Бенгт Шёгрен

ОСТРОВА СРЕДИ ВЕТРОВ

*

BENGT SJÖGREN

ÖARNA KRING VINDEN

RABEN E SJÖGREN

Stockholm 1963

*

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ

ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Перевод с шведского

E. ГРИЩЕНКО и [T. ЖДАНОВОЙ]

Ответственный редактор и автор предисловия

кандидат исторических наук Л. А. ФАЙНБЕРГ

Консультант по вопросам биологии

кандидат биологических наук В. Е. ФЛИНТ

Комментарии С. А. СОЗИНОЙ

В подготовке книги к изданию принимал участие

Институт этнографии Академии наук СССР

Книга печатается с некоторыми сокращениями

М., «Мысль», 1967

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Острова среди ветров» — так назвал свою книгу о поездке в Вест-Индию шведский писатель Бенгт Шёгрен. Их множество, этих островов, больших и маленьких. Окаймляя Карибское море, они выдвинулись на запад как форпосты Американского континента. Эти острова были первыми американскими землями, открытыми почти пять веков назад Колумбом. До сих пор некоторые из них остаются колониями, последними колониями европейских держав в Америке. И здесь же, рядом с ними, лежит остров Свободы — Куба, первая страна Америки, строящая социализм.

Шёгрен известен у себя на родине главным образом своими книгами о природе и животном мире Швеции. На этот раз он пишет о своем путешествии в Вест-Индию. Шёгрен отправился туда для изучения ее животного и растительного мира и в особенности эндемичных форм. Он с любовью рассказывает о своеобразной флоре и фауне Вест-Индии, но тут же с горечью констатирует, что она неуклонно и безвозвратно исчезает.

В результате хищнического, бездумного хозяйствования колонизаторов вырублены леса на многих островах, когда-то покрытых густой зеленой шапкой. Истреблено немало эндемичных видов животных и птиц, особенно тяжелый урон нанесен пресмыкающимся. Уничтожено или находится на грани полного исчезновения до шестидесяти эндемичных видов ящериц и неядовитых змей, около двадцати эндемичных видов птиц. Одна часть их была истреблена людьми, а другая — ввезенными на острова чуждыми для местной фауны животными. Так, в конце XIX века на Ямайку и другие острова Вест-Индии ввезли из Индии мангусту, думая, что она будет уничтожать черных крыс и ядовитых змей. Но оказалось, что на змей мангуста нападает очень редко, зато интенсивно поедает кур, новорожденных ягнят и поросят, а также агути, ящериц и лягушек, уничтожающих вредных насекомых и приносящих тем пользу сельскому хозяйству. И тем не менее чужеземным животным и растениям на островах до пор уделяется больше внимания, чем здешним уроженцам. Иллюстрацией этому служат существующие в Вест-Индии ботанические сады, где много интродуцированных растений и в то же время слабо представлены местные виды.

Со знанием дола, чрезвычайно достоверно Шёгрен повествует о природе и животном мире островов. Напротив, его экскурсы в политику и экономику, его зарисовки жизни местного пестрого населения требуют некоторых оговорок и комментариев.

Так, автор вслед за идеологами неоколониализма повторяет идею о том, что мелкие государства Вест-Индии будто бы не смогут развиваться без привлечения иностранных капиталов.

Иностранный капитал кажется Шегрену лекарством чуть ли не от всех бед и трудностей для молодых государств Вест-Индии (Ямайки, Тринидада и Тобаго и др.). При этом он упускает из виду, что капиталисты США и других империалистических держав совсем не бескорыстно вкладывают деньги в экономику молодых государств, а также тех стран, которые еще продолжают оставаться (если не формально, то фактически) колониями.

Шёгрен побывал на Ямайке в 1962 году. За последующие три года частные иностранные инвестиции в экономику этого острова составили около 100 миллионов долларов. Эти вложения были сделаны в основном в предприятия по добыче бокситов и переработке нефти, а также в легкую промышленность. Но решило ли это экономические проблемы Ямайки? Нет, не решило. И теперь не менее 15 % населения острова составляют безработные, еще больше полубезработных, людей, занятых лишь по нескольку месяцев в году. По другим оценкам, безработица достигает 22 % рабочей силы. В 1964 году дефицит платежного баланса Ямайки достигал 65 миллионов долларов.

Сельское хозяйство, ориентированное на производство экспортных культур и отличающееся низкой агротехникой, не может прокормить население страны. Крестьяне в основном владеют мизерными участками земли (менее пяти акров каждый) и просто нищенствуют.

Таким образом, американский капитал не принес счастья и процветания Ямайке, как, впрочем, он не приносил его ни одной стране.

Даже буржуазный американский журнал «Форчун» вынужден признать, что на Ямайке растут националистические и антиамериканские настроения. Так действительность опровергает миф о целительной силе иностранных капиталов.

Нельзя согласиться со взглядами Шёгрена и на некоторые другие вопросы.

Так, например, говоря о конфликтах между мулатами и неграми на Гаити, Шегрен не всегда вскрывает социальный смысл описываемых событий (стр. 207), не показывает достаточно последовательно, что конфликты эти по сути дела носят не расовый, а прежде всего классовый характер, отражая противоречия и борьбу между буржуазией и трудящимися. Ведь и ним Шёгрен приводит старую гаитянскую поговорку «каждый богатый негр — мулат, каждый бедный мулат — негр» (стр. 209).

Трудно нам присоединиться к сожалениям Шегрена по поводу развала Вест-Индской федерации. Она была создана Англией, которая таким способом хотела сохранить свое политическое господство в Вест-Индии. Федерация распалась в результате роста национально-освободительного движения прежде всего на Ямайке и на Тринидаде и Тобаго.

После получения политической независимости перед Ямайкой и Тринидадом встал вопрос об освобождении от наследия колониализма в экономике и других областях жизни. Большие усилия в этом отношении предпринимаются на Тринидаде и Тобаго. Сейчас здесь работают над выполнением пятилетнего плана, цель которого — укрепить экономику, изменить ее колониальный характер. На Тринидаде и Тобаго стремятся прежде всего разнообразить производство, чтобы страна меньше зависела от мировой конъюнктуры цен на нефть и сахар — два важнейших вида продукции.

И надо сказать, что народу Тринидада и Тобаго за три года независимого существования удалось добиться многого. Строятся дома для рабочих, возникают сельскохозяйственные кооперативы, введено бесплатное обучение и в школе, и в университете. Эта маленькая по площади и числу жителей страна принялась за выполнение больших планов, она хочет как можно скорое освободиться от тяжкого груза, оставленного колониализмом.

Но наряду с освободившимися странами в Вест-Индии есть еще немало колоний, которые ведут борьбу за свою независимость или автономию. Так, Законодательная ассамблея английской колонии Барбадос потребовала предоставления независимости, и в конце 1966 г. на карте Америки появилось новое государство.

Развертывается борьба за самоопределение на Мартинике и и Гваделупе, формально считающихся заморскими департаментами Франции, но фактически остающихся ее колониями.

К сожалению, в книге Шегрена вы почти не встретите упоминаний о борьбе за национальное возрождение в этих заморских департаментах Франции. Из чтения ее может создаться неверное впечатление, что жители французских колоний в Вест-Индии считают себя французами, а не мартиниканцами, не гваделупцами.

Однако Шёгрен поехал в Вест-Индию не для того, чтобы знакомиться с ее политической жизнью и экономикой, с историей ее народов. Как вы увидите, автор довольно много пишет об этом, но лишь попутно, в плане путевых впечатлений, не претендуя на глубокое освещение проблем жизни людей в Вест-Индии.

Ведь главным для автора было рассказать о природе Вест-Индии, и это ему удалось. Органически вплетаясь в ткань повествования, такие главы, как «Последние попугаи», «История одного дятла», «Колибри и «цветочные» летучие мыши» и некоторые другие, имеют в то же время и самостоятельную ценность и могли бы быть помещены как отдельные очерки в любом научно-популярном природоведческом журнале. Кроме того, автор большое значение придает взаимоотношению человека и природы, одной из острых проблем современности. Шёгрен наглядно показывает, к каким бедственным последствиям — эрозии почвы, гибели ценных животных и растений — приводит хищническое отношение к природе.

В нашей стране охране природы, как известно, придается огромное значение, и нам близок призыв Шегрена не допустить уничтожения в Вест-Индии последних остатков нетронутой природы, не допустить гибели редких животных и растений, которые еще могут оказаться очень полезными для человечества.

Без сомнения, книгу Шёгрена с интересом прочтут и любители природы, и те, кто хочет узнать о жизни людей в далекой Вест-Индии. Немало полезного в ней найдут и специалисты биологи, географы, историки, этнографы.

Л. Файнберг

ПОЧЕМУ ИМЕННО ВЕСТ-ИНДИЯ?

Нам, путешественникам по дальним странам, редко посещаемым англичанами и прочими европейцами, не трудно рассказывать о необычных животных, населяющих землю и воды. Но главной целью путешественника-открывателя должно быть стремление сделать людей умнее и лучше, облагородить их души, показав как хорошее, так и дурное, подмеченное в жизни и быте чужеземцев.

Джонатан Свифт, «Путешествия Гулливера»

Зайдя в Нью-Йорк в разгар снежного шторма, банановоз «Жемчужное море» оттуда прямым курсом двинулся в самое, как говорят моряки, пекло.

Это была моя первая поездка в Вест-Индию, и я попросил старшего штурмана, которому предстояла вахта от четырех до восьми утра, разбудить меня, когда мы войдем в пролив в цепочке мелких островов, отделяющих восточную часть Карибского моря от Атлантического океана. На шведских географических картах острова эти носят название Наветренных.

И вот, как было условлено, рано утром в моей каюте зазвонил телефон. Я вышел на палубу, обдуваемую восточным пассатом, в ту самую минуту, когда старое пиратское гнездо Саба скользило справа по борту. Саба — это потухший вулкан. Его склоны отвесно падают в море, и в беспокойные на Малых Антильских островах времена защищать его было не трудно.

Теперь на Сабе около тысячи жителей. Их крошечная столица, которую называют просто «Дно», лежит на самом дне кратера. Островок этот голландский, но население его говорит по-английски, как и на большинстве других здешних островов.

На севере виднелся остров Сен-Мартен, наполовину голландский, наполовину французский. К северо-востоку вырисовывалась бывшая шведская колония Сен-Бартельми, — единственный из здешних островов, где жители говорят по-французски. На юго-западе обозначились контуры голландского Синт-Эстатиуса. Двести лет тому назад он был сказочно богатым торговым центром…

В ближайшие часы мимо нас один за другим проплыли британские Подветренные острова — Сент-Кристофер и Невис, Редонда и Монтсеррат. Вдали, на самом горизонте, промелькнул вулкан Суфриер — на французской Гваделупе, которая некогда тоже была шведской. И так остров за островом.

Я намеревался побывать на каждом из них, правда на большинстве уже в следующую свою поездку, более длительную, чем эта.

Теперь же «Жемчужное море» шло на бункеровку к Тринидаду, а оттуда к Мартинике за грузом бананов. На Мартинике я и сошел на берег, решив использовать главный город этого острова — Фор-де-Франс как «оперативную базу» своих разъездов по архипелагу.

Многие удивлялись тому, что я остановил свой выбор именно на районе Карибского моря. Думаю, что первым толчком в пользу этого выбора послужило ответное письмо, полученное мною в октябре 1960 года от тогдашнего генерального секретаря Международного союза охраны природы М. К. Блумера. Я поделился с ним своими планами. В ответ он написал мне: «На Антилах… мы видим, так сказать, концентрацию целого ряда острейших проблем, связанных с охраной природы…»

История этого американского островного мирка, который и по сей день (в память об ошибке Колумба) носит вводящее в заблуждение название Вест-Индии, отнюдь не исключительна. Существует немало архипелагов и изолированных островов, где с появлением на них европейцев местный животный и растительный мир целиком или частично погибает. Но из-за многочисленности и разбросанности Антильских островов судьба их значительно сложнее, нежели других таких архипелагов.

Начиная на северо-западе с Кубы, каждый из островов — Ямайка, Гаити, Пуэрто-Рико, американские и голландские, британские и французские мелкие островки вплоть до Тринидада перед устьем Ориноко — представляет собой маленький обособленный мирок[1]. У каждого из них свое историческое прошлое, собственные политические, демографические, социальные и экономические проблемы, своя своеобразная природа, последние нетронутые оазисы которой, образно выражаясь, безропотно гибнут.

Насколько неоднородна эта цепочка островов, видно из того, что попытка объединить в рамках Вест-Индской федерации те из них, которые входят в британские колониальные владения, окончилась полным провалом. Быстрее всех вышел из федерации самый населенный из этих островов — Ямайка, за ним последовал самый богатый из членов федерации — Тринидад.

По-видимому, эта политическая неудача отчасти объясняется тем, что дело было начато не с того конца — с политического союза, а не с введения свободной торговли или полной свободы передвижения с острова на остров обнищавшего и скученно живущего населения. Для поездки с одного острова на другой от любою жителя требовали предъявить обратный[2] билет…

Но безусловно, объединению мешали и более глубокие причины.

Ужо с 30-х годов делались попытки привить жителям этих британских территорий сознание того, что они скорее вест-индцы, нежели «местные патриоты» своего острова. Но внушить им это чувство так до сих пор и не удалось. Каждый прежде всего тринидадец, винсентец, сент-люсиец, киттсианец, ямаец. В этом как в зеркале отражается также своеобразие и различие природных условий отдельных островов.

Процесс превращения их в малые обособленные мирки начался задолго до того, как сюда пришли первые индейцы. Тринидад, судя по всему, отделился от Южноамериканского материка сравнительно поздно, приблизительно десять тысяч лет тому назад. Поэтому его флора и фауна — просто обедненная «островная версия» материнского континента. Но большинство других островов Вест-Индского архипелага никогда не были частью какого-либо единого целого.

Малые Антилы, во многих отношениях наиболее интересные, имеют внешний ряд сравнительно плоских вулканических островков, покрытых коралловым известняком. Это Сен-Бартельми, Антигуа, Восточная Гваделупа и дальше на юг Барбадос и Тобаго. Считают, что часть из них поднялась из океана десять или пятнадцать миллионов лет тому назад.

За этими известняковыми островами в сторону Ка-рибского моря лежит другая цепь островов с многочисленными потухшими и действующими вулканами. Местность на них часто очень пересеченная, с острыми конусами горных вершин («сахарными головами»), высящимися над неровными каменистыми плато и глубокими ущельями. Таковы — Доминика, Мартиника, Сент-Люсия и Сент-Винсент.

Возраст этих вулканических островов неизвестен, а их сегодняшняя вулканическая активность говорит о том, что они далеко еще «не готовы». Но, как и прочие острова и архипелаги к северу от материкового Тринидада, они достаточно древни для того, чтобы на них существовали многочисленные собственные географические расы и виды животного и растительного миги, — точно так же как на островах Тихого океана — Галапагосе и Гаваях, или в Индийском океане — на островах Маскаренского архипелага (Маврикий, Реюньон и Родригес, известные своими эндемичными, теперь уже вымершими птицами дронтами)[3]. Для бесчисленного количества эндемиков Вест-Индии дело кончилось так же плохо, как и для дронтов.

Итак, в 1961 году, захватив для справок ценные труды голландского исследователя И. X. Вестермана, я отправился в путь — главным образом за тем, чтобы собрать факты о вымирающих вест-индских животных и выяснить на месте, что можно здесь сделать для охраны природы.

С Мартиники с острова на остров я двинулся сперва на юг. Собственно, я собирался завернуть на Тринидад, так как обнаружил там экземпляры южноамериканской материковой фауны. Но получилось так, что «великий дедушка» американской тропической зоологии Вильям Биб запустил мне, как говорится, «муравья под череп».

Как-то мы сидели с Бибом на созданной им в Арима-Валлей тропической исследовательской станции «Симла», принадлежащей Нью-йоркскому зоологическому Обществу, и беседовали под аккомпанемент шуршания дождевого леса, глухой скрип гигантских лягушек и своеобразные трели огромных жаб ага в бамбуковых зарослях в глубине долины. Я на Тринидаде уже кое-что видел: и вампиров, и грозные колонны кочующих муравьев, и своеобразных пещерных птиц гуахаро, которые подобно летучим мышам ночью ориентируются «эхолотированием».

Но большинство животных, с которыми я рассчитывал там встретиться, увы, фигурально говоря, «блистали своим отсутствием». Я ни разу даже не слышал обезьян-ревунов, а ведь их львиноподобное рыкание — лейтмотив симфонии девственных южноамериканских лесов. Даже в самых высоких частях Норсенс-Рендж днем дождевой лес оставался безмолвным, если не считать щебета клинохвостых попугайчиков, монотонного тиканья птиц-часов да металлического звона цикад.

— Да-a, — сказал Биб, — очень многое изменилось уже за самые последние годы. Здесь скоро вообще не останется животных. Тому, кто действительно хочет познакомиться с южноамериканским животным миром, следует отправляться на материк, в Гвиану…

И вот спустя несколько дней я уже плыл на пароходе по Махаика-ривер в Британской Гвиане[4], которую здесь называют Би-Джи (BG). Соблазн отправиться сюда оказался неодолимым. Касса моя к этому времени поистощилась. Ждать ее пополнения не приходилось до самой Мартиники. И все же я рискнул истратить почти все оставшиеся деньги на покупку билета на самолет Порт-оф-Спейн — Джорджтаун и обратно. Одновременно я отправил своему шведскому издателю телеграмму следующего содержания:

«Заранее благодарен аванс сто фунтов телеграфом Барклайс-банк Джорджтаун Британская Гвиана»

Словно в подтверждение пословицы «удача любит смелых» мне повезло с самого начала… Через два часа по прибытии в Би-Джи меня пригласили принять участие в небольшой экспедиции, отправлявшейся на следующий день вверх по Махаика-ривер. А когда я вернулся из этой поездки в Джорджтаун и зашел в Барклайс-банк, мне сразу же сообщили: «Да, сэр, ваши деньги поступили…»

Это было тем более радостно, что такой аванс не был обусловлен заранее. Теперь я мог «обрабатывать» не только Би-Джи вплоть до ее границ с Бразилией, но и соседний голландский Суринам, начиная от его столицы Парамарибо до реки Марони, образующей границу с Французской Гвианой. После краткого визита по ту ее сторону, в Сент-Лаурент-дю-Марони (в прошлом филиал Острова Дьявола)[5], я вернулся пароходом в Парамарибо, а оттуда самолетом через Джорджтаун и Порт-оф-Спейн переправился на Мартинику.

С Мартиники я двинулся теперь на север. На британской Доминике я посетил между прочим последних на этом острове индейцев-карибов. Следующая остановка была на Гваделупе. Отсюда я вылетел на Сем Бартельми (24 кв. км) и, потратив несколько дней пи знакомство с большей его частью, вернулся через Гваделупу на Мартинику, на борт «Жемчужного моря», которое возвращалось в Европу.

Во время всех этих разъездов я пришел к твердому убеждению, что мне необходимо приехать сюда по крайней мере еще один раз. Мне хотелось побывать в некоторых новых местах, в том числе и на Кюрасао, а затем объехать против солнца вокруг всего Карибского моря.

В конце января 1962 года мне сообщили, что в первых числах февраля из Роттердама в Колумбию выйдет судно «Эспаньола». По пути оно зайдет для заправки на Кюрасао, и, таким образом, я смогу сойти там на берег. Но расчеты эти, конечно, не оправдались. Посреди Атлантического океана — я сейчас уже не помню до или после Азорских островов — нас переадресовали прямо на Мартинику. Судно совершенно неожиданно было зафрахтовано французской «Компани женераль трансатлантик».

К счастью, дело обошлось лишь некоторыми изменениями в маршруте. Сперва я снова попал на несколько островов к югу от Мартиники. Затем на невероятно крохотном английском банановом суденышке проехал к северу от Сент-Люсии мимо Мартиники к Доминике, а оттуда мимо Гваделупы до Антигуа, Монтсеррата, Сент-Кристофера и Невиса и Сент-Эстатиуса; вторично посетил Сен-Бартельми и самолетом, летевшим на Сен-Мартен (по-голландски именуемый Синт-Маартен), прибыл, наконец, на Кюрасао. Сюда меня влекла прежде всего обитающая на соседнем Бонайре колония фламинго.

После этого (через Карибское море) я двинулся дальше на север до Сен-Мартена и далее к бывшей датской Вест-Индии, ныне Виргинским островам, принадлежащим США, а затем к Пуэрто-Рико. Из его столицы Сан-Хуан я «стрельнул» через Эспаньолу (Гаити) на Ямайку. Проведя несколько дней на этом британском острове, полухмельном в упоении своей предстоявшей независимостью, я вылетел снова в Порт-о-Пренс на Гаити, а оттуда в Доминиканскую Республику на этом же острове, где в маленькой банановой гавани Мансанильо стояла «Эспаньола», на которой я должен был вернуться домой.

Первое мое путешествие по этим местам длилось немногим больше четырех месяцев; второе — пять. Чтобы осуществить его, я неоднократно пускался в авантюры вроде той, что позволила мне поехать в Гвиану. Однако по-прежнему многое задуманное осталось невыполненным даже на тех двадцати четырех островах, которые я объездил. Я, конечно, не смог удержаться и не ограничился изучением только природы и животного мира. А это, понятно, было чревато теми последствиями, о которых Чарлз Дарвин в своем труде «Кругосветное путешествие натуралиста…» писал следующее: «…если путешественник останавливается в каждом месте только на короткий срок, то обычно его описания представляют собой лишь схематический набросок вместо детального изложения наблюдений».

Проще всего было бы «рассказать о необычных животных, населяющих землю и воды»[6], и обсудить реальность угрозы их дальнейшему существованию.

Но уже в первую же свою поездку я понял, что судьбы животного мира и природы Вест-Индии следует рассматривать значительно более исторически, нежели я это себе представлял вначале. В результате одно влекло за собой другое, я по уши увяз в материале, и требовалась радикальная операция, чтобы моя книга не разбухла в своего рода повествование «Все о Карибах».

История островов и Гвианы — это, несомненно, не только лишь хищническое лесохозяйство, развитие эрозии почвы и истребление уникальных птиц и прочих животных. Можно сказать, что в истории Вест-Индии, как в капле воды, отразились все уродства европейской колонизации всех времен — в различных комбинациях в разных местах — в зависимости от состава местного населения, национальности колонизаторов (которые на большинстве территорий менялись минимум один раз) и характера естественных богатств той или иной территории.

Редко где встретишь столь приветливых и гостеприимных людей, как в Вест-Индии. Я безгранично признателен многим из предупредительных служащих справочных и туристских бюро, музеев и зоологических садов, лесного, земледельческого и дорожного ведомств, как за ценные сведения, так и за то, что подчас они брали меня с собой в свои инспекционные поездки по селениям и необитаемым местам. Благодаря этим опытным проводникам я познакомился с насущными для их территорий проблемами.

Немало и других лиц были ко мне исключительно предупредительны. Так было и дома, в Швеции, и на пароходах, и на островах, и в Британской Гвиане, и в Суринаме… Я надеюсь, они простят мне, что я вынужден отказаться от упоминания всех их поименно. Во всяком случае в этой книге.

И все же получить целостную картину жизни Вест-Индии нельзя лишь традиционными путями. Очень часто для этого приходится пробиваться через неофициальный социальный «апартеид», который встречается везде, где господствующий класс целиком или частично европейского происхождения. Кое-кто утверждает, что белому человеку якобы грозят опасности как на Мартинике и Тринидаде, так и на Гаити и Ямайке. По общепринятому здесь мнению, я часто бывал очень неосторожным. Но если не считать одного инцидента на Гаити, я ни разу не попал в неприятное положение. Да и этот-то инцидент больше касался местного уроженца, моего проводника, нежели меня.

Я ни разу не столкнулся ни с чем, что свидетельствовало бы о якобы распространенной в Вест-Индии расовой ненависти. Наоборот, по-моему, белый чужеземец везде желанный гость, если сам он не ведет себя оскорбительно.

После Колумба —

новый порядок

У «ИСТРЕБЛЕННЫХ» ИНДЕЙЦЕВ

На Сент-Винсенте, близ Пенистона, в огромных древних пещерах под нависшей скалой есть целая серия мелких наскальных рисунков. Лежащая под пещерами банановая плантация сплошь усеяна черепками индейских глиняных горшков. Об этом месте нет ни слова ни в одном из распространенных справочников, и, насколько я знаю, его не изучал ни один ученый. Но мои друзья — д-р Ирл Кирбю, ветеринар сент-винсентского департамента сельского хозяйства, и Клод Теобальде, заведующий кингстаунской радиостанцией, хорошо знали Пенистон. И в один из знойных мартовских дней, когда солнце было почти в самом зените, они привезли меня туда.

Поднимались мы к этим пещерам, продираясь через банановые заросли и колючий кустарник. Кроме того, приходилось тщательно остерегаться длинных тонких красно-коричневых ос. Их маленькие открытые гнезда (часто всего несколько ячеек) лепились повсюду под выступами скал. Однако ожидавшее нас зрелище с лихвой окупило бы и гораздо более серьезные трудности.

Перед нами, без сомнения, были пиктографические письмена[7], начертанные на мягком туфе пенистонских скал.

Все стены пещер оказались испещренными мелкими необыкновенными рисунками. Здесь были и изображения голов с глазами, носом и ртом, и крохотные контурные фигурки человечков в различных позах, и спирали, напоминающие наши пресноводные ракушки, витые, словно почтовый рожок. Еще точно такие же письмена я видел только в пещерах на Бонайре. Немало наскальных изображений есть и на других островах, но они иного, ритуального характера.

Что именно обозначают эти письмена, никто не знает ни на Бонайре, ни на Сент-Винсенте. Даже неизвестно точно, какое из индейских племен жило близ Пенистона и имело здесь свою культовую площадку. Вероятнее всего, тут, как и на Бонайре, жили индейцы араваки.

Предыстория Малых Антил до сих пор темна и спорна. А на таких островах, как Доминика и Сент-Люсия, Сент-Винсент, Гренадины и Гренада, и сегодня все еще остается множество неразрешенных природоведческих и археологических загадок. Не говоря уже о тех антропологических открытиях, которые еще могут быть сделаны исследователями этих крошечных и привлекательных островов.

Несколькими днями позже я «охотился» за живыми индейцами. Один из приветливых негров в белом облачении католического патера навел меня на след восьмидесятилетней миссис Марты Баллантайн, считавшейся чистокровной карибкой; мне сказали, что она еще помнит несколько карибских слов.

Из своей прошлогодней поездки в Санди-Бэй (сент-винсентский центр карибов), где живет эта почтенная матрона, я вынес впечатление, что там кроме негров живут люди лишь смешанной, афроиндейской расы. Однако некоторые из этих так называемых самбо чрезвычайно похожи на индейцев. Неужели же теперь мне предстоит пересмотреть свое мнение?

Вскоре мы с шофером по крутым «улицам» добрались до небольшого деревянного домика в обычном вест-индском стиле — на невысоких сваях из грубого, вручную распиленного леса.

Оказалось, что слух о нашем прибытии опередил нас. Старуха уже стояла на лестнице; она пригласила меня войти в свою комнату; по голым дощатым стенам были развешаны цветные литографии с изображением Христа, поздравительные открытки и поношенное платье.

Было ясно, что для миссис Баллантайн подобный визит не новость, хотя обычные туристы и редко попадают в Санди-Бэй. Она безостановочно работала языком (явно ожидая за это хотя бы мизерного «гонорара»). Но увы, ее познания в карибском языке оказались куда меньшими, чем я ожидал.

«Багганаггароо» («белый человек») и «хурбатигао» («черный человек») — вот что оказалось тем ничтожным запасом звучащих по-индейски слов, которые она бубнила скороговоркой.

Восхищенная толпа родичей и соседей, посасывая сигареты, с любопытством следила за этим интервью. Многие из них утверждали, что и для них очень важно послушать эти слова, ведь иначе они могут окончательно их забыть…

Вообще же запас ее карибских (по ее мнению) слов состоял главным образом из креольских того типа диалекта, на котором говорят на большинстве французских и на некоторых других островах с французским прошлым. Состоит он частично из явно исковерканных французских глосс на базисе африканского синтаксиса. Солнце она называла «солаи» (франц, «солейль»), тарелку — «плато», а луну — «ла лин» (франц, «ля люн»), шляпу — попросту «сомбреро»[8].

То ли желая похвастаться перед белым, то ли это было правдой, но старуха уверяла, что отец ее был «багганаггароо» из Шотландии. Несмотря на весь свой скептицизм, я не возразил ей ни слова. Про себя же отметил, что многим из собравшихся вокруг ее дома людям, да и ей самой присущи характерные черты индейцев: желтая кожа, чуть монголоидный тип лица и прямые длинные волосы в отличие от коротких, вьющихся у негров.

Возможно, внешность их и не совсем соответствовала тому, что англичане называют действительным «purebred»[9]. Отнюдь не исключено, что ни один из них не был индейцем более чем на три четверти или на семь восьмых. Но для опровержения всех слухов о том, что индейцы в Вест-Индии полностью истреблены, было вполне достаточно одного факта их существования. А об этом за пределами Сент-Винсента имели представление далеко не многие.

Более или менее чистокровных карибов я встретил еще на двух островах Малых Антил.

Между тем в ученейших трудах мы читаем, что эти индейцы давно перестали существовать. Это говорится и в «Handbook of American Indians» («Справочник по американским индейцам»), и у И. Халкро Фергюсона в его «Latin America; The Balance of Race Redressed» («Латинская Америка; учет отсталых рас»), изданной в 1961 году английским Институтом расовых отношений, где утверждается, что испанцы начисто уничтожили и карибов, и араваков на всей островной территории. В действительности же история печальных судеб коренного населения Вест-Индии куда сложнее[10].

Южноамериканские «людоеды»

Как раз перед своей поездкой в Санди-Бэй я побывал в одном из резерватов, устроенном англичанами в 1903 году на Атлантическом побережье Доминики для остававшихся еще тут карибов. В то время они уже влачили крайне жалкое существование.

Но в первые века колонизации Вест-Индии карибы были подлинной грозой для тех, кто протягивал свои руки к их островам.

Еще в 1493 году, когда Колумб в свое второе плавание высадился на Доминике, карибы встретили его бешеным отпором. И великий открыватель был вынужден удовольствоваться лишь тем, что спешно объявил остров испанским владением. А затем он быстро убрался восвояси, фактически оставив Доминику во власти её исконных владельцев.

На Багамских островах и на Больших Антилах — Кубе, Ямайке, Гаити и Пуэрто-Рико — испанцам повезло. Здесь жили индейцы араваки. Они вообразили, что белые люди — посланцы неба, и, не подозревая ничего плохого, приняли их дружественно. Два других воинственно настроенных индейских племени можно в расчет не принимать. Это были чейены на северо-востоке Гаити и примитивные гуанаки[11], небольшое количество которых уцелело до сих пор на западной стороне Кубы. По существу их постигла та же участь, что и араваков.

Карибы, как гласят их предания, пришли на Антилы приблизительно за 100 лет до испанцев, после долгого «странствия народа» по Южноамериканскому континенту. На материке после них остались языковые островки в Бразилии (к югу от Амазонки), а также Венесуэле и Гвиане, где до сих пор еще живут различные карибские племена.

С материка они приплыли на своих каноэ к той части Тринидада, где и сейчас у их далеко не чистокровных потомков имеется свое собственное поселение в районе Арима-Валлей.

С Тринидада они двинулись дальше — по цепочке Наветренных и Подветренных островов, на которых основным населением были араваки, оказавшиеся бессильными против флотилий военных каноэ карибов. Постепенно карибы начисто перебили все мужское население этих островов. Женщин же подобно завоевателям всех стран мира они забрали себе.

По преданию, бытовавшему у индейцев на Доминике еще в XVII веке (в то время среди них лет десять прожил католический патер, автор карибо-французского словаря Раймон Бретон), доминикские индейцы происходят от гвианского племени галиби. Но с тех пор их первоначальный язык значительно трансформировался. К тому же женщины говорят на своем языке, а мужчины на своем.

Женщины сохранили аравакский язык. Мужчины же поначалу, несомненно, говорили на одном из диалектов карибской языковой группы. Но из поколения в поколение их язык деградировал настолько, что, по утверждению встреченного мною на Доминике английского этнографа и языковеда Дугласа Тэйлора, остался карибским не больше, чем английский стал романским после норманского вторжения. Грамматика стала аравакской, и только часть словарного запаса языка мужчин напоминает об их происхождении от завоевателей.

Ко времени прихода испанцев эти островные карибы, по существу являющиеся карибо-аравакскими метисами, сумели подчинить себе все мелкие острова, включая Вьекес, лежащий чуть восточнее Пуэрто-Рико. В противоположность аравакам, которые были типичными земледельцами, островные карибы жили главным образом охотой и рыболовством. Подсечное земледелие было незначительным.

Они продолжали свои «викингские походы» все дальше и дальше по архипелагу. На Гаити Колумб и его спутники наслушались самых удивительных историй об их образе жизни. Например, им рассказывали, что один из карибских островов, Матинино, населен исключительно одними женщинами, могучими воительницами, одетыми в панцири из медных пластинок. Не исключено, что эта легенда, в которой впоследствии вместо Матинино появилась Мартиника (несомненно безосновательно, ибо карибы называли этот остров Иуанакаера), связана с карибским обычаем совершать дальние походы, оставляя дома одних женщин. Но не менее вероятно, что речь шла об южно-американских мифических амазонках.

Араваки считали непрерывно нападавших на их селения карибов людоедами.

Но Колумб, все еще уверенный, что идет путем, ведущим в Индию, отнесся к этим сведениям довольно скептически. В своем дневнике 11 декабря 1492 года он писал: «…канибы не кто иные, как люди Великого Хана, который находится со своими кораблями где-то поблизости… И они должны приплыть, чтобы забрать их (араваков. — Т. Ж.) в плен; поскольку же пленные никогда не возвращаются, то они (араваки) воображают, что тех съели».

Араваки же настаивали на правдивости своих жутких рассказов о жестокости карибов и об их людоедстве. Они явно ничего так не боялись, как морских набегов карибов. Пообещав аравакам защиту, испанцы благодаря этому легко и быстро обратили Большие Антилы в испанские колонии.

Конечно, отнюдь не исключено, что в Вест-Индии как у карибов, так и у жертв их агрессии существовал ритуальный каннибализм. Один из ранних писателей утверждает, что таино-араваки на Пуэрто-Рико «…пользуются луками и стрелами и едят карибов, как карибы едят их…». Однако удивительно то, что ни один из европейцев, соприкасавшихся с карибами, ни разу не обвинил их в каннибализме[12].

Многие белые, побывавшие в плену на Карибских островах, рассказывали об индейцах только хорошее. Всех чужеземцев, кроме испанцев, здесь часто встречали очень радушно. Например, в 1596 году один английский корабль причалил к Доминике. Часть команды болела… Командир корабля сэр Антони Шерлей впоследствии докладывал, что он встретился с «приветливыми индейцами», которые помогли лечить больных моряков и указали ему и его людям теплые источники для купания.

Патер Бретон, которому нашлось что порассказать о бесчинствах испанцев, отзывается весьма саркастически об обвинениях, возводимых ими на карибов. Другой французский священник, Жан Баттист Лаба, категорически отрицает, что они когда-либо были людоедами. А ведь и французская и английская колонии частенько оказывались объектами набегов и мщения карибов по мере того, как французы и англичане вытесняли индейцев с того или иного из островов.

Печальная участь индейцев

В первую очередь плохо пришлось аравакам. Их миролюбие, подмеченное еще Колумбом, принесло им несчастье. Уже в первой и долгое время самой важной испанской колонии — Гаити (она же Эспаньола, а потом и Санто-Доминго) араваков заставляли добывать золото и работать на своих испанских «защитников»; вскоре та же участь постигла и жителей Кубы, Ямайки и Пуэрто-Рико.

Если араваки оказывали сопротивление, то их забивали до смерти. Такое кубинское географическое название, как Матансас (резня), и по сей день свидетельствует о том, что представляло собой в те времена христианское мировоззрение… Люди, давшие обратить себя в рабство, не выдерживали новых условий жизни. К тому же у араваков совершенно отсутствовала сопротивляемость новым болезням, привезенным с собой белыми. Особенно свирепо туземцев косила черная оспа.

По мере того как количество араваков сокращалось, испанцы ввозили в свои колонии новые партии индейцев. Снаряжались экспедиции за рабами на Багамские острова. Но и с ними дело обстояло не лучше. Испанский епископ гуманист Бартоломео де Лас Касас собственными глазами на месте убедился в том, насколько плохо приходится индейцам. И вот по его-то предложению испанцы и стали ввозить в свои вест-индские владения черных рабов[13]. Итак, начало работорговли европейскими колониальными державами объяснялось… «гуманными» соображениями!

В результате население отдельных местностей «почернело» и вообще сильно изменилось… Я не буду приводить здесь общеизвестные цифры, свидетельствующие о той быстроте, с которой испанцы истребили индейцев на Больших Антилах. Но было бы наивно думать, что полунищая часть «белого» населения, например, пуэрториканских деревень не происходит от таино-араваков. И сегодня индейские черты в облике жителей Вест-Индии практически можно проследить вплоть до Кубы. Во всяком случае совершенно ясно, что как отдельное племя островные индейцы араваки перестали существовать очень быстро.

Карибы продержались несколько дольше, хотя знаменитые конкистадоры один за другим обрушивались и на них. Часто утверждают, что испанцы якобы крайне мало интересовались Малыми Антилами. Тем не менее известно, что коренные жители Гваделупы (по-карибски называвшейся Калюкаирой) в 1515 году отбили нападение самого Понсе де Леона, завоевателя Пуэрто-Рико. А пятью годами позже колонизовать этот остров попытался губернатор Эспаньолы Диего Колумб, но со столь же плачевным результатом.

Испанцы упорно возвращались к своим попыткам покорить этих «мерзких канибов-людоедов». В 1564 году француз Ладоньер, поставивший свой корабль на якорь у Доминики и занявшийся здесь меновой торговлей, своими ушами слышал о том, что местное население живет в постоянном страхе перед нападениями испанцев. Происходили непрерывные кровопролитные стычки, но индейцам большинства малоантильских островов удавалось отбивать все испанские захватнические набеги. Так продолжалось до XVII века, когда на арене появились англичане и французы и принялись бороться за вест-индские острова как между собой, так и с испанцами и карибами.

В 1624 году англичане и французы почти одновременно подошли к Сент-Киттсу (он же Сент-Кристофер, а по-карибски Лиамуига, то есть «Плодородный остров») и отхватили себе по куску его территории. Но еще до них здесь уже успели побывать испанцы, которые минимум дважды устроили карибам кровавую бойню. Новопришельцы за ближайшие несколько лет перебили, по словам современников, от 100 до 120 еще уцелевших индейцев, «оставив немного девушек для своих надобностей».

С Сент-Кристофера, ставшего «материнской колонией» всех остальных французских и английских владений в Вест-Индии, снаряжались военные экспедиции в самых разных направлениях. Бритты захватили соседний остров Невис вместе с Монтсерратом, Антигуа и другие ближние острова. Французы отняли у карибов Гваделупу и Мартинику, где в 1635 году были созданы норные французские опорные пункты.

Во многих местах дело доходило до жесточайших боев. На Гренаде около 1650 года французы, напоив одного из индейских вождей «до положения риз», выменяли принадлежавшую ему часть острова за несколько дюжин ножей, топоров и пару бутылок коньяку.

Когда этот злосчастный вождь протрезвился и понял весь ужас случившегося, он двинул карибов в наступление на французов, чтобы аннулировать эту «сделку». Французы вызвали подкрепление, и, поскольку карибы наотрез отказались покинуть свой остров, христианнейшее войско устроило беспощадную истребительную бойню.

Карибы со своими деревянными копьями и каменными топорами долго продержаться не могли. И в конце концов оставшиеся в живых воины бежали в одно из высокогорных ущелий на северном берегу острова. Они думали, что спаслись. Но французы быстро отыскали это место и обрушились на них. Когда карибов осталось не больше сорока, они предпочли броситься с утеса в пропасть, чем попасть в руки своих французских врагов…

Сейчас здесь, на утесе, стоит церковь с кладбищем. В память об этом самоубийстве карибов она и поныне на местном креоло-французском диалекте называется «Могпе des Sauteurs»[14], а по-английски «Carib’s Leap»[15]. В центре кладбища, недалеко от края рокового утеса, воздвигнуто огромное деревянное распятие…

На других островах колонизация протекала спокойнее. Даже заключались смешанные браки в «высоких кругах». А один из французских губернаторов на Сен-Алюзи (ныне британская Сент-Люсия), господин Русселлан, женился на карибской девице, славившейся своей красотой…

Однако в 1655 году на соседней Мартинике между колонистами и карибами снова завязалась драка. И тремя годами позже французы частью изгнали, а частью перебили почти всех прежних владельцев этого острова. Живший на Мартинике в начале XVIII века патер Лаба сообщает, что на острове уцелела всего лишь одна-единственная карибская семья.

Карибы, не прекращая мстительных набегов на узурпаторов-колонистов, отправили к европейским колониальным властям делегацию с протестом против французской расправы. Чтобы покончить со смутами, англичане и французы в 1660 году заключили в Бас-Тере, на Гваделупе, соглашение с карибскими посланцами. За отказ от нападений на европейских колонистов карибы получали в свое вечное и полное владение Доминику (Уаитукубули) и Сент-Винсент (Иулумаин).

Мир этот оказался недолговечным, но не индейцы были повинны в его нарушении. Дело в том, что английские войска заняли в 1664 году Сент-Люсию и за время двухлетней оккупации отняли у еще остававшихся на этом острове карибов отведенные им французами плантации. Тогда доминикские и сент-винсентские карибы поднялись на защиту своих соплеменников. Англичане всеми способами пытались либо поработить, либо перебить «этих варваров-язычников». Английские солдаты сжигали дотла карибские деревни, уничтожали их большие парусные лодки и, как это видно из официальных отчетов того времени, фальшивыми посулами завлекали карибов на британские корабли, спаивали до бесчувствия и… убивали. Но сломить их так и не удавалось.

В 1683 году англичане столкнулись на Сент-Винсенте не менее чем с 1500 воинов, из которых 600 оказались черными…

Между тем на этом карибском острове не существовало никаких плантаций с рабами-неграми! Но дело в том, что сюда уже издавна устремлялись чернокожие беглецы с соседних островов. А по данным 1667 года (других вариантов нет!), еще в 1635 году у этого острова затонули два корабля испанских работорговцев. Как бы там ни было, но чернокожее население Сент-Винсента оказалось достаточно многочисленным. И когда в 1719 году французы снарядили туда экспедицию по ловле беглых рабов-негров, так ни одного из них и не поймавшую, то они обнаружили, что «черных карибов» на острове несравненно больше, чем «желтых карибов», культуру и язык которых они к этому времени полностью ассимилировали[16].

Экспедиция эта отнюдь не помешала сент-винсентским индейцам остаться в самых тесных и добрых отношениях с французами. И когда английские войска около 1760 года предприняли почти одновременную высадку на южную сторону Сент-Винсента и на Доминику, англичане в обоих случаях далеко не безосновательно ссылались на то, что французы сами первыми нарушили возобновленное в 1748 году Аахенское соглашение об обязательном сохранении нейтральности в отношении этих последних карибских островов. Между тем все еще распространенный на Доминике разговорный язык креоль достаточно наглядно свидетельствует о французском «влиянии» на этом острове…

Англичане же на Сент-Винсенте так никогда и не приобрели популярности. В 1779 году во время боев за этот остров между англичанами и французами карибы встали на сторону французов и сумели сохранить за собой его северные части в качестве своего рода резерватов. Английские колонисты открыто требовали отнять у индейцев даже эти так называемые Карибские земли («Кэриб Лэнде»), Правда, до серьезных столкновений дело так ни разу и не дошло. Но как только в Вест-Индию проникли идеи французской революции, война вспыхнула здесь вновь.

В 1795 году один из французских революционных лидеров, Виктор Гюг[17], за год до этого освободивший Гваделупу от временной английской оккупации, вдохновил карибов Сент-Винсента на восстание; его поддержали «белые демократы», то есть французские войска.

В результате ожесточенных боев в Матриакве и Каллиакве, местах с типично карибскими названиями, победили англичане. Во избежание новых беспорядков они поспешили выслать большую часть из здешних пяти тысяч карибов. Это были в основном «черные карибы». Их отправили сперва на острова Гренадины (к югу от Сент-Винсента), а затем дальше, на остров Роятаи, в противоположном конце Карибского моря, против центральноамериканского Гондураса.

Отсюда они впоследствии распространились на материковое побережье, в том числе и на Британский Гондурас. Но своей крошечной отчизны — Иулумаина на Наветренных островах — они так никогда и не забыли.

И что удивительнее всего, эти люди, этнические корни которых, в сущности говоря, находятся за океаном, в Африке, не только сами считают себя карибами, но их так называют и во всем мире. Говорят они на видоизменившейся со временем карибо-аравакской языковой смеси, которая была языком их пращуров на Сент-Винсенте и которая, не считая нескольких очень немногих слов, сейчас исчезла на всех бывших карибских островах.

По последним официальным статистическим данным, в Британском Гондурасе «карибов» насчитывается до семи процентов всего населения, то есть пять-шесть тысяч.

На Сент-Люсию и Доминику

На Сент-Люсии, отделенной от Сент-Винсента проливом почти тридцатимильной ширины, говорят только по-креольски, хотя большинство и учит в школе английский язык. Здесь осталось не очень-то много потомков, сохранивших внешние черты первоначального индейского населения. Но благодаря любезности ирландского священника К. Джессе мне удалось посетить тех, которые уцелели.

В трехдневный маршрут, посвященный нами наскальным изображениям, кьёккенмёдингам[18] и прочим историческим объектам, вошел также и крохотный поселок Пуант-Кариб. Поездка эта была чрезвычайно трудной, почти везде по бездорожью, через горные расселины, где мосты были сорваны недавним ураганом. Но зато было на что посмотреть… А в Пуант-Карибе мы узнали, что тут проживает до тридцати человек более или менее карибской внешности!

Неофициальный вождь этой деревушки мистер Чарльз поведал мне, что его отец прибыл сюда, по-видимому, с Мартиники; мать же была карибского рода, как и супруга Чарльза и ее родители. Все они кино гордились тем, что в их жилах течет индейская кровь. А сомневаться в том, что это так, не приходилось, даже если процент ее и нельзя было определить точно.

Об их индейском происхождении говорили характерные черты лица, длинные прямые волосы, а также некоторые традиции и… немного валявшихся на огороде глиняных черепков неизвестного возраста. Точно так же как и на Сент-Винсенте, в Пуант-Карибе теперь забыты все карибские кустарные ремесла. Правда, кроме одного, — искусства строить на древний манер плетеные хижины. Но ведь такие хижины встречаются и в чисто негритянских деревнях Вест-Индии.

Следы индейской культуры сохранились несколько лучше на Доминике, откуда карибы довольно долго, вплоть до XIX века, продолжали совершать торговые плавания вдоль всей цепочки островов к своим соплеменникам в Гвиане. Плавали они на вместительных морских каноэ, таких, какие они строят и сейчас на продажу. Даже в бухте Густава, на Сен-Бартельми, мне попадались типичные «доминикские» карибские каноэ — выдолбленные в целом стволе, и с бортами, наращенными из тесаных вручную досок.

Слово «каноэ» образовалось из индейского слова «канауа», прошедшего через испанский и французский языки.

Доминикские карибы и по сию пору охотно пускаются в дальние плавания, во всяком случае по всем островам Вест-Индского архипелага. Но они давным-давно забыли свой древний обычай смазывать лицо и тело красным соком рокоу (орлеанского дерева) против разъедающего действия соленой воды и укусов насекомых. Последние доминикские карибы, еще говорившие на островном карибском языке, умерли несколько десятилетий тому назад.

Еще в 30-е годы Тэйлору посчастливилось записать древний карибский военный гимн и большое количество слов и фраз. Они помещены в его труде «Доминикские карибы» (изданном в Вашингтоне в 1938 году). Теперь же все жители Карибского резервата на Доминике говорят на том же креоло-французском диалекте, что и остальное население острова.

В Салибию, главный поселок резервата на восточном берегу Доминики, где живет вождь и где есть полицейский пост, школа и церковь, ведут петляющие извилистые тропы и горные дороги, по которым может пробраться только «джип» или «лендровер». Сам я довирался туда пешком проселком и тропами через лесистые холмы, обливаясь потом и изнывая от зноя. И как же я был благодарен за полный сока кокосовый орех, предложенный мне вождем Джермандуа Френсисом, когда после трехчасового перехода я наконец добрался до его скромной резиденции в Салибии!

Этот молодой вождь избран главой карибов в 1959 году в возрасте двадцати четырех лет. Он живет вместе со своей матерью, отцом и незамужней сестрой в маленькой избушке, построенной из тесаных вручную досок. В ней всего две крохотные комнатушки; пищу женщины готовят в отдельной малюсенькой хижине. Таким образом, карибский вождь живет далеко не роскошно, хотя и получает от правительства, находящегося в столице острова — Розо, ежегодный «апанаж»[19]…

За столь мизерное «княжеское содержание», как сорок вест-индских долларов в год, он должен выполнять обязанности судьи по внутренним делам резервата (гражданским и прочим) и быть уполномоченным своего народа перед вышестоящими властями. В таких случаях он выступает в своем облачении вождя, которым очень гордится. Состоит оно из добротного европейского костюма с нашейной цепью и широкой яркой лентой через правое плечо к левому бедру.

Национальная карибская одежда забыта окончательно. Совершенно невероятно, чтобы сейчас кто-нибудь на Доминике вздумал украсить свою голову перьями.

Население резервата живет преимущественно рыболовством, охотой, выращивает бананы, кофе, какао, кокосы и, конечно, маниок (кассаву) и сладкий картофель (батат). Кроме каноэ они делают всевозможные плетенки, корзинки, пользующиеся в Розо неизменным спросом у торговцев сувенирами для туристов. Материал для этих поделок по старинке окрашивается соками разных растений, преимущественно уже упоминавшимся соком рокоу.

Насколько привлекателен образ жизни в этой «независимой республике», видно из того, что, невзирая на запрет проживания здесь лицам несоответствующего происхождения, население этого первоначально индейского резервата с годами настолько «почернело», что теперь из 1150 его жителей едва ли сотня остается чистокровными карибами. К таким чистокровным принадлежит и вождь.

Но, судя по всему, не более чем через одно, максимум два поколения здесь останутся одни только «черные карибы». Между прочим, у сестры вождя уже есть цепляющийся за ее юбку маленький самбо.

САХАР, РОМ И РАБЫ

— Ну-ну, рассказывайте, как было дело? Небось, они швыряли камнями в вашу машину? — спрашивали меня взволнованные друзья в Кингстауне, когда я вернулся из поездки в сент-винсентский «Кариб Каун-три».

Дело же было в том, что за день до этого на сент-винсентской сахарной фабрике, мимо которой я проезжал, вспыхнула стихийная забастовка, начавшаяся с того, что директора фабрики стукнули по черепу.

Как это ни парадоксально, но организатором этой забастовки была общественница-активистка, супруга находившегося в отлучке государственного советника достопочтенного Эбенезера Джошуа. Сам же его превосходительство только что отбыл на Барбадос для обсуждения вопроса о том, как быть с «the Little Eight»[20], иначе говоря, как прикарманить восемь территорий-лилипутов, оставшихся от Вест-Индской федерации после того, как «большие братья» — Ямайка и Тринидад — вышли из ее состава.

И вот господину Джошуа пришлось спешным порядком, самолетом вернуться домой и послать на сахарную фабрику пятьдесят вооруженных до зубов полицейских. Двое забастовщиков были тяжело ранены. А у берегов острова, «согласно достоверным слухам», появилось не меньше пяти британских фрегатов…

Нет, мне совершенно ничто не угрожало, помимо тех «волнений», которые неизбежно начинаются во всех деревушках при появлении «big beard-man» («бородача») с фотокамерой на животе и записной книжкой в руке. Да мне вообще и в голову не приходило, что возможны какие-либо эксцессы. Ведь дело было не в расовом столкновении. Хотя, конечно, на одной стороне и были «белые» интересы сахарной фабрики!

Со времени отмены рабства настроение населения радикально изменилось. Раньше стремились прикончить плантатора-рабовладельца и бежать подальше в горы, чтобы не работать. Теперь же все или во всяком случае большинство хотят работать. Здесь случается, что люди бастуют, требуя увеличения зарплаты. Но теперь их агрессивность на диво редко обрушивается непосредственно на тех, против кого она направлена!

Даже на Мартинике, где негры благодаря своим французским замашкам считаются более вспыльчивыми, нежели на британских островах, уличные столкновения не касаются местных представителей расово и сословно господствующего класса. Могут насмерть пришибить жандарма из Франции, но ни в коем случае не тронут местного белого уроженца.

Ради добываемого изнурительным трудом весьма скромного дневного заработка людям частенько приходится проделывать далекий путь. В сезон уборки сахарного тростника в Вест-Индии происходит такое же «переселение народов» с острова на остров, как у нас из района в район во время уборки сахарной свеклы. Конечно, уже редко увидишь груженные сахарным тростником телеги, запряженные быками. Тягловый скот сменили тракторы. Как правило, и сахарные фабрики оборудованы современно, не хуже, чем наши. Производство тоже централизовано — в пределах возможного.

Тем не менее на плантациях по-прежнему можно наблюдать, как трех-четырехметровый сахарный тростник в дюйм и более в поперечнике убирают вручную. Ряды чернокожих рабочих медленно рубят его своими мачете, а идущие следом женщины собирают эту жатву.

Несколько месяцев тянется этот изнуряющий труд; он оказывает на воображение народа столь сильное влияние, что о нем поется не только в очень красивых народных песнях, но даже и в модной мартиникской меренге «Соuреr саnnе» («Жните сахарный тростник»), при исполнении которой такт отбивается равномерными ударами длинных ножей по таким же твердым, как этот тростник, стеблям гигантских трав.

Сладкая соль

Родина сахарного тростника — настоящая Индия. Греция познакомилась с ним после похода в эту страну Александра Великого. Приблизительно за триста лет до рождества Христова греческий ботаник Теофраст писал о «сладкой соли, которая добывается в Индии из похожего на тростник растения…».

Впоследствии греки и римляне считали этот сахар лекарством от желудочных заболеваний, болезней почек и мочевого пузыря. Но вплоть до 286 года нашего летосчисления сахарный тростник возделывался только в Индии. В это время индийское королевство Фунам послало несколько его корней в дань китайскому богдыхану. На Запад сахарный тростник проник лет на двести позднее благодаря арабам, которые в свое время развели его в своих европейских владениях.

В средние века важнейшими странами сахара стали Сирия, Египет и Кипр. Венецианские торговые суда забирали у них готовую продукцию и ввозили в Европу. Между тем в больших количествах стала производить сахар и Сицилия, входившая в то время в арабские средиземноморские владения. Для того чтобы сломить абсолютную сахарную торговую монополию всех этих стран, европейцам потребовалось совершить немало исследовательских экспедиций.

В 1498 году Васко да Гама обнаружил, что, обогнув Африку, можно попасть в Ост-Индию и привозить оттуда сахар и пряности.

А Колумб, за несколько лет до этого искавший пути в Индию, открыл совершенно новую часть света. Там, конечно, тогда не росло никакого сахарного тростника, но было ясно, что местный климат вполне подходит для этой культуры. И уже в свое второе плавание Колумб захватил с Канарских островов это растение и привез его в испанскую колонию Санто-Доминго на Гаити. Здесь в начале XVI века и была построена первая в Америке сахарная фабрика.

После этого сахарный тростник в ближайшие десятилетия был посажен и на других вест-индских островах. Одновременно иезуиты ввезли его в Бразилию, а конкистадор Кортес — в Мексику. В американских тропиках растение повсюду прижилось так хорошо, что не только Сицилия, но и другие средиземноморские страны к концу XVI века оказались вынужденными прекратить собственное производство сахара. Как только в Вест-Индии сахарное производство наладилось всерьез, с европейского рынка отступил и ост-индский сахар. Его приходилось ввозить в Европу через Индийский океан вокруг мыса Доброй Надежды и затем через Южную и Северную Атлантику. Путь же из Вест-Индии и Бразилии был куда короче.

Но в не меньшей степени играла роль и конкурентоспособность Вест-Индии. Ведь владельцы плантаций в Новом Свете благодаря импорту рабов располагали невероятно дешевой рабочей силой. Испанцы рано начали ввозить рабов в свои колонии. Когда французы и англичане пришли в Вест-Индию, они последовали их примеру. То же самое сделали и голландцы в своих владениях. И даже датчане использовали рабский труд в своей вест-индской сахарной империи — на островах Сент-Томас, Санта-Крус и Сент-Джон.

Шведская работорговля

Поощрялась работорговля и на крошечном Сен-Бар-тельми. Согласно поощрительной грамоте, которой наш просвещенный монарх Густав III в 1786 году снабдил Вест-Индскую компанию, она получала право вести торговлю рабами из Африки. Соответствующая экспедиция снарядилась очень быстро, но из-за войны Густава III с русскими отправка ее задержалась. Однако отдельные шведские купцы и фирма «Рель и Хансен» деятельно занимались этой доходной торговлей рабами. Говорят, что совладелец фирмы Адольф Фредрик Хансен на экспорте и импорте рабов из Африки накопил себе оборотный капитал в полмиллиона пиастров…

Замечательнее всего, что происходило это в то самое время, когда оппозиция против рабовладения нарастала во всем мире все сильнее. Формальный запрет работорговли Швеция ввела только в 1813 году — на одиннадцать лет позже датчан, которые уже в 1792 году постановили, что торговля людьми должна быть прекращена с 1802 года. Швецией же рабовладение было отменено не ранее 1847 года. Тут она на несколько месяцев опередила Францию и Данию. Решение это было принято Швецией через целых четырнадцать лет после того, как англичане запретили рабовладение в своих колониях.

Объясняли это тем, что рабы на Сен-Бартельми жили якобы сравнительно сносно. Но это было отнюдь не так. Остров настолько мал и неплодороден, что разводить там сколько-либо обширные плантации было невозможно. Еще пастор Свен Дальман, прибывший туда с первым шведским губернатором Самюэлем Морицем фон Райлином, констатировал в 1786 году в своем «Описании шведского острова С.-Бартельми в Вест-Индии», что он обладает «…мало пригодной для сахара почвой…».

Но даже наша микроскопическая колония зависела от сахарной продукции и сахарной конъюнктуры. Захирение этого острова, бывшего свободной гаванью и вест-индским торговым центром, в XIX веке отнюдь не было единичным явлением. Наступили плохие времена для всей Вест-Индии, во всяком случае для владельцев плантаций и прочих дельцов.

Первый серьезный удар был нанесен уже в конце XVIII века, когда разразилась французская революция. В 1790 году вспыхнуло восстание рабов в Сен-Пьере, тогдашней столице Мартиники. С огромным трудом удалось местным властям подавить этот мятеж. Но уже год спустя бурные беспорядки разразились в крупнейшей и богатейшей колонии Вест-Индии — Санто-Доминго (Гаити), благосостояние которой тоже зависело от плантации, и в первую очередь от плантации сахарного тростника.

Затем в 1794 году Национальный Конвент в Париже вынес решение об одновременном запрете и работорговли, и рабовладения. Осуществить его во французских владениях удалось только на Гаити. Реформа эта временно была проведена и на Гваделупе, но на Мартинике французская «плантократия» заключила союз с англичанами и разбила республиканские войска. После этого остров к полному удовольствию владельцев плантаций в течение нескольких лет был оккупирован англичанами.

А тем временем во Франции к власти пришел Наполеон и восстановил рабовладение.

Сахарная свекла

Вскоре над вест-индской сахарной торговлей нависла новая угроза, и, как ни неожиданно, со стороны самой Центральной Европы. Немецкий химик Андреас Сигизмунд Маргграф в 1747 году открыл, что сахар можно гнать из свеклы. Правда, ему удалось добиться не больше шести процентов выхода полноценной продукции. Но другие химики продолжили эксперимент, и один из молодых учеников Маргграфа, Франц Карл Ахард, в 1801 году основал первую фабрику свекольного сахара уже в коммерческих масштабах.

Это в немалой степени устраивало и Наполеона, ибо большая часть тростникового сахара поступала из колоний других стран. Когда он объявил свою континентальную блокаду, направленную в первую очередь против английских товаров, свекловодство в Европе быстро развилось, и уже в первую декаду XIX века во Франции выросла разветвленная сеть фабрик по переработке сахарной свеклы. Таким образом, с самого начала благодаря протекционистской политике значительно более дорогой свекловичный сахар смог конкурировать с тростниковым сахаром из тропиков.

Когда владычество Наполеона рухнуло, большинство свекловично-сахарных фабрик закрылось. Но прошло немного времени, и промышленность эта снова расцвела в результате противодействия европейских государственных деятелей идеям свободной торговли.

Но с точки зрения вест-индских плантаторов, самым худшим было все-таки то, что колониальные державы одна за другой сперва запретили работорговлю, а затем отменили и рабовладение. Уже запрет работорговли породил нехватку рабочей силы; ведь рабы всегда были здесь «предметом широкого потребления». Непрерывным потоком ввозились мужчины и женщины.

Но, несмотря на то что колонисты в некоторых местах (например, на Британской Барбуде) даже специализировались на «разведении и выкармливании» рабов, в Вест-Индии все же не хватало своей рабочей силы.

И когда рабовладение было отменено и бывшие рабы отказались продолжать работу, которую они делали из-под кнута, производство сахара на некоторых островах упало до десятой доли того, что производилось во времена рабства.

Плантаторы долго всячески сопротивлялись отмене рабовладения, но, естественно, все их попытки были обречены на провал. А негры были счастливы! На Мартинике они до сих пор воспевают Виктора Шольхера, подписавшего в 1848 году закон об их освобождении. «Слава Шольхеру, запретившему рабовладение… — поется в одной из народных песен, — слава Шольхеру, давшему нам свободу!..»

«Свободные времена»

Плантаторы, заменившие в свое время рабов-индейцев рабами-африканцами, теперь начали заменять последних законтрактованными рабочими из разных стран. На Мадейре, где тоже разводили сахарный тростник, вербовали португальских сельскохозяйственных рабочих для Сент-Винсента, Тринидада и Британской Гвианы. Как в британские, так и во французские владения привозились индийские кули. Прибывали сюда также индокитайцы[21] и китайцы.

Кончилось это тем, что население французских Антил и части британской Вест-Индии приобрело свой нынешний смешанный характер. Португальцы и китайцы вскоре пробились до положения среднего класса, но это — особая история… По мере того как они уходили с плантаций, на работу сюда добровольно стали возвращаться негры.

Сейчас большинство островов настолько перенаселено, что о нехватке неквалифицированной рабочей силы не может быть и речи. Но цены на этот товар, как известно, регулируются предложением и спросом.

Уже в XIX веке, после эмансипации рабов, рабочая сила в Вест-Индии относительно вздорожала; однако зарплата была, конечно, самой мизерной. К тому же покровительственные пошлины в Европе снижали цены на тростниковый сахар. Это привело к тому, что Дания после долгих колебаний в 1917 году продала свои убыточные колонии США.

В первую мировую войну цены на сахар быстро выросли вчетверо. Но уже в 1921 году они снова упали до самого низкого уровня. Потом положение менялось в зависимости от конъюнктуры. И так продолжалось до тех пор, пока англичане несколько лет тому назад не гарантировали своим территориям определенный сбыт в рамках «Сахарного соглашения стран Британского Содружества».

Но, несмотря на эти меры, на некоторых британских островах преобладающее место заняли бананы, в том числе и на Сент-Люсии, где за несколько лет до этого сахар был крупнейшей экспортной статьей этого острова (до 10 тысяч тонн в год). А в последнее время только две сент-люсийские плантации были отведены под сахарный тростник. Но уже в 1961 году одна из них тоже отошла под бананы. Сейчас этот бывший «сахарный остров» сам импортирует большую часть потребляемого им сахара…

У некоторых из островов издавна были другие статьи доходов. Главными экспортными товарами Невиса и Монтсеррата были хлопок, какао, бананы. Гренада производит пряности, на Сент-Винсенте над сахарным тростником преобладают бананы и маранта[22]. А на Доминике главный источник доходов — «лимджюис» — сок мелких зеленых ароматных лимонов. Но на Ямайке, Сент-Кристофере и Антигуа, Барбадосе и Тринидаде производство сахара расширяется, причем на Ямайке сахар уже далеко обогнал бананы.

Это в немалой степени объясняется тем, что США прекратили закупать сахар у Кубы и, чтобы покрыть свои нужды в сахарном импорте, обратились к некастрианским сахарным странам[23].

Подобно Великобритании Франция тоже гарантировала своим островам определенную импортную квоту, и не только на сахар, а и на меляссу[24] и ром. Но с 1947 года свобода торговли Франции с французскими Антилами приказала долго жить. В этом году французы после беспорядков на Мартинике и Гваделупе по тактическим соображениям объявили эти колонии департаментами Франции, и местные жители независимо от цвета кожи формально превратились в «добрых французов» наравне с жителями их европейской метрополии.

Но характерно, что оба эти острова, пользующиеся с 1947 года французскими почтовыми марками, Франция по-прежнему продолжает снабжать их собственными денежными знаками. Таким образом, достаточно наглядно подчеркивается особое положение этих департаментов. Их ассигнации не всегда имеют хождение даже между островами Вест-Индского архипелага. На здешних британских островах банки эти деньги не принимают, и даже в самой Франции мартиникский и гваделупский франки не обмениваются.

Невзирая на то что сахарозаводчикам этих островов во Франции за их продукцию устанавливают цены, более низкие, нежели «имперским французским» крестьянам за свекольный сахар, разведение сахарного тростника на французских островах и сегодня остается важнейшим источником их доходов. И хотя мелкие землевладельцы, да и многие плантаторы, перешли на разведение бананов, быстро дающих наличные деньги, производство сахара и рома после второй мировой войны здесь сильно выросло.

Мартиника и Гваделупа, взятые вместе, по площади значительно меньше, например, шведского Готланда. Большую часть их территории занимают вулканы, а почва разрушена эрозией. Но даже и сегодня они производят до 175 тысяч тонн сахара в год и экспортируют около 25 тысяч тонн рома. О том, сколько они выпивают сами, никаких официальных цифр нет, но они, конечно, не малы. Национальный напиток — ромовый пунш разных сортов: от потребляемого аристократией «плантёр» до «ле пунш бланк» («белый пунш») — пятьдесят эре порция в кафе.

На Мартинике я осмотрел сравнительно современно оборудованный винокуренный завод, а на Гваделупе шведский консул показал мне старый винокуренный завод, где сок из тростника выжимают гидроустановкой, приводимой в действие гигантским мельничным колесом. Казалось бы, можно ждать, что в качестве сырья здесь используют отходы сахарного производства. Но на обоих заводах в огромных чанах был чистый сок сахарного тростника, который затем дистиллировали в ром.

Под дистилляционными аппаратами горела сухая тростниковая щепа, остающаяся после выжимки. На вид — простой и дешевый способ производства. Но, говорят, при нынешних размерах зарплаты и при невероятно низких ценах на ром этот способ больше себя не оправдывает.

Поденная плата рабочего около 10 франков, то есть 10 крон 50 эре, а цена молодого белого рома не выше пяти крон за литр. И это включая налог…

БАНАНЫ ТРОГАЮТСЯ В ПУТЬ

На британских островах Доминике и Сент-Люсии, Сент-Винсенте и Гренаде, а также на французских Мартинике и Гваделупе на проезжих дорогах повсюду стоят столики, такие же как в Швеции для молочных бидонов. Разница только в том, что над ними устроены навесы из пальмовых листьев. Эти столики предназначены для собранных бананов. Тут же и доска с расписанием дней прибытия пароходов. В такие дни здесь как у крупных плантаторов, так и у мелких землевладельцев начинается спешка. Издалека, с плантаций, лежащих в стороне от дорог, идут сюда мужчины и женщины с банановыми гроздьями на головах. Под навесами почти дозревшие бананы упаковываются в бумагу и пластик; иногда только в пластик. За день до прибытия парохода грузовые автомашины свозят их на склады к банановым пристаням, а если для океанских пароходов нет пристаней, то к баржам, которые доставят бананы на пароход, стоящий на рейде.

На британских островах до сих пор можно любоваться зрелищем старомодного способа погрузки: длинные очереди женщин подносят банановые связки на головах к самым люкам грузовых пароходов. У маленького контрольного столика они получают фишки по числу принесенных ими связок. За две связки пять центов. Прилежная и проворная носильщица может заработать в день до десяти вест-индских долларов. Для вест-индской туземки это большие деньги. Особенно ценно то, что они попадают непосредственно в руки женщины-домохозяйки.

Единственно, где я видел механизированную погрузку бананов своего рода транспортером, — это на Мартинике. Но и тут толклись сотни мужчин — не то работающих, не то делавших вид, что они работают на погрузке этого товара, становящегося из года в год все более важным как для французских Антил, так и для всех Наветренных островов.

Еще в 1927 году Гваделупа экспортировала не больше 1300 тонн бананов, но уже в 1934 году цифра эта достигла 16 тысяч. Сейчас она далеко перевалила за 100 тысяч. И, несмотря на то что сахар и ром продолжают отстаивать свое место на французских островах, бананы составляют теперь на Гваделупе около 40 %' всего ее экспорта, а на Мартинике — около 30 %.

Совершенно неслыханно банановая продукция выросла за последние годы. Особенно на Наветренных островах. Экспорт бананов с Сент-Винсента от нуля в 1952 году поднялся почти до двух миллионов гроздьев[25]. А на Сент-Люсии за это же время — от 56 тысяч до 2,5 миллиона, на Гренаде от 25 тысяч до 1 миллиона. На Доминике же, где бананы уже и раньше играли значительную роль, — от 807 тысяч до 2,5 миллиона. Из этого видно, что бананы стали сейчас ни с чем не сравнимым источником доходов всех этих мелких островов, кроме Гренады, где первое место принадлежит какао.

Объясняется это в значительной степени тем, что Британское акционерное общество вкусовой промышленности в 1954 г. подписало на десять лет контракт с организацией банановодов на Наветренных островах и гарантировало им закупку всех экспортабельных бананов по ценам, действующим на Ямайке. Насколько эта сделка была выгодной для названного предприятия, видно из того, что в Англии за бананы с Наветренных островов платили значительно больше, чем за ямайские бананы, так как первые по качеству считаются лучшими.

Но не менее полезным экспорт бананов оказался и для собственного экономического развития островов. Инвестировались капиталы в новые плантации, выстроились новые или улучшились старые автодороги. Короче говоря, нашлась работа для значительно большего числа людей, нежели прежде. Банановое производство стало «большим бизнесом» с глубокоидущими экономическими и социальными последствиями.

Ураганы и болезни

Ограничившись производством только одного продукта, конечно, идешь на известный риск. Конъюнктура в странах, закупающих сейчас большие количества бананов, может измениться. Может и на самих островах разразиться катастрофа. Буйные ветры нередко причиняют здесь крупный ущерб плантациям. Ведь достаточно одного урагана, чтобы буквально в несколько минут уничтожить на острове весь урожай бананов.

К счастью для банановодов, такие опустошения носят временный характер, так как новые банановые посадки начинают плодоносить примерно уже через год. Кроме того, от убытков, приносимых ураганами, существует страхование. И оно себя оправдывает. Это было уже доказано практикой 1960 года на Сент-Люсии, где оно было введено незадолго до этого, несмотря на упорное сопротивление плантаторов. В июле этого года над островом пронесся ураган. Причиненные им убытки были исчислены и возмещены в сумме 135 тысяч фунтов.

Помимо прочих выгод разведение бананов оказалось полезным и при ликвидации потерь, наносимых ураганами и другим культурам. Например, на Гренаде в 1955 году от урагана «Жанета» погибла большая часть плантаций какао и пряностей… В таких случаях сперва сажают бананы, а в их тени разводят растения, которые хотят вырастить заново, например какао или мускатные деревца, кокосовые пальмы и прочие плодовые, нуждающиеся в тени, пока они не окрепнут. Таким образом, время, нужное для восстановления этих культур, не бывает для плантаторов экономически слишком тяжелым.

Значительно хуже дело обстоит с двумя грибковыми заболеваниями — панамской и лиственной болезнью. Первая нападает не на все сорта культурных бананов. Но на тех площадях, где росли больные растения, в течение нескольких лет ничего не разводят, так как зараза надолго остается в почве. Лиственную болезнь можно лечить, опрыскивая растения бордосской жидкостью или другими современными препаратами, растворимыми в маслах. Но такая борьба крепко бьет по карману особенно мелких плантаторов. Поэтому во многих местах стараются выводить сорта, устойчивые против этого заболевания.

Разрушение почвы

Не менее серьезное беспокойство вызывает и эрозия почвы. Бананы лучше всего растут на только что расчищенной, богатой гумусом лесной почве. Но на Наветренных островах с их сильно пересеченной местностью гумус после сведения леса слишком легко смывается. Особенно плохо обстоит дело, если бананы сажают по склонам. Их корневая система развита слабо и не bi состоянии задерживать почву.

Поэтому департаменты земледелия различных островов стараются убедить землевладельцев не сажать бананы по склонам или во всяком случае на слишком крутых склонах. Ведется также тщательное картографирование подходящих для насаждений почв. Делается это под руководством бывшего Тринидадского имперского колледжа тропической агрикультуры, входящего теперь в состав Вест-Индского университетского колледжа, единого для всех британских территорий. Выясняется, какие именно почвы лучше всего подходят для разведения тех или иных актуальных сейчас тропических культурных растений. Думают над мероприятиями, которые позволили бы интенсифицировать землепользование, не истощая почвы и не допуская ее смыва.

На Сент-Винсенте удалось уже повсюду на склонах ввести поперечную контурную вспашку, сокращающую смыв перегноя проливными дождями. Но насколько можно рассчитывать на успешность этого и других разумных мероприятий, еще неизвестно, во всяком случае пока большая часть населения острова остается неграмотной. Даже и на Сент-Винсенте можно увидеть, как земледельцы сажают бананы не только на слишком отвесных склонах, но вдобавок еще очень густо. Небрежное прореживание молодых ростков значительно снижает качество и вес соплодий, который ни в коем случае не должен быть меньше 20–30 килограммов.

Уже в 1960 году на двух из Наветренных островов (Гренаде и Сент-Винсенте) площадь банановых плантаций начала сокращаться. На Гренаде это было связано с тем, что стали подрастать новые после урагана посадки какао и возникла необходимость убрать на больших площадях отнимавшие у них солнце бананы. А на Сент-Винсенте площадь банановых посадок сократилась в этом году с восьми до семи тысяч акров из-за того, что здесь было уничтожено 25 тысяч неполноценных банановых «стволов». Правда, зато увеличился вес годных для рыночного сбыта соплодий.

Восточноазиатские гигантские травы

Банан относится к числу тех культивируемых растений, которые, по крайней мере сейчас, имеют решающее экономическое значение для большинства бедных и перенаселенных мелких островов Вест-Индии. Но родина бананов не здесь, хотя они уже много лет и экспортируются отсюда, например с Ямайки. Не принадлежат они и к числу уроженцев тропической Америки, как это считал в начале XIX века Александр фон Гумбольдт на основании свидетельств старинных рукописей, утверждавших, что инки и прочие индейские племена ко времени прибытия испанцев уже разводили бананы.

Впоследствии это пытались объяснить плаваниями между островами Тихого океана и странами средне- и южноамериканской индейской культуры.

Во всяком случае чтобы там ни толковали, но на вест-индских островах банана не было до тех пор, пока испанский прелат Томас де Берланга в 1517 году не привез с собой его ростки в Санто-Доминго с Канарских островов, откуда Колумб за несколько десятков лет до этого вывез в Вест-Индию сахарный тростник.

На Канарские острова банан попал, совершив дальний путь вокруг Мадагаскара и Африки. Считают, что на Мадагаскар его привезли индонезийские переселенцы, которые две-три тысячи лет тому назад колонизовали этот огромный остров, где их потомки живут и поныне под именем народа «имерина». Приблизительно в те же времена это культурное растение распространилось и на полинезийские острова, населенные, как Считают, выходцами из Юго-Восточной Азии, родины бананов семейства мюса. И в Индии, и в Индонезии, так же как и в теплых районах Австралии и Новой Гвинеи, до сих пор растет дикий банан. Там эта Musa ingens достигает высоты настоящего дерева; ее считают самой высокой травой в мире. Культурные же ее формы не выше трех-четырех метров. Но она, конечно, производит внушительное впечатление, когда подумаешь, что перед тобой всего-навсего зеленая трава, которая не имеет ствола в собственном смысле этого слова. Практически «ствол» банана образуют листья, отходящие прямо от корневища и плотно облегающие друг друга. Новые молодые листья поднимаются вверх изнутри этого ложного трубчатого ствола, достигающего 60 сантиметров в поперечнике и поднимающегося до трех метров.

Когда эта гигантская трава приближается к поре зрелости — а плодоносит она только раз в своей жизни, — на ней появляются крупные алые соцветия. Из них-то и развиваются банановые соплодия — «руки» с многочисленными «пальцами» — бананами. По мере того как стебель растет, он сгибается, и банановые гроздья свисают вниз, к земле. На этом жизнь растения кончается.

Уже задолго до нашей эры существовали сорта, которые возделывались в азиатских тропиках. Селекция привела к тому, что стебель буквально оседал под тяжестью сочных, мясистых съедобных плодов. Разведение этих растений тем более легко, что ведется оно вегетативным способом. Просто отсаживают кусок корневища, следя за тем, чтобы в нем были отростки, такие же, как глазки на посевном картофеле.

Этим самым способом бананы очень рано распространились с Санто-Доминго по всей тропической Америке. И теперь Колумбия и Эквадор, Гондурас и Гватемала такие же крупные поставщики бананов, как и вест-индские острова, на которых занимаются банановодством. Кстати сказать, урожай бананов сильно зависит от количества атмосферных осадков. На засушливых, бедных влагой почвах бананы не растут.

От самоснабжения до экспорта

Жители Вест-Индии долго выращивали бананы лишь для себя. А так называемый мучной банан («plantain»), который едят либо вареным, либо жареным, и до сих пор идет только на внутренний рынок. Но приезжие считали особенно вкусными те сорта, которые местные жители ели сырыми. И в 1804 году один из шкиперов привез с собой в Нью-Йорк с Кубы тридцать банановых связок. То был первый случай ввоза бананов в северные районы, если не считать того, что одиночные экземпляры этого растения уже и раньше привозились для оранжерей и ботанических садов[26].

После этой первой попытки доставить бананы на север были сделаны и другие. С развитием же торгового судоходства стал расти и банановый фрахт. Уже в конце XIX века Англия ежегодно импортировала 40–50 тысяч банановых связок с Мадейры, а в Германию всего лишь за первые семь месяцев 1909 года было ввезено 78 тысяч тонн бананов. В Швецию первый банановый груз прибыл в 1908 году.

К этому времени грузовые суда уже были оборудованы холодильными установками, обеспечивающими возможность дальних перевозок «нежных товаров». А сейчас есть и специальные быстроходные дизельные суда с холодильными грузовыми трюмами для фруктов. Они доставляют свежие бананы из Вест-Индии и других дальних мест и в Европу, и в Северную Америку, где потребление бананов (два банана на человека в неделю) самое высокое в мире.

На транспортных судах бананы перевозятся при температуре не выше +12°. Поддерживать ее нужно в течение всего времени перевозки, а продолжительность ее, например от Мартиники до Франции или от Наветренных островов до Англии, девять-десять дней. Равномерность температуры достигается вентиляцией, обеспечивающей одновременно и нужную влажность. Для этого в грузовом трюме часто бывает необходим 75-разовый воздушный обмен в час. Благодаря такому режиму приостанавливается процесс дозревания бананов. Происходит приблизительно то же самое, что и при хирургической операции, когда искусственно понижают температуру тела пациента для замедления обмена веществ и вообще всех жизненных функций.

Следует отметить, что Швеции на банановом фрахтовом рынке принадлежит первое место. Своим флотом из современно оборудованных судов она обеспечивает не только отечественный рынок, но и в большой степени американский, французский и английский фрахты. В разгар сезона случается и так, что до полудюжины, а то и больше шведских банановых судов тянутся «кильватерной колонной» от Мартиники и Гваделупы к Франции.

В последние годы ни одно шведское судно не ходило специально (как это бывало раньше) на Наветренные острова. Но когда я был приглашен в Кастрис — главный город Сент-Люсии — для обсуждения проектов серии памятных марок, там рассматривался и эскиз с изображением шведского парохода «Наветренные острова». И это отнюдь не было случайностью. Ведь именно шведское судоходство в значительной степени обеспечило расцвет экономики и рост жизненного уровня населения тех островов Малых Антил, в основе материального благополучия которых лежало банановодство.

О ПОЛЬЗЕ БОТАНИЧЕСКИХ САДОВ

К числу основных аттракционов для иностранных посетителей Сент-Винсента принадлежит старейший в Новом Свете ботанический сад. Среди роскошных царственных пальм и вокруг заросших кувшинками прудов с так называемыми аквариумами растут великолепные экземпляры дерева путешественников (Ravenala guinanensis). Путешественник не погибнет от жажды, если он в безводных дебрях набредет на эту веерную разновидность бананового семейства. Так же, как и у его родича Ravenala madagascariensis, растущего на островах Индийского океана, у основания листьев дерева путешественников скапливается жидкость, вполне пригодная для питья.

Здесь также растет и пушечноядерное дерево (Соuroupita guianensis), ствол которого почти совершенно скрыт хаотично переплетенными безлистными ветвями с круглыми соцветиями. За причудливый вид этих цветов ребятишки на Сент-Винсенте прозвали их «comb and brush» — «гребень и щетка». Свое же общепринятое название — «пушечноядерное дерево» (Cannonball tree) оно получило из-за своих плодов. В поперечнике они около двух дециметров и заключены в шарообразную скорлупу, куда более крепкую, чем у самого твердого кокосового ореха.

Вы бродите от одной такой диковинки до другой между рядами «рождественских звезд» (Poinsettia) в рост человека и стройных капустных пальм (Euterpe), на стволах которых всегда живут одна или две древесные ящерки из семейства Anolis. На британских островах их называют «wood slaves»[27]. Удачное название, его следовало бы ввести и в США, где несколько необдуманно этих ящериц именуют хамелеонами. Правда, они обладают способностью менять цвет. Когда преследуешь изумрудно-зеленую древесную ящерицу, то, как правило, она быстро становится буро-серо-коричневой. Но настоящие хамелеоны водятся только в Старом Свете.

Однако радующее здесь глаз великолепие и разнообразие флоры и фауны — это еще далеко не все. С самого основания сада главной его задачей стала — и остается и по сегодня — акклиматизация и разведение растительных культур, а также посредничество в их распространении.

История этого сада начинается с XVIII века, когда все континенты мира и важнейшие острова были уже открыты и до Европы дошли сведения обо всех тропических полезных растениях. Оранжереи европейских ботанических садов часто служили транзитными станциями на путях из одной тропической области в другую. Таким образом, отнюдь не случайно Линней смог в Голландии познакомиться с целым рядом экзотических достопримечательностей и дать им названия.

В 1758 году Королевское общество в Лондоне постановило выдать «…золотую медаль тому, кто первым привезет в Англию семена манго для переправки их в Вест-Индию и разведения там манговых плантаций». Об этом упоминает американский ботаник Ричард А. Говард в своем труде «История ботанического сада на Сент-Винсенте, в британской Вест-Индии» (см. «Географическое обозрение», Нью-Йорк, 1954). Сейчас манго растет на Антилах повсюду, где только могут расти плодовые деревья. На плодоножках метровой длины с ветвей свисают манговые плоды, нежные, крупные и сочные. К сожалению, они не переносят перевозки из тропиков в наши широты. Но ввоз манго из Индии в другие тропические страны оказался для них подлинным благодеянием.

Наградной список за подобные перевозки растений в 1760 году пополнился (как сказано у Говарда) именами призеров за оливки, опийный мак, коричное дерево, мускатник, алоэ, индигоносы, хлопчатник, ваниль, гвоздичное дерево, перец, камфорное дерево, хинное дерево и прочие растения, издавна известные в различных цивилизованных странах всего мира. Так как ввоз их плодов из чужеземных стран обходился дорого, то колониальные державы старались поощрять разведение их в своих собственных колониях. Самыми подходящими оказались вест-индские острова.

Многие колонисты и сами старались доставать семена или саженцы таких растений. И вот, чтобы облегчить им это дело, в 1765 году, вскоре после того как Англия захватила Доминику, Сент-Винсент, Гренаду и Тобаго, было решено создать на Сент-Винсенте такой же ботанический сад, как Кью-Гарденс под Лондоном. И в следующем году был отведен участок, возведены дом и лаборатория для первого директора этого ботанического сада Джорджа Юнга, который уже к 1773 году сумел вырастить сто сорок полноценных деревьев — коричных, мускатных, манго и других.

Это побудило ямайских колонистов потребовать у англичан помощи для создания ботанического сада и на Ямайке. И в 1775 году такой сад был заложен приблизительно в десяти километрах от Кингстона, а двумя годами позднее сюда из Англии был прислан некто д-р Томас Кларк, для того чтобы благоустроить его по всем правилам ботанических садов. Он привез с собой множество растений из Кью-Гарденс. А так как Ямайка во много раз больше Сент-Винсента, то, естественно, ее ботанический сад, получивший название «Норе Botanical Gardens»[28], вскоре стал обширнее и богаче сент-винсентского.

Жизнь этих островов довольно скоро осложнилась политическими авантюрами. В 1774 году Наветренным островам пришлось послать в помощь англичанам два полка в Северную Америку, начавшую проявлять непокорность своей метрополии — Англии. Это крепко ударило по финансам маленького Сент-Винсента и сильно отразилось на экономическом положении его ботанического сада. А когда здешние индейцы карибы при поддержке французской Мартиники подняли восстание и англичанам пришлось в 1779 году капитулировать, сад этот находился почти в запустении.

По счастью, французский главнокомандующий генерал де Буйе интересовался ботаникой. Как сообщает Говард, он лично проследил за тем, чтобы Юнг смог продолжать свою деятельность, и помог ему получить нужные растения с французских островов. Несмотря на трехлетнюю французскую оккупацию, ведать садом продолжала английская администрация.

В это же время английский адмирал Родней захватил французское судно, шедшее на Мартинику и в Сен-Доминго (Гаити) с грузом растений, и они попали в Ямайский ботанический сад. Но, после того как Сент-Винсент был возвращен Великобритании, часть их в 1783 году отослали в Кингстаун. В том же году новым шефом Кингстаунского ботанического сада был назначен доктор Александр Андерсон. Помимо новых манговых и коричных деревьев с Ямайки были получены такие, как африканское суриусакасиан Albizzia lebbek (по английски «woman’s tongue tree», дерево «бабий язык») и полинезийское дерево Spondias dulcis, которое подобно всем любимым детищам имеет много ласковых названий, например, «таитянское яблочко», «золотая слива».

В 1787 году с Мартиники, с которой Андерсон поддерживал добрые отношения, он получил гвоздичное дерево. А еще через несколько лет с Таити прибыл собственной персоной капитан Блай с огромным количеством ростков хлебного дерева. Колонии были в то время «развивающимися странами», которые следовало снабжать всем, что дало бы им возможность расширить ассортимент своей продукции.

Но маленький Сент-Винсент скоро оказался в загоне. В 1811 году скончался Андерсон. Следующим администратором стал человек, конечно, прошедший школу Кью-Гарденс, но крайне неуживчивый субъект, беспрестанно вздоривший как со своим начальством в Военном департаменте (!), так и с местными владельцами плантаций. В 1819 году он оказался вынужденным выйти в отставку и вернуться в Англию.

А поскольку за год до этого на Тринидаде был создан свой ботанический сад, то Военный департамент решил теперь поддерживать его за счет сент-винсентского. Все растения, какие только было можно, отправили туда, а на Сент-Винсенте продолжали заботиться только о дающих пряности деревьях, притом до тех пор, пока они плодоносили. Часть этого ботанического сада довольно быстро была вырублена, а то, что еще уцелело, осталось расти без присмотра. В такой же упадок вскоре пришел и ботанический сад на Ямайке. Но благодаря влиянию тринидадских ботаников интерес к этим заброшенным ботаническим садам возобновился.

В 1871 году возродился Ямайский ботанический сад, ставший в наши дни огромным предприятием с автомобильными дорогами вдоль и поперек. Новые ботанические сады были заложены: в Британской Гвиане в 1879 году, на Гренаде — в 1886, а на Доминике — в 1889 году. А через год наступила очередь реставрации сент-винсентского. Кроме того, ботанические станции были созданы и еще в шести британских колониях в Вест-Индии.

Под руководством мистера X. Пауэлла Сент-Винсентский ботанический сад быстро приобрел свое прежнее значение. Уже в 1897 году он смог продать 3984 саженца, из которых большинство были полезными растениями. Кроме того, Пауэлл поставил здесь эксперимент по борьбе с вредителями сахарного тростника, а также по подбору удобрений для маранты, крахмал из которой гораздо качественнее, чем из картофеля. И теперь огромная доля всей мировой продукции этого крахмала принадлежит Сент-Винсенту.

Работал Пауэлл и над разведением какао, мускатного ореха, каучука, а также длинноволокнистого хлопка «sea island cotton»[29], который хорошо растет на засушливых почвах Вест-Индии.

Исследовательская деятельность продолжалась в саду и впредь. И хотя в основном, естественно, здесь изучались и изучаются новые объекты, тем не менее и доныне за занавесом великолепных садовых цветочных насаждений прячутся специальные посадки перечных лоз, мускатного ореха, пряной гвоздики, цитрусовых и многих прочих полезных растений.

Большинство других ботанических садов также успешно отвечает своему назначению; там выращивают новые культуры, экспериментируют в области ухода за почвой. Очень часто министерства сельского и лесного хозяйства держат свои штаб-квартиры именно в этих ботанических садах. Но увы, и в Ямайском ботаническом саду, да и в прочих, которые я видел в Вест-Индии, сквозь пальцы смотрят на то, что местная флора представлена в них так слабо, что ее почти и не видно.

Конечно, небезынтересно, например, увидеть на Доминике такой импортированный экземпляр кокосовой пальмы с двойными орехами, как Lodoicea sechellarum. Ее плоды похожи на женские чресла. Океан иногда выбрасывал такой «сексуальный символ» на Малабарский берег. А откуда его приносили волны, никто не знал. Естественно, ему приписывали сверхъестественное происхождение.

И лишь в 1768 году французский ботаник открыл, что его родина — остров Праслен в Сейшельском архипелаге.

Если же хочешь посмотреть и изучить собственную вест-индскую флору, то тут многого не увидишь, хотя острова необыкновенно богаты эндемичными видами, которые было бы интересно показать и иностранцам, и местным жителям. Вот до какой степени руководство здешних ботанических садов увлечено своей традиционной задачей — акклиматизацией и разведением чужеземных культурных растений!

И все же есть стоящие внимания исключения, и именно на Сент-Винсенте. Еще в 1804- году Андерсон обнаружил на склоне вулкана Суфриер странное дерево, которое Август Гризебах в 1864 году в своем труде «Флора британских вест-индских островов» описал как новый вид под названием «Spachea perforata».

Поскольку никто и нигде такого дерева больше не нашел, совершенно ясно, что вид этот эндемичен, то есть принадлежит к числу тех, которые присущи только данному острову. Это своеобразное дерево умерло приблизительно в 1930 году. Но перед этим посчастливилось спасти один из его корней, давший вскоре побег, разросшийся в новый экземпляр. Это было большой удачей, ибо Spachea perforata так и не удалось отыскать где-нибудь еще, даже на самом Сент-Винсенте. Предполагают, что вид этот был распространен очень ограниченно и что последние его экземпляры погибли во время бурного извержения Суфриера в 1902 году, унесшего жизни двух тысяч людей. А за два дня до этого, во время извержения его «сестрицы» Мон-Пеле, на Мартинике произошла историческая катастрофа — был разрушен Сен-Пьер.

Итак, если предположения ученых верны, то Сент-Винсентский ботанический сад — единственный во всем мире обладатель растения этого вида.

ХЛЕБНОЕ ДЕРЕВО И КАПИТАН БЛАЙ

По сей день на очень древнем хлебном дереве в Сент-Винсентском ботаническом саду видна табличка с полустершейся надписью:

«Breadfruit (Artocarpus incisa) one of the original plaints introduced by capt. Bligh in 1793. St. Vincent B. W. I.»[30]

Хотя табличка эта и выглядит очень старой, все же я не мог отделаться от чувства сомнения, действительно ли это старейшее в Вест-Индии хлебное дерево, одно из подлинных растений, ввезенных капитаном Блаем более 170 лет тому назад? Ведь и на Сент-Винсенте, да и на других здешних островах есть значительно более высокие хлебные деревья с более толстыми стволами и пышными кронами. Кроме того, известно, что деревья этого вида плодоносят не более 60–70 лет, а на этом дереве в кроне видны несколько плодов.

Встретившись с нынешним сент-винсентским главным лесничим Хуго Мак-Конни, я не преминул его спросить, не считает ли он, так же как я, что дерево это значительно моложе? Ведь в XIX веке сад почти в течение 70 лет стоял заброшенным. Когда его снова стали приводить в порядок, кто-нибудь из усердных садовников мог прикрепить табличку в лучшем случае на один из уцелевших побегов от деревьев, ввезенных капитаном Блаем.

Оказалось, что Мак-Конни в этом нисколько не сомневался. С лукавым огоньком в глазах он добавил:

— And we are now encouraging another sprout — Мы и сейчас собираемся взять новый побег, который заменит нынешнее дерево…

Так или иначе, но я все-таки сделал несколько фотоснимков этого дерева с табличкой, напоминающей об одном из драматических эпизодов в истории распространения растительных культур по земному шару.

Еще в XVII веке путешественники-открыватели поведали миру о замечательном дереве, растущем на островах Тихого океана. Сейчас мы уже знаем, что родина этого дерева — юго-восточные азиатские острова. Там оно и сегодня растет в диком виде. Оттуда эту растительную культуру вывезли далее на восток через Меланезию вплоть до самой восточной части Полинезии. Итак, оно, как и банан, распространялось в том самом направлении, которое почти все исследователи считают путем миграции населения в Полинезию. Иначе говоря, в направлении, противоположном экспедиции Кон-Тики.

Прославленный путешественник-открыватель Вильям Дампьер в 1697 году восторженно писал об использовании плодов этого дерева на острове Гуам.

«Хлебное (как мы его зовем) дерево такое же мощное и высокое, как наши самые крупные яблони. У него густая крона со множеством ветвей и темной листвой. Плоды висят на дереве, как яблоки; они таких же размеров, как однопенсовая булка из пшеницы, что идет по пяти шиллингов за четверик; по форме плод круглый, в толстой, твердой оболочке. В зрелом виде мякоть его желтая и мягкая, вкус сладкий и приятный… Туземцы употребляют его как хлеб»,’— сообщает этот ученый пират и продолжает: «Они собирают плоды, когда те почти созрели, но еще зеленоватые и твердые. Затем они пекут их в печи; от этого скорлупа обгорает и чернеет. Тогда счищают внешнюю черную корку… а середина оказывается мягкой, воздушной и белой, как мякиш однопенсовой булки… Плоды эти вызревают в течение восьми месяцев в году; вот почему туземцы не употребляют никакого другого хлебоподобного продукта».

Через несколько десятилетий о хлебном дереве еще более восторженно отозвался другой англичанин, кругосветный мореплаватель и исследователь Тихого океана Джемс Кук. Он писал: «…тот, кто посадил за свою жизнь десять хлебных деревьев, тот полностью выполнил свой долг как в отношении своего собственного, так и последующих поколений, точно так же как житель наших суровых широт, который всю жизнь пашет, сеет и собирает урожай, добывая не только себе и своей семье хлеб насущный, но и прикапливая некую толику денег своим потомкам…»

Прекрасный «корм» для рабов

Как только в Вест-Индию дошел слух об этом удивительном дереве, с трех стволов которого можно набрать столько плодов, что их будет достаточно для пропитания одного человека, плантаторы буквально загорелись мыслью о его приобретении. На британских островах было почти четверть миллиона негров-рабов, и во многих местах питались они весьма скудно. На одной только Ямайке к середине XVIII века от голода умирало за год более двух тысяч негров. Но если бы рабам дали возможность сажать для себя маниок, таро или иные тропические растения, то на это потребовалась бы и рабочая сила, и земля. И все это на культуры, не дающие товарной продукции! А тут, только подумать! — хлебное дерево позволит кормить рабов даром и таким образом «рационализировать» производство сахара и рома!

Казалось, чего бы лучше? И климат отлично подходит… Больших земельных участков посадки хлебного дерева не потребуют. Разводить его можно будет потом черенками, и оно, несомненно, выдержит бурные ураганы, часто свирепствующие по всей Вест-Индии вплоть до Мексиканского залива.

Однако получить семена этого дерева оказалось невозможным. Дело в том, что культурные его виды теряют способность давать жизнеспособное семя. Оставался единственный выход — привезти саженцы. Но в эпоху парусного флота доставить растение с тихоокеанских островов в Вест-Индию было задачей почти невыполнимой. Поэтому плантаторы обратились в Англию с петицией, которая и не была оставлена без внимания.

Президент Королевского общества сэр Джозеф Бенке, сам принимавший участие в качестве натуралиста в первом кругосветном плавании Кука, хорошо знал хлебное дерево. Он попросил аудиенции у короля Георга III и уговорил его помочь своим вест-индским подданным. Король предоставил в распоряжение экспедиции в Южные моря корабль «Баунти». Капитаном был назначен Вильям Блай, бывший участник третьего кругосветного плавания Кука. От Кью-Гарденс были посланы два ученых садовода, кроме того, Бенке и сам дал подробные инструкции о том, как надо обращаться с растениями. И капитану и команде предстояло приготовиться к весьма трудному плаванию. «Необходимо отвести и оборудовать каюту под своего рода оранжерею», — писал Бенке в числе прочих указаний. Никаких собак, кошек, обезьян, попугаев, коз или иных животных брать на борт не разрешалось, за исключением небольшого количества свиней и кур. Предписывалось непрерывно травить ядами крыс и тараканов, и команде не разрешалось жаловаться, когда дохлые крысы воняли за корабельными переборками…

Поздней осенью 1787 года «Баунти» отправился от берегов Англии в открытое море. Ему предстояло обойти опасный мыс Горн, конечную точку Южной Америки, и плыть на Таити, чтобы взять там саженцы хлебного дерева. После 30-дневных неудачных попыток обогнуть мыс Горн, где на этот раз штормило свирепее обычного, Блай отдал приказ «полный кругом» и взял курс на мыс Доброй Надежды. В мае «Баунти» добрался до Капштадта, где на ремонт корабля и пополнение запасов ушло 40 дней.

Чтобы как можно лучше использовать эту вынужденную задержку, Блай принял на борт некоторое количество плодовых деревьев и других растений, которые он попутно доставил на Тасманию. И в октябре, через год после отплытия из Англии, экспедиция наконец прибыла на Таити.

Там Блаю довольно быстро удалось уговорить местных вождей послать саженцы хлебного дерева в дар английскому королю. Но это отнюдь не было простым выклянчиванием. Блай привез на Таити груз семян полезных растений, в том числе дыни и огурцов, салата и миндального дерева. А поскольку таитянские красавицы большие любительницы украшать себя благоухающими цветами, он дал также много и семян розы.

Целых пять месяцев простоял здесь «Баунти». Садоводы собирали растения, а команда корабля предавалась более легкомысленному времяпрепровождению. Но вот наступил день, когда все было готово к отплытию. 774 горшка, 39 деревянных кадок и 24 ящика погружены на борт. В них было 1015 ростков хлебного дерева.

Мятеж и второе плавание Блая

Четвертого апреля корабль вновь поднял паруса, к великому огорчению тех, кому гораздо больше хотелось продлить свое знакомство с нежными таитянскими девами, чем пускаться в беспокойное плавание в Вест-Индию с трюмами, забитыми нежными растениями. Три недели ворчала и колобродила команда, и, когда «Баунти» проходил острова Тонга, вспыхнул уже неоднократно описанный мятеж.

Превосходящие силы мятежников одолели Блая и 18 оставшихся ему верными членов команды. Бунтовщики посадили их в шлюп, драгоценный груз выбросили за борт и вернулись на Таити. Впоследствии часть мятежников была доставлена оттуда в Англию и повешена. Остальные же переженились на полинезийках и переселились на остров Питкерн, который со временем был заселен их потомством. Но это уже отдельная история.

Что же касается Блая и его спутников, то они совершили подлинный подвиг. На шлюпе длиной не более шести-семи метров им посчастливилось преодолеть свыше 3600 морских миль до Голландской Ост-Индии. Оттуда те из них, которые выжили, вернулись в Англию, где эта неудача Блая все же доверия к нему не подорвала. И по инициативе того же Джозефа Бенкса была снаряжена новая экспедиция. На этот раз безопасности ради в нее включили два корабля, один из них военный — «Ассистанс». Блай получил под свое командование «Провиданс», несколько больших размеров, чем «Баунти».

Выйдя в море в апреле 1791 года, Блай решил идти уже проверенным надежным путем вокруг мыса Доброй Надежды. В феврале следующего года экспедиция достигла Тасмании, где перед тем, как отплыть на Таити, посадила новые плодовые деревья. А там, на Таити, встреча и на этот раз оказалась не менее любезной. Были снова получены саженцы хлебного дерева, и в июле 1792 года «Провиданс» поднял якоря, приняв на борт 2126 ростков хлебного дерева, 472 других полезных растения и 36 значившихся под рубрикой «диковинные».

Плавание оказалось беспокойным, и многие из этих растений погибли. Уже через несколько недель пришлось ввести строгий «водяной паек» на поливку. Необходимые запасы воды были пополнены в Ост-Индии, на Тиморе, перед выходом из Индийского океана. Далее путь лежал опять вокруг мыса Доброй Надежды и через Южную Атлантику. Но вот снова налетели шторма, и, когда «Провиданс» приблизился к острову Святой Елены, из 2634 растений оставалось не больше 830.

На Святой Елене было оставлено несколько ростков хлебного дерева. Теперь предстояло идти прямым курсом на Вест-Индию. Двадцать четвертого января 1793 года экспедиция прибыла в Кингстаун на Сент-Винсенте, где Блай и сдал большую часть уцелевшего груза. Ботаническому саду этого острова было отправлено 544 растения; на обратном пути оттуда негры-рабы принесли на себе 465 горшков и 2 деревянные кадки с вест-индскими растениями для лондонского Кью-Гарденс.

Оставшиеся саженцы хлебного дерева, за исключением пяти штук, тоже предназначенных для Кью, Блай доставил на Ямайку. Вот так это дело было им доведено до конца. Теперь оно увековечено табличкой на едва ли 170-летнем, но, несомненно, хлебном дереве Сент-Винсента. Кроме того, один из лучших сортов местного рома носит название «Сент-винсентский ром капитана Блая».

И все же Блай отнюдь не был первым, кто перевез это дерево в Вест-Индию. Уже за несколько десятков лет до него попытки перевезти хлебное дерево в другие части света были сделаны французами. К середине XVIII века это дерево было привезено на тогда французский, а ныне британский остров Маврикий в Индийском океане. А незадолго до второго плавания Блая французы же ввезли его и на Гаити. Как утверждает Адриен Кастель («Флора Гваделупы», Париж, 1951 г.), англичане в 1793 году вывезли саженцы хлебного дерева с Гаити на Гваделупу, оккупированную в то время британскими войсками. Однако сведения о капитане Блае говорят о том, что по всей Вест-Индии хлебное дерево было распространено по инициативе англичан. Правда, оно так и не стало таким популярным, как на то рассчитывали плантаторы-рабовладельцы. Деревья, конечно, прижились, росли и плодоносили. Но патентованным решением проблемы питания рабов хлебное дерево не стало. И по той простой причине, что негры долгое время брезговали этим видом пищи. Вплоть до 1850 года, когда рабство было отменено повсюду, кроме испанских и голландских владений (а также Бразилии и США в Новом Свете), плоды хлебного дерева шли на корм свиньям и курам…

И эго легко понять, если самому попробовать плод хлебного дерева, приготовленный простейшим и дешевейшим образом, а именно в вареном виде. Клубни таро, батата и ямса вполне заменяют картофель. Но ломоть вареного плода хлебного дерева совершенно безвкусная жвачка.

Однако мякоть этих плодов величиной с капустный вилок может успешно использоваться как гарнир к разным блюдам (как у нас картофель), если ее сдобрить различными приправами. И сейчас их так именно и употребляют. Итак, хлебное дерево в Вест-Индии не приобрело того значения, что на островах Тихого океана, но все же оно нашло здесь свою новую родину.

Над нищими маленькими хижинами из рифленой жести и дощечек от ящиков из-под виски высятся темно-зеленые кроны хлебного дерева с огромными лапчатыми листьями. На местных рынках можно буквально за гроши купить его плоды… И хотя большая часть населения страдает от недостатка в животных белках, но зато здесь никому не приходится зябнуть благодаря лучам тропического солнышка, а благодаря таким людям, как капитан Блай, всегда найдется чем набить живот, даже если очередной ураган и уничтожит весь урожай бананов.

ТАМ, ГДЕ ВОЗДЕЛАННЫЕ ЗЕМЛИ

ПРЕВРАЩАЮТСЯ В ПУСТЫНЮ

В северо-восточном углу Карибского моря лежит крошечный голландский островок Синт-Эстатиус. Основной целью моей поездки туда был дождевой лес в кратере одного из давно уже потухших вулканов.

Мне рассказывали, что лес этот — совершенно сказочный мир, последний островок той девственной растительности, которая покрывала Синт-Эстатиус до того, как он был колонизован, освоен и, как это типично для Вест-Индии, превращен в полупустыню. Теперь тысячу здешних жителей, обитающих среди руин бывших плантаторских резиденций и сахарных фабрик некогда процветавшего торгового города Ораньестада, Голландии приходится содержать на правительственной дотации. Иначе они не смогли бы тут просуществовать.

Добраться до края кратера оказалось совсем нетрудно. Полицейский «лендровер» доставил меня до самого конца ведущей туда дороги, а любезный констебль с далекого Кюрасао составил мне компанию в дальнейшей части похода.

Вокруг нас в густых лесных зарослях порхало множество великолепных бабочек, изящных, черных, с золотой каймой Heliconius charitonia, которых только изредка увидишь в лесах Вест-Индии.

Но увы, все мои надежды на встречу внутри кратера с нетронутым дождевым лесом оказались напрасными. Здесь под сенью 30-, 40-метровых хлопчатых и небольших жасминовых деревьев (не считая 30 других лесных пород) повсюду росли уже одичавшие бананы, кофейные кусты и деревца какао, напоминая о ныне почти забытых временах благоденствия Ораньестада, когда даже и кратер более или менее возделывался.

Весьма возможно, что именно на Синт-Эстатиусе уникальной растительности погибло не так уж много. Флора этого острова изучена довольно полно. Из 453 различных местных растений насчитывается не более двух эндемичных, то есть таких, которых нигде в других местах Вест-Индии больше не встретишь, 79 есть и на прочих вест-индских островах, а 232 вида — чистейшие «космополиты». Таким образом, в этом отношении с научной точки зрения положение вещей на Синт-Эстатиусе далеко не так катастрофично, как на многих других Антильских островах. Но тем не менее состояние дождевого леса в этом кратере служит наглядным примером того, что повсеместно происходит с естественной растительностью Вест-Индского архипелага…

На Сент-Винсенте я встретился с американским ботаником д-ром Джорджем Р. Коолеем из Гарвардского университета. Он как раз занимался тщательным изучением всей флоры этого острова и жаловался на обилие растений, которые он называл «сорняками капитана Блая».

С легкой руки Блая и прочих поставщиков новых видов растений эти пришлые «сорняки» захватили не менее двух третей площади острова. Некоторые ботаники, побывавшие на Сент-Винсенте в старые времена, не делали различия между экспонатами, собранными ими в ботаническом саду и за его пределами. Для обозначения места сбора коллекции они ограничивались записью: «С Сент-Винсента». И теперь часто трудно определить, местное ли данное растение или привозное.

Однако хуже всего то, что большую часть эндемичных растений вытеснили именно «сорняки капитана Блая». Ко времени колонизации Мартиники ее растительность была эндемичной на 30 %. Соответствующие данные для Гаити — 44 %, то есть из 5595 тех растений, которые насчитывались здесь ко времени начала их учета, эндемиков было не менее 2021. А на Ямайке процент эндемичных видов был еще выше.

К этому следует прибавить и эндемиков всего Вест-Индского архипелага в целом. Обе эти категории, взятые вместе, во многих местах образуют абсолютное большинство против материковых американских и космополитических растений, «незванно» вошедших в местную флору. Но и из местных элементов флоры осталось не так уж много таких, которые не приспособились бы к изменениям, внесенным человеком, например, сами превратившись в сорняки и активно конкурируя как с культурными растениями, так и с незваными пришельцами. А ведь часто достаточно самого ничтожного вторжения в природную среду, для того чтобы уникальные растения исчезли.

«Что касается Ямайки, то ботанические исследования… показали, что некоторым местным видам посчастливилось сохраниться в нетронутых, девственных районах, — писал в сентябре 1953 года Дж. К. Вестерману ботаник нынешнего Вест-Индского университетского колледжа Р. Р. Проктор и продолжал: — Между прочим замечено, что даже мелкие расчистки в лесу, особенно на высоких горных склонах, приводят к резким изменениям режима влажности, в результате чего чувствительные виды растительности исчезают даже и в окружающем невыкорчеванном лесу».

Проктор особенно подчеркивает, что при инвентаризации ямайской папоротниковой флоры из 525 известных видов уже не удалось обнаружить около 110. «Можно с уверенностью сказать, — пишет он, — что по крайней мере некоторые из них (особенно легкоранимые формы древовидных папоротников и эпифиты) совершенно исчезли»[31].

Как Кюрасао стал полупустыней

Но помимо научной стороны дела есть еще и чисто практическая. Там, где колонизаторы сводили естественную растительность, они косвенно лишали плодородия большие земельные площади. Особенно наглядно это видно на Кюрасао, Арубе и Бонайре.

Кюрасао был открыт Алонсо де Охедой в 1499 году… Индейцы араваки вскоре начали заниматься скотоводством — хозяйственной отраслью, в доколумбовской Америке неизвестной[32]. Уже это оказалось вредным для растительности бедных дождями островов. Но самым худшим было сведение леса под посевы и луга. А когда в 1634 году острова эти перешли к голландцам, то их основными экспортными продуктами стали соль, красильное дерево (Hocmatoxylon brasiletto) и дерево диви-диви (Caesalpinia coriaria). Таким образом, новые хозяева довершили истребление здешней флоры.

И когда теперь бродишь, например, на Кюрасао или Бонайре по заросшей кактусами полупустыне, где на совершенно голых холмах лежат развалины помещичьих домов в стиле голландского барокко, то трудно себе представить, что некогда склоны этих холмов были покрыты плантациями сахарного тростника, а до этого густыми лесами. Не считая отдельных полей, засеянных африканским дурро[33], на Кюрасао вряд ли увидишь другие посадки, кроме небольших, с искусственным орошением фруктовых плантаций «хофьес». А на Бонайре встретишь одни только поля алоэ, обсаженные «живой изгородью» из кактусов.

Растительность этих островов никогда не была такой пышной и разнообразной, как в местах, богатых атмосферными осадками, где растут дождевые леса. Небольшие остатки первоначальных лесов можно видеть на горе Синт-Кристоффер в западной части Кюрасао. Судя по их типично тропическому характеру — рядам «дикого ананаса» и всевозможным эпифитам, «озеленяющим» кроны деревьев даже тогда, когда они в засушливый сезон стоят без листвы, — здесь все же был довольно богатый растительный мир.

Оплакивать его исчезновение есть все основания даже у того, кто не занимается спасением природы. Здесь, как и в прочих местах, где лес был сведен, влажность почвы нарушена до такой степени, что земля совершенно пересохла. А между тем там, где она лежит нагая между рядами кактусов, видно, насколько она богата гумусом. Но с исчезновением грунтовых вод ей стало не под силу кормить все увеличивающееся население. И здешним жителям овощи и фрукты приходится покупать на рынках близлежащей Венесуэлы.

Покупательная же способность жителей Кюрасао зависит от успехов его нефтеочистительной промышленности, потребность которой в воде в большой степени способствовала истощению здешних грунтовых вод. А нефтеочистительная промышленность острова в свою очередь зависит от того, как долго Венесуэла будет рафинировать свою нефть на стороне. Собственными нефтяными источниками Кюрасао не располагает. И если на материке решат производить очистку нефти своими силами, то у жителей острова будут все основания для весьма нелестных эпитетов в адрес тех, кто превратил их родные тропические леса в полупустыню…

Основная ошибка была сделана белыми колонистами, начинавшими покорение и эксплуатацию Вест-Индии в XVI и XVII веках. Они вообразили, что перед ними мир неисчерпаемых естественных богатств. Любой нуждавшийся в стройматериале шел в лес и рубил что понравится. Европейские переселенцы, располагавшие здесь достаточно обширными, бесхозными до них землями, подобно индейцам считали самым простым и выгодным по мере того как почва истощалась или пересыхала переносить свои посевы все дальше и дальше. А тем временем население увеличивалось со все нарастающей быстротой. И к началу XX века число жителей всей Вест-Индии в целом выросло с 6 почти до 25 миллионов.

Катастрофический процесс

По мере того как земля теряла свою способность родить, возникала необходимость в дальнейшем расширении возделываемых площадей. А такой способ хозяйства мог привести только к катастрофе. Но даже в тех местах, где еще дело до нее не дошло, земельный голод и нехватка стройматериалов становились серьезной проблемой.

В 1763 году Англия выиграла войну против Франции. И чем не игра фортуны, что при заключении мирного договора[34] англичане только с большими колебаниями (да и то под нажимом своих же вест-индских колонистов, опасавшихся конкуренции на английском рынке) согласились взять у Франции процветающую сегодня Канаду взамен Гваделупы, большая часть которой стала теперь пустынной и обнищавшей. На тянущейся через весь этот остров бедной дождями Гранд-Терра среди колючих зарослей остались только развалины 133 сахарных фабрик. Заброшены они еще со времен отмены рабства и появления европейской сахарной свеклы, из-за конкуренции которой оказалось невыгодным возделывать сахарный тростник иначе, как на очень плодородных землях.

В засушливых местностях Вест-Индии дело повсюду идет одинаково плохо. Но не лучше положение и на более богатых осадками островах, где почва еще сохранила плодородие. Сотни лет длившиеся вырубки леса, выжиг древесного угля и выпас огромных отар полудиких коз — все это мешало восстановлению растительности и обратило в пустыню даже никогда не возделывавшиеся земли.

В бывшей датской Вест-Индии в лучшем случае сохранился бросовый лес в горах. На Мартинике, Сент-Люсии, Сент-Винсенте и на когда-то сравнительно плодородных крошечных Гренадинах куда ни приди, везде увидишь заброшенные поля. Лишь развалины плантаторских усадеб и сахарных фабрик говорят о том, что места эти были когда-то богаты и плодородны.

На производящем и ныне сахар британском Антигуа, на полуфранцузском-полуголландском Синт-Маартене (Сен-Мартене), на британских же Ангилье и Виргинских островах девственные леса исчезли полностью, частично сменившись на заброшенных землях плохим вторичным лесом. На Пуэрто-Рико высоко в горах Эль-Луквилло сохранился лишь один-единственный участок девственного дождевого леса (около трех с половиной тысяч гектаров).

На Ямайке перенос банановых посадок каждый раз на вновь возделываемые склоны приводит к расширению площадей, подверженных эрозии. Точно так же в последние годы дело обстоит и на меньших островах, где перешли к такой системе, как «cash crop» («урожай под наличный расчет»). То же самое происходит на Монтсеррате и Невисе, где на горных склонах возделывают хлопок, оставляя ничем не засаженной почву между хлопковыми кустами. На Сент-Винсенте, прежде чем приступать к контурной пахоте и террасированию, часто требовалось полное перепланирование дорог.

Сейчас на многих островах с пересеченной местностью перешли к террасированию. Но земля зачастую оказывается уже настолько истощенной, что многого подобными спасательными мерами, увы, не достигнешь.

Плодородие тропических почв в местах, богатых осадками, не настолько фантастично, как это может показаться при взгляде на богатство вегетационной массы дождевых лесов… Растительность в них буквально «многоэтажная», начиная от травы, кустов, небольших деревьев до 30-метровых и выше великанов с эпифитами, тянущимися по стволам до самых крон. Возобновление леса повсюду зависит от постоянной смены большой части растительной массы, постоянного ее преобразования в перегной.

Там, где лес вырубается, почва, несомненно, может давать богатые урожаи, но только лишь в течение очень немногих лет. Со временем запас ее питательных солей и гумуса часто иссякает. Земледельцы, располагающие денежными средствами, утраченное плодородие почвы могут восполнить искусственным удобрением. Однако там, где гумусный покров истощен или разрушен и почва высохла, ее плодородие восстановить трудно.

И все же в некоторых местах, в том числе и на культивирующем сахарный тростник Барбадосе, с эрозией почвы справиться уже удалось. Из-за своих больших и малых плантаций сахарного тростника, находящегося в разных стадиях роста и зрелости, остров этот с воздуха кажется покрытым заплатами.

Точно так же выглядит и Гренада, где во время сахарного «down-периода» (упадка) в XIX веке, плантаторы сосредоточились на посадках какао, мускатного ореха и гвоздичного дерева под сенью вечнозеленой Erythrina. Если вы летите над нею в марте, когда все эти деревья стоят в буйном цвету, то вашему взору открывается незабываемое зрелище.

На большей части Гренады деревья эти алым пламенем полыхают по склонам ее холмов. В районах, где говорят по-испански, они называются «madre de cacao» — «мать какао». И более великолепный ландшафт трудно себе представить — во всяком случае в Вест-Индии. Древесный покров, защищая землю, гарантирует и сохранность и возобновление перегноя.

Но даже и на обоих этих островах уцелело не очень-то много девственной растительности.

На Гренаде она сохранилась только в высокогорной части одного из лесных заповедников, а на Барбадосе в одном-единственном заказнике площадью всего лишь около 20 гектаров. Но и в нем отнюдь немало потомков «сорняков капитана Блая».

Сомнительный заповедник

Первый вест-индский Лесной заповедник был создан на Сент-Винсенте уже в 1791 году. Под него отвели небольшую площадь «в целях привлечения к себе облаков и дождя на пользу и к выгоде соседних владельцев земли». Весьма примечательно, что здесь уже так рано поняли значение леса для сохранения влажности почвы.

Впоследствии и на многих других британских островах власти отвели определенные территории под казенные леса и заповедники. Как правило, их границы лежат выше 300–500 метров над уровнем моря. Но часто эти заповедники достаточно четкой границы не имели и из-за отсутствия охраны подвергались хищническим вырубкам. Сейчас здешние леса решено оставить в полной неприкосновенности. На Доминике, в глубинных районах которой до сих пор еще сохранились значительные площади диких зарослей, старший лесничий-англичанин заявил мне прямо, что намерен сделать все от него зависящее, чтобы сохранить каждый их клочок.

Там, где работают над проблемами восстановления леса, чтобы восполнить исчезнувшую растительность, в широких масштабах используются чужеземные деревья для создания монокультурных посадок. И как раз на Доминике начали сажать ост-индский тик и несколько видов кедра.

Такая тенденция тем более неудачна, что на некоторых островах далеко еще не вся их первоначальная флора достаточно изучена. Существует значительное количество до сих пор неизвестных естественных богатств, которые либо вырубают, либо видоизменяют. Таким образом гибнет большинство еще не исследованных учеными видов тропической флоры с их бесчисленными уникальными островными формами.

Безусловно, сейчас самое время для того, чтобы международные природоведческие организации вмешались в дело охраны последних остатков нетронутой природы, которым здесь, на различных островах, грозит полное исчезновение. Ботаникам, желающим изучить естественную растительность Вест-Индии, приходится подолгу разыскивать интересующие их экземпляры.

Та же самая судьба постигла и здешний животный мир…

Тринидад и Гвиана

СМЕШЕНИЕ РАС, АСФАЛЬТ И КАЛИПСО

Из-за угла на Фредрик-стрит в самом центре тринидадской столицы Порт-оф-Спейн неожиданно вынырнул бегущий на четвереньках индиец. Двигался он как-то странно: не головой и руками вперед, а наоборот! Сделав «мостик», он шел животом вверх, спиной вниз, ровно вытянув тело. Он быстро семенил ногами как передними лапами, голову прижимал к груди, а руки служили ему своего рода задними лапами. В мгновение ока это причудливое, нелепое существо растворилось в людском потоке.

— Сумасшедший дом сегодня явно открыт, — невозмутимо заметил Один норвежец, с которым незадолго до этого я познакомился в «Уютном уголке», маленькой дешевой и добротной гостинице, содержащейся еврейской четой из Вены, Я поселился в ней в первый же день своего приезда с Наветренных островов.

Но больше никто и никак не реагировал на появление в толпе этой фигуры «святого юродивого», или как их там еще называют. На Тринидаде люди привычны к чему угодно.

Здесь вы можете встретить людей любых рас и цвета кожи, последователей всех мыслимых и немыслимых религий. И все это, как в ореховой скорлупке, сконцентрировано на площади в 4830 квадратных километров. Индийские пагоды и мечети сменяются римско-католическими и англиканскими церквами, свободными молельнями и странными языческими капищами африканского культа Шанго[35], схожего с воду…

Почти половина более чем 800-тысячного населения острова африканского происхождения. Тридцать пять — сорок процентов — индийцы. Их прадеды прибыли сюда в XIX веке, после отмены рабства, как законтрактованные рабочие. Одновременно на Тринидад явились португальские крестьяне с Азорских островов и с Мадейры, а также китайцы. А до и после этого сюда прибывали европейцы всевозможных национальностей. Они тоже внесли свою лепту в превращение Порт-оф-Спейна в одно из самых космополитических мест — в гигантское «экспериментальное поле» смешения рас.

Здесь буквально кишит мулатами, евразийцами, метисами — полукитайцами-полунеграми, полунеграми-полуиндийцами, полуиндийцами-полукитайцами, полуиндейцами-полуиндийцами. Кроме того, тут встречаются случаи совершенно необычайных смешений рас не поддающейся уточнению сложности.

И все же в этом «плавильном тигле» можно обнаружить и чистокровных потомков колонистов, живших на Тринидаде до англичан. Это потомки старинных, аристократических испанских семейств с традициями XVIII века, прибывших сюда перед концом эпохи испанского владычества.

В 1783 году испанское правительство сделало некоторое послабление в своей, как правило рестриктивной для этого острова, колониальной политике и открыло Тринидад для иммиграции католиков не только из Испании, но и из других стран. Некоторое количество французов появилось здесь уже и раньше, в том числе переселенцы с Гренады, не захотевшие оставаться там после того, как англичане отобрали этот остров у Франции. Теперь же переселение как о Гренады, так и с других французских или бывших прежде французскими островов сразу активизировалось, тем более что колонисты, привозившие с собой своих рабов, земли под плантации на Тринидаде получали даром. А через несколько лет, когда в большой французской колонии Сен-Доминго вспыхнула революция и образовалась «негритянская республика» Гаити, оттуда на Тринидад хлынул новый поток переселенцев. Затем сюда же стали прибывать французские республиканцы с островов, оккупированных англичанами, и даже из самой Франции. И вот среди белого населения Тринидада французы на некоторое время оказались в абсолютном большинстве. А поскольку испанцы так никогда и не смогли полностью колонизовать Тринидад, то французские переселенцы и не пытались скрывать своего намерения при первом же удобном случае передать Франции власть над этим островом.

Но как раз в это время между Англией и Испанией установился мир, и британские корабли регулярно заходили в Порт-оф-Спейн. А между Англией и Францией шла война, и добрые патриоты той и другой стороны — английские моряки и тринидадские французы — часто дрались между собой. В 1796 году дело зашло так далеко, что французы, разграбив испанский арсенал, вооружились, а команда одного из британских фрегатов высадила десант с развевающимися знаменами и барабанным боем. Обезоруженные испанцы оказались беспомощными, и значительная часть Порт-оф-Спейна была разрушена во время этих боев.

Столь странное положение вещей несколько «улучшилось» лишь тогда, когда между Англией и Испанией вновь вспыхнула война. В 1797 году британский флот (17 военных и 40 транспортных кораблей), подойдя к Тринидаду, высадил на берег восьмитысячный отряд и захватил этот остров. Сам остров, как таковой, мало интересовал англичан. Но, по словам британского командующего сэра Ральфа Аберкромби, он был «неистощимым источником беспокойства британских островов, ибо служил убежищем пиратов, вредивших их торговле, а также пристанищем всевозможных темных субъектов, опустошавших побережья этих островов, кравших рабов и грабивших имущество…»

С этого времени Тринидад оставался английским владением вплоть до дня провозглашения его независимости — 31 августа 1962 года, но и после этого он не перестал быть членом Британского Содружества. Многие из французских переселенцев так и продолжали жить на этом острове; и до нынешнего дня часть чернокожего населения говорит на французском «креольском» языке, особенно на северном побережье. Здесь встречается много французских топонимических названий, например, таких, как Бланшиссёз (прачка) и Морн Маль-ал’Эстома (гора Болит-Живот). Этот креолофранцузский элемент в последние годы распространился благодаря пришельцам, в том числе и с Сент-Люсии.

Но испанский и португальский языки здесь вымерли. Официальный язык — английский — давно уже стал «lingua franca»[36] этого острова. Не считая китайцев (1 % населения), только индийцы в той или иной степени сохранили свой язык, но и он уже превратился в так называемый ломаный хинди, как это мне объяснил индийский священник, он же шофер такси, возивший меня из небольшого городка Сан-Фернандо к знаменитому асфальтовому озеру близ Ла Бреа.

Неистощимое асфальтовое озеро

Уже за несколько километров до небольшого поселка Ла Бреа, получившего свое название от испанского слова, обозначающего смолу, или асфальт, окрестности пахнут гарью. Весь мыс Пуант ла Бреа, на котором лежит это озеро, завален огромными асфальтовыми глыбами, выпирающими из земли даже на участках перед самыми домами живущих здесь негров и индийцев. Последним предупреждением водителю машины служит щит с надписью: «Slow! — pitch creep crossing», что приблизительно значит: «Тихий ход! Дорогу пересекает асфальтовый поток».

Пересечь такой «питч крип», конечно, не так уж рискованно. Речь идет о достаточно плотной асфальтовой массе, медленно сползающей к озеру с одного из окружающих его холмов. Тут нисколько не опаснее, чем во многих других местах самого асфальтового озера. А само оно меньше всего похоже на озеро, за исключением дождливых сезонов, когда вода скапливается на поверхности асфальта. Внешне оно скорее всего напоминает гигантскую слоновью кожу — серочерную, сморщенную и потрескавшуюся…

Старейшие сведения об этом «чуде», лежащем приблизительно в километре от морского берега и в почти 30 километрах от Порт-оф-Спейна, относятся к концу XVI века, когда английский путешественник-открыватель сэр Уолтер Рэли приплыл в Гвиану в поисках Эльдорадо, сказочного города, «улицы которого вымощены золотом, а жители по праздникам ходят, напудрив все тело золотым порошком».

Само собой разумеется, что Рэли, как и прочие фантазеры-путешественники, никакого Эльдорадо не нашел. Но он сделал крупное открытие, когда, проезжая по Тринидаду, обнаружил целое озеро «горной смолы», той самой, которой еще Утнапиштим, вавилонский прототип библейского Ноя, обмазал свой ковчег. Теперь Рэли испробовал это вещество на своем корабле и нашел его весьма добротным. В отчете о путешествии он отметил, что, поскольку эта натуральная смола не тает на солнце, она ценнейший продукт для мореходов в условиях тропиков.

После этого такие же асфальтовые озера были открыты во многих местах Нового Света. Есть источники асфальта в Мексике и на Кубе. У Бермудеса, в Венесуэле, лежит асфальтовое озеро, площадь зеркала которого почти в десять раз больше тринидадского «Питч-Лэйк». Но ценность этого венесуэльского озера значительно снижается из-за сильного загрязнения.

Особенно известно калифорнийское Ранчо Ла Бреа, где находят многочисленные скелеты доисторических животных, затонувших в асфальте, когда он находился еще в жидком состоянии. Ранчо Ла Бреа оказалось массовой могилой мамонтов и мастодонтов, гигантских ленивцев, пещерных медведей, саблезубых тигров и прочих четвероногих, а также множества грифов, увязших тут в поисках сытного пиршества из останков погибших крупных животных.

Такие же находки скелетов доисторических животных были сделаны и на Тринидаде. Правда, их оказалось не так много, но по крайней мере найдено подтверждение, например, того, что мастодонты в ледниковый период водились даже и в этой части Америки.

Кроме того, археологи нашли здесь всевозможные индейские предметы, начиная от стульев до различных орудий труда. Найдены также человеческие скелеты, свидетельствующие о том, что асфальтовые озера использовались и как места для захоронений. Эти находки, во всяком случае часть из них, говорят о том, что в древней индейской легенде об образовании этого озера, возможно, лежит доля истины.

В этом предании рассказывается, что как раз там, где теперь лежит это озеро, в давние-давние времена было поселение племени чайма. Однажды в честь победы над враждебным племенем чаймы устроили роскошное пиршество. Чтобы приготовить яства для своего победного пира, они перебили несметное количество колибри, сверкающие перышки которых пошли на украшение их нарядов… Беда заключалась в том, что эти питающиеся цветочным нектаром миниатюрные птички, по древним индейским верованиям, являются душами умерших. И вот такого святотатства Великий Дух стерпеть не мог. В гневе приказал он Земле разверзнуться и поглотить виновную деревню, после чего заполнил это место асфальтом…

Научное объяснение образования этого асфальтового озера не так романтично, но не менее интересно. Некогда в этом месте был грязевой вулкан. Такие вулканы сейчас встречаются и в других частях Тринидада. Из лежащих вокруг нефтяных «кладовых» в грязевые вулканы поступают огромные скопления нефти. Как только летучие нефтяные частицы испаряются, остается смесь, образующая сырой асфальт, который заполняет кратеры. Таким образом, «горное масло» и в природе является «материнским веществом» асфальта, так же как в нефтяной промышленности, где при его дистилляции и рафинировании всегда остается определенное количество асфальтового осадка.

Теперь уже не все части этого асфальтового озера одинаково тверды. В центре, в районе, известном под названием «Mother of the Lake» («Мать озера»), приходится объезжать «лужи», где сероводород и подземные газы медленно выталкивают из глубины наружу густые массы асфальта.

В этих местах происходит тот испарительный процесс, который обусловливает уплотнение асфальта остальных частей поверхности озера. И здесь же оно пополняется новыми медленными притоками асфальта с различных сторон. Пополнение это не так интенсивно, как прежде. Давление нефтеносных «кладовых» постепенно падает по мере эксплуатации нефти, и напор новых нефтяных масс на асфальтовое озеро уменьшается. Но и тот приток, который происходит сейчас, достаточен для того, чтобы вся асфальтовая масса озера находилась в постоянном медленном движении.

Тут и там из шероховатой поверхности торчат сухие ветви и древесные стволы, непрерывно выносимые наверх из глубины асфальтовым напором и постепенно снова поглощаемые озером… Однажды из глубины вытолкнуло целое дерево. Стоймя оно медленно поднялось на высоту десяти футов. Простояв так несколько дней, оно стало заваливаться на бок и снова тонуть. Вытолкнувшая это дерево пучина за месяц опять целиком поглотила его. Но до этого удалось взять срезы, показавшие, что впервые оно было поглощено асфальтом четыре-пять тысяч лет тому назад.

Если в сравнительно отвердевшей асфальтовой поверхности экскаватор вычерпает канаву метровой глубины, то через несколько дней такая канава автоматически снова заполняется асфальтом, и нарушенная поверхность почти что выравнивается. Вот почему быстро исчезает все попадающее на зеркало озера. Даже и в наиболее плотных частях озера предметы медленно и неуклонно уходят в его глубину.

Из-за этого-то теперь на самом озере больше не прокладывают рельсы для вагонеток, как это делалось тогда, когда добыча асфальта велась вручную специально сконструированными мотыгами. Сейчас с места добычи груды асфальтового сырья доставляются автомашинами с прицепами сперва на «берег», к грузовой пристани, а оттуда на близлежащие фабрики.

Нужно только под колеса грузовиков, неподвижно стоящих под погрузкой на озере, подкладывать доски, чтобы машины не засосало, как это случилось несколько лет тому назад с целым бетонным фундаментом рядом с озером. Произошло это в том месте, где грунт считался твердым. Однако такого не бывает в пределах того района, где люди, можно сказать, ходят по асфальту.

Несомненно, что, по мере того как будут извлекаться запасы асфальта тринидадского «Питч-Лейка», найдут еще немало интересного помимо останков вымерших животных и предметов домашнего обихода человека.

До сих пор здесь выбрано всего 6 миллионов тонн. Нынешняя годовая добыча составляет 120–150 тысяч тонн. Из этого количества после очистки, то есть после выпаривания из сырья 28 % воды и отсеивания твердых отходов, на экспорт идет около половины.

Если бы сейчас в мире асфальт не добывался в качестве побочного продукта при рафинировании нефти, то спрос на тринидадский асфальт мог бы быть и больше. Впрочем, и имеющегося спроса достаточно для того, чтобы «озерный асфальт» в списке статей тринидадского экспорта стоял на четвертом месте. «Тринидад лейк асфальт компани» отнюдь не без гордости говорит о том, что такие известные улицы, как лондонская Виктория Эмбанкмент и вашингтонская Пенсильвания-авеню, вымощены тринидадским асфальтом.

Уровень этого озера по отношению к окружающим его холмам медленно, но верно падает. Конечно, предстоит вычерпать еще немало асфальта, прежде чем удастся добраться до дна озера, глубина которого в середине достигает 90—100 метров. Можно считать, что запасов сырья здесь хватит еще на многие десятки лет.

При встрече же с людьми, утверждающими, что асфальтовое озеро у Ла Бреа неисчерпаемо, следует помнить о настойчивых в свое время утверждениях относительно «бездонности» скандинавских лесных смоляных озер…

«Стил-банд» и калипсо

Неподалеку от Ла Бреа длинными рядами тянутся нефтяные буровые вышки и ультрасовременные нефтеочистительные установки. На этих установках облагораживается отечественная и импортная нефть. В 1960 году для переработки и реэкспорта было ввезено свыше 45 миллионов бочек нефти-сырца. А в 1961 году значительно больше.

Но растет также и своя продукция, главным образом за счет эксплуатации новых нефтяных месторождений в Париагольфе, отделяющем Тринидад от Венесуэлы. В 1960 году тринидадские источники нефти дали добрые 42 миллиона бочек, а в 1961 году — 45. И естественно, соответственно увеличился приток денег как на собственные предприятия Тринидада, так и в кассы работающих здесь американских и британских нефтяных предприятий.

Именно благодаря нефтяной промышленности Тринидад стал самым богатым из британских островов Карибского моря. И это позволяет ему рассчитывать на то, что, став самостоятельным государством, он сможет прокормиться своими силами.

Попутно интересно отметить, как эта же самая промышленность косвенно оказала влияние даже и на современную музыкальную культуру Тринидада.

История этой культуры нисходит еще ко временам рабства. Плантаторы запретили неграм пользоваться их ритуальными шанго-барабанами африканского типа; подобная «языческая» барабанная дробь была для них нетерпима. Но даже если культовая музыка негров и стала таким образом нелегальной, то подавить в них их врожденное чувство ритма и непреодолимую тягу к игре на ритмическом инструменте и к танцу не удалось. При каждом удобном случае они принимались «стучать» по любым предметам (не говоря уже о тайно хранимых барабанах), которые издавали звук. Почти четыре века длились упорные эксперименты с бамбуковыми палочками, которыми стучали по пустым бутылкам, кухонным котлам и жестянкам из-под галет. И вот в 1900-х годах в качестве «барабанного суррогата» исключительную популярность приобрели бочки из-под нефти!

Особенно трудные для музыки времена наступили здесь в годы второй мировой войны. Денег на острове стало много, так как США строили в разных его районах множество баз с ведущими к ним автострадами. А то, как американские солдаты сорили деньгами направо и налево, видно из классической для того времени песенки-калипсо:

С тех пор как янки

Пришли на Тринидад —

Девчонки спятили с ума

И говорят:

«Уж больно янки хороши,

Не чаем в янки мы души!

Подарки ценные дарят,

Долларами кругом сорят!

Нам янки покупают ром,

И кока-колой нас поят,

Гуляют с нами до зари,

Пока не гаснут фонари!..»

Мамаши, дочки — все подряд

О долларах лишь говорят!..

Но увы, были запрещены и карнавалы, и другие празднества, к которым привыкли жители Тринидада. Запреты эти оказались свыше сил жизнерадостных и музыкальных негров. И они за неимением музыкальных инструментов лихорадочно принялись создавать всевозможные ритмические шумы, невзирая на неприятности с правосудием, вынужденным разбирать жалобы почтенных обывателей на невыносимую какофонию, нарушающую общественную тишину. Выколачивание ритмической дроби на бочках из-под нефти, естественно, было ушераздирающим. Однако, несмотря на активное вмешательство полиции, этот «музыкальный» жанр продолжал развиваться. После войны были созданы своеобразные оркестры, ставшие известными под названием стил-банд. Бесконечные вариации нежных и в то же время зажигательных ритмов стали с тех пор невероятно популярными, особенно на находящихся под сильным влиянием Тринидада Малых Антилах, а также и в других местах.

Самое замечательное в том, что с годами эти барабаны так усовершенствовались, что игра на них стала удовлетворять даже требовательным вкусам музыкальной публики. Сегодня стил-банд состоит из 19 барабанов различных размеров и высоты, благодаря чему их звуковой тон и регистр варьируются. На дно бочек из-под нефти помещают большие и маленькие бубенчики, которые тоже способствуют разнообразию тональности и удивительно звучат — совсем как колокольчики. Звучание некоторых из этих инструментов напоминает смесь гавайской гитары и органа, но они ближе всего к таким ксилофонам, как среднеамериканская маримба[37].

В ночных клубах Тринидада, а также таких французских островов, как Гваделупа и Мартиника, да и других, вплоть до американских Виргинских островов, можно слушать эти стил-банды, исполняющие мелодию калипсо и южноамериканские танцевальные мелодии. Такие же, но более солидные оркестры в концертах, даваемых на площадях и в парках, исполняют и полу-классический и классический репертуар. Но кое-кто дерзает все же утверждать, что они истязают музыку так же, как и все популярные оркестры в мире, хотя характер инструментов и темперамент музыкантов вполне выражают и стихийность, и самобытность! Таким образом, Тринидад можно считать родиной настоящей калипсо-музыки.

Откуда взялось название калипсо, выяснить так и но удалось. Во всяком случае здесь оно не имеет решительно никакого отношения к Калипсо — дочери Атласа, которая, по свидетельству Гомера, держала Одиссея семь лет на острове Огигия. Скорее всего это какое-то искажение одного из африканских слов. Ведь и мелодии калипсо с характерными и такта ведут свое происхождение от африканской и испанской народной музыки.

Первоначально калипсо были своего рода устными преданиями, балладами, сообщавшими подлинные события. Да и теперь большинство калипсо посвящены текущим происшествиям. Например, в тот год, когда принцесса Маргарет вышла замуж, на Тринидаде пели о «Принцессе и фотографе». А в одной из последующих песенок-калипсо шансонье Лорд Брайнер пародировал твист, который он считал «а big disgrace, especially with the teen-age race; when they dance, all the joints must move out of place»[38]. Забавно, что большинство исполнителей песенок-калипсо титулуют себя лордами. Среди них наиболее популярны сейчас такие артисты, как Лорд Мелоди и даже Лорд Нельсон. Но самый знаменитый из них — «Огромный Воробей», который в течение нескольких лет был королем калипсо. Такой «король» ежегодно избирается перед карнавалом специальным жюри, так же как и королева карнавала. На густонаселенном Тринидаде карнавал куда более бурное празднество, чем на остальных здешних островах.

Надо сказать, что в последние годы и в Америке, и в Европе появились подражания песенкам-калипсо. Да и Порт-оф-Спейн уже буквально наводнен бездарными исполнителями этого жанра, слагающими стандартные тексты в честь любого туриста, лишь бы он охотно слушал и был готов платить за оказанное ему внимание. Такие певцы иногда бывают назойливыми, но, как правило, они очень добродушны и предупредительны, как и большинство негров. И если вам уже надоело это пение, надо только вежливо от него отказаться.

ЗООСТАНЦИЯ В ЛЕСНОЙ ЧАЩЕ

Когда в начале февраля «Жемчужное море» по дороге из Франции в Вест-Индию зашло в Нью-Йорк, я побывал в штаб-квартире Нью-йоркского зоологического общества. Но люди, с которыми я хотел повидаться, оказались в отъезде. Они уехали в Судан. На мое счастье, д-р Джон Ти-Ван из Бронкского зоопарка был так любезен, что телеграфировал Вильяму Бибу на Тринидад о моем желании посетить его тропическую исследовательскую станцию Симла.

На Мартинике меня ждало сообщение Биба, что он рад видеть меня у себя. И через несколько недель с Сент-Винсента я телеграфировал ему о дне своего приезда на Тринидад. А когда я приземлился в Порт-оф-Спейне, там меня ждало письмо от работающей у Биба «помощником директора» мисс Жослен Крейн. В письме сообщалось, что шофер доставит меня на место на другой же день.

От столицы до станции Симла в Арима Валей час автомобильной езды. Лежит она высоко, как раз посередине Норсенс-Рендж — горной цепи, простирающейся вдоль всего северного берега Тринидада. Начинается Норсенс-Рендж от Драгон-Маус, у входа из Карибского моря в Париагольф, и тянется до самого Галера-Поинта, смотрящего на востоке в Атлантический океан.

Место для этой зоостанции выбрано весьма удачно. Американские зоологи, желающие изучить южноамериканский животный мир, могут за несколько часов прибыть туда на реактивном самолете из Нью-Йорка. Симла лежит в самом сердце обширного, почти нетронутого дождевого леса, богатого множеством различных древесных пород, не говоря уже о всевозможных видах эпифитов и прочих типичных представителях растительного мира. Кроме того, отсюда в течение одного дня можно совершить экскурсию в любую часть Тринидада.

Сам Биб был не совсем в форме. Он еще далеко не оправился от кровоизлияния в мозг, год тому назад грозившего ему смертью. До сих пор по ночам иногда возле него дежурила медицинская сестра. Держаться на ногах он еще мог, однако очень быстро уставал. Но работать он был уже не в силах. Тем не менее бодрое настроение и свойственный ему юмор он сохранил. И я безгранично признателен ему за его увлекательные беседы со мной в те дни, когда я гостил в Симле.

Станция эта возникла в 1950 году. Биб пожелал тогда создать еще одну лабораторию на ранчо Гранде, в Венесуэле. У него и прежде бывало много полевых станций — на суше и на море — в различных частях света. Теперь ему захотелось обзавестись наконец постоянной лабораторией. И случилось так, что мисс Крейн в одну из своих поездок по Тринидаду приглядела продававшуюся плантацию. Биб нашел место идеальным. Он не стал дожидаться согласия высшего начальства и тут же купил эту плантацию. Вместе с приобретенным им ранее владением Сент-Патрик, в его распоряжении оказалось почти 80 гектаров. Здания он передал Нью-йоркскому зоологическому обществу для его нужд.

К сожалению, животный мир оказался здесь уже не таким, каким он был когда-то. Правда, оставалось еще три вида сумчатых крыс на Норсенс-Рендж; два из них — обычные. Сравнительно уцелел (несмотря на непрекращающееся истребление) и грызун агути[39]. Иногда встречались одиночные сизые домашние голуби и древесные муравьеды. Раза три близ Симлы появлялись даже оцелоты[40].

Увидеть этих или других животных можно и на Южноамериканском материке.

Уже тогда, когда Биб обосновался в Симле, множество тринидадских животных были большой редкостью. Пекари и пека-грызун, похожий на морскую свинку (но 70 сантиметров в длину), почти исчезли. А девятипоясного броненосца Биб видел в Арима Валей не более двух раз. Постепенно как здесь, так и в других частях острова перевелись все обезьяны. Правда, их исчезновению в значительной степени способствовала тропическая желтая лихорадка, но все же основной причиной этого был старый враг — беспощадное браконьерство.

Лесное ведомство не располагало средствами на содержание достаточного числа сторожей для охраны своих лесных заповедников в Норсенс-Рендж. Не приходилось рассчитывать и на то, чтобы полуголодные люди по своему почину стали соблюдать правила охоты на съедобных животных. Сейчас на Тринидаде мало осталось обезьян-капуцинов, да и то только в северо-западном углу острова, где американские военные власти имеют хорошо охраняемую базу. А из крупных пугливых обезьян-ревунов уцелело лишь несколько стай в восточной части Норсенс-Рендж.

Красный ибис

Единственный представитель животного мира, которого удалось здесь сохранить, это ярко-красный ибис. Рядом с ним даже сам священный ибис Египта, сейчас бесследно исчезнувший в стране пирамид, выглядел бы унылым аскетом в своем черно-белом оперении. В начале 40-х годов последние красные ибисы, спасаясь от рьяных охотников, покинули свое исконное обиталище в необъятных Каронийских болотах, лежащих к югу от Порт-оф-Спейна. Их не оставляли в покое даже в период высиживания птенцов. В эти годы на Тринидаде еще не было никаких законов охоты.

Когда-то Eudocimus ruber, как этот вид называется по-латыни, во множестве водился в мангровых болотах[41] всего побережья Венесуэлы, и, кажется, особенно в дельте Ориноко. Но когда американский зоолог и писатель Поль А. Цааль в конце 40-х годов заинтересовался этими птицами, он нигде в орнитологической литературе не смог найти каких-либо сведений о наблюдениях за ними свежее 30-летней давности. Неужели же этот сказочно красивый ибис вымер или почти вымер, и никто своевременно не поднял тревоги?

Между тем до Цааля дошли из Венесуэлы слухи о том, что во внутренних частях этой страны иногда видели алого ибиса — коро-коро, как его здесь называют. Долго не размышляя, он в 1949 году отправился туда и, преодолев немало трудностей, обнаружил колонию этих ибисов на одном из притоков Ориноко — Рио Апуре. Это был первый случай, когда кому-либо из ученых-зоологов удалось встретить такую колонию столь далеко от побережья и мангровых зарослей.

Всего лишь пять процентов из этих птиц оказалось белыми ибисами (Eudocimus albus), родина которых находится в южных штатах США. Все остальные были красными. И это тем более примечательно, что Цааль не смог установить, чтобы они питались чем-либо иным, кроме зеленых побегов, травы и прочей растительной пищи.

В содержимом желудков отстрелянных ибисов он не нашел следов ни одного животного, хотя коро-коро, жившие на побережье, питались прежде всего тиной на отмелях и мелкими крабами-боксерами, которых птицы ловко вытаскивают из их норок своими длинными крючковатыми клювами.

Таким образом, результаты его исследований никак не подтверждали довольно распространенного мнения, что окраска коро-коро объясняется именно «крабовой диетой». Однако цвет этих птиц, так же как и вест-индских фламинго, значительно бледнеет, когда они в неволе теряют доступ к своей естественной пище.

Возможно, яркая окраска коро-коро с Рио Апуре объясняется тем, что они полгода проводят в путешествиях по прибрежным мангровым зарослям, где живут их любимые крабы. Но не исключено и то, что решение этой загадки гораздо сложнее.

Во всяком случае Цааль сделал интересное открытие. В своей книге «Коро-коро» (Нью-Йорк, 1954 г.) он безапелляционно заявляет: «Знай я, что этот вид здесь водится, я бы мог просто самолетом добраться до такого, скажем, места, как Джорджтаун в Британской Гвиане, Пара в Бразилии или Маракайбо в Венесуэле, и спросить первого встречного, «где можно найти ярко-красных птиц»?»

И все же, вероятно, все было бы не так уж просто. Вскоре вид этот здесь то ли истребили, то ли оттеснили в другие места. Например, сейчас Цаалю найти колонии красных ибисов в Британской Гвиане было бы крайне трудно, пожалуй, и вообще уже невозможно. Но подожди он со своей поездкой до 1953 года, и ему не пришлось бы ехать дальше Каронийских болот на Тринидаде.

Здесь совершенно неожиданно в 1953 году впервые за десятки лет появилось большое количество ярко-красных ибисов. Начальник охраны лесов, англичанин, немедленно занялся ими. Он объявил запретной для охоты зоной часть площади болот и приказал своим лесникам тщательно охранять этот район. Это помогло. Птицы остались на месте и вывели в том же году в мангровых зарослях, всего-навсего в двадцати километрах от столицы, не менее двух тысяч ярко-красных птенцов.

С этого времени еще большие пространства Каронийских болот были отведены под заповедник. Это оправдало себя: колония увеличилась до шести-семи тысяч особей. Но вид этот не был объявлен заповедным вплоть до 1958 года, когда наконец на Тринидаде были введены правила ограничения охоты.

«Мы слишком далеко заходить не намерены», — заявляли в Лесном ведомстве в Порт-оф-Спейне. «Но мы готовим новые правила. Вся дичь будет неприкосновенной в течение шести месяцев в году — с 1 апреля по 30 сентября. В это время большинство животных обзаводится потомством. Таким образом, в деле охраны животного мира будет достигнуто значительное улучшение». Судя по всему, начальник охраны лесов (которым и в мой приезд был англичанин) не захотел вводить слишком строгие законы охоты, чтобы не раздражать новоиспеченных граждан государства Тринидад.

Что касается красных ибисов, то осевший здесь вид сейчас так расплодился, что скромная «дань» вне охраняемых мест гнездования теперь уже не опасна. Закон, запрещающий охотиться на этих птиц в определенный сезон, соблюдается отнюдь не так строго, чтобы нельзя было ими полюбоваться. Послабление это мотивируется тем, что они являются своего рода туристским аттракционом. Существует даже туристское бюро, специально организующее походы туристов в Каронийские болота в любое время года, за исключением апреля, мая и июня, когда выведение потомства идет особенно интенсивно.

Единственное ограничение — это запрет моторного транспорта близ ибисовых колоний. В небольших весельных лодках посетители спокойно передвигаются по каналам в мангровых зарослях, любуются серыми цаплями и утками и приходят в неописуемый восторг при виде озаренных заревом заката ярко-красных птиц, широким клином возвращающихся на ночь к своим гнездовьям.

Холоднокровные животные

В первый свой вечер в Симле я никак не мог понять, что за странный звук исходит со стены между двумя окнами моей комнаты. Когда после небольшой паузы он повторился, я решил посмотреть, в чем тут дело, и высоко наверху, под самым потолком, обнаружил большого серого геккона, который не соблаговолил сдвинуться с места, пока я не потыкал в него.

«Did he speak to you last night?»[42] — спросил меня Биб на следующее утро. Он был очень доволен той каверзой, которую мне подстроил. Оказывается, это он сам пекся о том, чтобы в комнате для гостей появлялись такие «разговорчивые» ящерицы. Отчасти это делалось ради шутки, а отчасти для того, чтобы во время своих ночных прогулок по стенам они уничтожали многочисленных насекомых, которые неизбежны в тропиках.

Если Арима Валей бедна млекопитающими, то зато ее мир птиц и холоднокровных чрезвычайно богат. Вокруг цветущих кустов и деревьев буквально кишмя кишат многоцветные крошечные колибри. Здесь и там в древесных кронах висят бонбоньерки — гнездышки ткачиков. За окнами комнаты для гостей, в сухой листве, целыми днями шуршат крупные, длиной в три дециметра земляные ящерицы из семейства Ameiva. А в самую засушливую пору в поисках воды в дома заползают удавы. То же самое они делают и на Наветренных островах. На Гренаде один плантатор мне рассказал, что однажды его ватерклозет вышел из строя. Что-то случилось с водяным баком. А когда с него сняли крышку, то обнаружили, что он буквально забит… удавами!

По вечерам, когда дождевой лес полон своеобразных звуков, о себе непрестанно напоминают всевозможные жабы и лягушки. Но самую замечательную из встречавшихся мне лягушек я видел не близ Симлы, а у зоолога Гарта Ундервуда, профессора Вест-индского университетского колледжа. Это была свистящая жаба-пипа, удивительно плоское, почти квадратное существо; ее недавно нашли в Нарива-болоте, в восточной части Тринидада.

До этого было известно, что «пипа-пипа» — жабы-свистуны — водятся только на небольшом участке в южной части острова. Им не придавали никакого значения, пока не потребовался материал для изучения своеобразного мира всевозможной лягушечьей молоди. И вот тут-то и было обнаружено, что яйца и даже головастики у этой разновидности развиваются в кожных спинных бугорках самки, которые они не покидают до тех пор, пока не сформируются в лягушат.

Вместо того чтобы поискать таких жаб у себя, написали в Суринам с просьбой прислать Surinam toads — суринамских жаб — так этот «свистун» называется по-английски. Услужливые суринамские голландцы, ничтоже сумняшися, наловили первых попавшихся жаб и отправили их самолетом на Тринидад, где получатели произнесли немало неблагодарных слов при виде обычных жаб ага (Bufo marinus).

И вот теперь зоологи университетского колледжа тем более были рады, что впредь им не придется искать этих жаб-пип на стороне…

Насекомые

Как на материке, так и на всех Антильских островах повсюду на деревьях попадаются словно слепленные из папье-маше гнезда термитов. А под корой стволов и ветвей тянутся проложенные термитами длинные туннели. Они строят их, чтобы на своем пути передвижения избежать дневного света. Если расковырять такой туннель, то у самого отверстия увидишь маленьких кремовых насекомых, моментально прячущихся от света. А если ножом вырезать кусочек гнезда, то там поднимется невообразимая, совершенно сумасшедшая суета.

«Черт бы их всех подрал!» — пробурчал один из плантаторов, которого я попросил показать в горном дождевом лесу внутренность термитного гнезда.

Здесь можно увидеть и муравьев-листорезов: бесконечные шеренги «рабочих», несущих микроскопические кусочки листьев. В подземных норках они их пережевывают, превращая в субстрат для удобрения своих многократно описанных грибных плантаций. Если, идя за ними следом, добраться до их жилища и раскопать вход, то немедленно появятся муравьи-солдаты, чтобы охранять его, пока рабочие не заделают пролом. У этих охранников огромные головы. Их, несомненно, можно было бы использовать для сшивания ножевых ран. Вонзив свои могучие челюсти в тело, охранники не разжимают их даже тогда, когда вы оторвете их туловище от вцепившейся в вас головы. Таким образом, головы муравьев-листорезов нисколько не уступают в эффективности хирургическим скобкам!

Поскольку эти листорезы наносят серьезный вред садам и плантациям, их ненавидят ничуть не меньше, чем кочующих муравьев. Как-то раз эти муравьи-пираты наводнили Симлу в таких количествах, что оттуда пришлось уйти и не возвращаться, пока они не отправились дальше. Но такими внушительными их колонны бывают очень редко. Мне самому неоднократно приходилось видеть кочующих муравьев в Арима Валей и в девственном лесу, и на плантациях какао, но я ни разу не встретил их воинственного строя шире, чем в три-четыре муравья в ряд.

В Симле насекомые изучаются весьма широко. Мисс Крейн, которая много лет подряд наблюдала в больших вольерах на воздухе за брачными церемониями бабочек, видела даже рождение великолепной «грозно окрашенной» Heliconiinae.

В тропиках проследить рождение бабочки гораздо труднее, нежели в умеренных широтах, где процесс размножения, протекая значительно интенсивнее, занимает сравнительно короткий период. На Тринидаде он тянется целый год, и в таком медленном темпе, что требуется скрупулезная работа для того, чтобы собрать достаточный для исследований материал.

Яйца бабочек с растений нужно ежедневно собирать в инсектарии, чтобы ни муравьи, ни другие незваные гости не съели их. Вышедшие из яиц гусеницы содержатся в надежных помещениях. Когда куколки лопаются и появляются бабочки, полноценные экземпляры перемещают в холодильники. Живых, но замороженных их держат там, пока не скопится достаточное количество для заключительных опытов. Опыты же ставятся по выведению бабочек с расцветкой, похожей на ту, которая свойственна «несъедобным бабочкам»; такая окраска спасает от насекомоядных птиц.

Памяти Вильяма Биба

Одновременно мисс Крейн занималась планами постройки на склоне, ниже Симлы, бассейна для крабов-боксеров, которыми питаются красные ибисы.

А выше Симлы находилась большая вольера тоже о бассейном в центре, для наблюдений за летучими мышами-рыболовами. Здесь выясняли, определяют ли они местонахождение рыбы с воздуха при помощи своего эхолота, или же им для этого необходимо прикасаться к воде. Вообще на созданной Бибом станции Симла широчайшие возможности для любых исследований тропического животного мира.

В то время, когда я там был, в различных лабораториях трудилось множество исследователей и ждали прибытия новых гостей. Но все же активность работы была явно снижена из-за болезни шефа.

В мире не так уж много таких многосторонних зоологов, как Биб. Пока он был здоров, он ни минуты не сидел на месте. Рассказывают, что миллионеры буквально становились в очередь, чтобы финансировать его зачастую самые авантюристические исследовательские проекты. Он чувствовал себя как рыба в воде в любом месте, в любых природных условиях, начиная от вершин Гималаев до тропических дождевых лесов, на тихоокеанских островах и вест-индских коралловых рифах и даже в морских глубинах с их призрачно светящимся животным миром.

О неисчерпаемой любознательности Биба свидетельствуют его многочисленные печатные труды. Эти великолепные произведения, лучше которых едва ли найдешь среди трудов других зоологов-путешественников, играют во всем мире огромную роль в популяризации сведений о жизни тропической (в том числе глубоководной) фауны.

Но та книга, которую он собирался написать о Симле и Тринидаде, так и осталась незавершенной. Он скончался на своей последней исследовательской станции, которую называл «курортом», в июне 1962 года в возрасте 84 лет… Он действительно один из очень немногих, кто прекрасно знал тропическую природу как до, так и после ее быстрой трансформации, грозящей в наше время полным исчезновением крупных диких животных не только на Тринидаде, но и в прочих перенаселенных развивающихся странах…

ПЕЩЕРНЫЕ ПТИЦЫ С ЭХОЛОТОМ

Было это в верхней части Арима Валей. Змейкой, то вверх, то вниз, вилась тропинка мимо цитрусовых посадок и через плантации какао, колючие овальные плоды которого торчат прямо из стволов.

На ногах у меня были только сандалии, и в некоторых местах мне приходилось делать широченные шаги, чтобы не наступить на марширующие колонны кочующих муравьев. После получасовой ходьбы по полуденному солнцепеку я и мой проводник-индиец добрались до нужного места — небольшого ущелья, по которому течет река Арима. Здесь мы спустились вниз. Прыгая с камня на камень, перешли реку и обогнули выступ, за которым ущелье кончалось и вода уходила в пещеру. Оставалось, сняв сандалии, то вброд, то полуползком через крупные каменные глыбы пробираться в чрево горы.

В одном из «залов», куда через отверстие в своде проникал солнечный луч, высоко над нашими головами по скальной стенке лепились гнезда каменного стрижа. Большинство птиц сидело по краям своих жилищ, хотя был еще только март, а на Тринидаде они высиживают птенцов в июне, сентябре и ноябре. Вид этот, Cypseloides rutilus, который за красно-коричневое кольцо вокруг шеи по-английски называется «rufous-collared swift» («каменный стриж-красношейка»), известен именно тем, что выводит свое потомство на отвесных скалах над проточной водой.

Другой конец этого небольшого горного зала был заселен еще гуще. Там в темноте на узких скальных полках в четырех-пяти метрах над водой ютились те самые птицы, ради которых я сюда пришел. Крупные, крапчатые, оранжево-коричневые «жирные птицы», как их весьма нескладно называют в шведской литературе. По-испански они называются «гуахаро», что означает «плачущий», «стонущий».

Когда мы направили на них свои фонари, они забеспокоились. Некоторые принялись летать, мечась по гроту и жутко крича. Но тот звук, которым эти «жирные птицы» особенно прославились, я услышал лишь тогда, когда мы в сумерки возвращались из ущелья обратно. Гуахаро, вылетая через потолочное отверстие на свою ночную охоту, издавали трескучий или, скорее, щелкающий звук. Им, как эхолотом, они определяют окружающие предметы, он помогает слепым птицам ориентироваться в пространстве.

«Жирная птица из Карипе»

Первым натуралистом, обнаружившим гуахаро, был Александр фон Гумбольдт. Произошло это в начале его знаменитого путешествия, когда ему удалось удостовериться, между прочим, в том, что река Ориноко в своем верхнем течении непосредственно связана с водной системой Амазонки. В 1799 году он посетил в Северо-Восточной Венесуэле близ Карипе большую пещеру, которую местные жители прозвали «жировым рудником». В ней индейцы с незапамятных времен собирали «жировой урожай», иначе говоря, ловили невероятно жирных птенцов гуахаро. Птиц этих Гумбольдт впоследствии описал под латинским названием «Steatornis caripensis» — «жирные птицы из Карипе».

«Ежегодно в середине лета индейцы с длинными палками отправляются в Куэво-дель-Гуахаро и разоряют множество гнезд», — писал он в записках о своем путешествии, вышедших в свет первоначально на французском языке[43]. «Каждый раз они убивают по нескольку тысяч птенцов. При этом взрослые птицы с отвратительными воплями кружат над головами индейцев, словно хотят защитить свое потомство…»

«Из птенцов, которых сшибают палками на пол пещеры, тут же удаляют внутренности, — продолжает Гумбольдт. — Затем их приносят в шалаши, построенные из пальмовых листьев перед входом в пещеру. Здесь над огнем из них вытапливают жир и сливают его в глиняные кувшины. Готовая продукция — так называемые гуахаровый жир или гуахаровое масло полужидкой консистенции, светлое и без запаха и настолько хорошо очищенное, что его можно хранить более года, прежде чем оно прогоркнет».

Гумбольдт и живший вместе с ним в монастырской гостинице города Карипе его спутник французский ботаник Эме Бонплан непосредственно познакомились с качествами этого животного масла, так как на монастырской кухне других жиров не употребляли. Констатируя замечательные качества этого жира, Гумбольдт пишет: «…мы абсолютно не чувствовали какого-либо неприятного привкуса или запаха в пище».

Вполне естественно, что птица, за потомством которой так охотились, легко могла оказаться истребленной. И то, что она еще уцелела ко времени приезда Гумбольдта в эти края, он объяснил суеверием индейцев, боявшихся истреблять тех гуахаро, которые выводят своих птенцов в наиболее глубоких частях пещер. По индейским верованиям, в глубине пещер обитали души умерших предков. Нашему выражению «отправиться к праотцам» у них соответствовало «отправиться к гуахаро»…

Вот почему в Куэва-дель-Гуахаро птицы эти сохранились и доныне.

Более доступные части этой пещеры уже много лет тому назад привлекали к себе внимание туристов специально подсвечиваемыми «магическим» освещением сталактитами, переливавшимися всеми цветами радуги.

А с 1949 года притягательность пещеры увеличилась еще потому, что она с прилежащими окрестностями была объявлена «Монументо Натураль Алехандро де Хумбольдт» (Естественный Памятник Александру Гумбольдту). Это косвенно оказало добрую услугу «жирным птицам», которые по-прежнему выводят своих птенцов в темных недрах «памятника».

Совершенно ясно, что сохранить этот объект исследований Гумбольдта желательно хотя бы в качестве аттракциона для туристов.

Но еще до 1949 года американскому зоологу Дональду Р. Гриффину удалось изучить этих птиц ближе. Он сделал эпохальное открытие своими исследованиями способности летучих мышей «видеть при помощи слуха». А когда Дональд прочитал у Гумбольдта подробное описание пещеры «жирных птиц», он сделал следующий вывод: «…резкий, пронзительный звук, издаваемый гуахаро, отражаясь от каменных стен горы, рождает отзвук далеко за пределами пещеры». Итак, представьте себе, эти необычайные птицы ориентируются точно так же, как летучие мыши.

Вместе с промышленником и орнитологом из Каракаса Фелпсом, который на этот раз выступал в качестве мецената, Гриффин отправился в Карипе. О результатах этой поездки он рассказал в своей статье, помещенной в антологии «Загадки животного мира» (Стокгольм, 1957 г.).

Прежде всего ему хотелось установить ту степень темноты, при которой эти птицы могут совершенно свободно летать. Приблизительно в шести метрах от входа в пещеру есть другой большой грот, до которого Гумбольдт, судя по всему, не добрался. Здесь Гриффин и Фелпс потушили свои фонари и установили кинокамеру с открытой диафрагмой, направленной в сторону входа в грот. Когда фильм был проявлен, все стало ясно. В глубь грота не проникало ни капли света, но, несмотря на это, гуахаро проявляли там оживленную деятельность. Раздраженные присутствием чужаков, они в полной темноте летали по гроту, непрестанно издавая свои противные крики.

Кроме того, Гриффин хотел выяснить, в какой именно степени крики птиц необходимы им для ориентации. Микрофон, усилители, магнитофоны и другая аппаратура были установлены у выхода из грота. В сумерках гуахаро стали вылетать наружу. Но теперь раздавались совсем не те звуки, что внутри грота. «…Из сгущающейся темноты шел ровный поток самых резких из всех мыслимых тресков. Каждый из этих звуков длился всего одну-две тысячных доли секунды — приблизительно столько же, что и ультразвуковой сигнал летучих мышей».

Это было достаточной «косвенной уликой», подтверждавшей верность гипотезы Гриффина. Но оставалось еще доказать, что дело именно в эхолотировании. Для окончательного решения этой проблемы Гриффин поймал трех птиц, поместил их в темное помещение и заткнул им пробками уши. Они утратили способность ориентации и, пытаясь летать, колотились о стены. А как только у них вынули из ушей пробки, они стали ориентироваться так же хорошо, как обычно.

Абсолютно такими же совершенными «эхолотами», как летучие мыши, гуахаро, конечно, быть не могут. Уже тот факт, что издаваемые ими потрескивания, отчетливо слышимые человеческим ухом, имеют длину волны около пяти сантиметров, говорит о том, что они не могут обнаруживать препятствия с такой же точностью, как летучие мыши, у которых длина волны ультразвукового сигнала меньше одного сантиметра. Но гуахаро и не нуждаются в локализации столь мелких объектов, как, например, те, которые должны регистрировать в своем полете насекомоядные летучие мыши.

Плодоядные

В свои ночные полеты гуахаро отправляются за плодами. А за какими именно, это можно установить, взглянув на «пол» под скальными полками, на которых они лепят свои цилиндрические гнезда из жирной глины. И Гумбольдт, и Гриффин, оба пишут о том, как из зерен и семян, попавших в перегной и гуано на полу пещеры Куэва-дель-Гуахаро, поднимаются побеги всевозможных растений. Они тонкие, длинные, неспособные развиться в нормальное зеленое растение из-за отсутствия солнечного света.

В этой же самой пещере Вильям Биб обнаружил однажды множество семян Jessenia oligocarpa. Их же нашел и его сотрудник Дэвид Сноу, в задачу которого как «резидента-натуралиста» с 1957 года входило ведение дневника питания этих птиц в различные времена года в долине Арима Валей.

Выяснилось, что гуахаро питаются в основном косточковыми плодами, как правило, различных сортов пальм. Помимо плодов Jessenia Сноу обнаружил плоды капустной пальмы — Euterpe и даже лавра.

Секрет же появления в пещерах бледной растительности объясняется тем, что птицы усваивают только мякоть плодов, а косточки отрыгивают, как совы отрыгивают непереваримые остатки пищи в виде так называемых погадок. Интересно, что Сноу среди остатков пищи гуахаро нашел семена и одной из разводимых на острове пальм — Livistonia chinensis. Поскольку она нигде здесь не растет ближе чем за добрые десять километров, становится ясным, как далеко члены этой колонии гуахаро отправляются в ночные поиски пищи.

Но не менее интересен и опыт, поставленный Сноу для выяснения биологии размножения гуахаро. Этим, как ни странно, до него никто серьезно не занимался. Он установил, что в среднем яйца высиживаются 30 дней. Птенцы вылупливаются голыми, не считая коротенького пушка на брюшке. В недельном возрасте у них под кожей брюшка и спинки появляются черные точки — это начинает формироваться новый пух. Еще через неделю эти точки становятся маленькими черточками, а затем через одну-полторы недели пух пробивается наружу. После этого птенец около месяца одет в сероватый пушок, который постепенно сменяется крапчатым оперением взрослой птицы.

В ходе этого процесса птенец гуахаро теряет вес. Только что вылупившийся, он весит около 14 граммов; на 70 день — 650 граммов, из которых большая часть приходится на жир — причину горькой участи этих птенцов. Но в последующие 30–40 дней по мере превращения птенца во взрослую особь, размах распластанных крыльев которой более метра, вес этот падает до 400 граммов.

Предварительные результаты этих исследований Сноу опубликовал в 1958 году в Нью-йоркском журнале «Животное царство». А когда я был на Тринидаде, он почти уже полностью закончил изучение колоний этих «жирных птиц» и утром, на другой день после моего приезда, должен был улететь в Британскую Гвиану для изучения свадебных игр бархатных птиц (Manacus) в джунглях.

В ущелье реки Арима все свидетельствовало о том, что работа здесь продолжается. Двумя метрами ниже гнезд гуахаро висели «ловушки» для сбора выплевываемых птицами плодовых семян и косточек. А наверху, на одном из скальных выступов, была устроена площадка для непосредственных наблюдений за ними. Но с точки зрения полновесного викинга она выглядела жидковатой, и я предпочел остаться внизу, тем более что не хотел слишком мешать птицам.

Несколько лет тому назад им пришлось очень плохо, даже несмотря на то, что владельцы имения Спринг Хилл Эстет, на территории которого они живут, исландка мистрис Оса Райт и ее ныне покойный супруг уже с 20-х годов прилагали все усилия для защиты пещеры от посторонних визитеров. В 1950 году Биб обнаружил, что птицы отсюда исчезли, так как местное население грабило гнезда. Однако постепенно они вернулись назад, и в 1955 году Биб в апреле насчитал здесь уже около 40 «жирных птиц». Я же в свой приезд увидел тут не менее десятка супружеских пар, не считая «холостых» членов этой колонии.

К счастью, на Тринидаде этому виду полное уничтожение не грозит, хотя отдельным колониям иногда и приходится туго, так как охотничье законодательство острова обеспечивает не очень-то эффективную защиту «жирным птицам». Но часть больших пещер лежит настолько далеко в горах (притом многие — на отвесном северном берегу), так труднодоступна, что можно рассчитывать на сохранение какого-то количества «жирных птиц», которые заселят гроты, разграбленные нелегальными «жиротопами».

ЛЕТУЧИЕ МЫШИ И РАБИЕ[44]

В самом сердце района саванн, в нескольких милях от Порт-оф-Спейна, стоит старый, давно заброшенный бетонный склад без окон. Во время войны он принадлежал американской воздушной базе. Когда поднимаешься босиком по его полусгнившим лестницам, то приходится остерегаться, как бы не наступить на колючки «чувствительного дерева» — Mimosa pudica, этого крайне нежного растения, свертывающего свои длинные тонкие листики при малейшем к ним прикосновении! На Тринидаде, как и в других местах Вест-Индии, его считают «сорняком», а у нас это комнатное растение, семена которого покупаются в цветочных магазинах…

Но хотя складское здание и сильно разрушено, оно отнюдь не необитаемо. Я нигде не видел такого количества летучих мышей, как в этом огромном двухэтажном складе. Висят они тут повсюду — на потолках, на стенных карнизах, где поодиночке, а где и целыми гроздьями. Здесь и крупные плодоядные (Phyllostomus и Carol lia), и длинноязыкие остроносые нектароядные (Glossophaga), и все прочие виды насекомоядных летучих мышей.

Многие из них забеспокоились и стали шевелиться, как только мой проводник-американец, эксперт по летучим мышам Артур М. Гринхолл, и я принялись ходить кругом и светить на них карманными фонариками. Ветер зашумел у нас в ушах от взмахов бесчисленных крыльев, когда испуганные животные заметались по пустому складскому помещению.

Непосредственной причиной нашего сюда визита были живущие в этом здании две колонии вампиров Desmodus rotundus. По счастью, когда мы обследовали их обиталище, вампиры удовольствовались всего лишь раздраженным ползанием по своей части потолка.

Сколько-либо близкое знакомство с острыми зубами вампиров может оказаться крайне неприятным. Эти кровососущие летучие мыши, которых не следует смешивать с южноамериканским крупным копьеносым Vampyrus spectrum[45], нередко оказываются носителями рабие. А в здешней стае из 45 особей по крайней мере одна вела себя весьма подозрительно. Она описывала по стене круги в стороне от остальной копошащейся в углу массы.

— Is that one rabid? — спросил я. — Не бешеная ли она? Нет ли опасности, что она свалится вниз и покусает нас?

— That’s what we want to find out, — был хладнокровный ответ моего спутника. — Именно это нам и следует выяснить…

Одной из основных задач Гринхолла, возглавлявшего исторический и естественно-исторический музей Института королевы Виктории, было как раз изучение вампиров и прочих потенциальных носителей микробов рабие. Несколько лет тому назад он был приглашен на Гренаду, где собаки дохли от болезни, напоминавшей бешенство. Но там, так же как теперь на всех остальных Антильских островах, кроме Тринидада, никаких вампиров не водилось. Поскольку же заболела одна корова, укушенная в морду мангустой, то в распространении инфекции заподозрили этого хищника, ввезенного сюда из Азии. А когда болезнь после урагана 1955 года разрослась здесь до размеров эпидемии, то от гренадских мангуст действительно удалось выделить вирус рабие.

Конечно, у них была более легкая форма бешенства, нежели у бешеных собак Старого Света. Судя по всему, больные мангусты обычно ни на кого не нападают, но становятся крайне раздражительными. И все же проблема борьбы с этим заболеванием достаточно серьезна, особенно потому, что рабие вспыхивает то тут, то там.

Бешенство этого типа распространялось мангустой и на Кубе, и в Доминиканской Республике, и на Пуэрто-Рико. Подозреваются и другие хищники. Например, во Флориде обнаружили, что даже еноты переносят инфекцию рабие. Здесь случается, что эти «симпатичные зверьки» заходят в города и селения. Многие держат енотов как «комнатное животное», считают их ручными… А они нередко оказываются больными рабие, и играющим с ними детям грозит смерть.

Кровопийцы

До сих пор нет никаких доказательств того, что распространителями рабие на Тринидаде являются мангусты и другие дикие четвероногие. А вот подозрения в отношении вампиров куда основательнее. И семисантиметровые Desmodus rotundus, и более мелкие Diaemus youngi — обе эти разновидности здесь в «черном списке». Наибольшего внимания заслуживают многочисленные десмодусы, опасные не только как разносчики инфекции рабие. Огромный вред причиняют они и тем, что сосут кровь у домашнего скота. Причем нападают они на любых теплокровных, в то время как более редкие здесь диаемусы больше всего интересуются пернатыми и козами. Кормить диаемусов в неволе кровью крупного рогатого окота не всегда удается.

О десмодусах можно сказать, что они принадлежат к числу немногих облагодетельствованных колонизацией животных. Еще никогда после ледникового периода в районах обитания этих вампиров не появлялось так много крупных и богатых кровью животных, нежели в последние столетия, с того времени, как испанцы завезли домашний скот в Новый Свет.

На Тринидаде сейчас повсеместно введены обязательные профилактические прививки против рабие. Но вот оградить домашний скот от визитов вампиров, конечно, не удается. В результате снижается его молочность и упитанность. Домашняя птица, такая, как куры, нередко дохнет от потери крови. Свиньи тоже очень страдают, особенно свиноматки, покусанные в соски так, что из них перестает течь молоко. И у всех животных открытые кровоточащие ранки после укусов вампиров привлекают к себе полчища мух и прочей нечисти, способствующей возникновению болезненных воспалений.

Своими острыми зубками гость-кровопийца прокалывает в коже своей жертвы микроскопические дырочки. Делает он это так проворно и ловко, что животное едва ли даже замечает, что произошло. Дальнейшее поведение вампира во время «еды» окончательно еще не выяснено. Ясно одно: он никогда не действует при помощи губ. Многие современные авторы считают, что он скорее всего слизывает, а не высасывает кровь.

Гринхолл, больше других зоологов наблюдавший за питающимися вампирами[46], возможно, ближе всех к истине, когда уточняет эту процедуру следующим образом[47]: «При помощи комбинированного прокусывающего и сосущего движения (похожего на сосание жидкости через соломинку) кровь устремляется по подъязычному каналу…»

Таким способом они высасывают у домашних животных громадные количества крови, и поэтому было решено уничтожить все колонии вампиров, какие только удастся обнаружить. В одном лишь 1959 году, когда в связи со вспыхнувшей эпизоотией рабие эта кампания особенно активизировалась, было обезврежено 1887 вампиров, что за один год теоретически сохранило более 40 тысяч литров крови.

Наряду со своими подопытными экземплярами в вирусной лаборатории Гринхолл совершенно секретно держал под постоянным наблюдением по крайней мере одну колонию диких вампиров; сделал он это для того, чтобы проследить связь между их поведением и возможным возникновением эпизоотий. Что его оправдало себя, стало ясно в 1959 году, когда он на основании перемены в поведении этих вампиров предсказал возникновение новой вспышки болезни.

Год этот оказался более тяжелым, чем обычно, хотя из людей никто не пострадал. В некоторых местах от рабие стали дохнуть свиньи и козы, чего раньше в этой части света не случалось. Вообще-то свиньи и козы, так же как и люди, обладают наибольшей сопротивляемостью бешенству, разносимому летучими мышами.

С 1929 по 1937 год на Тринидаде было зарегистрировано 89 смертельных исходов этой болезни у людей, но только в тех районах, где был падеж скота. После этого ни один человек на острове не пал жертвой рабие.

Забавнее всего, что деревенские жители Тринидада, нисколько не сомневающиеся в том, что на домашних животных нападают вампиры, в тех случаях, когда покусанным оказывается человек, бывают твердо убеждены, что это сделал своего рода злой дух — «вурдалак». А чтобы надежно обезопасить себя от этих привидений-кровопийц, многие предпочитают не делать в своих домах дверей! Дело в том, что «вурдалаки» имеют обыкновение проникать в жилище человека только через замочную скважину!..

Смертельные случаи в США

Вот уже много лет как жители Тринидада избавились от заболевания рабие. Однако в других частях Нового Света этого еще не добились. В Британской Гвиане опасность этой инфекции по-прежнему не изжита, и антирабиевые прививки обязательны для всех покусанных каким бы то ни было вампиром. В таких странах, как Бразилия и Мексика, известно много случаев распространения этой болезни вампирами. А в последние годы рабие у летучих мышей обнаружено даже в США, притом в местах, где нет никаких вампиров. Здесь водятся другие летучие мыши, которые иногда тоже бывают носителями этой инфекции.

Первой жертвой рабие оказалась 43-летняя женщина в Техасе. Она остановилась посмотреть на летучую мышь, устроившуюся у бровки дороги возле ее дома. Мышь взлетела и укусила ее в руку. Через 16 дней женщина эта заболела, а еще через пять дней ее положили в больницу. Установили диагноз — полиомиэлит. Но когда она через четыре дня скончалась, то при вскрытии микроскопический анализ ее мозга показал присутствие типичных рабие-палочек, так называемых телец Негри.

С этого времени (1951 г.) в США были зарегистрированы еще четыре смертельных случая от укусов летучих мышей, больных рабие. В 1955 году один из энтомологов Техасского департамента здравоохранения изучал возникновение этой болезни у летучих мышей в нескольких пещерах в Техасе. От собранных зверьков был выделен вирус рабие; затем энтомолог прививал этот вирус летучим мышам. Через несколько месяцев он умер. Как и когда он заразился, этого он и сам не знал. Но после его смерти путем биопроб на мышах удалось установить, что он погиб именно от этого заболевания.

Между прочим, в большинстве смертельных случаев жертвами были люди, добровольно подвергавшие себя укусам. Всего только один-единственный раз человек подвергся прямому нападению летучей мыши: она влетела в окно и укусила его, спящего, в ухо.

Вообще же зверьки эти, как и вест-индские мангусты, редко бывают «бешеными» в том смысле, как пораженные бешенством собаки. Когда в знаменитых Карлсбергских Гротах (один из национальных парков США) несколько лет тому назад летучие мыши заболели и во множестве дохли именно от рабие, они ни разу не перешли в нападение на людей. Они просто сваливались вниз и тихо издыхали.

Пренебрегать опасностью этой инфекции все же не следует. После 1953 года вирус этой болезни, впервые выделенный в США от одной из Dasypterus floridanus, был обнаружен у ряда других видов летучих мышей не менее чем в 30 штатах США. И даже в канадской Британской Колумбии.

Загадочное происхождение рабие

Одна из проблем, занимающих сейчас в США умы специалистов по летучим мышам и исследователей рабие, — выяснение того, откуда появляется эта болезнь. Некоторые наблюдения говорят о том, что она идет на север с юга. Например, не исключено, что карлсбергские летучие мыши получили инфекцию в Мексике, куда они улетают на зиму. Одна из мексиканских пещер, где находят летучих мышей, окольцованных в Карлсбергских Гротах, оказалась постоянным местом поселения целой популяции вампиров. А поскольку известно, что летучие мыши легко вступают между собой в драки, то риск заражения далеко не исключен.

Итак, совсем не невероятно, что впервые рабие было занесено в Северную Америку из Мексики некровососущими мышами. А теперь болезнь продолжает свое шествие дальше на север. Но не исключено также и то, что прежде очень редкие здесь случаи рабие путали с такими заболеваниями, как полиомиэлит или опасное для жизни пищевое отравление — ботулизм. Гринхолл держался той точки зрения, что рабие, по-видимому, очень древняя болезнь летучих мышей всего мира, хотя она только спорадически принимает действительно угрожающие размеры.

Как бы там ни было, но болезнь эта заслуживает самого пристального внимания, и не только в населенных вампирами местах Латинской Америки, Тринидада или США.

Эпизодически эта болезнь возникала и в Старом Свете, но лишь с одним известным смертельным исходом — в Индии, где вампиры так же редки, как в США. Иногда вирус рабие или похожей на него болезни обнаруживают у летучих мышей в таких европейских странах, как Югославия, Чехословакия, Турция и Германия.

— Если бы только знать, где надо искать, какими симптомами следует руководствоваться, то болезнь была бы в наших руках, — говорит Гринхолл.

— Не думаете ли вы, что она может появиться и в Швеции?..

— Вполне возможно…

РАЙСКИЕ ПТИЦЫ НА МАЛОМ ТОБАГО

В Порт-оф-Спейне в Лесном департаменте, учреждении, ответственном за единственную дикую стаю райских птиц вне пределов района Новой Гвинеи, мне рассказали, что на Малом Тобаго свободна только одна должность — смотрителя райских птиц. Только что отстроенная вилла ждала, чтобы ее занял орнитолог любой специализации. Считали, что пора наконец заняться изучением образа жизни этих красивых птиц на самом «Острове райских птиц», как часто называют Малый Тобаго. Ведь никто не знает даже того, где они вьют свои гнезда.

Но до сих пор никто не предложил своих услуг, возможно, из-за оклада, который не превышает 50 фунтов в месяц. Однако бывает и меньшая зарплата для натуралистов-исследователей. В данном случае, безусловно, существует и другое препятствие. Дело в том, что претендент на этот пост связывается договором прожить два года на практически необитаемом Малом Тобаго. А время это можно использовать куда лучше в той же самой Вест-Индии. На Больших и Малых Антильских островах множество местных птиц, биология размножения которых остается еще неизвестной. А ее важно изучить, пока еще их естественная среда не изменена окончательно и сами они не разлетелись по всему свету…

Сам я этой работой не интересовался. Мне просто хотелось хотя бы одним глазком взглянуть на райских птиц, тем более что их появление на Малом Тобаго нисходит еще к тем временам, когда была сделана первая в мире попытка спасти от истребления некоторых представителей животного мира, создав, так сказать, неприкосновенный запас.

О существовании этих изумительно красивых птиц Европа впервые услышала в XV веке, когда венецианский купец Николо де Конти вернулся из путешествия на Яву. А через 100 лет после этого янычары турецкого султана стали украшать свои головные уборы замечательными плюмажами, уверяя, что перья эти принадлежат самой Птице Феникс! На самом же деле это были перья райских птиц, попавших к туркам по торговым путям через Индийский океан. К тому же времени в Европу стали поступать и целые шкурки райских птиц. Впервые они были сюда привезены участниками кругосветного плавания экспедиции Магеллана.

А так как у этих шкурок отсутствовали лапки, го о птицах распространялись самые фантастические истории. Уверяли, что эти птицы — из рая! Когда они вылупливаются, то летят к солнцу и от солнечного света приобретают свою сверкающую окраску. Всю жизнь они проводят в воздухе. Создатель устроил так для того, чтобы они не соприкасались с «земной грязью». Считали, что даже и птенцов они высиживают в воздухе… Самки-де откладывают яйца на спине самцов и там же высиживают их, а он продолжает летать…

Впоследствии более скептически настроенные орнитологи развенчали большинство этих мифов. Но вера в то, что у райских птиц нет ног, жила еще долго. Постепенно пришли к выводу, что отдыхают они в висячем положении, зацепившись за ветви деревьев своими длинными хвостовыми перьями. Даже сам Карл Линней настолько поддался обману, что по-латыни назвал этот вид «apoda», то есть «безногие». Название Paradisea apoda сохранилось и по сей день, несмотря на то, что один английский исследователь уже в конце XVIII века объяснил происхождение этого мифа тем, что островитяне, изготовляющие шкурки райских птиц, лапки отрывают.

В XIX веке, когда шел процесс колонизации Новой Гвинеи, европейские и американские дамы завели моду украшать свои прически эгретками и даже целыми чучелами райских птиц. Вот тогда-то и расцвела торговля красивыми шкурками с островов, лежащих к северу от Австралии. В 80-х и 90-х годах ввоз их разросся до 50 тысяч штук в год, а к началу нашего столетия нависла опасность быстрого и полного истребления вообще многих видов птиц.

К наиболее истреблявшимся принадлежали именно «безногие», именуемые обычно в орнитологической литературе большими райскими птицами. Водились они лишь на островах Ару, лежащих перед западной частью Новой Гвинеи.

Птицы эти были известны не только как модное украшение. Альфред Рассел Уоллес, который почти одновременно с Дарвином пришел к мысли о том, что развитие видов происходит путем естественного отбора, в своей книге «Малайский архипелаг — страна орангутанов и райских птиц» (Лондон, 1869 г.) рассказал об изумительных брачных плясках больших райских птиц именно на острове Ару. Он писал:

«В брачный период птицы эти впадают в «сакелеми», как это называют местные жители, то есть в «танцевальное исступление». Происходит это в лесу, на определенных (не плодовых) деревьях, обладающих колоссальными кронами с толстыми ветвями и крупной редкой листвой. Здесь птицы располагают достаточной ареной для игрищ и гордого хвастовства своим оперением. На одном таком дереве собирается от 12 до 20 самцов. Они хлопают крыльями, вертят шеями и ерошат свои изящные перья, которые все время вибрируют. Непрерывно перелетая с ветки на ветку, проделывая в воздухе немыслимые пируэты, они превращают дерево в яркую, многоцветную карусель из сверкающих перьев».

Многие, особенно на родине Уоллеса, возмущались при одной мысли о том, что такая изумительная птица может пасть жертвой человеческого тщеславия. И английский издатель Вильям Ингрэм решил сделать серьезную попытку спасти хотя бы некоторое количество райских птиц, перевезя их в надежное место. Для этого он купил лежащий близ вест-индского Тобаго островок Малый Тобаго размером около 180 гектаров и снарядил экспедицию на остров Ару.

Стен Бергман в своем труде «Дикари и райские птицы» (Стокгольм, 1950 г.) сообщает, что в Новой Гвинее он встретился с пожилым джентльменом Вильфредом Фростом, прибывшим туда для отлова живых райских птиц по поручению Лондонского зоопарка. Выяснилось, что Фрост уже в 1909 году побывал в этих краях для того, чтобы отловить на островах Ару 25 живых больших райских птиц и перевезти их на Малый Тобаго. Совершенно верно, именно в этом году и прибыл первый транспорт молодых райских птиц на остров, купленный Инграмом. И к 1912 году, когда эта «спасательная операция» была полностью закончена, 47–48 экземпляров Paradisea apoda были доставлены живыми в свое вест-индское убежище.

После смерти Ингрэма в 1929 году трое его сыновей передали Малый Тобаго властям тогдашней британской колонии, ныне государству Тринидад и Тобаго на условии, что место обитания райских птиц объявят заповедником, где будут строго следить за тем, чтобы до их перышек не добрались местные жители.

Судя по тому, что птицы здесь сохранились до сих пор, условие было выполнено. И это отнюдь не «призраки» старых протеже сэра Вильяма, сохранившиеся в течение полувека. Здесь неоднократно видели молодых птиц. Значит, они должны где-то гнездиться. Но больше о них, увы, ничего не известно. Данные об их количестве весьма расплывчаты — «от одной до трех дюжин…» Объясняется это их изумительной способностью прятаться, когда на острове появляются люди. Немало подающих надежды исследователей райских птиц были вынуждены возвращаться оттуда, как говорится, не солоно хлебавши. Неужели же и мне тоже не повезет?

Поздно вечером прямо с самолета я отправился в туристскую гостиницу на Тобаго «Святилище райских птиц», как раз напротив Малого Тобаго.

На следующее утро в рыбацкой лодке с подвесным мотором я перебрался через трехкилометровый пролив в этот маленький заповедник.

На берегу меня встретил рослый чернокожий лесник Джереми Джордж. Он показал мне дорогу по крутым, заросшим лесом холмам, самая высшая точка которых чуть больше 140 метров над уровнем моря. Был засушливый сезон, и большинство лиственных деревьев стояли оголенные. Зеленели только ряды дикого ананаса и эпифиты. Повсюду раздавалось квохтанье одичавших домашних кур, которые, как ни странно, водились на острове во множестве. В бамбуковых зарослях и вокруг пальм жужжали колибри, собирая нектар с белых орхидей, болтали желтозобые американские иволги и щебетали какие-то маленькие птички… И вот наконец мы услышали первые звуки своеобразного монотонного посвистывания райских птиц.

Мы ответили тем же призывным свистом, но безрезультатно. А тут еще, как это бывает в засушливый сезон, внезапно разразился проливной дождь, и птицы попрятались. На то, чтобы после дождя осторожно выследить их, снова ушло добрых два часа. Никакими танцами они, конечно, не занимались. Слишком уж неустойчивой была погода. Моим скромным желанием было полюбоваться хотя бы тенью изумительного чуда этого острова. В сотне метров от нас, на одном из мысов, мелькали между деревьями силуэты этих птиц, и несколько минут я смог следить в бинокль за парой пушистых золотых плюмажей, пока они не исчезли из поля зрения за банановыми посадками в лесу.

Сперва я был удивлен зрелищем банановой плантации на острове, отведенном под птичий заповедник. Но полученное мною объяснение было вполне убедительным. На Малом Тобаго для плодоядных райских птиц корма не хватает. Нет на нем и достаточного количества воды, и на деревьях вдоль крутых тропинок повсюду развешаны поилки с пресной водой. Без этого «сервиса» птицы никогда не смогли бы выжить на своем «Острове райских птиц».

Таким же заботливым уходом объясняется и то, что они до сих пор еще живут и по другую сторону земного шара, где голландское правительство в 1920 году объявило их заповедными. С этого времени увеличилась их стая и на островах Ару, вообще-то не являющихся их единственной родиной. Райские птицы водятся и в южной части Новой Гвинеи, хотя это, по-видимому, до сих пор остается неизвестным авторам стандартных трудов о птицах земного шара. Но до Новой Гвинеи и островов Ару слишком далеко. Американцам и европейцам значительно проще добираться до Тобаго.

На Малом Тобаго небольшой американской экспедиции удалось, например, заснять на киноленту удивительные балетные на и фигуры, которые самцы выплясывают перед своими самками. Национальное географическое общество в Вашингтоне послало туда своих сотрудников — орнитолога Е. Томаса Джиллиарда и фотографа Фредерика Кента Треслоу. Перед ними стояла нелегкая задача…

Китаец-бармен из «Святилища райских птиц» расскажет вам, что просидели они на Малом Тобаго целый месяц и собирались уже уезжать, когда птицы наконец, распушив перья и размахивая золотистыми хохолками, затеяли свои танцы… как раз перед их тайником!

Строго-то говоря, из наблюдений за жизнью райских птиц на Малом Тобаго много нового не извлечешь, за исключением некоторых особенностей их приспособляемости к здешней бедной природной среде. Но как пример современных мероприятий по спасению животного мира история их заслуживает внимания. Сэр Вильям Ингрэм был другом животных и далеко опередившим свое время деятелем по охране природы. Ведь только после второй мировой войны более или менее общей заботой становится изыскание средств, обеспечивающих сохранение жизни исчезающих животных путем разведения их вдали от родных им мест.

О том, что Малый Тобаго «застрахован от катастроф», конечно, можно спорить. Достаточно не больше одного урагана, чтобы целиком погубить всю здешнюю стаю райских птиц. Но от людей этот маленький заповедник защищает их полностью. Да и кто же пожелает птицам зла, если плата за доставку к ним на лодках любознательных путешественников равняется дневному заработку трех-четырех чернокожих рыбаков.

ВДОЛЬ И ПОПЕРЕК ГВИАНЫ

Высоко над глубоким ущельем у Кайетера, где воды реки Потаро обрушиваются вниз с высоты 226 метров, в воздухе взад и вперед как стрелы проносились черные стрижи. Знаменитые «кайетерские стрижи», выбравшие для высиживания птенцов такое надежное место, как скальная стена за этим водопадом. Он в 4,5 раза выше Ниагары, но лежит так далеко (на самом краю плоскогорья Би-Джи), что за целый год не больше чем сотня-другая любопытных приезжих забредет сюда полюбоваться великолепным зрелищем.

Несколько поодаль от водопада, в лесу, объявленном заповедником, в ветвях обезлистевшего в засушливый сезон дерева, распевал желтый касик (от слова «кацик» — индейский вождь). Каждый раз, когда самка прилетала с новыми прутиками для гнезда, свисавшего с ветки гигантской вытянутой каплей, самец проделывал над ним невероятный кульбит и издавал звонкий кудахчущий крик.

Над кронами деревьев, громко галдя, стайками носились красно-синие попугаи ара, звонкие цикады заполняли лес своими металлическими трелями да доносилось отдаленное эхо дикого рыка обезьян-ревунов. Кроме этого, ничто не нарушало мир и покой вокруг кайетерского «Водопада старого человека», вдохновившего Эвелин Вог на возвышенные размышления в ее книге «Девяносто два дня» (1934 г.), где описано путешествие по дебрям Южной Америки.

Незадолго до того как я прилетел к Кайетеру на одном из маленьких гидропланов, курсирующих между реками внутренней части Британской Гвианы, я побывал в одной из деревень индейцев араваков на берегу реки Махаика-ривер. Вдоль болотистых берегов реки тянулся густой дождевой лес, опускавшийся плотным зеленым занавесом за высокими зарослями тростника «мукки-мукки», как араваки называют крупных родичей нашего пятнистого арума и дикого белокрыльника. При приближении моей лодки то тут, то там с илистых отмелей соскальзывали вводу кайманы. Над лесом кружили грифы-индейки. Кое-где сидели на верхушках деревьев или летали над мутными водами реки змеешейки — птицы с длинными, змеино извивающимися шеями, своеобразные родичи бакланов.

Птицы, которые ползают лучше, чем летают

Именно здесь, в болотистых лесах по берегам рек северной части Южной Америки, гнездится одна из редчайших птиц — гоацин, или птица-цыганка, из семейства куриных. Величиной она с фазана, с пушистым красно-коричневым хохолком на голове и с синими кольцами вокруг глаз. Спинка у нее пестрая, а крылья и грудка — красно-кирпичные. Но красивой ее не назовешь. Скорее она производит впечатление просто расфуфыренной в пестрые яркие тряпки, отчего и получила свое прозвище цыганка. А то, что ее называют гоацином, по-моему чистейшее недоразумение.

Испанец Франсиско Эрнандес, посетивший Новый Свет в XVII веке и собравший, в частности, сведения о его животном мире, слышал рассказы о том, что в Мексике есть птица, которая называется гоацином. «Она питается змеями, — писал он. — Ее косточки снимают боль от ран в любой части человеческого тела. Запах ее оперения вселяет новые надежды в тех, кто сохнет от болезни…»

Из его описания чего-либо определенного не извлечешь. В большей своей части оно совершенно фантастическое. При этом остается абсолютно неизвестным, какую именно птицу он имеет в виду. Раз утверждается, что она питается змеями, то, по-видимому, это хищная птица. И ею никак не может быть растительноядная цыганка, которая к тому же в Мексике не встречается. Но первые европейские зоологи, изучавшие шкурки птицы-цыганки, этого не знали и — в немалой степени оттого, что она отличается своим мускусным запахом, — сочли, что Эрнандес имел в виду именно ее. Таким образом эти птицы получили латинское название Opisthocomus hoazin.

Но гоацин заслуживает внимания не происхождением своего названия, а тем, что в нем сохранились черты, напоминающие ископаемых доисторических птиц. Важнейшие из орнитологических ископаемых находок свидетельствуют о том, что птицы произошли от одной из групп ящеров. Предполагается, что пращурами доисторических птиц были древесные ящеры, а появление у них крыльев объясняется их приспособляемостью к скользящему полету либо с ветки на ветку, либо с одного дерева на другое. При посадке они пользовались крыльевыми когтями, которые позднее исчезли у большинства птиц по мере того, как их «летательные конечности» становились все более вытянутыми.

К небольшому существующему сейчас исключению принадлежат страусы, у которых сохранились когти на всех трех крыльевых пальцах. Есть коготь и на крыльях у части птиц из семейства пастушковых, по крайней мере у их птенцов.

Но лишь гоацин по-прежнему пользуется своими «крыльевыми когтями» приблизительно так же, как доисторические птицы. Правда, пальцы с когтями — по два на каждом крыле — подвижны только у их птенцов. У взрослых особей когти эти загнуты назад, а пальцы сросшиеся. Но это не мешает им карабкаться лучше, чем летать. Гоацин все время проводит на мангровых деревьях. Если его вспугнуть, то он либо спрячется в листве, либо, хлопая крыльями, перелетит на другое дерево, всего в нескольких десятках метров. Растопырив пальцы лапок, он проделывает то, что некоторые наблюдатели называют «неустойчивой посадкой», и часто, прежде чем обрести равновесие, проползает между ветвями порядочное расстояние.

Довольно странно, что изучением этой птицы занимались лишь немногие, хотя она отнюдь не скрывается в непроходимой части дождевого леса. За ней довольно легко наблюдать даже прямо с лодки, плывущей по реке. Одним из первых, обративших на нее внимание, был Вильям Биб. В одной из своих книжек о Гвиане он пишет о том, как испугался, когда птенец гоацина неожиданно плюхнулся из своего гнезда прямо в реку. Биб очень обрадовался, увидев, что это вовсе не так уж опасно, как ему показалось. Птенец гоацина прекрасно плавал под водой. Немного погодя, он вынырнул и пополз по мангровым зарослям. Не теряя направления, он прямехонько отправился к своему гнезду. Там, где птенцы других птиц оказываются совершенно беспомощными, малыши гоацина успешно справляются благодаря своим когтистым «пальцам доисторической птицы».

Уже одно это наблюдение должно было бы вызвать более пристальный интерес к этой птице. Но прошло более 40 лет, а никто так и не занялся изучением образа жизни гоацинов, пока всего несколько лет тому назад ими не заинтересовался другой американец — Лир Гриммер из Смитсоновского института. Он трижды побывал в Британской Гвиане ради этой птицы. Поездки его оказались весьма плодотворными, было выяснено много нового. Гриммер, в частности, полагает, что гоацины гнездятся не парами, как большинство других птиц, а, так сказать, семейными группами, состоящими иногда из шести и больше членов.

Все члены такой семейной группы принимают участие в строительстве общего гнезда, похожего внешне на гнездо серой цапли. Оно грубо слеплено из толстых сучьев и веток. В него самки откладывают яйца, которые высиживаются и самцами и самками по очереди. Меняясь местами, они отвешивают друг другу короткий официальный поклон…

По внешнему виду самку от самца не отличишь. Даже сам Гриммер, считающийся лучшим знатоком гоацинов, не берется это сделать. Незадолго до возвращения домой из своей третьей поездки в Гвиану он послал оттуда самолетом трех гоацинов в Национальный зоопарк в Вашингтоне. Два из них довольно быстро сдохли. Третий прожил шесть месяцев. Гриммер звал его Чарли, но при вскрытии оказалось, что это была самка.

Кроме того, он пробовал на месте — в Гвиане — вскармливать птенцов-гоацинов. Из этого ничего не вышло, хотя Гриммер и кормил их естественной для них пищей — крупными сердцевидными листьями мукки-мукки. Возможно, им не хватало какого-то важного вещества, которое они получают в полупереваренной в зобах своих родителей кашице, пока те их кормят сами.

Практически до сих пор даже в самой Гвиане никому не удавалось держать гоацинов в неволе. Но зоологи народ упрямый, и, судя по тому, что пишет Гриммер в журнале «Нейшнл джиогрэфик» (1962 г.), он не утратил надежды на успех. Анализами удалось установить, что мукка-мукка очень богат алюминиевыми солями… «Это открытие может послужить солидной помощью при нашей следующей попытке кормить пойманные экземпляры, — пишет Гриммер и добавляет: —…За последние три года мы многое узнали о гоацинах. Да и Чарли прожил у нас достаточно долго, чтобы я почувствовал уверенность в том, что этот странный вид можно с успехом и содержать и разводить в неволе…»

Оба эти вывода выглядят несколько поспешными на фоне всего остального, что сам же Гриммер рассказывает об образе жизни гоацинов. Они, по-видимому, невероятно привязаны к окружающей их среде, к своему лесному участку. Например, когда земснарядом уничтожили растительность на том месте, где было гнездо семи гоацинов, это не помешало им вернуться на то же самое место. Сделали попытку прогнать их с поваленного мертвого дерева, но это ни к чему не привело. Даже когда здесь не осталось мукка-мукка, птицы никак не хотели понять, что надо отсюда улететь. Они предпочли остаться и умереть с голоду.

Это, отнюдь, не совпадает с представлением о приспособляемости в животном мире. Что же касается их инстинкта продолжения рода, то Гриммер установил, что они выводят птенцов в дождевой сезон. Если нет дождей — а это случается, — то нет и птенцов-гоацинов. Кто знает, не связан ли инстинкт размножения этих необыкновенных птиц со всем процессом буйного расцвета природы, начинающегося в дождевом лесу с приходом дождей?

В местах, где живут гоацины, в сумерках над зеркалом вод носятся летучие мыши-рыболовы, а всевозможные тропические лягушки и насекомые задают свои нестройные концерты… Познакомившись с природной средой гоацинов, убеждаешься в том, что одним лишь прибавлением алюминиевых солей в корм не поддержишь инстинкта самосохранения у этих своеобразных и до известной степени примитивных птиц…

В родных гоацинам местах их существованию почти ничто не угрожает. Никто не станет есть птицу, пахнущую мускусом. Правда, не исключено, что кто-нибудь подстрелит ее просто так, ради забавы. Но риск этот не настолько велик, чтобы выращивать их в неволе, спасая от уничтожения, как это делается теперь в отношении других животных. А мангровые заросли всегда останутся такими же, какими они были в те времена, когда доисторические птицы повсюду ползали и карабкались в юрских тропических девственных лесах.

Правил охоты нет

И наоборот, многим другим животным в Гвиане приходится плохо. За десять часов плавания по Махаика-ривер я насчитал трех, повторяю: трех кайманов! И это там, где эти крокодилы должны водиться сотнями. Их пристреливают повсюду, где только они появляются. Идут они главным образом на чучела — сувениры для туристов. Если судить по рекламным объявлениям немецких и шведских газет, то чучела кайманят можно купить даже в Европе. Но что хуже всего, гвианцы палят направо и налево просто из страсти к стрельбе. Этому я сам был свидетелем за время своего плавания по Махаика-ривер.

С крыши каюты вдруг грохнул выстрел! Крупный красивый ревун, сидевший на дереве на берегу, камнем пролетел вниз головой несколько метров, наконец ухватился за ветку и исчез из виду. Было очевидно, что он тяжело ранен. Не менее очевидно было и то, что один из наших спутников, индиец, не сдержал зуда в пальцах, хотя у него не было ни малейшего шанса добраться до добычи, если он ее убьет. Житель Гвианы даже в тех редких случаях, когда он не заинтересован в диком животном как в продукте питания или как в товаре, который можно продать, непременно использует его хотя бы как мишень для упражнения в стрельбе.

Единственно, где есть кое-какой порядок в охоте, это в голландском Суринаме. Там в густонаселенных берегойых районах введен «закрытый сезон» для охоты на млекопитающих и птиц. Правда, действует это правило постольку, поскольку это сейчас возможно… Сам суринамский главный инспектор охраны природы, он же председатель Верховного суда Ф. Хавершмидт[48] в беседе со мной высказывался не очень-то оптимистично. Даже в заповеднике на реке Коппенам, где водятся фламинго и прочие редкие птицы, они далеко не вне опасности. Не хватает объездчиков. А поскольку теперь и внутренние области страны становятся доступными для регулярного воздушного сообщения, то мистер Хавершмидт опасается, что положение быстро станет критическим и там. Охота в глухих дебрях побережья разрешается до сих пор даже проезжим иностранцам.

Суринамские власти, конечно, могли бы ввести выдачу разрешений на охоту в лесах и саваннах только тамошним жителям. Так делается у нас в Швеции, в том числе и в национальных парках на севере, где за здешними лапландцами сохраняется «право выпаса, лесного промысла, рыболовства и охоты на зверей, кроме медведей, рысей, лосей или орлов…» (Закон охраны природы, § 4). И возможно, что такое постановление следовало бы ввести уже сейчас, еще до получения Суринамом самоуправления.

В Британской Гвиане от лиц, заинтересованных в охране природы и упорядочении охоты, я слышал жалобы на то, что британские власти не желают вводить закон об охоте, хотя они еще и имеют возможность это сделать. Единственный 40-летней давности шаг, сделанный в этом направлении, — запрет охоты на птиц. Да и то никто с ним не считается. И похоже, совершенно исключено, чтобы кто-либо из местных политиков отважился на столь непопулярное дело, как упорядочение охоты.

Во многих местах внутренней части Британской Гвианы, безусловно, дичи пока достаточно, включая таких крупных кошачьих, как пумы и ягуары. А вот со зверями, обитающими в прибрежных районах, дело обстоит все хуже и хуже. Глава исторического, этнографического и природоведческого музея Британской Гвианы Винсент Рос и препаратор этого музея эксперт-орнитолог Рам Синг сомневаются, например, в том, что фламинго и красный ибис продолжат выводить в Британской Гвиане свое потомство. И наоборот, мистер Рос еще питает известную надежду на спасение другого животного, которому тоже грозило истребление, а именно южноамериканского ламантина, или маната.

Ламантины на государственной службе

Считают, что эти похожие на тюленя, крупные, медлительные растительноядные происходят от копытных в противоположность тюленям, предки которых — наземные хищные. Ламантины когда-то понемногу водились повсюду — от Флориды до бассейна Амазонки. Теперь же на большей части вест-индского островного мира они истреблены. Да и на ламантинов, обитающих в реках Британской Гвианы, долгое время закон об ограничительном сезоне охоты не распространялся. И само собой разумеется, что в этой стране, где кто угодно и где угодно мог заниматься охотой сколько ему заблагорассудится, не было недостатка в желающих подцепить этакий четырехметровый «кусочек» мясца…

Однако уже с 1885 года этих животных стали держать в запрудах Джорджтаунского ботанического сада. Здесь они настолько «одомашнились», что ели из рук посетителей, — конечно тогда, когда им это было угодно! Когда же мне вздумалось попробовать их покормить, то эти неторопливые существа заставили ждать себя больше часа, прежде чем одно из них вынырнуло и соблаговолило понюхать травку, которую я протянул ему.

В старое время полуручных ламантинов специально держали в каналах на плантациях в прибрежных районах (часто лежавших ниже уровня моря), где голландские колонисты уже в XVII веке начали насыпать плотины и дренировать почву. Мистер Рос показал мне письменные доказательства того, что даже в начале нашего века в Нон-Парейль-Эстате было целых 12 ламантинов, в обязанность которых входило очищать воду от растительности, чтобы она не задерживала тока воды. Печально было лишь то, что им не хватало сообразительности и они гибли в своих каналах под баржами, груженными сахарным тростником. Поэтому использование ламантинов в качестве чистильщиков каналов было быстро прекращено. И о них не вспоминали до тех пор, пока шефу рыболовного ведомства Герберту Оллсопу не пришла недавно в голову мысль о том, каким образом можно ламантинов спасти от окончательного исчезновения.

Для начала он поселил несколько экземпляров в каналах, соединяющих пруды ихтиологической лаборатории с джорджтаунскими водяными бассейнами. И здесь таким образом быстро было покончено с причинявшей массу хлопот водной растительностью.

Затем он, организовав отлов нескольких десятков этих животных, расселил их по различным районам страны, где вскоре 70 ламантинов приступили к исполнению своих обязанностей в качестве, так сказать, «государственных рабочих по очистке каналов». Это оказалось несравнимо дешевле, чем наем людей для удаления из каналов растительности. Два ламантина за две недели прочищали канал шести-семиметровой ширины и 1500-метровой длины. При найме человеческой рабочей силы такая операция обошлась бы минимум в 1300 крон.

После этого в Британской Гвиане не осталось преград введению ограничительных правил охоты на ламантинов, а Оллсоп сразу же приобрел мировую известность среди природоведов, особенно после того, как он предложил, чтобы этих животных использовали так же и в других тропических странах. В 1952 году в английском журнале «Новости науки» он сообщил, что ламантины с величайшим удовольствием и аппетитом уплетают и водяной гиацинт Eichhornia (южноамериканское болотное растение, распространившееся по всему земному шару и сейчас мешающее судоходству по водным путям как в африканских, так и в азиатских тропиках) и сальвинию (тоже южноамериканского происхождения), представляющую собой серьезную проблему для Карибской плотины в Родезии.

Идея эта весьма удачна. Совершенно немыслимо, чтобы ламантины, если их переселить в Центральную Африку, Индию или Индокитай, могли бы причинить там какой бы то ни было вред. Пастись на сушу, как это делают гиппопотамы, они не выходят. Всю свою жизнь они проводят в воде, но рыбу не едят. Они интересуются только водной растительностью. И кроме приносимой таким образом пользы в дальнейшем можно рассчитывать и на то, что в тех тропических странах, где они приживутся и станут плодиться, значительно улучшится снабжение населения мясом.

Южноамериканские саванны

Вернувшись из путешествия вдоль всей полувысохшей пограничной реки Такату, наслушавшись криков попугаев и трелей цикад на бразильской стороне, я сидел и жевал свой вечерний бифштекс в ресторане Мелбро-Отеля в Летеме — маленьком центральном поселке Рупунунийских саванн. Вдруг из кухни выскочил угольно-черный поросенок и важно прошествовал через обеденный зал. Изысканности обычаев здесь нет, но зато недостатка в протеинах население Рупунуни не испытывает. Основная хозяйственная отрасль этих саванн — скотоводство. Бекон и гигантские бифштексы здесь подаются на стол утром, днем и вечером…

Внутренние саванны до сих пор возделываются лишь в Британской Гвиане, причем в той ее части, которая соседствует с Бразилией.

Такату впадает в приток Амазонки Рио Бранко, вдоль которого из Рупунуни можно доехать автомобилем до ближайшего провинциального центра Боа Виста. А вот через горы и девственный лес, отделяющий район саванн от Джорджтауна, нет никаких дорог. Поэтому здесь население тяготеет больше в сторону Бразилии, нежели остальной Гвианы. И есть все основания предполагать, что часть его, когда англичане уйдут отсюда, предпочтет бразильское начальство джорджтаунскому.

И индейцы, и метисы обычно говорят на своих собственных языках — ваи-ваи, вапишана или макуши. Но если они говорят на одном из европейских языков, то предпочитают объясняться по-португальски, а не по-английски. Когда я посещал индейские деревни в сопровождении говорящего и по-португальски, и по-английски Тедди Мелвилла (его отец прибыл сюда в конце XIX века из Шотландии и женился на индеанке, в результате чего весь Рупунуни полон «мелвиллами»), то даже ему приходилось иногда пользоваться услугами переводчика для переговоров с деревенскими вождями и другими официальными лицами.

Только в самое последнее время благодаря самолетам «Бритиш Гвиана эйрвейс» здесь налажена регулярная связь с Джорджтауном. Теперь почти ежедневно в Летем прибывает транспортный самолет с товарами, а отсюда он возвращается в столицу с грузом говядины. Я и сам воспользовался одним из этих «мясных самолетов» для полета в Рупунуни, когда мне захотелось полюбоваться южноамериканской саванной.

Когда самолет по пути в Летем приближался к своей первой остановке в Каранамбо, я уже с воздуха приметил первые термитники. Словно древнескандинавские серые могильные камни, разбросаны они тут и там по саванне, часто удивительно близко один к другому. Сооружены они, как правило, либо вокруг ствола небольшого деревца, либо вокруг куста, либо просто вокруг столбика изгороди. Многие из этих прочных «цементных зданий» носят следы серьезных повреждений. Это значит, что здесь побывал гигантский муравьед, поработавший своими мощными когтями.

Меньший его родич — тамандуа — прекрасный лазальщик; питается он главным образом теми термитами и муравьями, которые живут на деревьях. Но в один из пышащих зноем полдней я и мои «извозчики» встретили такого «маленького муравьеда» бегущим по выгоревшей дочерна саванне, по-видимому, в поисках воды. С этим «товаром» на широких просторах саванн о выжженной или с еще продолжающей гореть травой к концу засушливого сезона дело обстоит очень плохо. Нам не раз приходилось петлять далеко в объезд, чтобы, буквально говоря, не попасть из огня да в полымя. Всюду стоял запах гари. А когда солнце садилось, то, насколько хватало глаз, вплоть до самого леса на холмах и горах становились видны многочисленные полосы огня. Можно было подумать, что в Британской Гвиане всех поголовно охватила мания поджога травы и лесов. А объясняется такая картина скорее небрежностью и легкомыслием, нежели нуждами землепользования.

И хотя реки пересохли еще не совсем, их все же часто можно было форсировать на «лендровере». Но гонять к ним на водопой скот рекомендуется далеко не везде. В бассейне Амазонки водятся пирайи — хищные рыбы, стаями нападающие на животных и людей; они известны своей невероятной быстротой и прожорливостью. В Летеме я слышал один из многих анекдотов о пирайях. Однажды через реку перегоняли скот. Чтобы избежать нападения этих злобных рыб, пастухи так разогнали стадо, что оно с быстротой молнии проскочило реку… «Реку-то оно перешло, но на тот берег вышли одни обглоданные скелеты…»

Животине на ранчо в засушливый сезон приходится очень плохо, если только для нее не заготовлены бассейны с водой или не пробурены колодцы. Но даже, невзирая на всевозможные меры, стада из года в год уменьшаются.

Ежегодные степные пожары и интенсивный выпас, начавшийся еще с того времени, когда сюда в XVIII веке впервые был ввезен из Бразилии крупный рогатый скот испанской длиннорогой породы, сильно сократили продуктивность саванн.

До этого единственными травоядными из млекопитающих здесь были олени да грызуны, так приспособленные природой к использованию естественной среды, что она не истощалась.

С появлением же стад домашнего скота увеличилось и население, что в свою очередь влекло дальнейший рост стада. И фуражной травы становилось все меньше. В последние годы на крупных ранчо пришлось резко сократить поголовье скота.

Правда, для улучшения положения стараются принимать меры, но особенного оптимизма это не вызывает даже у сельскохозяйственного эксперта д-ра Р. Хьюсона, с которым я беседовал в хорошо организованном Департаменте сельского хозяйства, учрежденном англичанами в Летеме несколько лет тому назад.

Сорок процентов площади саванн покрылось растительностью, которой скот не ест. Такую же площадь занимают и совсем неплодородные земли, на которых даже с помощью удобрений не разведешь засухоустойчивых трав. Во всяком случае до сих пор так и не удалось еще найти таких сортов трав, которые бы здесь росли.

На остальных 20 процентах земель успешно прижилась высокоурожайная трава пангола из Африки. Сейчас с ней ведутся эксперименты. Одновременно проводятся опыты по скрещиванию санта-гертрудских быков из Техаса с коровами зебу породы брама-кэттль, разводимыми даже в южных частях США. Быки эти дают крупное, богатое выходом мяса потомство, а браманки неприхотливы и довольствуются сравнительно неважной травой.

И наоборот, совершенно не удалась попытка скрещивания коров распространенной на побережье чернопятнистой фрисландской равнинной породы с английскими херфордскими быками. Бедняги быки дохли от солнечного удара. Некоторые светлые головы додумались обводить им глаза синей краской для защиты их нежной кожи, но и это не помогло…

Индейцев-скотовладельцев и по сегодняшний день очень мало. Ранчо принадлежат либо метисам, либо белым, в большинстве случаев бежавшим от цивилизации. Однако это не мешает «высшему классу» ранчовладельцев внимательно следить за событиями во внешнем мире. В одной из весьма состоятельных семей, где и отец и мать были индейского происхождения и куда меня пригласили отведать одно из индейских блюд, редко доступных иностранцам, маленькую дочурку звали Ингрид Бергман в честь любимой отцом шведской артистки!..

Много чистокровных индейцев работает на ранчо в качестве вакерос (пастухов). Но от должности пастуха до возможности обзавестись собственным стадом дистанция огромного размера. Ни в Макуши Вилледж, у подножия горы Кануку, ни в других индейских деревнях, включая прибрежные поселения араваков, не встретишь домашних животных крупнее, чем куры и собаки.

Индейцы возделывают маис, кассаву, батат и немного черного бразильского табаку. «Вот это по крайней мере действительно мужское курево!» — с чувством отозвался об этом зверском табачке один из американских ранчовладельцев.

Кое-где индейцы используют балату[49]. В основном же они живут охотой и рыболовством, пользуясь для этого растительными ядами.

Обратная сторона такого метода рыбной ловли в том, что домашний скот, напившись из отравленного водоема, может подохнуть. Особенно часто это случается в засушливый сезон. Другое, не менее печальное последствие применения ядов заключается в том, что рыба гибнет на большом пространстве по течению реки, и для восстановления запасов рыбы может потребоваться много лет.

Более, так сказать, «спортсменский» способ рыболовства — с луком и стрелами. Многие индейцы мастерски умеют это делать. Недостаток этого способа в том, что таким образом удается добыть максимум одну-две рыбы из всех тех, которых видно…

За время поездки в Рупунуни меня огорчило лишь то, что мне так ни разу и не удалось увидеть и сфотографировать такую редкость, как гигантский броненосец. Животные эти живут в своих подземных норах в лесах вокруг саванны. Но я по крайней мере узнал, где надо их искать, если я вернусь сюда еще раз. Некоторым утешением мне служило и то, что не один я оказался неудачником. С гигантским броненосцем не повезло даже английскому зверолову Дэвиду Аттенборо, причем дважды: и когда он несколько лет тому назад приезжал в Рупунуни с экспедицией, снаряженной телевидением Би-Би-Си и Лондонским зоо, и позднее, когда он ездил в парагвайскую саванну. Что неудача постигла меня, то это и неудивительно: я был один и располагал всего-навсего несколькими днями. Ну, а экспедиция Аттенборо, по словам местных жителей, держалась главным образом возле отеля Мельбро и животных, обитающих в саванне, приобретала у здешних жителей…

На голландской территории

Когда я улетал из Британской Гвианы, она даже на побережье была затянута густым и тяжелым дымовым покровом. Совершенно иную картину встретил я в тоже засушливом голландском Суринаме. Правда, в лесах вокруг деревень или отдельных хижин виднелись небольшие выгоревшие площадки, но никакого огня или дыма!.. И в то время как Джорджтаун кипел политическими страстями, здесь, в Парамарибо, столице Суринама, царила на удивление спокойная атмосфера. Не в пример гвианским англичанам ни одному голландцу и в голову не приходило говорить о необходимости уехать из страны. Наоборот, деятельность их, как и прочих здешних белых, была активнее, чем когда-либо прежде.

Одну за другой снаряжали и посылали все новые и новые экспедиции внутрь страны — в горные девственные леса и сухие саванны, до сих пор никем не заселенные, кроме местных уроженцев — индейцев. Здесь лежат необъятные, совершенно неисследованные пространства, где еще до сих пор линии границ между «тремя Гвианами» кое-где остаются неуточненными. В одном месте лежит обширный район, который и англичане, и голландцы наносят на свои карты как им принадлежащий. В ином месте голландцы спорят из-за другой территории с французами… Но, судя по всему, Суринам имеет сейчас более веские основания предъявлять требования на эти районы, нежели одни ссылки на кабинетные картографические данные.

Директор Суринамского музея энтомолог и эксперт по стрекозам д-р Д. К. Гейескес, ставший в Суринаме известнейшим из пионеров освоения неисследованных частей страны, рассказал мне, что он недавно наметил новые посадочные площадки во многих пунктах суринамских дебрей. Прежде, чтобы туда добраться, требовались недели или месяцы либо пешего пути, либо плавания в долбленках по рекам. Теперь же доставка в глубинные области страны путешественников — исследователей или хотя бы репортеров, пишущих о девственных областях, станет детской игрой.

Намеченные Гейескесом трассы воздушных путей включены в десятилетний план общего развития Суринама на 1955–1965 гг. По официальным данным, на социальные и санитарные улучшения, на школы, дорожное строительство и на всякие мероприятия, закладывающие фундамент быстрой индустриализации страны и повышения жизненного уровня населения отпускается 350 миллионов крон. Третью часть этой суммы ассигнует сам Суринам, другую треть дает Голландия, а последняя поступит из того же источника, но в форме долгосрочного займа. Однако это еще не все…

Как-то, пробираясь в глубь страны, я ехал из Парамарибо на автомашине по совершенно новенькой дороге, бегущей мимо мелких крестьянских хозяйств яванцев и своеобразных деревень лесных негров. Однако дороги этой хватило не больше чем на 100 километров… Оказалось, что выстроена она на американские денежки, как и тот объект, к которому она вела, — гигантская электростанция на реке Суринаме!

Здесь река, перегороженная дамбой 53-метровой высоты, затопила 1300 квадратных километров леса и множество негритянских деревень, населению которых пришлось покинуть свои родные места. Уничтожено немало красивых порогов, чему, конечно, рады далеко не все голландцы в Парамарибо. Но зато существует так называемый Брокопондопроект, обещающий дать 80—100 киловатт электроэнергии.

За всем этим стоит «Алюминиум Компани оф Америка» (АЛКОА), имеющая здесь свое дочернее предприятие СУРАЛКО. До сих пор задачей СУР АЛКО была эксплуатация богатых суринамских бокситовых залежей и отправка руды на север в США на судах, принадлежащих АЛКОА, часто под панамским флагом и с норвежской командой…

С окончанием строительства электростанции начинается выплавка бокситов в самом Суринаме и в США будут отправляться готовые алюминиевые болванки. Благодаря этому АЛКОА сможет наживаться на суринамской сравнительно дешевой (даже при условии существенных социальных улучшений) рабочей силе, так как транспортные расходы сведутся к минимуму. Вместо нескольких миллионов тонн бокситов нужно будет вывозить только 50 000 тонн алюминия в год…[50]

ЛЕСНЫЕ НЕГРЫ В СТРАНЕ ИНДЕЙЦЕВ

Когда я со своим переводчиком индийцем приехал в Монгутапу, деревню лесных негров на востоке Суринама, дома оказались только женщины и дети. На месте не было даже знахаря, который мог бы помешать мне или по крайней мере стребовать с меня деньги, когда я фотографировал его великолепного бога в «храме», сооруженном из хвороста и пальмовых веток. Все мужчины ушли на строительство дороги.

Деревни этих лесных негров, или, как их более вежливо именуют голландцы, лесных креолов, расположены по берегам рек. А старейшие из их поселений часто лежат над трудно форсируемыми водопадами, служившими им в свое время надежной защитой от нападения врага. Да, у них были враги и в этой, внутренней части страны. Индейцы не желали, чтобы чужаки проникали вдоль рек и завладевали их охотничьими и рыболовными угодьями. Но самые опасные враги лесных негров жили на морском побережье, принадлежащем белым плантаторам, от которых бежали либо они сами, либо еще их деды и прадеды.

Уже в середине XVII века, когда Суринам недолгое время принадлежал англичанам, туда стали ввозить первых рабов-негров из Западной Африки. Голландцы завоевали Суринам в 1667 году. Во время всеобщей заварухи, когда англичане покидали свои плантации, множеству рабов удалось бежать в леса. Первое время о них ничего не было известно, и голландцы вскоре обзавелись новыми рабами из Африки.

В 1712 году, когда здешние колонии опустошались французским флотом, голландские рабы помогли французам разграбить многие сахарные и кофейные плантации. После этого они тоже бежали в леса и примкнули к своим сородичам, уже поселившимся там раньше.

Многим из беглых негров удалось прихватить с собой огнестрельное оружие. С этих пор начался период набегов на лежавшие на отшибе плантации, рабы с которых охотно присоединялись к нападавшим. Кончилось это для них куда хуже, чем это можно было бы подумать. А как именно, видно из переведенного Самюэлем Эдманом, автором псалмов и учеником Линнея, «Дневника капитана Юхана Стедмана о его походах в Суринаме», документального описания того времени.

Капитан Стедман был одним из легионеров-шотландцев, посланных сюда голландцами, чтобы как можно крепче расправиться со «взбесившимися рабами», превратившими Суринам в ад для белых колонистов. Положение особенно обострилось после бурного восстания рабов в 1730 году, вспыхнувшего на казенных плантациях Берген-Даль и подавленного с невероятной жестокостью. Было это задолго до Стедмана, но он пишет, что некоторых из негров казнили следующим образом. Одного подвесили на железном крюке за ребро. Двое других были сожжены на медленном огне. Шестерых женщин колесовали, а двум молоденьким девушкам отрубили головы…

Таким способом хотели раз навсегда отбить охоту к новым восстаниям и набегам. Но подействовало это как раз обратным образом. Столкновения продолжались с таким ожесточением, что голландцы были вынуждены изменить тактику и пойти на переговоры о мире с лесными неграми, жившими вдоль берегов реки Сарамакка, или Серамика. В 1749 году было заключено мирное соглашение и совершен обмен дарами.

«…Тогдашний вождь повстанцев Аду получил при этом от губернатора испанскую трость с серебряным набалдашником, на котором был вырезан герб республики. Этот подарок был символом самостоятельности повстанцев. А в следующем году должны были последовать и другие обусловленные договором дары, главным образом оружие и припасы к нему. Взамен Аду отдарил губернатора луком и колчаном со стрелами — и то и другое собственноручной работы…»

В Новом Свете это был уже не первый случай признания европейской державой самостоятельности бывших рабов. За десять лет до этого англичане оказались вынужденными заключить мир с ямайскими марунами[51]. Но с другими повстанцами дела у колонизаторов по-прежнему шли плохо. Примером может служить так называемая Республика Палмарес[52] в Бразилии, с которой португальцам удалось справиться только после жестокой 70-летней борьбы[53].

Однако уже через год после заключения мирного договора с Аду в Суринаме начались новые столкновения. Голландцы, как было условлено, действительно послали то, что они обещали. Но случилось так, что небольшой отряд, эскортировавший дары, перехватили лесные негры, подчинявшиеся другому вождю. Они напали на этот отряд, уничтожили его и захватили все, что те везли. Аду счел себя обманутым и возобновил войну.

Голландским рабовладельцам предстояло еще многому поучиться… Правда, Суринам процветал как никогда. Стедман сравнивал эту колонию с великолепным плодовым садом, где плантаторы купаются в изобилии. Но закулисная сторона этого благосостояния европейцев была ужаснее, чем когда-либо. «Если негр не мог больше работать, — писал с возмущением шотландец-капитан, — его, конечно, не пристреливали, как старую лошадь или собаку. Но зато имелись другие эффективные способы прикончить его, не совершая прямого убийства.

…На открытой поляне на самом пекле устанавливался столб, к которому приковывали такого раба. В день ему выдавали только кружку воды и один пизанг. Таким образом, несчастный умирал медленной и мучительной смертью. Но в Суринаме это называлось не дать ему умереть с голоду! И убийца, который мог доказать, что он ежедневно снабжал покойного водой и пищей, считался оправданным…»

Наказание раба, совершившего какой-либо проступок, было тоже невероятно жестоким, тем более что оно фарисейски полностью отвечало древнему христианскому принципу: соблазнивший тебя член должен быть отсечен. Так, за время пребывания Стедмана в Парамарибо девять рабов были приговорены за попытку к бегству к отсечению ноги!

«…Такое наказание в Суринаме узаконено. Рабовладелец требует отсечения руки, и военный фельдшер за плату в шесть гиней совершает эту ампутацию… Несмотря на его «искусство», четверо умерло тут же после операции. Пятый в бессознательном состоянии ночью сорвал повязки и умер от потери крови. Эти злосчастные жертвы закона в течение всей операции курили свои маленькие трубочки с невероятно серьезным видом. В Суринаме повсюду можно встретить множество таких негров-калек. Хозяева обычно используют их как гребцов…

Когда я выразил свое мнение по этому поводу, подчеркнув свое удивление стойкости негров, ко мне обратился прилично одетый господин и сказал: «Мин-герр, по-фидимому, только что прибыл из Европы, раз он проявляет столь повышенную чувствительность и удивляется таким простым вещам. У нас здесь такое наказание — явление обычное… Я сам видел, — добавил незнакомец, — негра, разорванного лошадьми на четыре части. Перед самой экзекуцией он попросил стакан водки и нашел еще в себе силы горько пошутить, предложив палачу первым сделать глоток, чтобы убедиться в том, что водка не отравлена…»

Калечение и сжигание негров заживо стало здесь обычной практикой. Во мне стыла кровь от подобных рассказов, и я заперся в своей комнате в полном отчаянии от подобного обращения с людьми… И неужели же после всего этого хоть одному чужеземцу может прийти в голову удивляться тому, что в здешних лесах скапливаются целые армии мятежников, только и помышляющих о мести?..»

Восстание негров на реке Коттике, в северо-восточной части Суринама, на подавление которого прислали Стедмана, оказалось последним. Но зато оно и было наиболее кровавым. В 1773 году в Парамарибо высадилась прибывшая из Голландии шотландская бригада из 1200 крепких парней. На подавление восстания ушло пять лет, после чего уцелело не более сотни шотландцев.

Оставшиеся же в живых рабы бежали вверх по реке Марони, образующей границу с Французской Гвианой. Они осели на французской территории, на притоке реки Марони — Лаве. Их потомки называют себя бони. Это единственное племя лесных негров, живущее главным образом во французской части Гвианы. В сравнительно более поздние времена за реку Марони переселились лесные негры и других племен. Хижины этих негритянских переселенцев тянутся до самых холмов Сент-Лаурент-дю-Марони, старого филиала Острова Дьявола. Это подлинно призрачный город, где запущенные теперь, а когда-то величественные здания напоминают о том, что место это вплоть до 40-х годов нашего века было одной из самых страшных каторг.

Здесь явно и сейчас продолжает жить кое-кто из отбывших наказание. Несколько белых мужчин, производящих впечатление таких «освобожденных», глотали в качестве аперитива свой ромовый пунш в баре грязного ресторана, куда я зашел было позавтракать. Но я тут же обратился в бегство, напуганный видом крикливой и невероятно грязной официантки.

Здешняя тюрьма теперь уже не служит местом заключения. Ее здания превращены в бараки, которые сдаются неграм, и перед окнами бывших камер болтаются на веревках детские пеленки. Тощая старуха-негритянка при виде моей фотокамеры в ужасе завопила на своем креоло-французском диалекте, что за фотографирование нищеты надо штрафовать!..

Не могу оказать, чтобы я испытывал огорчение при расставании с Французской Гвианой, когда я вернулся к реке, где меня поджидало несколько симпатичных лесных негров из племени парамакка со своим каноэ, но уже оснащенным современным мотором!

Своеобразная культура

Перед своей поездкой в Суринам я поведал Винсенту Росу о моем намерении заглянуть в деревни лесных негров. Он рассмеялся и сказал, что такой визит может оказаться не совсем приятным, если верить путевым отчетам одной голландской экспедиции, плававшей вдоль рек Суринаме и Корентейне в начале нашего столетия… Отчеты ее недавно печатались в «Журнале музея Британской Гвианы». Из них видно, что их автор, К. К. Кайзер, нашел лесных негров просто отвратительными.

…«Утром десятого августа мы миновали Бакра-Кондре, она же Лианотеи, и, слава богу, поселение лесных негров осталось позади. Ночевке в негритянской деревне я предпочел ночевку в лесу. У лесных негров невероятно крикливые голоса, и они бесстыдные попрошайки. При этом они совершенно не желают чем-либо вам помочь. Их грязные хижины кишат паразитами, так что всю ночь не столько спишь, сколько ожесточенно чешешься. Все это с самого начала внушило мне отвращение к этим людям. Единственное положительное качество у их мужчин — это то, что они, как правило, очень сильны и великолепные гребцы. Виденные же нами деревенские женщины отнюдь не привлекательны. Они очень рано старятся и тогда остановятся еще уродливее; так что их «mе lobbe joe» («я тебя люблю»), в чем они иногда весьма щедры, ни в коем случае не соблазнительно…»

Для народа-господина такое отношение к аборигенам было типичным и обычным явлением. Но даже и в докладах шведских этнографов-путешественников по Гвиане я обнаружил явные следы того же самого… С тем, что население здесь назойливо, я согласен лишь постольку, поскольку они, как и жители некоторых других частей Вест-Индии и Гвианы, выпрашивали иногда у меня деньги, когда мне нужно было их фотографировать.

Деревни же, которые я видел, стояли на открытых песчаных местах, и в них не было никаких куч мусора, разносимого повсюду ветром, как это типично для трущоб вест-индских городов. По берегам рек можно было постоянно видеть купающихся или стирающих женщин, прикрытых обычно лишь пестрой хлопчатобумажной набедренной повязкой. Деревни были чистые и красивые. Фасады хижин, крытых пальмовыми листьями, как правило, причудливо расписаны разнообразными цветными узорами.

Декоративное искусство у лесных негров имеет большое значение. Украшается не только внешний вид жилища. Глядя на женщин, которые готовили пищу в открытых кухнях, общих для нескольких семей (ряд очагов под пальмовым навесом), я дивился тому, что они никогда не сидят прямо на земле. Это табу! Иногда они сидят на корточках, но чаще всего на седлообразных скамеечках, украшенных искусной резьбой.

Пищу в горшках они помешивают маленькими, похожими на весло поварешками с красиво вырезанными ручками.

По веслам мужчин-гребцов можно судить о степени достоинства их владельца: чем более искусной резьбой они покрыты, тем большего уважения, а также благосклонности женщин он заслуживает.

Орнамент чаще всего африканский, хотя и несколько видоизмененный. Большинство рабов, бежавших в XVII и XVIII веках в леса, в эти края попали прямо из Африки. Но часть резных поделок носит следы влияния индейцев. Именно в Гвиане найдены наскальные изображения, напоминающие отдельные из использованных неграми рисунков. У индейцев же научились они еще многому другому. Как карибы, араваки и прочие индейские племена, лесные негры разводят кассаву, корни которой они выкапывают и затем обрабатывают типично индейским способом. Длинная плетеная трубка «кассавансквизер», или «матапи», как араваки называют это приспособление, наполняется измельченной кассавой. Трубку эту подвешивают на балку в отвесном положении и выдавливают из нее сок. Он должен перебродить в своего рода пиво, а из выжимок пекут лепешки на больших круглых сковородах.

У индейцев же негры научились стрелять рыбу из луков. Их охотники и рыболовы считаются весьма меткими стрелками. Общеизвестно, что нигде в Суринаме дичи не приходится так плохо, как именно вокруг деревень лесных негров. По рекам они плавают в каноэ.

И только в одном этот художественно одаренный народ проявляет удивительное отсутствие фантазии (а может, это только кажется?) — в изображении своих богов. В Монгутапу, самом крупном из поселков лесных негров племени ауканов, или, как его еще зовут, дюка, я видел изображение Высшего Существа — Ню-анкомпона, западноафриканский прототип которого носит имя Нюаме у народа ашанти. Считают, что этот народ оказал наибольшее влияние на религию и культуру здешних лесных негров.

Внешне этот замечательный бог выглядит просто как закругленная сахарная голова с глазами, носом и осклабившимся ртом. Подробно разглядывать этого идола я не стал, чтобы никого не обидеть. Но по его белому цвету можно было предположить, что он покрыт «пембадоти» — своего рода священной белой глиной, которой обмазывают все культовые предметы и которая служит, так сказать, медиумом в общении со сверхъестественными силами.

Но молитвенный ритуал не ограничивается одной только белой глиной. Для умилостивления Нюанкомпона, духов предков или тех, к кому в том или ином случае надлежит обращаться, совершаются жертвоприношения. В таком случае иногда достаточно побрызгать землю у подножия божества водой, пивом или ромом. Но при значительных событиях обряд этот может оказаться весьма торжественным. Это видно из описания Стедманом церемонии заключения мира с лесными неграми в XVIII веке.

«…Негры, считавшие христианскую присягу не имеющей силы, потребовали, чтобы комиссары произнесли клятву по негритянскому обряду. Уполномоченные обеих сторон выступили вперед, поранили себе руку ланцетом и уронили по нескольку капель крови в калебасу[54] с чистой водой. После того как немного этой смеси было пролито на землю в жертву Высшему Существу, все присутствующие отпили из калебасы. У негров это называется испить крови друг друга. Затем «гадоман» — священнослужитель повстанцев — возвел свои очи к горе и призвал Небо и Землю в свидетели. С простертыми ввысь руками он провозгласил проклятие Всемогущего тому, кто первым осмелится нарушить этот священный и навеки заключенный союз. Это заклинание было подкреплено всеобщим «дасо!», имеющим то же значение, что христианский «аминь!»…»

Свои ритуальные пляски и песни нередко очень древнего происхождения лесные негры частично унаследовали от африканских сородичей. В их песнях множество африканских слов, в том числе имена всевозможных духов природы. Например, добрый змей — Дагове, злобный — Кроманти, который может являться и в обличье ягуара (а в Западной Африке — леопарда), гадкий паук Ананзи и многие другие, и по сей день сохранившиеся даже на Вест-Индском архипелаге.

Но на каком-либо из африканских языков суринамские негры, за исключением ямайских марунов, говорят так же редко, как и островные жители. В свое время рабовладельцы на своих плантациях специально перемешивали новоприобретенных негров различных племен. Делалось это для того, чтобы рабы не могли говорить друг с другом на непонятном хозяину языке. В результате развился особый «тарабарский» диалект, сохранивший подобно креоло-французскому африканский синтаксис, но лексический запас его образовался из слов, имеющих английские, голландские, португальские, африканские и индейские корни.

Насколько результат оказался странным, можно судить, например, по цитате из Евангелия от Иоанна: «Иисус ответил ему: я — путь, истина и жизнь». В Суринаме это звучит так: «Иезус таки ги хем таки: ми де на пази нанга до ваархайд нанга до лиеби». На этом «токи-токи» (от ломаного английского «talkie-talkie» — болтать) говорят не только лесные, но и городские негры и мулаты, а также некоторые яванцы, китайцы и индийцы, привезенные сюда по контрактам, после того как голландцы в 1863 году отменили рабство. Даже и часть индейцев понимает этот «токи-токи». И когда мы приехали в одну из карибских деревень на реке Марони, то вряд ли смогли бы поговорить здесь с людьми, если бы мой проводник-индиец не переводил мой английский язык на «токи-токи». Правда, особенно много сказано не было, так как индейцы принадлежат к числу вообще малоразговорчивых народов.

Приняли нас карибы приветливо; угостили соком кокосовых орехов и, между прочим, показали мне, как стреляют рыбу из лука. Узнал я также, что они отнюдь не набожные христиане. При въезде в деревню, конечно, стоит католическая часовня, но патер появляется здесь не чаще одного раза в месяц. И большинство индеанок, как и лесных негритянок, разгуливают в языческой невинной полунаготе…

Показательно, что наши гребцы — лесные негры — оставались возле своей лодки, пока мы с проводником-индийцем ходили в индейскую деревню, которая на «токи-токи» называлась Бигистон. Явной вражды между индейцами и неграми сейчас уже больше не существует, хотя никто не рассказывает таких страшных историй о жестокости индейцев, как именно лесные негры. И те и другие держатся своих районов и, насколько это возможно, избегают нарушать границу.

Считается, что в Суринаме живет не больше 5 тысяч индейцев, включая и те лесные племена, которые по-прежнему настолько пугливы и осторожны, что прячутся, если чужеземец доберется до их дебрей. Становища лесных индейцев можно обнаружить лишь при помощи аэрофотосъемки на пленку, чувствительную к инфракрасным лучам, которая запечатлевает их бивуачные костры.

Сейчас число индейцев как будто перестало уменьшаться. Раньше оно сильно сокращалось в результате болезней, которые заносили сюда и белые, и негры. Но рождаемость у них не так велика, как у лесных негров. Шесть различных племен лесных негров насчитывают сейчас 32 тысячи душ. Племена эти даже и теперь образуют, так сказать, «микрогооударства» в государстве, каждое в своей части Суринама.

В любой деревне лесных негров есть свой вождь, которого титулуют «капитан». В Суринаме и в Британской Гвиане это звание получают также и индейские вожди. Каждое племя избирает одного из этих «деревенских капитанов» своим верховным вождем — Гран Мэн’ом (Большим человеком). Пост этот сохраняется пожизненно. «Деревенские капитаны» отвечают за порядок в своих деревнях. Интересно, что суринамское правительство по-прежнему сохраняет традицию мирного соглашения XVIII века и ежегодно посылает Гран-Мэну дары, обеспечивая себе таким образом его благорасположение.

Но как долго лесные негры смогут сохранить свое особое положение и своеобразие своей культуры, сказать трудно. С того времени как в Суринаме стала всерьез развиваться промышленность, лесные негры начали работать либо на строительстве дорог в лесах, либо на бокситовых рудниках. Они стали получать деньги, а значит, и возможность приобретать промышленные товары и всевозможные модные новинки. Транзисторные приемники в их деревнях передают мелодии калипсо и стил-банда с Тринидада, бразильские ритмы и американскую танцевальную музыку. А это все больше и больше оказывает влияние на их собственную музыку.

Может быть, туризм в какой-то степени поможет им сохранить свою самобытность. Их резные кустарные изделия — излюбленные сувениры туристов. А их деревни Суринамское туристское бюро в Нью-Йорке широко рекламирует как интереснейшие аттракционы. Бюро путешествий в Парамарибо организует групповые поездки в те деревни, жители которых за сходную мзду всегда готовы исполнять свои дикарские танцы под аккомпанемент тамтамов и прочих африканских инструментов.

Но тому, кто хочет повидать этих удивительных потомков рабов, пока они еще окончательно не уподобились представителям современной цивилизации или не превратились в профессиональных актеров, не следует надолго откладывать свою поездку в Суринам.

БЕЛОЕ ВТОРЖЕНИЕ ИЗ АФРИКИ

Как только я ступил на берег, перепуганный кайман звонко шлепнулся брюхом в воду. Но ни одна из бесчисленных на этом острове птиц даже головы в мою сторону не повернула. Ни сидевшие в кронах деревьев ястребы, ни разгуливающие по земле серо-бурые кваквы, ни синие или трехцветные цапли, ни белые египетские цапли или еще более белоснежные хохлатые цапли решительно никак не реагировали на мое появление. Они давно привыкли к тому, что в этих зарослях Джорджтаунского ботанического сада Британской Гвианы, принадлежащих лишь им и кайманам, сквозь завесу тростника и «водяного салата» (Pistia stratiotes) ими любуются любопытные люди всех рас. Об этом парке, полном цветов, и о жизни его фауны Вильям Биб рассказал в своем труде «Edge of the Jungle» («На краю дебрей»), написанном в 20-х годах. Но в подробном описании жизни двух колоний цапель, каждая из которых живет здесь в своей лагуне, он ни слова не упомянул о белых египетских цаплях…

Биба можно было бы заподозрить в странном упущении, но дело объясняется тем, что в его время здесь этих цапель еще и не было. Вид этот, хорошо известный всем путешественникам по Африке, до 1930 года водился только в Старом Свете.

Орнитологи лишь в 1930 году, к своему удивлению, обнаружили, что эта белая африканская цапля перелетела через Атлантический океан в Британскую Гвиану! Правда, в соседнем Суринаме она уже встречалась и раньше — между 1877 и 1882 годами. Но, судя по всему, на южноамериканских берегах Атлантического океана она впервые прочно обосновалась лишь в конце 20-х годов нашего века.

Появление тогда в Гвиане больших стай египетских цапель, пожалуй, можно объяснить дрейфом по ветру. Но отнюдь не исключено, что могут отыскаться и более глубокие причины. Ведь приблизительно одновременно индийский подвид этой цапли распространился в восточном направлении, через Малайю и Индонезию вплоть до Новой Гвинеи и севера Австралии, где в 1948 году обнаружили, что птицы эти стали здесь размножаться в больших количествах. Едва ли птица может стать «космополиткои» случайно, ни с того ни с сего, внезапно и беспричинно.

Осев прочно в Британской Гвиане, она с неимоверной быстротой стала распространяться отсюда и дальше. А этого уже никак не объяснишь направлением ветров! Дело явно было в том, что «специальная полка» коровьей цапли в «продовольственной кладовой» природы оказалась в Новом Свете свободной. И не один, а целых два континента лежали здесь открытыми для ее иммиграции, темпы которой (по крайней мере поначалу) были прямо пропорциональны способности пришельцев производить потомство, готовое к странствиям.

Возможно, что именно рост приплода и вызвал быстрое распространение этой цапли с восточного берега Атлантики в другие места. Кстати сказать, одна находка свидетельствует о том, что из Старого Света может прибыть еще и новое подкрепление. Весной 1957 года на Тринидаде была обнаружена молодая птица, окольцованная в Испании, в районе Кото-Даньяна.

Сейчас эти белые африканские птицы распространились по всей северной части Южной Америки и проникают отсюда все дальше и дальше к югу. Около десяти лет тому назад их видели уже в Боливии.

Через вест-индские острова они добрались и до Северной Америки. Во Флориде они появились впервые в 1948 году. С тех пор их стаи стали привычным явлением во многих местах. Их можно встретить на западе, в Техасе, повсюду в южных штатах Атлантического побережья вплоть до Мэна, границы США. И не только Канаде, но и Ньюфаундленду знакомы их далеко залетающие стаи.

В Америке египетская цапля в отличие от большинства других диких иммигрантов животного и растительного мира отнюдь не нежеланный гость. А вот, например, обыкновенный серенький воробьишка стал бичом многих штатов США, так как его быстрое размножение вызывает массу хлопот.

Правда, в Гвиане несколько опасаются того, что египетские цапли частично вытеснят местные виды цапель. Ведь они оккупируют гнездовья здешних видов. Так уже случилось в местах обитания джорджтаунских колоний цапель, где египетская цапля оказалась сейчас самой многочисленной из живущих колониями цапель.

Но посевам человека они никакого вреда не причиняют. В Америке они сохраняют те же повадки, что и в других местах. На родине эти птицы бродят главным образом рядом с крупными травоядными млекопитающими. А здесь из-за отсутствия слонов, носорогов, буйволов и прочей крупной дичи они пристраиваются к домашнему скоту.

Я впервые увидел этих птиц на Тринидаде. На одном из лугов близ Каронийских болот я приметил несколько чернокожих людей, подкрадывающихся с ружьями в руках к молодым египетским цаплям, спокойно клевавшим что-то в траве. Чем кончилась эта охота, не знаю. Но, принимая во внимание сравнительное бесстрашие египетской цапли, сомневаться в успехе охотников не приходится…

Мясо этой цапли вполне съедобно. Очень редко можно увидеть, чтобы она ела рыбу. Египетская цапля почти целиком живет за счет насекомых. А при таком питании, естественно, мясо этих птиц вряд ли может пахнуть рыбьим жиром, не то что у нашей серой цапли. То, что египетская цапля охотно сопровождает и диких травоядных, и домашний скот, объясняется очень просто. Пасущиеся животные вспугивают из травы мириады насекомых. И именно поэтому египетские цапли чаще всего держатся возле головы пасущегося четвероногого.

Речь здесь скорее всего может идти только об односторонней помощи… Ведь копытные страдают главным образом от клещей и прочих паразитов, а исследование содержимого желудка египетской цапли показало, что они пренебрегают этими тварями. Для того чтобы в данном случае можно было говорить о подобии симбиозу, то есть сосуществованию со взаимной пользой, египетская цапля должна бы подобно африканскому волоклюю выклевывать паразитов из шкуры сопровождаемого ею животного. Но нет никаких убедительных свидетельств того, что они занимаются подобным «уходом за кожей», даже если они и заглатывают слепней, прогуливающихся по спинам своих «хозяев». То незначительное количество клещей, которое все же попадает к ним в желудок, они скорее всего подбирают из травы.

Некоторые утверждают, что в африканских саваннах египетские цапли оказывают ответную услугу диким животным, предупреждая их об опасности. Если они испуганно взлетают в воздух, то, само собой разумеется, обеспокоенные четвероногие бросаются в бегство. Но даже и эту форму симбиоза ученые сейчас уже берут под сомнение. В своем труде «Acta Tropica» («Тропическая зоология», Базель, 1958 г.) профессор Г. Гедикер пишет: «Эти птицы слишком доверчивы и взлетают только тогда, когда человек — главный враг диких животных — приближается довольно близко к тем местам, где они пасутся. О «предупреждении», таким образом, говорить не приходится. Практически четвероногие часто обращаются в бегство задолго до того, как цапли соблаговолят подняться в воздух…»

Что же касается домашнего скота, то тут совсем нет оснований для какого-либо симбиоза, основанного на предупреждении об опасности. Даже если бы египетские цапли и взлетали при приближении ковбоев или вакерос, то вряд ли это спасало бы животных от поимки и отправки на бойню!

Египетские цапли в свою очередь отнюдь не зависят от пасущихся четвероногих. Если они часто и составляют им компанию, то это объясняется скорее всего тем, что во время кормежки птицы действуют, так сказать, по линии наименьшей затраты энергии. В Африке они охотнее всего держатся мест, богатых кочевыми кузнечиками. Да и в Америке их можно увидеть тоже пасущимися самостоятельно, то есть без четвероногих помощников. Но они всегда держатся стаями.

Американский орнитолог Эндрью Мейеррикс в журнале «Естественная история» (1960 г.) описывает, как эти цапли занимаются промыслом. Сперва они осматриваются вокруг и или дерутся из-за места в стае, или чистят свои крылья. Затем одна или две птицы с краю стаи принимаются разглядывать почву, вертя своими тонкими шеями во все стороны. Потом одна из них вприпрыжку делает несколько шагов вперед и клюет кузнечика. Потревоженные насекомые взлетают. Тогда другая цапля из рядов стаи бросается за этими уже вспугнутыми насекомыми, поднимая из травы и остальных.

И тут начинается чехарда. Одна из птиц из задних рядов стаи поднимается в воздух, перелетает через всех и приземляется точно перед теми, которые уже приступили к охоте. Приземлившись, она клюет потревоженных ее появлением насекомых. Затем из стоящей стаи взлетают еще две птицы, перелетают через своих уже кормящихся товарищей и опускаются впереди них. Вертя шеями, они осматривают траву и хватают добычу. После этого и все остальные птицы стаей поднимаются в воздух и по очереди приземляются одна перед другой. Таким образом, те цапли, которые первыми начинали охоту, остаются далеко позади, и теперь наступает их очередь перелететь через всю стаю, чтобы снова оказаться в авангарде. И так далее…

И так цапли сыгранно, одна за другой тщательно обрабатывают луг методом, ранее не имевшим себе подобного среди насекомоядных птиц Нового Света. Эти африканские переселенцы обладают непревзойденным мастерством в эксплуатации (с помощью или без помощи травоядных) луговой фауны.

Вылетая на запад с большого пуэрториканского аэровокзала близ Сан-Хуана, я в своей записной книжке написал: «Сотни египетских цапель разгуливали по всему летному полю и клевали кузнечиков. Мне никогда до этого не приходилось видеть их сразу в таком огромном количестве даже в Британской Гвиане. Это дает представление о том, какие широкие возможности открылись бы перед этими птицами в прериях, льяносах и пампасах…»

Мейеррикс тоже спрашивает, что произойдет, когда эти пришельцы доберутся до необъятных травяных просторов на севере и на юге. «Нужно, чтобы там тогда оказались биологи и на месте проследили бы за ними…» А то, что египетские цапли доберутся в те места, он считает неизбежным. Вероятнее всего, это так и будет, хотя они могут там появляться только периодически.

В Старом Свете египетская цапля, по крайней мере частично, перелетная птица, хотя о трассах их перелетов и мало что известно. Здесь же есть признаки того, что они уже начали регулярные перелеты в Северную Америку, где часть их зимует во Флориде. Стаи их наблюдались также и над Флорида-Кэйс — длинной цепочкой мелких островков, образующих на Ки-Уэсте крайний аванпост США против Кубы[55].

Откуда появляются эти стаи, никому не известно. Возможно, с Кубы, а может, и с мексиканского Юкатана или еще откуда-нибудь… Это «белое вторжение из Африки» поставило американских орнитологов перед решением новых, интересных проблем, становящихся все сложнее и сложнее по мере того, как эти египетские цапли летят все дальше и дальше и на север, и на юг.

И наоборот, в Европе эта птица, судя по всему, не живет севернее южных частей Португалии и Испании, где она гнездится, между прочим, в Кото-Доньяна.

В Англии в 30-х годах выпустили этих цапель на волю из одного небольшого частного зоопарка и случайно одновременно сделали то же самое с сотней таких же птиц и в Вэпснеде. Эта попытка поселить их на воле кончилась тем, что небольшие белые цапли принялись летать повсюду, вызывая переполох среди потерявших голову орнитологов.

Острова и островитяне

ПОД СЕНЬЮ МОН-ПЕЛЕ

На Мартинику я впервые попал в день проводов масленицы. Было воскресенье, и ежегодный карнавал шумел так, как это случается только во французской Вест-Индии. О том, чтобы заняться каким-нибудь делом, не могло быть и речи. Все население безудержно предавалось карнавальному буйству. Я не смог даже повидаться с единственным на острове зоологом — священником ордена «Святого духа». Чернобородый отец Роберт Пиншон (доктор наук, специалист по пищеварительному тракту птиц, преподаватель мартиникской семинарии) предпочел на все время «оргий» удрать от карнавальных красавиц в горы и ловить там настоящих ночных бабочек.

Перед окнами моей гостиницы на площади Плас де ла Саван с утра до вечера непрерывно проходили карнавальные процессии. Еще до рассвета меня будили уличные оркестры, толпы чертей и ведьм, ряженых, выбеленных мелом негров и вымазанных сажей европейцев в самых фантастических костюмах.

В кафе рекой лился ром, а по ночам из клубов и танцзалов непрерывно доносились звуки креольских «бигуинов» и «меренг».

Лишь после четырехдневного безудержного веселья в полночь со среды на четверг с началом великого поста наступило затишье. Жизнь наконец стала входить в привычное для Мартиники русло. Участники карнавала протрезвились, а бежавшие от всей этой суматохи возвращались в город.

И вот тогда мне удалось несколько раз повидаться с отцом Пиншоном, владельцем интереснейших коллекций островной фауны. Он ежегодно собирал насекомых и птиц в разных местах Малых Антил и немало знал о вымерших и вымирающих животных этих островов.

Тогда же я познакомился и еще с одним интересным человеком — темнокожим ветеринаром Робертом Роз-Розетом, шефом так называемого Инициативного комитета острова Мартиники. Роберт Роз-Розет взял меня с собой в поездку по Атлантическому побережью. Мы встретили там негритянок, плетущих корзинки на индейский манер, осмотрели крошечный индуистский храм величиной не больше гаража для малолитражной машины. В этом храме я видел причудливые деревянные конные скульптуры богов.

Здесь, как и на британских островах Вест-Индии, сильно чувствуется индийское влияние. Определить, где живут люди, исповедующие индуизм, не трудно. Перед их домиками обычно стоят высокие бамбуковые шесты с коротенькими, развевающимися ленточками. На вопрос, что эти ленточки символизируют, индийцы отвечают: «Это наши «молитвы».

Однако сказать, какой процент населения французских Антил происходит от «индийских кули», трудно, так как в Вест-Индии, включая Тринидад, нигде так бурно не проходило смешение рас, как именно здесь. Но кроме европейцев и индийцев и кроме африканцев, которых здесь большинство, в непрерывном процессе смешения рас 300-тысячного населения Мартиники, несомненно, участвовали и индокитайцы. И не исключено, что тут не обошлось и без таитян.

На Мартинике встречаешь женщин, будто сошедших с таитянских полотен Поля Гогена. И даже если мартиниканки и не полинезийского происхождения, все же соблазнительно предположить, что, сидя на своем острове в Тихом океане, Гоген все время мечтал побывать на Мартинике, где в 1887 году он прожил несколько месяцев. Своих таитянок он, очевидно, подсознательно одарил некоторыми чертами мартиниканок. Во всяком случае он, конечно, никогда не забывал Антил. Ведь умирать он вернулся именно сюда. Правда, не на саму Мартинику, а на близлежащий остров Доминика — тогдашнее убежище всех эксцентричных европейцев, бежавших от цивилизации и общепринятых норм морали западного мира [56].

Мертвый город

Через несколько дней после карнавала в небольшом туристском автобусе я отправился в Сен-Пьер — древнюю столицу Мартиники. Из Фор-де-Франса дорога шла мимо церкви Эглиз де Балата, замечательной своими луковичными куполами. Она стоит на самой вершине горы. Говорят, в постройке ее принимала участие целая армия негритянок, подносивших строительный камень на головах. Церковь эта — точная копия парижской Сакре-Кер.

Затем по узким путаным горным тропам мы двинулись в глубь острова, где дождевой лес почти сплошь состоит из великолепных древовидных папоротников. И вот наконец мы добрались до развалин мертвого Сен-Пьера. По соседству с ним теснились здания маленького городка. Городок этот возник вместо Сен-Пьера, разрушенного в 1902 году самым нашумевшим в мировой истории вулканическим извержением.

Много дней подряд неистовствовал Мон-Пеле. Все время над вулканом висели огромные черные тучи дыма. Из кратера с высоты 1400 метров оплошной массой изливались кипящие потоки лавы и раскаленного шлака. На окрестности обрушивался ливень камней и пепла. По ночам над кратером вздымались огненные столбы. Не удивительно, что сен-пьерцы бросились вон из города. Да и не только они. Люди бежали и из других поселений северной Мартиники, соседствующих с этой «огнедышащей горой». Ведь даже и в самом Форде-Франсе, в 30 километрах к югу от вулкана, все улицы были покрыты толстым слоем пепла.

Удивительнее всего то, что городские власти даже и не пытались эвакуировать город, а ведь он лежал всего в десяти километрах от кратера, у самого подножия вулкана. К тому же напуганные жители окрестных деревень бросились в Сен-Пьер в поисках спасения, и это могло значительно увеличить число возможных жертв. Но власти уговаривали горожан спокойно сидеть по домам.

Катастрофа разразилась 8 мая 1902 года около 8 часов утра. Огненное газовое облако внезапно окутало склоны вулкана и со скоростью 150 метров в секунду пронеслось над Сен-Пьером.

Через несколько минут все 40 тысяч жителей города и беженцы из деревень сгорели живьем. Уцелели только два человека. Одним из этих счастливцев был негр Луи Кюпарис. Он отбывал наказание в одиночной камере подземной тюрьмы. Кое-кто утверждал, что он был приговорен к смертной казни якобы за убийство. Но это неверно. Его посадили туда на один месяц за простую драку. Люди, разбиравшие развалины через три дня после катастрофы, услышали его отчаянные вопли. Сперва они подумали, что это кричит злой дух, но потом, узнав голос человека, извлекли узника из спасшей его камеры.

Впоследствии Луи Кюпарис немало заработал на своем подобном чуду опасении. Немало заработали на нем и другие. Директор цирка П. Т. Барнум вывез его в США и сделал из него «аттракцион» в стиле столь популярных у американского зрителя номеров с бородатыми женщинами и всякого рода калеками. При этом Барнум, конечно, утверждал, что Кюпарис — единственный уцелевший во время катастрофы. В действительности же остался в живых — ив этом случае действительно чудом — еще один человек. В тюрьме он не сидел. Он был обыкновенный сапожник.

Последствия катастрофы оказались роковыми даже для судов, стоявших на рейде. Говорят, что, когда взрывная волна проходила над морем, мачты и трубы срезало словно бритвой. В самом же городе улицы, покрытые белой, как тальк, вулканической пылью, были устланы трупами. Смельчаки, отважившиеся отправиться туда сразу после катастрофы, видели, как по сточным каналам бежал горящий ром. Ведь Сен-Пьер, столица Мартиники, был центром ее экспорта сахарного тростника и рома.

Новой столицей Мартиники, ее главным экспортным портом теперь стал Фор-де-Франс. В некоторых высокопарных французских научных трудах можно, правда, прочесть немало громких слов о восстановлении Сен-Пьера. Но новые районы города красотой не блещут. Зато его восьмитысячное население живет в большей безопасности, нежели их предшественники. Вулканологическая лаборатория регистрирует любые изменения в деятельности Мон-Пеле, продолжающего и сейчас оставаться ненадежным. Не далее как в 1922 году даже при относительно слабом извержении вулкана власти начали эвакуацию города.

Но если новый, выросший здесь городок типичная «дыра», то руины мертвого Сен-Пьера — одна из самых основных туристских достопримечательностей Мартиники. Здесь, как и в Помпее, есть музей. Но он куда беднее и куда безвкуснее. Вперемежку со всяким не имеющим ценности хламом XVIII века здесь можно увидеть утратившие форму бутылки из под рома, осколки зеркал, расплавившиеся гвозди и всякую покореженную домашнюю утварь. Пожалуй, наибольший интерес представляют райки[57]. Они уже и сами по себе, как изделия, стали музейной редкостью. А кроме того, в них можно увидеть фотографии Сен-Пьера (до и после катастрофы) и Помпеи.

Однако посмотреть в них мне не удалось, так как маленький добрый хранитель музея монсеньер Сен-Жак при встрече с каждым новым посетителем приходит в неописуемый восторг. Он мечется от стола к столу и готов без конца рассказывать о каждой мельчайшей детали, в том числе о коллекции часов, столь драматически остановившихся за несколько минут до восьми.

Сен-Жак успел сообщить мне, что он сам был третьим уцелевшим во время катастрофы, что его буквально «выковыряли» ножом из спекшейся золы.

Тут появились мои спутники по автобусу и освободили меня из его плена. Нам нужно было ехать дальше, чтобы посмотреть развалины города, разрушенные улицы, площади и остовы гордых зданий XVIII века.

Но зрелище не производит особенного впечатления. Ведь Сен-Пьер не так древен, чтобы представлять исторический интерес, как, например, Помпея. А с другой стороны, его развалины недостаточно «свежи», чтобы европеец, видевший разбомбленные города, смог ярко представить себе весь ужас разыгравшейся здесь катастрофы… Я должен признаться, что наиболее глубокое впечатление на меня произвели не развалины, напоминающие об извержении вулкана, а весьма трогательная встреча с живым существом среди этих руин.

В одном из разрушенных кварталов я вдруг услышал нежное, дружеское «бон жур». Обернувшись, я увидел очаровательную молоденькую негритянку, стоящую в дверях домика, по-видимому прачечной. Девушка была во всем белом. Такой опрятной и изящной красавицы я до сих пор не видел нигде в Вест-Индии. Когда мы садились в автобус, чтобы ехать дальше, она стояла на пороге и махала нам ручкой, пока мы не тронулись в путь. И последнее, чем нас напутствовало это черно-белое очаровательное видение, был воздушный поцелуй…

Черное, белое и… легкомысленное

Эта сценка очень характерна для французских и британских островов Вест-Индии. Нужно сказать, что редко где путешественника-иностранца встречают так любезно, как здесь, не говоря уже о благосклонности здешних дам к белым мужчинам.

Правда, на Мартинике есть свой «белый» господствующий класс, состоящий главным образом из владельцев сахарных плантаций и ромозаводчиков, которые соблюдают обычаи пионеров XVII–XVIII веков. Но хотя эти плантаторы и держатся обособленно, как, впрочем, и во всех других странах, расовой дискриминации, как таковой, здесь нет. Только на Гаити я столкнулся с проявлениями расовой ненависти. Да и там она направлена отнюдь не против чужестранцев.

Уже в XVIII веке на французских островах существовали свободные мулаты. Примерно через 100 лет после окончательной отмены рабства в 1848 году колонии Мартиника и Гваделупа, Французская Гвиана, а также остров Реюньон в Индийском океане были объявлены постоянными французскими департаментами. Правда, честь эта была сомнительной. Но основная масса местных жителей считает себя «добрыми французами» и независимо от цвета кожи явно гордится тем, что сам Наполеон Бонапарт взял себе в жены уроженку Мартиники. Она была дочерью плантатора и звали ее не более не менее как Мари Жозеф Роз Таше де ла Пажери. Но во Франции она упростила свое имя до Жозефины. Теперь дом, в котором она родилась, — самое посещаемое туристами место. Он стоит на скалистом островке, лежащем к югу от Мартиники. С ее берега хорошо видно этот островок — знаменитую Алмазную скалу.

Рассказывают, что британские военные суда, проходя мимо этой нависшей над морем скалы, до сих пор неизменно салютуют ей. Сейчас там живут лишь морские птицы. Но в летописи британского флота островок этот значится как Н. М. S. Diamond Rock (ее императорского величества Алмазная скала). Во время войны с Наполеоном его обороняли 120 британских моряков. Они отбивали одну французскую атаку за другой в течение 17 месяцев. Только когда кончился порох, британцы сдались французам, которые располагали двумя большими кораблями, одним фрегатом, одним корветом, одной шхуной и одиннадцатью канонерками…

Уроженкой Мартиники была также и знаменитая фаворитка Людовика XIV мадам де Ментенон. Но она так и не удостоилась чести, оказанной императрице Жозефине, статую которой воздвигли в Фор-де-Франсе посреди площади Ла Саван. А ведь никто не оспаривает того факта, что Жозефина была самой легкомысленной императрицей всех времен и народов.

У Мартиники в этом отношении старинные традиции. И по сей день, особенно во время карнавалов, сохранилась, например, очень красивая манера по-креольски завязывать яркий, полосатый головной платок. Если один кончик этого «матраса» торчит вверх — за девушкой можно ухаживать. Если торчат два кончика — у нее есть постоянный кавалер, и она вовсе не заинтересована в маленьких случайных приключениях. А вот если три — берегись! Значит она doudou[58] и не откажется от любого предложения. Но играть с огнем на острове, где люди по своей натуре так же пылки, как вулкан, довольно рискованно.

ПО-ШВЕДСКИ И ПО-ДАТСКИ…

Приехав на остров Сент-Томас, входящий в состав американских Виргинских островов, я увидел в порту Шарлотта Амалия два датских судна. Порт этот получил название в честь супруги датского короля Кристиана V (1650–1714). На холме перед самым городом у датского консульства развевались два государственных флага — датский и американский. Один из них напоминал о прежней принадлежности всего острова датскому королю.

Датская Вест-Индия некогда состояла из трех крупных островов, окруженных мелкими островками и коралловыми рифами. Первым островом, попавшим в руки Датской вест-индской компании еще в 1672 году, был Сент-Томас. Через 12 лет компания завладела островом Сент-Джонс, который был необитаемым с XVI века, когда по неизвестным причинам с него ушли индейцы. Колонизация его началась в 1717 году. И наконец в 1733 году свои колониальные аппетиты Дания удовлетворила покупкой у Франции острова Санта-Крус. Этот самый плодородный из здешних островов французы так и не начали осваивать. Перейдя к датчанам, он очень скоро стал у них главной колонией.

На Санта Крусе, как и на большинстве других вест-индских островов, начали выращивать сахарный тростник; в засушливых же восточных районах Санта-Круса остановились на хлопке. К 1755 году, когда у почти разорившейся Датской вест-индской компании все три острова перекупила датская корона, производство сахара составляло здесь примерно 600 тысяч тонн в год. А в 1812 году оно уже дошло до 20 миллионов. Сейчас на всех этих бывших датских островах живет не более 33 тысяч человек, а в 1804 году на одном острове Санта-Крус было только рабов около 27 тысяч.

Во время наполеоновских войн острова эти дважды оккупировались англичанами. Благополучие плантаторов при этом, очевидно, существенно не поколебалось. Куда более опасной оказалась конкуренция сахарной свеклы. В 1820 году цены на сахар стали падать, и долги сахарозаводчиков страшно возросли. Многие из плантаторов вынуждены были заняться скотоводством. А после того как Дания прекратила ввоз рабов, возникла и нехватка в рабочей силе…

Одновременно в самой Дании упорно заговорили об отмене и рабовладения. Но эти разговоры долгое время оставались безрезультатными, так как существовало мнение, что экономика колоний будет абсолютно подорвана, если плантаторам придется платить своим рабочим заработную плату. Только в 1847 году король издал декрет, в котором обещал рабам эмансипацию с 1859 года. Но ведь на близлежащих британских Виргинских островах негры получили свободу еще в 1833 году. В 1847 году были освобождены рабы острова Сен-Бартельми. Во французских колониях эмансипация произошла в 1848 году. И датский губернатор Петер фон Шолтен был вынужден в том же году после серьезных восстаний и беспорядков пойти на уступки.

Но положение уже нельзя было спасти. На неплодородных холмистых островах Сент-Томас и Сент-Джон возделывание сахарного тростника прекратилось. На Санта-Крусе, где большая часть территории — равнина, попытались рационализировать выращивание тростника вспашкой (!) полей, а производство сахара — применением паровых мельниц вместо ветряных.

Цены на сахар тем временем продолжали падать. Не помогла даже отмена экспортных сахарных пошлин. Содержание администрации на островах приносило одни убытки. И к концу XIX века остров Санта-Крус обнищал так же, как и многие другие вест-индские острова, знавшие в XVIII веке лучшие дни «великих сахарных лихорадок».

И все же Дания с трудом расставалась с милыми ее сердцу старыми тропическими колониями в Карибском море. В 1867 году, когда в связи с потерей Шлезвиг-Гольштейна финансовое положение Дании сразу резко ухудшилось, США предложили ей только за Сент-Томас и Сент-Джон 7,5 миллионов долларов. Датчане были уже явно готовы совершить сделку, но… помешали внутриполитические осложнения в самих США. А когда американцы вернулись к этому вопросу в 1902 году, предложив теперь уже за все три острова лишь пять миллионов, датский ригсдаг ответил отказом.

Для завершения этой сделки потребовался «третий раунд». Во время первой мировой войны США испугались того, что Германия захватит Сент-Томас и использует порт Шарлотту Амалия как базу подводных лодок. На этот раз за все три острова сумма была увеличена до двадцати пяти миллионов долларов. И 31 марта 1917 года датская Вест-Индия стала американским владением…

Крошечная шведская колония

Участие шведов в развитии Вест-Индии более скромно, но немаловажно. В 1784 году Густав III приобрел у Франции в обмен за право французов пользоваться складами в гетеборгском порту маленький гористый островок Сен-Бартельми. А через год Швеция объявила этот остров свободной гаванью. Жизнь показала, что король рассчитал правильно, надеясь немало заработать на своем приобретении.

За несколько лет до этого британский адмирал Родней разграбил и разрушил дотла процветавшую голландскую свободную гавань Ораньестад на Синт-Эстатиусе за то, что отсюда дерзнули вести торговлю с только что образовавшимися Соединенными Штатами Америки. Этот остров, приветствовав американский военно-морской бриг «Эндрю Дория» 21 пушечным залпом, стал первой «иностранной державой», признавшей независимость США от Англии.

Как с Синт-Эстатиуса, так и с других близлежащих островов началось паломничество в новую нейтральную свободную гавань Сен-Бартельми. В период беспрерывных англо-французских войн здесь были широчайшие возможности для коммерции. Правда, Швеция время от времени тоже оказывалась втянутой в эти военные конфликты. В 1801–1802 годах шведский Сен-Бартельми был даже оккупирован британскими войсками. Такая же судьба постигла и датскую Вест-Индию. К этому времени число жителей острова увеличилось с 739 человек в 1784 году примерно до 6 тысяч к 1800 году. В начале XIX века дела здесь шли очень успешно. С 1812 по 1844 год шведская корона получила от этого острова доход в сумме больше чем 4 миллиона риксдалеров[59].

Но с 1844 года положение на острове стало ухудшаться. Наступили «плохие времена», иначе говоря, мир. Кроме того, сахарный кризис снизил покупательную способность Вест-Индии. Люди стали покидать остров. И когда в 1852 году стихийный пожар опустошил некоторые районы столицы Густавии, никто уже и не заикнулся о восстановлении сгоревших кварталов.

В середине XIX века местные жители острова попытались затормозить регресс развитием собственной промышленности и экспорта. В 1795 году шведский натуралист Бенгт Эуфрасен в своем труде «Beskrifning ofver Svenska Vestindiska on St. Barthelemi, samt darne St. Eustache och St. Christopher» («Описание шведского вест-индского острова Сен-Бартельми, а также островов Синт-Эстатиус и Сент-Кристофер») констатировал, что, «хотя на этой горе и мало земли да к тому же она и засушлива, все же здесь можно возделывать множество полезных растений. Даже самые сухие места используют под хлопковые и другие плантации».

Итак, земледелие теперь интенсифицировалось. Холмы и горные склоны стали засаживать ананасами, хлопком и табаком, а в долинах пробовали выращивать бананы. Но здешняя почва не выдерживала такой интенсивной эксплуатации. Она разрушалась от истощения и эрозии. Необходимо подчеркнуть, что на Сен-Бартельми вообще нет грунтовых вод, Жизнь людей, животных и растений полностью зависит от дождя или Ввоза воды с британского Сент-Кристофера.

В 1858 году ананасовые плантации давали до 75 000 дюжин плодов. Но 20–10 годами позднее урожай упал до 2400 дюжин. Производство хлопка, которое уже в 1870 году составляло 48 тысяч фунтов, за шесть лет упало до 1900 фунтов. Во всем чувствовался явный застой. Остров, когда-то дававший барыши, теперь сам стал требовать на себя расходов — целых 25 тысяч крон в год…

И тут-то Швеция предпочла отделаться от своей маленькой колонии. После позорного плебисцита, на котором все голоса, кроме одного, были поданы за передачу острова Франции, Сен-Бартельми в 1878 году отдали за 320 тысяч золотых франков французскому губернатору на Гватемале. Однако при этом Швеция поставила условие, что за населением острова должны быть сохранены права, которыми располагают жители любой свободной гавани, а также права, которые оно имело в «шведские времена».

Свободной гаванью Сен-Барт (сокращенное название острова) остается и поныне. Здесь товары не облагаются ни пошлиной, ни налогами. В огромных, прекрасно оборудованных магазинах можно купить все, что угодно, за совершенно мизерную цену: бутылку виски за десять шведских крон, блок американских сигарет за пять-шесть крон и так далее. Таможенные сборы не взимаются и при въезде в город независимо от того, прибыл ли ты на пароходе или самолетом, ежедневно проносящимся над засушливыми холмами острова.

Но из всех товаров лишь минимальная часть попадает местному населению. В естественной гавани бросают якоря всевозможные контрабандистские шхуны как из ближайших районов, так и издалека. Местные судовладельцы тоже не слишком щепетильничают, когда речь идет о контрабанде. Немало «добропорядочных» зажиточных горожан Густавии заработало себе капитал именно на ней. Даже во время второй мировой войны многие из них занимались контрабандой тканей, покрышек для машин и других дефицитных товаров с острова Сент-Томас на блокированные западными державами вишийские острова Гваделупу и Мартинику.

Деревенское же население находится в более тяжелых условиях. Оно занимается не приносящими здесь дохода рыболовством, земледелием, плетением корзин и циновок из пальмового волокна. Многие крестьяне эмигрируют, особенно на Сент-Томас, который для самых предприимчивых из них служит своего рода трамплином в США.

«Френч Вилладж», одно из предместий Шарлотты Амалия, почти полностью заселено такими эмигрантами. Здесь любой швед будет так же хорошо принят, как и на своем родном острове. Но никто из этих «ча-ча», как их здесь называют местные жители, не говорит по-шведски. По-шведски не говорят и жители самого Сен-Бартельми. Даже в «шведские времена» официальными языками здесь оставались французский и английский.

Да собственно говоря, о какой-нибудь значительной шведской эмиграции на Сен-Бартельми, не считая чиновников и командированных военных, никогда не было и речи. В этом отношении довольно характерен «национальный гимн» острова — благозвучный «Ма Normandie». Именно из этой части Франции еще в 1648 году пришли на Сен-Барт первые эмигранты. От них-то в основном и происходит почти все сельское население острова. Из 2300 жителей Сен-Барта негры и цветные составляют лишь около десяти процентов, и, за некоторым исключением, все они живут в Густавии. Большинство из них обычно говорит по-английски.

Последней женщиной, считавшей себя шведкой, была некая мисс Юлия Динсей. Она умерла в 1959 году, когда ей было около 90 лет. Дед ее получил дворянство от короля Оскара I. Но среди местных попадаются люди, родившиеся еще в «шведские времена». Например, 80-летняя мисс Люсиль Сикард — почтенная негритянка, в прошлом учительница. Дядя ее Веллингтон Сикард и был тем единственным, кто проголосовал за то, чтобы остров остался за Швецией.

Сама мисс Сикард тоже единственная в своем роде. Здесь только одна она не говорит по-французски. Но и шведского она не знает. Ее родной язык — английский.

На Сен-Барте шведское слово можно встретить лишь на древних памятниках или в старом шведском «правительственном здании», где между прочим хранится план города со шведскими названиями улиц и кварталов: Смедегатан, Варвсгатан, Кунгсгатан, Киннген, Свеарне, Кронглет и так далее. Шведские фамилии и имена встречаются только в старинных рукописях, написанных по-английски или по-французски. Да еще на кладбищах…

Датское владычество не забывается

В бывшей датской Вест-Индии память о датских временах живет и по сей день, и крепче всего, пожалуй, на Санта-Крусе, где лежит ее древняя столица Кристианстед. Датские фамилии и имена встречаются среди людей всех цветов и оттенков и в Кристианстеде, и на Сент-Томасе. И вполне возможно, что какой-нибудь негр, мистер Ларсен или Йенсен, говорит по-датски, если он, конечно, достаточно стар и ходил в школу еще в датские времена.

На Санта-Крусе живет лишь около 30 датчан, тем не менее маленькая радиостанция острова каждый день по 15 минут передает датскую музыку. Оплачивает это некий Юханес Расмуссен, один из ведущих представителей деловых кругов острова, торгующий датским фарфором и шведским хрусталем. Он рассказал мне, что эту передачу он субсидирует уже шесть-семь лет. А когда в 1959 году передачи прекратили, полагая, что они надоели слушателям, поступило такое количество жалоб, что их пришлось возобновить…

Здесь, так же как и в Шарлотте Амалии, на улицах еще остались датские вывески: Кунгене Гаде, Смеде Стрэде, Странд Стрэде, Кунгене Твер Гаде. На Кунгенс Гаде в Кристианстеде даже сохранились старинные датские административные здания. В банкетном зале одного из них находится портрет короля Фредерика VII. После того как острова были переданы США, портрет и меблировку этого зала в стиле XVIII века вывезли в Данию. Сейчас мебель находится в Кристиансбергском замке в Копенгагене, а сделанную по ее образцу копию Дания подарила острову Санта-Крус в 1952 году. Через четыре года туда же был отправлен и портрет Фредерика VII.

Административные здания и старинная крепость Кристиансвэрн — лучшая приманка для туристов. Это национальные исторические памятники Кристианстеда. Их охраняют, за их сохранность отвечают Управление Национальных Парков Соединенных Штатов Америки и местные власти.

На острове Сент-Джон, в той его части, которую называют Виргинским национальным парком, сейчас ведутся реставрационные работы по восстановлению старинной датской сахарной фабрики. Надеются, что удастся пустить в ход и старинную машину по перемолу и выжимке сахарного тростника. Такую машину в действии (по-видимому, последнюю в Вест-Индии) я видел на британском острове Невис за несколько недель до моей поездки на Виргинские острова. Передо мной на Невисе побывали американские эксперты, которые собирались ее купить и перевезти на Сент-Джон.

Нельзя не отдать должное американцам — они хорошо заботятся о датском наследстве на своих Виргинских островах. Да и датчане делают все от них зависящее, чтобы способствовать этой их деятельности.

На Сен-Бартельми же положение совершенно иное.

Память о шведском владычестве искореняется

На Сен-Бартельми многие постройки шведских времен обратились в развалины. От больницы остался только фундамент, но даже его растаскивают по камням для новостроек. Из старых фортов можно еще узнать только форт «Густав III», несмотря на то что французы устроили там сейчас метеорологическую станцию. Красивая старинная улица, ступенями идущая вверх к бывшей тюрьме (теперь школа!), бетонирована. А сейчас угроза уничтожения нависла над последним шведским домом.

Дело в том, что этот остров облюбовали американские туристы. На одном из его живописнейших мысов Дэвид Рокфеллер построил себе зимнюю резиденцию в ультрасовременном стиле. В другом месте острова купил себе участок один из Ротшильдов. Все больше и больше американцев приезжают в туристский отель, расположенный на скале между двух прекрасных пляжей, в нескольких километрах от Густавии.

В довершение ко всему, как я слышал, когда был второй раз на острове в 1962 году, одно из американских промышленных объединений намеревается превратить роскошный дом семьи Динсей в яхтклуб… Тогда еще интерьер этого дома с его старинной мебелью и атмосферой шведского поместья оскаровских времен оставался нетронутым. На стенах, оклеенных обоями XIX века, висели старинные шведские гравюры и портреты королей, а также не менее ценная от руки вычерченная «Карта острова Ст. Бартельми, королю Швеции Густаву IV Адольфу смиренно преподнесенная в дар писателем Самуэлем Фальбергом. 1801 г.».

Короче говоря, трудно найти лучшее место для музея, посвященного той эпохе, когда Швеция разыгрывала в Вест-Индии колониальную державу.

Вмешаться в это дело было еще не поздно, причем действовать следовало как можно скорее. Владелица этого дома некая мисс Барнс, унаследовавшая его от мисс Динсей, еще тянула с ответом на американское предложение. Ей очень хотелось, чтобы дом попал в шведские руки. Да и местное население ничего не имело против этого, ведь на острове стало бы одним туристским аттракционом больше; к тому же поместье напоминало им о «добрых старых временах».

Поэтому прямо из Густавии я написал королю в Стокгольм, изложив все как мог. Я надеялся, что это будет для него поводом выделить из своего «юбилейного фонда развития шведской культуры» или из любого другого фонда средства для спасения этого кусочка шведской старины от американизации. Но надежды эти оказались напрасными. Судя по ответу личного секретаря его Королевского величества, Его Величество поводом не воспользовался, ибо так толком и не понял, для чего все это, собственно говоря, нужно.

Само собой разумеется, что на бывших датских островах Сент-Томасе и Санта-Крусе помимо тщательно охраняемых памятников старины существует и музей. Рассчитывать же на какие-нибудь дотации на поддержание шведских памятников от французских властей вряд ли приходится. Правда, шведский король в 1963 году ассигновал средства на то, чтобы снять на пленку забытые в Гваделупе старинные архивные материалы острова Сен-Бартельми. Конечно, это важно. Но разве не менее важно для любого из шведских культурных фондов сохранить для потомства последние шведские памятники на самом Сен-Барте?

НА ОБЛОМКАХ ФЕДЕРАЦИИ

Весной 1962 года на британских островах в восточной части Карибского моря самой популярной песенкой у тамошних эстрадников была калипсо «Спасите федерацию». Эта тринидадская калипсо сочинения Лорда Нельсона начиналась обращением к Ямайке:

Мне так грустно, мне так грустно,

Что покинули вы нас…

А ведь как мы были рады,

Услыхав, что вся Вест-Индия,

От Ямайки до Тринидада,

Станет федерацией, объединяющей нас!

И вот после этого глупого плебисцита,

Позорного для честных вест-индцев,

Нашей федерации нет у нас…

Велика была здесь горечь от того, что Ямайка вышла из Вест-Индской федерации, которая после многих «за» и «против» образовалась наконец в 1958 году. В нее входили десять средних и мелких британских островов с числом жителей, превышающим 3 миллиона человек: Ямайка, Тринидад и Тобаго, Барбадос, Гренада, Сент-Винсент, Сент-Люсия, Доминика, Антигуа, Монтсеррат и Сент-Кристофер — Невис — Ангилья.

Но младенец с самого рождения оказался уродцем. Федерации, как таковой, не получилось. Почти каждый остров стремился к самоуправлению. Поэтому континентальные Британский Гондурас и Британская Гвиана предпочли не входить в нее. Не вошли в федерацию также Багамские острова и малые британские Виргинские острова. Их население в большой степени зависит от того, есть ли работа на близлежащих Виргинских островах США.

Между островами, вошедшими в федерацию, не были отменены ни таможенные пошлины, ни паспортный режим. Даже валюта, и та не была единой. В то время как восточные острова вместе с Британской Гвианой в 1951 году ввели единый так называемый биви-доллар (SBW), Ямайка прочно придерживалась сложной системы фунта, шиллинга и пенса.

Политические лидеры Ямайки считали себя явно обойденными: мало того, что руководство федерацией обосновалось в Порт-оф-Спейне, на Тринидаде, и что общий премьер-министр сэр Грентли Адамс был уроженцем острова Барбадоса, Ямайка получила в федеративном парламенте лишь 38 процентов мандатов. А ведь население этого острова составляло 52 процента всего населения федерации. Правда, в 1960 году, чтобы умаслить недовольных, представительство Ямайки в парламенте увеличили до 48 процентов. И прояви тогда Ямайка хотя немного доброй воли, возможно, слабые стороны этой федерации и удалось бы устранить. Но когда сэр Грентли внес предложение о федеральных налогах, Ямайка и слушать не захотела. Ведь уже и без того существовали отчисления на эксплуатационные расходы федерации, тяжело отражавшиеся на положении ее участниц.

Проведя консультативный плебисцит, Ямайка объявила о своем выходе. Теперь в федерации остался лишь один остров, обладавший более или менее солидными природными богатствами. Это Тринидад с его нефтью и асфальтом. Но поскольку здесь посчитали, что восемь (хоть и малых) территорий — слишком тяжелая ноша для одного, Тринидад вскоре также решил выйти и потребовал самостоятельности. 31 мая 1962 года — тот самый день, когда федерация должна была добиться своей независимости, — стал днем ее официального распада…[60]

Испанцы и морские разбойники

Собственно говоря, английской колонией Ямайка стала по недоразумению. В конце 1654 года тогдашний лорд-протектор Англии Оливер Кромвель послал в Вест-Индию экспедицию с целью захвата там богатого испанского острова Санто-Доминго. Но британские силы встретили отпор. Чтобы не возвращаться с пустыми руками, командующие адмирал Вильям Пенн и генерал Роберт Венейбле решили отправиться на более слабую Ямайку, которая была для испанцев лишь опорным пунктом на пути к золоту Америки.

Около 7 тысяч англичан высадилось на южном побережье острова. Место для вторжения было выбрано удачно. Здесь испанская оборона состояла лишь из 400 колонистов, которые сразу же сдались явно преобладающим силам противника. Вскоре пал и их главный город, нынешний Спаниш-Таун. И хотя с помощью Кубы другие части острова еще многие годы оказывали сопротивление, в принципе Хаймака (как остров назывался во времена араваков) был фактически захвачен англичанами уже в 1655 году.

Как раз на южном побережье Ямайки, где находится прекрасная естественная гавань, и суждено было впоследствии подняться нынешнему Кингстону. Гавань защищена песчаным рифом, образующим огромный естественный волнорез. А на внешней ее части, у узкого входа в залив, англичане соорудили форт. Недалеко от него стал расти город Порт Ройял, некогда называвшийся Западным Вавилоном и южнейшим городом христианства.

В те времена в Карибском море хозяйничал мощный франко-британский морской разбойничий союз — Конфедерация береговых братьев. Один из ее главарей, Генри Морган, узнал, что его дядя стал вице-губернатором Ямайки; это ему было очень на руку. И английские пираты решили перебазироваться в Порт Ройял со своей прежней штаб-квартиры на острове Тортуга, который находится у северного побережья Гаити. Отсюда, снабженные официальными английскими каперскими документами, они совершали постоянные пиратские набеги, «освобождая» испанцев от золота, которое те в свою очередь грабили в Перу и в других индейских государствах. Добычу они свозили в Порт Ройял, богатства которого вскоре стали баснословными. Во времена «величия» этого города здесь насчитывалось 800 домов и 8 тысяч жителей, из них 2500 человек — пираты. В Новом Свете только Гавана и Панама были больше и богаче. Дома в Порт Ройяле чаще всего строили из кирпича, привезенного из самой Англии. В портовых кварталах размещались многочисленные торговые склады купцов, стремившихся в Порт Ройял за пиратскими товарами. Каждый раз, когда сюда прибывал с «призом» очередной капер, здесь воцарялось бурное деловое оживление.

«Это — вызолоченный Гадес, населением которого неограниченно правит Маммона, — писал один из тогдашних очевидцев. — Закаленные солнцем и морскими ветрами, в великолепных восточных шелках и драгоценных украшениях бородатые моряки толпятся здесь у пристаней и играют на золотые монеты, ценность коих никого из них не интересует. Кабаки забиты золотыми и серебряными кубками, которые сверкают драгоценными каменьями, украденными из полусотни соборов. Любое здание здесь — сокровищница. Даже в ушах простого моряка тяжелые золотые серьги с драгоценнейшими каменьями. Поножовщина так же распространена, как и обычная драка, причем там, где танцуют, трупы убитых валяются до тех пор, пока все не разойдутся…»

Другой очевидец рассказывает о том, как орды девиц легкого поведения играючи зарабатывали себе огромные состояния. Джон Эскемелинг, историограф Моргана, видел, как один из его друзей «подарил девице 500 золотых дукатов только за то, чтобы увидеть ее нагой». На эту сумму он без труда мог бы купить себе пять негров-рабов.

Одно время Морган сам был губернатором Ямайки. И тогда он, как говорят, объявил войну бывшим своим собратьям. Многие из них были повешены в мангровых зарослях, существующих и поныне. Однако ему не удалось найти общего языка с представителями плантаторов в парламенте, и в 1681 году он получил отставку. Через семь лет Морган спился и, опустившись до того, что совершенно потерял человеческий облик, умер. А через четыре года после его смерти Порт Ройял постигла опустошительная катастрофа.

7 июня 1692 года песчаный риф вздрогнул от толчка. Началось землетрясение. Две трети города со всеми его складами, кабаками, — публичными домами и прочей «роскошью» поглотила пучина. Многие считали, что это божья кара обрушилась на Порт Ройял за его грехи. К тому же через десять лет остатки города сгорели.

Сейчас от старого города уцелели лишь части крепости «Форт Чарльз». Долгое время они находились на уровне воды, а во время второго землетрясения оказались на возвышенности. Осталась и старая церковь с могилами, надгробные камни которых рассказывают об удивительной гибели Порт Ройяла. В церкви сохранилась также коллекция серебряных чаш, принадлежавших самому Моргану. Но могила Моргана исчезла. Она была в той части кладбища, которая погрузилась в море…

Затонувшие сокровища

Если вам захочется посмотреть, как выглядит сегодняшний Порт Ройял, вы можете поехать туда на пароходе из Кингстона. Вплоть до 1930-х годов это был единственный путь, а сейчас туда можно добраться и на машине — по побережью залива вдоль песчаного рифа, мимо крупного международного ямайского аэропорта «Палисадос Эйрпорт».

Утверждают, что иногда с морского дна доносится звон колоколов и что, когда море спокойно, а вода прозрачна, хорошо видны затонувшие дома и улицы. Говорят также и о том, что в этом подводном городе погребено ценностей на один миллион фунтов стерлингов.

Регулярные экспедиции в поисках исчезнувших сокровищ начались лишь в 1959 году. Американская супружеская пара Эдвин и Марион Линк, ранее разыскивавшая затонувший у Гаити флагманский корабль Колумба «Санта Мария», приступила к подводным работам при поддержке Вашингтонского смитсоновского института и американского Национального географического общества.

Работы были тщательно подготовлены, и водолазы кое-что нашли: пушки, глиняные трубки, домашнюю утварь из олова и меди, подсвечники, разные предметы из панциря черепахи и многое другое. Среди найденных предметов были часы, которые, как показал рентген, остановились в 11.43, по-видимому, в момент гибели Порт Ройяла. Но странно, к удивлению жителей Ямайки, экспедиция не нашла ни одного предмета из золота или серебра. Водолазы извлекли массу пустых бутылок, но не нашли ни одной монеты…

Куда исчезли сокровища, до сих пор загадка. О более ранних подводных поисках данных нет, хотя Порт Ройял всегда был обитаем. Сам город, конечно, так и не оправился после пожара 1702 года. Но англичане продолжали держать там военную базу вплоть до 1905 года. В конце XVIII века комендантом «Форта Чарльза» был сам лорд Нельсон. Да и сегодня еще Порт Ройял — военный объект, у входа в который необходимо заявить, что ты обычный турист и желаешь взглянуть на старый форт и на церковное серебро Моргана.

А в общем-то там сейчас можно найти лишь отличное место, чтобы порыбачить. Для грехопадения в Порт Ройяле теперь возможности незначительные. Сам я удовольствовался лишь обозрением тихой «Комнаты капитана Моргана» в трактире под названием «Гавань Моргана». Да еще размышлением о новом землетрясении, которое, быть может, снова поднимет руины города со дна моря и даст возможность узнать, действительно ли там под наносами морского песка и кораллов скрываются пиратские богатства.

Ямайка становится «имперскими трущобами»

После гибели Порт Ройяла хозяйство острова все же продолжало развиваться, и вскоре Ямайка стала значительным центром производства сахара и рома. С 1680 по 1780 год во все вест-индские британские владения было импортировано 2130 тысяч негров-рабов, из них только на Ямайку с 1700 по 1786 год 610 тысяч человек. Насколько отвратительны были условия на многих плантациях, говорит то, что в XVIII веке десятки тысяч рабов умирали там с голоду. И это в то время, когда Ямайка была основным источником сахара среди британских владений и когда владельцы плантаций, часто сидя у себя дома в Лондоне, гребли огромные барыши.

Для этого класса ямайских кровопийц истинно «плохие времена» наступили лишь в 1807 году, когда Англия запретила работорговлю и когда рабовладельцы были вынуждены обходиться той рабочей силой, которая у них еще оставалась. Усилилась конкуренция Кубы, Пуэрто-Рико, Британской Гвианы и других «сахарных» стран; кроме того, в Европе появилась новая сахарная культура — свекла. Когда в 1833–1834 годах было отменено рабство и рабовладельцы на Ямайке получили около шести миллионов фунтов в компенсацию за освобождение своих 320 000 рабов, большая часть этих денег попала прямо в пасть лондонским ростовщикам — держателям закладных на эти плантации.

Следующий удар по плантаторам Ямайки был нанесен в середине XIX века, когда Англия ввела на острове свободную торговлю. Теперь многие из них оказались вынужденными продать свою землю. Они продавали ее либо мелкими участками своим прежним рабам, ставшим отныне крестьянами, либо целиком — крупным иностранным предпринимателям, которые в 1870-е годы начали разводить бананы и экспортировать их прежде всего в США.

Все это благоприятно отразилось на общем развитии острова. Пути сообщения улучшились, появилась железная дорога, соединившая Кингстон с Портом Антонио и Монтего Бейем. Стало возможным выращивать фрукты и для продажи во внутренние районы Ямайки. Но население росло, а в 30-е годы, когда разразилась депрессия, на бананы к тому же обрушилась еще и «панамская болезнь». Огромные плантации превратились в пустыню, и множество людей осталось без работы. И нечего удивляться тому, что в конце 30-х годов там возникли крупные волнения…

Сейчас в Англии Ямайку называют «имперскими трущобами».

Путь к независимости

В самый беспокойный 1938 год ямайские негры впервые всерьез заговорили о независимости. Конечно, британские войска подавили восстание, а народных вождей бросили в тюрьмы. Среди них был и нынешний премьер-министр Ямайки Александр Бустаманте, которого земляки называют «Буста» (заметим в скобках— он «почти белый»). Когда через несколько лет его выпустили, он создал профсоюз промышленных рабочих («Bustamante Industrial Trade Union») — первую значительную общественную организацию на Ямайке.

Вскоре после этого его кузен и политический конкурент Норман Мэнли создал на острове первую политическую партию — народно-национальную. Буста в 1943 году последовал его примеру, создав рабочую партию, и в следующем году победил на выборах в первый избранный народом парламент.

После этого власть попеременно переходила от одного кузена к другому. Когда в 1957 году на Ямайке было образовано по всем правилам первое постоянное правительство, его премьер-министром стал Буста. Двумя годами позже победил Мэнли. Но незадолго до следующих выборов, весной 1962 года, снова победил Буста. Именно он-то и был поднят на смех в тринидадском калипсо и получил прозвище «глупый» Бустаманте. На своем же острове подражатели этому тринидадскому музыкальному жанру продолжали его восхвалять.

Во многих кругах Ямайки, но, конечно, не во всех с энтузиазмом ждали дня независимости — 6 августа 1962 года. О сложности положения наглядно говорят цифры плебисцита по вопросу о выходе Ямайки из Вест-Индской федерации. Несмотря на то что и Буста, и Мэнли были сторонниками выхода из нее, за выход из федерации отдало голоса всего на 36 тысяч человек больше: за выход из федерации проголосовало 252 тысячи, а за федерацию с независимостью в рамках этой федерации — 216 тысяч.

Эти цифры тем более примечательны, что на Ямайке довольно плохо знают о положении дел на других островах. Ведь сообщение между британскими территориями на востоке долгое время оставалось плохим. Еще в 30-х годах между Ямайкой и Тринидадом не было даже прямой почтовой связи. Почта шла либо через Англию, либо через Нью-Йорк, что требовало нескольких месяцев.

Правда, позднее эта изоляция была ликвидирована. В последние годы между всеми территориями налажена более или менее сносная воздушная связь. Но регулярные пароходные линии между островами появились лишь с 1961 года, уже после трехлетнего существования федерации. Причем, заслуга в этом не метрополии, а Канады.

Канада подарила федерации два современных пассажирских судна — «Федерал Мэпл» и «Федерал Пальм». Эти суда были приписаны к Тринидаду и по пути на Ямайку заходили в порты всех восьми мелких федеративных территорий. Предполагается, что и после распада федерации эти суда будут проделывать тот же путь. Когда я был на борту судна «Федерал Мэпл», я слышал разговор о том, что теперь всеми делами будут заправлять «восемь малых».

«Восемь малых»

Тринидад объявил о своем выходе из федерации весной 1962 года. Как раз в это время я совершал свое турне через оставшиеся в ней острова. Численность населения этих островов различна — от 260 тысяч на Барбадосе до 13 тысяч на крошечном Монтсеррате. Большинство людей, с которыми мне приходилось разговаривать, включая министров и руководителей оппозиции, считали, что единственным решением всех их проблем может быть объединение «восьми малых» в новую федерацию, которая сумела бы поставить вопрос о самостоятельности. Конечно, о такой самостоятельности и независимости, которые не были бы фиктивными…

Столицей этой новой федерации малых территорий мог бы стать Бриджтаун на Барбадосе. В хозяйственном отношении острова могли бы вернуться к своему земледелию. Что касается туризма как статьи дохода, то он довольно хорошо развит лишь на Барбадосе и Антигуа. Для остальных островов это вопрос далекого будущего, несмотря на то что природа большинства из них фантастически красива: глубокие долины и высокие, покрытые дождевыми лесами горы. Но здесь нужны новые гостиницы и хорошие дороги. Короче говоря, деньги и еще раз деньги, которых у них сейчас нет даже для более острых нужд.

Проведенные в 1962 году подсчеты показали, что «восемь малых» нуждаются во внешней помощи в размере примерно 35 миллионов шведских крон в год. Только в этом случае они смогут обеспечить себя как самостоятельное государство.

Сахар, ром и бананы по-прежнему остаются на Ямайке основными источниками дохода. После второй мировой войны к ним присоединился еще и туризм. Вдоль северного побережья, начиная от залива Монтего Бей на западе до Порта Антонио на востоке, пассаты обеспечивают прохладу даже в самые жаркие месяцы года. Именно здесь и воздвигнуты гигантские ультрасовременные роскошные отели с кондиционированным воздухом; как правило, они принадлежат американцам. В зимние сезоны эти отели буквально кишат «долларовыми туристами». И тут-то ради гостей пышным цветом и распускается расовая дискриминация…

Как и на других островах, магазины сувениров манят к себе мнимо дешевыми ценами на всевозможные предметы роскоши — от французских духов до драгоценностей и кинофототоваров. Красоты природы тоже безупречны. Здесь и обычные, залитые солнцем, окаймленные поэтически шуршащими пальмами пляжи, и реки с порогами и водопадами… А кое-где можно даже насладиться так называемым рафтингом — прогулкой на бамбуковом плоту, плывущем по течению. И конечно, здесь вы найдете всевозможные самые модные ночные клубы вплоть до матросских кабаков с девчонками, абсолютно не желающими понимать, что человек может сюда зайти просто для того, чтобы хватить кружечку пива, стаканчик рома или еще чего-нибудь спиртного…

Но стоит только отъехать от туристских районов в сельскую местность или двинуться от центра Кингстона в его западные или северные окраины, тут же сталкиваешься с такой же беспросветной бедностью, как и на самых нищих мелких островах. Единственная разница только в том, что ямайские районы трущоб неизмеримо больше.

Остается лишь выяснить, сумеет ли индустриальный прогресс на Ямайке выкорчевать корни экстремистских движений, участники которых лелеют мечту о возвращении в Африку. Их надежды тщетны, ведь в новых африканских государствах, как правило, тоже возникают проблемы перенаселения. Фактически возможности эмиграции сейчас ничтожны, как никогда.

Когда строился Панамский канал, рабочая сила в основном поступала с Ямайки. Многие умерли тогда от тропической лихорадки. Из тех же, которые выжили, большинство осело в Панаме. Расширение в 20-х годах площадей банановых плантаций Центральной Америки также привлекло к себе много рабочих рук с Ямайки особенно в Гондурас и Коста-Рику. Таким образом, в этих местах, где основной язык испанский, появилось значительное число негров, говорящих по-английски.

Другими центрами эмиграции в 1910–1920 годы, в период расцвета плантаций сахарного тростника, были Куба и США. Но после второй мировой войны иммиграционные законы стали строже. Сейчас для иммиграции Латинская Америка закрыта, США почти закрыты, а вследствие бурного процесса «переселения народов» после 1955 года даже Англия оказалась вынужденной с 1 июля 1962 года «закрыть двери» во всяком случае для неквалифицированной рабочей силы из Вест-Индии.

«МАЛЫЕ СВОБОДНЫЕ ГОСУДАРСТВА»

НА ЯМАЙКЕ

В высокогорных районах Ямайки находятся резерваты марунов. Там не жалуют ни белых, ни негров. Даже на их автодорожных картах страны написано: «Ни мы к вам, ни вы к нам!» Такие настроения легко понять, если вспомнить историю их жестокой освободительной борьбы и затем длительную изоляцию от мира белых колонизаторов.

Из идиллического бананового Порта-Антонио, где знаменитый киноактер Эрроль Флин за несколько лет до своей смерти построил туристскую гостиницу «Ямайка Риф», я отправился в горы Джон Кроу — один из основных центров марунов. Дорога вела мимо деревень с негритянским, индийским или смешанным населением. Во многих местах передо мной открывался совершенно сказочный вид: на дне глубокой долины лежало каменистое русло реки Рио Грандес, а на юго-западе в тумане виднелась зелено-голубая линия горной цепи Голубых гор.

По мере того как мы приближались к горной «Мо-рун Каунтри» (Стране Марунов), возделанные поля попадались все реже, а растительность все более походила на сильно пострадавший дождевой лес. За год до этого я побывал в Суринаме, в своеобразных деревнях лесных негров. Нечто подобное я ожидал увидеть и в Моор-Тауне — главном поселке марунов. Но он оказался почти точно таким же, как любой сельский поселок Ямайки или другой британской территории Вест-Индии.

Редкие поселения марунов состоят из обычных, часто даже некрашеных деревянных домишек, крытых дранкой или жестью, и одиночных, обмазанных глиной плетеных хижин. Посреди такого «города» стоит серая, унылая англиканская церковь, а поодаль, обычно на холме, высятся современные здания: школа и больница. Маруны куда более «цивилизованы», чем их собратья во внутреннем Суринаме.

Только свой язык они сохранили лучше, чем лесные негры. В то время как те изъясняются на языке «токи-токи», маруны во многих местах еще и сегодня продолжают говорить на западноафриканском диалекте ашанти, хотя и не без примеси испанских и английских слов. Само значение слова «маруны» происходит от испанского «cimarrones». В Южной Америке оно означает также и «одичалый» и напоминает о тех временах, когда Ямайка была испанской.

Когда англичане в 1655 году высадились на этот остров, здесь в горах уже жили «одичавшие» негры. Они неплохо уживались с араваками, оставшимися тут после испанской расправы. Сюда и потом, во время боев, сбегало немало новых рабов от своих испанских господ. При случае они помогали британским войскам обнаруживать испанские военные лагеря. Но когда здесь обосновались новые владельцы острова и стали ввозить огромное количество рабов, возникли новые конфликты. К марунам стали присоединяться многочисленные беженцы с английских плантаций. Кроме того, эти свободные «горцы» все время совершали грабительские набеги, а также похищали негритянок— «товар», редкий в их дебрях.

Они появлялись неожиданно, словно из-под земли. Преследовать их было бесполезно. Местность им была знакома несравненно лучше, нежели обитателям плантаций. Да и вооружены они были достаточно хорошо. Ходили слухи, что это испанцы вооружили их, стремясь отвоевать потерянные земли. В нелегальной продаже оружия бунтовщикам обвиняли также и ямайских евреев.

В начале XVIII века набеги на плантации особенно участились и боевой дух белых стал падать. Отряды, посылаемые в горы, истреблялись с тыла. В 1732 году, когда на помощь прибыл британский флот, из Порта-Антонио в горы Джон Кроу были отправлены против марунов 200 морских солдат. Но уже на полдороге их перебили почти всех до последнего…

Это постыдное поражение переполнило чашу терпения властей, и они решили применить крутые меры, чтобы покончить с надоевшим врагом, во главе которого стояли три очень опытных партизанских вожака: Аккомпонг — в так называемой Кокпит Каунтри на западе Ямайки, его брат Куджо — в центральных частях острова, и Квао — на востоке. Против отрядов марунов выставили небольшую регулярную армию да еще 200 индейцев москито из Центральной Америки. Это воинственный народ, умевший пробиваться через дебри и часто оказывавший англичанам ценные услуги во время их боев против испанских сухопутных сил на материке.

Британские войска были значительно многочисленнее марунских, у которых число воинов не превышало 500 человек. Тем не менее только в одном месте англичане добились своего. В Голубых горах было окружено и обстреляно из пушек селение марунов Нанни Туан. В Кокпит Каунтри за многие годы боев англичанам так ни разу и не удалось достигнуть решающего успеха. А отряды, посланные против Квао в горы Джон Кроун, попали в засаду во время страшных ливней и, понеся огромные потери, отступили.

Становилось все яснее, что самое лучшее — заключить мир. В 1739 году был подписан составленный по всем правилам мирный договор между правительством Ямайки и вожаком западных марунов Куджо. А годом позже последовало такое же соглашение и с Квао. Беглые рабы, сражавшиеся в рядах марунов, сохранили за собой свободу. Значительные районы вокруг сел Аккомпонг (названо по имени их вожака), Трелони Таун (названо по имени тогдашнего губернатора), Мооре Таун, Скоте Хилл и Чарлес Таун были отведены под резерваты для марунов, а их жители получили право свободно охотиться в лесах в пределах 30 километров от плантаций и городов.

В свою очередь маруны обязались не принимать больше беглецов в свои племена, а отсылать их обратно за вознаграждение по три фунта с головы. Кроме того, они согласились участвовать в подавлении возможных вооруженных восстаний, что они действительно и сделали во время восстания рабов в 1760-е годы.

Так закончилась «первая марунская война», и с тех пор в резерватах воцарилось спокойствие — до одного случая. В марунских селениях все еще не хватало женщин, и в 1793 году двух мужчин из Трелони Тауна поймали в Монтего Вее на месте преступления: они пытались выкрасть двух рабынь. Похитителей выдрали как «Сидоровых коз». В результате их соплеменники возобновили военные действия, сожгли плантации и перебили столько белых, сколько попалось под руку.

Однако в эту «вторую марунскую войну» англичане победили быстро. С помощью тогдашних наемных кубинских солдат, а также собак, выдрессированных для охоты за людьми, полтысячи марунов было взято в плен и выслано в Новую Шотландию на Атлантическом побережье Канады. Оттуда в 1800 году их отправили дальше в западноафриканскую Сьерра-Леоне, в «рай для негров», который создали для того, чтобы отделаться от освобожденных в Англии рабов, поскольку они в приморских городах постепенно превращались в «беспокойный» пролетариат. Но живыми до Африки добралось не больше 125 пленных.

Сейчас важнейшие марунские центры — это Аккомпонг на западе[61] и Моор Таун на востоке. Там я, конечно, попытался разыскать вождя марунов, которого теперь титулуют полковником. Он управляет своей маленькой страной с ее 500 жителями вместе с «майором», «капитаном» и 12 «старейшинами» или «членами комитета», как их предпочитает называть полковник Е. А. Даунер из Моор Тауна. И по сей день этот «комитет» вместе с полковником выступает в качестве суда при решении всех гражданских проблем, возникающих в резервате.

Сам полковник Даунер — почтенный 60-летний джентльмен; в противоположность многим другим марунам своего поколения он прекрасно говорит по-английски. Даунер — один из тех, кто повидал свет. Во время первой мировой войны, завербовавшись, он оказался среди тех десяти тысяч бойцов с Ямайки, которые были отправлены на фронт в Европу.

По его рассказам, многие из его соплеменников впоследствии эмигрировали в Англию или США. Это не значит, что они тем самым утратили права, которыми владеют маруны. Если они или их потомки вернутся домой, то они, так же как и раньше, будут иметь право на землю в резервате, из которого они вышли. Но чужеземные пришельцы ни при каких условиях не имеют права ни купить марунской земли, ни даже поселиться на ней. Именно это положение и создает немало хлопот полковнику Даунеру и его коллегам в других резерватах.

О делах он говорил неохотно и прямо заявил, что не жаждет гласности. Но как бы там ни было, его явно беспокоила смена правительства на Ямайке. Нынешнему премьер-министру Бустаманте он верит. Буста неоднократно заверял, что пока он у власти, древние права марунов будут уважаться. Полковник понимает также, что руководитель оппозиции Мэнли хочет не только обложить население резервата налогами, но и поделить его относительно малонаселенную страну между переселенцами.

Исключительное положение марунов многих раздражает. Они имеют право голоса на выборах в парламент в Кингстоне, они пользуются одинаковыми социальными привилегиями с другими гражданами. Например, жители Моор Тауна не оплачивают сами строительство школ и больниц. Они только выделяют под них участки.

«Разве это справедливо, что они по-прежнему будут свободны от налогов», — говорят раздраженно люди, как только речь заходит о марунах. «Они хотят пользоваться всеми преимуществами сегодняшнего прогресса Ямайки, но и слышать не хотят о каких-нибудь обязанностях».

В земледельческих кругах указывают на неэффективность использования земли в резерватах. «Маруны не хотят учиться современным методам, они готовы продолжать по старинке заниматься корчевкой в лесу». Некоторые даже берут под сомнение необходимость для независимой Ямайки уважать договор XVIII века между агличанами и этими мелкими нацменьшинствами…

Обо всем этом и многом другом я уже слышал в Порт-Антонио еще до поездки в Моор Туан. Рано или поздно какие-то изменения произойти должны. Это будет логическим следствием уже начавшейся ассимиляции малых «свободных государств» в новообразо-вавшемся штате Ямайка. Но на обратном пути через Симане Валей, где в 1732 году 200 матросов встретили свою горькую судьбу, я невольно задумался о том, что может произойти, если новое правительство отнимет у марунов часть земли. Можно думать, что потенциальным новоселам придется на собственном горьком опыте убедиться в действительности лозунга: «Ни мы к вам, ни вы к нам!»

АФРИКАНСКАЯ НОСТАЛЬГИЯ,

ХАЙЛЕ СЕЛАССИЕ И МАРИХУАНА

Несмотря на все предупреждения, я все же искал на Ямайке встречи с участниками своеобразного движения «Рас Тафари». Мое любопытство разыгралось еще раньше на других островах, когда я прочел в газетах об аресте в Кингстоне при облавах на наркоманов бородатых, длинноволосых «растафарианцев», которые сопротивлялись полиции. В разных местах мне говорили, что это асоциальные и уголовные элементы, что они оскорбляют людей на улице, что они заражены слепой ненавистью к белой расе и плюют решительно на все. Они никогда не захотят иметь дело с белым человеком. Больше того, к ним и приближаться-то опасно.

Из всех моих знакомых только двое были другого мнения. Один из них — приветливый служащий информационного бюро, у которого было много друзей среди этих растафарианцев, или, как их называют, «растамэнов», другая — уличная девчонка, которая, ткнув пальцем в мою бороду, рассмеялась и сказала: «Они будут говорить тебе «дорогой брат».

И правы оказались эти двое.

В городском районе, слывшем у «порядочных» людей неспокойным из-за растафарианцев, я постучался к одному из вдохновителей этого движения. И пока мы сидели, разговаривая у него на веранде, к нам присоединился сначала один, а потом другой из его единоверцев. Таким образом, можно сказать, я попал в логово льва. Или по крайней мере в одно из тех «логовое», где поклонялись льву — Хайле Селассие, Царю Царей, Князю Князей и Льву Иуды.

Происхождение этой секты не совсем ясно. Социологи обычно связывают его с именем ямайского негра Маркуса Гарвея, который в 20-х годах основал в США негритянскую ассоциацию под названием «Всемирная негритянская ассоциация усовершенствования» и провозгласил «черный национализм»: «Африка — африканцам, и местным, и иноземным!» В 1927 году Маркуса Гарвея выслали на Ямайку, где он и организовал движение «Назад в Африку». Он даже пророчествовал, что народ его возвратится в Африку в 60-х годах.

Однако широкой популярности он не завоевал и в 1935 году был вынужден эмигрировать не в родную Африку, а в Англию, где и умер в 1940 году. Но идеи его продолжали жить, и особенно одно из его прорицаний — «Воззри на Африку, егда черный царь коронуется, ибо близится день возрождения»[62].

Когда в 1930 году Рас Тафари короновался на престол императора всея Эфиопии под именем Хайле Селассие, сторонники Гарвея обратились к своим библиям. В книге Откровений они отыскали «подтверждение» того, что Рас Тафари является Мессией нашего времени. А когда итальянцы в 1935 году оккупировали его страну, гарвеевцы эту оккупацию сочли предсказанной Библией.

Наиболее преуспевшим проповедником этих верований был Л. П. Хауэлл.

В 1933 году он между прочим занялся распродажей в деревнях фотографий Хайле Селассие по шиллингу за штуку. Говорят, что он сбыл таким образом около пяти тысяч фотографий. Покупатели этих фотографий считали их паспортами в Эфиопию. В январе 1934 года Хауэлла арестовали и приговорили к двум годам тюремного заключения за подрывную деятельность.

На Ямайке время от времени возникали все новые волнения, поскольку участники движения «Рас Тафари» не признавали ничьей власти, кроме императора всея Эфиопии, а также и просто потому, что они занимались главным образом выращиванием и потреблением гашиша, или марихуаны, которая на Ямайке называется «ганья». В 1941 году было арестовано 70 сторонников Хауэлла за разведение ганьи и за грубое сопротивление властям; 28 из них были упрятаны в тюрьму, а с ними и сам Хауэлл. До ареста Хауэлл со своими 13-ю женами или наложницами жил на плантации Пиннакл, которую он купил на деньги своих американских приверженцев и заставил возделывать единоверцев.

В 1942 году его освободили и он вернулся в свои владения. Его подданные отпустили волосы и называли себя «эфиопскими воинами». Говорят, что они были подлинным бичом для соседних крестьян-негров, не смеющих даже жаловаться из страха перед местью. Лишь в 1954 году, получив неопровержимые доказательства того, что ганья возделывается в Пиннакле в больших количествах, полиция перешла в наступление. На этот раз было арестовано не менее 163 растамэнов, включая Хауэлла, который, однако, вскоре попал в сумасшедший дом. После того как он объявил себя Мессией, его единоверцы отступились от него.

После этих событий полиции повсюду мерещились шум и беспорядки, даже и тогда, когда к тому не было никаких причин. В 1954 году полиция арестовала 32 «локсмена», то есть растамэна, заплетавших волосы на восточноафриканский манер, лишь за то, что они прошли по улицам Кингстона со знаменем и Библией, требуя равноправия с другими религиозными сектами. В том же году было задержано еще 18 растаманов просто за то, что они собирались на улице. Полиция увидела в этом подготовку к беспорядкам.

В дальнейшем подобные вмешательства полиции привели к тому, что растафарианцы стали считать себя мучениками за свою веру. Так в 1959 году на одном из рынков Кингстона какой-то бородатый сторож — член движения Рас Тафари, вступил в диспут с полицейским. Вскоре спорщики для более веской аргументации пустили в ход кулаки. Полицейскому помогли коллеги, а на сторону растамэна встали торговцы. Началась общая потасовка. В результате крупным полицейским отрядом была произведена облава в той части города, где проживало большинство растафарианцев. Дома их были разрушены, 57 человек арестованы.

Конечно, не обошлось и без уголовников, которые либо действительно присоединялись к секте, либо просто отращивали волосы и бороды, чтобы легче было вступить в контакт с настоящими растафарианцами и тем самым получить доступ к ганье, которую они сбывали морякам.

Не обошлось и без спекуляции «ностальгией по Африке». В спекуляции этой приняли участие и крупные мошенники. Так, некий субъект, называвший себя преподобным Клаудиусом Генри, сумел в 1959 году продать по шиллингу за штуку 15 тысяч билетов доверчивым людям, верившим, что эти билеты, как и фотографии Хайле Селассие, продаваемые Хауэллом, служат пропусками в Африку. Многие из этих людей продали свои небольшие владения и отправились в Кингстон, чтобы сесть на пароход пастора Генри, конечно, и не существовавший.

Однако большинство членов этой секты были глубоко огорчены той дискредитацией движения «Рас Тафари», к которой все это привело. А также и тем, что полиция так легко поддалась на удочку упрощенных воззрений имущих классов на их движение. Ведь каждый растамэн казался им уголовником, бездельником, вором, курильщиком ганьи и уличным хулиганом. Возмущал членов секты и тон статей в местной прессе.

«Если баптист, методист или англиканин совершит преступление, то газеты никогда не напишут, к какому религиозному обществу он принадлежит, — жаловались мои друзья. — Если же виновным окажется растамэн, то газеты всегда подчеркнут его принадлежность к секте, и все мы должны страдать за это».

Даже к покоманьякам, своего рода юродивым, которые иногда в трансе блуждают по улицам и бормочут что-то бессвязное, власти более терпимы, чем к растафарианцам. Кстати, секта покоманьяков в противоположность растафарианцам занимается и колдовством, и знахарством.

Большинство членов обеих сект — из полунищих и малообразованных слоев населения. Именно поэтому интересно также отметить, что растафарианское вероисповедание в известной степени исходит из разумного мышления. Само собой разумеется, они верят в переселение душ (с некоторыми оговорками). В то время как другие надеются на «репатриацию» через возрождение в Африке, растамэны считают это невозможным. Они также отвергают любые разговоры о духах и привидениях, о свободной душе и царствии небесном. «Не может бога быть на небе, там только звезды и планеты. Вера наша — мысль, существующая только в теле, бог должен иметь земное воплощение. И ныне это Хайле Селассие».

Друзья мои также отнюдь не библейские начетчики. Они понимают, что и в переводах Библии могут быть ошибки, хотя многие другие растафарианцы слепо веруют только в старую английскую Библию. И не только по этим пунктам расходятся мнения различных групп растов (именно расхождения и не дают им возможности организоваться в единую общину).

Но все они верят в то, что черные на Ямайке, как и на всей территории Нового Света, — выходцы из Эфиопии («никто не сказал нам, откуда мы пришли. Наша вера — Эфиопия»), что они истинные израэлиты из дома Давидова и что их верховный повелитель Хайле Се-лассие — потомок короля Соломона и царицы Савской. Евреи же, которых истребили нацисты, по мнению растов, квазиевреи. Бог — черный. Хайле Селассие — черный, Соломон и царица Савская — черные. Иисус был черным и все подлинные израэлиты тоже черные. Любые противоречащие этому утверждения направлены на обман черного человека. Родина культуры — Африка.

Мои друзья продиктовали мне следующий широко распространенный среди растафарианцев символ веры, и я записал его: «Князья грядут из Египта, Эфиопия простирает руки свои к господу. О Ты, Бог Эфиопии; твое божественное Величие, Дух Твой наполняет наши сердца, дабы пребывать в сосуде справедливости. Веди нас и помоги нам прощать, дабы и сами мы были прощены; научи нас любви, вере и правде да будет воля Твоя как на земле, так и в Сионе; даруй нам мудрость Твою, всеведение твое и разумение Твое, дабы исполнить волю Твою. Благослови нас, дабы голодный насытился, нагой облачился, болящий исцелился, старец обрел защиту, а младенец опору. Исторгни нас от рук врагов наших, даруй нам хлеб наш насущный в те дни, когда враги наши и недруги восстанут на нас, возмутят глубины морские, недра земные, смилуйся аще воздвигнут злобу звериную и даруй нам место в Царствии Твоем вечном. Аман селах».

Уже из этого символа веры видно, что агрессивный склад ума, в котором так часто обвиняют растов, свойствен далеко не всем из них. После разговоров с представителями этого движения у меня сложилось убеждение, что лишь незначительное меньшинство из 20 тысяч ямайских растафарианцев способно стать зачинщиками беспорядков. Дело обстоит скорее как раз наоборот: они сами неизменно становятся жертвами беспричинных провокаций.

Большинство из растафарианцев, например, считает, что стричь волосы и брить бороды грех, по этой же причине женщины никогда не пользуются косметикой, а также не прилизывают волосы, что другие негритянки охотно делают, чтобы они были «прямыми и красивыми». Между тем школьные учителя часто заставляют растов коротко стричь своих детей. А когда родители из-за этого не пускают детей в школу, возникают новые конфликты, новые столкновения, кончающиеся иногда и арестами…

Даже социологи Вест-индского университетского колледжа, находящегося всего в нескольких десятках километров от столицы, могут подписаться под тем, что среди растов крайне редко встречаются беспокойные элементы. И по существу для поддержания порядка скорее следовало бы прибегать к помощи именно растов. Настоящие «Ras Tafari Brethren» не крадут и не побираются. Может быть, именно поэтому они имеют определенное влияние на прочее население трущоб, где их глубоко уважают.

Насколько Хайле Селассие польщен их верой, точно никому не известно. Года два назад он предоставил несколько сот гектаров земли в распоряжение Эфиопской международной федерации, штаб-квартира которой находится в Нью-Йорке с местным отделением в Кингстоне (в эту организацию входит часть растафарианцев). Однако в Африку, в Ша Ша Манее, переехала всего лишь одна семья в 1962 году. Большинство растов безработны и неимущи. Они считают, что англичане, несущие ответственность за их «вавилонское столпотворение» в Вест-Индии, обязаны оплатить их возвращение в Африку.

«Когда отменили рабство, — говорят они, — рабовладельцы получили компенсацию, но нам ущерба никто не возместил…»

Многие из них считают бессмысленным работать на Ямайке: «Когда мы вернемся домой, там все будет иначе. Там мы станем работать на себя». Другие охотно поступают на работу, если им это удается в обществе, правящие круги которого им враждебны и которому они чужды.

У некоторых растов есть семьи. Другие живут в безбрачии и уверяют, что их духовные силы крепнут от воздержания. Многие верят в то, что ганья, которую они курят, предохраняет их от физических заболеваний, умиротворяет и дает им мудрость, любовь и разумение. По-видимому, они не догадываются, что этот яд, способствуя воздержанию, превращает их в импотентов. Другие же начисто отказываются от какой-либо мысли о наркотиках.

Мои друзья в отношении ганьи придерживаются такого мнения: «Конечно, чрезмерное увлечение ганьей опасно, так же как опасна страсть к алкоголю, да даже к оде или воде», — говорят они. — «Но если употреблять ее умеренно, как это делаем мы, то мысль становится необыкновенно ясной и располагает нас к высоким размышлениям».

Сам я не почувствовал заметной разницы в своем состоянии, когда курил ганью из общей трубки, совершив краткую молитву: «Слава Отцу, Сыну и Святому Духу Созидателю, Господу изначальному, ныне и присно сущему. Слово Твое вечно. Аман селах».

Но возможно, что после ганьи эти своеобразные люди и стали мне несколько понятнее. Я не знаю. Во всяком случае я полностью проникся мечтой растов о том спасении, которое для них мыслимо только при условии возвращения в Африку — родину их прадедов.

Трое из них проводили меня до гостиницы. Зрелище это вызывало огромное удивление у прохожих, никогда раньше не видевших белого бородатого мужчину в обществе растамэнов. Я поблагодарил их за то, что они приняли меня как своего друга и позволили мне разобраться в их мировоззрении и проблемах.

Старший ответил мне просто и спокойно:

— Мы восхищены твоим мужеством: ты пришел к нам, несмотря на все то, что о нас говорят. Мы относимся к тебе не как к другу, а как к брату. Любовь, Братство, Мир и Любовь. Прощай.

ВОДУ И ПРОЧИЕ ФОКУСЫ

Около восьми часов вечера я отправился погулять по Кастрису на Сент-Люсии. Была первая великопостная среда. По-мартиникски бурный карнавал закончился накануне вечером. Так думал я, и официально оно так и было. Но вдруг я услышал звуки музыки на одной из боковых улочек. Через город двигалось своеобразное веселое шествие, в то же самое время напоминающее похоронную процессию.

Впереди танцевало несколько женщин. Затем шел мужчина, изображавший священнослужителя. На нем была католическая сутана. Он шел с напускным достоинством, творя крестное знамение. За ним шествовала маленькая группа людей, несущих на высоком шесте куклу с непропорционально большим фаллосом. Шествие замыкал оркестр, вокруг которого плясала и пела большая толпа, главным образом женщины. Многие в руках держали факелы.

Было ясно, что это шествие появилось совершенно неожиданно для уставших от карнавала жителей Кастриса. Однако вскоре многие вышли на улицы, и наконец огромная толпа народа последовала за этой причудливой процессией, путь которой лежал мимо гавани, через мрачные окраины города к огромной свалке. Постепенно шедшие за процессией зрители впали в раж, и представление достигло своего апогея. «Священнослужитель» отслужил своего рода шутовскую панихиду, закончившуюся тем, что все побросали свои факелы в один костер. В огонь бросили и куклу. Стоявшие вокруг костра в диком экстазе били ее палками, так что языки пламени высоко взвивались над ликующей толпой…

На следующее утро я разыскал одного из моих знакомых, участвовавших в карнавале. Это был темнокожий главный редактор газеты «Голос Сент-Люсии». Я хотел его порасспросить о вчерашнем зрелище. Но многого мне не удалось от него выведать, во всяком случае он мне рассказал не больше того, что я уже знал. Это был Вэвэл, то есть похороны карнавала. Я был единственным белым, присутствовавшим при этой церемонии. В процессе разговора я мимоходом выразил одну мысль, которая, по-видимому, попала в самую точку.

Часом позже я посетил одного из членов законодательного собрания острова. Он как раз слушал радио. Передавали последние известия, и, к моему удивлению, я услышал примерно следующее:

«Мистер Бенгт Шёгрен, шведский антрополог, находящийся сейчас на Сент-Люсии, проявил интерес ко вчерашним похоронам Вэвэла. Мистер Шёгрен сказал, что, по его мнению, эта церемония had a certain flawour of woodoo»[63].

Этот же текст был повторен и в вечерних новостях.

То, что меня представили как антрополога, пусть остается на совести диктора. Удивительнее всего было то, что мое простое сравнение Вэвэла с воду[64] было воспринято с таким интересом. Сейчас у меня нет никакого сомнения в том, что похороны Вэвэла для зрителей были чем-то большим, нежели простая карнавальная шутка. Они удовлетворяли гораздо более глубокие их потребности.

Правда, с настоящим воду на Малых Антильских островах вряд ли можно встретиться, хотя простейшие формы африканской магии «обеа» еще существуют на всех островах с более или менее темнокожим населением.

На Сент-Люсии туземное население занимается, например, змеиной магией главным образом для того, чтобы защитить себя от ужасной копьеголовой змеи, которая в Вест-Индии к северу от Тринидада водится только здесь и на Мартинике.

Загадочные археологические находки

На горной вершине Гертрин в южной части Сент-Люсии, высоко над рекой, носящей карибское название Пиайе, что значит «знахарь», патер К. Джессе показал мне каменную глыбу с изображением извивающейся змеи. Ясно видна была лишь ее голова. На этой же глыбе поодаль мы увидели беспорядочно расположенные другие рисунки змей и выдолбленные отверстия шириной 4–5 дециметров.

Такие отверстия бывают в фундаменте свайных построек. Они до сих пор используются людьми, живущими на Гертрине. Но никто не знает, кто их сделал. Так же мало известно, откуда взялась еще более сложная система меньших по размеру отверстий, расположенных четырехугольниками у подошвы горы Ансе Гер в другой части Сент-Люсии.

Отец Джессе считает, что все эти изображения остались от тех времен, когда на острове жили индейцы, и полагает, что рисунки каким-то образом связаны с названием реки. Впоследствии у Пойнт Салине на Гренаде я увидел третий тип отверстий. Там считают, что они остались со времен французской колонизации; подозревают, что плантаторы выдолбили их в XVII–XVIII веках для постройки домов на «голых скалах».

Человек с достаточно богатой фантазией изобрел бы, конечно, какое-нибудь сенсационное объяснение всему этому и таким образом оказался бы в компании с многочисленными эксцентричными авторами, которые «доказали», что Америка еще задолго до Колумба колонизовалась всевозможными мыслимыми и немыслимыми народами, начиная с финикийцев и египтян, ассирийцев, хананеян, исчезнувших израильтянских племен, римлян, этрусков и греков, скифов, татар и китайцев вплоть до выходцев с «затонувших континентов» Му и Атлантиды. А что, если и викинги, которые, по данным современных раскопок, селились на Ньюфаундленде, плавали до самой Вест-Индии?! А может, и прадеды самого Кон-Тики проходили мимо Сент-Люсии по пути из Старого Света в Перу и Полинезию?

Но даже если и выбрать более правдоподобную рабочую гипотезу, то эта глыба с выдолбленными в ней отверстиями все же представляет интерес как исторический памятник. Быть может, решение загадки найдут на Мартинике, куда французы забрали с собой все архивы, когда они уступили Сент-Люсию Англии. И даже если ни один из орнаментов, изображающих змей, и не принадлежит карибам (индейские наскальные изображения более изящны), то все же они кажутся мне чрезвычайно интересными.

Как-то во время своего второго посещения этого острова я сказал чернокожему шоферу, везшему меня в Гертрин, что эти наскальные надписи, видимо, и сейчас используются в магических целях. Тот вежливо ответил, что он думает точно так же. Конечно, это ничего не доказывает. Местные жители, с любопытством наблюдавшие, как я фотографировал эти изображения, очень сдержанно отвечали на мои осторожные расспросы.

Возможно, это объяснялось тем, что они вообще не очень охотно разговаривают с белым человеком о колдовстве, особенно если они знают, что этот человек знаком с местными священниками. Мне кажется, скорее всего можно предположить, что даже и отчетливо вырезанная змея в горе — дело рук именно негров и что объясняется это тем культом змеи, который встречается в Западной Африке, а в Вест-Индии существует до сих пор в республике Гаити.

Многобожие и культовая эротика

Официальная религия на Гаити — католическая, но и по сей день католическим священникам не удается успешно конкурировать с «хунганами» и «мамбо» — жрецами и жрицами африканских богов воду. Для воспитанной во французском духе мулатской буржуазии это многобожие омерзительно. Ей кажется даже оскорбительным, что американские туристы приезжают на Гаити, чтобы глотнуть здесь «африканского воздуха».

Однако бóльшая часть здешнего населения — чистокровные негры. Для них религия воду — самая главная, и один из их важнейших богов — бог-змея Дамбалла, импортированный сюда в эпоху рабства из западноафриканской Дагомеи. В труде французского этнографа Альфреда Метро «Гаитянские воду»[65] рассказывается, как один из путешественников XVIII века оказался в толпе рабов, сгрудившихся вокруг змеиного гнезда. Скорее всего, это было гнездо удава, поскольку ядовитые змеи на Больших Антильских островах не водятся. Рабы то молились, то давали удаву мясо, рыбу и другие вкусные вещи, особенно молоко, которое змеи очень любят.

В давние времена гаитянские негры держали в своих кумирнях живых змей, олицетворявших Дамбаллу. Этот обычай, согласно Метро, просуществовал до XIX века. Но изображение змеи по-прежнему остается символом бога. Верующие обращаются к нему, как к настоящей змее. И поскольку «Kulev pa sa pale», что означает на креоло-французском «змея не может говорить», они, одержимые верой в божественного змия, тоже теряют дар речи.

Извиваясь как змеи, они ползут по земле, влезают на деревья или пытаются забраться на балки, поддерживающие крышу святилища. В то же время они пытаются выразить свои мысли громким шипением. Значение этих звуков истолковывается либо жрецом, либо «лоа» — духом, вселившимся в кого-либо из присутствующих мужчин или женщин, использующим их как «вещателей».

Все деревья считаются собственностью божественного змия, он же и главный бог воды. В большинстве эго святилищ стоит огромный сосуд с водой — обычай, сохранившийся с тех времен, когда верующие молились настоящим змеям. Считается, что сам он живет во всех реках, источниках и водопадах. Белый цвет — его цвет. И серебро — белое. Следовательно, Дамбалла дарует богатства и успех своим верным рабам.

Более сомнительна богиня любви Эцили, символ ее — сердце. Эта легкомысленная особа, жена большинства важнейших богов, в том числе и Дамбаллы, невероятно охотно вступает в многочисленные браки. Даже простые смертные уверены в ее мужелюбии. Но, несмотря на честь стать избранником этой богини, многие стараются держаться от нее подальше. Ведь Эцили обходится слишком дорого. Она требует дорогих свадебных подарков: шелковое платье, пару головных платков, несколько флаконов духов, браслеты, кольца, ожерелья и т. п. Кроме того, к свадебному торжеству должно быть приготовлено множество тортов, вина и ликеров.

Особенно интересуется Эцили женихами земных девушек. Богиня, правда, не намерена мешать их свадьбе, но требует, чтобы она была первая. Если жених долго колеблется, то по мере приближения его «земной свадьбы» напоминания от сверхъестественных сил становятся все более настойчивыми. Эти «силы» могут даже пригрозить прикончить соперницу богини.

Таким образом, многих верующих вынуждают к своего рода бигамии, заставляя их жениться вначале на Эцили через посредничество мамбо, в тело которой на этот случай вселяется богиня любви. Да и позднее, уже став законным супругом «земной» женщины, верующий обязан некоторые ночи посвящать своей «божественной» жене. Каждый вторник и четверг его законная супруга должна оставлять свой собственный дом…

Даже священный змий — Дамбалла иногда женится на обычных смертных. В этом случае заключается настоящий брачный контракт, который, как пишет Метро, выглядит примерно так:

«Республика Гаити, № 5874, лета 1949, дня седьмого, месяца января, по полудни, три часа. Мы, Хан Жюмо, бюро гражданских актов в Порт-оф-Пренсе, удостоверяем, что мы сочетали браком гражданина Дам-баллу Токана Мируассе с мадам Андремиз Цетут…» «Мсье Дамбалла обязан, как и всякий законный супруг, следить за тем, чтобы его жена ни одного дня не оставалась без денег…»

На двух таких церемониях Метро присутствовал. Он тогда в течение двух лет собирал на Гаити материал для своей книги о культе воду. В одной из этих церемоний участвовала прославленная танцовщица, которая после случившегося даже и не помнила, что с ней произошло. Это обычное состояние тех, кто становится «montes», иначе говоря, на кого «снизошло» сверхъестественное существо.

Так в центре Нового Света до сих пор бок о бок продолжают сосуществовать африканская черная магия и католическая церковь. Единственные христиане, стоящие совершенно в стороне от воду, — это члены протестантских религиозных обществ: баптисты, методисты, англикане, адвентисты и другие. Несмотря на безостановочные кампании католической церкви, очень многие католики ходят к мессе и одновременно откликаются на призывный стук высоких узких воду-барабанов, возвещающих о новом припадке фанатического исступления…

Еще о черной магии

Точно такие же барабаны стучат и на близлежащей Ямайке. Здесь нет никакого воду, и разве что только птицы небесные знают, чем занимаются маруны в своих высокогорных резерватах. Как здесь, так и на других островах Карибского моря, широко распространено обычное колдовство — обеа. Кое-где в деревнях все еще существует обеамэн — знахарь, которого считают общающимся со сверхъестественными силами. Полагают, что он может предсказывать грядущие события, воздействуя своими обрядами на ход судьбы, может вызывать или исцелять болезни, короче говоря, он чрезвычайно мсгущ.

В эпоху рабства эти обеамэны играли большую роль в сплочении рабов различных африканских племен. В известкой степени можно было бы противостоять воду, запретив черным пользоваться их барабанами, которые служили им также своего рода «беспроволочным телеграфом». Но до тайных волхований обеамэ-нов господа и владельцы рабов добраться не могли. И часто зачинщиками восстаний рабов оказывались именно эти колдуны.

Сейчас они никаким политическим влиянием не пользуются по крайней мере на британских островах, где их деятельность запрещена. Об обеамэнах и самом обеа говорят неохотно. И если заговоришь об этом, то можешь быть почти уверен, что твой собеседник усмехнется и скажет: «А все это глупости». Но одновременно он обязательно добавит, что есть, конечно, многие, которые верят в обеа, или «бруха»[66], как они называются на голландских островах Аруба, Кюрасао и Бонайр.

Там сельские жители развешивают на заборах своих дворов черепа и другие части скелета. Если их спросить, зачем они это делают, то они ответят — чтобы отпугнуть птиц. В действительности же зомби, или джумби, — против злых духов, а часто против воров.

Один методистский священник рассказывал мне, что как-то на Антигуа американского владельца птицефермы замучили воры. Они постоянно крали у него кур. Полиция ничем не могла помочь ему. Тогда кто-то порекомендовал фермеру прикинуться обеа, выставив во дворе что-нибудь, чего бы воры никак не ожидали. Сначала он смеялся, считая это чепухой, но все же решил попробовать. Посреди курятника он поставил полутораметровый шест, а сверху прикрепил стеклянную банку с дохлой жабой. После этого воры оставили его в покое…

Такими с виду простыми средствами обеамэны достигали изумительных результатов. Если кому-нибудь надоело, что сосед по делу и без дела ходит через его участок, то обеамэн может напугать его, положив на дороге небольшую кучку камней и воткнув в нее палочку. Если сосед и теперь пройдет здесь, то ему будет так же плохо, как и человеку, на которого напустили обеа, подсунув ему в дом мешочек со странным содержимым: несколько зернышек серы, несколько человеческих волосков и одна жабья лапка. Спасти себе жизнь он может, только наняв обеамэна, который снимет колдовство тем, что даст ему талисман: мешочек со страничкой из псалтыря и черепом летучей мыши или чем-то подобным.

Все это, однако, здесь делается тайно, не то что на Гаити, где воду почти неофициальная государственная религия. Но это отнюдь не значит, что там войти в святилище воду так же просто, как в любую из церквей в христианских странах.

Тому, кто живет на Гаити недолго, почти невозможно завязать такие связи, которые помогли бы получить приглашение на настоящую воду — церемонию. Не повезло, к сожалению, и мне. Пришлось удовольствоваться сеансом туристского воду — два доллара за час — представлением в помещении, предназначенном для петушиных боев.

Правда, музыка и пляски там были настоящими. Возможно, что дежурный жрец был также подлинным хунганом. Но уже одно то, что он не отгрыз голову жертвенному петуху, а просто свернул ему шею, прежде чем высосать кровь, было достаточно красноречивой подделкой. Откровенно говоря, меня это несколько разочаровало, хотя воду-барабаны, призывавшие к пляске, гремели вовсю.

ИЗ САНТО-ДОМИНГО НА ГАИТИ

Пролетая над Гаити, ясно представляешь себе, к чему приводит эрозия почвы и хищническое лесопользование, продолжающееся и поныне. На других островах Карибского моря можно увидеть тоже не радующую глаз картину. Но все же таких размеров, как на Гаити, опустошение там не достигает.

Первый раз я летел сюда с востока, из Пуэрто-Рико. Та часть Гаити, где лежит Доминиканская Республика, выглядит уже довольно жалко. Приближаясь к ее границе, ты видишь кроме соленых озер огромные степные пространства с остатками прямых дорог и квадратами заброшенных полей со следами эрозии. На территории самого Гаити таких обработанных или, вернее, ранее обрабатывавшихся «квадратов» меньше, но картина истощения земли примерно та же самая.

Тут и там между размытыми участками стоят группы глинобитных хижин, крытых пальмовыми листьями. Ближе к столице Порт-о-Пренс ландшафт становится несколько разнообразнее. Здесь уже видны небольшие кокосовые плантации и другие насаждения. Но хижины выглядят еще беднее. А по мере приближения к аэродрому «Пан Америкэн» с единственной посадочной площадкой (куда посадка самолетов Кубинской авиакомпании сейчас запрещена) под нами потянулись бесконечные ряды лачуг.

Мое впечатление о здешней нищете еще более усилилось, когда я, несколькими неделями позже возвращаясь с Ямайки, пролетал над вытянувшимся с юга на восток мысом Гаити, где редкие буро-серо-зеленые горные леса перемежались с жалкими клочками вспаханных полей. Я остановился в Порт-о-Пренсе. На мой взгляд, это один из самых живописных и в тоже время самых отталкивающих крупных городов на Вест-Индском архипелаге.

Пригород Петьонвиль, застроенный красивыми виллами, населен «элитой» — местной буржуазией французской культуры. Это преимущественно люди со светло-коричневой и даже «почти белой» кожей. Здесь в огромном, прекрасно ухоженном парке Шан де Марс между статуями национальных героев бродят студенты и по принятому здесь педагогическому методу зубрят наизусть свои учебники.

В центре столицы высятся величественные старинные здания — Национальный дворец и другие. А рядом с ними стоят вполне современные комплексы банков, министерств и прочих учреждений. Модные туристские магазины до отказа набиты деревянными статуэтками в африканском стиле, ярко намалеванными картинами, большими и маленькими барабанами воду и прочими всевозможными сувенирами.

Но в целом картина города оставляет тягостное впечатление упадка. И это независимо от того, прогуливаешься ли ты под портиками тротуаров вдоль Гранд Рю, кишащей уличными торговцами всевозможным скарбом, или бродишь по грязным улочкам вокруг рынка Марше де Фер, где можно купить все что угодно, начиная от фруктов и старого платья и кончая любым хламом, как на парижских блошиных рынках.

Повсюду снует народ, пешком или на ослах, которых лупят не по крупу, а по более чувствительным ушам, если животное упирается.

Довольно символичным мне показалось и то, что все часы городских официальных учреждений стояли, во всяком случае в течение всего времени моего пребывания в Порт-о-Пренсе. Одни остановились на половине седьмого, другие показывали без четверти два бог его знает с каких пор… В этой стране, с тех пор как она 160 лет тому назад завоевала свою «свободу», многое стоит недвижно или двинулось вспять. Многое, кроме количества населения!..

«Королева Антильских островов»

Христофор Колумб открыл этот остров 6 декабря 1492 года. Жившие здесь индейцы араваки называли его Гаити (Горная страна). Но моряки из «западных стран», расположенных по восточному побережью Атлантического океана, нарекли его «La Isla Espanola», или «Hispaniola» (в старинных записках английских путешественников — «High Spainiola»).

Четыре года спустя после открытия острова брат X. Колумба Бартоломео основал здесь главный город — Санто-Доминго… (позже город переименовали в «Сьюдад Трухильо», а в 1961 году, после того как здешние храбрецы прикончили своего «благодетеля», генералиссимуса и прочая, прочая Рафаэля Леонидаса Трухильо Молина, этот город вновь обрел свое первоначальное название). Постепенно это наименование распространилось на всю испанскую колонию, а затем, когда пришло время, и на французскую.

Началась эта история с маленького острова Тортуга (Остров Черепахи), лежащего близ северо-западного берега Гаити. Здесь в начале XVII века обосновались гугеноты с Сент-Кристофера, а вскоре после этого Тортуга стала штаб-квартирой французских и английских пиратов, так называемых береговых братьев, дерзавших нападать даже на такие укрепленные испанские города, как Маракайбо и Панама. Невзирая на испанские карательные экспедиции, французы твердо обосновались на Гаити, заложив здесь в 1670 году город Кап-Франсе — ныне Кап-Гаити, а в просторечии просто Ле Кап. Возникшее здесь таким образом французское владение было официально признано при заключении в 1697 году Рисвикского мира, по которому Испания была вынуждена уступить Франции западную, третью часть Санто-Доминго.

В Сен-Доминго, как новые хозяева назвали этот район, вскоре начался золотой век, во всяком случае для здешних жителей. Под «жителями» подразумевались только одни владельцы плантаций!

Расцвет этот в немалой степени был связан с тем, что в 1730 году сюда было ввезено кофейное дерево — как раз в то время, когда в Европе стало очень модным пить кофе.

В 1789 году в Санто-Доминго (площадью всего около 25 500 квадратных километров) было 793 сахарных фабрики и 182 ромовых завода, 789 хлопковых и 3 117 кофейных плантаций, 26 кирпичных заводов, 8 дубилен, 370 печей для гашения извести, 29 гончарных печей, 54 шоколадные фабрики, 520 водяных мельниц и 1 639 коралей. Короче говоря, «сеньоры де Сен-Доминго» постепенно становились богаче и «аристократичнее», нежели и поныне гордящиеся своей высокородностью плантаторы Мартиники. Колония стала «Королевой Антил».

Однако у каждой медали есть и своя оборотная сторона. Как везде, где богатство зависело от плантаций, здесь потребность в рабочей силе была очень велика. В XVIII веке в одну только Санто-Доминго было ввезено свыше миллиона рабов-негров…

Среди негров назревало недовольство, начиналось брожение. И даже в самом Париже в 1788 году образовалось «Общество друзей чернокожих», которое, после того как вспыхнула Французская революция, усилило свою пропаганду против работорговли и рабовладения. Эти новые идеи быстро докатились до Вест-Индии, и в 1791 году в северной части Сен-Доминго вспыхнуло бурное восстание рабов.

Путь к свободе

Бунтовщики добились того, что Национальное собрание в Париже дало колонии известное самоуправление, однако негры не были уравнены в гражданских правах с белыми.

Правда, это упущение пытались исправить в 1792 году. Но белая плантократия отказалась повиноваться новому декрету Парижа, и на Гаити разразились новые беспорядки и побоища. В 1793 году «великие белые» были окончательно разбиты республиканскими войсками, действовавшими совместно с неграми и мулатами, и множество плантаторов бежало в Северную Америку, на Тринидад и на близлежащую Ямайку. В Голубых горах этого острова они занялись разведением кофейных плантаций, которых до них на Ямайке никогда не было.

Теперь в Сен-Доминго господствовали мулаты. И в этом же году все рабы получили свободу. Англичане и испанцы, воспользовавшись всеобщей суматохой, пытались вторгнуться сюда, но были отбиты армией под командованием бывшего раба Франсуа Туссена, потомка негритянского вождя, по имени Гау-Гуиноу. Этот Туссен л’Увертюр (его так прозвали за то, что, предвосхищая намерения врага, он всегда первым начинал военные действия в самых неожиданных местах) быстро завоевал весь остров, включая и те две его трети, которые еще оставались испанскими.

Тем временем во Франции к власти пришел Наполеон. Освобождение сен-домингских рабов его не устраивало. И в 1802 году он командировал в Сен-Доминго своего шурина генерала Леклерка (женатого на Полине Бонапарт) и послал с ним для восстановления прежних порядков в этой колонии 70 военных кораблей и 45 тысяч солдат.

Леклерку удалось заманить Туссена на борт одного из своих кораблей и отправить его во Францию, где гот вскоре умер в каторжной тюрьме. Но немалые потери понесли и французские войска, особенно от желтой лихорадки. Жертвой ее пал и сам Леклерк. А 19 ноября 1803 года его преемнику Рошамбо пришлось капитулировать в Кап-Франсе.

Таким образом, французскому владычеству здесь пришел конец. На рубеже XIX столетия колония Сен-Доминго была провозглашена независимой республикой под своим прежним, индейским названием — Гаити. Акт свободы подписали 10 генералов-негров и 26 генералов-мулатов.

За образец нового флага был взят «триколор» (французский трехцветный флаг). Дессалин символически убрал с него белый цвет. Две оставшиеся полосы он сделал волнистыми и сохранил темно-синий цвет для негров, а красный для мулатов.

Вырубка лесов и эрозия

«Эрозия почвы — вот наша национальная проблема», — сказал мне начальник отдела охраны лесов на Гаити г-н Носери Дамбревиль, когда мы сидели в его кабинете в министерстве сельского хозяйства в Дамье-не, близ Порт-о-Пренса. Он добавил, что потребность населения в лесоматериалах стала возрастать, особенно с начала этого века. С 1912 по 1960 год три пятых площади горных районов полностью обезлесело.

Из ящика своего письменного стола он достал таблицы. Судя по статистическим данным, за последние 10 лет было сожжено около 14 миллионов кубометров дров, иначе говоря, 6 801 315 деревьев. Из них 4 776 915 деревьев, то есть около 10 миллионов кубометров, пошло на древесный уголь и несколько сот тысяч деревьев на строительство и прочее. На новые же сколько-либо значительные лесопосадки нет средств. Для начала нужно засадить хотя бы 25 тысяч гектаров. Но при нынешнем финансовом положении на это потребовалось бы не менее пяти лет…

Нужно добавить, что все вышеприведенные цифры касаются только легальных вырубок леса. Но общая картина станет куда страшнее, если подсчитать все браконьерские порубки и учесть, что в горах распространено подсечное землепользование. Многочисленные мелкие земледельцы и по сей день, несмотря на опасность лесных пожаров в засушливые сезоны, выжигают и возделывают новые участки по мере истощения почвы на старых. Эти новые распашки производятся большей частью по горным склонам, где почва легко смывается ливнями.

Можно сделать немало поучительных выводов из сравнения с положением Гаити в XVIII веке. Когда «Королева Антил» достигла максимума производства сахара в переломном 1791 году, население ее состояло из 35 тысяч белых, 28 тысяч мулатов и 500 тысяч черных рабов.

В этом году отсюда было экспортировано 163,4 миллиона фунтов сахара, 930 тысяч фунтов индиго (а незадолго до этого почти что вдвое больше), 6,3 миллиона фунтов хлопка и 68 миллионов фунтов кофе.

Теперь же численность населения возросла приблизительно до четырех миллионов, а экспорт упал (в бюджетном 1956/57 году) до 42,5 миллиона фунтов сахара, ноля фунтов индиго, 799 тысяч фунтов хлопка и 39 миллионов фунтов кофе.

Такая разница в большой степени объясняется тем, что население за это время увеличилось почти в восемь раз и, таким образом, соответственно возросло и потребление сельскохозяйственной продукции. Но в не меньшей степени эта разница объясняется еще и тем, что такое увеличение роста населения приводит к вырубке лесов. А это в свою очередь «развязывает руки» дождям, которые начинают размывать почву. В 1945 году было подсчитано, что уже 277 тысяч гектаров, то есть 40 % когда-то плодородной почвы Гаити, либо совершенно приведено в негодность, либо сильно истощено.

В тех горных районах, где постоянно выращивают кофе, и в тех равнинных областях, где разводят сахарный тростник, дело идет не так уж плохо. Ведь сахарный тростник — растение многолетнее, его корни предохраняют землю от смыва. Но кофе и сахар — типично плантационные культуры, а большинство крупных хозяйств после убийства или изгнания их французских владельцев были разбиты на мелкие участки.

Две трети негров — крестьян Гаити — собственники именно таких участков. И они, так же как и мелкие арендаторы, предпочитают на своих, часто крошечных, огородах разводить овощи и другие культуры, нужные либо в домашнем обиходе, либо приносящие скромные доходы от продажи их на рынках Порт-о-Пренса, Кап-Гаити или других городов.

Эта огромная армия крестьян, как правило совершенно неграмотных, не имеет ни заинтересованности, ни денежных средств для того, чтобы трудиться впрок, как это делают землевладельцы на британских территориях и на французских Гваделупе и Мартинике. Политическое положение, сложившееся на Гаити после объявления в 1804 году самостоятельности этого острова, не очень-то способствовало развитию народного просвещения и прогрессу.

Империя и ее распад

История этой страны началась весьма громко. После провала попытки завоевать испанскую часть острова, контролируемую в это время французскими войсками, негритянский генерал Дессалин 8 сентября 1804 года был на Марсовом поле в Порт-о-Пренсе провозглашен императором под именем Якова!. За несколько месяцев до этого Наполеон стал императором Франции, и новый повелитель Гаити, конечно, не собирался быть «хуже других»…

Однако дела Вест-Индской империи не ладились. Численность населения упала до 400 тысяч, причем мужчины были в меньшинстве. Землю обрабатывали преимущественно женщины. Во время продолжительных боев большинство плантаций сахарного тростника погибло. Были разрушены и сахарные, и ромовые, и другие фабрики и заводы.

Уже в 1801 году вывоз сахара упал со 160 миллионов фунтов до 27 миллионов. Немногим лучше обстояло дело и с экспортом кофе, упавшим с 68 миллионов приблизительно до 30 миллионов фунтов. Но ведь в данном случае дело сводилось лишь к сбору урожая с уже имевшихся посадок.

Большая часть плантаций была к этому времени конфискована новыми властями Гаити, которые даровали, продавали или сдавали их в аренду мелкими участками. Те мулаты и квартероны (белые на три четверти), которые могли доказать свое «законное или незаконное» родство с бывшим белым владельцем, получали его участок как наследство.

Однако это отнюдь не означало единодушия между неграми и мулатами. Последним тогда, как и сейчас, давали французское образование и воспитание. Многие белые отцы посылали их учиться во Францию, и они никак не могли примириться с тем, что их император неграмотен (он мог только подписывать свое имя).

Мулаты были католиками, католиком был и Дессалин, во всяком случае официально. Но в то же время он благоволил к африканским воду-жрецам и даже принимал участие в их часто отвратительных обрядах. Кроме того, с годами он становился все более жестоким. И когда 17 октября 1806 года он был убит, многие вздохнули с облегчением.

Однако с этого момента наступил длительный период раздоров. В южной части Гаити, где положение мулатов было более надежным, президентом избрали генерала Александра Петьона (скорее всего квартерона). Резиденция его была в Порт-о-Пренсе.

В северной части страны власть оказалась в руках негра генерала Генри Христофа. То один, то другой из них покушался на государственную территорию противника.

Тем временем испанцы с помощью англичан подняли восстание в восточной части острова. И в 1810 году французский гарнизон Санто-Доминго капитулировал. Христоф в 1811 году провозгласил себя королем Гаити и ввел закон о наследственной доле. Его историограф, он же и министр иностранных дел, получил титул графа де ля Лимонада, что отнюдь не так смешно, как это кажется. На Гаити близ Капа действительно имеется место, носящее название «Лимонад».

И теперь жизнь на северном Гаити внешне стала еще параднее, чем даже во времена империи. Во владение королевского семейства было передано 18 замков, 9 дворцов. Кроме того, Генри Христоф распорядился построить в горах цитадель, осмотреть которую не преминет ни один из посещающих Гаити туристов, несмотря на то что туда и поныне нет автомобильной дороги.

После смерти Петьона его преемником на посту президента стал один из его советников, Жан Пьер Бойер, которому вскоре подвернулась возможность объединить страну. Христофа же в 1820 году разбил паралич. Он был вынужден безвыездно оставаться в замке Сан-Суси, и войска отказались ему повиноваться. Замок был осажден мятежниками, короля убили. Генерал Ромен провозгласил республику, и президент Бойер совершил марш на север, не встретив никакого сопротивления.

Через год после этого Бойер захватил и Санто-Доминго. Теперь весь остров Гаити стал Республикой Гаити. Так продолжалось вплоть до 1844 года, когда в говорящей по-испански части острова вновь разразилась революция, в результате которой была создана Доминиканская Республика. С 1844 по 1930 год (когда власть захватил Трухильо) республика пережила 56 революций и 43 президентов.

В этом отношении она «переплюнула» даже и то государство Гаити, которое с 1804 по 1962 год сумело сменить 34 главы государства, начиная от Якова I до чернокожего президента Франсуа Дювалье. После прихода последнего к власти в 1957 году в стране впервые установился продолжительный диктаторский режим.

Расовая проблема

и американская оккупация

Однажды поздним вечером, когда мы с проводником-мулатом гуляли по улицам Порт-о-Пренса, нас остановили два человека, похожие на гангстеров. Один из них спросил что-то у моего спутника и тут же принялся хлестать его ремнем. Когда я осведомился, в чем дело, другой схватился за нож. Затем они остановили проходившую мимо машину, втолкнули нас в нее и приказали шоферу ехать в полицию. Так как они говорили на креоло-французском диалекте (на чистом французском языке они изъясняться не могли), я понял лишь то, что они хотели узнать, кто я такой и откуда приехал. Мой гид, видите-ли, оказался нахалом и ответил им, что это не их дело.

Если бы не шофер-негр, к счастью оказавшийся достаточно воспитанным, не знаю, чем бы все это кончилось. Кружа по переулкам, он успел втолковать им, насколько нетактично вмешивать иностранцев в подобный инцидент. И шофер и мой проводник (с ним я встретился на следующий день) объяснили мне, что такие бандиты работают «на правительство»…

С 1804 года на Гаити почти не прекращалась борьба между мулатами, элитой и негритянским большинством. Уже Дессалин был известен своим недоброжелательным отношением к мулатам.

А когда в 1847 году президентом стал негр Фостин Сулукве, он через год организовал массовую резню этой светло-коричневой буржуазии. Уцелевшим после бойни мулатам жилось тяжело вплоть до 1859 года. В этом году Сулукве, последние 9 лет правивший страной уже в качестве императора под именем Фостина был изгнан на Ямайку.

Затем потянулись долгие годы непрерывных междоусобных столкновений. Чаще всего перевес был на стороне негров, но и между ними в свою очередь шла драка за власть.

Положение особенно обострилось в начале XX века. В 1912 году была брошена бомба в Национальный дворец, в котором тогда жил президент Леконт; вместе с президентом была убита и его семья. Вскоре скончался и его преемник — по всеобщему мнению он был отравлен. В следующем году сменилось еще три президента. А четвертый — Гийом — был буквально изрублен на куски толпой, штурмовавшей 25 июля 1915 года Национальный дворец.

Все это время перед самым Порт-о-Пренсом стояла эскадра американского военно-морского флота. Во-первых, США хотели защитить свои экономические интересы на беспокойном, задолжавшем им крупную сумму Гаити, а во-вторых, они боялись, что сюда проникнут немцы и используют страну как оперативную базу, чтобы препятствовать судоходству через Панамский канал. 28 июля американский военно-морской флот занял Гаити. Эта оккупация продолжалась до 1934 года и привела к большим переменам, но отнюдь не в демократическом направлении.

Наиболее заметным ее последствием была замена негритянского господства господством мулатов. Здесь я позволю себе процитировать американца Джеймса Г. Лейберна[67]: «Начиная с 1915 года все четыре президента — Дартигенаве (1915–1922), Борно (1922–1930), Рой (1930) и Винсент (1930–1941) — были светлокожими. Присутствие американских войск, безусловно, повлияло на выборы первых двух из них».

Политические ученые мужи еще и сегодня спорят о том, почему Вашингтон предпочел дать власть на Гаити представителям цветной, а не черной элиты. По мнению Лейберна, это было чистой случайностью. Но против его мнения говорит тот факт, что на Гаити с самого начала систематически посылались солдаты из южных штатов, считавшиеся «специалистами по обращению с неграми». Впрочем, сам же Лейберн подчеркивает: «Вряд ли можно считать случайностью то, что начиная с 1915 года президенты-мулаты отдали все ключевые посты мулатам же».

Правда, экономика страны была теперь сравнительно упорядочена. Огромная армия, бывшая послушным орудием многочисленных диктаторов-негров, была сведена до минимума. Строились больницы, проводилось электричество, устанавливалась телефонная связь и вводились прочие бытовые улучшения. Но что бы ни делалось с прямой помощью военно-морских сил США или без них, все это так или иначе шло на пользу лишь мулатской буржуазии.

Как мало за время американской оккупации было сделано для улучшения условий жизни народа и поднятия его общего культурного уровня, видно из обследования, проведенного государственным комитетом в 1931 году в 36 сельских школах Гаити.

В этих школах, находившихся в то время в ведении министерства сельского хозяйства (!), работало 355 учителей, из которых 257 не умели читать, а 288 не умели ни складывать, ни вычитать, ни умножать, ни делить. В 89 школах не было никаких парт. В 187 школах имелось от одной до трех парт. Вообще во всей 361 школе было лишь 877 парт…

Хотя позже положение и улучшилось, особенно после революции 1946 года, все же число неграмотных на Гаити и сейчас достигает 85 %. Ничтожный же процент грамотного населения составляют почти исключительно мулаты.

Полагают, что 90 процентов населения Гаити негры; остальные 10 процентов, не считая горстки белых, въехавших в страну в последнее время, составляют: 1)мамелюки, то есть белые на 15/16 (иными словами, это те, у кого из восьми прапрадедов и восьми прапрабабок только один или одна были черными. — Е. Г.);

2) санжемеле — белые на 7/8 (то есть имевшие одного черного прадеда или одну черную прабабку. — Е. Г.);

3) квартероны — белые, как уже говорилось, на 3/4 (один черный дед или бабка. — Е. Г.) и, наконец, 4) чистые мулаты (черный отец и белая мать или наоборот. — Е. Г.).

При столь упрощенном разделении всех остальных метисов, то есть всех, у кого более половины «негритянской крови», положено считать неграми. Однако имущественное состояние часто играет не меньшую, если не большую роль, чем цвет кожи предков. В этом смысле характерна старая поговорка: «Tout’ neg’ rich’ c’est mulat, tout' mulat pauv’ c’est neg» — «каждый богатый негр — мулат, каждый бедный мулат — негр».

Дальнейшая эмиграция невозможна

В не меньшей степени, чем расовыми проблемами, общее развитие страны тормозится ее перенаселением. Миссия Гаити от Организации Объединенных Наций сделала вывод, что даже если в целом национальный доход оставался в 1947–1948 годах на том же уровне, что и 20 лет назад, то на душу населения он не мог остаться на прежнем уровне. С тех пор положение не улучшилось сколько-нибудь заметно.

Еще в 20-х, в начале 30-х годов многие могли эмигрировать на Кубу и в Доминиканскую Республику, чтобы работать там на сахарных плантациях. Однако депрессия заставила большинство из них вернуться с Кубы. А во время диктатуры Трухильо массы гаитян были вынуждены бежать от резни, которую «благодетель» учинил в 1937 году; тогда на доминиканской стороне острова было вырезано 20 тысяч крестьян.

Сейчас эмиграция на Кубу запрещена, а Доминиканская Республика (где на площади, вдвое большей остальной территории Гаити, проживает полмиллиона жителей из 4 миллионов населения острова) закрыта не только для въезжающих. Когда я находился на Гаити, граница была закрыта для всякого движения, кроме американской авиалинии с Ямайки через Порт-о-Пренс и Санто-Доминго в Пуэрто-Рико и обратно. Между тем некоторые из сподвижников Трухильо жили на Гаити как беженцы. В той же гостинице, что и я, проживал его бывший начальник полиции…

Африка тоже фактически закрыта для эмиграции из Вест-Индии. Когда Ямайка обратилась по этому поводу к новым государствам Африки, последние ответили, что речь может идти лишь о приеме квалифицированной рабочей силы. А на Ямайке, Гаити и других вест-индских островах хотят освободиться именно от людей, не имеющих профессии.

В большой степени из-за этого решение проблемы перенаселения Гаити продолжает висеть в воздухе, несмотря на всевозможную международную помощь и на развитие сельских районов.

Воду и политика

Президент Франсуа Дювалье — бывший начальник Государственного бюро этнологии и эксперт по воду (поэтому, естественно, обвиняемый своими противниками в том, что он сам раньше был «великим хунга-ном» — верховным жрецом воду), по словам одного американца, долгое время проживавшего на Гаити, «сделал много полезного из того, что должно было быть сделано давным-давно». Так, например, только сейчас разрешены профсоюзы. Это было немыслимо, пока у власти стояли мулаты.

Но ни о каких решительных шагах в сторону демократии по-прежнему не может быть и речи. Дювалье опирается на тайную полицию, которая приобрела печальную славу своим террором против мулатской буржуазии даже в оставшихся французских колониях (простите, департаментах) Гваделупе и Мартинике, где всегда с интересом, и не без скепсиса, следят за тем, что происходит в бывшей сестринской колонии Санто-Доминго.

И даже уже в 1959 году здесь произошла весьма странная история. Мулатский кандидат в президенты, выбывший из игры после победы Дювалье на выборах в 1957 году, скончался в Порт-о-Пренсе, куда он вернулся исхудавший и больной, после того как долго прятался в одной из горных пещер.

Хоронить в столице его не разрешили. Полицейские власти боялись, что похороны вызовут беспорядки. Поэтому предложили другое место. Но когда похоронная процессия вышла из Порт-о-Пренса, ее остановил грузовик с солдатами, вооруженными пулеметами. Солдаты забрали гроб, а друзья и родственники вернулись домой, так и не отдав покойному последнего долга.

Позднее сообщили, что похороны прошли по всем правилам. Однако семья покойного сомневалась в том, что все было сделано как полагается. Тогда произвели эксгумацию и оказалось, что у трупа исчезли сердце и мозг. Объяснить это можно было только одним: политические противники покойного «обезвредили» его на обрядовой церемонии воду.

ГДЕ ЧЕРНЫЙ ХОЧЕТ СТАТЬ БЕЛЫМ

Вопреки непрерывным конфликтам между мулатской буржуазией и неграми на Гаити, вопреки противоречиям между индийцами и неграми на Тринидаде и особенно в Британской Гвиане к белым в современной Вест-Индии относятся без расовой нетерпимости. Возможно, что во французских «заокеанских департаментах» Мартинике и Гваделупе «космополитов», то есть французов из метрополии, не очень жалуют. Но при этом местные жители считают себя французами. На британских островах можно встретить негров, которые говорят, что они терпеть не могут англичан, но это не мешает им во многом вести себя, как эти самые англичане. Их прежние хозяева, как ни странно, стали для них идеалом, которому они сознательно или бессознательно стараются подражать.

«Я совершенно уверен в том, что если бы Создатель дал ямайским неграм возможность стать белыми, то 8 из 10 воспользовались бы этой возможностью, — писал анонимный корреспондент «Сенди Глинер» в 1961 году. — Как же тогда люди могут утверждать, что на Ямайке черные ненавидят белого? Черный не может ненавидеть белого хотя бы уже потому, что мозг его сотнями лет из поколения в поколение реформировался под влиянием белых, и теперь он думает не как черный, а как белый».

Чувство неравноправия порождает своего рода защитную реакцию, но пока не у всего народа, а у отдельных, более образованных негров или цветных. Во всяком случае в начале знакомства с ними неизменно замечаешь некоторую настороженность. Но стоит им убедиться в том, что белый иностранец не проявляет барского высокомерия, их скованность исчезает, и они становятся такими же доверчивыми и приветливыми, как и все прочие вест-индцы.

Конечно, встречаются небольшие экстремистские группы, которые мечтают о возвращении в Африку. Своеобразный пример — религиозная секта ямайских растафарианцев, считающих себя эфиопами. Другие ищут свою потерянную африканскую индивидуальность «мирскими» путями. Но и у тех, и у других я не заметил каких-либо признаков ненависти к белой расе, хотя некоторые из них в стремлении освободиться от угнетающей их расовой неполноценности очень резко осуждают условия, исторически сложившиеся в Вест-Индии.

Один из моих друзей на Сент-Кристофере, постоянный читатель панафриканских изданий типа ганского журнала «Голос Африки», заявил, что смешанным происхождением чваниться не приходится. Светлая кожа напоминает об унижении рабынь в те времена, когда рабовладельцы по своему усмотрению могли распоряжаться ими как своей собственностью.

Такой вывод верен только наполовину. Правда, чернокожий мужчина еще в период рабства чувствовал себя оскорбленным «правами» белого, особенно потому, что на плантациях было мало женщин. Однако едва ли сами рабыни считали для себя унижением быть избранницами. Скорее наоборот, ибо ребенку от смешанной связи предоставлялось больше привилегий, нежели обычным черным- рабам. Вместо тяжелой, изнурительной работы на полях мулаты чаще всего выполняли домашнюю работу, кроме того, нередко отец давал как детям, так и их матери свободу.

«Раса=общественный класс»

Нередко дети плантатора от черной женщины получали также и право наследования, по крайней мере в тех случаях, когда у плантатора не было белой жены и законных наследников. Таким образом, не только на нынешнем Гаити, но и во всей Вест-Индии уже с начала XVIII века из «коричневых» и «почти белых» образуются средний и высший классы, которым и поныне принадлежит доминирующее положение даже на британских, французских и голландских территориях с преобладающим черным населением. Повсюду действует правило: чем светлее кожа, тем аристократичнее ее обладатель…

В магазинах и лавках на городских центральных улицах покупателей обслуживают почти только мулаты — светло-коричневые приказчики, а если не они, то индусы или китайцы. Получить подобную работу негру крайне трудно. Другое дело в мелких лавчонках кварталов, сплошь или почти сплошь населенных неграми. То же самое касается многих роскошных отелей, части государственных учреждений, а также филиалов канадских банков на британских островах.

По мнению предпринимателей, которые, как правило, сами являются мулатами, если они не европейцы, китайцы или сирийцы, дискриминацию эту вызывают покупатели, предпочитающие обслуживание светлокожими. В не меньшей степени здесь сказывается влияние американских туристов, наплыв которых в Вест-Индию все возрастает. К небольшому числу предприятий, отваживающихся изменить эту политику, относится английский Барклай-банк, который последние годы начал принимать на службу негров.

Правда, теперь уже случается, что и угольно-черные («jet blаск») мужчины добиваются высоких постов в обществе. Но пока это как раз те самые исключения, которые «подтверждают» правило, гласящее, что успех зависит от цвета кожи. А также в 99 случаях из 100 можно биться об заклад, что цвет кожи жены светлее, чем у мужа. Обратное положение почти немыслимо. Мужчина, занимающий высокий пост в обществе, может вполне иметь одну или несколько метресс любого цвета кожи. Но если он женится на женщине «ниже» своего собственного цвета кожи, его шансы на признание светло-коричневым обществом перечеркиваются. Ведь смысл в том, чтобы «raise the colour of the family»…[68]

В результате многие образованные черные женщины, часто имеющие хорошую специальность, остаются одинокими. Огромное число учительниц, медицинских сестер и т. п. обречены на безбрачие из-за расовых предрассудков, царящих в среде их же собственных собратьев по расе. Выйти замуж за того мужчину, которому они симпатизируют, у них нет возможности. Едва ли им помогут даже усердное применение косметики для приобретения более «высокого» цвета кожи и папильоток для выпрямления волос.

«Give me a white baby!»[69]

В более низких социальных слоях желание «повысить» цвет кожи выражается куда проще. Всего несколько лет тому назад на Мартинике и Гваделупе можно было встретить черных женщин, часто обращающихся к европейцам со словами: «Faites moi un enfant!» («Сделай мне ребенка!»)

Постепенно с ростом благосостояния и уровня народного просвещения тенденция к подобному прямолинейному знакомству в основном исчезла. Но от этого положение путешественника-иностранца отнюдь не стало «безопаснее». А на менее цивилизованных британских островах — на Сент-Люсии и Сент-Винстенте — можно еще и сегодня среди бела дня услышать: «Подари мне ребенка». Или еще определеннее: «Подари мне белого бэби».

Столкнувшись впервые с таким предложением, невольно думаешь: а в своем ли уме эта девица? Но, разобравшись в обстановке, начинаешь понимать, что ее желание обусловливается господствующими здесь социальными условиями. В Порт-Антонио на Ямайке мне рассказали об одной черной женщине, родившей семерых детей с различным цветом кожи. Четверо из них теперь в Англии, один в США, двое в Канаде, и все они присылают деньги своей матери, которая таким образом хорошо обеспечила свою старость. Дети — ее пожизненный капитал.

Девушка, выпрашивающая «white baby», очень практична. Она знает, что ее светлокожему ребенку будет гораздо легче подняться по социальной лестнице, получить хорошо оплачиваемую работу и обеспечить себе старость. Часто детей растит либо мать, либо другая старая родственница девицы, пока она сама (если она не проститутка или полупроститутка) работает в какой-нибудь «забегаловке» за 30–40 крон в неделю.

Все это частично объясняется широко распространенным у негров матриархальным укладом семьи, происхождение которого вызывает споры ученых. В Вест-Индии семья очень часто состоит из пожилой женщины, ее дочери и внуков, а также «незаконных» отпрысков (из которых предпочтение отдается детям с коричневой кожей).

Американский антрополог М. Герсковиц считает, что эти отношения ведут свое начало из Западной Африки; другие же и матриархат и отсутствие полового воздержания считают следствием рабства. Владельцы плантаций поощряли распущенность, ошибочно полагая, что постоянная смена партнеров увеличивает плодовитость женщины. Наиболее сильно эта точка зрения поддерживалась в период между запретом работорговли и отменой рабства, потому что в эти десятилетия особенно давал себя знать недостаток рабочей силы. Жажда материнства у негритянок настолько велика, что даже те из них, которые занимаются проституцией, не хотят и слышать о предохранительных средствах.

На Ямайке две «веселые» девицы говорили мне о своей подружке: «She is a lucky girl» — «Этой девчонке повезло, она беременна».

При таких обстоятельствах не приходится удивляться тому, что на территориях вокруг Карибского моря, где говорят по-английски, примерно 70 % детей рождены незамужними матерями. В некоторых же местах этот процент еще выше. Но было бы ошибкой думать, что все эти «внебрачные» дети рождаются от случайных связей.

Чаще всего их отцы — люди из состоятельных общественных слоев, признающие венчание. Бедняк же довольствуется тем, что просто живет со своей женщиной, если у него есть такая постоянная, не оформляя своих отношений. Женясь на ней, он рискует тем, что она не захочет продолжать работать ни дома, ни вне его. Еще слишком многие представляют себе, что достоинство замужней женщины требует, чтобы слуги выполняли всю домашнюю работу. Ведь так всегда было у господ с белой и светло-коричневой кожей, и большинство воображает, что таково положение и в Европе, где якобы все люди богаты и имеют столько же слуг, сколько белые в Вест-Индии…

«Ненастоящие белые»

Однако не все белые служат для вест-индцев образцом. Потомки португальских сельскохозяйственных рабочих, прибывших в XIX веке в Британскую Гвиану, Тринидад и на Сент-Винсент по контрактам, пробились до уровня среднего класса. Благодаря своему цвету кожи они пользовались преимуществами наравне с мулатами. Но в других местах вест-индского островного мира, полного неожиданностей и исключений, существуют небольшие группы чистых или относительно чистых европейцев, спустившихся по общественной лестнице довольно низко.

К ним относятся эмигранты с Сен-Бартельми на Сент-Томасе и некоторые семьи рыбаков на Сент-Кристофере с неясным французским происхождением, но с тем же прозвищем «cha-chas» («ча-ча»). Других, говорящих по-французски «petits blancs» («малые белые»), мы находим на Малой Мартинике, входящей в состав Гренадинских островов, расположенных между Сен-Винсентом и Гренадой. На двух из этих последних островов и на Барбадосе живут, между прочим, также и «poor whites» («нищие белые»), говорящие по-английски. Их предки были сосланы сюда в XVIII веке из Великобритании по религиозным, политическим и другим причинам. А на Ямайке можно даже встретить людей, ведущих свое происхождение от немецких эмигрантов XIX века, но уже давно говорящих на том же «Henglish» (испорченном английском), на котором говорит негритянское население этого острова.

Эти люди, именуемые в Африке «gone native» («отуземившиеся»), а здесь — «немцы», «красноногие», «ча-ча» и т. д., настоящими белыми не считаются. И белые и коричневые презирают их, ибо образ жизни большинства из них примерно такой же, как у негров. И по той же самой причине их презирают и негры!..

Однако, несмотря на эту особую категорию белых, общепринятое правило гласит, что слово «черный» всегда равнозначно словам «нищий» и «отвратительный», а слово «белый» соответствует понятиям «богатый» и «красивый». А все, кто по цвету кожи оказывается между ними, — это среднее сословие.

Корни этих предрассудков глубоки, и было бы наивно думать, что они смогут с годами исчезнуть. И не случайно, что виднейший руководитель рабочего движения на Ямайке Александр Бустаманте, ставший первым премьер-министром самостоятельной Ямайки, тоже «почти белый».

Кто-то сказал, что наблюдаемый в Вест-Индии расовый конфликт не что иное, как конфликт внутри самой личности негров, старающихся убедить самих себя в своем человеческом достоинстве. Принимая во внимание врожденное дружелюбие негров, свойственное им даже несмотря на то, что с их предками обращались здесь так гнусно, как не обращались с цветными нигде в мире, можно надеяться, что они избавятся от мучительного чувства расовой неполноценности по сравнению с белыми и коричневыми. Это, может быть, обойдется без борьбы за власть и связанных с ней характерных для Гаити беспорядков.

Животный мир и природа

ЧЕЛОВЕК И ЖИВОТНЫЙ МИР

Давным-давно исчезли «флотилии» гигантских черепах, издревле гонимых инстинктом размножения из морских глубин на песчаные берега для откладки яиц. Испанские конкистадоры, а затем и буканиры разных национальностей, обнаружившие этих черепах в Карибском море, ими главным образом и питались. Правда, кое-где еще остались не заселенные человеком песчаные берега, на которые черепахи могут выходить для откладки яиц, но по мере роста населения таких мест остается все меньше, да и люди, невзирая на все запреты, продолжают сбор черепашьих яиц.

Несколько лучше обстоит дело с маленькой гриндой[70], хотя и на нее на Наветренных островах охотятся достаточно активно.

Как-то раз мне пришлось побродить пару часов по Вье Порт, на южной оконечности Сент-Люсии. Я поджидал отплытия на Доминику крошечного бананового суденышка «Гисланд» (водоизмещением 1200 тонн). Я был его единственным пассажиром. И вот здесь мне и довелось увидеть несколько парусных лодок, груженных гриндой, забитой ручным гарпуном. Все время, пока эту добычу рубили и разгружали, на мостках пристани толпился народ.

Каким успехом здесь пользуется мясо этого дельфина, можно убедиться в базарный день на Кингстонском рынке. Чернокожие рыбные торговки, сидящие или стоящие длинными рядами, торгуют вяленым мясом блекфишей, как называют в Вест-Индии гринду. На многих из островов она служит населению основным источником животных белков, но из-за примитивности лодок и орудий лова риск полного истребления гринды пока еще не так уж велик. Кроме того, к берегам подходят не крупные кочующие стаи, а лишь небольшие части косяков. Но если экономическое развитие островов приведет к тому, что местные китобои смогут обзавестись лучшим снаряжением, то, конечно, этот промысел придется так или иначе упорядочить, чтобы блекфишей Карибского моря не постигла та же судьба, что и два других ценных вида этих морских млекопитающих.

По свидетельству французского путешественника XVII века Бретона, гваделупские индейцы били морских котиков дубинками. Это, судя по всему, и до сих пор остается международным методом боя тюленей. В те времена обычной добычей зверобоев Мартиники и Гваделупы были и ламантины. Сейчас это животное между Пуэрто-Рико и Тринидадом основательно истреблено. На французских островах о его значении в далеком прошлом напоминает только название местности — Ле Ламантин. Представителей же особого вида карибоморского тюленя у берегов Ямайки уже никто не видел с 1952 года.

Судьбы наземных млекопитающих

Во времена колонизации Вест-Индии на ее островах, кроме Тринидада, бывшего когда-то частью Южной Америки, крупных млекопитающих не существовало. Правда, в доисторические времена на Кубе и Пуэрто-Рико водились гигантские ленивцы, величиной с быка, а на Сен-Бартельми, между прочим, нашли останки похожих на шеншилу грызунов размером со свинью. Но они скорее всего вымерли давным-давно, уже к тому времени, когда первые индейцы стали заселять островной мир Карибского моря.

Не было здесь ни оленей, ни кабанов, ни других копытных животных. И, судя по всему, на островах не обитало и никаких хищных четвероногих, не считая насекомоядных, двух видов опоссумов (на некоторых островах севернее Тринидада) и домашних собак, как ни странно, не умевших лаять. На отдельных островах водились еноты, которых индейцы иногда даже приручали. Остается неизвестным, кто ввез сюда опоссумов, о самом крупном из которых (Didelphis marsupialis insularis) сообщалось с Гренады уже в 1635 году и который еще и сегодня существует под индейским названием «manicou», что примерно означает «молчаливый». Опоссумы и некрупные еноты (Procyon minor) обитали на Гваделупе. Некоторые зоологи считают, что их завезли сюда еще «доколумбские жители» во время торговых плаваний к своим сородичам на Южноамериканский континент.

Но если на Антильских островах раньше и не существовало животных, которых можно было бы отнести к разряду крупной дичи, мелких млекопитающих там было довольно много. Здесь жили грызуны, насекомоядные и летучие мыши. На островах (пока они оставались отрезанными от внешнего мира) обитали различные виды или подвиды этих животных. Теперь из этих эндемичных мелких млекопитающих многие явно исчезли навсегда. Но поскольку островной мир далеко еще не полностью обследован, то нельзя безапелляционно утверждать, что все исчезнувшие виды окончательно вымерли.

До сих пор еще остается возможность вновь открыть те виды, представителей которых здесь позднее XIX столетия никто не видел. Например, на Ямайке для экспериментов по курсу зоологии в университетском колледже Вест-Индии несколько лет тому назад раздобыли летучих мышей. Оказалось, что все они принадлежат к «вымершему» виду…

Во многих случаях неизвестно, почему те или иные животные вымерли именно после колонизации. Но в других случаях ясно, что в этом повинны либо хищники, завезенные в Вест-Индию европейскими мореплавателями и колонизаторами, либо сам человек.

Четыре вида эндемичных летучих мышей на Пуэрто-Рико, очевидно, исчезли между 1851 и 1900 годами, когда лесные массивы, в которых они жили, были раскорчеваны и превращены в поля, вскоре подвергшиеся сильной эрозии. А с Малых Каймановых островов со времени их заселения в середине XIX века исчез особый вид древесных хомячков 75-сантиметровой длины. Такая же судьба постигла и другие виды грызунов на островах Гаити, Пуэрто-Рико и прочих Малых Антилах, где, например, прежде широко водились агути величиной почти что с зайца.

Правда, на некоторых из Подветренных и Наветренных островов еще существуют три местных подвида агути. Но на большинстве из них, например на Сент-Кристофере и на густонаселенной Мартинике, этот грызун совершенно уничтожен. На других островах в непроходимых дебрях все же уцелели еще небольшие популяции этих зверьков, сильно поредевшие от рук охотников. Когда спрашиваешь об этих животных пожилых людей на Сент-Люсии, то неизменно слышишь в ответ:

«Да, вот когда я был молодой, этих агути было здесь полно. Мы всласть поохотились на них. А теперь их никогда и не увидишь…»

Оскудение пернатого мира

Пожалуй, нигде в мире сейчас не сыщешь места, где бы птицам грозила большая опасность, чем здесь. В перечне английского орнитолога Джейма Фишера, опубликованном в «Интернациональном зоологическом ежегоднике» за 1960 год, дается список 130 видов птиц, численность которых стала тревожно малой. Из них 8 видов значатся на Новой Зеландии, 5 — на Сейшельских островах и не менее 27 видов — на Антилах. Не исключено, что этот список Фишера может быть пополнен еще и некоторыми видами, встречающимися только на том или ином вест-индском острове.

Уже сейчас на вест-индских островах исчезла масса птиц. Попугаи, совы, козодои и другие исчезают либо потому, что человек нарушил привычную для них природную среду, либо из-за браконьерства, либо из-за ввоза животных, от которых они не умеют защищаться. Кроме тех птиц, что исчезли с одного или нескольких островов, но еще существуют в других местах Вест-Индии, и тех, о которых рассказывали путешественники прошлого, но идентичность которых неточно установлена, насчитывается около 20 эндемичных видов и рас, зарегистрированных как исчезнувшие со времени открытия и колонизации Вест-Индии.

Характерна в этом отношении история исчезновения черноголового тайфунника (Pterodroma hasitata), близкого родственника почти вымершего бермудского тайфунника. Он выводил своих птенцов преимущественно на Гваделупе в небольших, но глубоких норках на вершине вулкана Ла Суфриер. Живший в этих краях в XVIII веке французский священник Лаба рассказывал об охоте за этой «ураган-птицей», которую за ее пронзительный ночной крик на островах прозвали «дьяволица» или «дьявол»:

«…каждый охотник был вооружен шестом длиной 7–8 футов, толщиной в палец и с крючком на конце. Сопровождавшие нас собаки бежали впереди, шныряя по сторонам. Почуяв «дьявола» в его норке (ведь буквально вся гора изрыта, как оспой), они тут же принимались рыть. Но охотники следили за тем, чтобы не дать псам повредить входные отверстия, иначе «дьяволы» не вернутся сюда на следующий год. Охотник, стараясь достать до птицы, быстро втыкает шест внутрь норки. Птица вцепляется в этот шест и скорее позволит пронзить себе горло, нежели разожмет клюв. Когда ее поднимают к краю норы, свет ослепляет ее, она жмурится и пытается пятиться назад, но охотник прижимает ее ногой. Птица переворачивается на спину, чтобы защищаться клювом и когтями. Тогда ее хватают за голову и свертывают ей шею…»

Таким способом охотники на глазах у Лаба только за одно утро уничтожили 181 «дьявола». Сам он свернул шеи 70 птицам. А если учесть, что особым лакомством считались птенцы, то легко понять, какому систематическому хищническому истреблению подвергался черноголовый тайфунник.

В XIX веке он исчез во всех известных тогда колониях Вест-Индии. Так, тайфунник пропал, например, на Ямайке, где он гнездился в Голубых горах. На этом острове еще и сегодня можно встретить людей, слышавших рассказы стариков о «Blue Montain Ducks», жутко кричавших по ночам, при перелете от норок на горе к своим морским рыбным угодьям.

Орнитологи долго надеялись, что другой вид черноголового тайфунника, со светлой окраской, уцелел на противоположном берегу Карибского моря — на Доминике, где горный массив Дьяволова гора (Моте Diaboltin) носит креоло-французское название этой птицы. Но когда я был на Доминике в 1962 году, мне сообщили, что незадолго до моего приезда несколько американцев посвятили не одну неделю розыскам тайфунника на острове, но тщетно.

Однако эта форма не вымерла: ее видели в последние годы. Исследователи по тайфунникам предполагали, что сейчас он выводит птенцов на Морн Ла Селль на Гаити. Здесь он избежал истребления благодаря недоступности этих мест. Ведь в Республике Гаити пока еще не введен закон об охоте…

Собственно говоря, законы об охоте есть лишь на Кубе, в Доминиканской Республике, на голландских и американских островах, на Ямайке, Тринидаде и Гренаде, а также на Мартинике. На Гваделупе действует лишь старое предписание 1905 года о защите «мелких птиц, питающихся насекомыми-вредителями». Англичане же в большинстве случаев довольствуются ограничительными предписаниями, защищающими некоторых птиц, черепах и т. п.

Отсталых людей, живущих в нищенских материальных условиях, нелегко убедить в том, что животное — это не только кусок мяса, который следует как можно скорее сунуть в кастрюлю.

Вот одно из наглядных последствий формального объявления на британских островах попугаев «заповедными»: поскольку продавать эту птицу нельзя, каждый добывший попугая спешит съесть его сам!..

ЧЕТВЕРОНОГИЕ

И ЧЕТВЕРОРУКИЕ ВРЕДИТЕЛИ

На Гренаде, самом южном из Наветренных островов, благодаря ее близости и к Тринидаду, и к материку, в горных дождевых лесах водятся даже такие виды материковых животных, как девятипоясный броненосец. Знакомство со здешней фауной и флорой было для меня целым событием. Здесь я увидел высоко поднимающиеся над прочей растительностью мертвые древесные стволы. Это было gommiers — каучуковое дерево (Dacryodes hexandra), встречающееся от Пуэрто-Рико до Гренады. Оно растет только в Вест-Индии.

Ураган «Жанета», пронесшийся над островом в 1955 году, погубил в лесу всю листву на самых высоких деревьях. Поскольку каучуковое дерево в нормальных условиях ежегодно сбрасывает и обновляет не всю листву, а только ее треть, оно так и не смогло оправиться после этой катастрофы. На следующий год возобновилась обычная треть листвы. Но для питания всего дерева поглощаемого ею углекислого газа оказалось недостаточно. И весь «верхний этаж» дождевого леса погиб медленной смертью от истощения…

Высоко на горе, у небольшого кратерного озера, которое в память о французском прошлом Гренады называется Гранд Этанг, то есть Большой Пруд, я надеялся увидеть обезьян, конечно, если и они тоже не погибли во время урагана. Но никаких обезьяньих стай там не оказалось. Определить местонахождение этих животных всегда можно еще издалека по их неумолчной болтовне. Но вокруг было тихо. Старуха негритянка, проходившая с корзиной на голове мимо озера, объяснила мне, что обычно в это время обезьяны находятся по другую сторону горы.

«Увы, к сожалению, ураган не совсем их прикончил», — сказал мне и англичанин-зоолог, владелец плантации д-р Грум, когда мы беседовали с ним о судьбах животного мира Вест-Индии.

Может быть, это и прозвучало цинично. Но во всем этом островном мире фактически только на Тринидаде обезьяны имеют «право жительства», да и то лишь их южноафриканские виды. Мартышка-капуцин появилась здесь во французские времена, когда ее завезли из Западной Африки вместе с рабами. Не встретив здесь ни конкурентов, которые бы вели образ жизни, сходный с ее, ни врагов, она очень быстро размножилась и стала опасным вредителем на плантациях какао и разорительницей птичьих гнезд. Капуцинов считают также виновными и в том, что на Гренаде почти совершенно исчез особый вид голубя — Leptotila nells.

Дальше к северу, на Подветренном острове Сент-Кристофер, живет серо-зеленая мартышка, но и она родом из Западной Африки. Французские колонисты XVII века приручали их для забавы. Часть из этих мартышек, сбежавшая от своих хозяев, совсем одичала к тому времени, когда англичане выгнали с острова французов. В некоторых участках дождевых лесов на Сент-Кристофере можно увидеть, как эти мартышки, пресытившись лакомствами, которые они постоянно воруют в садах и огородах, обрывают и едят побеги капустной пальмы. Считают, что один из видов вьюрков, водившийся только на Сент-Кристофере и теперь вымерший, пал жертвой их пристрастия к птенцам и птичьим яйцам.

Крысы и вредитель Рикки-тикки-тави

И все же разрушительная деятельность наших «родственников» обезьян ничто по сравнению с подвигами ост-индской мангусты. Характерно, что первым диким животным, встретившимся мне в Вест-Индии, оказалась именно мангуста, перебежавшая передо мной дорогу возле крепости в Форт-де-Франсе.

Эта похожая на куницу хищница была разведена в конце XIX века оптимистами-плантаторами, надеявшимися, что она будет охотиться на потомков судовых крыс, завезенных сюда из-за Атлантического океана и размножившихся в несметных количествах. Первыми на Антильские острова прибыли черные крысы. За ними в XVIII веке последовали серые. И как и в Европе, они частично вытеснили своих черных предшественников. Этих серых крыс можно увидеть шныряющими по улицам в густонаселенных местах или копающимися в открытых вонючих сточных канавах у городских тротуаров, сделанных еще французами.

А вот черная крыса считается в Вест-Индии преимущественно сельской жительницей, и притом древесной. Гнезда свои она устраивает в кронах деревьев, питается главным образом кокосовыми орехами, которые она сбивает с верхушек пальм. Чтобы помешать черной крысе лазать по пальмам, владельцы кокосовых плантаций набивают на стволы жестяные скользкие браслеты.

Но самый большой вред крысы причиняют сахарному тростнику. Хуже всего дело обстояло в XIX веке. Только за один 1870 год плантаторы понесли убыток почти в 100 тысяч фунтов стерлингов.

Черные крысы уничтожали и местных животных. Несомненно, на совести черных крыс лежит исчезновение около полудюжины видов мелких грызунов, нескольких видов мелких насекомоядных, а на Ямайке — и козодоя, пропавшего здесь уже в середине XIX века.

Мартиникской ондатре тоже крепко досталось от черной крысы, занявшей в природе ее место. Помимо этих прямых улик против черного хищника есть еще и косвенные. На Гаити, например, последние остатки вымерших насекомоядных встречаются рядом с остатками крыс и европейской домовой мыши. Вообще же есть все основания подозревать именно крыс в гибели тех мелких животных, которые вымерли в Вест-Индии после колонизации, еще до того, как туда была ввезена мангуста.

Поначалу мангуста показалась очень полезной. В 1872 году на Ямайку из Калькутты были ввезены четыре самца и пять самок. Они расплодились с невероятной быстротой и с не менее же невероятной энергией принялись за истребление крыс. По произведенным через десять лет подсчетам было установлено, что мангуста экономила плантаторам 45 тысяч фунтов стерлингов в год. Это показалось соблазнительным не только в самой Вест-Индии. Отовсюду вплоть до Гавайских островов посыпались заказы на ямайских мангуст — истребителей крыс. Но вскоре везде убедились в том, что «пустили козла стеречь огород». Крысиное нашествие сменилось «мангустовой напастью».

Мангусты пожирали не только крыс. Они изыскивали себе все новые источники пропитания. В конечном счете разведение мангуст в Вест-Индии и в других местах стало таким же классическим примером неразумного вмешательства в жизнь животного мира, как ввоз кроликов и лис в Австралию.

В последующие 20 лет мангуста «специализировалась» как профессиональный куриный вор, впрочем отнюдь не брезговавший и новорожденными ягнятами и поросятами. Одновременно усилилась и крысиная истребительная война против местной фауны, не приспособленной к борьбе с наземными хищниками; природе было трудно компенсировать потери, причиняемые этими «новоселами».

Считается, что мангусты начисто истребили по крайней мере одного из насекомоядных, а именно крупную кубинскую землеройку.

На Кубе, Ямайке и Гаити мангусты сильно сократили число промысловых ондатр, а на Малых Антилах — агути. Кроме того, они почти совершенно уничтожили птиц, вьющих свои гнезда в траве. Однако больше всего от них досталось лягушкам и ящерицам, которые, уничтожая вредных насекомых, приносили большую пользу.

Таким образом, не приходится удивляться тому, что уже к началу нашего столетия во многих британских колониях было введено премирование за истребление мангуст. А власти других территорий, где они еще не водились, ввели строгий запрет ввоза этих хищников. Как ни странно, к числу островов, избежавших вторжения мангуст, принадлежит Сен-Бартельми, несмотря на то что на его ближайшем соседе — Сент-Мартене чрезвычайно много этих зверьков. Когда я объезжал на машине этот остров, мне попалось их добрых полдюжины…

«Пресловутый истребитель змей»

Развести мангусту в 1880 году попытались и на Доминике. В северную часть острова, в район Портсмута, ввезли с десяток зверьков. Но по неведомой причине из этого переселения ничего не вышло. А с 1902 года «въезд» мангусте на Доминику был запрещен. Весьма возможно, что ей не подошел здешний климат: Доминика, на которой выпадает до девяти метров осадков в год, несравненно «мокрее» всех прочих Антильских островов. Но не исключено, что здесь мангуст уничтожили удавы. Возможно даже, что последнее предположение наиболее верно.

Слава, приписанная старым романтиком Киплингом мангусте как «истребителю змей», весьма преувеличена. Правда, мангуста сильнее азиатской кобры. Это уже доказано объективными исследованиями. Но в то же время обнаружено, что на кобру она нападает очень неохотно, тем более что кругом и без того достаточно безопасной дичи.

Зоолог Вильямс в 1918 году на Тринидаде исследовал содержимое желудков 180 только что убитых мангуст. Он обнаружил в них остатки 28 крыс, 26 мелких птиц, 18 маленьких змей, 17 черепах, 29 жаб, более 600 насекомых, 44 пауков и 3 сухопутных крабов. Примечательно, что он не нашел остатков ни одной из ядовитых змей…

Тринидадские зоологи утверждают, что тамошние змеи сами нападают на мангуст. Речь идет о крупных, абсолютно неядовитых удавах, в желудках которых находят мангуст. В портофспейнском зоопарке даже была сделана попытка — и весьма успешная! — кормить удавов мангустами. Пожалуй, сейчас только на двух соседних островах — Мартинике и Сент-Люсии — образованные люди упорно продолжают верить в то, что мангуста — смертельный враг всех без исключения змей.

Как раз на этих островах и водится та ужасная копьеголовая змея, которая в Вест-Индии встречается только еще на самом южном в архипелаге острове Тринидад[71], отделенном от Мартиники и Сент-Люсии целой цепью островов.

Каким образом попала сюда эта опасная ядовитая змея — особый вопрос. Многие местные уроженцы утверждают, что ее некогда развели французы, чтобы выжить отсюда исконных владельцев этих островов — карибов. Другие полагают, что плантаторы завезли сюда копьеголовую змею в надежде запугать негров-рабов и заставить их не выходить за пределы плантаций.

Можно с уверенностью сказать, что эти «объяснения» подобны тем суевериям, по которым утверждается, что, если укушенный змеей перейдет через водную преграду, он непременно умрет (хотя на самом деле он умрет куда скорее, если, убоявшись какого-либо ручейка, не поспешит кратчайшей дорогой к врачу).

Вероятно, на Мартинику и Сент-Люсию копьеголовая змея попала очень давно. Возможно, ее принесло вместе с плавучим лесом из Южной Америки. Ведь уже в 1654 году некий путешественник, по имени дю Тайт, писал, что на этих островах он встретил копьеголовую змею.

Несмотря на то что здесь водятся мангусты, копьеголовая змея на этих островах по-прежнему страшна для местных жителей. На Мартинике только за 1960 год выплачены премии за 6177 убитых копьеголовых змей. Следует обратить внимание также и на то, что на Сент-Люсии эндемичный козодой Caprimulgus rufus otiosus, так сильно пострадавший от мангусты, водится главным образом именно в тех частях острова, где этих змей больше всего.

Это наблюдение скорее подтверждает, нежели отрицает, тот факт, что копьеголовая змея сама охотится за мангустой. Она обладает способностью мгновенно, даже молниеноснее кобры, нападать на жертву. Но увы, редко когда знанию удается победить укоренившееся предвзятое мнение. Вот почему, несмотря на непоправимый вред, причиняемый мангустой на Мартинике, она и поныне считается заповедной.

Непоправимые потери

в мире пресмыкающихся и лягушек

Чем меньше остров, тем опустошительнее разорение, причиняемое завезенными на него животными. Так, на маленьком необитаемом островке Навасса, лежащем между Ямайкой и Гаити, животный и растительный мир постепенно гибнет.

Растительность Навассы, как, впрочем, и во многих других местах, уничтожают одичавшие козы. Они поедают молодые побеги, исключая таким образом возможность восстановления эндемичных деревьев. А мелких животных истребляют кошки, оставшиеся и одичавшие здесь после того, как на островке установили автоматический маяк и люди уехали отсюда. Считают, что эти кошки начисто уничтожили четыре вида эндемичных ящериц и два вида эндемичных же неядовитых змей.

Практически в животном мире Вест-Индии больше всего пострадали именно пресмыкающиеся. Еще как-то удалось сохраниться древесной ящерице. Большинство же видов игуан истреблено; она уцелела только на небольших необитаемых островках, где нет мангусты, да в некоторых городских парках и садах. Вот почему на Гренаде доктор Грум так добивался — и добился! — своего рода охранной грамоты для пресмыкающихся.

Считают, что на различных островах Вест-Индии в общей сложности не менее 60 эндемичных видов и подвидов ящериц и неядовитых змей либо уже истреблены, либо рискуют вскоре оказаться истребленными.

Некоторые из видов таких ящериц принадлежат к разряду «промысловой дичи». Это крупные игуаны, из десяти разновидностей которых одни целиком, другие почти целиком навсегда уничтожены либо кошками (как на Навассе), либо мангустой или человеком.

Две из крупнейших игуан (одна из них носит соблазнительное название Iguane delicatissima — игуана деликатесная) изредка попадаются на Малых Антилах. Между прочим, «особенным деликатесом» считается эндемичная игуана с Подветренных островов. Эту ящерицу, так же как и живущую на деревьях южную игуану (Iguana iguana), беспощадно истребляют ради мяса. И во многих местах она пала жертвой скорее ретивых охотников, нежели мангуст, так как нигде, кроме американских Виргинских островов, ограничения охоты на нее не введено.

Съедобные жабы и новые открытия

В истреблении съедобной жабы-свистуна (Leptodactylus fall ах) люди прежде всего обвиняют все ту же мангусту. Уничтожена она повсюду, кроме островов Монтсеррат и Доминика, на которых мангуста не водится. На доминикском креоло-французском языке эту жабу называют «крапо», то есть просто «жаба», но едят ее под кулинарным «псевдонимом» — «mountain chicken» — «горный цыпленок»! Впрочем, я не расписался бы под утверждением, что на вкус она похожа на цыпленка.

Эту жабу-свистуна, ловля которой на Доминике регулируется особыми правилами, попытались импортировать с Доминики на другие острова. Но из этого ничего не вышло либо по вине мангуст, либо по каким-то иным причинам.

Но с другим видом крупных жаб — южноамериканских жаб ага (Bufo marinus) — дело обстоит значительно лучше. В Вест-Индии они известны под названием «bullfrog» и «giant toad» и, конечно, «crapaud» — на французских островах.

Сперва французы переселили этих жаб из Гвианы на Мартинику. А в 1844 году англичане завезли их на Ямайку. После этого жабу ага доставили на большинство Антильских островов. Жаба ага не съедобна. Ценность этой жабы в другом. Ее кожа, покрытая бородавками, считается вредной не только для собак, но и для мангуст. И последние эту жабу не трогают. Поэтому-то жаба ага выживает здесь повсюду. А так как она «специалист» по уничтожению насекомых, то ее охотно разводят в качестве заместителя той сухопутной ящерицы, которой здесь приходится так плохо.

В Вест-Индии при изучении всех видов жаб, лягушек и пресмыкающихся все еще остаются широкие возможности для новых открытий. (О жизни здешних насекомых мы говорить не станем, еще слишком многое нужно выяснять…).

Так, например, до сих пор никто еще не разгадал тайны размножения жабы-свистуна на Монтсеррате и Доминике. Однако известно, что южноафриканский подвид строит у воды своеобразные гнезда из ила и земли, в которых молодь может развиваться даже в засушливый сезон.

Есть надежда и на то, что еще во многих местах удастся отыскать некоторые исчезнувшие, а может, даже и совсем новые виды ящериц. На Тринидаде профессор Ундервуд рассказывал мне, что всего два года тому назад на Сент-Люсии был известен только один вид древесной игуаны. Но позднее, когда ему как-то пришлось проездом быть в Кастри, он лично сам обнаружил еще один. За этим последовали новые открытия. Один из ботаников обнаружил там еще два новых вида древесных игуан. До этого все они были известны только на других островах. С помощью этого же ботаника Ундервуд приобрел и неизвестную науке игуану с острова Сент-Люсия, все наземные пресмыкающиеся которого считались совершенно уничтоженными мангустами.

Однако следует обратить внимание на то, что этот «новый» вид был обнаружен не на самой Сент-Люсии, а на крошечном островке Мария-Айланд, лежащем близ ее Атлантического побережья. Здесь же был заново открыт и считавшийся давно вымершим уж. Но на Мария-Айланде мангуста ведь не водится. Единственную опасность для животного мира этого островка представляли профессиональные коллекционеры музейных редкостей. Да и то до той поры, пока сентлюсийские власти не догадались объявить остров заповедником тех местных видов, которых не встретишь больше уже нигде во всем мире…

ПОСЛЕДНИЕ ПОПУГАИ

Самый запущенный зоологический сад, который мне когда-либо доводилось видеть, находится на Мартинике. С его территории открывается отличный вид на банановую пристань и некоторые кварталы Фор-де-Франса. Звери живут здесь на скалах, окруженных старыми крепостными стенами, некогда защищавшими форт Луизу. Однако даже такое благоприятное стратегическое положение форта у самой гавани не помешало англичанам в 1794 году захватить Мартинику и держать ее в своих руках до 1802 года — кстати сказать, к величайшему удовольствию французских плантаторов, которые с приходом англичан избавлялись от необходимости подчиниться декрету Национального конвента в Париже о запрете рабства.

Эти «исторические декорации», грязные и запущенные (что типично для французских колоний), изобилуют густонаселенными крысиными норами. Их обитатели среди бела дня беззастенчиво шныряют в поисках пищи между тесно стоящими звериными клетками. В клетках можно увидеть немало редчайших на земле представителей животного мира, встречающихся только лишь на одном или нескольких островах Вест-Индии, Среди них два последних уцелевших вида антильских попугаев: это амазонские попугаи с Сент-Люсии, синеголовые, с красными пятнами на шее и крыльях, зеленых снаружи и коричневатых изнутри, и принадлежащие к тому же семейству золотисто-коричневые попугаи с Сент-Винсента.

Этих попугаев не увидишь больше ни в одном зоопарке мира. На Сент-Люсии и Сент-Винсенте они, конечно, объявлены заповедными, и директору форде-франсовского зоосада патеру Пиншону удалось заполучить их лишь благодаря его большим связям.

Однако, говоря по чести, эти «заповедные» попугаи давно бы исчезли с лица земли, если бы патер Пиншон своевременно не вывез их на Мартинику. Обычно те, кто «случайно» подстрелил заповедную птицу, немедленно заметают, а точнее говоря, съедают следы своего преступления.

Многие другие виды попугаев на некоторых островах уже безвозвратно исчезли. Притом настолько давно, что об их существовании можно узнать лишь из записок путешественников былого времени. На Маскаренах, например, помимо знаменитых дронтов исчезло не менее 80 видов птиц. Однако лихие кабинетные орнитологи не преминули окрестить большинство отсутствующих птиц всевозможными латинскими названиями, хотя они в глаза не видели ни перышка, ни скелета хотя бы одной из них!

Для того чтобы проследить судьбы этих птиц, приходится, по выражению скептиков, опираться не менее чем на десятки всевозможных «судя по слухам»…

Один из таких гипотетических видов — маленький клинохвостый попугай с Гваделупы Aratinga labati. Он назван так в честь патера Лаба, описавшего его внешний вид точнее всех других путешественников: «На Гваделупе они величиной примерно с черного дрозда, совсем зеленые, если не считать нескольких маленьких красных перышек на голове». Если это описание расцветки точно, то речь идет об особом виде, возможно близком трем видам клинохвостых попугаев. Эти попугаи еще до сих пор живут на Больших Антильских островах — Гаити, Кубе и Ямайке.

Лаба не единственный свидетель. Через два десятилетия после того, как французы заняли Гваделупу, другой французский священник, Ж. Б. Дю Тертр, писал в своей «Общей истории французских Антил…», Париж, 1667 г. (Histoire Generale des Antilles habitees par les Francois. Paris, 1667), что на Гваделупе существует три различных крупных попугая: большой — ара, средний — перроке и маленький — перрике.

И пожалуй, только в отношении одного перрике есть некоторые основания предполагать, что именно он принадлежит к одному из уже исчезнувших видов вест-индских попугаев. Но перрике считается «лишь» подвидом или расой гаитянского Aratinga chloroptera. Другой подвид, по-видимому, был уничтожен около 1860 года на Пуэрто-Рико, а позднее на Мано Айленде, лежащем между Пуэрто-Рико и Гаити.

Значительно хуже сложилась судьба большого попугая ара.

Дю Тертр рассказывает, что гваделупский ара был красного цвета и что он «питался семенами и плодами некоторых деревьев, главным образом плодами дерева манцинеллы, содержащими очень сильный яд, который был гибельным для других птиц и животных». Он добавляет, что от плодов манцинеллы и мясо попугаев ара становилось ядовитым. Однако такая слава, по-видимому, не очень-то помогла этим ярким птицам.

Говорят, что попугай ара встречался на Мартинике, а возможно, даже и на Доминике, но уже к XVIII веку они повсюду исчезли. Причем их истребляли с необыкновенной легкостью. По словам Дю Тертра, эти птицы нисколько не пугались, когда кто-нибудь стрелял в самую гущу сидящей на дереве стаи. «…Они, продолжая недвижно сидеть, смотрели на своих падающих мертвыми собратьев. Можно было по одному и тому же дереву выстрелить пять-шесть раз подряд, прежде чем они изволят взлететь с него…»

Судя по всему, гваделупские ара (Ara guadeloupenis), как был назван этот гипотетический вид, не понимали того, что люди с трещавшими палками несут им смерть. Подобное же отсутствие инстинкта самосохранения было, возможно, и еще у одного из вымерших видов вест-индских попугаев — у красных, кубинских Ara tricolor. Рассказывают, что они были настолько медлительными, что легко становились добычей людей, убивавших взрослых птиц для употребления в пищу и забиравших их птенцов для продажи в Европе.

Несмотря на то что этот вид экспорта был весьма распространен (говорят, что уже Христофор Колумб был инициатором вывоза попугаев в Испанию), все же кубинский попугай ара сохранился на родине дольше других.

Последний известный экземпляр — «гуакамай» (небезынтересно отметить, что испанцы еще в 1496 году так называли всех родичей этой птицы, встречающихся вплоть до Гваделупы) был застрелен в 1864 году на южном берегу Кубы.

От вест-индских попугаев ара сейчас осталось только 15 музейных чучел. Кроме них об этих попугаях рассказывают полуокаменевшие останки костей одной из птиц, найденные на Санта-Крусе. Птицу назвали ара автохтонная (Ara autochtones). Но разумеется, в этом случае отсутствует описание ары людьми, видевшими его живой. Не исключено, что эти птицы вымерли на Санта-Крусе давным-давно, еще до того, как в 1493 году разъяренные индейцы-карибы выгнали Колумба.

Остальные шесть видов попугаев ара описывались еще более произвольно. Об одном из них можно узнать, например, только следующее: «…ара вдвое или втрое больше амазонских попугаев, и окраска их оперения совершенно другая. У тех, которых я видел, перья синие и оранжевые…» Это написано французом, по имени Бутон. Считали, что он видел на Мартинике чудо, ведь в те времена во всех поступавших оттуда отчетах натуралистов-путешественников говорилось только о красных попугаях ара.

Скорее всего, Бутону попались на глаза попугаи, ввезенные на Мартинику из других мест. Однако видный коллекционер-орнитолог из банкирской династии В. Ротшильд осмелился упомянуть это название в своей «научной» классификации орнитологических названий. В своей книге «Вымершие птицы» («Extinct Birds», Лондон, 1907 г.) он одарил мир таким количеством «…судя по слухам…», на какое не отваживались до него все самые лихие писаки-орнитологи, взятые вместе. Он решился описать большинство из тех «видов», которые вызывали сомнения у всех его предшественников…

Второпях Ротшильд забыл лишь одного-единственного вест-индского попугая, а именно несомненно существовавшего красного ара из южной части нынешней Республики Гаити. Француз де Бюффон в своем труде «История природы островов» («Histoire Naturelle des Oiseaux», том 10, Париж, 1770—86) ссылается на шевалье Дешайе, который сообщил ему, что эта птица стала более редкой лишь с тех пор, как в горах начали заниматься земледелием. В связи со всем этим в 1958 году Джеймс К. Гринвей-младший в своей работе «Вымершие и исчезнувшие птицы мира» («Extinct and Vanishing Birds of the World», Нью-Йорк, 1958) иронически писал следующее: «…я предлагаю на следующем орнитологическом конгрессе создать специальный комитет, который бы спускал шкуру с каждого, кто попытается дать им (ара) «научное название»[72].

О том, что даже на Гаити водились попугаи ара, говорят старинные испанские свидетельства, цитируемые Гринвеем. Так, у Лас Касаса сообщается, что в XVI веке на этом острове водились три вида попугаев: большой, средний и маленький. Два последних, видимо, были существующие и поныне гаитянский зеленый Amazona ventralis и маленький клинохвостый. А судя по описаниям большого попугая, то Гринвей считает, что это подвид красного ара.

Сейчас во всяком случае вест-индских попугаев ара не осталось в живых ни на Гаити, ни на каком-нибудь другом из тех островов, где некогда описывались гипотетические виды этой птицы.

Ротшильд, а за ним И. Г. Кларк упоминают еще зелено-желтого и красно-сине-желтого попугая ара с Ямайки и зелено-желтого с Доминики, а также представителя совсем другого рода с Гваделупы. Правда, в существовании всех этих видов, кроме одного или в крайнем случае двух, есть все причины сомневаться.

Но из амазонских попугаев того же островного мира полностью исчезло не более двух предположительно существовавших видов. Правда, они тоже известны только по рассказам очевидцев, но эти рассказы- настолько правдоподобны, что вполне можно предположить о существовании в прошлом на Мартинике попугая Amazona martinicana, а на Гваделупе — Amazona violacea. Мясо этих попугаев было излюбленным блюдом, и уже в XVIII веке их либо истребили, либо экспортировали в Европу. Вот что писал пастор Лаба с Гваделупы:

«Утверждают, будто они так же вкусны, как серые куропатки, и я верю, что это так и есть. Сам я больше знаю вкус попугаев, нежели европейских серых куропаток. Молодых попугаев жарят или на вертеле, или в жаровне, или делают из них рагу, как из голубей. Мясо их обычно очень жирное, нежное, мягкое.»

Однако, кроме одного подвида пуэрториканского попугая Amazona vittata с острова Кулебра (имеющегося в музее) и одного так и неокрещенного попугая (очевидно, также одной из форм того же вида) с близлежащего острова Вьекес, все остальные вест-индские амазонские попугаи продолжают существовать до сих пор. И все они обитают в безопасной для них зоне. Кубинским Amazona leucocephala, встречающимся также на нескольких Багамских островах и на Больших Кайманах, по-видимому, живется неплохо. Не нависает угрозы ни над гаитянским попугаем, ни над двумя видами попугаев Amazona collaria и A. agilis на Ямайке. Но положение некоторых других вызывает тревогу.

Чтобы хоть взглянуть на последних пуэрториканских попугаев, я отправился в заповедный горный дождевой лес (Bosque Experimental de Luquillo). Дорога проходила мимо полей, где пасся домашний скот. Между животными бродили египетские цапли. Шофер с гордостью объяснил мне, что департамент сельского хозяйства несколько лет назад развел этих птиц для борьбы с вредными насекомыми. Я не рискнул объяснить ему, что эти цапли явились сюда по своей инициативе.

Вскоре, когда мы поднялись несколько выше, появились древовидные папоротники; это свидетельствовало о том, что дождевой лес восстанавливается, правда, в нем появилась примесь такого чужеродного элемента, как бамбук. К сожалению, мне было некогда зайти поглубже в чащу, но все же я разглядел по ту сторону глубокого ущелья зеленую птицу, перелетавшую с одного высокого дерева на другое. Ошибиться было невозможно, хотя попугаи чаще всего и передвигаются стаями. В бинокль я увидел один из примерно 200 еще существующих экземпляров местного вида попугаев, последним убежищем которых и служит как раз этот заповедный островок среди почти совершенно сведенных пуэрториканских горных дождевых лесов.

Здесь им больше не грозит преследование со стороны человека. Но у них остается другой опасный враг: черные крысы; они легко пробираются в те места, где попугаи откладывают яйца. Пуэрториканский зоолог Хосе А. Родригес-Видаль сообщает в своей «Puerto Rican Parrot» (Монографии Департамента сельского хозяйства и коммерции, № 1, Сан-Хуан, 1959), что в 1955 году он нашел шесть гнезд попугаев и что не менее четырех из них были разграблены крысами. Поэтому в ноябре того же года была проведена кампания по уничтожению крыс. Расставили массу капканов, а к весне разбросали приманку, отравленную ядом. После этого крысы почти исчезли. В 1956 году при исследовании семи гнезд выяснилось, что ни одно из них не подвергалось грабительскому набегу вредителей.

Сейчас в лесу Луквилло раз в два года устраивают антикрысиные кампании именно ради сохранности попугаев. На ежегодные кампании не хватает средств, и все же попугаи здесь могут считаться более или менее защищенными, несмотря на то что тут встречается птица Margarops fuscatus, грабящая их гнезда, и одичавшие домашние кошки, которые съедают яйца, а иногда и наседок.

О подобных разорениях гнезд четырех видов попугаев, оставшихся на Малых Антилах, сведения отсутствуют. (О попугаях на Тринидаде — Тобаго и на островах Аруба, Кюрасао, Бонайр, лежащих у берегов Южной Америки, я не упоминаю потому, что они принадлежат к «материковым видам».) Но это объясняется только тем, что никто еще до сих пор так вплотную и не занялся вопросами их размножения.

Что касается сент-винсентского Amazona guildingii и сент-люсийского Amazona versicolor, то им во всяком случае приходится плохо. Объясняется это отчасти тем, что горные дождевые леса Сент-Винсента и Сент-Люсии редеют. Кроме того, многие попугаи становятся жертвой охотников за голубями. Пока что дело обстоит лучше на Доминике, где еще живут два уцелевших вида. Кроме небольшого попугая Amazona arausiaca здесь, и только здесь, встречается королевский попугай Amazona imperialis, по старому справочнику «Мир животных» уроженец «Доминиканской Республики и Малых Антил» (подобная путаница не редкость). Это самый крупный попугай рода Amazonas: длина его туловища более полуметра.

До сих пор отсутствие дорог в глубь Доминики препятствовало большим вырубкам лесов, оказавшихся благодаря этому почти нетронутыми. Но сейчас даже на этом острове, как и в большинстве развивающихся стран, происходят быстрые перемены. И если не будет принято специальных мер, то здешние уникальные породы попугаев, как и их сородичи на Сент-Люсии и Сент-Винсенте, исчезнут в ближайшее десятилетие.

ИСТОРИЯ ОДНОГО ДЯТЛА

В разных местах Кубы и юго-восточной части Северной Америки некогда жил огромный белоклювый дятел. От сильного клюва цвета слоновой кости до хвоста длина его была больше полуметра. На голове красивый хохолок — черный у самки и ярко-красный у самца. Он был крупнее и красивее всех дятлов Нового Света. Линней дал этим дятлам видовое название principalis, то есть княжеский или великолепный. На Кубе его зовут королевским. Американцы предпочитают (вернее, предпочитали!) видовое название ivorybill — по виду его клюва[73].Судя по всему, в Северной Америке он уже вымер.

От Северной Каролины до Техаса он жил возле рек, в болотистых лесах из дуба, каучукового дерева, ясеня и других лиственных пород с твердой корой; во Флориде он обитал в болотистых кипарисовых лесах. Но везде он встречался редко. На территории, где могло бы прокормиться 126 гнездовых пар дятлов различных видов, можно встретить всего-навсего одну пару белоклювых дятлов. Объясняется это их невероятной прожорливостью: там, где живут эти дятлы, другим птицам корма не остается.

Конечно, эта огромная птица, как и прочие дятлы, питалась насекомыми, живущими в древесине, но она куда разборчивее своих менее крупных сородичей. Campephilus principalis предпочитал личинки и гусеницы некоторых крупных жуков-дровосеков, прогрызающих ходы в коре стволов и ветвей умирающих деревьев, пока они еще не стали совсем трухлявыми.

Там, где, бывало, поработал клюв этого белоклювого дятла, оставались только лишенные коры голые места, даже если кора здесь была настолько твердой и плотной, что ни один из других дятлов не смог бы с ней справиться.

Насекомых, за которыми охотились эти дятлы, часто бывало очень много, но только в ограниченное время. Дело в том, что, когда кора гниющего дерева начинает отваливаться сама по себе, эти насекомые исчезают. Вот почему белоклювому дятлу было необходимо в поисках деревьев, на которых кора только начинает гнить, расселяться на площади, во много раз большей, нежели любому другому дятлу. Таким образом, вопрос пропитания всегда был для этого привередливого в еде вида весьма сложным. А когда человек принимался в лесах за вырубку и за выкорчевку, дело еще более осложнялось.

В свое время в Южной Швеции по мере высыхания торфяных болот и заливных лугов из одного селения за другим исчезали белые аисты. Точно так же и в Северной Америке: по мере того как человек начинал эксплуатацию лесов, из одного района за другим исчезали самые крупные из дятлов. Как правило, остальные виды дятлов выживали, хотя их количество и заметно уменьшалось.

Белоклювому дятлу вырубка лесов грозила гибелью. Наиболее резко его популяция сократилась в период с 1885 по 1900 год, то есть во время самого бурного расцвета лесной промышленности южных штатов. К 1915 году белоклювый дятел уже исчез примерно более чем в дюжине местностей Южной Каролины, Луизианы и Флориды, а в 1926 году многие американские орнитологи считали, что он вымер окончательно.

К счастью, этот вывод оказался преждевременным. Спустя несколько лет выяснилось, что небольшое число экземпляров этого вида еще водится в Зингер-Тракте, в Северной Луизиане. Позднее нескольких королевских дятлов обнаружили в болотах Санта-Ривер, в Южной Каролине, а затем и в трех различных местах Флориды.

Стало ясно, что с изучением образа жизни этих птиц необходимо поторопиться, пока еще не поздно. И в 1937–1939 годах Джеймс Т. Таннер проделал огромную работу по исследованию этой проблемы. Результатом ее была статья, опубликованная в «Research Report» (Научные записки) № 1 за 1942 год. Оказалось, что во всех обследованных им местах было всего-навсего 22 королевских дятла.

После этого новых данных в Санта-Ривер не поступало, а в Зингер-Тракте, где Таннер изучал биологию разведения птенцов, лес был вырублен во время второй мировой войны, что привело к гибели белоклювого дятла. По сообщению того же автора, в январе 1944 года он видел последний экземпляр этого вида. Еще более поздние сведения поступили из Флориды. Но после 1952 года сколько-нибудь детальных наблюдений не велось.

Не лучше дело обстоит и на Кубе. Там белоклювый дятел тоже водился в самых различных областях — ив западной, и в центральной, и в восточной. Но, судя по всему, уже к концу XIX века стая его значительно сократилась. Это весьма странно, так как на острове до самого последнего времени леса в больших масштабах не сводились.

Американец Джорж Р. Ламб, изучавший последних кубинских белоклювых дятлов, писал, что во времена владычества испанцев большие пространства лесов уничтожались лишь в непосредственной близости от городов и других населенных центров, а также в глубине острова, там, где имелись крупные скотоводческие ранчо. Как правило, лес вырубали лишь на древесный уголь и на мебель.

«Когда испанцы пришли на Кубу, она была покрыта лесами примерно на 60 процентов», — добавляет Ламб. В 1899 году — к концу 400-летия испанского владычества — под лесом оставалось примерно 50 процентов территории острова.

Однако это еще не значит, что лесные массивы даже тогда были достаточно большими для успешного размножения столь требовательной птицы, как белоклювый дятел.

Теперь вспомним, что в тропических лесных районах Америки, возделывая маниок, бананы, батат и т. п., и сейчас применяют подсечное землепользование по старому индейскому методу. Как только на небольших полянах в лесу почва истощается, что происходит примерно года через два, поле оставляют и выжигают новое.

Именно из-за такого примитивного землепользования, сопровождающегося часто возникающими в засушливое время пожарами, во многих местах побережья Карибского моря девственные леса сменились неполноценным вторичным лесом. Не исключено, что эта же форма землепользования, существовавшая еще во времена араваков и других индейцев, причинила немало вреда древним девственным лесам и на Кубе, по крайней мере в некоторых ее частях. Не исключено также и то, что на Кубе за сотни лет охотники истребили такое количество белоклювых дятлов, что от обитавших здесь стай почти ничего не осталось. Еще в 1956 году Ламбу стало известно, что многие кубинцы считают эту птицу большим лакомством.

Но окончательный смертельный удар белоклювому дятлу был нанесен уже в самое последнее время. В 1903 году США заключили с молодой Республикой Куба договор, предоставлявший кубинскому сахару приоритет на американском импортном рынке. Это активизировало деятельность кубинских сахарозаводчиков-плантаторов. Чтобы удовлетворить рыночный спрос, под новые плантации были вырублены большие лесные массивы. И сейчас здесь, за небольшим исключением, лесами покрыты лишь некоторые горные районы, холмистые части побережья да мангровые болота. Таким образом, по самым оптимистическим официальным подсчетам, леса занимают лишь 30 процентов всей площади Кубы. А один из исследователей утверждает, что здесь осталось под лесом всего лишь 8,8 процента!

Судя по всему, истребление лесов и оказалось роковым для судеб белоклювого дятла. В XX веке его еще видели, правда только в провинции Ориенте, то есть в самой восточной части острова. Было это приблизительно 40 лет тому назад в Сиерра дель Кристальс, в неисследованных до того дебрях близ северного побережья.

Но когда кубинский орнитолог профессор Абелярдо Морено посетил эти места в 1945 году, ему уже не удалось увидеть там эту птицу. Безуспешной была совершенная туда же поездка Ламба в 1956 году. Местные жители, которым он пытался изобразить издаваемый белоклювым дятлом звук — «пент, пент-пент, пент», сказали ему, что они и слыхом не слыхали ничего подобного. Они никогда не видели птицы, фотографии которой он им показывал. Судя по всему, вид этот исчез окончательно.

Между тем в Сиерра де Моа еще в 1948 году изучением белоклювого дятла занимались два других американца. Правда, они не располагали временем для сколько-либо тщательных наблюдений, но уже на четвертый день своего пребывания в этом районе им удалось обнаружить местонахождения трех этих птиц.

Здесь же Ламб проследил одну пару дятлов, которой, однако, в том году, по-видимому, не удалось вывести птенцов. После нескольких месяцев упорных поисков ему посчастливилось обнаружить неподалеку еще несколько пар этих птиц. Всего он увидел шесть пар, то есть целых 12 белоклювых дятлов. Кроме того, он слышал о молоденькой птице — едва оперившемся экземпляре этого вида, — в существовании которой убедиться ему, впрочем, так и не удалось.

Судя по всему, эти дятлы высиживали своих птенцов в дуплах старых сосен Pinus cubensis, но кормились не только в сосняках, айв лиственных лесах, растущих по берегам рек. Две из этих пар жили в лесу, в котором велась порубка, другие две — в молодом вторичном лесу и лишь третья пара держалась подлинно девственного леса. Но и ей не приходилось рассчитывать на спокойное существование. Уже в то время, когда здесь был Ламб, понемногу начали вырубать и этот лес. Предполагалось, что в 1960 году все старые деревья будут в нем вырублены.

Таким образом, уже тогда для последних белоклювых дятлов на Кубе и во всем мире перспективы были весьма мрачными.

Не исключено, что белоклювые дятлы страдают и от кубинской вороны Corvus nasicus, которая разоряет их гнезда так же, как она это делает с гнездами кубинского амазонского попугая. По рассказам, которые слышал Ламб, эти вороны добиваются цели, выматывая терпение противника. Они наскакивают на гнездо попугая до тех пор, пока наседка не потеряет терпение и не погонится за одной из своих мучительниц. Тогда остальные крадут птенцов или яйца…

Но самый опасный враг белоклювого дятла — человек. Случается, что люди бьют камнями этих диковинных птиц из чистого «любопытства». Всего лишь за месяц до приезда Ламба в Сиерра де Моа кубинские рудокопы прикончили таким образом трех белоклювых дятлов.

По собранным им сведениям, за последние 10 лет было убито 17 экземпляров, из них три ради «развлечения», восемь на еду, три из любопытства и так далее…

Для спасения оставшихся в живых птиц Ламб предложил создать резерват. Большинство из них гнездились на землях американской «Бетхлем Куба Айрон Майнс Компани»; остальные — в лесу, принадлежащем тоже американской компании «Моа Бэй Компани». Он надеялся, что в сотрудничестве с этими предприятиями он сможет наладить охрану белоклювых дятлов. И он послал компании текст с необходимыми разъяснениями для перевода его на испанский язык и раздачи лесным сторожам, охраняющим рудники этих компаний.

Но после этого на Кубе разыгрались крупные события. В местах гнездования последних белоклювых дятлов во время гражданской войны велись ожесточенные бои. И говорят, что именно там находилась штаб-квартира революционной армии Фиделя Кастро. Американские предприятия выбыли из игры и больше не могут выступать в роли защитников дятлов. Получать какие-либо новые сведения стало невозможно. Если кубинские гигантские дятлы сейчас еще полностью и не уничтожены, то вполне можно предположить, что этих птиц, абсолютно не терпящих превращения их девственных лесов в культурные, через несколько лет можно будет изучать разве что в виде музейных экспонатов.

ОГНЕННО-КРАСНЫЕ ПТИЦЫ

Угрюмое безлюдное место. В густых зарослях кактусов бродят полудикие козы. А между терзаемых всеми ветрами деревьев диви-диви, растущих на коралловом известняке, тянутся ряды развалившихся хижин из седого от соли ракушечника. В них когда-то жили рабы… И так до самых соляных озер. Покрытые толстой коркой соли, они сверкают и переливаются под палящими лучами тропического солнца, словно снежно-ледяная пустыня.

Так выглядят на голландском островке Бонайре, лежащем против берегов Венесуэлы, те лагуны, где гнездятся вест-индские красные фламинго.

Меня доставил сюда с Кюрасао собственной персоной Летучий Голландец! Иначе говоря, один из многочисленных самолетов местной авиакомпании; надпись «The Flying Dutchman» — «Летучий Голландец» — тянулась вдоль его борта. Конечно, аэродром, где мы приземлились, назывался «Фламинго-аэропорт», а близлежащий отель, где я поселился, — «Фламинго-Бич-Клуб». Его своеобразно рекламируют так: «nо casino, по traffic, nо nite club» («Никакого казино, никакого шума, никакого ночного клуба»).

И это отнюдь не было преувеличением. Бонайр со своими шестью тысячами жителей — один из самых тихих и не приспособленных к нуждам туристов островов Карибского моря. Именно из-за этой тишины и покоя остров может хвастаться тем, что он «La Isla de los Flamencos» — «Остров фламинго». Еще более он известен как старинное владение пиратов.

За 293 года до меня, в 1669 году, на одном из островов Карибского моря, населенном фламинго, побывал Вильям Дампьер. Он видел этих птиц на островах Сал, в архипелаге Кап Верде, и на реке Рио ла Хача, в Колумбии, и даже «…на одном острове, лежащем у берегов Американского материка как раз напротив Кверисао. Пираты называют этот остров Фламинго-Кей из-за множества гнездящихся на нем фламинго…»

Исследователи пришли к единогласному мнению, что Фламинго-Кей — это нынешний Бонайр, точно так же как Кверисао является не чем иным, как Кюрасао, и что многие из сделанных Дампьером описаний фламинго удивительно точны для своего времени. Ошибся Дампьер только в одном месте — там, где он описывает, как фламинго сидят на своих высоких конусообразных гнездах, которые строят из песка и донного ила. «Фламинго, когда они несутся или высиживают яйца, не садятся в гнездо, а стоят вплотную к нему, уперев ноги в землю и закрывая отверстие гнезда своим брюшком», — пишет Дампьер в своем труде «Новое путешествие вокруг света» (Лондон, 1697 г.). «Это потому, что у них длинные ноги — продолжает он, — и им было бы неудобно поджимать их под себя, сидя в гнезде…»

Этот так называемый Дампьеров миф долго бытовал в орнитологической литературе. Его подтверждали и другие свидетельства. Так, когда в середине прошлого века некий англичанин, наблюдавший этих птиц в южной французской части Камарги, спросил у одного из рыбаков о том, как фламинго сидят на своих гнездах, то услышал следующий вежливый ответ: «Мсье, как на вазе, ну как вы, мин герр, на ночном горшке!»

И только в 80-х годах прошлого века была наконец обнаружена истина. Исследователи один за другим, как в Средиземноморских районах, так и в Вест-Индии, точно установили, что на самом деле эти длинноногие птицы в период высиживания птенцов сидят в гнезде, поджав под себя свои длинные ноги.

Но были и другие морские разбойники, которые занимались куда более некрасивыми делами, нежели сочинение «научных» мифов. Между 8 и 28 января 1705 года французский корабль с девятью десятками пиратов и одним священником на борту подошел к крохотному Птичьему острову (Islote Aves), который лежит в восточной части Карибского моря приблизительно в 130 морских милях от Доминики и Гваделупы. На этом принадлежащем Венесуэле островке пираты устроили настоящее побоище. К счастью, находившийся на борту судовой священник оказался не кем иным, как патером Лаба — человеком, занимавшимся изучением островного мира.

Конечно, побоища он не предотвратил, но по крайней мере оставил интересные свидетельства. Птичий остров, как и сейчас, был тогда необитаем, зато несметно богат птицей, рыбой и морскими черепахами. Лаба пишет, что он никогда в жизни не видел такого обилия морских птиц, как на этом острове. Здесь гнездились фламинго и пеликаны, фрегаты и кайры, всевозможные чайки и множество прочих птиц. Одним словом, бери чего душа хочет!

Пеликаньи зобы шли на табачные кисеты. По обычаю латинян времен Римской империи или еще более ранних, пираты собрали огромное количество крупных мясистых языков фламинго. Забавно, что языки самок считались намного изысканнее по вкусу языков самцов.

Через три недели пираты закончили свой «провиантский» набег. После этого никто из побывавших на острове уже не мог сказать, что он видел здесь фламинго, высиживающими птенцов.

Но в печальной судьбе этого Птичьего острова повинны не одни только люди. Его разрушали ураганы, ежегодно свирепствующие над Карибским морем. Птичий остров с тех пор стал значительно меньше и утратил большую часть своей богатейшей растительности. Однако за уничтожение колоний фламинго в большинстве случаев в ответе все-таки человек.

Между прочим, и на Гаити есть соленые озера, которые могли бы стать местом гнездования фламинговой стаи. То же самое можно сказать и о некоторых мелких островках у его берегов.

На острове Ильда Гонав фламинго гнездились в большой бухте перед Порт-о-Пренсом вплоть до 50-х годов нашего столетия. Но когда я по пути с Ямайки на Гаити пролетал — и при этом очень низко — над мелкими береговыми лагунами Ильда Гонава, мне уже так и не довелось увидеть там ни одного фламинго.

Однако за несколько недель до этого, в мае, я собственными глазами видел множество фламинго на берегах Этанг-Соматра, одного из соленых озер, лежащих между Санто-Доминго и Порт-о-Пренсом. Не менее двух тысяч этих птиц охотились в илистой, мутной воде. С воздуха они были похожи на маленьких красноватых букашек. Фламинго теснились у самой береговой линии, дальше к воде их было меньше. Но к сожалению, это скопление фламинго еще не означало, что они собираются насовсем вернуться на Гаити.

Вероятнее всего, совершенно прав американский орнитолог Роберт Портер Аллен, который утверждает, что периодически появляющиеся здесь фламинго — это перелетные стаи с Инагуа (Багамские острова).

О том, чтобы фламинго вернулись выводить птенцов на густонаселенный и к тому же не имеющий охотничьего законодательства Гаити, не может быть и речи.

В трудном положении оказались и материковые колонии этих птиц. В Гвиане я узнал, что ни в Суринаме, ни в Британской Гвиане фламинго не гнездятся. Только на Багамских островах птицы снова отвоевали себе потерянную было территорию. Во время второй мировой войны близ Нассау — столицы Багамских островов — находилось учебное летное поле. Пилоты здесь развлекались тем, что, пикируя над островом Андрос на колонии огненно-красных птиц, поднимали в воздух алые «тучи». Фламинго вскоре покинули Андрос и не возвращались на него, по-видимому, до 1961 года.

Кроме того, известны колонии на Багамском острове Абако, на северном берегу Кубы к западу от Нуевитаса, а также на мексиканском полуострове Юкатан. По подсчетам Аллена, общее количество фламинго на территории, охватывающей Галапагосские острова в Тихом океане, Центральную Америку и северную часть Южной Америки, а далее Антилы и Багамские острова, сократилось с первоначальных 90 тысяч до 21 500 птиц…

На Бонайре я видел, считая округленно, 1300 птиц. И это несмотря ни на прежние преследования, ни на теперешние бедствия. Ведь и ныне особенной популярностью здесь пользуются птицы, легко досягаемые и, по мнению моего опытного проводника, по вкусу напоминающие индюшатину.

Правда, сейчас запрещено не только охотиться на этих птиц, но даже и беспокоить их. Ни один самолет не имеет права пролетать над колониями фламинго ниже, чем на высоте шесть тысяч футов.

Соответствующие постановления на Багамских островах предусматривают высоту полетов в две тысячи футов — надо полагать, вполне достаточную. Судя по всему, голландцы стали осторожнее после того, как бонайрские фламинго, покинув остров в 1943 году, вернулись назад только через четыре года.

После 1939 года на Бонайре не было убито ни одного фламинго. В этом году арестовали четверых рыбаков, которые убили и засолили нескольких птенцов. Иначе говоря, совершили преступление, которое, по действующему законодательству, не могло караться строже, чем штрафом в 50 гульденов. Но судья счел, что этого мало. Поскольку птицы были убиты в коронных владениях, он приговорил рыбаков за кражу государственной собственности к двум месяцам тюрьмы. Нагнав на них таким образом страху, он согласился на смягчение приговора, и наказание ограничилось обычным штрафом. Но после этого уже никто не отваживался вторгаться на острова, заселенные фламинго. Во всяком случае с охотничьими целями.

Но спокойно высиживать птенцов птицам мешали назойливые фотографы и прочие посетители, которые поднимали шум и швыряли в птиц камнями, чтобы заставить их летать. С тех же пор, как жители Бонайра поняли, что их длинноногие красные «шьегогос» служат приманкой для туристов, это тоже прекратилось. «Шьегогос» — это название фламинго на папиаменто, том самом «языковом коктейле», которым пользуются на голландских «АВС-островах» — Арубе, Бонайре и Кюрасао (Aruba, Bonaire, Curasao). Естественно, что нет решительно никакого смысла терять такой ценный туристский аттракцион.

Прекрасная автострада тянется сейчас вдоль берега большой лагуны Пекельмеер, где из воды поднимаются «города» здешних фламинго с тысячами их конусообразных гнезд. В бинокль я смог разглядеть большие красно-серые скопления преимущественно почти взрослых, но еще не приобретших окончательную постоянную окраску птенцов, окруженных своими многочисленными «няньками». А близ Готомеера мне удалось подойти к колонии поближе. Но поскольку период выведения потомства был закончен, ни одна птица уже не сидела на своем конусе-гнезде из тины и ила. Между гнездами не стояло ни одного птенца, и ни один птенец не прогуливался. Вся колония отправилась за пропитанием.

Я видел целые стаи фламинго, бродивших по воде. Некоторые плавали. Фламинго близки к гусеобразным. В Суринаме их называют «zeegans», то есть морской гусь. Лапы у них перепончатые.

Часть из тех, что плавали, по-видимому, охотилась на моллюсков. Опустив головы и шеи в воду, они обшаривали дно, энергично отталкиваясь ногами. Таким способом они взбаламучивали донную тину и песок, а когда песок оседал, моллюски как более легкие оказывались на поверхности.

Другие бродили рядом в совершенно мутной воде, тыча крючковатым концом клюва в дно и вертя при этом головой из стороны в сторону. Судя по всему, они охотились на крошечных рачков Artemia salina, которых фламинго выцеживают из воды при помощи пластинок, сидящих по сторонам клюва. Эти бугорки играют ту же роль, что и китовый ус у китов-усачей.

В лагуне Пекельмеер, где содержание соли было слишком высоким и для рачков артемия, и для того, чтобы фламинго могли пить эту воду, птицы бродили, тычась клювами в дно, и искали личинки семейства Ephydra, тоже являющиеся для них лакомой пищей… В то время как артемия не терпит более 26–30 промилля, личинки эфидры выдерживают практически любую соленость. Доктор И. Кристенсен — глава Гидробиологического института на Кюрасао, как раз в это время занимавшийся изучением фауны в фламинговых лагунах, поведал мне на своем певучем норвежском языке (его отец был норвежец), что эти личинки даже в трехпроцентном растворе формалина остаются живыми по три недели.

Как правило, яйца артемии сохраняются в донном иле. Следовательно, после следующего периода дождей, который наступит в ноябре-декабре, можно будет рассчитывать на новое поколение этих малюток-рачков и в Пекельмеере. Их, очевидно, будет вполне достаточно, чтобы фламинго могли прокормиться до нового выводка в феврале месяце. Тогда в Бонайре наберется три-четыре тысячи шьегогос, легкодоступных для обозрения вест-индскими туристами, жаждущими увидеть самого алого в мире фламинго.

КОЛИБРИ

И «ЦВЕТОЧНЫЕ» ЛЕТУЧИЕ МЫШИ

На земном шаре множество цветочных насекомых. С утра до заката летают шмели, пчелы и прочие дневные насекомые. Они высасывают из чашечек цветов нектар и в порядке ответной услуги переносят пыльцу с тычинок одного цветка на пестик другого. По ночам тем же самым занимаются другие насекомые. Если у вас в саду есть каприфолий, то в разгар лета вы можете наблюдать, как в сумерках над такой цветочной клумбой в воздухе «танцуют» крупные бабочки-бражники. И совсем не случайно именно по ночам так сильно благоухает ночная фиалка. Своим ароматом эта орхидея привлекает к себе ночных бабочек, опыляющих ее цветы.

Но в то время как у нас, в умеренных широтах, важная роль в опылении цветов принадлежит только насекомым, в тропиках эта функция распространяется и на более высокоорганизованные существа. У переносящих цветочную пыльцу птиц и млекопитающих, точно так же как и у насекомых, существует своего рода распределение труда. Благодаря этому своевременно опыляются и ночные и дневные цветы.

Когда крошечные, пестрые, отливающие металлическим блеском колибри, купаясь в ярких солнечных лучах, порхают вокруг, обследуя один цветок за другим, это завораживающее, волшебное зрелище! Вот птичка погружает свой длинный острый клювик в чашечку цветка, и кажется, будто она замирает в воздухе: крылышки ее трепещут с такой быстротой, что отдельного их движения не уловить простым глазом.

Конечно, эта быстрота не одинакова у различных видов. Одни делают до 80 взмахов в секунду, а другие — более «медлительные», не больше 20-ти. Но даже и при такой скорости в организме птички происходит очень интенсивный обмен веществ. Практически потребление энергии у колибри настолько велико, что она может умереть с голоду за несколько часов. И птица не умирает только благодаря тому, что ночью погружается в оцепенение; в этом состоянии ее обмен веществ уменьшается более чем в десять раз по сравнению с тем, который происходит у нее днем[74]. Отдыхать она устраивается на ветке. Но ни в коем случае не на цветке. На цветы колибри никогда не садится. Ест она точно так же, как бражник, — на лету.

Самка — единственный кормилец семьи

В период высиживания птенцов самки колибри удивительно бесстрашны. Вот пример. Дело было на Гваделупе. В листве растений, вьющихся по внутренней стене террасы, колибри свила себе гнездо. Как раз под ним сидела наша большая компания и потягивала свой послеобеденный пунш.

Хозяева дома, мои друзья супруги Анри Стиле, с которыми я совершил в этот день автомобильную прогулку по острову, вели оживленный и громкий разговор с гостями. По обычаю, бытующему на французских Антилах, в этот «пуншевый час» заходило и уходило много новых гостей. Но колибри этим нисколько не смущалась. Она спокойно сидела на яйцах, изредка ненадолго улетая в сад к цветущим поблизости деревьям и кустам.

Второй птички не было, и это не удивительно. Самец колибри, кроме еды, драк и «ухаживания», ничем другим не интересуется. Когда спаривание закончено, он спешит навстречу новым галантным похождениям.

Самка одна вьет гнездо, прикрепляя его паутиной к ветке или сучку, а теперь иногда даже к электропроводам. Гнездышко колибри — самое элегантное из всех птичьих сооружений. Каркас из более или менее плотного материала, скрепленного тоже паутиной, она покрывает снаружи мхом, а чашеобразную внутренность гнезда выстилает мягчайшим пухом. Как правило, она откладывает два яйца и высиживает их около двух недель. Сроки вылета птенцов из гнезда зависят как от времени года, так и от вида, к которому они принадлежат. Обычные, североамериканские красношейки вылетают через 10–30 дней в зависимости от погоды и количества корма.

К северу от Тринидада и Тобаго, где кроме красно-шеек водятся многие виды южноамериканских колибри, насчитывается до 17 различных вест-индских видов. Из них не менее 14 — эндемики. Например, голубоголовый Cyanophaia bicolor — желанный трофей всех коллекционеров-профессионалов — водится только на Мартинике и Доминике. Два других вида — только на Пуэрто-Рико, еще два лишь на Ямайке и т. д. и т. п. Самая крошечная в мире колибри, Mellisuga heleme, весящая всего 1,5–2 грамма, водится только на Кубе да на близлежащем острове Иола де Пинос. По жужжанию, которое она издает, люди часто принимают ее за крупного шмеля.

Также и насекомоядные

Эти характерные для южных частей Нового Света миниатюрные птички питаются не только нектаром, но и насекомыми. Проведенное несколько лет тому назад исследование корма 27 видов мексиканских колибри показало, что большинство из них питается преимущественно мелкими насекомыми. Но цветов они тоже не забывают — главным образом для получения «высокооктанового летного топлива». Те же из колибри, которые обитают в экваториальных широтах, как правило, ярко выраженные «нектаролюбы».

У излюбленных колибри цветов совершенно особое строение, приспособленное к нуждам этих птиц. Так, у лиан семейства Markgravia, представленных в тропической Америке многочисленными видами, висячие цветки, у основания которых в чашечках из лепестков скапливается нектар. Поскольку эти чашечки находятся непосредственно под тычинками и пестиками, то колибри неизбежно прикасается к ним и таким образом переносит пыльцу с цветка на цветок.

В свою очередь и колибри приспособлены к особенностям источников своего питания, например, у них определенной длины и степени изогнутости клюв.

То же самое распространяется и на других «цветочных» птиц. Правда, вне Америки представители семейства колибри не водятся. Зато в Южной Азии и Австралии любителями нектара являются некоторые виды попугаев. А еще большим пристрастием к нему славятся мелкие птицы Африки, Азии и Австралии, относящиеся к нектарницам и медососам.

В Центральной Америке, Вест-Индии и Южной Америке встречается семейство медососов, так называемых honey-creepers. Но все они, посещая цветы, садятся на них, так же как и те ночные теплокровные, которые принадлежат к нектароядным.

И в Старом и в Новом Свете живут питающиеся нектаром летучие мыши. Так же как нектароядные птицы, они делятся на разные группы. Так, цветочные летучие мыши (хироптеры) Старого Света — это своего рода маленькие летучие собаки (куда меньше, чем плодоядные летучие собаки), а их американские коллеги и наши насекомоядные виды летучих мышей относятся к мелким летучим мышам.

Однако, несмотря на то что они не сородичи (просто каждый вид в своей части света приспособился к «цветочному образу жизни»), они все же во многом похожи между собой. Например, у них развился приблизительно одинаковый тип длинного, узкого, гибкого шершавого языка, из-за которого в прошлом американских нектароядных летучих мышей считали своего рода вампирами. А их язык принимали за «жало», которое они глубоко вонзают в кровеносные сосуды животных и людей…

Цветы и летучие мыши

В конце концов люди поняли, что хироптеры — всего только безобидное нектароядное животное, мирно порхающее над цветами в ночной темноте. Поначалу решили, что это редчайший феномен. Но впоследствии выяснили, что они лишь одно из звеньев природы как единого целого. Теперь известно, что какая-то часть цветов энтомофильна, то есть приспособлена к перекрестному опылению с помощью насекомых. Другая же часть цветов орнитофильна, то есть приспособлена к перекрестному опылению при посредстве птиц.

Есть и хироптерофильные цветы, то есть такие, опыление которых происходит при содействии крошечных млекопитающих тварей. Чаще всего чашечки этих хироптерофильных цветов имеют форму крупных, широко открытых колокольчиков, например мексиканские вьюнки (Cobaea), разводимые часто и у нас как декоративное растение. Многие цветы этой категории выделяют так много нектара, что в углублении на донышке цветка его скапливается несколько кубических сантиметров.

Хироптерофильные цветы не в пример «обыкновенным» цветам, распустившись вечером, увядают либо закрываются утром. Для орнитофильных цветов важна яркая окраска, а не запах (аромат для них излишняя роскошь: у птиц обоняние слабое), а для хироптерофи-лов окраска не имеет сколько-либо существенного значения.

Ночные цветы могут быть грязно-бежевого, желто-белого, зелено-желтого, темно-красного или темно-фиолетового цвета. Зато запах у них очень сильный, как и аромат цветов, любимых нашими ночными бабочками. Нам, людям, часто кажется, что хироптерофилы пахнут просто противно. Но цветочных хироптеров притягивает этот запах. Они улавливают его ухоподобным отростком, из-за которого их, а также и некоторых их сородичей, хотя и с другими гастрономическими вкусами, называют листоносами.

Есть ночные цветы, которые не отказываются даже от хироптерофилов из других частей света. В период огромных передвижек в растительном мире, происшедших за последние столетия на всем земном шаре, оказалось, что цветочные хироптеры Старого и Нового Света частенько замещали друг друга. Например, всем известно, что было с африканским колбасным деревом, получившим свое название из-за формы своих длинных тяжелых плодов. В Африке его цветы опылялись мелкими летучими собаками, но в тех местах американских тропиков, где это колбасное дерево насадили в парках и аллеях, опыление взяли на себя маленькие нектароядные летучие мыши. Коготками своих крыльевых пальцев, а иногда даже и задних лапок, они крепко вцепляются в цветок и так глубоко засовывают в него голову, что их затылок соприкасается с пестиком и тычинками. Затем они начинают высасывать нектар, которым цветок одаривает их за оказанную помощь.

СВЕТЯЩИЕСЯ НАСЕКОМЫЕ

В Кастрис — игрушечную столицу острова Сент-Люсия — я прибыл к вечеру и, поужинав, прилег ненадолго отдохнуть в своей комнате. Ложиться спать было еще слишком рано. Рано было и приниматься за изучение «народной жизни» в каком-нибудь из местных ночных заведений, куда белый мужчина никогда не приведет с собой белой женщины. Я лежал и смотрел в потолок, слушая, как хор маленьких своеобразных древесных лягушек квакал и свистел за окном в ночной темноте. Англичане называют их «Whistling frogs»[75]. По латыни это семейство лягушек называется Eleutherodactylus. Их особенность в том, что они в отличие от большинства прочих лягушек откладывают свои яйца не в воде, а высоко на деревьях.

Вдруг в открытое окно влетел светящийся тропический жук. Он принялся кружить вокруг лампы на потолке, весело мигая своим светящимся «фонариком» в нижней задней части брюшка. Казалось, что здешние «таинственные силы» решили устроить крошечный фейерверк в честь моего прибытия на их остров, носящий имя Святой Люсии — носительницы света. Вообще-то в этом не было ничего удивительного, поскольку Вест-Индия несметно богата светящимися жуками и прочими светящимися насекомыми.

Здесь в сгущающихся сумерках постоянно можно видеть, как они, сверкая и переливаясь, носятся в воздухе между деревьями или между густыми рядами бананов и сахарного тростника. Самое изумительное то, что эти светящиеся жуки очень ритмично мигают своими огоньками. Явление это известно и в других частях света. Обусловливается оно тем, что их орган света насыщен нервами, с помощью которых это насекомое может зажигать и тушить свой фонарик по желанию.

Как и у наших светлячков, эта световая сигнализация служит для того, чтобы самцы и самки могли отыскивать друг друга. Это было установлено уже нашим «стариной» Карлом фон Линнеем. В своем выступлении в 1739 году в Академии наук он рассказывал о том, «как самка светлячок, сгорая летними ночами от любви, светится в кустах пламенем, не сжигающим, но дающим возможность «поиграть с огнем» их кавалерам…»

Тропические светящиеся жуки зажигают свои фонарики с определенными интервалами. У одного из наиболее изученных видов интервал этот чуть короче шести секунд. Та, которая пожелает откликнуться на призывный сигнал самца, отвечает ему приблизительно через две секунды; таким образом, она указывает самцу путь к цели.

Световые вспышки у этих жуков значительно ярче, чем у их родичей, наших светляков. Несмотря на разницу в названии, оба этих вида принадлежат к одному и тому же семейству Lampyridae.

Своеобразны жуки, близкие к жукам-мягкотелкам. Как и последние, они хищники, но в свою очередь являются излюбленной пищей лягушек и жаб. Говорят, что достаточно плотно пообедавшая светящимися жуками жаба может тоже стать светящейся.

Еще ярче, чем эти лампириды, светятся другие жуки, которых иногда называют также светящимися мухами. Но порядка ради их лучше было бы называть одним из их местных названий — кукуйо. Они значительно крупнее — до четырех сантиметров в длину — и принадлежат к семейству щелкунов (Elateridae), представители которого известны тем, что они моментально принимаются щелкать, как только перевернешь их на спину.

Этот кукуйо (Pyrophorus noctilucus) — самый известный из вест-индских светящихся жуков. Когда Колумб около 10 часов вечера 11 октября 1492 года впервые подошел к здешним берегам, с кормы своей каравеллы «Санта-Мария» он увидел свет, движущийся там, где на другое утро обнаружили остров Гуанахани, ныне Багамский остров Уотлинг. Многие из авторов считают, что свет исходил от жуков кукуйо, которых, возможно, нес человек.

И араваки и карибы держали кукуйо в маленьких клетках, используя их как фонарики не только для освещения своих хижин, но и на ночных рыбалках и охотах. Говорят, что во время ночных походов они прикрепляли этих жуков к своим запястьям и щиколоткам. Этого было вполне достаточно, чтобы в черноте тропической ночи не сбиться с пути. Обладая хорошим зрением, при свете одного кукуйо вполне можно даже читать.

Есть сведения, что однажды во время испано-американской войны в 90-х годах XIX века бутылку, наполненную жуками кукуйо, использовали в походе для освещения при одной из хирургических операций. Остался ли пациент в живых, об этом история умалчивает. Однако она не более невероятна, чем ранние сообщения о том, что индейцы втирали себе кукуйо в кожу лица, чтобы «превращаться» по ночам в привидения и пугать друг друга.

Прекрасный пол, по-видимому, тоже пользовался этими жуками, но для значительно менее коварных целей. Кое-где в литературе упоминается о том, что женщины в праздники охотно украшали себя жуками кукуйо.

В одной из книг 1835 года я нашел специальное сообщение о том, что в Гаване были люди, занимавшиеся сбором этих жуков и продажей их прекрасным дамам, которые носили их под кружевами своих мантилий как своего рода живые драгоценные камни.

Во всяком случае во многих местах я видел, что мальчики пользовались кукуйо как живыми игрушками. Это вовсе не значило, что они мучили их. Этих крупных насекомых нетрудно содержать. Они прекрасно себя чувствуют, если только их кормить сахарным тростником, ставшим сейчас основной пищей кукуйо и их личинок.

Чем они питались до того, как сахарный тростник попал в Вест-Индию, остается неясным. Но, как и многие другие насекомые разных частей света, кукуйо, столкнувшись с новой растительной культурой, нашли эту сладкую иноземную траву весьма вкусной. Жук этот явно один из главных любимчиков местных жителей, хотя, судя по всему, он, безусловно, был «задуман» природой как неприятная тварь!

Посредине спинки у кукуйо расположены два органа свечения, благодаря которым в наш технический век этот жук получил ласковую кличку «автомобильчик».

В темноте оба этих фонарика светятся как пара огненных глазков. Но они не мигают, как у светляков. Ничто не говорит о том, что они служат для сигнализации самкам. Наоборот, есть все основания предполагать, что они выполняют ту же функцию, что и устрашающая раскраска бабочек с «глазками» на крыльях. Если эти бабочки чем-то встревожены, то они широко распахивают крылышки, и глазки «таращатся» врагу прямо в физиономию. В подобной ситуации кукуйо увеличивает интенсивность свечения своих глазков-фонариков и в темноте вспыхивают два зло светящихся сине-зелено-белых глаза…

Кроме того, у кукуйо в задней части тельца есть еще третий орган свечения, который направлен вниз. Когда жук летит над землей на высоте одного дециметра, желто-оранжевый луч этого фонарика освещает пространство в диаметре от пяти до десяти сантиметров. Для чего именно это нужно, не совсем ясно. Не исключено, что кукуйо просто освещает себе в темноте местность в поисках пищи или чего-нибудь еще.

Уже давно стало принятым при изучении биолюминесценции, то есть того физиологического процесса, благодаря которому организмы излучают живой свет[76], обращаться к обычным светящимся мухам. Трудно сказать точно, когда именно ученые начали понимать, что это явление — результат органического обмена веществ. Еще в начале XIX века не знали, например, того, что мерцание моря вызывается мириадами светящихся микроорганизмов, и необдуманно ставили ее в один ряд с болотными блуждающими огоньками или с огнями св. Эльма на верхушках судовых мачт.

Но разбираться в этих явлениях отдельные ученые начали уже довольно давно. Англичанин Роберт Бойль уже в 1667 году доказал, что и лесные гнилушки, и гнилая рыба, находящиеся в состоянии свечения, перестают светиться, как только прекращается доступ воздуха. А в 80-х годах XIX века французскому зоологу Рафаэлю Дюбуа удалось разрешить эту загадку, когда он экспериментировал со светящимся камнеточцем Pholas, состоящим в родстве с судовым червячком.

Дюбуа вырезал светящиеся ткани у нескольких таких моллюсков. Одну часть он экстрагировал холодной водой и оставил экстракт стоять спокойно, пока он не перестал светиться. Другую часть он экстрагировал горячей водой. Этот экстракт совсем не светился. Когда он остыл, Дюбуа смешал оба экстракта вместе, и тогда смесь стала излучать свет.

Из этих опытов он сделал вывод, что излучающие свет клетки содержат два вещества. Он назвал их люциферином и люциферазой от латинского слова, означающего светоносца Люцифера, а также употребляемого для вежливого наименования Сатаны. Оба этих вещества хорошо сохранились в экстракте с холодной водой, но вскоре в нем иссяк люциферин из-за окисления под влиянием люциферазы, и способность к свечению исчезла. В экстракте с горячей водой, наоборот, уцелел люциферин, а катализирующий его свечение посредник был разрушен нагревом. Когда же оба экстракта были смешаны, то люцифераза экстракта холодной водой окислила новый люциферин из охлажденной теперь горячей воды и смесь засветилась.

Это объяснение сейчас в принципе признано всеми, хотя американские исследователи и считают, что эта проблема не всегда оказывается так проста. Если смешать чистые экстракты люциферина и люциферазы светящихся жуков кукуйо, то фактически вообще ничего не получается. Для того чтобы эта смесь светилась, необходимо добавлять магнезию или магниевые соли плюс удивительное вещество — аденозинтрифосфат, которое биохимики обозначают инициалами АТФ. Это вещество играет самую важную роль во всех процессах выработки органической энергии. А ведь само собой разумеется, что когда морские светящиеся животные — светящиеся губки или бактерии, светляки, светящиеся мухи или жуки кукуйо — посылают свой странный свет, то на это расходуется энергия.

Автора, обнаружившего, что АТФ имеет к этому отношение, зовут Вильям Мак-Эльрой. Собрать достаточный материал было нелегко. Но, приступая к своим исследованиям в 1951 году, он буквально забил тревогу и через прессу, и по радио. И для сбора светящихся мух — причем за смехотворно ничтожную оплату в 25 центов за сотню! — ему посчастливилось привлечь сотни американских школьников.

С тех пор цена эта значительно возросла. И в этом году я обнаружил следующее объявление в английском журнале «Природа»:

«Секция по изучению обмена веществ в тропиках Медицинского исследовательского Совета при Вест-индском университетском колледже в Леоне, С-т Эндрю на Ямайке располагает небольшим запасом сухих «фонариков» светящихся жуков вида Photinus pallens. Секция может поставить их по цене 2 фунта 10 шиллингов за сотню»(!). На шведские деньги это значит около 37 крон. А ведь таких светящихся мух на Ямайке можно ловить тысячами. Но раз рассчитывают на покупателя, готового платить за них столь бешеные деньги, то это свидетельствует о размерах спроса на подобный товар. Особенно если учесть, что требуется не меньше десяти тысяч светящихся жуков для экстрагирования всего одного грамма люциферина, который, таким образом, обходится в головокружительную сумму. И ведь сейчас не одни только университетские исследователи интересуются проблемами светящихся насекомых!

Уже более 70 лет тому назад двое англичан писали в своей работе под названием «О дешевейшей форме света» («Onthe Cheapest Form of Light»), что свет, излучаемый светящимся жуком, абсолютно «холодный», ибо на него не требуется затраты энергии на дополнительное выделение тепла. Жизнь показала, что они были недалеки от истины. Практически при биолюминесценции вся энергия идет на лучеиспускание в пределах лишь видимых длин волн. Световой эффект — непревзойденный, и поэтому в разгадке тайны светящейся мухи заинтересована в не меньшей степени и промышленность технического освещения.

А расценка, по-видимому, так и остается — тридцать семь крон за сотню, если только в последние годы она не изменилась. Таким образом, всего за один-единственный вечер можно без труда обозреть светящихся мух на тысячи крон. И Люцифер его знает, а не стоило ли бы податься в ловцы светящихся мух в Вест-Индии?!

БАЛАУБУ КУРИ — ДЕРЕВО СМЕРТИ

На Сен-Бартельми, рядом с фортом Густава III, на песчаной косе между лагуной и морем находится запущенное протестантское кладбище времен шведского колониального владычества. Я отправился туда поискать шведские имена на сильно выветрившихся плитах, производящих впечатление более тягостное, нежели все заброшенные кладбища в Швеции.

Здесь приходится остерегаться куда более колючих и жгучих растений, чем кусты европейской ежевики или крапивы. То и дело приходилось уклоняться от ветвей «дерева смерти» — пресловутой манцинеллы. Нигде во всей Вест-Индии я не видел столько этих деревьев, как здесь. Два месяца тому назад на Мартинике моему гиду пришлось долго искать манцинеллу, прежде чем ему удалось показать мне это ядовитое, растущее по берегам дерево, одно прикосновение к которому может оказаться опасным.

В старые времена считалось, что сон под манцинеллой равнозначен самоубийству. Английский врач и натуралист Эразмус Дарвин — дед основоположника учения о развитии видов — писал в 1789 году в своей книге «The Botanic Garden» («Ботанический сад»), что «росинки, падающие с него, так ядовиты, что сжигают кожу; поэтому многие нашли свою смерть, поспав в его тени».

Об этом сообщается не только в специальной литературе. Джакомо Мейербер в середине XIX века написал оперу «Африканка». В ней героиня, желая красивой смерти, ложится спать под манцинеллой. Публика такой способ самоубийства находила в высшей степени романтичным и оригинальным. Никто не задумывался над тем, как именно такая смерть выглядит или есть ли такое дерево и где оно растет.

В действительности же это дерево растет только в тропиках Нового Света. Северная граница его распространения — Флорида. Оно встречается на Вест-Индском архипелаге, на побережьях Центральной Америки, в северной части Южной Америки и на островах, лежащих у ее Тихоокеанского побережья. Но в глубине материка дерево смерти не растет. Судя по всему, для манцинеллы необходимо, чтобы в почве было определенное содержание солей.

Европейские названия этого дерева, включая и французское, — «mancenillier», производное от испанского «manzanilla» (яблочко). Оно названо так из-за ароматичных плодов, которые в течение многих веков соблазняли многих несведущих путешественников.

Да и все дерево в целом со своими листочками, напоминающими листья груши, выглядит совершенно невинным. Но в его стволе, в листьях и плодах таится смертельный яд. Недаром манцинелла принадлежит к семейству молочаевых — Euphorbiaceae. Только она несравненно ядовитее всех других молочаев.

За это свойство ее очень ценили индейцы. Правда, араваки с Больших Антильских островов, так же как и араваки, поныне живущие, например, в Британской Гвиане, не пользовались отравленными стрелами. Если их спросишь об этом, они придут в негодование. Но обязательно добавят, что в других местах живут такие злые индейцы, которые отравляют свои стрелы…

Наоборот, карибы с Малых Антил охотно пропитывали свои стрелы смертельным ядом манцинеллы. Испанцы на Гваделупе обратили на это внимание еще в 1493 году. В XVII веке патер Раймонд Бретон писал следующее: «… они ударом своего топора делают надрез в стволе дерева и окунают острия своих стрел в его молокообразный сок».

Островные карибы называли это дерево «балаубу-кури», что означает «морской яд». И вряд ли они могли найти более ядовитый источник для отравления стрел-Во всяком случае на Антилах. В своей книге «Historia Natural de las Indias» («История природы Индии») Фернандес де Овиедо, необычайно объективный для своего времени автор, говорит о том, насколько ничтожны шансы раненного такой стрелой остаться в живых…

«Все христиане, находящиеся в этой стране на службе Вашего Величества, считают, что против этого яда нет более эффективного противоядия, чем морская вода. Они тщательно промывают ею раны, благодаря чему некоторым, правда немногим, удается выжить. Но если даже морская вода и служит таким противоядием, то они не знают, как именно надо пользоваться этим целительным средством. Из 50 христиан, раненных стрелами, отравленными этим ядом, не выжили и трое…»

Сейчас, по-видимому, никто уже не верит в то, что морская вода сможет быть противоядием при отравлении соком манцинеллы. Однако вследствие стародавней веры в то, что, «где яд, там близко и противоядие», на французских Антилах утверждают, что сок другого дерева, растущего тоже по берегам моря, служит «антидотом»[77] манцинеллового яда.

Действительно ли это так, я не знаю. Мне лично, к счастью, не пришлось проверять это на себе. Во всяком случае довольно забавно, что местное население явно верит в какую-то якобы естественную, установленную самим творцом вселенной взаимосвязь между этими деревьями, в то время как этот мнимый антидот — «береговой тополь» Thespesia populnea из семейства мальвовых — ввезен в Вест-Индию из Старого Света человеком.

В Европе в свое время о манцинелле ходили легенды, в которых ядовитость этого дерева преувеличивали. Но она и в самом деле достаточно опасна.

Лесорубы, прежде чем срубить манцинеллу, разводят вокруг нее костры. Но на корню дерево как следует высушить, конечно, не удается, и бывает, что лесоруб слепнет от его ядовитого сока. Рискуют зрением и столяры-краснодеревщики, когда они обрабатывают этот изумительно красивый, весь в коричневых прожилках лесоматериал, даже если он хорошо высушен. Дым от манцинелловых дров и тот вреден для глаз или по меньшей мере вызывает головную боль.

Рискованно и спать под манцинеллой, хотя вряд ли от этого можно умереть. «Чтобы Ваше Величество лучше мог оценить степень ядовитости этого дерева, — писал Фернандес де Овиедо, — я сообщаю, что если человек проспит всего лишь один час в его тени, то он просыпается с отекшей головой и глазами, распухшими настолько, что они вылезают из орбит. Если же при этом ему в глаз попадет с дерева капля росы, то глаз вытечет или во всяком случае человек ослепнет…»

Аналогичные наблюдения несколько лет тому назад сделал и один американский фармаколог, изучающий манцинеллу в Национальном парке на южной оконечности Флориды. В журнале «Природа» («Nature Magazine») рассказывается, что этот фармаколог исходил из того, что все россказни об ядовитости манцинеллы — явное преувеличение. Однако когда ему на ухо с ветки упала капля влаги, оно сразу же покрылось волдырями. А когда сок одного из плодов через крохотную дырочку в резиновой перчатке попал ему на кожу, то вся рука у него отекла и покрылась отвратительными язвами.

Понятно, что белые колонисты старались держаться как можно дальше от этого столь неприятного дерева. В труде Адриена Кэстеля «Флора Гваделупы» («Flore de la Guadeloupe»), Париж, 1954 г., я нашел упоминание о том, что одним из королевских повелений 1783 года предписывалось истребить все манцинеллы вокруг селений. Автор добавляет, что это повеление «…утратило силу».

Между тем совершенно ясно, что опасное дерево сейчас отвоевывает себе новые территории. Об этом свидетельствует старое протестантское кладбище на Сен-Бартельми. Возможно, мне посчастливилось, что я попал туда в страшно засушливый сезон, когда испарения растений бывают минимальными, и не было основания опасаться, что на тебя упадет капля дождя или росы с веток, которые приходилось осторожно раздвигать в стороны, чтобы разглядеть надписи на могильных плитах.

СУХОПУТНЫЕ КРАБЫ

Было это еще во время моей первой поездки на Мартинику. Из Фор-де-Франса я отправился на юг, в лежащий в десяти километрах от столицы маленький городок Ле Ламантин. Кругом все было ново и интересно. Но больше всего мне хотелось посмотреть мангровые болота. Судя по карте, они находились в бухте у самого городка.

Автобус остановился на площади. Оттуда грязными городскими улочками, а затем проселочными дорогами и тропками я направился к речке, искусственно отведенной в уже полувысохшие мангровые заросли. Почва была болотистой, но не настолько, чтобы скот не мог здесь пастись. Взад и вперед стрелой проносились североамериканские береговые ласточки, готовившиеся к перелету на север. То тут, то там прыгали «белоглазые» птицы, похожие на черных дроздов. Здесь их так и называют: на французских островах — «мерл», а на британских «блэкбёрд». На самом же деле это ткачики.

В кустах ризофоры (Risophora) порхали яркие бабочки «монархи». Позднее я узнал, что эта дневная бабочка, известная в Северной Америке своими постоянными осенними перелетами на юг и весенними на север, в Вест-Индии представлена многими географическими расами. Здесь она живет постоянно.

Это в воздухе. А на земле вокруг луж у насыпей нового русла реки копошилась всевозможная ползучая мелочь. Издали казалось, что здесь хозяйничают жужелицы и прочие жуки — обычные обитатели илистых берегов речек и озер. И по неопытности я сперва так и подумал. Но, разглядев их поближе, я записал в своем блокноте: «Тысячи крабиков-боксеров возле луж!» И прибавил: «Значит, никакие не жужелицы!»

Повсюду виднелись маленькие норки. И быстроногие крошечные крабики, почувствовав колебание почвы под тяжелой поступью чудовища в хаки, спешили юркнуть в свои убежища. Целые полчища их, растопырив клешни и выпучив глаза, обращались в бегство.

Этих крабов называют боксерами или еще крабами-манящими. Таким названиям они обязаны одной из своих клешней. Она необычайно велика, почти такая же, как и весь крабик.

Самка пользуется обеими клешнями как нормальным орудием: она копает ими почти метровой длины подземные ходы и использует их, когда ест разложившихся животных и растительные организмы.

Самец же при еде помогает себе только одной маленькой клешней. Большую, совершенно не пригодную ни для земляных работ, ни в качестве вилки, он держит вытянутой перед собой — точь-в-точь как боксер, выставляющий вперед кулак для защиты лица. Но зато эта клешня очень помогает ему в период спаривания.

С одной стороны, ею удобно драться, с другой — она играет важную роль при ухаживании за представительницей слабого пола. Влюбленный приподнимается, вытягивает призывным жестом свою гигантскую клешню и растопыривает ее во всю ширь. Потом он опускает ее. Если самка не подает ответного сигнала, самец, пробежав небольшое расстояние, вновь приподнимается, простирает клешню и вновь манит свою возлюбленную. Так продолжается до тех пор, пока она не капитулирует или пока ему не помешает другой «ухажер»…

Тут-то и начинается настоящая проба сил. Самец бьет своей гигантской клешней по такой же клешне соперника. Оба всеми силами стараются лишить противника его оружия. Но если клешня и сломается, то это отнюдь не катастрофа. Крабы быстро восстанавливают утраченные части тела. Они неоднократно меняют панцирь, а вместе с ним отрастает и новая клешня. С каждой линькой панциря она увеличивается.

Забавно, что при этом маленькая клешня растет быстрее утраченной большой. В результате самец, бывший, так сказать, «правшой», становится «левшой». Его прежняя клешня-«вилка» превращается в орудие драки и сигнализации. Новую же он использует при еде и для рытья норок.

Я наблюдал крабов-боксеров по всем берегам Карибского моря, кроме скалистых, конечно. Устраивает их и мокрый песок, но в нем эти крабики живут не такими многочисленными колониями, как в илистых мангровых болотах. Если же встретишь норки больших размеров где-нибудь в глубине острова, то, как правило, можно считать, что они вырыты «настоящими» антильскими сухопутными крабами — Gecarcinus ruricola. В противоположность крабам-боксерам днем они не показываются. Зато ночью все кругом буквально кишит ими.

Как-то поздно вечером я возвращался на свой «по стоялый двор» в Порт-Антонио на Ямайке. «Фешенебельные» кварталы этого города лежат на мысе с узкой полоской низменного берега, где обычно полно сухопутных крабов. И вот тут-то я и увидел одного из них. Величина его спинного панциря была больше 15 сантиметров. С грозно поднятыми клешнями этот великан отступал на территорию, где в свое время была штаб-квартира банановой компании. Я не удержался от того, чтобы не последовать за крабом и подразнить его. И настолько увлекся этой игрой, что буквально подскочил от неожиданности при звуке громкого окрика из темноты:

«What are you doin’ there?!» — («Что вы тут делаете?!»)

Передо мной появился чернокожий великан с огромным мачете в поднятой руке.

«I am just looking at the biggest land — crab I ever saw» («Я разглядываю самого большого сухопутного краба из всех, что до сих пор мне приходилось видеть»), — ответил я, понемногу отделываясь от испуга. К счастью, дело обошлось благополучно. Мой собеседник был просто сторожем этого участка и по ночам косил здесь траву.

«Ночь самое лучшее время для косьбы, — пояснил он. — И прохладно, и крабов можно наловить…»

Поговорив о ночной работе и о крабах, мы расстались, обменявшись взаимными любезностями.

На Ямайке я этого деликатеса так и не попробовал. Но мне удалось это сделать еще раньше, на Мартинике. Приготовленные по-креольски сухопутные крабы — излюбленное лакомство всех любителей пряной кухни. В Фор-де-Франсе, в ресторане «У Этьена», я несколько раз ел крабов, фаршированных в собственном панцире — crab farce. Мне пояснили, что, прежде чем прикончить и нафаршировать, их некоторое время откармливают в неволе «пиментом» — плодами мелкого, очень жгучего перца Capsicum fretescens. А «для крепости» еще приправляют всевозможными специями[78]. Пожалуй, ради одного этого шедевра кулинарии стоило приехать на банановом судне во французский «заморский департамент».

А вот пресловутого «пальмового вора» — кокосового краба, также считающегося очень большим деликатесом, на Антилах нет. Он водится на побережье Индийского и Тихого океанов. И принадлежит он к семейству раков-отшельников, а не к собственно крабам. На суше в Вест-Индии вам могут встретиться и настоящие раки-отшельники с раковиной и всем прочим…

Впервые я в этом убедился на Синт-Эстатиусе. Пробираясь через лесную чащу на склоне вулкана Квилл, у самого кратера на высоте 600 метров над уровнем моря я увидел маленькую раковину улитки, бредущей по тропинке. Это выглядело здесь настолько странным, что я поднял улитку… И вдруг она выпустила клешни, ножки и щупальца! Правда, земля здесь была очень влажной после лившего несколько дней дождя.

Но через несколько недель, когда я навестил доктора Кристенсена на Кюрасао, я узнал, что там маленького рака-отшельника Coenobita clupeata можно встретить даже в тех местах, где дождя не было четыре-пять месяцев. Здесь пришли к выводу, что рак-отшельник обеспечивает себя достаточным запасом воды, грызя коралловый известняк, из которого сложен этот гористый остров.

Коралловый известняк содержит шесть процентов воды, которую рак-отшельник настолько хорошо усваивает, что в его испражнениях от нее не остается и следа. К тому же эти раки все время держатся тенистых мест. Поэтому они могут долго жить, не имея доступа к открытой воде.

Даже спаривание происходит у них на суше. Но когда яйца созревают и должны вылупиться рачки, самка спешит с ними к морю, чтобы дать молоди возможность развиваться в своей стихии. Самец же остается на суше.

У сухопутных крабов дело происходит несколько иначе. К моменту спаривания и самка и самец оставляют свои подземные ходы и уходят в море. А обеспечив жизнеспособность своему потомству, они снова возвращаются в поля и леса.

Каких-либо массовых походов типа лемминговых путешествий эти раки не устраивают. Уже старина Брэм констатировал, что «они никогда не собираются большими группами, как это уверяли предшествующие путешественники. Они никогда не скопляются». Но все же можно наблюдать достаточно забавные зрелища.

Однажды я ехал на маршрутном такси из Санто-Доминго в Сантьяго, лежащее в центральной части Доминиканской Республики. По дороге, вдали от всяких поселений, встречались игрушечные крепости, напоминавшие о прежнем террористическом режиме: белые здания полицейских кордонов с брустверами на крышах.

В Сантьяго я пересел на обычное такси и отправился на северное побережье острова, к самой границе с республикой Гаити, в маленькую банановую гавань Мансианильо (Пепильо Сальседо). Когда мы подъезжали к цели, уже стало смеркаться, и полотно дороги в темноте вдруг «ожило»…

По проезжей части навстречу нам один за другим ползли огромные сухопутные крабы. Ослепленные лучами фар, они на какое-то мгновение остановились, пошевелили своими глазами и снова бочком-бочком двинулись дальше. Было это в июне, когда, по данным специальной литературы, период спаривания сухопутных крабов уже миновал. Но, судя по всему, крабы маршем, держа равнение слева направо, шли в сторону моря.

В Мансианильо гостеприимные доминиканцы пригласили меня попробовать сухопутных крабов. После убийства Трухильо они еще до сих пор никак не придут в себя от радости, что страна встала на путь демократии.

Они не хотели отпускать меня с этого «крабового пиршества» даже вечером, когда мне во что бы то ни стало надо было поспеть на немецкое банановое судно «Альденбург». Я рисковал вообще остаться «за бортом». Шведское банановое судно, на котором я должен был вернуться, ушло за несколько часов до моего приезда в Мансианильо. В общем, мне повезло. Ведь благодаря этому мне посчастливилось в последний раз полакомиться «jue уе», как называют этих сухопутных крабов на островах, говорящих по-испански.

А ВСЕ ЖЕ ЕСТЬ ЕЩЕ

И ДЕВСТВЕННЫЕ ДЕБРИ…

Для того чтобы в наши дни увидеть в Вест-Индии подлинно первобытную природу, приходится, как правило, забираться в самые высокие, горные районы островов. Там до сих пор еще уцелели труднопроходимые высокогорные дождевые леса. Пробираться через эти дремучие заросли на крутых склонах можно только с тесаком в руках. Все время приходится перелезать через упавшие мертвые деревья. То и дело чертыхаешься, когда, карабкаясь вверх, нечаянно хватаешься за колючую листву древовидных папоротников. Но зато как радуешься, добравшись до ручейка! Здесь можно восстановить запас влаги, которая буквально в три ручья течет из всех твоих пор, насквозь пропитывая рубаху, шорты и даже матерчатую обложку твоей записной книжки, лежащей в заднем кармане… Это крайне изнурительная экскурсия, особенно если ты еще недостаточно привык к здешнему климату.

Но зато к северу от Тринидада тебя не подстерегают никакие «лесные опасности». Копьеголовые змеи водятся только на Сент-Люсии и Мартинике. На всех остальных островах от Гренады и Барбадоса до Ямайки и Кубы нет ни одной ядовитой змеи.

А в награду за труды ты увидишь и услышишь множество животных, и в особенности птиц, которых нет ни на Тринидаде, ни на севере или юге материка.

К северу от Гренады — «импортных ворот» южноамериканской фауны — в зеленом лесном полумраке какого-либо из островов вы услышите жужжание приблудных здесь колибри. Почти все без исключения они принадлежат к видам, обитающим только на Антилах. Кроме того, на каждом острове есть и свои эндемичные виды.

Если он лежит где-то между Сабой и Сент-Винсентом, то не исключено, что в зарослях древовидных папоротников вам попадутся птички-дергунчики Cinclocerthia ruficanda размером с дрозда; они прыгают с полуопущенными странно дрожащими крылышками вокруг своих гнезд. А выше, в кронах деревьев, воркуют лесные голуби, по-видимому тоже эндемичные. То тут, то там на склонах раздаются нежные звуки флейты! Это «Siffleur de montage» (Myadestes genibarbis) — разновидность дрозда. Его французское название означает примерно «горный флейтист». Если вам посчастливится, то на Больших Антилах, а также на Доминике, Сент-Люсии и Сент-Винсенте вы можете натолкнуться на эндемичных громкоголосых амазонских попугаев, летающих стайками в кронах деревьев…

Это всего лишь несколько примеров тех эндемичных птиц, которые водятся в Вест-Индии. Из 300 видов птиц, выводящих птенцов на Антилах к северу от зоогеографической границы, лежащей между Тринидадом и Гренадой, почти половина — эндемики одного или нескольких островов. Кроме того, здесь же встречаются и все остальные виды, обитающие в разных местах архипелага, флора и фауна отдельных островов которого никогда не идентична.

А поскольку речь часто идет об очень мелких островах со сравнительно небогатой девственной растительностью, то фактически нигде во всем мире, кроме Антил, не сыщется так много эндемичных птиц, располагающих такой ограниченной зоной распространения и таким небольшим числом разнообразных индивидов.

Однако, если не считать плохо соблюдаемые правила отстрела птиц, существующие лишь на бумаге, да и то всего в нескольких штатах и территориях, здесь почти ничего не делается для охраны этого богатого своеобразного птичьего государства. Кроме гренадского большого лесного зоозаповедника да трех маленьких заповедников на Сент-Винсенте, на всех Малых Антилах к северу от Тринидад — Тобаго для местной фауны не существует ни одного заповедного места.

Национальный парк Виргинских островов

На этих когда-то датских островах американцы охраняют природу хорошо, причем они больше заботятся о природе под морской поверхностью, чем на суше. Инициаторами создания Национального парка, заповедника на Виргинских островах, были отнюдь не ученые-натуралисты, а Лоуренс С. Рокфеллер, который, впервые попав на Сент-Джон, изрек свою «историческую» фразу: «This is it»[79]. На языке туристской рекламы это означает, что Сент-Джон — красивейший из всех виденных им островов.

Лет двести тому назад остров этот, несомненно, был красив, его покрывали густые девственные тропические леса. Но со временем ценные деревья были сожжены и превращены в древесный уголь, а на их месте развели плантации сахарного тростника. И сейчас на Сент-Джоне вряд ли найдется хоть пядь земли с первоначальной растительностью. До самой отмены рабства земля эксплуатировалась беспощаднейшим образом. И впоследствии на склонах здешних гор стало нерентабельным возделывать сахарный тростник. Поэтому во второй половине XIX века большинство плантаций заросло. И к тому времени, как Рокфеллер попал на Сент-Джон, население его сократилось до каких-то нескольких сот человек.

Рокфеллер скупил всю продававшуюся там землю. А в 1956 году учрежденное им благотворительное общество «Джексон Хоул Презерв» передало более 20 квадратных километров территории Сент-Джона правительству Соединенных Штатов в дар американскому народу. И в этом же году конгресс в Вашингтоне вынес постановление о создании на этом острове Национального парка.

Сейчас маленькая штаб-квартира администрации Национального парка располагается у пристани в заливе Крус Бей. Она следит в основном за тем, правильно ли туристы заполняют анкеты авиационных компаний, и продает сувениры главным образом из других частей света.

Отсюда же начинается и осмотр Национального парка. Объезжая территорию, принадлежащую, по официальным картам, Национальному парку Виргинских островов, без конца переезжаешь границы частных владений. Почти половина площади парка все еще принадлежит частным владельцам, не желающим расставаться со своими участками. По мере развития туризма им выгодно строить здесь, внутри самого парка, частные рестораны, бары, танцплощадки, гостиницы и пансионаты…

То тут, то там встречаются заброшенные развалины краалей для лошадей или, вернее, для рабов. И лошади и рабы использовались в качестве приводной механической силы на сахарных мельницах. У северного побережья видны руины большой Аннабергской сахарной фабрики, принадлежавших ей хижин для рабов и сахарной мельницы. А в других местах острова можно найти индейские наскальные надписи и кьёккенмединги. Таким образом, недостатка в исторических экспонатах, как «доколумбовских», так и «датских» времен, здесь нет.

Кроме того, у берегов этого острова много коралловых рифов. Один из них, наиболее глубоко погруженный под воду, собираются снабдить «этикетками», так чтобы любители живых кораллов и других морских достопримечательностей могли читать их названия и по-латыни, и по-английски. Один из красивых коралловых рифов у маленького островка Бак близ Санта-Круса уже разукрашен таким образом. Вес каждой подводной «этикетки» на нем превышает 100 килограммов. Более легкие здесь не годятся. Их унесло бы подводными течениями или приливами и отливами.

А вот на суше охраной природы, как уже было сказано, на Сент-Джоне заниматься считают излишним. И это несмотря на то, что и молодой вторичный лес, и прекрасный вид с холмов на поросшие кактусами и агавами скалы, и разбросанные кругом мелкие острова явно привлекают к себе внимание посетителей, даже и не предполагающих, что этот Национальный парк — скорее всего лишь наглядный пример ужасных последствий хищнического истребления лесов, эрозии почвы и общего запустения.

Животный мир этого острова также очень пострадал. Здесь можно встретить лишь крыс да мангуст, разведенных в 1884 году. На Сент-Джоне гнездится всего лишь 21 вид наземных птиц. Два эндемичных вида его грызунов давно исчезли. Печальная участь постигла многих ящериц и безобидных змеек. Единственный ценный представитель фауны Национального парка — летучая мышь Stenoderma rufum, в 1816 году описанная по черепу, найденному в «неизвестной части света». В те времена, впрочем, как и сейчас, не очень-то заботились о тщательном этикетировании естественно-исторических коллекций. В начале XX века на Пуэрто-Рико в одной из пещер нашли части скелета летучей мыши того же самого вида. И с этого времени она и две другие пуэрториканские летучие мыши считались исчезнувшими. Однако так считали до 1957 года, когда один американский зоолог поймал три живых экземпляра этой летучей мыши на Сент-Джоне.

Но ведь сведения подобного рода интересны только посетителям-специалистам. Большинство же зимних гостей привлекает в Национальный парк Виргинских островов имя Рокфеллера и широковещательная туристская реклама этого «тропического рая». Для обстановки на Сент-Джоне показательны бешеные чисто американские цены. В роскошном отеле «Кэнел Бей Планташн» в парке, основанном Рокфеллером, номер с полным пансионом стоит от 15 до 200 крон в день!

Нравда, администрация парка намечала постройку более дешевых «теплушек», включая и кемпинги. Но это только подчеркивает, что Сент-Джон так никогда и не станет национальным парком в европейском смысле этого слова. В лучшем случае остров сможет превратиться в место свободного времяпрепровождения людей, не располагающих средствами на роскошные отели. И как не пожать плечами при мысли о том, что и в других местах Вест-Индии первозданные природные богатства обречены на гибель.

Разве не было бы благороднейшей задачей спасти, например, девственную природу Наветренных островов и оставшиеся виды растительности и когда-то изумительного там животного мира? Нельзя забывать и о тех животных, которые уцелели в прибрежных холмистых районах, свободных от мангусты. Самое важное с ботанической и с зоологической точек зрения была бы эффективная охрана уцелевших еще высокогорных дождевых лесов.

Даже и там, где они являются государственными владениями и считаются лесными заповедниками, их легально и нелегально продолжают вырубать и истреблять в них дичь.

Остров королевских амазонских попугаев

А между тем именно на острове с нетронутой природой — малонаселенной и труднопроходимой Доминике — есть все основания для серьезного беспокойства. Здесь все имеют право охотиться в обширных горных лесах, в которых среди прочих эндемичных птиц живут два из четырех оставшихся на Малых Антилах вида попугаев. Один из них — королевский амазонский. Достигая почти 50 сантиметров длины, он представляет собой идеальную мишень. И если бы он не избрал для гнездовий самые высокогорные районы, он вряд ли бы уцелел до наших дней.

В то же время такая строгая приуроченность его к определенной среде служит и серьезной помехой для его распространения, ибо этот амазонский попугай находит подходящие для себя условия лишь в пределах небольшой части Доминики, общая площадь которой не превышает всего 750 квадратных километров. Иначе говоря, на территории не больше половины Эланда (1347 кв. км).

Следует обратить внимание и на то, что в пуэрториканском заповедном Луквилском лесу (его площадь составляет всего 1,7 поверхности Доминики) осталось только 200 экземпляров значительно более мелких пуэрториканских попугаев.

Это свидетельствует о том, как легко могут исчезнуть с лица земли попугаи как на Доминике, так и на более мелких островах — Сент-Винсенте и Сент-Люсии, где их и раньше не было особенно много. Это может случиться прежде, чем кто-нибудь успеет забить тревогу. Но одним только составлением списков птиц, находящихся под угрозой полного уничтожения, делу не поможешь. Причем совершенно независимо от того, займется ли этим «Комиссия по раритетам» Международного Союза охраны природы или же «Международный совет по охране птиц».

Нужно бы разработать конкретные меры, которые заинтересовали бы местные власти. Если бы здесь создали заповедник, то затраченные на него средства, несомненно, окупились бы, даже только королевские амазонские попугаи привлекли бы достаточно посетителей, интересующихся природой. А ведь сейчас на Доминике нет даже бюро путешествий.

Конечно, и думать нечего, что Доминика сможет отбивать роскошную публику вест-индских крупных центров. Берега этого острова очень изрезаны и не могут похвастаться удобными туристскими пляжами, окаймленными шелестящими пальмами. Здесь мало отелей и нет увеселительных заведений. Но отсутствие всего этого сторицей возмещает местная природа. Ведь именно потому, что остров еще малоосвоен, она осталась пока столь величественной, а животный мир до сих пор сохранился достаточно полно.

Фактически ни один из островов Малых Антил не может похвастаться такими великолепными тропическими ландшафтами, как Доминика. Отвесно падающие в море скалистые берега, дремучие леса, банановые и цитрусовые плантации на про. секах… Эти леса тянутся в горах (Труа Питон и Морн-Диаболтин) до высоты 1500 метров, где они переходят в дождевые леса совершенно невероятной густоты. Англичане такие места называют «elfinwoodland» — «страна лесных эльфов»…

Я беседовал со многими представителями доминикской администрации о том, какое значение для развития здешнего туризма имел бы действительно хороший заповедник или национальный парк. И казалось, что все они горячо поддерживают эту идею:

— Да, да, вы правы!

Но для осуществления этого необходима поддержка какой-либо международной организации. Заповедник необходим не только для сохранения жизни доминикскому «сиссероу» (креольское название королевского амазонского попугая) и всем его младшим сородичам, но и другим эндемичным видам местного животного мира. Сейчас на Доминике уже строятся новые дороги… Но пока лишь для того, чтобы добраться до еще нетронутых запасов каучуковых деревьев…

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Престарелая миссис Баллантайн на острове Сент-Винсент была последней, помнившей несколько слов на языке индейцев карибов

В одном из резерватов на побережье острова Доминика живет сотня чистокровных индейцев карибов. Их ребятишки очень застенчивы, но пакетик карамели помог им на минуту забыть о моем фотоаппарате

На Сент-Винсенте, в скале близ Пени-стона, есть несколько пещер, стены которых испещрены пиктографическими письменами

Вампиры принадлежат к числу животных, разносящих бациллы рабие

Лежащий перед побережьем Венесуэлы нидерландский остров Бонайр — последнее прибежище вест-индских фламинго

Из воды поднимаются «города» здешних фламинго с тысячами их конусообразных гнезд

В Вест-Индии повсюду сталкиваешься с развалинами старых сахарнотростниковых мельниц. На них размельчали и выжимали сахарный тростник. Но со временем почва плантаций истощилась, и его возделывание прекратилось.

Во время жатвы сахарного тростника рабочие с большими ножами в руках идут рядами по плантации

Во многих местах погрузка бананов механизирована, но на Сент-Люсии до сих пор можно видеть длинные ряды женщин, подносящих на голове связки к пароходным трюмам

Дерево путешественников. Оно получило такое название потому, что спасло немало людей, умирающих в дебрях от жажды. Даже и в засушливый сезон у основания веерообразных листьев этого дерева скапливается жидкость

В ботаническом саду на Сент-Винсенте есть хлебное дерево с табличкой, на которой написано, что оно — одно из привезенных сюда впервые капитаном Блаем

Крупные круглые плоды хлебного дерева, как и бананы, принадлежат к важнейшим продуктам земледелия Вест-Индии

Большая часть острова Кюрасао за сотни лет превратилась в пустыню, заросшую кактусами

На острове Бонайр люди часто огораживают свои земельные участки «изгородью» из кактусов. На больших пространствах почти не видно никакой другой «высокой» растительности, кроме одиночных деревьев диви-диви, постоянно терзаемых ветрами

«Стил-банд» — оркестр, изобретенный на Тринидаде. Теперь такой оркестр можно встретить на большинстве островов Карибского моря, где говорят по-английски. В некоторых местах, в данном случае в Британской Гвиане, устраиваются вечерние курсы по обучению «музыке» на бочках из-под бензина

Вильям Биб — «великий дедушка» американской тропической зоологии — в своей последней полевой лаборатории на Тринидаде

Своими мощными когтями на мускулистых передних лапах гигантский муравьед может начисто ободрать кору со старого древесного ствола. Иногда он разрушает в саваннах твердейшие термитники

Вест-индские ламантины истреблены на большей части архипелага, но у берегов Гвианы они еще водятся

Девятппоясный броненосец в Гвиане не редкость, иногда он появляется и на острове Гренада — самом южном из Малых Антил к северу от Трпнндада

Словно своеобразные намогильные камни, стоят термитники в саваннах глубинных частей Гвианы

Кайетерский водопад в Британской Гвиане, достигающий высоты 226 метров, лежит так далеко, что к нему добирается в год не более 300 посетителей, большинство — на маленьких гидропланах, которые садятся выше по течению, там, где воды реки спокойны

Индейцы араваки на Махаике-ривер в Британской Гвиане по-прежнему делают каноэ-челноки, выдолбленные из древесного ствола

Стрельба из лука по рыбам трудное искусство. Один из карибов деревни Бигистон на реке Марони демонстрирует его

Домашние занятия в карибской деревне Бигистои. Корни маниока, или кассавы, следует почистить, прежде чем размельчить и выдавить из них сок для закваски своего рода пива. А из отходов пекутся лепешки

После того как в 30-х годах нашего столетия египетские цапли обосновались в Гвиане, их колонии стали встречаться там по всей территории

В горах Мартиники до сих пор сохранились дождевые леса

Из форта «Густав III» открывается прекрасный вид на маленькую столицу Сен-Бартельми Густавию

Карнавал на Сент-Люсии

Танец паука — один из ритуальных танцев воду. Обратите внимание на магический рисунок на стене

Высоко в горах северного Гаити находится цитадель короля Генри Кристофа. Туда и сегодня можно добраться лишь пешком или верхом на осле

На Малых Антилах водятся сумчатые крысы

На многих островах разводят южноамериканских жаб ага. Они уничтожают вредных насекомых на плантациях сахарного тростника.

Крупные игуаны — излюбленный объект охоты

Особый вид сент-винсентского попугая пока еще не вымер. Но если не будут приняты специальные меры, то не исключено, что и он, и его сородичи на Сент-Люсии и Доминике погибнут в ближайшие десятилетия

INFO

Шёгрен, Бенгт

ОСТРОВА. СРЕДИ ВЕТРОВ. М… «Мысль», 1967.

287 с. 16 л. илл. с карт. (Путешествия. Приключения. Фантастика).

91 (И7)

Редактор В. Д. Ромашова

Младший редактор В. А. Мартынова

Оформление художника А. И. Дымка

Художественный редактор А. Г. Шикин

Технический редакторР. С. Васькина

Корректор Л. А. Рубина

Сдано в набор 26 июля 1966 г. Подписано в печать 5 ноября 1966 г. Формат бумаги 84Х108 1/32. № 2. Бумажных листов 5 с вкл. Печатных листов 16,8 с вкл. Учетно-издательских листов 16,22 с вкл. Тираж 30000 экз. Заказ № 628. Цена 99 кон.

Темплан 1966 г. № 245

Издательство «Мысль».

Москва, В-71, Ленинский проспект. 15.

Ордена Трудового Красного Знамени

Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова

Главполиграфпрома Комитета по печати

при Совете Министров СССР.

Москва, Ж-54, Валовая, 28.

Примечания

1

Комментарий С. А. Созиной. Далее отмечены значком **.

Автор не совсем удачно охарактеризовал острова Вест-Индии как обособленные друг от друга мирки. Это верно лишь в отношении их природы; история же их колонизации, колониальное прошлое, социальные и экономические проблемы современности имеют много общего. Это доказывают, например, события, развернувшиеся на Кубе — самом большом острове Карибского моря. Республика Куба — первая в Латинской Америке страна, ступившая на путь строительства социализма. Национально-освободительное движение развивается и в других странах Карибского моря. Это подтверждает героическая борьба народа Доминиканской Республики против американской интервенции, партизанское движение в Гаити, возникновение новых молодых государственных объединений, в прошлом колоний, таких, как Ямайка, Тринидад и Тобаго, вставших на путь независимого развития.

2

Выделение р а з р я д к о й, то есть выделение за счет увеличенного расстояния между буквами заменено курсивом. (не считая стихотворений). — Примечание оцифровщика.

3

** Дронты (Raphidae) — нелетающие, величиной с гуся птицы из семейства голубиных, с недоразвитыми крыльями, крупным телом и массивным клювом. Пример птиц, своеобразно приспособившихся к условиям островного обитания и утративших способность летать. Последние дронты на островах Маврикий, Реюньон и Родригес вымерли к середине XVIII века, после появления там европейцев.

4

С 26 мая 1966 г. Британская Гвиана (теперь — Гвиана) перестала быть английской колонией, став на путь независимого развития. Прим. ред.

5

См. о нем на стр. 136.

6

См. эпиграф к книге. — Прим. перев.

7

** Автор неточен. Речь идет не о письменах, а о петроглифах, то есть наскальных изображениях, относящихся к глубокой древности. Они представляют образцы первобытной живописи, носящей скорее всего ритуальный характер. Распространены по всему земному шару.

8

** «Плато и сомбреро» — слова испанского происхождения.

9

«Purebred» — с англ., «чистокровие». — Прим. перев.

10

** Нельзя не согласиться с автором. До некоторого времени считалось аксиомой, что на Кубе последние индейцы были истреблены еще 300 лет назад. Кубинские ученые признавали, что индейские традиции в области земледелия, способов охоты и рыболовства в быту до сих пор живут среди кубинского населения. Однако считалось, что потомков индейцев на Кубе нет. В 1965 году этнографическая экспедиция Кубинской Академии наук впервые встретилась в провинции Ориенте в селении Яра с группой крестьян, считающих и называющих себя индейцами. Экспедиция собрала уникальный по важности этнографический материал, доказавший, что это действительно потомки древних аравакских племен, населявших Кубу до испанского завоевания.

11

** Речь идет, по-видимому, о племени «гуанахатабэй», древних насельниках западной части Кубы, однако каких-либо данных о том, что их потомки продолжают жить там, до сих пор нет.

12

** История взаимоотношений аравакских и карибских племен относится к одной из интереснейших областей этнографии Южной Америки. Араваки (аруаки) до испанского завоевания были, как полагают специалисты, одной из самых многочисленных групп индейских племен Южной Америки. Они жили на территории, простирающейся от Кубы и Багамских островов на севере до Уругвая на юге, от устья Амазонки на востоке до восточных склонов Анд и побережья Тихого океана на западе. Центром формирования аравакских племен считается пограничный район между Гвианой, Венесуэлой и Бразилией в бассейне рек Ориноко и Рио-Негро. Эти племена выращивали маниоку — клубневидное растение.

Араваки добились высокого мастерства в обработке металлов, ткачестве, гончарстве и т. д. Незадолго до конкисты область расселения араваков начала быстро сокращаться вследствие передвижения огромных масс карибских племен. Предполагают, что первоначальная область расселения карибов находилась в верховьях рек Шингу и Тапажос. Незадолго до появления испанцев Южную Америку буквально захлестнули волны карибских племен. Причина передвижений этих племен остается пока неизвестной. За короткий срок языковая карта Южной Америки была изменена. Началась почти поголовная «карибизация» индейских племен Венесуэлы, Колумбии, островного мира Карибского моря. Карибы доходили и до Центральной Америки.

13

** Лас Касас Бартоломео (1474–1566) — испанский хронист, участник, очевидец и летописец завоевания Америки, ставший впоследствии епископом. Вошел в историю как великий гуманист, автор пятитомной хроники «История Индии» и острого памфлета «Кратчайшее сообщение о разорении Индий» (1552), в которых завоевание Нового Света он представил как варварскую эксплуатацию и массовое истребление индейцев. Его долгая ожесточенная борьба в защиту прав индейцев привела к тому, что в высших кругах церковной иерархии у него появилось много врагов; его стали называть «защитником индейцев». С целью приостановить истребление индейцев, которых испанцы силой заставляли работать на плантациях, Лас Касас в 1517 году выдвинул предложение разрешить каждому испанскому иммигранту иметь 12 негров-рабов. Это дало повод считать его инициатором вывоза негров в Америку, положившим начало работорговле в Новом Свете. Однако было бы несправедливым возлагать на плечи Лас Касаса столь тяжкое обвинение. Фактически работорговля началась значительно раньше. Первые рабы, привезенные в западное полушарие, были высажены на Гаити в 1502 году, всего через 10 лет после первого плавания Колумба. Сам Лас Касас впоследствии изменил свой взгляд на работорговлю и неоднократно заявлял, что «рабство негров такая же несправедливость, как и рабство индейцев».

14

Скала прыгнувших. — Прим. перев.

15

Прыжок карибов. — Прим. перев.

16

** То есть потомков от браков африканцев и индейцев-карибов. Под желтыми карибами подразумевались сами индейцы.

17

Виктор Гюг — комиссар Конвента. — Прим. перед.

18

** «Кьёккенмеддинг» (от датского — «кухонные кучи»), или раковинные кучи, — скопление раковин съедобных морских или речных моллюсков и других пищевых отбросов на неолитических стоянках (около 5–3 тыс. до н. э.), расположенных вдоль берегов рек и морей. Наиболее подробно изучены в Дании, где они имеют 100–300 метров длины и 1–3 метра высоты. Рядом с ними часто находят остатки погребений, очагов и жилищ — следы поселений древних рыболовческих племен.

19

Апанажем называется сумма, ежегодно выдаваемая казной главе государства (королю, князю, герцогу и т. п.) на их личные расходы. — Прим. перев.

20

С англ. — «Восемь малых». — Прим. перев.

21

** Имеются в виду жители полуострова Индокитай, то есть малайцы, таи, вьетнамцы и т. д.

22

** Маранта (Maranta) — многолетняя крупная трава. В тропиках Америки и Вест-Индии известно около 25 ее видов. Как пищевое растение разводится на Антильских и Бермудских островах, из ее толстых корневищ добывается крахмал.

23

** После победы революции на Кубе в январе 1959 года США начали проводить против молодой республики ряд экономических мер, среди которых важнейшей было введение запрета на покупку кубинского сахара. Вопиющим актом экономической агрессии правящих кругов США против Кубы было распоряжение президента Эйзенхаура 6 июля 1960 года о сокращении квоты ввоза кубинского сахара в США на 700 тысяч тонн. Известно, что Куба занимает первое место в мире по производству сахара, который дает 90 % всей стоимости экспорта республики. Этим актом американский империализм пытался голодом задушить кубинскую революцию. Это была атака против экономического и национального суверенитета страны.

24

** «Меласса» — патока, получаемая при обработке сахарного тростника; содержит до 12–18 % сахара. Из нее производится ром и другие спиртные напитки.

25

Данные на 1963 год. — Прим. перев.

26

В труде «Lachesis Naturalis», составленном по заметкам Карла Линнея в 1907 году и изданном в Уппсале, говорится: «Мюса (пизанг), между прочим, самый сладкий плод; по вкусу он напоминает инжир, но значительно слаще его. Поэтому он больше всего подходит для детей, еще непривычных к твердой пище, а также для женщин». Линнею в 1736 году впервые удалось заставить зацвести одно из банановых растений в Голландии. Это вызвало огромный интерес европейских ботаников. Вскоре после этого он выпустил в свет свою монографию, посвященную Musa Cliffortiana. — Прим. авт.

27

С англ. — «древесный раб». — Прим. перев.

28

С англ. букв. — «Ботанический сад надежд». — Прим. перев.

29

С англ. букв. — «Хлопок океанических островов». — Прим. перев.

30

С англ. — «Хлебное дерево (Artocarpus incisa) — одно из подлинных растений, привезенных на Сент-Винсент капитаном Блаем в 1793 году… Б. В. — И.». — Прим. перев.

31

Эпифиты — травянистые или древесные растения, проводящие свою жизнь на других растениях, главным образом на ветвях и стволах деревьев, без связи с почвой; в отличие от паразитов они получают питательные вещества не от растения, на котором поселяются, а из окружающей это растение среды. В тропиках эпифиты очень распространены на деревьях, а на Ямайке я сам видел, как они живут даже на телефонных проводах, которые поэтому выглядят как бы обернутыми дерновой изоляцией. — Прим. авт.

32

** Автор не совсем точен. Индейцы доколумбовой Америки (андские племена кечуа и аймара) знали скотоводство. Им еще в первом тысячелетии до н. э. удалось одомашнить ламу и альпаку. Приручение животных сыграло огромную роль в истории народов Анд. Лама использовалась прежде всего как вьючное животное. Шерсть ее использовалась как правило для изготовления различных тканей, мясо шло в пищу, жир — для лечебных целей, из костей изготовляли хозяйственную утварь, из недубленой кожи, снятой с шеи ламы, делали сандалии, помет ламы использовался как топливо и удобрение для полей. В государстве инков выпас лам считался сложным почетным ремеслом.

33

** Дурра, или Дурро (араб.) — хлебное сорго, зерновой злак.

34

Семилетняя война; Парижский договор. — Прим., перев.

35

** Шанго — одно из самых популярных божеств африканской мифологии, бог бурь, молний и грома.

36

«Lingua franca» (с итал.) — «общеупотребительный язык». — Прим. перев.

37

** Маримба — пластиночный ударный музыкальный инструмент, разновидность ксилофона. Состоит из набора деревянных пластинок с тыквенными резонаторами под каждой из них. Распространен в Африке и Латинской Америке.

38

Выражение «out ot place» — труднопереводимая игра слов. Оно может означать: «со своего места», «с дороги», «неподходящий» и т. д. Дословный же перевод фразы таков: «Очень стыдно, особенно подросткам, — ведь когда они танцуют, то все части тела вихляются». — Прим. авт.

39

** Агути (Dasyprocta) — род грызунов, длина тела до 50 сантиметров, спина горбатая (отсюда название «горбатый заяц»). Агути живут в тропических лесах Южной и Центральной Америки, это вредитель на плантациях сахарного тростника.

40

** Оцелот (Felis pardalis) — хищное млекопитающее из семейства кошачьих; тело длиной до 1 метра. Живет в глухих лесах Мексики и Южной Америки.

41

** Мангровые леса или заросли. От аравакского слова «мангли». Заросли вечнозеленых деревьев и кустарников, растущих вдоль илистых океанских побережий и рек в тропических странах.

42

С англ. — «Ну как, он поболтал с вами вечером?» — Прим. перев.

43

Современный немецкий перевод — «От Ориноко до Амазонки». Изд. в Висбадене в 1959 году. — Прим. авт.

44

Рабие — разновидность бешенства. — Прим. перев.

45

Во времена Линнея считалось, что этот «лжевампир» длиной более 25 сантиметров и с размахом крыльев до 70 сантиметров — самый свирепый кровопийца. Впоследствии было установлено, что хотя он питается также и плодами, но все же принадлежит к плотоядным. Охотится на птиц, мелких грызунов и даже на летучих мышей других видов. — Прим. авт.

46

При мне Гринхолл в «Тринидадской вирусной лаборатории» держал в клетках 35 таких зверьков. — Прим. авт.

47

В издании «Вестник сельского хозяйства». Порт-оф-Спейн, 1961.— Прим. авт.

48

Хавершмидт — автор книги «Жизнь белых аистов» изд. в Лейдене в 1939 году, — Прим. перев.

49

** Млечный сок этого тропического дерева, имеющего такое же название, по своему составу близок к гуттаперче, но эластичнее ее и не издает неприятного запаха при нагревании. Раньше прибавлялся к каучуку для сообщения ему большей твердости. Балата растет главным образом в Гвиане и Венесуэле.

50

** Бенгт Шёгрен совершенно напрасно пытается представить дело таким образом, будто фактический владелец Суринама — Голландия — умелый, дальновидный, рачительный хозяин. Суринам был и продолжает оставаться Голландской Гвианой, то есть колонией, несмотря на то что в 1949 году ей было «милостиво» предоставлено «широкое самоуправление», а в 1954 году — «полное право самоопределения во всех вопросах, кроме военных и внешнеполитических». После второй мировой войны движение за национальную независимость приобрело в Суринаме наибольший размах. В начале 1961 года 17 крупных общественных и культурных организаций Суринама обратились к голландскому правительству с требованием независимости страны. 29 мая 1961 года по инициативе суринамского правительства была созвана конференция, на которой делегация Суринама потребовала выхода его из состава Нидерландского королевства. Однако глава голландской делегации Кортальс цинично заявил, что он «не видит необходимости пересматривать статус Суринама». Еще более откровенно высказался Ван Доор, председатель народной католической партии, призвавший «не обращать внимания на крики суринамцев о независимости». В ходе долгих переговоров за закрытыми дверями голландские круги, используя уговоры, нажим, шантаж — весь набор темных закулисных махинаций, добились того, что делегация Суринама сняла свое первоначальное требование. Она ограничилась предложением предоставить Суринаму независимость в области внешней политики, пообещав взамен не порывать с метрополией прежних связей. 14 мая 1961 года конференция была отложена на неопределенное время вплоть до составления «специального доклада» о положении в Суринаме…

А пока Суринамом продолжает управлять не местное правительство, а назначаемый королевой Юлианой губернатор, представляющий интересы королевского правительства. Помимо всех прочих полномочий он располагает правом… назначать и смещать министров, чиновников местного управления, ему лично подчинены голландские колониальные войска, расквартированные на земле Суринама. Вот как представляют себе голландские неоколониалисты «автономию и равноправие» Суринама.

Природные богатства Суринама, площадь которого в 4,5 раза превышает территорию метрополии, беззастенчиво расхищают американские и голландские монополии. «Суралко» — дочернее предприятие могущественной «Алюминиум компани оф Америка» (АЛКОА) контролирует 73 % всей добычи бокситов, остальное приходится на долю голландской компании «Биллингтон Суринам». 60 % всего алюминия, необходимого для национальной обороны США, они вывозят из Суринама. Всеми операциями по разработке и вывозу лесных богатств ведает голландская компания «Брунзеел-Фабрикен». Что же касается огромных сахарных плантаций, плантаций кофе, какао, риса, то их контролирует голландский банк «Нидерландс хандель» и его филиалы. Щупальца иностранных монополий, мешающие развитию национальной экономики, проникли во все сферы экономической, финансовой и политической жизни колонии, превратив Суринам в аграрно-сырьевой придаток метрополии, поставляющий дешевую рабочую силу и миллионы долларов прибыли для его хозяев.

51

** Маруны, или мароны (от испанского «симаррон», что значит одичалый) — беглый раб. Так называли индейцев, бежавших в горы от преследования испанцев. Первые донесения о беглых индейцах относятся к 1520 году. Впоследствии это название перешло и на беглых рабов-негров.

52

В 1630 году беглые рабы-негры создали в Бразилии свое государство, известное под названием Республика Палмарес. В 1696 году Республика Палмарес была разгромлена португальцами. — Прим. перев.

53

См. главу «Малые свободные государства» на Ямайке. — Прим. перев.

54

** Твердая оболочка плодов американского дерева кресченции, или калебасового (Crescentia), похожих на тыквины или бутыли. Это название было перенесено и на сосуды, которые индейцы изготовляли из этой оболочки. Сосуды использовались для хранения воды, напитков, муки и т. д. Обычно индейцы богато раскрашивали поверхность колебас, покрывали ее резьбой, лакировали.

55

Египетская цапля гнездится и в СССР (в Ленкорани и в дельте Волги). — Прим. В. Е. Флинта

56

Шёгрен ошибается. Гоген умер в Полинезии, на острове Хиваоа, который европейцы называли Доминика. Отсюда путаница. Прим. перев.

57

Раек — ящик с передвижными картинками, на которые смотрят через толстое стекло. — Прим. перев.

58

Девица легкого поведения. — Прим. перев.

59

Риксдалер — название шведской денежной единицы с 1619 по 1873 год. С 1776 года 1 риксдалер равнялся 48 шиллингам. В 1855 году введен новый счет: 1 риксдалер равен 100 эре. — Прим. перев.

60

** В 1958 году по инициативе Англии из островных колониальных владений Карибского бассейна была создана так называемая Вест-Индская федерация. Этим маневром Англия пыталась задержать рост национально-освободительного движения, усилившегося после победы кубинской революции. Английские неоколониалисты пытались создать у народов карибских стран иллюзию каких-то существенных экономических и политических перемен. Объединив эти страны, Англия облегчила себе контроль над их освободительным движением, еще более укрепив свои позиции в их экономике. Однако цели этого очередного колониалистского «отвлекающего» маневра очень скоро стали ясны. 4 года спустя после образования федерации, в августе 1962 года, два самых крупных ее члена — Ямайка и Тринидад и Тобаго — вышли из ее состава, став на путь независимого развития. Народы этих стран восприняли это событие как победу национально-освободительного движения. Затея английских колонизаторов провалилась. В мае 1962 года Вест Индская федерация была распущена. Попытки организовать вместо нее новую Восточно-карибскую федерацию до сих пор не увенчались успехом, да ведь это и не мудрено: Англия предложила шести государствам Карибского моря статус ассоциированных с Англией государств, имеющих, в частности, право провозгласить независимость… при условии оставления за Англией «ответственности за их внешнюю политику».

61

Описан в работе Кэтрин Данхэм «Journey to Accompong». New York, 1946.

62

** «Назад в Африку» — таков был главный политический лозунг Гарвея. Он считал, что африканцы не смогут добиться справедливости в странах, где они составляют меньшинство, и поэтому они должны эмигрировать на свою родину. Первое время движение «Назад в Африку» пользовалось большим успехом у африканского населения, стремящегося избавиться от расовой дискриминации, так как оно отвечало веками подавлявшемуся стремлению африканцев к свободе. Гарвей пытался создать в США некоторое подобие будущего африканского государства. В 1921 году он объявил об учреждении «Африканской империи», возглавляемой им самим, и «вооруженных сил», которые должны были бы впоследствии освободить Африку от белых захватчиков. Был написан гимн будущего государства и т. д. и т. п. Но очень скоро африканцы поняли, что планы Гарвея, обставленные со столь пышным, поистине фантастическим реквизитом, не более как реакционная утопия, отвлекающая их от насущных задач национально-освободительного движения. Начинается закат «гарвеизма», превратившегося в буржуазно-националистическое движение. Впоследствии Гарвей отказался бороться за социальное и экономическое равноправие негров и сблизился с ку-клукс-кланом.

63

С англ. — «в некотором отношении напоминает воду». — Прим. перев.

64

** Воду (или вуду, или водун). Под таким названием в Латинской Америке, а более всего в странах Карибского моря известен целый комплекс пережитков древних африканских верований и обрядов, завезенный рабами-неграми с западного побережья Африки в Новый Свет. Классической страной воду считается Гаити. Большинство богов этого культа дагомейские; это говорит о том, что предки живущих ныне в Гаити африканцев были вывезены из Дагомеи. Да и само слово «воду», или «водун», на языке дагомейских негров означает «божество». Воду объединяет самые различные первобытные верования: от почитания многочисленных богов — грома и молнии, богинь любви, плодородия и не менее многочисленных духов (лао) — духов воды, леса, гор и т. д. вплоть до культа вождя и зоолатрии (имеется в виду поклонение животным). В Дагомее, например, был широко распространен культ змей. Еще в 1864 году там был обнаружен храм, посвященный змеям. При нем содержалось огромное количество этих гадов; за ними ухаживал специально приставленный к ним жрец. Воду содержит и элементы знахарства, то есть в нем сочетаются приемы народной медицины, вредоносной магии и суеверий, унаследованных от далеких первобытных времен; «обеаман» — типичный такой знахарь-колдун. Воду сопровождается соответствующими обрядами. Обычно моления совершаются в простых хижинах при стечении большого количества народа. Главная часть моления заключается в том, что в жертву приносят животное — петуха или какую-либо другую птицу. Моления часто сопровождаются бурными массовыми плясками.

Живучесть воду, вернее, связанных с ним верований можно объяснить жестокой длительной дискриминацией, которой подверглись миллионы африканцев, насильно вывезенных с африканской земли. Лишенные привычного образа жизни, в обстановке социального, политического и духовного насилия африканцы обратились к религии как к единственной возможности сохранить человеческое достоинство. Братство, основанное на совершении одних и тех же обрядов, общность верований — вот что соединяло их с их потерянной родиной и давало силы для сопротивления белым угнетателям. Так что с определенной точки зрения соблюдение культа воду было формой социального протеста африканцев. Воду и связанные с ним обряды довольно часто использовались в художественной литературе Латинской Америки, в кинематографии. Красочное описание обрядов и верований воду можно прочитать в романе крупнейшего гаитянского писателя Жака Румэна «Хозяева росы», в недавно вышедшем романе крупного бразильского писателя Жоржи Амаду «Мы пасли ночь» и т. д.

65

Альфред Метро. «Le Vaudou haitien», Paris, 1958.

66

«Бруха» — колдун, ведьма (с испанского). — Прим. ред.

67

Джеймс Г. Лейберн. The Haitian People (Jale Univesity Press, 1941).

68

С англ. — «Поднять цвет кожи семьи». — Прим. перев.

69

«Подари мне белого бэби!» — Прим. пер.

70

Грипда — один из видов дельфинов. — Прим. В. Флинта.

71

Все данные о том, что копьеголовые змеи встречаются во многих местах Вест-Индского архипелага, ошибочны. Кроме Мартиники и Сент-Люсии, к северу от Тринидада ядовитых змей вообще нет. — Прим. авт.

72

Следует отдать честь такой заслуживающей подражания иронии, и в этой связи предлагается название: «Ара Гринвей!» — Прим. авт.

73

Англ. — здесь «клюв цвета слоновой кости», — Прим. перев.

74

Об этом мной рассказано более подробно в статье «Med livet pä sparlåga» («Жизнь при неполном сгорании») в книге «Природа, животные и мы» («Naturen, djuren оch vi»). Стокгольм, 1958.— Прим. авт.

75

Свистящие лягушки. — Прим. перев.

76

«Живой свет» — иначе говоря, не «фосфоресценция». Фосфоресценция означает свечение, вызванное предварительным освещением и сохраняющееся после прекращения освещения. — Прим. авт.

77

Антидот — противоядие. — Прим. перев.

78

Употребляемых в пищу крабов необходимо предварительно специально откармливать. Не исключено, что пойманный краб может оказаться ядовитым потому, что он ел плоды манцинеллы. — Прим. авт.

79

С англ. — «Вот оно!» — Прим. перев.

Content

Бенгт Шёгрен
ОСТРОВА СРЕДИ ВЕТРОВ

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПОЧЕМУ ИМЕННО ВЕСТ-ИНДИЯ?

После Колумба — новый порядок

У «ИСТРЕБЛЕННЫХ» ИНДЕЙЦЕВ

САХАР, РОМ И РАБЫ

БАНАНЫ ТРОГАЮТСЯ В ПУТЬ

О ПОЛЬЗЕ БОТАНИЧЕСКИХ САДОВ

ХЛЕБНОЕ ДЕРЕВО И КАПИТАН БЛАЙ

ТАМ, ГДЕ ВОЗДЕЛАННЫЕ ЗЕМЛИ ПРЕВРАЩАЮТСЯ В ПУСТЫНЮ

Тринидад и Гвиана

СМЕШЕНИЕ РАС, АСФАЛЬТ И КАЛИПСО

ЗООСТАНЦИЯ В ЛЕСНОЙ ЧАЩЕ

ПЕЩЕРНЫЕ ПТИЦЫ С ЭХОЛОТОМ

ЛЕТУЧИЕ МЫШИ И РАБИЕ

РАЙСКИЕ ПТИЦЫ НА МАЛОМ ТОБАГО

ВДОЛЬ И ПОПЕРЕК ГВИАНЫ

ЛЕСНЫЕ НЕГРЫ В СТРАНЕ ИНДЕЙЦЕВ

БЕЛОЕ ВТОРЖЕНИЕ ИЗ АФРИКИ

Острова и островитяне

ПОД СЕНЬЮ МОН-ПЕЛЕ

ПО-ШВЕДСКИ И ПО-ДАТСКИ…

«МАЛЫЕ СВОБОДНЫЕ ГОСУДАРСТВА» НА ЯМАЙКЕ

АФРИКАНСКАЯ НОСТАЛЬГИЯ, ХАЙЛЕ СЕЛАССИЕ И МАРИХУАНА

ВОДУ И ПРОЧИЕ ФОКУСЫ

ИЗ САНТО-ДОМИНГО НА ГАИТИ

ГДЕ ЧЕРНЫЙ ХОЧЕТ СТАТЬ БЕЛЫМ

Животный мир и природа

ЧЕЛОВЕК И ЖИВОТНЫЙ МИР

ЧЕТВЕРОНОГИЕ И ЧЕТВЕРОРУКИЕ ВРЕДИТЕЛИ

ПОСЛЕДНИЕ ПОПУГАИ

ИСТОРИЯ ОДНОГО ДЯТЛА

ОГНЕННО-КРАСНЫЕ ПТИЦЫ

КОЛИБРИ И «ЦВЕТОЧНЫЕ» ЛЕТУЧИЕ МЫШИ

СВЕТЯЩИЕСЯ НАСЕКОМЫЕ

БАЛАУБУ КУРИ — ДЕРЕВО СМЕРТИ

СУХОПУТНЫЕ КРАБЫ

А ВСЕ ЖЕ ЕСТЬ ЕЩЕ И ДЕВСТВЕННЫЕ ДЕБРИ…

ИЛЛЮСТРАЦИИ

INFO

Примечания