыми солдатами, а фельдфебелями и унтер-офицерами, получившими знаки отличия за храбрость, проявленную на русско-германском и русско-австрийском фронтах. Они поведали мне о судьбе русских бригад, посланных во Францию.

Царское правительство, желая продемонстрировать «чувства сердечной дружбы», сформировало эти бригады из боевых, сильных и молодых русских воинов. В 1916 году их морем отправили во Францию. На берегу оркестры исполнили «Марсельезу» и царский гимн, а затем русских отправили в лагерь и окружили многочисленной охраной из колониальных войск. Когда простые французские граждане приближались к проволочным заграждениям, чтобы выразить свои симпатии русским союзникам, передать цветы или сигареты, часовые разгоняли их, орудуя прикладами, — так им приказало начальство. Русские солдаты фактически оказались на положении военнопленных.

Командующий русскими экспедиционными войсками но Франции генерал Лохвицкий и его окружение ввели телесные наказания. За малейшую провинность или просто по капризу офицеров «нижних чинов» подвергали порке. Когда французы узнали об этом, их добрые чувства сменились брезгливой жалостью.

— Время от времени нас под охраной водили за проволоку, в баню, — рассказывали мне земляки. — Мы видели по пути кафе, где за стаканом столового вина сидели французские воины, но солдат колониальных войск, африканцев, среди них не было… Когда нас приводили в деревню, начальство доводило до общего сведения о строжайшем запрещении продавать русским виноградное вино. Французы поражались: ведь у них это легкое столовое вино дают даже ребятам, — значит, русские совсем дикие…

Летом 1916 года в Марселе произошел первый бунт русских солдат — они убили офицера, известного своей разнузданной жестокостью. Начальство сыскало девятерых «зачинщиков» и расстреляло их. Остальных отправили на самые опасные участки фронта.

Когда русские солдаты узнали о свержении самодержавия, офицеры притаились. Агенты временного правительства старались доказать воинам, будто свобода России зависит от победы над кайзеровской Германией, говорили, что русские войска уже прорвали германский фронт и немцы в панике бегут. Медовые речи произносили и официальные представители союзных держав. Многие верили лживым словам и не сомневались, что после скорой победы над врагом их немедленно отправят домой.

Прошло несколько недель. В апреле 1917 года французское командование сделало попытку наступать в районе Реймса. Две русские бригады, участвовавшие в этих боях, захватили форт, от которого зависела участь Реймса, но другие части их не поддержали, и бригады понесли тяжелые потери.

Русские солдаты требовали возвращения на родину, но их перевели в лагерь Ля Куртин, угрожая отправить в Африку, чтобы помогать укреплению колонизаторского режима. Затем им предложили сдать оружие, но они ответили: «С оружием приехали, с ним и вернемся домой!» Командование прекратило подвоз продовольствия, начался голод. Буржуазные газеты распространяли слухи: русские требуют Советов и призывают к этому солдат-сенегальцев. А в действительности сенегальцы требовали предоставления им таких же отпусков, какими пользовались солдаты-французы.

Волна забастовок, поднявшаяся в Париже, всколыхнула армию. Солдаты-отпускники вместе с бастующими парижанами призывали: «Долой войну!» Начались смертные казни.

К лагерю Ля Куртин подтянули артиллерию. Русские бригады были обезоружены. От них потребовали: идти на фронт или работать под конвоем. Лишь небольшая группа записалась в иностранный легион. Некоторые согласились работать под охраной. Остальные заявили: «Мы согласны на любую работу, но как свободные люди, а не как рабы». Многих отправили в дисциплинарный батальон — в Африку.

В Шартре русские воины работали уже год, и лишь в последнее время им разрешили выходить в город без конвоя. Они познакомили меня с русскими солдатами, которые записались в иностранный легион и попали в Тунис. После перенесенного в Африке их отвезли в Шартрский госпиталь. Теперь, когда они выздоровели, их собирались отправить на фронт.

Тоска по России, по родине, росла. Почти три месяца работал я в Шартре, откладывая по грошу в надежде выбраться из Франции. Сперва я думал, что самое верное— бежать в Швейцарию, но эта граница усиленно охранялась, не было никакой возможности перейти ее. У меня созрел план: через Италию проникнуть на Балканы и в Турцию, а оттуда — и в Россию. Я рассказал об этом землякам, и эти бедняки собрали для меня несколько трудовых франков.

Часто ходил я на вокзал и следил за движением поездов. Решил выехать в субботу, чтобы мое отсутствие не было замечено до понедельника.

СНОВА В ДОЛГОМ ПУТИ

БИЛЕТ я взял до Лиона. Перед выездом зашел в маленькую парикмахерскую, побрился и сразу помолодел. Однако чувство осторожности не покидало меня. В Лионе я встретил на улице русского, и он предложил мне поселиться с ним; для него, одиночки, плата за комнату была велика. Он доверчиво поведал, что два месяца назад сбежал с работы из-под охраны.

— Во Франции, если у тебя будет патрон, жандармы не станут придираться, да и война как будто идет к концу, — сказал он. — Ты сможешь устроиться на автомобильный завод, где я работаю.

За годы пребывания во Франции я впервые ночевал в настоящей комнате, там было даже два окна!.. В первый день на автомобильном заводе меня постигла неудача— желающих устроиться на работу было очень много, а наутро у ворот собралась еще большая толпа, главным образом женщины. Служащий, смерив меня взглядом с головы до ног, приказал следовать за ним. Он направился в заводской двор и пошептался о чем-то с другим французом, который повел меня боковыми дорожками на значительное расстояние от заводских корпусов. Мы очутились в закоулке. Вокруг — ни одного человека. Спутник показал на распластанную желто-серую массу, велел, чтобы я сгреб ее в кучу, и тотчас скрылся.

От пузырящейся массы шел отвратительный удушливый запах. У меня не было сомнений, что это отходы какого-то химического производства. Но я хранил спокойствие и терпеливо орудовал лопатой.

Перед окончанием рабочего дня начальник предупредил, чтобы завтра, в воскресенье, я обязательно пришел к восьми часам утра.

Как только он удалился, подле меня вырос, словно из-под земли, старый французский рабочий. Его лицо светилось дружбой и участием. Он спросил, откуда я и что говорил мне начальник.

— Знайте, завтра вас пошлют чистить камеру и трубы, в которых скопляется удушливый газ, — сказал старый француз. — Рабочие из Индокитая не выдерживают этой работы и погибают. В прошлое воскресенье начальство послало на очистку труб молодого поляка, но он задохнулся, а потом я сам помогал отправить его тело в морг.

У заводских ворот я заметил группу рабочих из Индокитая. Они двигались, как призраки, их лица были землистого цвета, в глазах — безнадежность…

На этом автомобильном заводе изготовлялись и снаряды, и отравляющие вещества.

С утра я ничего не ел, идти к приютившему меня человеку не было ни желания, ни сил. А без ночлега я рисковал попасть в лапы жандармов, и тогда — прощай свобода…

Кто-то бесцеремонно ткнул меня в грудь.

Передо мной стоял парень и широко улыбался.

— Русский? — спросил он.

Я кивнул головой.

— Ты, наверно, только что прибыл в Лион?.. Меня зовут Петей.

Я рассказал, в каком положении очутился.

— Хорошо, что мы встретились. Я работаю на пивоваренном заводе, меня просили привести подходящего парня, а ты, на мой взгляд, годишься. Дело у нас нехитрое: спускаем в подвалы бочки с пивом, но чаще развозим его в ящиках. Ну, это ты сам узнаешь, а сейчас идем ко мне.

Петя напоил меня пивом, накормил хлебом и сыром.

Меня взяли на пивоваренный завод грузчиком. Я должен был работать на автомашине с двумя испанцами: один был шофером, другой, как и я, грузчиком.

Мы ездили по всему городу, видели множество военных из США, Канады, Австралии, Новой Зеландии, встречали англичан, шотландцев, ирландцев, индусов, африканцев, уроженцев Индокитая.

В окрестностях Лиона находились склады взрывчатых веществ. Город, некогда славившийся замечательными тканями, превратился в пороховой погреб.

Офицерство и лионская буржуазия развлекались в роскошных ресторанах и клубах.

Иногда нас посылали на станцию выгружать мешки с зерном. Около вагонов толпились истощенные женщины и дети, охрана разгоняла их, но через некоторое время они возвращались и торопливо подбирали рассыпанное зерно. «Никогда не надо забывать о голодных», — говорили мне друзья-испанцы. Они умышленно просыпали возле вагонов зерно для семейств французских солдат. Хлеб в городе выдавали только по карточкам, нормы были очень маленькие.

Я решил осуществить свой план — пробраться через итальянскую границу, взял расчет и уехал в Ниццу, где поселился на самой окраине, на берегу лагуны, — там обитали бедные итальянские рыбаки.

«Прекрасной Ниццей», «жемчужиной Средиземного моря» называли это место. Город хорошо запомнился мне. Необыкновенно яркое солнце. Береговые камни и скалы окрашены в нежный фиолетово-голубоватый цвет. Окрестности покрыты густым лиственным лесом. Возле ломов — апельсиновые и лимонные деревья, много олив.

Стоял декабрь, но море спокойно, воздух напоен запахами морских водорослей и цветов. Тихо на окраине Ниццы, все словно дремлет.

Вот на берегу появилась ватага оборванных ребятишек; построившись, как солдаты, они запели сатирические куплеты о генерале Кадорна, объедающемся бифштексами, и полуголодных солдатах…

Все мои мысли были об одном: как пробраться в Италию? Я не забыл предупреждения: «Если вас задержат за тридцать километров от Шартра, то отправят обратно в Пресинье»… Терять времени нельзя, но и пускаться в путь, не осмотревшись, было неразумно. Устроился на работу в гостинице.

Хозяин, благообразный старичок с громадной связкой ключей, повел меня в сарай, где лежала куча сырых пеньков и плохой уголь, смешанный с породой, и велел завтра к пяти утра растопить плиту. За тонкой перегородкой валялось в беспорядке много обветшалой мебели, накопившейся, вероятно, за десятки лет.

Когда я вернулся на кухню, повар усмехнулся и сказал хозяину:

— Каждый день вы приводите нового рабочего, а плита все равно не горит! Вы бы лучше купили хорошего топлива.

После ухода хозяина повар обратился ко мне:

— Завтра он тебя прогонит — растопить печку этими дровами невозможно!

В четыре часа утра я был на месте, расколол топором несколько пеньков, набрал за перегородкой обломки старой мебели, принес все на кухню, вычистил поддувало и выгреб сажу; положил в плиту растопку, поднес спичку — затрещал веселый огонек. Потом добавил сырых дров и забросил уголь.

Плита уже раскалилась, когда появились повар и его помощники. Они были в восторге.

Пришел хозяин, который, по словам повара, был очень скуп, и, глянув на плиту, расплылся в улыбке, а затем повел меня в погребок и дал бутылку виноградного вина.

Я работал при кухне около месяца. Все были довольны, но сам я едва держался на ногах, систематически не высыпаясь. Хотя хозяин и обещал повысить мне плату, я настоял на расчете.

Вдоль набережной были расположены самые комфортабельные отели. Суточная цена среднего номера равнялась заработку грузчика за три-четыре недели. Некоторые гостиницы носили названия «Петербург», «Россия», «Цесаревич»; до войны в Ниццу приезжала русская аристократия и буржуазия.

В памятный мне декабрь 1918 года в Ницце был огромный наплыв военных, особенно американцев. В центре города шли попойки, а на окраинах французские и итальянские семьи сидели без хлеба, его нельзя было получить и по карточкам. Не было и табака; я видел, как французские солдаты подбирали окурки, брошенные американцами.

Я узнал, что в гостиницу вблизи Ниццы требуется человек, знающий английский язык. Мне поручили зазывать туда приезжих американцев.

В свободные часы я нередко добирался почти до самой Ментоны, за которой проходила граница. Пробраться через нее было крайне трудно, и мной иногда овладевало отчаяние.

С волнением узнал я о событиях в Германии, о революционной борьбе народа и предательстве правых социал-демократов.

Шел 1919 год. Но я не приблизился к цели, родная Россия была бесконечно далеко!

Как-то, проходя по берегу моря на окраине Ниццы, я увидел человека, который сидел, окунув в воду ноги. По его виду я понял, что он прошел большое расстояние. Незнакомец был одет как французский рабочий.

Подойдя к нему, я заговорил. Сперва он отнесся ко мне подозрительно, но, внимательно оглядев меня, видимо, пришел к заключению, что мы «одного поля ягоды». Вскоре мы уже разговаривали как старые приятели. Его звали Август, он был немцем, родом из Баварии. Он тоже хотел перейти через итальянскую границу и уже все высмотрел, изучил; до самой границы препятствий никаких нет, а пробраться через нее лучше всего, конечно, ночью. Решили, не мешкая, двинуться в путь.

Пошли по верхней дороге, где лишь изредка встречались группы экскурсантов. Настала ночь, мы продолжали идти и миновали Монако.

Было, вероятно, часа два ночи. Ничто не нарушало тишины, все спало. Веяло ночной свежестью, но холода мы не ощущали. Чувствовался сильный запах апельсинов — вокруг были сады. Хотелось есть. Осторожно перелезли через изгородь, мой приятель взобрался на дерево и потряс его. Апельсины шлепнулись на траву. Ползая на четвереньках, я подбирал их. Съев десятка два апельсинов, мы утолили и голод и жажду.

В районе Ментоны поднялись в горы и, выбрав ложбинку, расположились на отдых. Место было уединенное, и мы сладко уснули, согретые солнечными лучами.

Проснулись далеко за полдень. Сверху дорога была видна как на ладони; до границы — несколько километров. По дороге проходили французские пограничники. Идти по ней через границу мы и не думали, но зато очень хорошо определили направление своего пути. С надеждой взирали мы на тянущийся слева лес и каменистую гору.

Около полуночи вышли из своего убежища, часа через два свернули к лесу и начали осторожно подниматься в гору. Двигались медленно, ко всему прислушиваясь. Август предложил выждать рассвета.

Просидев, не шелохнувшись, около часа, мы поползли, скрываясь за камнями и мелким кустарником. Руки кровоточили, но мы продолжали ползти.

Вот невдалеке показались будка и стоявший спиной к нам часовой. Мы перевалили через гору и стали спускаться.

Вероятно, мы значительно отдалились от часовых, — они не услышали, как я скатился вниз и с шумом ударился о дерево.

Начался новый подъем на гору, покрытую лесом. Примерно через час мы оказались на самой вершине. Впереди расстилалась долина и было видно какое-то селение — вероятно, итальянское.

Вокруг ни души. Тишину нарушало лишь журчание ручейка. Мы присели около него, промыли окровавленные руки и привели в порядок свою испачканную одежду. Занятые этим, мы не заметили появления двух людей: какого-то аббата и старика, похожего на итальянца. Аббат заговорил с нами по-итальянски, но так как мы не отвечали, перешел на французский.

— Как вы сюда попали? — спросил он. — Рядом—, итальянская пограничная стража…

Мы продолжали молчать.

Аббат, вероятно, был напуган неожиданной встречей и быстро двинулся вниз к селению. Старик поспешил за ним.

До самого вечера мы шли лесом; там и заночевали, утомленные и голодные. Но мы ликовали: граница — позади!

Август рассказал, что он два года пробыл в плену, бежал и несколько недель шел только ночами, добывая пищу в садах и огородах.

Так как борода моя снова отросла, Август называл меня «старик».

— Если нас задержат в Италии, ты сам веди все разговоры, а я буду молчать, возможно, сойду за русского, и (тогда с нами обойдутся мягко, — сказал он. — Мы проберемся в Триест, оттуда ты, старик, пойдешь своей дорогой, а я двинусь в Австрию и дальше — домой, к жене…

Голод вынудил нас спуститься вниз. В первой же лапочке купили на последние деньги хлеба, сыра и сушеных фиг. Встречные итальянцы глядели на нас подозрительно, но ни о чем не расспрашивали.

Дул холодный ветер, надвигалась ночь, но вот показался дом. Это был склад. Мы вошли внутрь, улеглись и быстро уснули.

Утром я увидел через оконце, что по двору идет человек с ключами и около десяти рабочих. Я толкнул Августа, он тотчас вскочил, и нам удалось вовремя уйти.

Было раннее утро. Мы присели отдохнуть. Солнце так пригревало, что снова захотелось спать. Однако место для этого было неподходящим: внизу, почти у самого моря, шла железнодорожная линия, и мы видели, как путевой сторож подстригает траву. Но Август не захотел идти дальше. Я уговаривал его перейти линию и отдохнуть на берегу где-нибудь за камнями, но мой спутник крепко уснул. Меня тоже сильно клонило ко сну. Вдруг я увидел, как к сторожу подошел итальянский карабинер в плаще и в большой шляпе с перьями.

Я попытался растормошить Августа. «Мы не разбойники и не убийцы, нечего нам бояться карабинеров!» — пробурчал он и снова уснул.

Появился еще один карабинер. Вдвоем они стали взбираться по тропинке наверх. «Ну, теперь мы пропали— и только по вине Августа», — сказал я себе, не без раздражения поглядывая на спящего спутника.

Карабинеры потребовали у нас документы.

Я поднялся и спокойно сказал по-французски:

— Что вам нужно? Документы? Я — француз! Вот бумага!..

Я извлек из кармана хлебную карточку с печатью и протянул карабинеру. Печать вполне его удовлетворила, он вернул мне карточку.

Карабинеры немного отошли, но вернулись снова: они хотели посмотреть документ Августа и разбудили его. У моего приятеля не оказалось ничего, что могло бы сойти за документ. Нас задержали.

По пути я бросал на Августа злобные взгляды, а он был, как всегда, спокоен и весел. Нас привели в караульное помещение к итальянскому офицеру, на вид очень добродушному. Он заговорил по-французски, мы все понимали, но смотрели на него с удивлением и молчали.

Потом появился старик-переводчик и засыпал нас вопросами по-немецки. Но мы глядели на него, открыв рты, с тупым выражением. Вдруг старик заговорил на моем родном языке:

— Вы русские?

Я заулыбался и с поклоном ответил:

— Русские, русские!

Август за моей спиной повторил:

— Русские, русские…

Видимо, знакомство переводчика с русским языком этим и исчерпывалось. Он заговорил с офицером, оба улыбались.

Составили какой-то протокол и предложили нам расписаться. Солдаты смеялись, когда я, взяв перо, дрожащей рукой нацарапал нечто похожее на слово «Иван». А когда дошло до Августа, тот так нажал перо, что оно сломалось. Ему дали другое, но Август показал себя вовсе неграмотным и поставил крест.

Из караульного помещения нас отправили в префектуру, а оттуда в крепость Сан-Ремо, расположенную на берегу Средиземного моря. Ввели в небольшую общую камеру с двумя окнами вверху. В камере было восемь коек, но занимали ее лишь мы с Августом. Нам выдали глиняную посуду, полотенца. Матрасы из морской травы на койках были застланы грубыми, но чистыми простынями.

Август уверял, что нас не будут долго держать, но я был настроен мрачно и ругал его.

Нас разбудил утром какой-то лязг. Не успели мы прибрать койки, как у дверей послышался звон ключей, и в камеру ввалилась полдюжина надзирателей. Один нес небольшой железный ломик и скамейку. Подставив ее под окно, он забрался на скамью и начал ломиком стучать по прутьям решетки. Старший надзиратель, прислушиваясь к звукам, подал знак, что решетка в порядке. Остальные надзиратели обследовали все углы. Такой осмотр производился чуть ли не каждые два часа.

Мы были голодны, но только в полдень получили по маленькому хлебцу, он показался на редкость вкусным. Позднее принесли по кувшину супа с макаронами и фасолью, заправленного оливковым маслом; мы сочли этот суп «чудом итальянской кулинарии» и сожалели, что нельзя получить еще порцию.

После обеда вас повели на прогулку. Я вспомнил двор Вулонской военной тюрьмы. Как и там, за высокой стеной было море, его неумолчный рокот долетал к нам и манил на свободу.

Во время получасовой прогулки разрешалось курить; дежурные надзиратели даже носили фонарики с огоньком. Август и я завистливо глядели на заключенных, куривших тоненькие итальянские сигареты.

В крепости Сан-Ремо жизнь шла по часам: спали, ждали с нетерпением хлеба, затем — супа и короткой прогулки. Томила неизвестность. За две недели Август сдал, осунулся, глаза его блестели лихорадочным огнем.

Трудно было обходиться без табака, но в нашу камеру посадили старого итальянца, задержанного при переходе границы, у него оказался табак. Через несколько дней привели еще четверых. Наше положение заметно улучшилось. Новые узники получали передачи и делились с нами продуктами и сигаретами. Одного из заключенных, местного жителя, вскоре освободили. Уходя, он обещал прислать съестного. На другой день надзиратель велел нам приготовить посуду. Все миски были наполнены супом из каштанов. Мы жадно ели его, обливаясь потом.

Прошел месяц. Августа и меня сфотографировали, а позже препроводили в префектуру, где переводчик сказал по-русски:

— С этой бумагой вы поедете в Геную и явитесь там в муниципалитет.

Нам вручили пакет, дали каждому по две лиры. Провожатый довел до вокзала, купил для нас два билета и усадил в поезд.

В Генуе я предложил тотчас двинуться к Триесту, но Август ответил:

— Итальянцы, вероятно, незаметно следят за нами. Думаю, что лучше пойти в муниципалитет, откуда нас направят дальше. Мы одолели немало трудностей, впереди — дорога домой…

Мы купили на две лиры хлеба, а на остальные две — сигарет и спичек. Отыскали здание муниципалитета и решили пойти туда наутро.

До двух часов ночи мы бродили по этому древнему портовому городу. На узких и кривых улицах встречались группы американцев, возвращавшихся в гостиницы после кутежа. Остаток ночи мы провели на вокзале.

Утром побрели в муниципалитет и передали пакет одному из чиновников, он жестом предложил пройти на самый верх. Поднимаясь, мы почувствовали специфический тюремный запах и остановились. Появился огромного роста надзиратель, видимо, уже поджидавший добычу, и отвел в небольшую комнатку, где нас быстро обыскали и поместили в маленькую камеру с нарами.

Было время раздачи хлеба арестованным. На нас взвалили мешки с хлебом и надзиратель повел по коридору, где находились камеры, переполненные заключенными итальянцами. Они приветствовали нас, как старых знакомых.

После раздачи мы получили маленькие порции хлеба, но были так ошеломлены, что не могли есть. Август твердил о «двух идиотах, которые сами пришли в неволю». Он схватился за голову и чуть ли не со слезами сказал:

— Зачем я не послушался тебя, старик!

— Мы поступили правильно, — возразил я. — Разве ты не видел, что нас ждали?! Уверен, что за нами следили…

Стены камеры были исчерчены надписями на итальянском, французском, английском языках, а одна — на русском; некоторые из них относились к 1912 году.

Утром дверь распахнулась, в камеру ввели шесть человек: двух американцев, двух негров, бельгийца и подростка-австрийца. Поднялся шум, стало тесно, и нас всех перевели в более просторную камеру с длинными нарами.

Один из американцев свободно говорил по-русски, и Августу пришлось играть роль глухонемого. Американцев, служивших на пароходе, посадили за дебош на берегу. Двух негров и бельгийца задержали как беглых матросов. Молодой австриец должен был сидеть до тех пор, пока его не репатриируют.

Принесли корзинки со столовым вином и бутербродами. Поев, мы захотели спать, но одеял у нас не было. Бельгиец бегал по камере и отчаянно ругал надзирателей, а негры спокойно лежали в углу и напевали. Вместо одеял нам дали какие-то тряпки.

Через две недели на нас надели ручные кандалы и под строгим конвоем повезли в громыхающей карете через город.

Был март, солнце сияло. Глядя в оконце кареты на толпу, я с тоской думал: «Куда же теперь? Неужели мытарствам не будет конца?!»

Нас привезли в Центральную генуэзскую тюрьму, раздели, очень тщательно обыскали и посадили в большую камеру, где уже обитали четыре человека: двое испанских артистов-акробатов, араб и француз.

Артисты выступали на итальянской эстраде, но власти без объяснения причин предложили им покинуть страну. Когда испанцы категорически отказались, их арестовали и держали в тюрьме уже несколько месяцев. Это были веселые люди, один из них отлично пел. Чтобы не потерять квалификацию, они и в камере занимались акробатикой, изображали бой быков.

Араба-египтянина посадили как подозрительную личность. Этот статный человек с красивым лицом владел несколькими языками, хорошо говорил со мной по-русски.

Француз Жорж был авантюристом. Всю жизнь он провел в Ницце и Монте-Карло, а в Италию попал в разгар войны и выдал себя за… барона, пострадавшего от немцев. Он проник в аристократическое общество и считался женихом знатной пожилой итальянки, но его разоблачили и посадили, хотя суд и оправдал его.

Жили мы впроголодь, на скудном арестантском пайке. Вечерами, когда голод особенно донимал нас, Жорж обычно рассказывал, какие блюда ему подавали на раутах и разных вечерах.

Прошло около двух месяцев, и вот как-то майским утром почти всех нас повели к тюремному начальству. Мы даже встревожились: не переводят ли в другую тюрьму? Но беспокоиться не следовало — люди в гражданской одежде повели нас на итальянский пароход, шедший в греческий порт Пирей.

ЧЕРЕЗ ГРАНИЦЫ

ЕЩЕ ЧЕТЫРЕХ СТРАН

АВГУСТА, меня, двух испанцев, араба, юного сербов и трех австрийца, двух греков привели на борт большого и довольно чистого парохода.

Пассажиров было много. Всех нас поместили в одной каюте третьего класса; расположившиеся там пассажиры быстро улетучились, узнав, что их новые соседи — арестанты.

Агенты полиции сошли на берег. Неволя кончилась. Мы радовались свободе.

Испанцы решили показать пассажирам и команде свое искусство — они стали петь. Выступление прошло с большим успехом. Весь свой заработок они поделили с нами, своими недавними товарищами по заключению, и с «новичками» — сербами и греками.

В каюту то и дело заглядывали люди, чтобы послушать пение, взглянуть на артистов. Нас завалили едой и табаком.

В Неаполе мы простояли два дня. У трапа дежурили новые агенты, следившие, чтобы никто из нас не сходил на берег.

Потом остановились в Мессине. На берегу виднелись руины зданий. Среди развалин ходил трамвай. Пароход зашел в Катанию, и мы увидели вулкан Этну. Снизу тянулась зеленая полоса, а на высоте лежал снег. Над вершиной вулкана вздымался дым с красноватым оттенком.

Пароход взял курс на Мальту. На подходе к этому острову мы увидели дым от скрытых в бухтах судов, в воздухе летали гидропланы. Один из испанцев сказал мне по-французски: «Этот остров — английская военная база на Средиземном море. Все страны Средиземноморья по-стояние чувствуют давление англичан. Бухты Мальты могут принять самый мощный морской флот».

Когда наш пароход прибыл в Мальту, на борт поднялись несколько английских офицеров и матросов; во время стоянки караул не покидал парохода.

Уголь грузили мальтийцы — задавленные эксплуатацией, измученные люди.

Через три дня пароход бросил якорь у греческого города Патры. Там высадились наши друзья — испанцы.

В Пирее французские жандармы начали проверку документов. Мы насторожились. Возле парохода вертелось много греческих лодок. Я подал знак одному из лодочников. Мгновенно спустились мы по канату в шлюпку и незаметно выбрались на пристань.

Я и поныне с благодарностью вспоминаю испанских артистов, которые поделились с нами деньгами; мы смогли заплатить лодочнику и ускользнуть от жандармов.

Прожил я в Греции не более месяца, но видел и испытал многое. Толпы грязных, оборванных греков бродили по улицам. Голодные люди падали и на глазах прохожих умирали.

Мы с Августом продали на базаре свои старые костюмы и купили местное платье — менее заметное. Никто не обращал на нас внимания.

Из Пирея мы за двадцать минут доехали до Афин. Представилось, будто нас сунули в раскаленную печь: дышать нечем, земля между Пиреем и Афинами казалась выжженной.

Суета в центре греческой столицы была невообразимая. Встречались военные десятков национальностей, белые эмигранты из России, преимущественно офицеры и духовенство. Проходили женщины в военной форме. В разношерстной толпе резко выделялись изможденные люди в жалких и оборванных шинелях — русские солдаты-фронтовики.

Настала ночь, а спать нам было негде. Увидели кафе, которое не закрывалось всю ночь; за стаканом чая мы и просидели там до утра.

Прошло несколько суток, но выхода из тяжелого положения у нас не было. Деньги почти иссякли. Тянулись тоскливые дни и ночи. Спали мы, сидя в кафе, положив голову на стол. Ночью в Афинах было прохладно.

Однажды нас разбудил необычайный шум. Люди ломились у выхода, раздавались крики и стоны. Чей-то громкий, повелительный голос успокоил толпу. Оказалось, что панику устроили жулики, надеясь в суматохе обчистить карманы посетителей.

Мы с Августом вышли на улицу. Рассветало.

— Дела наши очень плохи, — сказал Август. — Как будем пробираться к дому?

— Не лучше ли нам теперь действовать порознь?

— Я и сам думал об этом, — признался Август.

Он сказал, что видел в Пирее торговца рыболовными снастями, у которого, быть может, удастся получить работу. Мы приехали в Пирей. Август зашел к хозяину лавочки, а я ожидал. Вскоре появился мой приятель и с радостью сообщил, что устроился.

— Слушай, старина, пока ты не выберешься отсюда, заглядывай ко мне, я буду помогать всем, чем могу, — сказал Август.

Простившись с ним, я стал присматриваться к русской публике. Белые эмигранты болтались на всех углах Афин и Пирея, сообщая друг другу «самые достоверные» новости; каждый день они придумывали фантастические вести о победах белогвардейцев и интервентов. Я видел, как на пароходы поднимались войска, грузилось снаряжение для отправки в черноморские порты. Думалось: «Хватит ли сил у народа, измученного многолетними лишениями, отразить нашествие интервентов?»

Соединенные Штаты Америки, Англия, Франция, Япония, Греция, правители других капиталистических стран посылали десанты в русские порты. Советской России грозили польское правительство Пилсудского, белофинны, румынские бояре… В самой России белогвардейские генералы, националисты, анархистские банды собирали всю контрреволюционную погань. Империалисты снабжали их оружием, продовольствием, обмундированием.

Страна Советов была в огненном кольце.

На пристани в Пирее я встретил несколько оборванных русских солдат и подошел к ним. Глядя на суда с вооружением, приготовленным против большевиков, они говорили:

— Ничего, пущай везут… Все в России останется!.. Там Ленин, а за ним — весь народ!

Это были военнопленные, стремившиеся на родину. Сейчас они собирались в Сербию, рассказывали, что сербский представитель в Афинах подбирает партии желающих ехать в эту страну.

Я ухватился за идею поездки в Сербию, а оттуда в Венгрию, где в то время была Советская власть; иного пути возвращения на родину не было. Решил, что впредь буду выдавать себя за военнопленного.

Наступила ночь. Улицы Афин опустели. Луна освещала огромный сад. Я перелез через ограду, улегся под деревом и заснул… Кто-то грубо разбудил меня. Человек в плаще, казавшийся великаном, наводил на меня револьвер, что-то грозно говорил и указывал на выход. Остаток ночи я просидел в кафе.

Вместе с военнопленными отправился в «русский дом», где выдавали по миске супа. Там было несколько юнкеров, которые присматривались к солдатам. Они задавали мне разные вопросы, но я отвечал очень осторожно.

Поев, пошел с четырьмя военнопленными к сербскому представителю. Он записал наши имена и спросил, хотим ли мы отправиться в Сербию на жительство? Так в списках появился и я — «военнопленный Василий Лаптев, желающий ехать в Сербию»…

Я готовился к отъезду, но однажды на улице меня задержали два греческих полицейских и один из юнкеров, опрашивавших солдат в «русском доме», и бросили в подвал, набитый греками — беженцами из России.

Жалуясь на свою судьбу, эти бедные люди говорили:

— Жили в России, как наши отцы и деды, и не думали, что мы греки, ведь никто не знал языка, на котором говорят в Афинах. Когда Красная Армия разбила греческие войска, посланные против большевиков, богатые русские стали говорить, что теперь будут резать всех греков. Мы испугались и выехали сюда. Работы здесь не нашлось, мы должны были умирать на улице от голода… Стали требовать, чтобы нас отправили домой — в Россию. После этого посадили нас в подвал. Не знаем, что будет с нами…

Три дня меня держали в подвале и ни разу не кормили. Хотя соседи делились со мной крохами хлеба, я ослабел. Вызвали на допрос. Вид у меня был такой, что даже греки-полицейские смутились. Один из них сказал по-русски:

— Молодой русский офицер заявил, что вас надо задержать как подозрительного, а сам с тех пор не показывается. У нас нечем кормить арестованных, а оставлять вас здесь умирать мы не хотим. Идите, куда хотите…

Я поплелся к дому сербского представителя и попал туда вовремя: человек десять вместе с сербом-проводником были уже в сборе, документы для проезда через греческую границу готовы.

Миновав Салоники, мы добрались до границы, перешли ее и вступили на сербскую землю.

Нас поразила разница в климате. В Греции стояла нестерпимая жара, земля была словно выжжена, а в Нише я увидел прекрасные пастбища и лесистые горы.

Длительная война совершенно разорила Сербию. Селения, попадавшиеся на пути, были пусты, их жители разбежались или погибли.

Транспорт еще не был налажен, большую часть пути пришлось идти пешком; кое-где мы ехали вместе с оборванными сербскими «войниками» — солдатами.

В Белграде я узнал, что мои надежды пробраться в Венгрию неосуществимы — мировой империализм сделал все, чтобы удушить венгерскую революцию.

В сербской столице оживали лишь главные улицы, многие дома стояли разрушенными и покинутыми. Санитарные условия в городе были ужасны. Первое время мы спали на казарменном дворе вместе с сербскими войниками, они делились с нами супом из фасоли или гороха.

Найти работу никто не надеялся. Мы узнали, что местный доктор организует помощь бывшим военнопленным и устраивает «русский дом»; ему нужны несколько человек для приведения в порядок одного из полуразрушенных зданий. Вместе с товарищами, прибывшими из Греции, я взялся за это дело. Нам пришлось крепко потрудиться, чтобы убрать грязь, накопившуюся за годы.

Там открылась столовая, я стал работать в ней. Очень уставал, но зато имел кров и пищу.

Вскоре столовая для военнопленных начала обслуживать и русских офицеров-белогвардейцев. Разница между питанием их и пленных была огромная; белогвардейцы получали хорошие обеды, а военнопленных кормили чем попало. Некоторые солдаты отравились испорченными американскими консервами. В комнате, где я жил, из шести работавших заболело четверо, а в другом помещении несколько солдат умерло.

Во время болезни моих товарищей появился новый военнопленный. Взглянув на лежавших, он покачал головой и сказал мне: «Плохо их дело, но помочь еще можно. Чтобы спасти ребят, надо достать лютой ракии — крепкой водки из слив». Я купил бутылочку лютой ракии. Новый товарищ, засучив рукава, стал растирать ею тело одного из больных, потом взялся за другого, третьего… Каждому он давал выпить несколько капель ракии, смешанных с горячей водой. На другой день больные почувствовали себя лучше, а позже, пошатываясь, вышли гулять.

Часто меня охватывало чувство гнева: что сделали империалисты с Сербией, страной красивой, богатой природными ресурсами, с ее храбрым и веселым народом! В Сербии было множество больных людей. Солдаты-калеки собирались около питательных пунктов, где им наливали в банки из-под консервов какую-то похлебку. Казармы кишели насекомыми, одежды войникам не давали, а белогвардейцев обеспечивали обмундированием и бельем.

Многие сербские женщины, потерявшие на войне мужей и отцов, остались без крова, в нищете, но держались с достоинством. Сколько страданий выпало на их долю в годы нашествия немецкой и австрийской военщины! Империалисты бросили против Сербии даже болгарскую армию…

Работать в «русском доме», превращенном в белогвардейское убежище, было противно. Я посоветовался с товарищами, возник новый план. Если не удалось попасть домой из Греции и Сербии, то, может быть, посчастливится добраться через Болгарию.

Обменяв несколько сербских динаров на болгарские левы, я с группой военнопленных поздней осенью выехал на дунайском пароходе в Болгарию. Контроля не было, за проезд мы не платили.

В Софии лишь некоторым удалось устроиться. На сахарных заводах, большой механизированной хлебопекарне и шахтах трудились почти исключительно бывшие русские пленные. Нужда и безработица среди болгар была огромна, подыскать какое-либо дело не представлялось возможным. Я примкнул к небольшой артели лесорубов и пильщиков, но работал только два-три дня в неделю.

Болгария фактически находилась во власти «союзников», в стране хозяйничала французская военщина. Колониальные войска занимали болгарские казармы, офицеры жили в большой гостинице.

Пролетарское население города, доведенное до крайней нищеты, ненавидело свое правительство. Трудящиеся Болгарии с надеждой взирали на Советскую Россию.

Разгром деникинцев вызвал небывалый подъем среди рабочих. Они готовили оружие и ждали своего часа…

Суровую зиму пережил я в Софии, но провел ее в кругу своих. После тяжелого рабочего дня наша артель — шесть человек — шла в столовую и наедалась жирным супом из требухи. Когда работы не было, мы шли на сахарный завод и пили сладкую кипяченую воду; вместо чая клали поджаренную корочку черного хлеба.

Проводя ночи на постоялых дворах, где спать приходилось на голом полу, в плохо отапливаемых помещениях, а то и в сараях, рядом с буйволами, мы выжили только благодаря своей выносливости, закалке.

1920 год принес нам великую весть: революционный русский народ вопреки всем усилиям капиталистического мира одержал победу!

Вечера, проведенные с болгарскими рабочими, остались незабываемыми. Навсегда сохранился в моей памяти образ Георгия Димитрова и других замечательных революционеров.

В рабочем клубе был устроен торжественный вечер, посвященный Октябрьской революции, разгрому белогвардейщины и иностранных интервентов. Я пришел туда с бывшими военнопленными — рабочими сахарного завода. Невдалеке от клуба мы увидели французского офицера и отряд колониальных войск с пулеметами. Офицер окинул нас подозрительным взглядом, но промолчал.

По улице двигались, возбужденно разговаривая, рабочие. Вдруг показалась группа всадников на неоседланных лошадях. Всадники были в крестьянской одежде, ноги — в постолах, обмотаны онучами; в руках они держали палки. Их предводитель, в хорошем городском костюме, размахивал арапником и кричал на идущих в клуб рабочих, но напасть не решился! Это был отряд кулацких сынков, организованный для разгона рабочих, но нас собралось очень много.

У входа в клуб я увидел огромный плакат, изображавший рабочего, разбивающего молотом цепи, которые окружали земной шар. На плакате была надпись: «Да здравствует русский народ! Долой белогвардейцев!»

Мы с трудом пробрались в клуб. Возле печи расположились болгары и русские, кто-то играл на гармошке.

По залу пронеслось: «Димитров! Георгий Димитров!..»

Он поднялся на трибуну и начал говорить. Голос его словно проникал в душу. В больших черных глазах светилась грусть, когда он говорил о лишениях, муках голода, убийствах из-за угла, издевательствах и пытках, которым подвергается болгарский народ под властью царей и капиталистов.

Затем голос Димитрова стал звучать сурово и гневно: он клеймил предательство правых социал-демократов, поддерживавших войну.

Но вот лицо его просияло, озарилось радостной улыбкой — он заговорил об исторических победах, одержанных народами Советской России под руководством большевистской партии и Ленина. Димитров призывал трудящихся к сплочению и организованности, указывал на важность изучения богатого опыта русских рабочих и крестьян.

В зале запели Интернационал.

«Только бы попасть в Варну, а оттуда уж сумею доехать до Одессы!» — думал я.

Ранней весной вместе с одним товарищем я выехал в Варну.

Этот портовый город оказался переполненным бывшими русскими военнопленными, освободившимися из лагерей Болгарии, Австрии, Германии, Венгрии; были здесь и солдаты Салоникского фронта.

На постоялом дворе я встретил русских, бежавших из Румынии.

— Можно ли пробраться через Добруджу в Одессу? — спросил я.

Беглецы ответили:

— В каждом румынском селении есть жандармы, которые ловят русских, избивают их и бросают за проволоку в лагеря, где кормят один раз в день. Бежать оттуда очень трудно, мы вырвались просто чудом, днем скрывались в лесу, а ночами шли к болгарской границе.

Кто-то предложил рискованный план: ехать в Одессу морем на лодке. Но это была только мечта…

Опять пришлось «сидеть у моря и ждать погоды»… Я подружился с бывшими солдатами Салоникского фронта. Они работали грузчиками на пристани, получая от пароходной компании сущие гроши, немного горячей пищи и жилье в бараке. Они взяли меня в свою артель.

После долгого трудового дня мы ели суп из требухи, располагались на нарах, я вспоминал о своих скитаниях, а они делились пережитым:

«Нас, русских, принудили сражаться против болгар и турок, — рассказывали солдаты, — мы много вытерпели, думая, что так это и надо. Но временами появлялись сомнения: «За какую землю мы воюем, за чьи интересы страдаем?» После революции мы словно прозрели. Отрадно было услышать, что наш народ заявил всему миру: «Долой братоубийственную войну!» Россия прекратила военные действия на всех фронтах. Могли ли мы сражаться, если наш народ покончил с войной!..

Мы заявили нашему и французскому командованию, чтобы нас вернули на родину. Никакие уговоры и посулы не могли повлиять на наше решение. Но мы были слишком доверчивы и добровольно разоружились. Нас посадили на пароход. Никто не сомневался, что скоро попадем домой. Но, увидев пустынный каменистый берег неведомой земли, все мы поняли, что обмануты. Избитых и истерзанных, нас силой высадили с парохода и загнали за проволочные заграждения. Мы очутились на Лемносе…

Лемнос — один из крупных остров Эгейского моря, он очень слабо заселен. На смену знойному дню там приходит ночной холод. Эти резкие переходы очень тяжелы. Во время войны Лемнос стал концлагерем, где уничтожали русских солдат, не желавших продолжать войну.

Мы оказались во власти палачей, они требовали нашего согласия воевать, но не нашли ни одного малодушного. Три месяца терзали нас, нередко соблазняя и новым обмундированием, и хорошей пищей, лишь бы мы согласились. Убедившись, что это не действует, они решили уморить нас. Воду и провизию стали привозить все реже и реже, люди в лагере погибали. Оставшиеся в живых были настолько слабы, что не могли хоронить умерших товарищей. От истощения и знойных солнечных лучей зрение притупилось, полуслепые, мы лежали близ берега в ожидании смерти. Вдруг донесся гудок парохода, вскоре нас окружили незнакомые люди. Мы их не различали, но слышали рыдания женщин. Это были сестры Красного Креста, наш вид потряс их… Всех нас перенесли на пароход. Но большинство товарищей погибло на Лемносе. После лечения в госпиталях мы решили пробраться ближе к родным берегам. Так наша группа оказалась в Варне, а другие уцелевшие товарищи рассеялись по Балканскому полуострову»…

Позднее я узнал, что французское командование не отвечало на запросы Советского правительства о русских солдатах-лемносцах, но их трагедия получила широкую огласку. Это и побудило английский Красный Крест послать пароход на Лемнос.

Находясь в порту Варна, я следил за движением судов и не упускал случая побеседовать с моряками…

Австралийские матросы и кочегары рассказывали, что их страна переживает бедствие после небывалой засухи и массового падежа скота. Цены на продукты сильно повысились, многие семьи в тяжкой нужде.

Военные корабли, особенно американские, казалось, избрали Варну своей штаб-квартирой: не успеет уйти одна флотилия, как появляется новая.

Ранней весной пришел большой русский пароход «Петр Великий». На берег высадились белогвардейцы. Потом прибыло еще несколько пароходов с белыми. В Варне стало шумно, открылись комиссионные магазины, где продавались драгоценности.

Как хищники, учуявшие поживу, вошли в порт два английских дредноута и американский крейсер. Комиссионные магазины быстро опустели. На улицах происходили дебоши, женщины прятались. Пьяные моряки ловили свиней, с улюлюканьем тащили их в шлюпки и везли на свои корабли.

Иностранцы ушли, белогвардейцы выехали в Константинополь (Стамбул), оставив на произвол судьбы больных и раненых. Даже медицинские сестры сбежали, боясь заразиться сыпным тифом.

В Варну прибыли пароходы с болгарскими рабочими, эмигрировавшими до войны в США. Несколько лет они вынуждены были изготовлять снаряды и оружие, которыми уничтожали их братьев, таких же тружеников. Теперь, когда война окончилась, болгарские рабочие стали не нужны, и американские власти отправили их домой — в опустошенную страну. Безработица еще больше возросла.

Наша артель распалась, на пристани работали вернувшиеся болгары. Что же, идти в батраки к какому-нибудь кулаку? Нет! Во что бы то ни стало надо добраться до родины!..

Русские рыбаки-старообрядцы, переселившиеся из Румынии, смело выходили на своих лодках в открытое море. Я сговорился с ними, подобрал партию желающих плыть Черным морем на лодке в Одессу. Но этот план сорвался — у нас не нашлось необходимой суммы денег.

Ходили слухи, что легче всего выехать в Россию из Константинополя, где собралось очень много русских, от которых «союзники» не прочь избавиться. Но как попасть в Турцию?

У военнопленных я достал паспорт на имя Ефима Заики. Вид у меня был странный: я не брился, борода отросла чуть ли не до пояса. Двое лемносцев присоединились ко мне, они тоже сильно тосковали по родине.

Я узнал, что старый русский пароход «Адмирал Кашерининов» уходит в шесть часов утра в Константинополь.

Мы сложили свои деньги, купили хлеба и сала. Захватив одеяло, я вечером спрятался с друзьями за тюками с грузом, невдалеке от «Кашерининова». С парохода на пристань был переброшен толстый канат.

Спать мы не могли, все молчали, глядя на канат.

Один из спутников пошевелился и шепнул:

— Не пора ли?

Было часа три ночи.

— Начинай ты, — сказал я.

Он ушел. С замиранием сердца мы следили за фигурой, которая по канату передвигалась к борту парохода. Наконец он взобрался на судно. Следом полез и я…

Взобравшись на пароход, я медленно двинулся по палубе, осторожно переступая через спавших матросов.

Дверь в кочегарку была открыта, мы втроем залезли в угольную яму, разложили одеяло, зажгли свечу. Поели, погасили свечу и уснули.

Пароход качнуло, послышалась мерная работа винта…

Воды у нас не было, а пить очень хотелось. Один из моих спутников пробрался наверх. Утолив жажду, он благополучно вернулся, потом пошел второй, а за ним и я.

Спустя сутки мы услышали, как бросили якорь. Сидеть в неизвестности нам надоело, один пошел на разведку. Вернулся он сильно возбужденный и сказал, что его заметила какая-то женщина. Притаившись, мы ждали развязки. Показался свет, раздался голос: «Вот они!» Нас вывели на палубу.

Было тихое утро. Пароход стоял близ красивого берега, на котором возвышались огромные старинные башни. Но нам было не до красот… Старик капитан, увидев «зайцев», затрясся.

— Что теперь делать?! — воскликнул он. — Я уже дал список пассажиров и команды, а дальше будет еще один контроль! — Я, капитан, должен знать все, что происходит на пароходе!.. Теперь — беда! Но и вам тоже будет не сладко!..

Мы смутились. Выяснилось, что пароход стоит возле входа в пролив Босфор, сейчас начнется дезинфекция судна, а пассажиров перевезут на берег, где их одежду также продезинфицируют.

Взяли на берег и нас. В глазах помощника капитана я прочел совет: «Не теряйте времени, бегите!» На берегу всех повели в баню, мы были последними. Переглянувшись, свернули в сторону и очутились в лесу.

Мы быстро пошли в сторону Константинополя и остановились, когда в нескольких километрах позади увидели пароход «Кашерининов», казавшийся маленькой лодочкой.

В эти часы не думалось о грозивших нам больших неприятностях — Константинополь находился во власти «союзников», въезд и выезд из него строго контролировались.

Азиатским берегом мы приближались к Скутари. Встречалось много турок, в селениях попадались лавочки, где можно было купить хлеб и кислое молоко.

На пути я продал одеяло. Торгуясь, я показывал пять пальцев, а турок в ответ только два и твердил: «Ики, ики лира». Купили хлеба, молока, папирос, расположились на берегу, поели, а потом занялись стиркой. Выкупались, высушили платье и пошли дальше мимо полуразрушенных зданий из белого камня, роскошных садов и фонтанов.

Было, вероятно, часа четыре пополудни, когда мы увидели на другой стороне Босфора, на европейском берегу, бегущий трамвай. Перевозчик за одну лиру доставил нас через двадцать минут «в Европу», а трамвай — на шумные улицы Галаты.

Тут на каждом шагу меняли деньги. Я обменял свои последние болгарские левы на лиры. Ночь мы провели в кофейне.

В Константинополь я попал в августе 1920 года и прожил там ровно год. Город расположился на двух берегах Босфора, при входе в Мраморное море. Часть Константинополя на азиатском берегу называли Скутари (Ускюдар), а на европейском — Стамбул. Бухта Золотой Рог отделяет его от Галаты. Эта портовая часть города соединяется со Стамбулом большими раздвижными мостами. Поднимаясь вверх от Галаты и миновав большую старинную башню, можно попасть в европейский район Константинополя, названный Пера.

Здесь, возле остановки трамвая, в большой витрине была выставлена карта России; флажки на ней изображали фронты белополяков и Врангеля, в магазине торговали антисоветскими книжонками и газетами.

Впервые после многих лет я увидел газеты на русском языке, но читал их с отвращением. Белые газеты были заполнены гнусной контрреволюционной ложью.

Жить в городе, переполненном белогвардейцами и жандармами, для меня и друзей-лемносцев было опасно. Повсюду шныряли агенты многочисленных контрразведок. За малейшее проявление симпатии к национально-освободительному движению, во главе которого стоял Мустафа Кемалв-паша[9], грозила смерть…

Паспорт на имя Ефима Заики мне очень пригодился. Знание английского и французского языков помогло найти работу в лагере для студентов-армян и осиротевших детей.

Лагерь оборудовали на азиатском берегу. Здесь надо было установить около сотни палаток, несколько тентов для столовой, читальни и других помещений.

Вместе с лемносцами я поехал туда. В поезде разговорился по-французски с пожилым турком; узнав, что я русский, он сказал:

— Проливы теперь в руках союзников. Из Турции они хотят сделать такую же колонию, как Египет, а, кроме того, угрожать отсюда России. Сейчас мы, как никогда, нужны друг другу. Можно спасти положение, если между турками и русскими будет дружба.

Лагерь находился невдалеке от шоссейной дороги. Видимо, когда-то здесь был дворец знатного вельможи. Сад в этой прекрасной местности выходил на берег Мраморного моря.

Дело быстро двигалось, выстроились рядами палатки. Я был и переводчиком, и рабочим, и поваром одновременно. Трое донских казаков, работавших с нами, тоже мечтали о возвращении в Россию. Однажды они принесли весть: посланная англичанами армия, сформированная из индусов, вместо того, чтобы сражаться против Кемаля, перешла на его сторону. Англичане решили отправить шотландцев, но они категорически отказались воевать с кем бы то ни было.

Когда лагерь был готов, туда переселились армянские студенты, сироты и учителя. Начальник лагеря поручил мне доставку продуктов, я очень часто бывал в городе.

Греческое население Константинополя было сильно возбуждено; в городе разжигались шовинистические настроения. Английские и французские империалисты втянули Грецию в войну против Турции. В Константинополе встречалось много греческих офицеров в английской военной форме.

Теперь английские и французские банкиры дали Греции деньги «взаймы», не думая о судьбах бедного закабаленного народа. Греков мобилизовали, обмундировали и погнали в глубь Малой Азии против турок. Греческие богачи и офицерство ликовали в предвкушении побед. Натравив два соседних народа друг на друга, европейские ростовщики ожидали добычу. Проработав в лагере месяца три и скопив около пятидесяти лир, я взял расчет и выехал в Константинополь.

Хотя буржуазные газеты и скрывали события в России, в городе говорили, что большевики покончили с белополяками, взяли Перекоп, а в Крыму — паника.

Я поселился в галатской кофейне, где ночевали турецкие лодочники. Как-то вечером они показали русские серебряные деньги и георгиевские кресты. Мне рассказали, что у входа в Мраморное море стоят несколько судов с белыми, но им не разрешают высаживаться на берег, они очень голодны; за продукты лодочники получали шинели, бинокли, оружие.

Однажды утром я увидел необычную картину: по улице двигались группы русских, среди них были чиновники в форменной одежде различных ведомств. Женщины шли с растрепанными прическами, в помятых шляпках; некоторые прихрамывали — каблуки на их модной обуви искривились или совсем оторвались. Турки-носильщики тащили чемоданы и корзинки.

В городе «союзники» высадили только офицеров, буржуазию, спекулянтов, торгашей и их семьи, а солдат отправили в особые лагеря.

Те, у кого были большие ценности, отправились пароходами в Марсель. На улицах Константинополя происходило нечто неописуемое. Английские, американские, французские, итальянские матросы и солдаты бродили толпами, горланили песни, устраивали драки. А на главной улице стояли русские, выпрашивая у прохожих подачку. Вид у них был ужасный. Вот один, согнувшись и дрожа всем телом, пускает пену изо рта — очевидно, симулирует. Другой, как жонглер, подхватывает брошенные ему мелкие монеты. Некоторые показывают свои раны… Многие держат в руках спички, карандаши, бумагу — мы, мол, не нищие, а торговцы. Здесь же продавались картины, книги, редкие вещи. Ценные издания с отличными гравюрами отдавали за гроши. Белые привезли мешки самых разнообразных бумажных денег и теперь продавали этот хлам иностранным матросам — для коллекций.

Разгул в Константинополе дошел до последних пределов. Женщины, прибывшие с белыми, заполнили рестораны, притоны, шатались с пьяными иностранцами. В узких улицах Галаты они из окон зазывали прохожих.

Белые начали приспосабливаться: на улицах и площадях появились фокусники, бродячие певцы и музыканты, шулера с картами, «вертушками» и иными мошенническими играми, торговцы с лотками и жаровнями, плясуны на канатах, танцоры, акробаты. Кутивших белогвардейцев сопровождала свита шутов, цыганские хоры; вся эта орава бежала вместе со своими господами.

Среди беглецов были артисты; в компании с местными дельцами они открыли русский ресторан.

Встретив группу цыган, я заговорил с ними. А спустя некоторое время управляющий этим хором снова увидел меня и спросил:

— А ты все без работы? Хочешь, устрою тебя в новый ресторан? Что ты можешь делать?

Я сказал, что могу варить кофе. В тот же день я начал служить в ресторане «Черная роза». Здесь собиралась бежавшая из России аристократия, английские и французские офицеры. На подмостках цыган сменяли танцоры-кавказцы, плясавшие с двумя кинжалами в руках или с бутылкой на голове, выступали балерины, томный исполнитель романсов.

Пробыв в этом вертепе около месяца, я ушел.

Меня удивила и обрадовала неожиданная встреча с одним из испанцев-артистов, товарищем по заключению в генуэзской тюрьме. Он радушно отнесся ко мне, пригласил пообедать. Оказалось, что он и его партнер поручили адвокату предъявить иск к итальянским властям за незаконное лишение свободы; артисты получили денежную компенсацию.

Красный Крест организовал пункты, где белые получали горячий суп, иногда одежду и белье.

Настало лето. Город все еще был переполнен оборванными и голодными людьми. Чтобы избавиться от них, «союзники» сговорились с южноамериканскими плантаторами, которые согласились взять дешевую рабочую силу. Запись на выезд в местности, где свирепствовали желтая лихорадка и проказа, шла успешно. Французы вербовали солдат в свой иностранный легион; нашлись охотники и туда.

Нужда заставила меня поступить в один из местных ресторанов помощником повара. В конце лета я услышал, что беженцам «союзники» не препятствуют возвращаться в Россию.

В Галате уже было советское торговое представительство. Около этого здания белогвардейцы часто хулиганили. Потом «союзники» начали терроризировать работников торгпредства — мне так и не удалось с ними связаться.

Весть о том, что на турецком пароходе «Решид-паша» отправляют беженцев в Страну Советов, взбудоражила тысячи людей. Тяга в Советскую Россию была огромна; люди неделями стояли в очереди, чтобы получить визу.

Оформив свои документы, я был в восторге: конец скитаниям — через несколько дней я буду на родине!

ДОМОЙ, НА РОДИНУ!

ВОТ я на борту парохода «Решид-паша», на котором нет ни одного кусочка свободного пространства.

Еще при посадке на катер к нам бросались десятки людей, не имевших визы; кто-то кричал: «Дайте вернуться домой!» Оставшиеся на берегу смотрели на нас с тоской и завистью.

Я устроился на носу парохода вместе с матросами судов, которые Врангель отдал французам. Эти суда были видны. Вот большой пароход «Рион», о котором рассказывали столько ужасного. Врангелевская контрразведка сделала из него плавучую тюрьму, где содержались заключенные, среди них было немало черноморских матросов; там же производились расстрелы. Мы увидели и другой пароход, запруженный людьми, — он шел к Дарданеллам.

— Это «Дон», — оживленно говорили матросы. — Видимо, он везет казаков из здешних лагерей на остров Лемнос.

Мы ждали счастливого момента, когда начнутся приготовления к отплытию. Прошло несколько суток. Вши расползались по пароходу, и у нас была единственная забота — давить этих паразитов.

Каждый захватил с собой провизию, но ее запасы уже истощились. Мы перешли на французский паек: стали получать ежедневно по маленькому кусочку хлеба и банку консервов на десять человек. С трудом пробирались за кипятком. Возле бака колониальные войска безуспешно пытались навести порядок — кипятку на всех не хватало.

Просидев неделю, я пал духом. Появился французский капрал с русским переводчиком. Все затихли в ожидании приятных новостей, но оказалось, что французы вновь предлагают записаться в иностранный легион, обещая немедленно выдать новое обмундирование и аванс за месяц вперед. В ответ послышалось: «Довольно нас мучить, везите скорее домой!»

Шла вторая неделя. Нескольким смельчакам удалось бежать с парохода на турецких шлюпках. Охрана получила приказ: не подпускать к пароходу шлюпочников.

Вши так нас извели, что людей стали партиями вывозить на берег, в баню.

На «Решид-паше» распространились упорные слухи, что всех повезут не в Новороссийск, а на остров Лемнос. Поэтому, когда нас повели в баню, я сбежал и снова оказался на улицах Константинополя. Но неудача не подорвала мою решимость вернуться на родину.

На пристани я слышал немало разговоров о потоплении врангелевской яхты «Лукулл». Говорили, что на ней хранились какие-то ценные документы. Потоплена она была пришедшим из Новороссийска итальянским пароходом, который с полного хода наскочил на яхту и сделал пробоину, после чего она немедленно пошла ко дну.

Теперь я все время проводил на пристани. Несколько пароходов шло в Новороссийск; имея визу, я мог уехать пассажиром, но у меня было только двадцать лир, а билет стоил дороже.

Я разыскал маленькое старое греческое судно, которое под итальянским флагом шло в Севастополь. Устроился на нем за двадцать лир. Пароход назывался «Ала».

В осеннюю дождливую погоду судно вышло в рейс. Это было в сентябре 1921 года. Путь занял почти столько же времени, как мой переезд из Южной Америки в Ливерпуль. Море было бурное; несколько дней мы ждали в Константинополе, а по выходе из Босфора снова стояли на якоре. Наконец двинулись вдоль берегов — турецкого, болгарского и румынского. Трепало наше суденышко сильно, особенно на пути от румынского берега к Севастополю. Пароходик был набит пассажирами, на нем плыло десятка два возвращавшихся из США рабочих и примерно столько же донских казаков-врангечевцев, которые ехали домой с повинной.

Мы прибыли в Севастополь. Всех пассажиров поместили в одном из пустых домов, под надзор. Прожили там лишь несколько дней, пользуясь относительной свободой: гуляли по городу, ходили на базар под присмотром двух-трех красноармейцев.

Для выяснения личности всех отправили в Симферополь, где каждого внимательно допросили. Спустя две недели нас отправили в родные места.

Шесть человек, ехавших в Харьков, получили общий документ. Вагоны были переполнены. Те, кто имели теплую одежду, расположились на крышах и на ступеньках. Поезд шел медленно и часто останавливался.

Доехав до Александровска, я с трудом выбрался за кипятком, но обратно в вагон мне не удалось попасть. Люди атаковали поезд со всех сторон, лезли на крыши, площадки, ступеньки, облепили паровоз. Поезд, как бы спасаясь, двинулся.

Был конец октября, моросил дождик, холодный ветер пронизывал до костей. Ноги у меня распухли, я с трудом передвигался. Чтобы согреться, я втиснулся в толпу и вместе с ней проник в вокзал.

Утром я обменял свой пиджак на рваную ватную куртку и получил в придачу пачку миллионов. На базаре купил за несколько миллионов кусок хлеба, но тут подскочил голодный мальчуган и вырвал его из моих рук. Милиционер задержал паренька, но он уже успел съесть часть хлеба; остаток достался мне.

Ночь я снова провел на вокзале. Поезда ходили редко. Пришлось продать брюки и надеть обноски. В Александровске я пробыл четыре дня.

Когда пришел поезд, я так ухватился за поручни, что меня не могли оторвать. Дождь промочил меня, потом пошел снег, ветер заледенил мои лохмотья, но я не выпускал поручней.

Поезд замедлил ход и остановился в степи. Ехать дальше на ступеньках я не мог. Все, кто был на крышах и площадках, стали ломиться в вагоны.

Я подошел к открытому вагону-теплушке, заполненному матросами; они никого не пускали. Все мои просьбы были напрасны. Поезд дернулся, но снова остановился.

Потеряв последнюю надежду и чувствуя гибель, я в исступлении стал осыпать матросов проклятиями за то, что они бросили умирать в степи своего же старого и голодного моряка…

Поезд тронулся, кто-то сказал: «Возьмите старика». Ему возразили: «И так тесно, негде повернуться».

— Замолчи, Сенька, — сказал первый голос, — ведь это наш отец!

Несколько рук протянулись ко мне и втащили в вагон.

— Садись, батя, к печке, будешь подкладывать дрова.

У круглой, раскаленной печурки я почувствовал, что мои окоченевшие конечности оживают.

Настала ночь, но голод не давал уснуть. Один из матросов спросил:

— Братва, нет ли у вас хлеба для отца?

Хлеба не было. К утру печка погасла, стало холодно.

На станции Лозовой матросы пошли за хлебом, захватив с собой для обмена соль. Вернулись они веселые — с хлебом и повидлом. Начался дележ, мне тоже принесли большой кусок хлеба, намазанный толстым слоем повидла.

Матросы вскипятили большущий чайник, дали мне жестяную банку, и я жадно пил фруктовый чай, ел вкусный хлеб с повидлом.

Осенним утром показался Харьков.

Прошло пятнадцать лет с тех пор, как я покинул родной город…

Выйдя с вокзала, я поплелся в Пески, где родился и рос. Там я увидел знакомые маленькие домики, словно вросшие в землю. А вот и дом, где прошло мое детство и юность. С трепетом постучал я в дверь.

Вышел подслеповатый незнакомый старик. На мой вопрос он, подумав, ответил с расстановкой:

— Кого вы спрашиваете?.. Наседкиных?.. Их никого не осталось в живых — ни стариков, ни молодых… Старуха Наседкина умерла месяца два тому назад, оставшись одинокой и без средств…

Он захлопнул дверь. Тоска сжала мое сердце, я не мог удержать слез… Зашел в соседний дом, дверь открыл пожилой человек. Посмотрев на меня, он воскликнул:

— Володя! Неужели это ты?! Я тебя только по глазам узнал — ведь ты совсем старик!..

Он напоил меня кипятком с сахарином, дал маленький сухарик.

Узнав подробности о смерти моих родных, я пошел к жене моего младшего брата Коли, погибшего в германском плену. Она бросилась мне на шею и горько зарыдала. Возвратившийся из плена солдат рассказал ей, что Коля был любимцем всех военнопленных в лагере; вспыльчивый и непокорный, он не мог терпеть издевательств, подвергался тяжелым наказаниям… Колина вдова показала мне снимок похорон. Можно было прочесть надпись на одном из венков: «Дорогому товарищу Николаю Наседкину».

Я остался без родных, совсем один…

Вскоре меня свалил сыпной тиф. Но я не был забыт: друзья юности посещали меня в больнице.

Выздоровев, я увидел, что в разрушенной-стране трудовой народ, ведомый Коммунистической партией, великим Лениным, выполняет исполинскую работу. Да, я — бобыль, но ведь наш народ — это моя семья, все рабочие, строящие социализм, — это мои близкие!

…Я дожил до исторических дней, когда XXII съезд утвердил Программу Коммунистической партии Советского Союза. Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!

Вместе с миллионами трудящихся я был участником строительства нового, прекрасного мира.

INFO

Владимир Николаевич Наседкин

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СКИТАНИЙ ПО ЗЕМНОМУ ШАРУ

* * *

Редактор Л. Б. Борисов

Младший редактор Г. Е. Матвеева

Художественный редактор А. Г. Шикин

Технический редактор Н. П. Арданова

Корректор Г. И. Ландратова

* * *

Т-11935. Сдано в набор 24/VII 1962 г. Подписано в печать 4/XI 1962 г. Формат 84Х108 1/32. Печатных листов 4,75. Условных листов 7,79. Издательских листов 7,65. Тираж 50000. Цена 23 коп.

Москва, В-71, Ленинский проспект, 15, Географгиз

Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова

Московского городского совнархоза Москва, Ж-54, Валовая, 28.

Заказ 3198

ГЕОГРАФГИЗ ВЫПУСТИЛ В СВЕТ В 1961 г.

в серии «Путешествия. Приключения. Фантастика»

В. АЖАЖА. «Северянка» уходит в океан, ц. 22 коп.

И. ГУСЕЛЬНИКОВ. В стране золотой, ц. 33 коп.

А. ГРИН. Путешествие без карты, ц. 52 коп.

Б. ЕВГЕНЬЕВ. Стрела над океаном, ц. 30 коп.

И. ЗАБЕЛИН. Пояс жизни, ц. 46 коп.

А. КАЗАНЦЕВ. Лунная дорога, ц. 27 коп.

А. КАРР. Наветренная дорога, ц. 37 коп.

Р. ЛУСКАЧ. Завещание таежного охотника, ц. 47 коп.

Г. МЕЛВИЛЛ. Моби Дик, ц. 2 р. 18 коп.

A. ФИДЛЕР. Канада, пахнущая смолой, ц. 67 коп.

П. ФРЕЙХЕН. Зверобои залива Мелвилл, ц. 60 коп.

В 1962 году

B. ДРУЖИНИН. В нашем квадрате тайфун, ц. 43 коп.

Б. ЗЮКОВ. Под волнами Иссык-Куля, ц. 18 коп.

Р. ИТС. Цветок лотоса, ц. 18 коп.

К. СТАНЮКОВИЧ. Рассказ об одной экспедиции, ц. 14 коп.

Н. ФРАДКИН. С четырех сторон горизонта, ц. 22 коп.

Р. ШТИЛЬМАРК. Повесть о страннике российском, ц. 56 коп.

Д. ШУЛЬЦ. Моя жизнь среди индейцев, ц. 56 коп.

В серию «РАССКАЗЫ О ПРИРОДЕ» входят научно-художественные книги. Их особенностью является то, что они сочетают яркое, художественное изложение с большим познавательным материалом.

Книги эти столь же разнообразны по своему содержанию и по форме изложения, сколь разнообразны явления природы, о которых они рассказывают. Рассчитаны на массового читателя.

В 1962 г. выходят в свет:

И. АКИМУШКИН. Следы невиданных зверей, ц, 56 коп.

О загадочных животных суши и моря.

ЕВГ. ЗИНГЕР. На ледниках Новой Земли, ц. 33 коп.

Ф. С. ЛЕОНТЬЕВ. Под солнцем Севера, ц. 56 коп.

О малоизвестном, но очень интересном районе нашей родины — чукотской тундре у низовьев Колымы.

Р. Л. ПОТАПОВ. В тигровой балке, ц. 24 коп.

Об интересном зоологическом заповеднике в Таджикистане «Тигровая балка».

Д. СМИТ. Старина четвероног (перев. с англ.), ц. 73 коп.

Увлекательно повествует автор о тяжелом, но радостном труде ученого-ихтиолога, об одном из величайших биологических открытий нашего века — поимке живой кистеперой (рыбы.

Л. ЯКУЧ. В подземном царстве (перев. с венг.), ц. 71 коп. I Об опасных исследованиях таинственного мира пещер.

Сдавайте Ваши заказы в магазины книготоргов, потребительской кооперации или отделы «Книга — почтой».

Получив своевременно заказ, магазин сможет обеспечить его выполнение.

Примечания

1

Артем — партийная кличка Ф. А. Сергеева (1883–1921), профессионального революционера, видного большевика-ленинца, талантливого организатора. Он родился в семье крестьянина Курской губернии. В 1901 г. вступил в РСДРП, в 1903 г. стал большевиком. Окончив реальное училище, продолжал образование в Москве, но в 1902 г. был арестован за участие в революционном движении и отправлен в Воронежскую тюрьму. Выйдя оттуда, эмигрировал в Париж. Вернувшись в Россию, вел партийно-революционную работу. В 1905 г. был направлен в Харьков, где руководил большевистской организацией и завоевал любовь рабочих. Стоял во главе вооруженного восстания в Харькове. Снова был арестован и заключен в тюрьму, откуда бежал. По поручению В. И. Ленина вел партийную работу на Урале. В марте 1907 г. Артема опять арестовали и приговорили к пожизненной ссылке в отдаленные районы Сибири. Летом 1910 г. Артем бежал в Корею, а оттуда в Китай — в Шанхай. Годом позже переехал в Австралию, работал грузчиком, каменщиком, землекопом. Организовал Союз рабочих эмигрантов. В период первой мировой войны занимал ленинскую позицию. В 1917 г. вернулся в Харьков, развернул партийную работу в Донбассе. С 1917 г. — член ЦК партии большевиков. Активный участник Октябрьской социалистической революции. Один из крупнейших организаторов борьбы с контрреволюцией и германскими оккупантами. В 1920–1921 гг. — секретарь Московского комитета партии, с 1921 г. — председатель ЦК Всероссийского союза горнорабочих. Был членом ВЦИК. Погиб в июле 1921 г. во время испытаний аэровагона. Именем выдающегося большевика-ленинца назван один из городов Донбасса — Артемовск.

2

Ныне Сянган.

3

Ныне Гуанчжоу.

4

Ныне Калимантан.

5

Ныне Сулавеси.

6

Гринго — насмешливое прозвище чужестранцев, особенно североамериканцев, распространенное в Южной Америке.

7

Лондонская конференция социалистов стран Антанты в феврале 1915 года была шовинистической. Ее созвали, чтобы помочь буржуазии продолжать грабительскую войну. Это предательство было разоблачено представителем большевиков, огласившим декларацию: для обоих враждующих лагерей война является империалистической.

8

Jesus Chris (франц.).

9

Мустафа Кемаль-паша (1880–1938 гг.) принял имя Ататюрк (Отец турок). В первой мировой войне занимал высшие командные должности. После поражения Турции возглавил революционное движение национальной буржуазии и борьбу с иностранными империалистами, главным образом — английскими.

Content

В. Н. Наседкин
ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ
СКИТАНИЙ
ПО ЗЕМНОМУ ШАРУ

ОБ АВТОРЕ И ЕГО СТРАНСТВИЯХ

ЮНЫЕ ГОДЫ

НАЧАЛО ПУТИ

В ОДЕССКОЙ ТЮРЬМЕ

ПОБЕГ ИЗ ССЫЛКИ

СРЕДИ ЯПОНЦЕВ

ШАНХАЙСКИЕ ВСТРЕЧИ

НА ПЯТОМ КОНТИНЕНТЕ

СКИТАНИЯ ПО АВСТРАЛИИ

СИДНЕЙ — МЕЛЬБУРН — НЬЮКАСЛ

НА ПАРУСНИКЕ ЧЕРЕЗ ТИХИЙ ОКЕАН

ПО ДОРОГАМ ЮЖНОЙ АМЕРИКИ

В ПЕРУ, ЭКВАДОРЕ И КОЛУМБИИ

К БЕРЕГАМ КАРИБСКОГО МОРЯ

В ТЮРЬМАХ И ЛАГЕРЯХ ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ

СНОВА В ДОЛГОМ ПУТИ

ЧЕРЕЗ ГРАНИЦЫ ЕЩЕ ЧЕТЫРЕХ СТРАН

ДОМОЙ, НА РОДИНУ!

INFO

ГЕОГРАФГИЗ ВЫПУСТИЛ В СВЕТ В 1961 г.

Примечания